Любовь Федорова

Путешествие на север

(Тыква + Ловелас)

Тыква

Часть 1

Мем сделал в темноте еще один шаг и наступил кошке на хвост. Истошный вопль поколебал древние стены подвала; кинулись врассыпную крысы в дальнем углу. Над головой задвигались стулья, сквозь половицы за шиворот посыпался песок. На миг инспектор Нонор поджал ногу и крепко зажмурился, как будто придавил кошку он, а не дурында Мем. Ума в голову Мема было вложено с чайную ложечку, зато силища в широченных плечах скрывалась неимоверная. Поэтому, наверное, Мем и не привык быть осторожным.

Оставаться в подвале стало бессмысленно.

– Пошли отсюда, – велел инспектор Мему.

– Но...

– Цыц.

Они выбрались из подвала тем же путем, что и проникли внутрь. Лохматая башка Мема поникла.

– Простите, господин инспектор, – пробормотал он, глядя на отнюдь не маленького Нонора сверху вниз. При всем своем пугающем виде Мем, как ни странно, был на редкость добродушен и покладист.

– Заткнись.

– Я не заметил в темноте.

– Да ты б и человека задавил – и не заметил он, – отвечал незадачливому ученику Нонор, нервно одергивая рукава. – Дубина.

Мем окончательно расстроился. Он понуро топал следом и всю дорогу до Первой префектуры покаянно вздыхал, но инспектор Нонор плевать хотел на его раскаяние. Ему навязали этого громадного дитятю против воли и против всех прежних правил, к которым инспектор Нонор за двадцать лет службы накрепко привык. По правилам этим сыскной старшина брал ученика, когда приходила пора готовить на свое место преемника, и брал из своих же людей, а не со стороны. Нонор на покой совсем не собирался, и что это за новое установление – нянчить недоучек из Каменных Пристаней, – не понимал. Раньше так было: собрался на сыскную работу – заканчивай лицей, просись в префектуру и учись сам. На что ума хватит, то и будешь уметь. И выше головы не прыгнешь, и чужим умением умен не станешь. Все только так и поступали.

А теперь? Мало того что в прошлом году перевернули весь уклад Столицы, разделив единую городскую стражу сразу на целых три ведомства, – и хорошо еще, старшего инспектора Нонора это почти не коснулось: чем он занимался, то при нем и осталось, и даже непосредственное начальство умудрилось усидеть на прежнем месте, – так в этом месяце прислали одиннадцать щенков якобы для практического ознакомления с сыскной работой и раздали их сыщикам. А пользы от них никакой, кроме шума. Даже хуже, один вред.

Инспектор Нонор не знал, как обстоят дела с практикантами у других его коллег, но у Мема за три декады он обнаружил всего одно достоинство – хороший почерк. Поэтому, явившись в префектуру, он вытащил из своего секретера черновик доклада по шайке вымогателей, бросил папку Meму и велел переписать.

Поводов радоваться у инспектора Нонора не осталось. Совсем никаких. За эти три декады он посредством Мема был излечен от одной вредной иллюзии: будто бы за многие годы безупречной службы в Первой префектуре он приобрел право что-либо требовать для себя. Сколько бы ни просил он у префекта, чтоб его избавили от лицеиста, ответ всегда был один и тот же: господин Фемем желает видеть своего сына в надежных руках и при достойном деле, не нужно расстраивать почтенного родителя, ведь вы, кир Нонор, наш лучший сыщик, на кого ж еще можно надеяться, если не на вас?..

Слежавшийся за зиму снег не торопился таять. Весь месяц Столицу накрывал густой туман, не расходившийся даже под полуденным солнцем. В воздухе висела промозглая сырость. Печи в префектуре уже топили по весеннему распорядку – только утром, поэтому к вечеру в кабинете приходилось сидеть в верхней одежде и перчатках. Горой возвышаясь над столом и высунув кончик языка, Мем старательно скрипел стилом. Начинало смеркаться. Нонору нужно было зайти в соседнюю комнату к инспектору Дишу сказать, что просьбу из-за Мема он выполнить не смог. Но ему, что называется, лень наступила на подол. Нонор сидел на скамье возле стены и идти никуда не торопился. К делу по вымогательству осталось только приложить в трех местах печати и отправить его в суд. А сдашь одно дело – тебе сразу поручат новое. Работать Нонору не хотелось. По крайней мере сегодня. Нужно было купить домой дров и сказать соседскому дурачку Рину, чтобы разбил лед перед воротами, а то детям бочку с водой провозить неудобно...

В дверь постучали.

– Да, – откликнулся Нонор.

На пороге показался дежурный секретарь.

– Сюда, эргр Датар, – проговорил он, пропуская в кабинет высокого человека в монашеском длинном плаще и с надвинутым на лицо капюшоном. – Кир Нонор примет у вас жалобу и оформит протокол...

Киром инспектора Нонора в префектуре называли только по особым случаям. Во-первых, потому, что наследное его имение было не обширнее иного сельского огорода, а во-вторых, и сам он редко вспоминал, что является высокорожденным, и другие об этом помнили не более инспектора Нонора. Спросить, не погорячился ли секретарь, решая за кира Нонора вопрос оформления протокола, инспектор не успел. Дверь закрылась, секретарь сбежал, рассчитав весьма верно – что лицо духовного звания инспектор Нонор прочь не погонит и в пререкания может вступить с начальством, но не со слугой Единого.

Монах стоял в кабинете, прямой как жердь и разговорчивый как устрица. Даже до того, чтобы поздороваться, не снизошел.

КирHop стащил с правой руки вязанную из собачьей шерсти перчатку, встал со своего места и сделал приглашающий жест рукой.

– Эргр Датар?

Монах вдруг спохватился.

– Простите, – торопливо проговорил он, приподнимая капюшон со лба. – Простите, я плохо вижу в темноте.

Мему, перебиравшемуся с бумагами из-за стола на подоконник, в голову не пришло вернуться и зажечь лампу, пока ему не приказали. Хотя Нонор не сказал бы, что в кабинете действительно темно и ничего не видно. Вполне можно было поберечь масло еще на шестую часть стражи.

Инспектор отобрал у Мема два листа чистой бумаги, сел за стол и положил их перед собой. Посетителю пришлось разместиться на прежнем месте Нонора – на скамье. Он наконец развязал свой плащ и опустил капюшон на плечи.

И все, что подумалось про него Нонору вначале, оказалось неправдой. Эргр Датар был вовсе не заплесневелым сухарем из монастырских закромов, способным надменностью перещеголять высокорожденного тарга. Перед Нонором сидел мальчишка едва ли старше Мема, с ангельски красивым личиком, кожей цвета свежих сливок, тяжелыми медовыми волосами и с ресницами, по длине и густоте подобающими даже не девушке, а скорее корове.

– Ограбили мой храм, – сказал монах, щурясь на теплый огонек лампы и подгибая тонкими пальцами края рукавов. – Благодарение Небу, не осквернили место, никого не убили при этом. Сторож отлучился в харчевню за углями, и кто-то воспользовался случаем...

Нонор поставил первую отметочку на листе бумаги.

* * *

У Мема имелась числительница с астрологическим прогнозом почти на полгода вперед. День этот был помечен как неудачный. Так оно все и получилось: с самого начала не заладились дела.

Все товарищи по спальне в Каменных Пристанях в этот день шли в увольнение и с восторгом обсуждали грядущие планы: нагуляться так, чтобы рога в землю. А Мем отрабатывал пропуск занятий у Нонора за тот раз, когда отец забирал его из лицея для поездки в Эгироссу. И он был должен еще один день – то есть следующего увольнения ему тоже не видать. На самом деле Мем ничего не имел против учебы или против инспектора Нонора. Он был против того, чтобы всю оставшуюся жизнь провести на сыскной работе, как требовал от него отец.

Почтенный господин Фемем всю молодость и зрелые годы провел в путешествиях. Вначале он служил в охране, сопровождал караваны в Савр-Шаддат, Ренн, Эн-Лэн-Лен, к Борею и в степи; потом вошел в долю к одному купцу и возил в северные земли свои товары; и, наконец, стал владельцем собственного торгового дома. Он сменил сухопутную караванную торговлю на более выгодную морскую, обосновался в Столице, и плавать его корабли стали не на Белый Север, как раньше, а в южные воды: рейсы на юг сопряжены были с меньшими трудностями, а доход давали равный с северным.

Белый Север остался лишь в отцовских воспоминаниях. Слушая рассказы господина Фемема о дальних странах, Мем с детства мечтал путешествовать. Во сне ему виделись степи седых, длиной в человеческий рост, лежащих трав – от ветра волны по ним бежали, как по морю; древние путевые камни – камень в виде креста, камень-звезда, камень – раскрывшая крылья птица; белое северное солнце и разлив быстрых степных рек – валуны в середине русла разбивают поток на белые вихрящиеся струи; каменная зыбь Запредельных Высот, пещерные города и древние монастыри в скалах, оставшиеся от легендарного Белого Энлена, борейский Мост-над-Пропастью... Господин Фемем умел рассказывать. Все, увиденное им однажды, вставало перед глазами Мема как настоящее: протяни руку – и прикоснешься. Ощутишь сырую прохладную землю седогривой степи, почувствуешь горьковатый степной ветер, окунешься в радугу, сияющую в ледяной пыли горных водопадов, услышишь, как гудят под землей колокола пещерных сказочных царств... А на самом-то деле Мем и гор настоящих как следует вблизи не видел. Эгиросса на севере, Лиларос на юге – вот и весь предел его путешествиям. Сорок лиг в одну сторону, двести сорок в другую. Каменная дорога, обсаженная колючником и масличным орехом, овечьи пастбища, пологие холмы к северу от Столицы или роскошные сады вокруг усадьб к югу – это все впечатления от его собственных путешествий. И перспектив попутешествовать дальше – никаких.

Судьба Мему была предуготована, рассчитана и полностью обговорена, еще когда он пускал игрушечные кораблики в пожарном пруду возле дома. Старший сын принимает торговые дела. Младший – Мем – становится чиновником.

Отец Мема был дружен с Первым префектом и очень гордился, что пристроил сына к такому надежному наставнику, как инспектор Нонор. Через четыре месяца Мем сдавал в Каменных Пристанях выпускные экзамены, и место дознавателя в Первой префектуре подразумевалось для него как бы само собой. По планам отца, со временем Мем должен был стать инспектором, потом помощником префекта, там, глядишь, самим префектом, а уж дальше дорога открыта и в золоченые двери Царского Города. Вот только Мем не мог на это согласиться, хоть умри.

Так и вышло, что Мем, в общем-то прилежный и неглупый парень, изо всех сил прикидывался дурнем, чтобы избежать назначенной для него участи и навсегда сесть на цепь в Столице. Все свое прилежание и всю сообразительность Мем направлял против инспектора Нонора. Нонор временами уже покрывался кровавой пеной от бешенства, но, к великому сожалению Мема, пока господин Фемем не желал никого слушать, не собирался расставаться с мечтой видеть своего второго сына солидным государственным деятелем. Господин Фемем был упрям. Но Мем знал, что сам-то он еще упрямее.

Однако пропавшим увольнением неприятности Мема в сегодняшний день не исчерпывались. В начале первой дневной стражи, по дороге в префектуру, Мем заглянул к Ясе и застал ее в слезах. Других девушек из заведения заказали накануне на всю ночь развлекать гостей на празднике в Речном Порту, а Ясю не взяли оттого, что она немая. И пока она доказывала тетушке Ин, что она ничем не хуже остальных и тоже хочет поскорее отработать себе вольную, кто-то польстился на красивую желтую тыкву, которую тетушка пять дней назад привезла Ясе из деревни на праздник. Тыква стояла на подоконнике, окошко вскрыли и тыкву унесли. Яся была согласна, что плакать из-за желтой тыквы глупо. Но ведь теперь ни одно праздничное желание не сбудется, из-за желаний-то поплакать можно. По поводу тыквы Мем думал на уличных детей, поскольку ни одному солидному вору красть желтую тыкву в голову не пришло бы. Мем пообещал найти виновного и открутить ему уши, но Ясю это утешило лишь чуть-чуть.

В общем, из-за этой истории с тыквой и общей неудачности расположения планет прямо с раннего утра Мем опоздал и получил выволочку от Нонора. Дело это было полезное, но малоприятное. Что-что, а обидно ругаться господин Нонор умел. Потом дела погнали Нонора на Монетный остров. Мем старался выглядеть как можно более неуклюжим, что в этот раз было просто, поскольку мысли его всецело занимала желтая тыква и способы мести Ясиным обидчикам. Вечером он собирался учинить подробное расследование на улице, где располагалось заведение тетушки Ин – он ведь Ясе обещал. Но и тут надежды не оправдались. Явился этот долгополый со своей жалобой, и уйти вовремя у Мема не получилось. Нонор сказал: «Инструменты понесешь», – и показал на кожаный желтый чемоданчик, стоявший под железным шкафом с особо важными делами. То ли проучить Мема решил, то ли извлечь хоть крошечную пользу. То ли честно не понимал, что у других жизнь – это не только сыскная работа.

Мем совсем приуныл. Каким бы пустяком ни было воровство двух храмовых кружек для пожертвований, работать спустя рукава Нонор не умел. Позвали бы его на пропажу той самой желтой тыквы, он и ее бы искал, словно золотую. Он педантично складывал в желтый чемоданчик серу и воск, лупу, свечи, бумажный фонарь, пинцеты, ножи, липкую бумагу, клещи, стеклорез, ножницы, напильник, стамеску, отвертку, перчатки, линейку, измерительный шнур, угольник и транспортир, циркуль, бумагу, карандаши и Небо ведает что еще. Мем наблюдал за ним, прикусив губу.

Потом позвали с собой приставов, дождались муниципального представителя, взяли солдат со следовой собакой и отправились на осмотр взломанного храма.

Рабочим ищейкам из префектуры Нонор тоже не доверял, поэтому пришлось сделать крюк и зайти к нему домой, где он посадил за пазуху странного зверя. Кто это, Мем в точности рассмотрел только по прибытии на Чаячий остров. Под плащом у Нонора сидел старый лис с седой головой и ободранным хвостом. Солдаты с ученой собакой на цепочке посмеивались над эдаким сыщиком. Нонор же делал вид, будто не замечает.

Ко времени, когда они все-таки собрались и выступили в требуемом направлении, окончательно стемнело. Пошла вторая половина вечерней стражи. Мем клял про себя этого глупого эргра Датара, который дождался ночи, прежде чем заявить о преступлении. Даже лицеисту известно, что, чем раньше следователь приступит к осмотру места происшествия, тем больше шансов раскрыть преступление по горячим следам. Ведь храмик ограбили еще прошлой ночью, во время первой ночной стражи. У эргра Датара было какое-то объяснение собственной нерасторопности, но Мем с досады пропустил его мимо ушей.

В сопровождении факельщиков они переправились в двух лодках с Рабежа на Чаячий. Для этого от Рыбных Пристаней пришлось спускаться вниз по течению. Чаячий в жизни Столицы занимал столь незначительное место, что у него не имелось даже собственного перевоза, не говоря уже о плавучей переправе или настоящем мосте.

Лодки причалили к обветшавшим мосткам, заменяющим пристань. К ночи стало подмораживать. Туман и облака пара от Публичных бань плыли по воде канала к морю. На небо выкатилась луна, похожая на надкушенную лепешку, света от нее прибыло, и видно стало немного дальше собственного носа.

Немощеная улица, от пристани ведущая к самой вершине горбатого островка, на морозце из глиняной скользкой лавы быстро превращалась в череду комковатых кочек. Кое-где меж кочками поблескивала вода, а кое-где уже хрустел ледок. По одной стороне этой улицы, отделенные от нее вонючей сливной канавой, стояли некрашеные двухэтажные бараки; по другую – бывшие купеческие склады, ныне выставленные на продажу с торгов, но никем пока не приобретенные. Храмик, сложенный из таких же потемневших от времени бревен, как и все остальное на Чаячьем, находился на самом темени острова. Довольно большая территория вокруг него была огорожена колючником. Внутри, из-под непротаявшего грязного снега, кое-где выглядывали старинные надгробные камни, то ли уже полегшие от времени, то ли изначально установленные вкривь и вкось. За храмиком находился мертвого вида пустырь, за пустырем – рыбачий квартал и лабиринт лодочных сараев, принадлежащих соседнему Рабежскому перевозу.

Чаячий остров не был местом особенно людным. Здесь селились рабочие с канатной и парусной фабрик, разместившихся по другому боку островка, а также несколько семей рыбаков и перевозчиков.

Чем ближе подходили к обворованному храму, тем больше поджимал тонкие губы инспектор Нонор. Мем хорошо понимал почему: само по себе дело не стоило скорлупы от муравьиного яйца, а возни с ним могло возникнуть непредвиденное множество. Поздно эргр Датар спохватился. Где теперь искать его потерянные кружки?

Прибыли на место. Из сторожки где-то сбоку у храма выскочил хромой парень в драном кафтане; из-под верхнего платья у него глядел подол другого, поддетого для тепла.

– Это Ошка, наш сторож, – издали узнал его эргр Датар.

– Вы же не видите в темноте, – мигом прицепился Нонор.

– Я слышу, как ключи звенят. У него мои ключи.

Звенел ключами Ошка неспроста. Заметив приближающуюся процессию с факелами, он засуетился и кинулся к дверям храма – отпирать.

– Ничего не трогай! – опережая Нонора, закричал через весь храмовый двор один из солдат, видно, хорошо знакомый с порядком работы сыскной команды.

– Да пусть уже, – сквозь зубы процедил Нонор. – Все равно по десять раз и открыли, и заперли, и все вокруг перетоптали. Еще и полы подмели, я думаю, чтоб нам совсем было не разобрать, что тут происходило.

– Я очень сожалею, господин инспектор, – отвечал эргр Датар скромно, но с достоинством, – однако беспорядка в храме нельзя допустить даже в интересах следствия. Простите, если это затруднит вам исполнение вашего долга, но и я свой долг исполняю так, как это предписано свыше, а не как того требует временная человеческая суета.

За такими разговорами они подошли к тяжелым дверям. Ошка внутри храма уже зажег двусветную лампу и кланялся теперь входящим.

– Все, что я могу вам обещать, эргр Датар, – проговорил инспектор Нонор, – это найти ваши кружки, если они не покинули еще Чаячий остров. Если их положили в лодку и отправили через канал всего лишь на тот берег – помочь в вашем несчастье вам сможет только необыкновенный случай. Вы ведь и сами понимаете, что вы опоздали и этим виноваты, верно? Вы непременно хотите, чтобы я их искал?

– Да, мне это нужно. Я буду молиться за вас и за успех поиска, – очень серьезно сказал эргр Датар.

Нонор пожал плечами, и все начали работу по заведенному порядку. А Мему Нонор велел не трогаться с места.

Мем столбом стоял в самом центре помещения, и производившие осмотр лица кругами ходили возле него. В храме было полутемно и холодно. Каких улик можно наскрести в подобных условиях, да еще после дневной уборки, уничтожившей следы злодеяния, Мем не знал. Его задачей было вынимать определенный инструмент из чемоданчика и подавать его Нонору, а потом аккуратно укладывать все вынутое и изъятые образцы на свои места, что Мем методично исполнял, время от времени специально извлекая не то, о чем его просили. Мысли его, помимо тыквы, были заняты дальними странами. Он думал о разнице северного единобожия и таргского. Уж ясное дело, на Белом Севере ни тыкв с окошек не воруют, ни кружек из храмов, да и сами храмы там должны быть не в пример пригляднее, а монахи солиднее...

Всерьез внимание Мема отвлекла только словесная перепалка, которая случилась между инспектором и сыскным десятником, когда собака трижды брала след от вскрытых южных дверей, но теряла его сразу за храмовой оградой, где снег сходил на нет и превращался в грязные ручьи.

Тут Нонор и выпустил из-под плаща свою облезлую лисицу. Солдаты опять начали смеяться. Мему стало интересно, чья возьмет. Он слышал, что в прежние годы лисиц обучали искать пьяный гриб, но видел ученую лису впервые.

Нонор поспешил за лисой, а все остальные, включая Датара и Ошку, – вслед за Нонором, оставив Мема в одиночестве на середине храма.

Луна уже цеплялась за шпиль обелиска на Гранитном острове, и пустырь виден был весь как на ладони, до самых рыбачьих домов и до того трактира, куда незадачливый Ошка ходил злополучной прошлой ночью за углями. Лис уверенно зацепил носом ниточку застарелых следов и повлек Нонора, а за ним и всех прочих через грязные ручьи к сараям наискось через пустырь.

Мем с самого юного возраста слыл человеком самостоятельным и еще в детстве пугал этим родителей и нянек. Сейчас Нонор не велел ему следовать за собой. Но и на месте оставаться не сказал. Из этих обстоятельств Мем сделал вывод, что он может вести себя по собственному разумению. Объявив себе: «И чего я тут буду стоять, как дурак?» – он оставил чемоданчик на полу и отправился смотреть, куда выведет Нонора его облезлый поводырь.

Очевидно, лисий нос был тоньше собачьего. Нонора с прочими Мем углядел возле самых лодочных сараев за пустырем – так быстро и уверенно вел их старый следопыт. Мем прибавил шагу, но нагнал всех не сразу. Потеряв из виду свет факелов, он слегка заблудился меж тесно стоящими постройками и забрел один раз в тупик, а другой – в непроходимую грязь. Снег на этой стороне острова съело паром от слитой из бань воды. Потом Мем услышал голоса и нашел дорогу.

Инспектор Нонор стоял возле перевернутой лодки, лежащей прямо на земле без всяких подпорок или навеса. Солдаты с факелами и эргр Датар топтались по другую сторону от нее. Лис, посаженный на поводок, тянулся к лодке и скалил зубы.

– О, – сказал десятник Адан, увидев Мема. – Вот и Мем подоспел. Не прошло и года. Может, лучше он?..

Нонор бросил задумчивый взгляд на Мема.

– Поднять сумеешь? – кивнул он на лодку.

Мем пожал плечами и обошел солдат.

– Вот здесь берись, – показал Нонор. – Сюда не наступай.

Мем поддернул рукава, уперся покрепче в раскисшую от сырости землю, взялся за подгнивший борт и перевернул отяжелевшее за зиму суденышко. Все, кроме Датара и Ошки, шарахнулись в сторону. Лодка ухнула на днище и от толчка проехала килем по скользкой грязи, едва не зацепив монаха за подол.

Эргр Датар очертил в воздухе охранный знак Фоа. Под ногами у Мема лежал, запрокинув голову, мертвый человек в суконном черном плаще со стеклярусной вышивкой.

– Тю, – сказал Адан. – Что за ворье нынче пошло? Продал бы плащ или сапоги – выручил бы больше, чем с храмовой кружки за год собирают.

Нонор отпустил лисий поводок. Лис прянул к трупу и уткнулся носом ему под мышку. Потом постелил жидкий хвост, присел на лапах и побежал к воде канала. На этот раз вслед за Нонором никто не пошел. Только эргр Датар вытянул ему вслед шею словно цапля. Но его дернул за одежду Ошка, топтавшийся позади.

«Это не тот человек», – показал он Датару пальцами.

«Знаю, что не тот», – так же знаками отвечал Датар.

Мем посмотрел, как отойти, не потоптав следов – все ж он был не настолько безответственным, чтобы мешать раскрытию убийства, шагнул назад – увидел на земле тыквенные очистки. Тут рядом, у столба ближайшего навеса, кто-то недавно вынул сердцевину и разломал на куски ярко-желтую праздничную тыкву.

* * *

– Я хочу поговорить с вами еще раз, эргр Датар, – сказал Нонор, сворачивая трубочкой план берега, сараев и следов. – Заново. Словно нашего первого разговора в префектуре не было вовсе.

Монах слегка качнул головой. Ошка с нарочито глупой рожей выглядывал у него из-за плеча.

Нонор пристально посмотрел на храмового сторожа.

– Лучше, если без свидетелей.

– Ошка глухонемой, господин инспектор.

– И как же он сторожит вверенное ему хозяйство?

– Полагаясь на помощь Единого.

Нонор кивнул:

– Стало быть, его самого расспросить я не смогу. И давно он у вас?

– С осени.

– А теперь ответьте мне честно, эргр Датар: что у вас украли?

Священник опустил глаза.

– Я не понимаю, зачем все рассказывать снова. Две кружки для пожертвований. Мы снимаем их дважды в месяц – как раз завтра собирались вскрывать.

– Вы собираете и распределяете доход самостоятельно?

– Нет, приезжает казначей из монастыря Скорбящих. Мы считаем деньги вместе для большей точности, и он забирает половину, поскольку мой храм является приписным к монастырю. Вторая половина идет на нужды храма.

– И велик ли доход?

– В хорошие времена до двадцати ларов в месяц. В плохие – в полтора-два раза меньше. Обычно мелкой медной монетой.

– То есть вы ожидали вынуть завтра около пяти или семи ларов?

– Примерно так.

Нонор развел руками и кивнул на мертвеца, которого обставили огнями, словно новогодний пирог:

– Тогда за что же убили этого человека?

Эргра Датара едва заметно передернуло.

– Я не могу этого знать.

– А лгать мне вы можете?

Монах нахмурился.

– Господин инспектор, мне очень неприятно то, что здесь нашли покойника. Я не имею к нему никакого отношения. И храм мой наверняка не имеет. Я не знаю, кто это и почему он здесь. Лучше бы мне забрать прошение из префектуры. Это наши кружки, мы сами разберемся с пропажей. А у вас, наверное, есть более важные дела.

– Конечно, есть, эргр Датар. Чтобы начать следствие по факту убийства, вашего заявления мне не требуется. Это дело более важное, чем храмовые кружки, поэтому ваш сторож поедет с нами в префектуру и посидит в подвале, пока я не найду человека, способного пересказать мне вслух все то, что он показывает пальцами. А про вас, если вы не прекратите мне лгать, я могу подумать и вовсе нехорошо. Монах, нарушивший одну из заповедей чистой жизни и осквернивший уста свои ложью, способен нарушить и другой запрет – осквернить свои руки кровью. Не так ли, эргр? Оступившийся в малом может оступиться в большом.

Вот тут эргр Датар обернулся к Ошке и сказал, сопроводив слова жестом:

– Ошка, отойди.

Тот попятился шагов на десять.

– Если об этой пропаже станет известно моему начальству, у меня будут неприятности, – объяснил монах.

– Продолжайте, – подбодрил Нонор.

– Одна кружка была действительно с деньгами. Во второй лежали записки. Знаете, если вы ходите в храм и хотите исповедовать грех, вы пишете его на бумаге и опускаете в кружку. Я потом прочту и буду молиться за грешника и за его прощение.

– А что бывает с записками потом?

– Их полагается сжигать. Ошка это делает.

– Исповеди вы тоже читаете дважды в месяц?

– Обычно – да.

– Так за чем именно приходили грабители: за деньгами или за чьей-то исповедью?

– Люди иногда путают. В кружку для пожертвований опускают записку, а в ту, что для записок, – деньги. Я надеялся, что приходили за деньгами. Я даже проверял это в меру моих возможностей. Если бы у меня не было уверенности, что виноваты деньги, я бы к вам не обратился. В конце концов, здесь не такой уж богатый и обширный приход, чтоб за чью-то расписку в грехе лишили жизни человека. Я расспросил кое-кого и все-таки решил, что это пьяницы из трактира. Теперь я не знаю, что думать. Может быть, этот убитый – случайный прохожий? Может быть, он видел воров и мог выдать их?.. Как вы думаете, такое предполагать с моей стороны глупо?..

– Почему вы не рассказали мне все это сразу?

– Я же вам объяснил. Если экзарх узнает об этом от посторонних людей, у меня будут неприятности.

– Хотите написать ему записку и положить в кружку для исповеди?

– Возможно, я так и сделаю.

Нонор подумал над рассказанным.

– Ваши медяки высыпали под самый берег в канал, – сказал он. – В Запрудном через полстражи откроют шлюз – можете пойти и собрать их, если они вам нужны. И вот еще что: не вздумайте уезжать из города. А то я решу, что вы бежали.

Монах вздохнул.

– Какой вы, однако же, злой человек, кир Нонор.

– Почему? – поднял бесцветную бровь инспектор.

– Вы плохо думаете о людях.

– Не смешите меня, эргр Датар. Я думаю о людях так, как они того заслуживают. Не нужно было давать мне повод.

– Очень скверно, что все это здесь случилось, – проговорил Датар, качая головой. – Очень скверно, что здесь... – Повернулся и отступил в темноту.

Нонор пригляделся к тени под навесом: Ошка там не маячил. И нигде рядом его тоже не было. Мема он не увидел тоже.

* * *

На следующий день перед Мемом стояла нелегкая задача. Нужно было из ничего сделать что-то. Часть этого что-то у Мема уже имелась: напоследок ночью сыскная собака порезала на пустыре лапу черепком, и проводник, вытаскивая из рукава платок для перевязки, обронил именной служебный жетон. А Мем подобрал. Отдать жетон хозяину сразу он не поторопился. Вернуть его можно будет и завтра. И послезавтра. Все равно ни допросов, ни самостоятельных расследований собачник не ведет, а в префектуру его пропустят и так.

С утра Мем проверил числительницу: ничего плохого на этот день записано не было. Но и ничего хорошего тоже. День как день. Обычный. Жаль. Немного прибереженной про запас удачи Мему бы не помешало. Ибо он замыслил серьезное дело.

Первые полстражи, отведенные на урок правоведения, прошли бездарно. Мем никак не мог выдумать, как нечто родить из пустоты, и уже приготовился раскошеливаться на два медяка, которые тайком сунула ему в руку старенькая няня, когда он последний раз приходил в увольнение домой. Расставаться с ними на подготовительном этапе было плохо, потому что они могли пригодиться потом. Но на перемене способ нашелся.

Двое его соучеников, упершись в подоконник, устроили борьбу на руках: кто чью уложит. Распорядитель состязаний, Лалад с младшего офицерского курса, собирал ставки. Призом для победителя положен был порядочный кусок пирога, а это уже намного больше, чем ничего. Мем никогда не участвовал в подобных развлечениях, слишком сильно отличались от них его собственные интересы. Но на этот раз он плечом раздвинул азартно играющую публику, отстранил побежденного и молча поставил на подоконник свой локоть. У него даже не успели спросить залог на случай неудачи. Через пятнадцать ударов сердца пирог принадлежал ему, и Мем удалился под многочисленные возгласы восторга и предложения посостязаться завтра с Долодом, признанным лицейским силачом, сидевшим на последнем курсе третий год.

С начальным капиталом в виде пирога дела пошли легче. Следующим уроком в расписании стояла верховая езда. Отправившись в манеж, Мем не стал переодевать кафтан и не взял перчатки и шпоры. Кроме того, он потрудился опоздать.

– Ну и зачем ты в таком виде пришел? – просил его берейтор.

– Не знаю, – пожал плечами Мем.

– Ах вот как, – ответили ему. – Зато я знаю. Вон там рукавицы, за ларем вилы, лопата и метла. Где тачка для навоза – сам найдешь. Я научу вас, чернильных пиявок, работать. Семь последних денников по правой стороне – твои.

Мем безропотно проследовал на конюшню, разбудил задремавшего в сене конюха и уговорил его за кусок пирога выполнить работу. С сеновала был прекрасный выход на ограду, а уж с ограды только полный балбес или калека не смог бы спуститься в город. Проще говоря, на всю первую дневную стражу Мем был волен, как солнечный луч в ясную погоду.

Вскоре он оказался на Веселом Бережку возле заведения тетушки Ин, но к Ясе не поднялся. Он стал прогуливаться по улице мимо ее окошка, выясняя, откуда можно было заметить тыкву. Получалось, что почти отовсюду. Тогда Мем осмотрелся внимательнее. Напротив заведения располагался кабачок с полудюжиной подвальных окошечек, глядящих туда, куда Мему было нужно.

Он подумал чуть-чуть и спустился по вытертым ступенькам в питейный зал. Днем посетителей было всего три человека, все они сидели в углу возле стойки. Там же худая нескладная девица протирала глиняные чашки для вина. Мем прошел вдоль стоящих у окошек столов и приспособился за тем, от которого Ясины резные ставенки видны были лучше всего. Девица за стойкой помедлила немного и наконец подошла спросить, что господину будет угодно. Мем положил перед ней на стол жетон собачьего проводника и вежливо поинтересовался:

– Позавчера вечером кто обслуживал посетителей?+

Девица обомлела и даже чуть присела с перепугу.

– Вам с х-хозяином надо... п-поговорить, – еле выдавила из себя она.

– Ну так позови хозяина, – распорядился Мем.

Девица исчезла мигом, словно ее корова языком слизнула.

Хозяин выглядел так, как и положено выглядеть трактирщику. Маленький, толстый, с красным лицом, в криво повязанной белой косынке и с пахнущими чесноком руками. Полицейский жетон подействовал на него не так сильно, как на девицу, но все-таки хозяин впечатлился.

– Чем могу услужить, господин инспектор? – низко поклонился он.

– Я не инспектор, я всего лишь помощник, – скромно признался Мем. – Я хочу спросить про высокого человека в черном плаще, расшитом вот такими бусами. – Мем выложил на салфетку две оторванные от плаща убитого продолговатые стекляшки. – У человека этого темные волосы, он похож на южанина. Над правой бровью у него небольшой белый шрам, на шее под подбородком – бородавка. Когда вы видели его в последний раз?

– Да-да, – суетливо кивнул хозяин. – Я тоже ждал господина Мероя вчера за этим же столиком, а он не пришел. Я теперь буду отчитываться вам?

– В чем отчитываться? – слегка удивился Мем.

– Ну... вам лучше знать.

– Расскажите все с начала.

– С начала... – засомневался трактирщик. – С начала – уж больно длинный получится рассказ. А что случилось с господином Мероем?

– У господина Мероя неприятности.

– По службе?

– Можно сказать и так. Что вы должны были передать ему вчера?

– Подождите, у меня записано... – забормотал трактирщик и полез в карман, пришитый с изнанки фартука. Он извлек свернутую в трубку бумажку и предложил ее Мему.

Тот отвернул верх и прочел два абзаца. Это были разговоры неблагонадежных посетителей на политические темы. Что государь якобы никакой не государь, а обыкновенный подкидыш, и в Таргене скоро начнется война.

– Все ясно, – кивнул Мем и вернул бумажку хозяину. – Вы ее отдайте потом по назначению. Я из другого ведомства. Видите, – он показал трактирщику на свой жетон, – у меня печать красная. А у господина Мероя печать была синяя, верно?

– Да, синяя. А что? Есть какая-то разница?

– Синюю печать ставят в управлении Тайной Стражи. А я состою в войске Порядка и Справедливости.

– Да? – немного растерялся трактирщик. – Ну... это вам виднее, вы свои порядки лучше знаете. А доносы-то мне отдавать теперь кому?

– К вам пришлют человека. – Мем встал, собираясь уходить.

Трактирщик развел руками.

– Вот еще что, – остановился Мем. – Не было ли третьего дня, когда вы в последний раз видели господина Мероя, при нем красивой желтой тыквы, какие дарят на проводы зимы?

– Нет, – покачал головой трактирщик. – Ничего при нем не было, даже кошелька. Господин Мерой убежал в тот вечер быстро. Завидел кого-то в окно и очень заспешил.

– А кого он видел – вы не заметили?

– Темновато было, и я не очень смотрел... Но плащ вроде монашеский.

* * *

Вопреки своему обещанию забрать Ошку и посадить его в префектуре в подвал инспектор Нонор не стал этого делать. И подробный разговор с эргром Датаром отложил на некоторое время. Для того чтобы допрос чем-то помог следствию, нужно было задать правильные вопросы. А правильные вопросы сначала необходимо подготовить и продумать и потом уж задавать. Инспектор Нонор не был сторонником крайних мер. Наоборот. Он предпочитал напугать людей, а потом проследить, как они засуетятся. В горячке и испуге вдруг себя да выдадут?

Предварительные данные у Нонора имелись такие: следы трех неизвестных, один из которых убит. Обувь обычная городская, оружие настоящее, а не какие-нибудь подручные средства, подобранные тут же, с земли. Удар однократный и идеально точный – прямо в сердце, даже крови почти нет. Учитывая, что не всякий бывалый солдат наверняка знает, где сердце у человека, одно это – материал для размышлений немалый. Орудие убийства – тонкий кинжал или нож с гладким лезвием длиной около ладони. По расположению следов осталось неясным, вместе были эти трое или нет.

Похоже, что сначала они наведались в храм, а потом замешкались за пустырем среди лодочных сараев. Почему пошли туда, а не к пристани, тоже неясно. У сараев они некоторое время топтались на месте, что-то выясняя. После чего двое удалили со своей дороги третьего, забрали у него кошель и документы, если при нем таковые были, опростали содержимое кружек в канал, забрав одни записки с грехами, и отчалили с Чаячьего в неизвестном направлении. Причем, помимо медяков, лежала в береговой глине и тяжелая десятиларовая монета из тусклого золота. Мелочь выбирать из берега Нонор не стал, а десятиларовик подобрал и приобщил к делу. Неуютный храмик на маленьком островке навещали не только рабочие с мануфактур, но и кто-то позначительнее. И у этого значительного человека должна была иметься причина для посещений. Возможно, как-то связанная с записками о грехах и ночным происшествием.

Вернулись разосланные по перевозам помощники и доложили: в ночь убийства лодку на Чаячий нанимал только один человек – темноволосый, в черном плаще, расшитом стеклярусом. Дело было в конце вечерней стражи, в последнюю ее четверть. Причалил он к тем самым шатким мосткам, заменяющим пристань, и велел себя подождать. Перевозчик полночи мерз в лодке, плюнул и вернулся на Рабеж один. Все остальные участники событий если и прибывали на островок, то добирались либо на собственных, либо на краденых лодках.

По опросу свидетелей тоже ничего путного не получалось. Ошка приходил в трактир в начале первой ночной стражи, но там не нашлось лишних углей, чтобы насыпать ему в горшок. Он согласился подождать, пока угли приготовятся, заснул в тепле на видном месте и проспал стражи полторы, а когда вернулся – сразу прибежал обратно, потому что храм уже был ограблен. В трактире третьи сутки догуливала местная свадьба, не все свидетели и по сей день были трезвые, но Ошку они запомнили, потому что украсили его спящего столовой зеленью и сильно от этого смеялись – трактирщик подтвердил. Причем из трактира в храм никто не поднимался, пустырь хорошо просматривался из окна, а вот с другой стороны, от лодочных сараев, легко было пробраться незамеченным.

Случайно ли Ошка ушел так вовремя или намеренно, пока было неизвестно. Что за человек нашелся под перевернутой лодкой – тоже. Приплыл он с Веселого Бережка, но мало ли людей берет лодки на Рабежском перевозе? Они приходят на Рабеж откуда угодно. Хоть с Матолоша, хоть с Приречья. Об обнаружении трупа вывесили уже объявление на тумбе у префектуры, послали запросы в Городскую и Тайную Стражи, но ответа пока дожидались. На завтрашний день решили уже выставить сам труп на площади для опознания.

Инспектор Нонор нарисовал схему преступления на листочке. В схеме этой было больше вопросительных закорючек, нежели установленных фактов. Он посмотрел на то, что у него получилось, встал из-за стола, застегнул воротник плаща и отправился погулять по Веселому Бережку и посмотреть на его обитателей.

* * *

С полицейским жетоном в кармане ходить по городу было совсем не то что просто так или на подхвате у Нонора. Правда, внутренний голос напоминал иногда Мему, что обманывать людей нехорошо. Но Мем возражал себе, что он жетон взял не для баловства, а для пользы.

На Рабежском перевозе Мем насчитал семь лодок. По каменной лесенке он спустился к пристани и стал прохаживаться вдоль воды, копаясь в карманах и оглядываясь по сторонам.

– Да надоели уже, – жаловался один перевозчик другому. – Только ко мне человек подошел на Монетный ехать – они шасть ко мне и давай выспрашивать. Рассказывай, дескать, то и это, как ты полночи на Чаячьем мерз. А так вот и мерз. Из-за того мерзавца деньги потерял, из-за этих с префектуры – клиента. Не по темени, так по макушке. Что за невезение?..

– Скоро мост достроят – у нас совсем работы не будет, – пообещал ему товарищ.

Мем приостановился.

– Почем стоит на Монетный и обратно, уважаемый? – спросил он у жалобщика.

– Медяк туда, медяк обратно.

Мем стоял в задумчивости.

– Ну, давайте за медяк в оба конца, коли я вас недолго буду ждать, – предложил сосед.

– Что ты мне работу перебиваешь! – возмутился первый. – Если на Монетном немного дел, так и я за медяк свезу. Только без обмана!

– Мне только зайти и вернуться, я ключ забыл, – сказал Мем. – Согласен я. – И спрыгнул в лодку.

Перевозчик, сопя, развернул суденышко носом в сторону Монетного и погреб против течения.

– Что же, обманывают вас часто? – поинтересовался Мем, когда лодка вышла на середину канала.

– А то, – сказал перевозчик. – Вот давеча вечером тоже. Я его туда, а он обратно обещал и не пришел. Что ли упер чего, да попался – говорят, потом по Чаячьему ночь полиция шастала. Замерз, как собака, даром трудился... А теперь ко мне меднолобые пристают: вынь им да положь, когда отвез, когда вернулся...

– Надо же, – удивился Мем. – Что на Чаячьем воровать? Топляк на дрова?

– Вот и я удивляюсь. Вроде, приличный был господин.

– Может, он на берегу украл, а на Чаячьем скрывался?

– Может, и то.

– А откуда подошел? Или за пазухой чего нес?

Перевозчик оглянулся через плечо.

– Оттуда. С монастыря. Брел по берегу. Издали рукой машет: сюда, мол. Ну, я его и подобрал. Что ж, мне работа не нужна, что ли? А преступник или нет, не мое дело. Пусть в префектуре разбираются. Им там делать нечего, кроме как вопросы задавать. А я им на все их вопросы честно ответил.

– Так монах, раз с монастыря.

– Что ж я, монаха от рабежского гуляки не отличу?

Плащ спереди в бусах...

– Может, он сам гнался за кем?

– На воде туман был, фонарь лодочный в трех шагах не видать.

– Ну, весла-то в уключинах скрипят, не видно, так хоть слышно, – подсказал Мем.

– Эх, пинком его через коромысло! – вдруг озарило перевозчика. – Я же зря его ждал! Он, чтоб мне не платить, сам взял лодку с берега. Или подсел к кому! Точно! Я еще думал, кто там вдоль берега веслами плюхает! Он и был! А я-то, дурень, еще полстражи на его совесть надеялся...

– Стойте! – велел Мем, порывшись в рукаве. – Вот же он, мой ключ. Не надо мне на Монетный! Я думал, я его забыл. Поворачивайте обратно.

– Тьфу ты, – огорчился перевозчик. – Третий день мне не везет. Полушка с вас. За обман.

На пристани Мем забрал полмедяка сдачи и отправился к монастырю, который серой гранитной громадиной устроился на остром носу берега. С севера возле него тек Рыбный канал, с востока – Рабежский. Мем пошел в ту сторону, куда ему показали. На самом деле он представления не имел, что ищет. Просто у него появилось такое чувство, будто он, словно собака-ищейка, встал на след. Зацепился. Мем был уверен, что идет куда следует.

Вдоль топкой кромки, по самому низу крутого берегового откоса, Мема вела раскисшая тропинка. Тростник и прошлогодняя осока в воде были поломаны лодками. Массивные серые стены наглухо отделяли монастырь Скорбящих от веселых кварталов. В этом месте Столицы без всякого перехода жили бок о бок святость и разврат. Границей между ними служила только сточная канава, возле бревнышка через которую Мем и приостановился.

Ага, сказал он себе. Сначала господин Мерой издали рукой машет, и его видно. А потом такой туман, что фонарь лодочный в трех шагах не разглядеть. Что это значит? Это значит, что в банях сливают воду по Рабежскому колоколу – между вечерней стражей и первой ночной. Вот от этой-то воды в полночь всякий раз получается туман втрое гуще обычного. Теперь известно не только место преступления, но и время. Мему стало забавно. Он кое-что вызнал и был очень доволен собой.

Он окинул взглядом глухую высокую стену и стал подниматься с берега к монастырским воротам, где было вывешено расписание служб.

Мем не считал себя человеком особенно религиозным. Он соблюдал, конечно, общепринятые правила, но молиться за весь мир было не его дело. Для такого, он считал, существуют люди более способные и более достойные – монахи. Их труд и их сан Мем уважал, но свою жизнь собирался посвятить совсем другим занятиям. Поэтому про монастырь Скорбящих он знал только то, что именно с него начинался когда-то город Тарген, ставший впоследствии столицей великого государства, и еще то, что регулярно раз в месяц в соборном храме здесь проводят всеобщее покаяние за грехи предков – действо, вне сомнения, полезное, но очень уж длинное и скучное. Сам Мем предпочитал поговорить с Единым приватно, с глазу на глаз, и молитвы прочитать по книжечке, а не толкаться среди прихожан, тщетно пытаясь в общем гуле расслышать хоть половину из произнесенного чтецом или священником.

Поэтому сейчас на пороге обители ему пришлось преодолеть некоторую неуверенность. Вроде бы и являться с немолитвенными целями в монастырь было неудобно, но, с другой стороны, следы давешнего преступления с похищением тыквы и убийством агента Тайной Стражи вели именно в эту сторону. К тому же маленький храмик эргра Датара являлся приписным именно к монастырю Скорбящих.

В конце концов, посомневавшись насчет цели своего визита, Мем рассудил так: ежели слуги Единого каким-то образом причастны к нехорошему делу, Единый такого греха не потерпит, и преступление само скажется; если же непричастны – грех незаслуженно подозревать их. Мем тут же в монастыре и исповедует, написав записку и опустив ее в кружку.

С такими благочестивыми мыслями Мем вошел в ворота обители.

* * *

Надо сказать, что Яся не очень-то ценила серьезные намерения Мема. Да и мало кто смог бы их оценить. Признайся Мем родному отцу, что собирается жениться на немой девке из веселого дома, господин Фемем, пожалуй, вспомнил бы прежние годы и взял в руки розги или ремень. В то, что Мем способен на подобную блажь, не верили ни соученики, ни приятели, ни сама невеста. А Мем верил. Вернее, он в самом деле был очень упрям. Разыскать эту дурацкую тыкву или хотя бы ее похитителей стало для него делом чести. Он дал слово – он должен его сдержать. Иного повода, по которому он мог бы подвизаться на подобные поиски, Мем себе и не представлял. Его прямые побуждения не имели никакого отношения к помощи инспектору Нонору. Ему нужно было только чтобы Яся уверилась: Мем не бросает слов на ветер. Как он сказал, так в точности и исполнит. Даже если задача оказалась раз в сто труднее, чем он предполагал заранее.

Что он ищет внутри монастыря, Мем пока не решил. Ему, конечно, было понятно, что наудачу дела не расследуют. Но и с какого края надо браться за дело, представление он имел слабое. Он что-то вспоминал из того, чему его учили. Будто бы нужно выбрать круг подозреваемых и постепенно сужать его, пока в центре не останется всего один человек. Нечто в этом духе. С подозреваемыми у Мема пока было негусто. Какой-то монах. Может быть, эргр Датар. Может, другой. Рассказывать узнанное Нонору тоже было опасно, да Нонор скорее всего не стал бы Мема и слушать. «Зайду внутрь ограды, а там будет видно», – решил самодеятельный сыщик, переступая порог калитки у монастырских ворот.

Мем проследовал по аллейке до ступеней храма, внимательно осматриваясь вокруг. Монахов заметно не было, зато окна трапезной теплились почти незаметным слабым светом; среди пасмурного дня Мем с трудом это разглядел. Стало быть, все сейчас там. Храм открыт, но служба начнется с колоколом на вечернюю стражу. А закончится незадолго до начала первой ночной. В самый раз успеть взять лодку и подплыть к Чаячьему со стороны бань. Есть ли у монастыря лодки? Должны быть. Раньше Мем никогда не обращал специального внимания, но на берегу Рыбного канала, с той стороны монастыря, стояли какие-то деревянные хибары и была маленькая пристань, которой почти никто не пользовался.

Стараясь ступать бесшумно и выглядеть благоговейно, Мем поднялся по широким ступеням в храм и вдоль стены направился к тому месту, где прикреплена была кружка для сбора грехов. Тут-то его внимание и привлек разговор на повышенных тонах, происходивший где-то в пределах храмовой ризницы. Из трапезной части храма слов было не разобрать. Зато великолепно чувствовался неприличный для такого покойного места, как монастырский храм, накал страстей. Что-то было неладно в святой обители. Мем тут же вспомнил все свои подозрения, переступил посеребренную цепочку, долженствующую препятствовать любопытным, подкрался поближе и притаился за колонной.

– Нет, вы скажите прямо, я должен солгать? Я должен сделать то, что считаю ненужным и вредным? То, что не соответствует монашескому образу и званию? Я жду приказа. Если вы меня обяжете, и вы прекрасно знаете об этом, я выполню ваше послушание! – с резкими, почти крикливыми интонациями требовал смутно знакомый Мему голос.

– Когда вы выбирали свой путь в жизни, эргр Датар, вы не были слепы, вы знали, куда вы шли и на что вы шли, – отвечал другой голос несколько спокойнее.

– Я знал, на что шел: повиноваться, но не грешить!

– Ну так успокойтесь, никто вас с кнутом в руке грешить не понуждает! Что у вас всех за прямолинейное мышление? Нельзя же быть в жизни прямым, как линейка!..

– А как понимать тогда ваши рекомендации? Все эти обтекаемые фразы? Рассуждения о разумности, о пользе?.. Криволинейно?.. Нет, по моей доброй воле вы меня не втравите. Я ценю ваши заботы о братстве, но используйте для своих целей тех дураков, которые не понимают, что и почему они делают! А я не желаю заниматься вашей политикой! Я не хочу изворачиваться и лгать. И не надо впутывать мое имя в ваши игры! Не говорите мне больше о разуме и пользе! Для вашей пользы я, может быть, должен выставиться на продажу, как девка из веселого дома? С этой целью вы меня постригали? Но я-то не для того уходил с Веселого Берега, чтоб возвращаться обратно, переменив всего лишь имя и одежду! Вы ведь даже не представляете, как этим всем я наелся в своей прежней жизни!..

– Не кричите так, эргр Датар, на ваш голос сейчас люди сбегаться начнут!

– А я устал делать из этого тайну! Кому хочется знать об этом – пусть знают! Да, я родился и вырос в веселом доме! И я больше вас понимаю в том, что и как в этом мире продается и за какую цену покупается! Избавьте меня от ответственности за то, что вы решили меня продать, как это делали там со мной раньше! Избавьте, потому что там я никому и никогда не отдавал за деньги и за милости мою душу! Вы хотите торговать моим телом? Торгуйте! Этот грех на вашей совести будет, не на моей!

– Эргр Датар!

Быстрый топот. Мем едва успел отскочить за балдахин, развернутый над чьим-то мраморным гробом, как мимо него, прикрыв рукавами лицо, пронесся эргр Датар и кинулся вон из храма. Собеседник эргра, которого из укрытия Мему было не рассмотреть, потоптался на пороге ризницы, потом закрыл за беглецом решетчатую дверку и плотно задернул бархатный занавес.

Мем подождал еще немного, выбрался из-за гроба и осторожно, избегая открытых мест, последовал к выходу.

* * *

Инспектор Нонор измерил шагами весь Чаячий остров. Расстояния тут были невеликими. Треть лиги в ширину и лига в длину, если включать в счет еще илистую отмель. Примечательным Нонору показалось то, что на острове не росло ни одного дерева. Только кусты колючника и льнущая к стенам домов кошачья лапка.

Храм виден был с любой точки острова, и со всех сторон к нему вели улочки, дорожки и тропинки. На стенах строений, расположенных ниже по берегу, имелись зарубки уровня воды с подписанными белой краской датами наводнений.

После ночного осмотра Нонор не отдал никому дело о храмовых кружках. Пока была хоть малая возможность самому выбирать себе работу, он старался ею пользоваться. Работа лечила Нонора от пасмурных мыслей о безденежье, о трех безнадежно незамужних старших дочках, о подагре, которая напоминала о себе по ночам, о неприятностях, к числу которых относились и Мем, и возможные непредсказуемые перемены в городских префектурах, идущие свыше, и коварная зависть сослуживцев, которым, на их взгляд, не все желаемое удавалось так же легко, как инспектору Нонору, – проще говоря, все те вещи, что как раз не зависели от его личного выбора.

На Чаячьем Нонор узнал несколько новых для себя фактов. Оказывается, эргр Датар пользовался популярностью среди придворных дам, что с его смазливой мордашкой было неудивительно. В последние несколько месяцев у пристани частенько видели лодки из Царского Города. Как правило, разодетые дамы с целыми свитами слуг приезжали в дни поминовения – раз в декаду, четыре раза в месяц. Но случались посещения и вне каких-либо праздников или особых дней. Последний визит приближенных императору особ как раз состоялся в день перед ограблением. С островитянами ни прекрасные посетительницы, ни сопровождавшие их лица не общались, поэтому имена дам и их положение при дворе оставались тайной. Знал, кто они, наверное, лишь сам эргр Датар, читавший их исповеди. Однако Датара на острове следователь не обнаружил. Какая-то грязная поломойка сообщила, что эргр вызван в обитель к начальству. Нонор криво усмехнулся, но поверил. Никуда Датар не денется. Молодой настоятель не показался Нонору человеком решительным и смелым. Вообще инспектор Нонор недолюбливал святош. Скользкий народец, у которого на каждое слово найдется тысяча отговорок, – качество, необходимое для проповеди с амвона, но отвратительное для дачи показаний на следствии.

Второй участник ночных событий тоже на месте не сидел и инспектора Нонора не дожидался.

Ошку Нонор застал на берегу. С помощью двух оборванных мальчишек тот выбирал из глины просыпанные ворами медяки. Храмовый сторож, похоже, совсем не опасался, что половина найденных монет осядет в драных рукавах его не по возрасту ловких помощников. Некоторое время инспектор созерцал с прибрежной кочки их совместные труды, потом приблизился и поймал одного из ребятишек за грязное ухо.

– А что, Ошка совсем ничего не слышит? – спросил он свежепойманного свидетеля.

– Пустите! – пискнул тот. – Чего ухо крутите! Не ваше!

– И по губам не читает? – продолжал интересоваться Нонор.

– Да пустите же!

– А как вы понимаете, чего он хочет?

– Куда пальцем покажет, туда за ним и идем!..

Тут Ошка поднял голову и глянул на инспектора так, что тот сразу выпустил мальчишку, мигом канувшего под берег ковырять деньги из грязи.

Нонор отступил. Ему стало неловко. Он понял, что здесь он со своими замашками не ко двору. Он очень мало встречал в своей жизни людей, которые умели бы так смотреть – еще бы чуть-чуть, и высокорожденный кир Нонор, лучший сыщик Первой префектуры, запросил бы у маленького оборванца прощения. Но в последний миг Ошка отвернулся, и как ни в чем не бывало троица продолжила свое занятие.

Нонор попятился и поспешил прочь. На острове ему больше делать было нечего. Думал он вот о чем: одна десятиларовая монета – маловато для посетителей из Царского Города. Там деньги считают не ларами. Их считают там тысячами ларов...

Инспектора ждал перевозчик, который доставил его обратно на Веселый Бережок. Поднявшись с пристани на набережную, Нонор заметил идущую вдоль воды парочку: эргра Датара и... Он подумал вначале, что ошибается, и даже вернулся на несколько шагов и перегнулся через парапет. Нет, ошибки не случилось. Рядом с Датаром шел и о чем-то оживленно беседовал с ним дубинушка Мем.

Обойдя монастырский храм кругом и пробравшись вдоль стены за зарослями вечнозеленого метелочника, Мем снова вышел на ту аллейку, которая вела от ворот к ступеням главного входа. Перед ним было два пути: либо, удовольствовавшись узнанным, вернуться в Каменные Пристани, либо сделать еще одну попытку исповедовать грех подозрительности.

Мем больше склонялся к первому выбору. Он и так проболтался в городе лишнего, его отсутствие могли заметить. К тому же подозрительность оказалась не пустой и не случайной – следует ли каяться в справедливых подозрениях? Если да, то как называется такой грех? Мем не знал.

Он уже решил, что сейчас ему лучше отправиться назад в лицей, а в монастырь он вернется завтра. Но тут на скамеечке, за обрезанными на зиму кустами кружевницы, он разглядел одинокую фигуру в надвинутом на лицо капюшоне. Мем застыл. Не такого он был роста, чтобы прогуливаться по монастырю совсем незамеченным. Датар мог видеть, как Мем продирался сквозь садовые насаждения со стороны, с которой не приходят обычные посетители. А мог и не видеть. Мему не хотелось бы, чтоб у молодого монаха сложилось мнение, будто Мем за ним следит. С другой стороны, Мему очень не понравился разговор в ризнице. Похоже было, что Датара силой толкают на бесчестный поступок. А вдруг это имеет отношение к Мерою и тыкве?

Мем хмыкнул, отряхнул рукава от налипших щетинок метелочника и направился прямиком к Датару.

Тот был полностью погружен в собственные мысли. Мем подошел, поклонился, но только после того, как он произнес: «Здравствуйте, эргр Датар», – монах обратил на него внимание.

Казалось, встреча была для него неожиданной.

– А... Вы? – удивился он. – А где ваш начальник?

– Не знаю, – совершенно честно развел руками Мем. – Вообще-то мы с ним не очень ладим. Мне не нравится сыскная работа.

– Так зачем же вы ею занимаетесь?

– По настоянию отца.

– Понятно.

– Я вот хотел исповедаться, – сообщил Мем.

Датар кивнул.

– Но не знаю, как правильно называть грех, – продолжил Мем. – Может быть, вы мне посоветуете?

– Что же вы натворили?

– Я заподозрил, – объяснил Мем, – что вы сами украли свои кружки, чтобы не платить половину в монастырь, ведь вам жертвуют так немного денег... Но потом я понял, что был не прав.

Датар смотрел на Мема снизу вверх сначала с изумлением, но при последних словах вдруг хихикнул.

– Но почему же... почему же вы неправы? – скривив красивые губы, выговорил он. – Ведь я же виноват во всем – и в кражах, и в убийствах, и в том, что дамба в Затоках прохудилась, и в том, что наводнения происходят каждый год... Разве нет?

– Да у вас не получилось бы агента Тайной Стражи убить, – серьезно ответил Мем. – Туда кого попало не берут. А тому человеку с близкого расстояния в сердце нож воткнули. Совсем без борьбы, как будто он позволил. Значит, убийца либо был с ним знаком и во время убийства прямо в глаза глядел. Либо убитого кто придержал аккуратно. А вы в темноте видите плохо. Вы могли бы с ним разговаривать, но ни удержать его, ни ударить так у вас бы не вышло. Убийцы были выше вас, ростом примерно как я. Вы бы только пропороли господину Мерою брюхо, и все дела, а потом он бы вас сам прирезал.

Эргр Датар зябко пожал плечами.

– Любят же в вашем ведомстве подробности, – проговорил он. – Кто куда глядел, когда кому брюхо порол... Мерзость какая.

– Долг службы, эргр Датар. Вор ворует, а стража караулит.

– Добрый вор без молитвы не крадет, добрый стражник без благословения не прибьет, правильно? – сказал Датар. – Вы за благословением сюда пришли? Вам тоже нравится думать о людях плохо?

– Я не знаю, – пожал плечами Мем. – Люди часто заслуживают плохие мысли о себе.

– Если вы хотите исповедаться, вам надо дать честный ответ на этот вопрос. То, что приносит удовольствие, всегда либо искушение, либо прелесть – ступеньки к греху. Нельзя быть довольным собой. Человек – существо недостойное. Он не знает, к чему приведет его следующий шаг. Может быть, в святость, может быть, в погибель. Может быть, себе, может быть, другим. Нечем человеку быть довольным, понимаете?

– Но как же тогда служба в префектуре? Она обязывает подозревать. Иначе это несоответствие служебному долгу.

Датар поднялся со скамьи.

– Никак ваш грех не называется, забудьте. Обычное человеческое заблуждение, в которое может впасть каждый. Пустые помыслы. А помыслы иметь не грех. Грех – действовать по ним.

Мем смолчал.

– Мне пора возвращаться домой, – сказал монах. – А то стемнеет, и я перестану видеть, куда иду. Окажите мне услугу, проводите меня до моего острова. Я оплачу вам обратный перевоз.

– Хорошо, эргр Датар, – любезно поклонился Мем. – Может быть, вы вспомните заодно по дороге, с какой стати за вами или за вашим храмом вела наблюдение Тайная Стража?

– А если я не стану вспоминать, вы не согласитесь меня проводить?

– Наоборот, – дружелюбно сообщил Мем. – Я начну вас провожать повсюду, куда бы вы ни пошли. Даже в нужник. Пока не выясню причину.

– Ужасная перспектива, – смиренно покачал головой монах, но Мем заметил, что в глазах того сверкнул бесовской веселый огонек. Бок о бок с Мемом они уже направились к выходу из обители. – Вам не проще затребовать сведения в управлении Тайной Стражи?

– Нет, не проще. Мне не дадут там сведений. Я не помощник инспектору Нонору. У меня в этом деле свой интерес. Маленький, несравнимый с убийством тайного агента или кражей десяти ларов, но свой.

– Вы удивительный человек, господин...

– Мем.

– Да, господин Мем. Стало быть, вы ведете собственное расследование? И по какому же поводу?

– Обидели одного очень хорошего человека. А я не люблю, когда обижают хороших людей.

– Да, повод весомый. Но боюсь, что я разочарую вас. Я заметил суету вокруг. Примерно с начала зимнего года на острове стали появляться какие-то люди, которых сроду на Чаячьем никто не видал. Но причина этой суеты меня никогда не интересовала. Мало ли по каким поводам кто суетится. Тем более их суета стала приносить моему храму доход.

– А убитого вы видели у себя на Чаячьем?

– Нет, – покачал головой Датар. – Но я часто видел его рядом с обителью Скорбящих. Так что, пользуясь вашими методами выдвижения версий, логично было бы предположить, что следил он за обителью, а меня вся эта печальная история всего лишь задела краем.

Они вышли за ворота, и Датар сразу свернул с мощеной улицы на ведущую вниз скользкую тропинку. Видимо, чтобы не проходить сквозь веселые кварталы: монаху и в самом деле неприлично было бы там появляться. Мем вынужден был последовать за ним.

– Скажите, вы родом с Белого Севера? – решил сменить тему он.

– Не совсем, – сказал монах. – Моя мать северянка из Эктла, но я родился здесь, в Столице. – При этих словах эргр Датар бросил взгляд на верхнюю набережную, где один веселый дом соседствовал с другим.

Если бы Мем не слышал разговора в ризнице, мимолетный поворот головы Датара для него ничего бы не значил. Но тут Мем догадался, что Датар попал в монахи не откуда-нибудь, а прямо с Веселого Бережка.

* * *

В спальне под номером восемь в самом разгаре был вечер воспоминаний, посвященный вчерашнему походу товарищей в город.

Шаур бродил из угла в угол, взявшись руками за голову, и страдальчески морщил лоб.

– Нам сказали, – пытались прояснить его память Наир и Агастра, – что из «Приходи вчера» ты в начале вечерней стражи отправился на поиски приключений и не вернулся. А жаль, между прочим...

– Я так и не знаю, что со мной было, – качал головой Шаур. – Мало помню. Совсем почти ничего. Дошел до «Странного места» – это помню. Вино оказалось не три медяка за большой кувшин, а пять. Ладно. Выпил вина. Вокруг меня подсели несколько девок. Две из них меня почему-то знали, я их не очень помнил. Дальше мы решили пойти вместе, кажется, вшестером. Потом совсем ничего не помню. Обидно до слез! Вернулся сюда я ровно через стражу после того, как потерял память. Было начало второй ночной стражи – так мне дежурный сказал. «Странное место» закрывается в начале первой. Где я был? Что делал? Деньги остались при мне. Куда же я ходил?..

Мем сидел у себя на кровати, раскрыв тетрадь, в которую лет с тринадцати записывал свои неуклюжие стихи. Сегодня на чистой странице им были нарисованы кружочки и стрелочки, какие – он видел – рисовал инспектор Нонор, чтобы обозначить связи между людьми и событиями. Чаячий остров соединялся с обителью, обитель с Веселым Бережком, Веселый Бережок – с Чаячьим островом. Посередине Мем сначала нарисовал Тайную Стражу и хотел расставить от нее стрелочки ко всем трем объектам взаимодействий. Но потом передумал и переместил в центр обитель Скорбящих. На второстепенное место обители вписал Тайную Стражу. Из этой схемы Мем и решил исходить в своем расследовании о тыкве. Вот только при чем здесь именно тыква – оставалось непонятным. Праздник-то кончился. И все праздничные тыквы либо засушены, либо разбиты – смотря какое желание загадал их обладатель. Если хочет перемен в жизни – должен разбить тыкву. Если хочет сохранить существующее положение – надо оставить ее до следующего зимнего года. Зачем может быть нужна тыква после праздника? Съесть ее? Сделать из нее фонарь? Бутылку? Кормушку для птиц?..

Дверь в спальню приоткрылась, и на пороге появился Лалад.

– Мем, – тихонько позвал он. – Дело есть.

+ Мем отложил свои записи и вышел в коридор.

– Хочешь заработать денег? – предложил Лалад.

– Смотря каким трудом, – сказал Мем.

– Ставки на тебя против Долода идут пять к одному. Я предлагаю тебе тридцать процентов в случае твоей победы.

– Ты что, начал собирать их, не спросив моего согласия?

– А у тебя кишка тонка выйти против него? Я думал, ты будешь рад доказать, что ты сильнее.

Мем одной рукой сгреб тощего Лалада за грудки и слегка приподнял его над полом.

– Я, Лалад, никому ничего не собираюсь доказывать, – с расстановкой произнес он. – Но вместо денег мне нужна будет твоя услуга.

– Какая? – просипел придушенный Лалад.

– Ты же не спрашивал меня, когда начал принимать ставки. Так отчего теперь спрашиваешь – какая? Согласен или нет?

– Согласен, – выдавил Лалад.

Мем аккуратно поставил его на ноги и поправил Лаладу смятый воротник.

– Вот и ладно. Когда и куда приходить?

– Сегодня, в половину вечерней стражи в третью спальню. – Лалад встряхнулся, как дворовый пес, окаченный прачкой из лохани. – Но если ты проиграешь, услуга будет с тебя.

* * *

К ночи над Столицей разыгралось ненастье. Вместо обычного для ранней весны чистого снега с потемневшего хмурого неба вдруг посыпался холодный дождь вперемешку с ледяной крупой. На улице стало мерзко, и грязь разлилась еще шире, чем была. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выпустит.

* * *

О своих планах на вечер Мем никому ничего говорить не стал. Он дождался назначенного времени и за десятую часть стражи до отбоя отправился зарабатывать услугу Лалада, которая должна была помочь ему в расследовании о похищенной тыкве.

О том, что азартные игры на территории Каменных Пристаней запрещены, Мем был прекрасно осведомлен. Но если в учебном корпусе разбегаться и прятаться было куда, то в спальнях – нет. Поэтому в казарме приходилось проявлять осторожность.

Мем спустился на первый этаж, бесшумно прошел за спиной дежурного, увлеченно водящего носом по описанию трупов в учебнике криминалистики, и оказался в другой половине корпуса, где его уже поджидал Лалад.

Народу в третью спальню набилось порядочно. Мем был тут на голову выше любого, включая своего предстоящего противника по состязанию. Мема встретили одобрительным шепотом, хотя кто-то у него за плечом и сказал: «Большой – еще не значит сильный».

Соперник смерил Мема равнодушным взглядом и отвернулся к стене, разминая руку. С Долодом Мем не был близко знаком. Долод хотя и являлся лицейской знаменитостью, однако предпочитал общество ровесников, а Мем был на курс и целых четыре года его младше. Для состязания им поставили посередине спальни тумбочку и два стула. По правилам, одной рукой следовало бороться, а другую держать за спиной. Лалад расставил публику по местам, собрал последние деньги, попросил тишины и торжественно звякнул ложечкой о блюдце. Этот звук означал начало состязания.

Ладонь у Долода была сухая, жилистая и намного меньше, чем у Мема. Но Мем, привыкший шутя преодолевать любое требующее физического усилия препятствие, в этот раз натолкнулся на противника, словно на столетнее дерево. Мем начал не в полную силу. Долод тоже. Мем прибавил усилие – и ничего не изменилось. Долод просто держал свою руку прямо и неподвижно и глядел на край тумбочки перед собой, даже не делая попыток перебороть соперника. Мем понял, что на этот раз выгода запросто в руки не дастся. Он некоторое время прощупывал тактику Долода, стараясь понять, как тот ведет себя в различных обстоятельствах. Похоже было, Долод хотел взять его измором. Тогда Мем решил действовать внезапно. Он собрался с мыслями и приготовился сломать сопротивление Долода одним рывком. Он представил, как вся его сила собирается в плече, потом перетекает к локтю... И тут дверь спальни приоткрылась, внутрь сунулась голова и громким шепотом выдохнула: «Амба!!!» На тысячную долю мгновения Мем отвлекся на неожиданное вторжение, но Долоду этого оказалось достаточно. Он поймал момент, и Мем оказался должен Лаладу не оговоренную заранее услугу.

Часового, охранявшего нелегальные игры, отстранили со стороны коридора, дверь распахнулась, и на пороге возник староста офицерского курса Улар с двумя своими помощниками. Он молча окинул взглядом открывшуюся ему картину. Зрелище, видимо, было ему привычно, потому что комментировать он его не стал.

– Курсант Мем Имерин, – сказал он, – в Первой префектуре требуется ваше немедленное присутствие. Собирайтесь и быстро идите.

* * *

На ночь глядя в Первой префектуре царило небывалое оживление. Настолько небывалое, что Мем в мгновение забыл о промокшей одежде, холоде, неурочном часе, проигранной услуге, инспекторе Ноноре и прочих свалившихся на него гадостях, которые он обдумывал по пути сюда под проливным дождем.

Против входа, в маленьком темном коридорчике между дежуркой, писарской комнатой и железной решеткой в подвал, был загнан в угол эргр Датар. К нему пытались подойти трое: инспектор Нонор и кто-то из младших дознавателей, при этом Датар шипел, как дикий тростниковый кот, и бешено защищался от любых поползновений извлечь его из этого угла. Два писаря, дежурный и господин Тог, специально занимавшийся в Первой префектуре исследованием различных мертвецов, наблюдали за коридорным действом издали, почти от самых входных дверей.

– Не подходите! – еще с крыльца расслышал Мем. – Не подходите, не трогайте меня! Не прикасайтесь! Живодеры! Коновалы! Не имеете права!

– Эргр Датар, будьте благоразумны! – увещевал монаха Нонор, делая шаг вперед. – Это вещественное доказательство. Я вас с ним отсюда не выпущу!

– Не трогайте меня!!! – дико взвизгнул Датар.

– А-а-а! – закричал еще кто-то, и по этому признаку Мем понял, что атака Датаром успешно отбита.

– Что происходит? – протискиваясь вперед, спросил Мем у одного из писарей.

Тот пожал плечами.

– Улику не отдает, – сквозь зубы процедил дежурный. – Боится, что господин Тог его зарежет.

Тут Нонор обернулся и увидел Мема.

– Иди сюда, – поманил он рукой.

Мем боком приблизился.

– Я его сейчас отвлеку, – прошептал Нонор, – а ты схвати его, чтобы не кусался, и волоки на свет.

– А... – попытался задать вопрос Мем, но инспектор уже взял его за рукав и потащил к Датару.

– Эргр Датар, возьмите себя в руки, вы же не можете ходить со шпилькой в плече, ее следует извлечь, – терпеливым голосом уговаривал Нонор. – Вот господин Тог, врач, вас ожидает...

– Это не врач, это трупорез, – прошипел Датар. – Будь неладен день, когда я с вами связался! Выпустите меня отсюда, я пойду ко врачу в монастырь!..

– Сейчас, сейчас, – пообещал Нонор и подтолкнул Мема к монаху.

А дальше получилась свалка, в которой в той или иной мере поучаствовали все присутствующие, кроме предусмотрительно посторонившегося господина Тога. Эргр Датар бросился бежать и почти проскочил мимо Мема, но столкнулся с одним из дознавателей. Тут Мем его настиг, обхватил, как ему велели, и поволок к свету, по пути задев и повалив брыкающимся монахом любопытных писарей.

Нонор крикнул:

– За волосы его пригните!

И только тогда Мем заметил блестящую дужку шпильки для волос, украшенную позолоченной бабочкой, которая действительно торчала у Датара из левого плеча со стороны спины. Дежурный ухватил монаха за связанные на затылке длинные волосы, Нонор накинул на золотую бабочку платок, Датар взвыл, и Мему в лицо тепло брызнуло кровью.

Почувствовав, что сопротивления ему больше не оказывают, Мем разжал руки, и монах упал на пол. Инспектор Нонор держал помятую бабочку, вооруженную изогнутым стальным жалом, на белом с красными каплями платке. А господин Тог расцепил сложенные на пузе ладошки, потер их друг о друга и, глядя на монаха, ласково изрек:

– Лет десять уже мне живой пациент не попадался...

– Совести у вас нет, – всхлипнул эргр Датар. – Я же просил...

– Да все хорошо, – сказал инспектор Нонор. – Сейчас пойдем и протокол составим.

По словам Датара, все случилось очень просто. Он не видел, кто подкараулил его за храмовой сторожкой, не знает, почему ему воткнули в плечо заколку с бабочкой и стальным жалом, и не догадывается, с какой целью это сделано. Напавшие ни слова ему не сказали, ранее он не получал никаких писем и никаких угроз или предупреждений на словах. Кутерьму во дворе заметила повариха, она подняла крик, на ее вопли прибежали дознаватели, до ночи оставленные на острове Нонором, чтобы следить за храмом и трактиром. Напавших было двое, дознавателей тоже. Один из полицейских остался возле монаха, второй пробежал за злоумышленниками с полста локтей и испугался в одиночку преследовать двоих, видел только, что они прыгнули в лодку и уплыли. Все – проще не бывает.

Что самое скверное – Датару нечем было развязать язык. Никаких сведений о молодом священнике, кроме общедоступных, Нонору раздобыть не удалось. Монастырь отделался справкой из канцелярии, которую иначе чем отпиской назвать было затруднительно. Там значилось, что эргр Датар находился в монастыре четыре года на послушании и на службе, после чего был направлен на Чаячий остров для исполнения священнических обязанностей при храме. Ни как звали Датара в миру, ни кем были его родители, ни даже местности, из которой монах был родом – ничего этого Нонору не посчитали возможным сообщить.

Сам Датар, отрезав все возможные вопросы к себе еще в прошлый раз, сказав: «Жизнь монаха начинается с пострига, а все, что было до него, – сон и небытие».

Инспектор Нонор смотрел на Датара так и эдак, всем своим видом показывая, что не верит ни единому сказанному монахом слову, но это было бесполезно. Датар уперся в свое «не видел, не знаю, не могу догадаться» и не желал углубляться ни в какие подробности. Он больше не шипел, как соль на жаровне, и не выказывал никакого недружелюбия или обиды. Он вообще совершенно успокоился сразу, как только его избавили от бабочки с жалом. Он сидел на лавке перед Нонором очень прямо, вид имел независимый и лишь изредка морщился, когда пораненное плечо напоминало о себе неприятным ощущением. То ли у этого мальчика был такой преходчивый и покладистый характер, то ли, что больше похоже на правду, на самом деле он был наделен способностью играть и нечеловеческим самообладанием – просто применял он эти способности избирательно, в зависимости от собственного желания.

Мем, насупившись, сидел тут же.

Перед тем, как допросить Датара, Нонор задал своему стажеру несколько вопросов.

– Где сегодня днем ты встретил эргра Датара? – спросил он.

– В монастыре Скорбящих, – без запинки отвечал Мем.

– А что ты делал в монастыре Скорбящих?

– Хотел исповедоваться.

– В чем?

– В грехах.

– В каких грехах, Мем?

– Ну... – замялся лицеист. – Много.

– Экий ты греховодник... Ладно. А эргр Датар, значит, тоже был в монастыре?

– Да, он сидел в саду на скамейке, я издали его заметил и подошел поздороваться.

– И что же было потом?

– Он попросил проводить себя на Чаячий остров, потому что пришел в монастырь без сопровождающего. Он боялся задержаться в городе и оказаться в темноте, когда пойдет домой.

Позже Датар слово в слово повторил слова Мема об их дневной встрече. И если поначалу Нонору подумалось, что эти двое в чем-то сговорились между собой, то теперь он эту мысль оставил. Мем был слишком глуп для сговора, а Датар слишком умен, чтобы не разбираться в людях и доверять дураку. Видимо, все так и произошло, как они рассказывают.

Инспектор Нонор отчеркнул на листе показания монаха и положил стило на подставку чернильницы.

– Что ж, эргр Датар, – произнес он. – Тогда давайте я расскажу, почему вам женскую заколку воткнули в плечо. Вы завели неверные знакомства. Или, возможно, те знакомства завели с вами без вашего согласия. Но сути это не меняет. К вам наведываются дамы из Царского Города, посещают они вас более часто и регулярно, чем это считается приличным. Будь вы старичком-отшельником, такие систематические визиты не выглядели бы предосудительно. Но вы красивый молодой человек, и ваша дружба с придворными красавицами много кому может не понравиться, начиная от офицеров охраны и заканчивая самим государем. Вам сделали легкое предупреждение, что игру в великого проповедника вам пора заканчивать. Иначе в следующий раз такая заколка может оказаться воткнутой вам в горло или в глаз. Правильно?

Датар ответил не сразу.

– Наверняка я ничего не знаю, а оговаривать людей – грех, – после долгой паузы сказал он. – К тому же место службы и состав прихожан выбираю не я. Не резоннее ли было обратиться к моему начальству, тем более что я сам не так давно подавал прошение о переводе меня в другое место?

– Царский Город не властен над монастырскими назначениями, а убить человека дешевле, чем перекупить, – не важно, у него самого или у распоряжающегося его судьбой монастыря.

– То есть вы подозреваете государя в преступных деяниях? – Датар приподнял бровь.

– Ну, почему же сразу государя. У фрейлин, которые посещают вас, достаточно и менее могущественных, и менее разборчивых в средствах поклонников при дворе. К вам ревнуют, а шансов договориться у Царского Города с обителью Скорбящих нет почти никаких. Поэтому, чем ходить окружными путями, на вас решили воздействовать напрямую. В конце концов, обычай высокорожденных – действовать, а не уговаривать. Эта заколка, – Нонор придвинул платок с бабочкой ближе к монаху, – очень недешевая вещь. Ее цена – примерно два моих месячных жалованья, а может, и того больше. Как вы думаете, кто в городе станет разбрасываться подобными предметами, чтобы попросту напугать вас?

– А почему вы решили, что меня решили напугать, а не убить?

– Да потому, что для убийства удобнее пользоваться саврским ножом. И еще потому, что кричала и звала на помощь за вас ваша стряпуха, а не вы сами. Подумайте еще раз, эргр Датар. По-моему, вы кое-что мне не договариваете. Я понимаю, что разглашать чужие грехи вы не имеете права. Но что-то же было в этих записках, из-за чего на вас напали.

– У вас очень интересное мнение о людях, – покачал головой Датар. – Даже не представляю, какие подробности моей жизни могут вас заинтересовать... Но, стало быть, вы полагаете, будто ревность чиновника из Царского Города, которому не нравится, что его возлюбленная на дни поминовения приезжает в маленький и уединенный храм вместо центрального городского собора, – достаточная причина, чтобы преподносить мне такие вот подарки? – Пальцами здоровой руки Датар осторожно тронул помятое крыло бабочки, бережно расправил погнутый усик. – Не знаю, возможно, вы и правы. Я не знаком с обычаями Царского Города, я не высокорожденный, не чиновник, не военный, и мне судить с их позиций сложно. Но подтвердить вашу догадку я не могу и никаких имен вам не назову. Я уже сказал вам: оговаривать людей, не зная их вины наверняка, – грех. С женщинами этими я близок не более, чем положено духовнику, и со светской точки зрения упрекнуть меня не в чем. Они выбрали меня – и это их выбор, а не мой. А записки... Я же все равно не успел их прочесть, и я не знаю, что там было написано.

– И вы совершенно никого не подозреваете?

– Никого.

– А если в следующий раз вас и в самом деле убьют?

Монах отвел взгляд от четок, обвивающих его ладонь, и посмотрел на инспектора долгим внимательным взглядом. Своими красивыми, глубокими и не по возрасту печальными и всепонимающими коровьими глазами. Вот это умение словно бы видеть собеседника насквозь, одним только взглядом заставляя его теряться и чувствовать себя не в своей тарелке, инспектора Нонора сильно раздражало. Под таким взглядом ему тут же вспоминались все самые неприятные эпизоды из собственной жизни, за которые инспектора по сей день ела совесть, хотя изменить уже ничего было нельзя: тот день, когда ему пришлось отвести к мяснику козу, верно кормившую его большую семью не один год; когда на Монетном он смертельно ранил четырнадцатилетнего мальчишку, вздумавшего защищаться от полицейской облавы кухонным ножом; когда он из-за мелочи поругался со старым другом, а того на следующий день зарезал пьяный арданец в Порту, – и прочая дрянь, рано или поздно нарастающая на любом человеке, как ракушки и водоросли нарастают на днище издалека плывущего корабля. А ведь все должно было происходить наоборот. Это следователю положено смотреть на букашку, усаженную перед ним на лавку для допроса, и своим внешним видом вынуждать того говорить правду и вспоминать все свои проступки и преступления. Что же вышло на деле? Второй раз за сегодня инспектор Нонор ни с того ни с сего засомневался в правильности того направления, которым идет его жизнь.

– Смерть – это вечная жизнь, господин инспектор, – тихо, но очень ясно проговорил Датар, словно подслушав мысли Нонора. – Разве вы об этом не слышали в проповедях? Вы же единобожец.

Нонор отвел взгляд первым. Желание загородиться от взгляда монаха листом бумаги или рукавом было глупым и детским, и перебороть его взрослому человеку не стоило серьезных усилий. Но все же оно появилось. К счастью, опору инспектор Нонор потерял лишь на мгновение, почти сразу нашелся и вернул разговор в нужное русло.

– Слышал. Хорошо. Допустим, смерть вам не страшна. Но есть вещи, которых вы боитесь. Например, боль. Возможность столкновения с ними вас не пугает?

– Пугает. Но что же я могу поделать? Только заставить себя не бояться.

– Или вынудить меня защищать вас.

– Я вас не вынуждаю. То, что я обратился к вам, должно было избавить меня всего лишь от претензий монастырского казначея. Все происшедшее сверх того – какая-то цепь нелепых случайностей.

– Или же наоборот – чья-то работа под неясную мне цель.

Датар повел рукавом:

– Мне эта цель тоже неясна. Если она есть вообще. Связать одно с другим я не могу. Все случившиеся события мне кажутся отдельными – каждое само по себе.

– Связывать одно с другим – мое дело, эргр Датар. Предоставьте заниматься этим мне.

– Пожалуйста, занимайтесь. Но не пытайтесь чего-то добиться от меня, поймите же: я ничем не могу вам помочь. Тем более что Тайную Стражу...

Тут монах каким-то странным взглядом посмотрел за спину инспектору, туда, где сидел Мем. Нонор тоже глянул через плечо. Мем широко зевал, прикрывая рот рукой.

– Если вы не можете мне помочь – хотя бы не мешайте, – сказал Нонор.

– А разве я мешаю?

Нонор кивнул:

– Местами. И что – Тайную Стражу?..

– Простите, кир Нонор, это ненамеренно. Я живу с другими представлениями о жизни, в другом окружении, среди других ценностей и с другой целью. Вероятно, с моей точки зрения многие события видятся не так, как вам. Надеюсь, вы способны понять меня правильно?..

Нонор вздохнул:

– Я пытаюсь, эргр Датар. Хотя для меня это сложно. А вы, со своей стороны, постарайтесь понять меня.

– И мне вас понять сложно. Если вы говорите, что главный виновник всех неприятностей на Чаячьем происходит из Царского Города, – какой смысл вообще вам заниматься этим делом?

– Я, эргр Датар, как и вы – выполняю свой долг. Быть может, заказчика из Царского Города мне с моего места не достать, и наказывать его вне компетенции окружных властей. Но исполнителей переловить я обязан. Просто для того, чтобы в следующий раз, когда в нижний город спустится некто с подобным заказом, у него возникли бы трудности с вольнонаемными. Итак, – Нонор кивнул на заколку, – она вам знакома? Вы знаете, кого из ваших посетительниц она украшала?

Монах отрицательно покачал головой.

– Я не обращаю внимания на подобные мелочи, – сказал он.

– Зря. И человека, который воткнул ее вам в плечо, вы совершенно никак не можете мне описать? Дворик-то был освещен.

– У меня нет глаз на затылке. Я сожалею.

– Его рост, его одежда, его руки? Неужели вы вообще ничего не запомнили?

– Мне было не до запоминания чьих-то рук. Знаете, когда в вас втыкают такой... такой предмет, это в самом деле больно. Насколько я вижу, эта вещь превосходно может служить оружием.

– Вы правы, это и есть оружие. Такая шпилька была традиционной принадлежностью придворных дам при прежнем императоре. В особо ответственных случаях на острие наносили яд. Как с этим дела сейчас – не знаю, но не похоже, чтобы обычаи двора сильно изменились. Дознаватель Лур утверждает, будто преследовал двух мужчин довольно высокого роста.

– Да, силы им было не занимать.

– Кстати, о силе. Накануне днем, встретив в городе моего помощника Мема, вы попросили его проводить вас до острова. Почему?

– Я боялся, что скоро стемнеет. Я уже не раз сказал вам, что в темноте не вижу.

– Да что вы, дело было среди дня. Может быть, вы боялись, что за похищением кружки с грехами последует нападение лично на вас? Что в записках, опущенных в эту кружку, можно прочесть нечто, провоцирующее нападение?

Но Датар был невозмутим.

– Я не могу отрицать, что у меня плохое чувство времени и я боюсь ходить по Веселому Бережку в одиночку. Не всем там нравится соседство обители и монахов. Иногда люди скверно шутят, и трудно бывает чем-либо оправдать их поступки, кроме как бесовским искушением. Мне легче предупредить неприятность, чем потом с ней разбираться. Поэтому я и попросил господина Мема меня проводить. И простите, кир Нонор, но уже поздно. Я хотел бы вернуться к себе на остров.

Инспектор Нонор поджал губы. Допрос не получился. Этот молокосос не давал сбить себя с толку, не попадался в ловушки, все время пытался перехватить у Нонора инициативу и вообще говорил, словно ходжерский владыка: «к себе на остров», – экое барство. Если бы не монашеский сан, Нонор поработал бы с мальчишкой по-другому и не превращал бы допрос в милую беседу. А так – приходилось уважать.

– А вам не безопаснее будет остаться на ночь здесь? – спросил он у монаха.

– Я не имею права покидать храм надолго. Пожалуйста, верните меня туда, откуда доставили. Я не доберусь сам.

– Вы рискуете.

– Я исполняю свой долг. И передайте господину Тогу... Передайте ему мою благодарность. Я не хотел его оскорбить, я был несправедлив.

* * *

– Мем, – сказал инспектор Нонор. – Раз уж я тебя вызвал, придется тебе принести хоть какую-то пользу префектуре. Тебя, пожалуй, испугается любой злоумышленник. Отправляйся-ка с эргром Датаром на Чаячий остров и покарауль там немного. А то мало ли что может случиться, если пустить дело на самотек. Я потом пришлю кого-нибудь тебя сменить, а пока напишу в Каменные Пристани бумагу, что ты мне очень нужен.

– Но, инспектор Нонор, у меня завтра с утра занятия...

– Я же сказал, что напишу в лицей бумагу. Тебя освободят.

Мем послушно кивнул и отправился туда, куда его послали: караулить Датара.

Вместе с монахом они спустились с крыльца префектуры. Брать с собой фонарь Мем не стал: улицы кое-где освещены, а с фонарем на дожде неудобно – вода течет в рукав. Но если накануне, в пасмурный и хмурый день, Датар все видел и шел сам, то теперь он намертво вцепился Мему в локоть, и даже это не мешало ему оступаться и почти падать на ровном месте. Плащ Мема, вывешенный в коридоре у едва теплой печи, за время допроса ничуть не просох, а казалось, наоборот – только лучше пропитался водой. Надо признаться, Мем не предполагал, что заведенное им расследование о тыкве обернется для него такой сыростью и неудобством. Одно отрадно: по записке Нонора теперь можно будет прогулять энленскую грамматику и предэкзаменационный опрос по криминалистике, а если повезет – еще и фехтование.

До самого Чаячьего они путешествовали молча. Оба были недовольны. Мем – дождем, поздним временем и проигранной услугой, Датар – шпилькой и другими своими заботами. На пристани Мем попытался было оставить монаха возле лодок и в одиночку пойти разыскивать спрятавшихся от дождя перевозчиков, но Датар его не отпустил.

– Нет! – воскликнул он и уцепился за Мема еще крепче. – Я один не останусь!

Пришлось и тут тащить его с собой. В лодке завязался было ничего не значащий разговор с перевозчиком о погоде, но быстро заглох. Лодка шла тяжело. Навстречу по каналу бежала волна. Ледяная шуга, упавшая с неба и комьями смерзшаяся в стылой воде, скреблась и стучалась о борт и весла. Мем думал, Датар все-таки обиделся на то, что шпильку из него выдрали силой. Приближалась ночная стража, инспектор Нонор, наверное, тоже торопился домой, и настоящего врача в такую погоду и в такое время непросто было бы разыскать – потому с монахом и обошлись при помощи Мема и без лишних разговоров, хотя в Каменные Пристани Нонор посылал на самом деле не за этим. И не за тем, чтобы приставить потом Мема к монаху в качестве охраны. Когда и как всезнающий инспектор сумел рассмотреть, что Мем посещал обитель Скорбящих, было неприятной тайной. Не хватало еще раскрыть перед Нонором свое притворство...

Эргра Датара на острове ждали. Храмовый двор был освещен тремя большими фонарями, а в маленьком домике позади храма хорошо натоплено и расстелена постель. Ошка с маленькой седенькой поварихой сидели в закуте, отгороженном печью, и играли в самую простую расстановку «королевского войска» – в «уголки».

Переступив порог, монах наконец выпустил локоть Мема и встряхнулся, словно собака, сбрасывая с себя вместе с дождевой водой уличную беспомощность. Мем заметил, что на свету он мгновенно обретает уверенность в себе.

– Будете чай, господин Мем? – задал вопрос Датар.

– Буду, – отвечал Мем, старательно вытирая у порога ноги от желтой островной глины. И вздохнул, невольно произнеся собственную мысль вслух: – Сейчас хорошо бы не чай, а что-нибудь покрепче...

– Можно и покрепче, – легко согласился монах. – Ламина, согрей вина, приготовь вторую постель и ступай к себе. Я вернулся, все хорошо, больше не о чем беспокоиться.

Ошке же он показал знак «иди». Тот суетливо поклонился, накинул на голову какую-то ветошь и шмыгнул в дождь.

Мем застеснялся. Получилось, что он напросился на ночлег и угощение, хотя послали его сюда не спать и пить вино, а бдить на посту. Он снял плащ и стоял с ним в руках у порога, почти касаясь головой потолка, не зная, куда приткнуть мокрую одежду и куда приткнуться самому. Мебели в низенькой комнате было немного. Маленький стол, с которого Датар переставил на окно письменные принадлежности, два табурета, лежанка из двух составленных лавок, несколько напольных светильников на тонких витых ножках, под лавками книги в тяжелых старых переплетах и даже в лубяных коробах, где бумага по устаревшему обычаю хранится намотанной на катушку, и еще темный футляр с лютней на вешалке, где у обычных людей висит одежда.

Датар между делом уже расставлял на столе плошки для вина и стелил полотенце. Кухарка развернула на печной лежанке стеганые одеяла, сняла с углей кувшин, отобрала у Мема плащ, хлопнула дверью где-то в глубине кухни и тоже исчезла.

– Да вы проходите, – сказал Датар. – Что же вы стоите у порога?

– Мне, право, неудобно вас затруднять, – весьма искренне признался Мем.

– Перестаньте, я целый день вас затрудняю, вам то и дело приходится меня провожать. Я должен вас отблагодарить хотя бы малым.

Эргр Датар благословил стол, разлил по плошкам темно-рубиновую жидкость и развел горячей водой. Мем присел на табурет и побыстрее отхлебнул предложенного ему напитка, чтобы почувствовать себя свободнее. Наверное, вино было дорогое, потому что на вкус Мему очень понравилось. Мем обратил внимание на то, что себе монах наливает воды на две трети, если не еще больше. Впрочем, особенного смысла это не имело, потому что в Мема можно было влить и кувшин, и два, и три совсем неразбавленными и не получить сколько-нибудь заметного эффекта. Товарищи смеялись, что у Мема вместо кишков бурдюк, пока наполнишь его допьяна – весь погреб в него перелить придется.

– Ну, спрашивайте, – сказал Датар, когда первая чашка была поставлена на полотенце пустой. – Я знаю, что вы все время хотите меня о чем-то спросить.

– Двери вы не запираете? – охотно поинтересовался Мем.

Казалось, Датар удивился.

– А почему вы спросили именно об этом?

– Меня послали вас охранять.

– Любые постройки на храмовой земле могут иметь запоры только снаружи. Изнутри нельзя закрыться ни здесь, ни в монастыре Скорбящих, ни в резиденции Энленского экзарха.

– Плохо, – сказал Мем. – К вам может зайти любой.

Монах пожал одним плечом.

– Ко мне и должен иметь возможность зайти любой. В любое время дня и ночи.

– Плохо, – повторил Мем, и монах наполнил чашки снова.

– На праздники меня редко зовут, – сказал Датар. – Обычно приходят, когда случается беда, кто-то сильно болен, умирает или уже умер. Я не имею права отказаться или притвориться, будто меня нет дома. Таково мое назначение на этом месте.

– А если к вам снова придут воры или убийцы?

– На все воля Единого. – Монах приподнял свою чашку и немного насмешливо глянул на Мема. Волосы у него растрепались, Датар вытащил их из-за ворота и перекинул через плечо. Мем подумал, что не все женщины настолько же красивы, как этот добровольный аскет. Судя по длине отрощенных для погребального обряда волос, в монахах Датар ходил уже лет шесть, стало быть, постриг принял еще в отрочестве, примерно лет в четырнадцать-пятнадцать. Впрочем, если он и в самом деле вырос на Веселом Бережке, к четырнадцати годам он уже должен был пройти огонь и воду, а еще перетерпеть и навидаться всякого на три жизни вперед. Там судьба жалеет детей еще меньше, чем взрослых. Поэтому, наверное, и имелось в облике Датара такое несоответствие: совсем не тот взгляд, который бывает у сладких красавчиков, – колючий, жесткий и холодный, словно стеклянная стена. Из-за него красота Датара не притягивала к себе. Наоборот, она отталкивала и останавливала любого до нее охотника еще на дальних подступах.

– Плечо не болит? – спросил Мем.

Датар поморщился и отпил вина.

– А как вы думаете? – сказал он. – Если вас ткнуть острием в полпяди длиной, у вас в этом месте заболит или нет? Я такой же живой человек, как и все. Но что-то вы мне задаете не те вопросы, которые хотели. Давайте я вам расскажу что-нибудь. Вот, например, вы сейчас сидите и думаете: быстрей бы все это кончилось. Эта учеба, отцовская воля, посылки у инспектора Нонора, подчинение каждой мелкой сошке в префектуре и лицее, зависимость от навязанного порядка, чужого разумения и желаний. Правильно?.. Быстрее бы кончилась эта часть жизни, вырваться бы из нее, стать взрослым и самостоятельным. А потом, когда взрослость и самостоятельность придет и уйдет, и наступит час, когда нечем дышать, и каждая капля в водяных часах – словно вытекающая жизнь, вот тогда вы подумаете: куда я торопился, куда спешил, куда бежал? Почему не ценил той свободы, которая дана человеку небом, – свободы дышать, видеть, слышать? Вернуть бы теперь это время, когда можно вдохнуть полной грудью, когда радуют солнце и простор, когда можно жить и не мучиться от каждого вздоха и движения, а наслаждаться всеми чувствами, пропуская сквозь себя медленно текущие мгновения?.. Поверьте, господин Мем, вам только кажется, что вы под пятой у обстоятельств, что над вами довлеют, что вам надо куда-то спешить и к чему-то стремиться, а без этого жизнь ненастоящая. На самом деле вы просто не понимаете, насколько вы сейчас счастливы. Не смущайтесь. Берите вино и пейте. Будьте свободны.

От печи шло тепло. От горячего вина внутри разливалось приятное спокойствие. Мем расстегнул верхние пуговицы форменного кафтана и полуприкрыл глаза. Тему для разговора Датар выбрал необыкновенную. Мему подумалось, что молодые люди обычно не способны глубоко прочувствовать печальную быстротечность жизни. Впрочем, это, наверное, была какая-нибудь из записанных в старых книгах проповедей из цикла «кто о чем, а монах о смерти»... Тем не менее именно медленно плывущими, обволакивающими мгновениями Мем сейчас наслаждался.

– Весело или не весело, а жить нужно, – сказал он.

– И умирать нужно. Ведь не было такого человека на земле, который бы жил и не умер, – сказал Датар, снова наполняя вином чашки. – Очень мало у людей в этом мире надежд на бессмертие. А вот в том – наоборот, умереть не получится, даже если захочешь. Все, данное человеку Небом, надо принимать и использовать с благодарностью. Даже право на смерть, ибо в определенном понимании и смерть – благо...

– Поэтому вы и говорили Нонору, что смерть вас не пугает, – заключил Мем. – А меня жизнь не пугает. Монахом быть как? Трудно или не очень?

Датар улыбнулся:

– Можно на «ты». Тебе сколько лет?

– Девятнадцать. С половиной.

– А мне двадцать два. Из них неполных семь я живу, а все предыдущие провел в таком аду, что и вспомнить без содрогания нельзя. Мне есть с чем сравнивать «хорошо» и «плохо». Монахом мне быть нетрудно. Мне трудно другое. Трудно доверять себе и другим. А еще труднее – чтобы люди правильно понимали все, что я хочу им сказать. Временами мне кажется – у них что-то с ушами, так трудно до них доходит. Они слышат, но не слушают... Почти все в исповедях вместо воспоминания о своих грехах жалуются на жизнь. Всем кажется, что Небо к ним несправедливо. Один в ссоре с родными, другого обманул компаньон, у третьего тяжба с соседом, четвертого не уважают собственные дети. Дескать, так жить нельзя. Но разве же это печаль? Я уж не говорю про деньги. На мой взгляд, неприятности, за которые можно расплатиться деньгами, вообще ничего не стоят. Но, кажется, большинство людей со мной не согласны. На самом-то деле нельзя жить так, чтоб обязательно был повод оставаться недовольным. Единый дал день, Единый даст и пищу. Только не ропщи, не загоняй себя раньше срока в могилу ненастоящих несчастий. Потому что, когда придут настоящие, время мелочных недовольств будет вспоминаться как лучшее в прожитой жизни. Впрочем, наверное, все это сейчас тебе не очень интересно... Так о чем ты меня так и не спросил?

– Я не спросил, – произнес Мем, – прав ли был Нонор, полагая, что виной вашим... твоим мелочным несчастьям – дамы из Царского Города?

– У тебя иное мнение о моих мелочных несчастьях?

– Признаться, да. Мне думается, бабочку на храм пожертвовали неспроста, но смысл ее – не ревность.

Датар прищурился.

– Скажем так: инспектор Нонор был прав частично. А можно я тоже спрошу? Почему при Ноноре оказалось нельзя упоминать Тайную Стражу?

– Потому что я не хочу ему помогать. Пусть сам собирает информацию. Я своей делиться не собираюсь.

– И много ты уже набрал?

– Достаточно, чтобы начать строить предположения. Например, о том, что бабочка – не только предупреждение, но и напоминание.

– О чем же, интересно услышать?

– Напоминание о том, что эргр Датар попал на высокий островок из низенькой лужи. Предупреждение, что его как вознесли в свое время на горку, так и скатят в лужу обратно, если он не вспомнит об обязательствах и не станет выполнять условия.

– Какие же условия?

– Вот этого не знаю. Эргру Датару должно быть виднее. Похоже, он с кем-то недавно поссорился.

Монаха, как ни странно, весьма откровенные предположения Мема не тронули за живое. Он только чуть поморщился.

– Как думаешь, Нонор вернет мне бабочку? – спросил он.

– Почему бы не спросить у него самого?

– Чем меньше я разговариваю с ним, тем мне спокойнее. Я сказал ему половину правды. Мне неизвестно, в чьем владении пребывала эта бабочка в последние десять лет. Но раньше она принадлежала моей матери. А мать моя вовсе не была придворной дамой...

– Я знаю, – кивнул Мем.

Монах снова разлил вино по чашкам.

– Почему так получается? – спросил он. – Ты вроде бы никто в Первой префектуре. А про что при тебе ни скажи – ты все знаешь. Тебя к ним Тайная Стража подослала?

Мем покачал головой.

– Я люблю одну девушку с Веселого Бережка, – признался он. – Если бы государственным чиновникам не было официально запрещено посещать дома терпимости, в префектуре знали бы в тысячу раз больше о нашем городе, чем полиция знает сейчас.

– И в котором доме там живет твоя девушка?

– В заведении тетушки Ин.

Датар одним глотком допил вино и с грустной улыбкой посмотрел в свою чашку.

– А, – сказал он. – Тогда конечно. Все понятно.

Мем почувствовал, что напоминанием о прошлом испортил Датару настроение, а это скверная плата за гостеприимство. Надо было срочно поменять тему разговора.

– На лютне ты сам играешь?

– Что? – Датар, видимо, задумался и не слышал вопроса. – Что я играю?

– На лютне.

Датар рассеянно кивнул:

– Да, немного.

– Можно мне?

Датар встал и скрылся куда-то в кухонный закут по ту сторону печи. Потом появился оттуда со стареньким ободранным инструментом в руке и ушел снова ставить чайник. Мем попробовал струны. Лютня была еще жива, хотя ее лучшие дни давно миновали. Мем сыграл «Бархатные башмачки», «Ветерок» и еще несколько мелодий из тех, что наиболее любимы были лицеистами из Каменных Пристаней. Монах вернулся, сел против него за стол и подпер ладонью подбородок.

– Слушай, а у тебя здорово получается, – через некоторое время сказал он. – А петь ты умеешь?

– Умею, – сказал Мем. – Только у меня все песни про любовь...

– Это ничего. Подожди-ка, я тебе дам другую...

Он залез в сундук и вынул из него удивительное чудо: лютню-шестнадцатиструнку, белую, как молоко, и расписанную по краям деки тончайшими красными цветами и травами. Струны у нее были не жильные и не волосяные, а блестели, словно серебро, и колки были сделаны в виде серебряных птичьих голов. Датар погладил ее вдоль грифа и, перехватив изумленный взгляд Мема, пояснил:

– Если в храме и в моем доме было что воровать, так это ее. Это здесь единственная ценность. Второй такой нет даже в Царском Городе. Знаешь песню «Тихо сумерки спустились»? А «Снова слышу голос твой» знаешь? Спой, пожалуйста... – И он протянул Мему свою диковину.

«Вот так заслал меня Нонор», – с удивлением подумал Мем, однако деваться было некуда. Музыку он любил, но вообще-то он всегда считал, что монахи, даже такие молодые, подобными вещами не интересуются, что жизнь их проходит в строгости, они только молятся и им нет дела до городских песен про безответные страдания и несчастную любовь. Мем прихлебнул остывшего вина и подправил на белой лютне расстроенную первую струну.

После «Сумерек» из чулана неслышно появилась кухарка и села на печной приступок. Вскоре пришел и Ошка. Откуда-то взялся еще один кувшин с вином, сушеные финики, масличные и винные ягоды в маринаде, большая, присыпанная тмином лепешка и вторая пара чашек. И необычная компания стала Мему нравиться. С печальных северных песен он перешел на столичные романсы, потом и вовсе на развеселые вроде «Не зови меня с собой» и «Зачем печалиться напрасно». Мем не был пьян. Наверное, он просто пообвыкся и перестал воспринимать происходящее как из ряда вон выходящий случай. Он не предполагал раньше, что, закончив службу в храме, монахи ведут себя так же, как и друзья Мема по Каменным Пристаням. А если подумать – ведь так оно и должно быть. Если всю жизнь только молиться – разве научишься понимать людей? Если же не умеешь их понять, разве получится хоть кому-нибудь из них помочь?..

– А пиратские песни ты знаешь? – спросил Датар у Мема.

– Знаю. «Кружка моя» и про арданского боцмана.

– Давай про арданского боцмана.

Мем сыграл вступление и тут вдруг заметил, как глухонемой якобы Ошка едва заметно притопывает в такт музыке каблуком. А Ошка увидел, что Мем за ним наблюдает, и перестал. Или, может быть, Мему померещилось, потому что увериться он не успел. За порогом раздался подозрительный звук. Мем мигом прекратил играть и положил инструмент на стол. Глядя на него, Ошка встал.

– Там шастает кто-то, – сказал Мем прижав палец к губам.

– Может быть, собаки? – прошептал враз испугавшийся Датар, схватил белую лютню и прижал ее к себе.

– А вот я посмотрю, – сказал Мем.

В руках Датара плаксиво тренькнула серебряная струна, а Мем стал осторожно приоткрывать дверь, чтобы она не заскрипела. Однако фонарь, вывешенный на ночь над входом, оказался кем-то потушен. Поэтому полоса света, упавшая на крыльцо, все равно спугнула прокравшегося туда человека, он дернулся бежать, но оступился на обледеневших ступеньках. Мем схватил его за край плаща и поволок в дом. Но мошенник каким-то цирковым приемом вывернулся из одежды и скатился с крыльца в тень. Досадуя, Мем наклонился снова, поймал его за ногу и уже совсем было собрался приподнять и внести беглеца на светлое место, чтобы подвергнуть рассмотрению, как к горлу его прижали хороший гвардейский клинок локтя в два с половиной длиной.

– Оставь-ка моего человека, – сказал из темноты голос до того спокойный и рассудительный, словно он принадлежал двойнику инспектора Нонора.

И тут Мема взяло зло. Всякие будут таскаться по ночам, портить людям приятный досуг, размахивать оружием, ношение которого в городе запрещено всем, кроме личной государевой гвардии, и помыкать Мемом, как им вздумается?.. Нет уж, не получится. Мем подчинился требованию и выпустил сапог лежащего на земле мерзавца, медленно выпрямился, одновременно ступив на четверть шага ближе к обладателю меча, и повернул того за модный широкий рукав оружием от себя. Гвардейский меч был слишком длинным предметом, чтобы использовать его в ближнем бою, – кулаки подходили для этого куда как удобнее. Вооруженный негодяй всего лишь срезал Мему пуговицу, а Мем успел угостить его в ухо, поддых и по загривку, подставив для надежности навстречу колено. Красивый дорогой меч Мем втоптал в грязь и, может быть, даже сломал. А когда подскочил Ошка с фонарем, залез поверженному противнику в рукав и извлек именной жетон с печатью. Печать была темно-синяя.

Мельком глянув на жетон, Мем сплюнул и бросил его назад владельцу, утиравшему своим шикарным рукавом кровавые сопли. Мем-то думал, будет настоящая добрая драка. Результат обыска его разочаровал.

– Всегда рад оказать содействие, коллега. – Мем отдал честь. – Как будут проблемы – обращайтесь еще. А за покойником своим в Первую префектуру идите, нечего тут под дверями отираться.

Тот невнятно выругался с земли.

– Кто это? – спросил опасливо выглянувший на крыльцо Датар.

– Старший инспектор департамента Тайной Стражи господин Иргин, он не стоит внимания, – сообщил Мем. – Пускай шастает, сколько ему нравится. Пойдемте в дом. Холодно.

За ворот кафтана Мем развернул Ошку, во все глаза таращившегося на пришлого инспектора, и повел его к дому.

– Мем... – неуверенно проговорил Датар. – Ты уверен, что все сделал правильно?

Мем пожал плечами.

– А чего они тут скреблись, словно воры? Сам виноват. Ни я, ни мое начальство ему не подчиняемся, так что бояться мне нечего. Ну, пусть рапорт на меня напишет, я все равно на работу в префектуру поступать не хочу.

– Но ты его ударил!

– Подумаешь, напоролся рылом на кулак. С кем не бывает. Смотреть надо, куда лезешь.

– Но...

Мем втолкнул Ошку с фонарем и Датара обратно в дом и захлопнул дверь.

– Да успокойся ты, – сказал он. – Ну, не договорились между собой два ведомства, кто и как ведет расследование. Обычное дело – каждый хочет нахватать славы первым и побольше. Хуже от этого может быть только тебе, потому что ты стоишь на перекрестке их интересов. Впрочем, – Мем усмехнулся, – у тебя тоже есть интересы, и еще неизвестно, чья возьмет. А то, что дверь у тебя не запирается, – все-таки плохо.

– Мем, а вдруг ему помощь нужна...

– Он здесь по своим делам и без помощи не останется. Дай хоть наметельник какой – я из него засов сделаю.

– Нет, я так не могу! – всплеснул руками Датар и решительно шагнул к двери.

Но Мем загородил ему дорогу.

– Меня послали тебя охранять, – сказал он. – И хоть не нравится мне слушаться Нонора, но я поручение выполню.

– Я что, под домашним арестом?

– Понимай как хочешь, – сказал Мем. – Но на улицу, пока они отсюда не уберутся, ты не выйдешь.

– Слушай, а чего ты тут командуешь? – Монах упер руки в бок. – Я у себя дома, между прочим!

– А я и не спорю. Я просто тут стою. Можешь попробовать сдвинуть меня с места, – разрешил Мем.

На лице Датара тревога и возмущение сменились сначала изумлением, потом растерянной улыбкой, а потом он засмеялся.

– В рясе драться неудобно, – сказал монах. – Я сегодня уже пробовал – мне не понравилось.

Мем тоже улыбнулся и развел руками:

– На нет и разговора нет.

* * *

Утро приветствовало Мема грохотом медного ведерка, поставленного на табурет и с предупредительными целями привязанного к дверной ручке бечевой. Надо сказать, из-за этой сигнализации собственного изобретения Мем свалился с лавки на пол – настолько она оказалась громкой, звонкой и внезапной. А пришедший на смену дознаватель из Первой префектуры шарахнулся с крылечка, словно его обварили кипятком.

Солнце стояло уже над самым Царским Городом. Мем проспал до третьей четверти утренней стражи, не меньше. Каким цветом был помечен этот день в числительнице – удачным или неудачным, – Мем вспомнить не смог. Значит, следовало вести себя осторожно.

Из окна видно было, как Датар ходит по осевшим сугробам возле храма и, по примеру Нонора, рассматривает на земле следы. Оказалось – в доме имелся черный ход из того чулана без окон, в котором обитала прислуга. И ход тот прекрасно запирался изнутри, хоть это и было против храмового устава.

Молчавшая весь вчерашний вечер кухарка принесла Мему поджаренную на масле лепешку, вручила просушенный и почищенный плащ, а на прощание придержала его за рукав и сказала:

– Благослови тебя Небо, сынок. Два года тут живу, а ни разу не видела, чтобы эргр Датар смеялся.

Мему велено было мчаться в префектуру со всех ног. Криво намотав портянки, кое-как затолкав в косу выбившуюся прядь и на ходу запихивая в рот лепешку, Мем поспешил, как он думал, за бумагой для лицея. Через двор он помахал Датару; точно так же, на расстоянии, получил благословение в дорогу и побежал к пристани.

В префектуре его действительно ждали.

– Вот он, наш герой! – объявил инспектор Вадиш, с которым Мем столкнулся на пороге, и крепко пожал Мему руку.

Мем ничего не понял, растерялся и даже не сразу продолжил путь наверх, к Нонору. Тут из канцелярии высунулись местные писаришки и дежурный секретарь.

– Мем, это правда, что ты мерился кулаками с двумя старшими инспекторами из Тайной Стражи и у тебя кулаки оказались больше? – спросил один.

– Иди быстрей, вас с Нонором сам Первый префект вызывает, – поторопил секретарь.

Мем почесал в затылке. Такого резонанса от вчерашней драки он не ожидал. Видимо, он посадил вчера в грязь кого-то очень значительного, раз рапорт об инциденте уже лежит у префекта на столе. Только Мем не совсем понял, почему на него все смотрят, как на героя. Ну, съездил в ухо какой-то бумажной промокашке, которая доносами питается, и что? Конечно, со дня разделения прежней Городской Стражи на три различных ведомства между бывшими частями некогда единого целого немедленно возникло соперничество, желание обставить соседа и уесть его везде, где только можно и нельзя. Но что же такого Мем вчера натворил? Неужели что-то серьезное? Вдруг его теперь выпрут из Каменных Пристаней? Это будет удар для господина Фемема...

В комнату Нонора Мем заглянул с опаской. Инспектор сидел за столом, сцепив перед собой руки и уставившись в какой-то листок с подписями и печатями, лежащий перед ним.

– Здравствуйте, – сказал Мем.

Нонор медленно поднял на него тяжелый взгляд и ничего не ответил.

– Нас там господин префект вызывает, – сообщил Мем, переступая порог.

– Если ты очень торопишься, тебе следовало родиться от бабушки, – отвечал Нонор. – Вечно же тебя угораздит вляпаться в какое-нибудь дерьмо...

– А я... что я такого сделал? – все-таки решился спросить Мем.

– Набил Иргину морду, – охотно объяснил Нонор.

– Это плохо или хорошо?

– Чем-то плохо, чем-то хорошо. Вот я и не знаю, что теперь думать. Дело у меня заберут, это ясно...

В дверь заглянул секретарь префекта.

– Сколько вас ждать можно? – поинтересовался он. – Господин префект будет сердиться.

Нонор свернул свою бумагу, сунул ее в рукав, и они пошли.

Кабинет префекта находился на третьем этаже, над всеми службами префектуры. Они сначала прошли в приемную, и Нонор заставил Мема посмотреться в большое зеркало на стене. Мем выглядел устрашающе: на полголовы выше и вдвое шире Нонора в плечах, волосы торчат в разные стороны, одна штанина почти выбралась из сапога, на тесноватом ему лицейском кафтане не хватает третьей сверху пуговицы. Пришлось кое-как приводить себя в порядок, прежде чем представать пред начальственные очи.

– И Небом тебя заклинаю – молчи, – попросил Нонор. – Ума ты не больно-то пылкого, так что предоставь говорить мне. А то не только себя, но и меня опозоришь. Если есть какие-то трудности, лучше я сам за тебя все объясню.

Господин Первый префект был не один. Рядом с ним за столом сидел неизвестный Мему человек с приколотым с наружной стороны воротника офицерским значком Тайной Стражи, но без указания ранга, а позади, за ширмой возле окна, прятался еще один посетитель, но разглядеть его оказалось совсем невозможно. И все же, когда Мем и Нонор зашли и поклонились, гость господина префекта повел себя не очень прилично. Увидев Мема, он слегка присвистнул.

– Вот этот молодой человек, да? – спросил он префекта. – Тогда я ничему не удивляюсь. Вернее, я удивляюсь, что Иргин вообще остался жив. Где вы таких берете, господин Дьята?

– Там же, где и вы, господин Рарон, – в Каменных Пристанях, – сухо отвечал префект. – Ищем среди тех, кто после вашего выбора остался невостребованным... Позвольте представить вам наставника курсанта Мема Имерина – старший инспектор Первой префектуры кир Нонор. Это по его поручению курсант Мем находился на Чаячьем острове.

Нонор еще раз слегка поклонился, и секретарь подставил ему стул. Мема оставили стоять.

– Расскажите, как все было, господин Мем, – попросил названный Рароном офицер Тайной Стражи. Рапорт инспектора Иргина, насколько Мем видел, лежал для сравнения у него перед глазами.

Мем посмотрел на Нонора. Тот слегка обеспокоился, но вынужден был Мему кивнуть.

– Инспектор Нонор отправил меня охранять эргра Датара на Чаячий остров, – осторожно начал Мем. – На эргра Датара вечером напали хулиганы, и он опасался за свою безопасность. Я прибыл на место и в первой четверти ночной стражи услышал за дверью дома эргра Датара подозрительные звуки. Храмовые постройки не имеют внутренних запоров, поэтому я вышел на крыльцо поинтересоваться, в чем дело. Там оказался какой-то человек, который бросился от меня бежать. Я схватил его за одежду, но тут инспектор Иргин приставил мне к шее меч и потребовал освободить пойманного. Поскольку он не представился и не предъявил служебный жетон, я его ударил. Я же не знал, кто это. В городе ношение оружия запрещено. Я защищал себя и безопасность вверенного мне человека. Вокруг храма уже несколько дней крутились какие-то негодяи, я принял ваших сотрудников за них. Потом, когда я понял, что передо мной офицер Тайной Стражи, я извинился и уже не бил никого. Это все.

– Складно рассказываешь, – кивнул господин Рарон.

– У меня есть три свидетеля, что все происходило именно так, – сказал Мем.

– А у меня есть свидетели, что там случилось несколько больше, чем ты говоришь, – улыбнулся Рарон. – Вот, например, один мой свидетель пишет, что ты наверняка знал, с кем имеешь дело. Шарить по рукавам в поисках служебного жетона – несколько неестественное действие для человека, прогоняющего хулиганов.

– Я просто подумал: кто может ходить по городу с запрещенным оружием под одеждой?..

– А про мертвеца ты тоже просто подумал? – ласковым голосом спросил Рарон.

Нонор при этих словах насторожился.

– Да. Мне показалось, если приходит Тайная Стража, то неспроста, а зачем-то. Покойника же там рядом нашли.

– Когда же ты успел обо всем подумать? Пока три раза кулаком махнул?

– Не знаю, – сказал Мем. – Успел.

– А вот господин префект говорит, что ты мало что успеваешь. И инспектор Нонор на тебя постоянно жалуется. Правда, кир Нонор?.. В других местах, правда, утверждают, что ты парень бойкий, прыткий и ни за словом, ни за делом в карман не лезешь. Кого же мне слушать?

Мем пожал плечами.

– Почему ты сказал Иргину «за своим покойником идите»?

– Случайно. Выговорилось так.

– Да что ты говоришь. Очень точно выговорилось. А как звали покойника, ты почему не назвал?

Мем исподлобья посмотрел на Рарона и промолчал. Нонор, начав что-то подозревать, переводил взгляд с Мема на Рарона, с Рарона на префекта и обратно на Мема.

– Ты же знаешь, как его звали, – проговорил Рарон. – И, может быть, не только это знаешь. Как ты нашел его след?

Мем уставился на носки своих давно не чищенных сапог.

– Случайно.

– Ну, хватит прикидываться дураком! – Рарон хлопнул по лежащему перед ним рапорту ладонью. – Для случайности слишком много совпадений! Либо ты выкладываешь мне все, что тебе удалось разнюхать, либо мы поговорим не сейчас, не здесь и не так.

Мем вздохнул и покачал головой.

– Я не знаю, чего вы от меня хотите. Я ударил вашего инспектора, я это признаю. Но ничего больше не было.

– Я выпишу ордер на твой арест, – пообещал Рарон.

– Господин префект! – воскликнул сидевший до этого момента молча Нонор.

– Подождите, господин Рарон, подождите, – вмешался Первый префект. – Это перебор, это против правил. Арестовать нашего человека за то, что сыскные правила нарушил ваш инспектор, вы не имеете права!

Рарон стеклянно глянул на префекта и снова обратился к Мему:

– То, что тебя опознают в одном трактире на Веселом Бережку, где ты объяснял различия между красной и синей печатями, ты отрицать не станешь? – спросил он.

Мем был неглупый парень, понял, что упрямиться дальше будет опасно. Игры с Нонором никогда не доходили даже до половины сегодняшнего пути, а не то чтобы дальше. Мем решил: чем плохо скрывать, лучше хорошо признаться. Время прикидываться дураком прошло, настало время прикинуться умным. Он расправил плечи и вопросительно посмотрел на Рарона.

– Ну? – поторопил тот.

Мем помедлил еще немного и стал рассказывать.

– Господин Мерой пришел в кабачок как обычно – в середине вечерней стражи, – чтобы поужинать и забрать доносы, – сказал он. – Через некоторое время он завидел в окно кого-то в монашеском плаще, выбежал и поспешил за ним. Монах пошел к монастырю, Мерой тоже. В последней четверти вечерней стражи, ближе к началу первой ночной, тот, кого господин Мерой преследовал, спустился от обители к маленькой монастырской пристани, которая от рабежского перевоза скрыта излучиной. Тогда Мерой поспешил на перевоз, взял там лодку и велел следовать по каналу за человеком в монашеской одежде. На Чаячий остров они прибыли ровно в перемену страж. А дальше я не знаю. Но тех, кто убил Мероя, было больше одного, и люди это были сильные. Потому что опрокинуть лодку я могу один, а вот накрыть ею мертвеца даже у меня без посторонней помощи не получилось бы. Так что это не Датар и не его убогие приживалы, хромые, немые и прочие. А вот в том, что Мерой следил за Датаром, я почти не сомневаюсь. Просто он столкнулся на острове с теми, кто следил за Датаром помимо него. И они не поделили один очень нужный всем предмет.

Рарон с довольным видом скрестил руки на груди:

– Что же они не поделили, каково ваше мнение, господин Мем?

– Тыкву. Желтую праздничную тыкву.

Тут даже Рарон удивился.

– Почему ты так решил?

– Да, – сказал Мем. – Мероя убили из-за тыквы. Но вот какой в этом был смысл, я пока не понял. Может быть, внутри этой тыквы было спрятано что-то важное.

– Но ты надеешься узнать?

– Я мог бы попытаться. Если мне будет позволено, – кивнул Мем.

При этих его словах инспектор Нонор побледнел от возмущения.

– Вот и славно. – Рарон был доволен, как наевшийся до отвала кот. Он улыбался и счастливо потирал руки. Он встал над столом префекта и произнес речь: – Давайте же договоримся, господа. Давайте докажем, что разделение нас на разные департаменты сделано было не для того, чтобы мы начали учинять друг другу пакости и бить физиономии, а для того, чтобы увеличить эффективность выполнения нами наших обязанностей. Ведь мы делаем одну большую общую работу. Я не стану забирать дело об убийстве тайного агента Мероя у кира Нонора. Пусть оно останется в Первой префектуре. Убийства – все равно не наш профиль. Но поскольку взаимосвязь должна быть, и у Тайной Стражи есть прерогатива первой отбирать для себя кадры среди учащегося юношества в Каменных Пристанях, сделаем так. Господину Мему я выпишу именной жетон помощника инспектора Тайной Стражи сроком на месяц. И за этот месяц вы, господин Мем, узнаете про тыкву все то, что мне сейчас обещали. Кир Нонор закончит дело об убийстве и приведет все ваши сведения к общему знаменателю. А мы... мы закончим расследование, начатое нами.

* * *

– «Что они не поделили, каково ваше мнение, господин Мем?», – скривив губы, передразнил Рарона Нонор. – И за кого ты меня принимал все это время? За ушибленного жизнью старого идиота?

Мем стоял, опустив голову. Раскаяние прямо-таки текло по его физиономии и капало на пол, но Нонор теперь точно видел, что это все – сплошное притворство.

– Простите меня, кир Нонор, – снова повторил Мем.

Нонор покачал головой.

– Чего ради ты меня дурачил? Из озорства? На спор?.. Зачем нужно было выставлять меня перед всеми дураком?.. Не хватало мне своих забот, так еще и ты насмехаешься?.. Нет, Мем. Нам с тобой не по дороге. К тебе благоволят важные персоны из столичного департамента Тайной Стражи, вот и ступай к ним. Учись у них, работай с ними. Я не желаю ничего знать. Вот твоя бумага для лицея. Вот твой новый именной жетон. Уходи и ко мне не возвращайся.

– Кир Нонор, простите. У меня были причины.

– У тебя не было и не могло быть причин. Ты просто издевался.

– Это никогда не повторится.

– Конечно. У меня больше нет к тебе доверия. Я не стану снова тебя проверять. Уходи!

Мем повернулся и ушел.

Инспектор сел за свой стол. Глаза ни на что не глядели. До срока, когда по выслуге лет полагается пенсия, Нонору оставалось меньше полугода. Два дня назад он не задумывался над этим и не собирался уходить. Но обстоятельства менялись. Теперь казалось: хватило бы терпения дождаться. Дожить до пересмотра послужных списков пятого ранга и никому здесь не вцепиться в глотку. Выйти в отставку с повышением в должности – что может быть разумнее?.. Нонор сунул коробочку с печатями в железный ящик под замок, запахнул плащ и бросил дежурному секретарю на выходе: «Меня сегодня не будет, если кто придет – чтоб не ждали». Инспектор Нонор шел в кабак.

* * *

На первом этаже префектуры Мем остановился подумать.

Если бы наставник ругался и кричал, право слово, было бы лучше. А Нонор Мема даже не стыдил. Просто тихо и спокойно выставил за дверь. Мем оказался в двойственном положении. Можно было обрадовать папеньку жетоном с синенькой печатью. Можно было порадоваться тому, что доконал-таки ледяное терпение Нонора. Но вместо этого Мему почему-то было неловко и стыдно. Стыдно – оттого, что выдумки его вышли наружу. Неловко – потому, что Нонора он оскорбил значительно глубже, чем предполагал изначально. Дразнить его было весело, а вот расплачиваться за веселье – грустно. Кроме всего этого, Мем оказался в Первой префектуре представлен словно свиное рыло посреди стола: не кушанье и не услада для глаз, не свой и не чужой. Словом, влез двумя ногами в один башмак.

И всему виной тыква. Можно было спросить себя: чего он к ней привязался, к этой обыкновенной, желтой, после праздника никуда не годной тыкве? Он и к Ясе-то третий день не заглядывал. Даже хуже: он ее почти не вспоминал. О тыкве вспоминал, о монахе вспоминал, о Мерое вспоминал, о бабах вообще – вспоминал. А о Ясе – нет.

Как все внезапно и странно вышло с этой тыквой... Попалась под ноги и жизнь перевернула. Ближайшие цели Meма и его долговременные устремления вступили между собой в противоречие, а ежедневная суета стала наполняться непривычным смыслом. Мем, конечно, понимал, что Рарон всего лишь подарил ему немного воды из моря. Жетон временного сотрудника после истечения своего срока ничего не значит. Но само внимание было лестно. Мем не думал, что так легко добиться одобрения и поддержки, рыская на Веселом Бережку по своим делам. Он думал, надо как Нонор – впрячься в лямку и тащить двадцать лет, прежде чем чего-то достигнешь.

«А что, если... – толкалось навязчивое искушение. – А вдруг...»

Ведь Тайная Стража – это не префектура, где годами надо торчать на одном месте. Там бывают самые разные поручения. В самых разных местах. Даже не страны, а всего света... Если отцовским завещанием не суждено путешествовать за свой счет, может быть, получится устроить все за чужой?.. Раньше на такие перспективы Мем всерьез не замахивался.

Но тут раздумья его были бесцеремонно прерваны. Мема по спине похлопал молодой, щеголевато одетый сыскной десятник Дин Дамгадан – его Мем помнил еще по Каменным Пристаням, когда тот учился на несколько курсов старше его.

– Ты с Нонором работаешь, верно? – с искусно подделанным дружелюбием улыбнулся Мему десятник. – А у меня к тебе дело.

Мем кивнул:

– Я вас слушаю.

– Лалад продал мне твою услугу. Вот расписка. Теперь ты должен мне.

У Мема зачесался кулак съездить щеголю по зубам. Он с трудом удержался. Дин тактично сделал вид, что не заметил перемены в лице Мема. Однако же слегка посторонился.

– Ничего страшного я у тебя не попрошу, – поспешил сказать он. – Мне нужно передать письмо. Ведь ты с Нонором работаешь. У Нонора есть три дочери от первой жены. Мое письмо для средней. – И он протянул Мему сладко пахнущий конверт. – Смотри не перепутай. Средняя дочь. Не старшая. Не младшая. Среднюю зовут Каис. Ты запомнил?

Мем помедлил немного, потом взял конверт и спрятал его за пазуху.

– На этом мы разойдемся? – спросил он.

– Да. Но если ты еще раз проспоришь что-нибудь Лаладу или тебе окажется нужно что-то от меня – у твоих услуг будет постоянный покупатель. И я надеюсь, ты понимаешь, что, если бы это письмо можно было передать через самого Нонора, я не стал бы мудрить и прибегать к помощи посредника?..

Мем покивал и пошел в подвал к Тогу смотреть на Мероя в последний раз, пока мертвеца не забрала Тайная Стража. Возвращаться в лицей сегодня он не собирался. В планах было: внимательно осмотреть труп, сходить домой и отправиться к Нонору выбивать прощение, а заодно отдать по адресу письмо. Поздним вечером или даже завтрашним днем следовало сложить одну неувязку – выходило, что Датар притворяется, будто не видит в темноте. Если Мерой шел за ним и Датар взял тыкву с окошка, значит, либо монах был не один, либо он очень много врет. Об этом должна была рассказать тетушка Ин, уж она-то все про всех с Веселого Бережка знает. А потом Мема интересовал Ошка. Получалось, что и этот обладатель немыслимых кафтанов – то красный поверх коричневого, то коричневый поверх красного – тоже врет. Датар притворяется слепым, а Ошка притворяется глухим и немым. Прямо подворье прокаженных какое-то из романа «Город нищих». Там тоже не было ни одного настоящего калеки, все обманывали всех, только некоторые оказались негодяями, а некоторые – наоборот, благородными героями. Например, как Мем, который притворялся дураком. И кто из обманщиков кто?..

Неизвестно, как с Датаром, а Ошку можно было проверить. Глухих и немых в городе не так уж много, у них имеется своя школа и даже свой кабачок, то есть почти все они друг друга знают. Тут могла бы помочь Яся.

И еще одно беспокоило Мема: кто был тот безмолвный посетитель за ширмой, который за весь разговор в кабинете префекта даже не пошевелился ни разу – настолько внимательно слушал?..

* * *

Дома Мем отца не застал. Мать в окружении дочерей и служанок хлопотала на кухне. Мем объяснил ей щекотливую ситуацию, в которую попал. Большой неправда в том, будто инспектор Нонор обиделся на жетон с синей печатью, врученный Мему от Тайной Стражи, не содержалось. Мать была согласна, что надо как-то заглаживать неприятность, и сложила Мему корзинку: кувшинчик вина, стеклянную бутыль арданской виноградной водки, копченый окорок, маринованные сливы, зелень, пироги и сладости. Напоследок Мем спросил:

– Мам, а для чего можно употребить праздничную тыкву, если она не пригодилась на празднике?

– Ну как же! – удивилась мать сыновней недогадливости. – Надо взять три яйца, полчашки муки, чашку сметаны, чашку тертого сыра, две чашки тертой тыквы, перемешать, добавить сахар, соль и испечь оладьи.

– Ага, – сказал Мем и пошел к Нонору мириться.

Нонор жил в самом центре Рабежа, на Хлебной площади. Ему принадлежал там старый двухэтажный дом. Первый каменный этаж ушел уже по самые окна в болотистую рабежскую землю, а второй, деревянный, требовал покраски и ремонта.

Хлебная площадь была местом шумным и людным. Через нее проходило сообщение между Хлебным и Рыбным рынками, то и дело проезжали груженые подводы, бегали посыльные, народ шел туда и обратно с покупками и без. Поэтому дом отгорожен был от улицы забором с воротцами и калиточкой. Вот перед этой калиточкой Мема немного заела стеснительность с совестью пополам. Явиться просто так и сказать: я-де пришел, – казалось Мему неприличным. Нужен был еще какой-нибудь предлог. Мем знал, что из префектуры Нонор исчез сегодня много раньше положенного времени. И кого он встретит у инспектора дома, Мем тоже приблизительно знал. В Первой префектуре над Нонором посмеивались: у инспектора было очень много детей, словно у крестьянина в деревне. Три взрослые дочери от первой покойной жены, такой же высокорожденной таргки, как он сам. А потом Нонор женился на обычной горожанке, вдове, жившей по соседству. И вот, трое у него были свои, трое приемные, а еще то ли семь, то ли девять они с женушкой настрогали за дюжину лет счастливого брака. Однако предлога стучать в дверь с арданскои водкой в корзинке все это Мему не давало. Ведь он не свататься пришел.

Он потоптался перед калиткой, думая, что, видимо, сейчас опять придется прикинуться дураком и невежей, но тут предлог вышел на Хлебную площадь сам собой. Выглядел он как крошечный белый котенок. Предлог выбрался из-под забора и, нетвердо переступая по разъезженной грязи пушистыми лапами, по-деловому направился прямиком под приближающуюся ломовую подводу. Мем выудил отважного путешественника из-под самых копыт лошади, обхватил его двумя пальцами и решительно двинулся к дому. Он громко постучал в линялую входную дверь.

Через некоторое время ему открыла маленькая темноволосая женщина, похожая на птичку-плавунчика. Любопытными черными глазками она снизу вверх посмотрела на Мема, который был в два раза ее выше.

– Здравствуйте, – сказал Мем. – Вот... это ваше животное?

– Наше, – кивнула женщина, отбирая котенка у Мема.

– Что же оно у вас бродит по площади? Его там чуть не раздавили.

– С цепи сорвалось, – вздохнула женщина и хотела закрыть дверь.

– Подождите, – остановил ее Мем. – Я, собственно, к инспектору Нонору...

– Его нет дома.

– Нет дома? Но... я с ним работаю в префектуре. Моя матушка прислала ему подарки.

Тут с темноватой лесенки, что была у женщины за спиной, сбежали несколько ребятишек и уцепились за мамкин подол.

– Подарки? – зачарованно проговорила девочка чуть постарше остальных и застенчиво моргнула на Мема блестящими птичьими глазками.

– Подарки? – повторила женщина. – Ну, заходите, если вы с подарками.

Корзинка была тут же рассортирована: окорок, сливы, зелень и пироги на стол, а бутылка, кувшинчик и сладости в шкаф на верхнюю полку, чтоб самым любопытным младшим было не достать.

В доме кипела жизнь. К Мему на колени тут же вскарабкался какой-то карапуз, обхватил его ручонками за шею и задремал, несмотря на беготню и шум вокруг. Под большим столом в гостиной, где усажен был Мем, играли в арданских пиратов и имперский флот, по коридорам и по лестницам носились сломя голову, в соседней совершенно пустой комнате катались верхом на огромном рыжем псе, который время от времени лаял и громко рычал, когда его невежливо тащили за уши или хвост. Помимо кучи детей, в доме обитали еще штук семь кошек, три собаки и минимум пара лисиц. Как Нонор с супругой управляются с подобным бедламом, казалось уму непостижимым.

Но настал момент, маленькая женщина хлопнула в ладоши, и шум разом смолк. Средние забрали младших и скрылись. За стол в гостиной их не сажали. С супницей, тарелками и закрытыми блюдами появились три старшие дочери, два очень не похожих на Нонора мальчика лет по четырнадцать-пятнадцать – видимо, его пасынки, – и сама хозяйка.

– Извините, у нас свои порядки, – сказала она. – Господина Нонора мы не ждем, обедаем без него. У него всегда слишком много дел в префектуре, чтобы имело смысл дожидаться.

– Но он ушел из префектуры еще в полдень, – сказал Мем. – И записал в журнале, что сегодня не вернется. Я думал, он пойдет домой...

Хозяйка остановилась. Все остальные тоже замерли, глядя на нее.

– Так, – сказал она и несколько мгновений молчала. – А я думаю... Я думаю, что знаю, куда он пошел на самом деле. Пообедаем после. Иовис и Мур – вы идете в «Странное место». Каис и Шаум – в «Приходи вчера». Если там не находите, встречаетесь все вместе у «Пьяной кузни». Остальные ждут здесь. Вперед, дети мои. На поиск.

Командная манера, пожалуй, была пожестче ноноровской и не допускала ни пререканий, ни малейшего ослушания. Мем встал из-за стола.

– Я помогу, – сказал он, поняв, в чем дело.

Хозяйка кивнула:

– Пожалуйста, если имеете такое желание.

Без лишних разговоров Мем присоединился к поисковой группе «Каис – Шаум» и двинулся вместе с ними в кабачок «Приходи вчера» на Гранитную набережную.

Выбор десятника Дина был по меньшей мере странен. Кроме того, что кирэс Каис принадлежала к знатному, хотя и нищему роду, никаких особенных достоинств Мем в ней не рассмотрел. Бледненькая, довольно высокого роста – пожалуй, будет даже повыше Дина, – с мило оттопыренными нежными ушками, со светло-коричневыми волосами, заплетенными в две косички с ленточками, – самая обыкновенная, ничем не примечательная девушка семнадцати-восемнадцати лет на вид. Ну, разве что с хорошей и очень светлой улыбкой. Куда приметнее была, на взгляд Мема, старшая дочь – красавица с серебряными волосами и небесно-голубым взглядом. Впрочем, Дин Мема с его не менее нелогичной привязанностью к рыжей немой мемнорке из веселого дома тоже, наверное, не понял бы.

– У меня для вас письмо, – шепотом произнес Мем, когда они от пожарной каланчи повернули на набережную, и шустрый Шаум забежал немного вперед. Мем показал краешек конверта, заранее переложенного из-за пазухи в рукавный карман.

И молчаливая Каис, все так же не говоря ни слова, но благодарно улыбнувшись, просунула ладошку Мему в рукав и забрала послание.

На Гранитной набережной им повезло. Инспектор Нонор находился в погребке «Приходи вчера» в обществе в стельку пьяного писаря из родной Первой префектуры. Писарь лежал носом в тарелке, а инспектор внимательно и с добрым, умиротворенным и совершенно несвойственным строгому Нонору выражением на лице его рассматривал.

– Папа... – сказала Каис первое в присутствии Мема слово, и произнесено оно было с такой укоризной и с такой глубиной интонации, что Мем, окажись он на месте Нонора, непременно провалился бы сквозь землю.

Нонор оторвал взгляд от собутыльника, вдруг заметил за спиной у дочери Мема и вскинул голову, словно норовистый конь:

– А ты что здесь делаешь, предатель паршивый?

– За вами пришел, – набравшись наглости, сообщил Мем. – Вас дома ждут.

– Подождут, – вздорным тоном заявил Нонор.

– Нет уж, пойдемте.

– Пшел прочь.

– Без вас не пойду.

– Тогда садись. Потому что я никуда идти не собираюсь. – Нонор высвободил из-под локтя писаря вакантный стакан и поставил на край стола.

Мем оглянулся на Каис.

– Ступайте, – предложил он. – Сейчас я его приведу.

Та недоверчиво посмотрела на отца, но Мема, но все же взяла Шаума за руку, и они покинули погребок.

Аккуратно подвинув писаря, Мем уселся на лавку против предложенного ему стакана, взболтнул содержимое большого тыквенного кувшина, стоящего на столе, и налил себе стакан до краев – просто чтобы тут побыстрее стало нечего пить. Остатки вылил Нонору – получилось вполовину меньше, чем себе. Они выпили. Вино было неразведенное.

– Пойдемте домой, – кивнул Мем. – Я там арданской водки принес...

* * *

Мем проснулся ночью в пустой комнате среди поломанных до неузнаваемости игрушек. Лежал он на продавленном древнем диване. Никакой другой мебели не было. Ноги ему грела собака, а под ухом мурлыкал кот. Проснулся Мем оттого, что в комнате появился свет.

Над ним стояла кирэс Каис и светила на Мема лампой.

– Вы спите? – спросила она, заметив, что Мем шевельнулся, и слегка тронула его за плечо. – Правда, что ли, спите?.. Или нет?

– Сплю. Но не совсем, – отвечал Мем. Помолчал немного. Каис и не думала уходить. Тогда Мем согнал кота и потрогал гудящую голову. – Сколько времени сейчас?

– Середина первой ночной.

– А где инспектор Нонор?

– В спальне. Я хотела вас попросить... Если вас не затруднит...

Из-под края накинутой поверх ночной рубашки шали показался угол какой-то бумажки.

– Не могли бы вы передать ответ тому человеку, который прислал мне письмо?

– Дину Дамгадану?

– Тсс... – Кирэс Каис прижала тоненький пальчик к губам и пугливо оглянулась. – Отец убьет меня, если узнает.

Придерживая голову, Мем сел на диване и взял конверт.

– Вы меня выпустите из дома? – спросил он.

– Сейчас?

– Да, а когда же?

– Пойдемте. Только, ради Неба, тише. Мне не полагается тут быть и разговаривать с вами...

С тысячью предосторожностей выбравшись за калитку, Мем нашел в дупле дерева, стоящего в соседнем проулке, горсть относительно чистого снега, прислонился к дереву спиной и растер снегом шею и лицо.

Кажется, с Нонором он договорился. Они сошлись на том, что просто друг друга не поняли.

– Ты не думай, – все время повторял Нонор. – Я добрый только пока пьяный. Завтра протрезвею – опять злым стану. Вот объясни мне, откуда ты все знаешь? Ты ж дурак.

– Я никогда не утверждал, что я все знаю, – мотал головой Мем.

– Вот. И я про то же. Это явление как называется? Новичкам везет – вот как оно называется. Помню, когда я пришел в префектуру, мне первое дело поручили... Грабеж на Монетном. Или грабеж был вторым?.. Вот так, Мем. Теперь я из префектуры уйду. Меня не станет, кто тебя научит?..

– Так вы меня простили, кир Нонор? – в который раз пытался добиться ответа Мем.

– Дурак ты, – отвечал Нонор. – Все равно дурак.

– Ну, как вам будет угодно, – соглашался Мем, и они снова разливали выпивку по чашкам.

Сначала допили арданскую водку. Потом вино, которое принес Мем. Потом Нонор поискал и, с возгласом: «О! Какая-то бутылка! Если сейчас не выпить – скиснет!» – принес из кухни здоровенную флягу браги. В общем, Мем и не помнил, как заснул на том диване. В Каменных Пристанях его однозначно потеряли. И если не догадались обратиться в Первую префектуру, значит, Мем уже объявлен в розыск как прогульщик, и, может, даже вывешен приказ о наказании. Под порку только попасть из-за этих расследований ему не хватало. С другой стороны, ночью все равно никаких дел с начальством не решить, увольнительного листа с лицейской печатью нет, а по справке из префектуры в казарму среди ночи не пустят, еще по дурости и неопытности в карцер могут посадить до утра. Пока докажешь, что ты по особому поручению господина Рарона, неизвестно, сколько времени пройдет...

В голове у Мема на свежем воздухе слегка прояснилось. Сейчас бы в канале умыться, да темно очень и идти далеко...

Мем проверил наличие своих документов в рукавах и за пазухой: бумага от Нонора для лицея, жетон с синей печатью, лицейское удостоверение для малых ворот – не потерял, все было при нем. Куда пойти? Где сейчас не спят и принимают гостей? Если только на Веселом Бережку, в заведении тетушки Ин.

Туда Мем и отправился.

* * *

Так уж вышло, что с Ясей Мем познакомился по отцовской воле. Когда Мему исполнилось пятнадцать, отец сам отвел его в заведение тетушки Ин и строго-настрого велел: по дешевым, грязным и невоспитанным девицам не шляться, а ходить сюда. Денег Мему он на руки не даст, но все расходы здесь оплатит. А тетушка Ин присмотрит, чтоб все было правильно. По особенностям своего характера в том возрасте Мем непременно встал бы на дыбы и все перерешил по-своему, но, во-первых, деваться было некуда, а во-вторых, в следующее же посещение дома тетушки Ин он увидел Ясю. Она была младше Мема на лунный год и только-только попала в заведение. И если до того мгновения все его желания можно было охарактеризовать как «женщина вообще», то тут вдруг они приобрели лицо, тонкую фигурку, нежный запах, лазурное мемнорское платье с узором в виде бегущей волны и огненный цвет волос. Не оказалось только голоса. Для Яси Мем воровал цветы из городских садов, ради нее выучил язык знаков и даже дважды дрался с одним солдатом из портовой стражи, который тоже вздумал таскаться именно к ней, а не куда-то еще. К сожалению, подвиги Мема вскоре перестали Ясю восхищать столь же глубоко, как в самом начале их знакомства. Она быстро освоилась в веселом доме и рано повзрослела. Мем не имел возможности дарить ей настоящие подарки – у него почти не было своих денег и все, что он мог сделать для нее приятного, – это за отцовский счет купить у тетушки Ин для нее ночь, свободную от клиентов. За это она бывала ему благодарна. Для себя Мем решил, что непременно выкупит Ясю из заведения, как только у него окажутся на руках деньги, необходимые для этого. Но нужно ли это ей, он никогда не спрашивал.

На Веселый Берег Мем добрался к началу второй ночной стражи – он еще посидел немного на Гостиной площади возле чаши замерзшего фонтана, прогоняя из головы остатки хмеля. В отличие от всего остального города, мирно спящего ночью, на Веселом Берегу улицы были расцвечены разноцветными фонариками и ярко освещены. В каждом втором доме играла музыка, а кабачки и питейные заведения с наступлением темноты не запирались, но, наоборот, пошире открывали свои двери.

В заведении тетушки Ин работа шла полным ходом. Яся оказалась занята, да и сама тетушка Ин, как ни странно, тоже. Мем поболтал немного со знакомыми девушками, которые были свободны и ожидали клиентов на первом этаже заведения, потом ему показалось, что наверху за неплотно задернутыми занавесями он видит переходящего из комнаты в комнату господина Первого префекта, и, от греха подальше, Мем решил пооколачиваться вне такого предосудительного места, как веселый дом. Сам он находиться тут имел полное право, но вот видеть господина префекта было нехорошо.

Мем перешел улицу и спустился в тот самый кабачок, где недавно ему предлагали принять целый сверток доносов. Посетителей по сравнению с дневным временем ночью тут прибавлялось изрядно. Тот столик, из-за которого Мем в прошлый раз наблюдал за Ясиным окошком, занимали два господина сурового северного облика. Одеты они были в обычную городскую одежду, но с по-военному подвернутыми рукавами. Мем прошел мимо них в самый дальний и темный угол, сел там под закопченной балкой и задумался, что дальше.

С доказательной практикой ощущались некоторые проблемы. Во-первых, Мем не помнил, как по науке надо правильно выстраивать доказательство. Экзамен по следственной логике он уже сдал и благополучно все связанное с ним забыл. Открыть учебник и обновить в памяти теорию за эти несколько дней возможности ему не представилось. Кажется, Нонор говорил при нем однажды о ключевой причине. Ключевой причиной могла быть либо вещь, либо человек. Мем зацепился за вещь – тыкву. Нонор считал, что причина – человек. Эргр Датар. Но убивать из-за Датара агента Тайной Стражи?.. На взгляд Мема это смотрелось по меньшей мере странно. Разве что Датар и тыква неразрывно связаны между собой. Дальше – больше. Что могли украсть у Датара в его убогом деревянном храмике? Что вообще можно украсть в таком забытом миром и Небом месте, как Чаячий остров? Не деньги. Не вещи. Признание в любви от знатной дамы? Из-за него можно пойти на взлом храма и кражу кружек. И даже на мордобитие. На скандал с участием монастырского начальства. Но на убийство постороннего для любовной истории человека?.. Вариант выглядит не очень логично. Документы? Смотря какие. Некоторые могут стоить дороже человеческой жизни. Чья-то собственноручная подпись? Может быть. Тайны Царского Города? Но в каких грехах могла каяться фрейлина, чтоб за ее признание стоило убивать?

И надо было, в конце концов, определить подозреваемого. Без подозреваемого что за расследование? Никакого. Грех один...

В этом месте ход мыслей Мема был нарушен прыщавым пареньком в засаленном фартуке, который небрежным тоном осведомился, что Мему будет угодно. Мем из рукава показал ему свой жетон. Парень дернулся, словно его вытянули хлыстом вдоль спины.

– Хозяина позови, – распорядился Мем.

Тот помчался, словно видел черта. Мем подумал, что почему-то в этом трактире при появлении человека с жетоном всем сразу становится дурно и начинается переполох. Это неспроста. Видно, дело тут нечисто, и интересно было бы выяснить причину.

На этот раз хозяин появился не быстро. Похоже, он спал, и его подняли с постели. Физиономия у него была помята. На ходу он торопливо запахивал куцый кафтанчик и поправлял непременную косынку на голове. Но при виде Мема ему вроде бы полегчало. Он даже чуть-чуть обрадовался знакомому лицу.

– А, это вы! – воскликнул он. – А я уж подумал...

Мем приветливо кивнул.

– Я рад, что вы меня узнали, – сказал он. – Что же такого страшного вы подумали?

– Ну... – замялся хозяин. – Это пустое.

Мем подвинулся и похлопал рукой по лавке подле себя.

– Садитесь, – пригласил он. – На этот раз я к вам с более подробным разговором.

Трактирщик покорно уселся.

– Рассказывайте, – потребовал Мем.

– Ну... Я не знаю, кому теперь отдавать секретные сведения. Так никого и не прислали.

– Мне, – отвечал Мем. – Мне и будете отдавать. Меня прислали. Рассказывайте еще.

– Что?

Мем решил сыграть с хозяином в игру.

– Все, – сказал он. – Я-то знаю что. Мне интересно, осознаете ли вы сами, насколько безнадежно влипли.

Трактирщик мелко вздрогнул и опустил голову.

– О чем таком вы говорите... Даже не представляю, – пробормотал он.

– Да бросьте вы придуриваться, – укоризненно покачал головой Мем. – Вы представляете. И я представляю. Непредставимо здесь одно – как вы выпутываться-то будете? Или вы хотите туда же – вслед за Мероем?..

Трактирщик выпрямился и положил руки на стол. Теперь он смотрел на тех двух северных господ с подвернутыми по военному обычаю рукавами.

– Выпутаюсь как-нибудь, – совершенно другим голосом произнес он. – А доносы у меня в комнате. Пойдемте, я отдам.

– Принесите их сюда.

– Не могу же я отдавать их вам на людях. У меня сразу испортится вся торговля.

– Хорошо, – согласился Мем. – Пойдемте.

Когда они пробирались к внутренней двери между столиками и толпившимися возле стойки не вполне трезвыми посетителями, трактирщик сделал вид, будто споткнулся. Он наклонился к столику северян и дважды стукнул по нему костяшками пальцев. Неизвестно, как в этом трактире, а в Каменных Пристанях подобный трюк у идущего отвечать означал «я не выучил вопроса, горю, выручайте». И Мему не очень понравилось, как при этом вслед ему поглядели северяне.

* * *

Доносы были писаны в два почерка – часть угловатым прямым, часть – мелким, красивым, наклонным. Только это одно Мем и успел высмотреть во врученном ему свитке. Ему показалось по теням на окошке, что Яся освободилась, и он сразу поспешил в дом тетушки Ин. С верхнего этажа навстречу ему спускался молодой красавец-тарг в богато расшитом кафтане. Плащ, подбитый мехом лунного кота, он нес, небрежно перекинув через руку, перстни на пальцах играли огнями. А за ним, светясь от счастья, словно праздничный фонарик, плыла Яся в накидочке и сапожках для улицы.

То, что высокорожденный, вне всяких правил, забирает девушку с собой, до Мема дошло только когда эти двое, обратив на лицеиста внимания не больше, чем на букашку, вышли на улицу. Снаружи за дверьми их ждали слуги, со двора дома вынесли золоченый паланкин. Мем сунулся было следом, да опоздал.

Яся сделала вид, что его не знает. Не поздоровалась, даже не кивнула. Прошла словно мимо пустого места.

Доносы выпали у Мема из рукава, он забыл, за чем сюда пришел.

Неизвестно, сколько времени он стоял, провожая взглядом давно растаявший в ночи свет факелов. Оторвался от опустевшей улицы Мем только из-за того, что его настойчиво дергали за рукав. Тормошила его тетушка Ин.

– Мем, – сказала она. – Пойдем-ка. Незачем тебе туда смотреть. – Взяла его за край рукава и повела, только не в сторону гостевых, а к жилым комнатам.

Он поплелся за ней покорно, словно теленок. Что-то из его жизни только что исчезло, оставив в душе такое же пустое место, каким он сам сотую долю стражи назад выглядел перед Ясей и надменным владетельным киром с золоченым паланкином, кучей денег и слуг. Из-за этой пустоты он даже не заметил, как оказался у тетушки Ин в постели. И что он там делал, он тоже почти не понял. Чем-то занималось его тело, а в том месте под сердцем, где прячется душа, было пусто. Потом его тело устало, а сам Мем немного пришел в себя. Поначалу он лежал, уткнувшись носом в мягкое белое плечо тетушки Ин, а она гладила его по волосам, виску и щеке и шептала:

– Какой ты стал... Совсем взрослый... Приходи всегда, я не стану брать с тебя плату... И не ходи больше к девчонкам наверх, не надо, они ничего не умеют. Хочешь, я дам тебе лар?.. Отец совсем не дает тебе денег, а они тебе нужны...

Мем поднял голову, потом привстал на локте. Ему думалось, тетушке Ин лет тридцать пять. Она была еще весьма красива, только не той прозрачной и нежной юной красотой, которая нравилась Мему. На лице ее была наложена ночная яркая косметика, но тело все равно выглядело значительно моложе лица. Узнай он, впрочем, сколько ей лет на самом деле, он бы не поверил. Для него пока и тридцать пять было возрастом глубокой старости – шутка ли, почти вдвое старше его самого...

Вот так он и дошел до одной из тех жизненных границ, на которых требуется на что-то решаться. Выбирать, как он дальше будет себя вести: как плохой человек или как хороший? Всех убьет или всем простит? Как станут воспринимать его люди вокруг, когда он сделает выбор, и важно ли ему это?.. Старуха предлагала ему деньги, чтобы он оставался в ее постели. Яся считает его за существо, достойное взгляда, и уехала с богатым таргом. В лицее его наверняка выпорют за то, что он без предупреждения потерялся на двое суток. Сам он возомнил себя следователем и взялся раскрывать преступление, которое сейчас для него не имеет никакого значения. Но на самом деле неизвестно: то, что он на свет родился, – это вообще надо было кому?.. Представляет ли его жизнь хоть какую-то ценность помимо тех гадостей, которые говорит о ней инспектор Нонор?.. Неужели он в самом деле такое ничтожество? Просто дурак с большими кулаками? Похоже на то.

Мему стало так тошно, что оставалось только раскиснуть, словно девчонке, расплакаться и сказать себе: «Бедный я! Как мне себя жалко!»

Тетушка Ин вздохнула. Мем тоже.

– Вернешься? – спросила она.

Вместо ответа Мем лег обратно в шелковые подушки.

Тетушка Ин провела по его спине ладонью.

– Спи здесь, – сказала она. – Я разбужу тебя утром.

И Мем заснул.

Часть 2

Утром Мем проснулся другим человеком.

Вчера его не просто обидели. Его оскорбили. Оскорбили пошло, грязно и незаслуженно. Ясе должно стать понятно, что она совершила огромную ошибку, не считая такого порядочного и терпеливого человека, как Мем, достойным внимания. И он ей это докажет. Она раскается. Она тысячу раз раскается. Только будет уже поздно. Он отряхнет ее, как грязь со своих ног, и пройдет мимо, не замечая. Она еще будет кусать себе локти из-за того, что смалодушничала и не дождалась того дня, когда он, Мем, станет богат и прославлен...

Мем потянулся, уперевшись руками в спинку кровати, и вдруг ему стало понятно, что он не просто проснулся, а был разбужен. Причем не тетушкой Ин. На улице, за составленным из полупрозрачных ромбических стеклышек окном, происходило что-то неуместное для раннего утра на Веселом Бережку. Драка, облава на вора, пожар или нечто похожее в этом же духе. Вначале кто-то громко закричал – от того, собственно говоря, Мем проснулся. Теперь там поднялись беготня и суета, захлопали двери и ставни. «Да бегите же за полицией кто-нибудь!» – расслышал Мем надрывный женский вопль.

Тетушки Ин рядом не оказалось (интересно, допустимо ли теперь Мему называть ее тетушкой?). Спросить, что там происходит, было не у кого. Мем мигом соскочил с шелковой постели и стал быстро натягивать одежду. Кажется, беспорядок происходил в том самом кабачке напротив. У Мема появилось нехорошее предчувствие, что это все может иметь самое непосредственное отношение к проводимому им расследованию, но не в пользу ему, а во вред. Два вчерашних северянина очень Мему не понравились. А куда он дел доносы? Он пошарил в рукавах, встряхнул кафтан, плащ, поискал на полу и на кровати. Свитка не было. Выходит, он, полупьяный еще, обронил его вчера? Вот незадача! Впрочем, не важно. Хозяин настрочит ему новые. Мем застегнул последнюю пуговицу, оглядел себя в зеркало и увидел на полочке рядом с перчатками золотой кружочек монетки, видимо, оставленной ему. Он состроил в зеркало рожу и брать денежку не стал. Поспешил на улицу, потому что суета там не успокаивалась, а, наоборот, разрасталась.

У двери трактира напротив толпились и шумели местные обитатели. Не гости веселых кварталов, ибо ко второй четверти утренней стражи гостей здесь оставалось мало, а именно коренное население: весьма утратившие к рассвету завлекательный вид девицы, сомнительной внешности и дохода молодые люди, охраняющие порядок в заведениях и помогающие расплатиться не в меру прижимистым клиентам, окосевшие за ночь от своего занятия виночерпии, вездесущие поварята, которых легко можно перепутать с карманными воришками, и прочий ушлый народец, испокон века заселявший юго-восточную набережную Рабежского острова. Толпа эта была всерьез встревожена и шумела, словно осиное гнездо, по которому ударили палкой.

Люди собрались перед порогом кабачка, но внутрь не входили, несмотря на то, что дверь была приоткрыта. Мем раздвинул толпу плечом и, достав жетон Тайной Стражи, спустился в полуподвальчик. Уткнувшись в стойку, беззвучно рыдала та нескладная девица, которую он в позапрошлый раз напугал до заикания. Два похожих на большеротых лягушат мальчишки лет тринадцати-четырнадцати с бледными мордочками стояли возле дверцы на кухню. На этот раз ни Мем, ни его жетон не произвели здесь былого впечатления.

– Что у вас произошло? – спросил Мем.

Вместо ответа один из мальчишек толкнул кухонную дверцу, предлагая Мему самому пройти и посмотреть.

Мем шагнул внутрь. Чтобы попасть на кухню, надо было снова подняться по лесенке до уровня первого этажа. Там, сбоку от большого разделочного стола, между плитами и чанами с водой, в которых замочена была грязная посуда, Мем и увидел причину переполоха. Мужчина, внешне очень схожий с трактирщиком, но без фартука и без косынки, и большеротая женщина с красным лицом заняты были тем, что пытались высвободить шею хозяина заведения из перекинутой через потолочную балку петли.

– Не смейте! – с порога крикнул им Мем.

Те удивленно и скорбно воззрились на него.

– Но... как же? – развела руками женщина.

– Пусть висит, – уже спокойнее сказал Мем и показал жетон. – Надо дождаться следователя.

– Почему? – глуповато моргнул мужчина. – Он же умер, ему все равно...

Мем уже подошел и потрогал мертвого трактирщика за руку. Пальцы еще были мягкие.

– Вот и пусть висит, раз ему все равно, – сказал Мем. – Нужно осмотреть все вокруг – вдруг он не сам это сделал...

Тут женщина закрыла лицо передником и села на стоящий рядом табурет. Мем обошел вокруг свисающего с балки трактирщика. Между полом и башмаками трупа было примерно полторы пяди. Похожий на трактирщика мужчина следил за Мемом взглядом и переминался с ноги на ногу.

– Кто его нашел? – спросил Мем.

– Жена. – Двойник трактирщика показал на молча раскачивающуюся из стороны в сторону женщину.

– А вы кто такой?

– Я его брат. Я служу писарем в земельной конторе на том берегу. Меня зовут Ингу...

– Этот стул вы сюда принесли и поставили? – Мем указал на табурет, где сидела жена трактирщика.

– Не помню... – растерялся господин Ингу из земельной конторы. – Кажется, нет... Кажется, тут так и стояло. Я как раз зашел с утра позавтракать... Смешно мне было бы завтракать в другом месте, когда у брата собственный трактир, понимаете... Мара спустилась из спальни. Она встает позже Кнара, то есть брата, то есть мужа ее... покойного... Она сказала, сейчас сделает мне яичницу, раз Кнар куда-то пропал...

– Кричала именно она?

– Да, она.

– А потом?

– Потом прибежали племянники, и мы отослали их прочь. Но мы ничего здесь не трогали. Только хотели снять Кнара и положить тут, на столе...

– А табурет стоял здесь, в другом месте или лежал рядом на полу?

– Мы ничего не трогали, – почти ровным голосом сказала вдруг жена трактирщика, отняв фартук от сухих глаз. – Мы не успели ничего взять или поднять.

Мем слегка повернул труп на веревке к свету и приподнял края рукавов. На запястьях оттиснулись ясные рубцы от веревки.

Итак, Мем потерял доносы, а кто-то их нашел и повесил из-за этого трактирщика?.. От этой догадки Мему стало очень неуютно и нехорошо.

– Уже послали в префектуру?

Господин Ингу суетливо кивнул:

– Там с улицы... побежал кто-то... наверное. Вы не подумайте, мы честные люди. Нам нечего скрывать от закона.

– Я вам верю. Но ничего здесь больше не трогайте, – строго велел Мем. – Кстати, напишите мне, где и как вас можно будет найти.

– Да на том берегу спросите. Меня там каждая собака знает!

– Напишите где. – Мем сунулся в карман, но не нашел там ничего более подходящего, чем письмо от кирэс Каис к десятнику Дину Дамгадану.

Писарь вздохнул, добыл из кошеля огрызок карандаша, послюнил его и крупными круглыми буквами изобразил адреса земельной конторы и своего дома на Монетном острове. Почерк был не тот, что в потерянных доносах.

Мем удовлетворенно кивнул.

За кухонным очагом, в котором можно было изжарить на вертеле быка, и за повешенными на стену котлами он видел еще одну дверь, ведущую, очевидно, во двор. Мем еще раз оглядел кухню, стараясь поточнее запомнить обстановку, и направился туда.

Дверь эта действительно выходила на задний двор. По левую руку находился курятник, справа – дровяной сарай и хлев, а прямо, на покрывшейся к утру ледяной корочкой тропинке из грязного снега, отчетливо виднелись следы двух пар тупоносых военных сапог, прошедших тут последними. Цепочка следов поначалу вела к кухонной двери, а затем обратный след ложился поверх начального. Стараясь не затоптать эти следы, Мем двинулся вдоль тропинки, через калитку вышел за почерневший от сырости старый забор и оказался на ограниченном заборами промежутке между двумя тыльными сторонами домов, стоящих на параллельных улицах. Впереди была еще одна калитка, а слева и справа располагались два отхожих места. В одно вела налаженная дорожка от трактира, в другое – дорожка из второй калитки, от дома прямо по курсу. Мем постоял на перекрестье этих стратегически важных путей. Цепочка военных следов отклонялась в один из нужников. Но из двух пар ног туда заходила только одна. Однако непонятно было, происходило это отклонение по пути в трактир или уже по выходе оттуда. Осторожно переступая по более высокому, чем во дворах, снегу, Мем дошел до неструганной двери и распахнул нужник. Как и следовало ожидать, там было холодно, пакостно и пусто. А на дне выгребной ямы, поверх замерзшего дерьма, красовался знакомый белый сверточек доносов. Мем грустно кивнул сам себе, закрыл нужник и двинулся по следу дальше.

К сожалению, в обход соседнего дома следы вывели его на улицу Златокузнецов, где отчетливое направление потерялось. В доме, который следы огибали, располагалась кондитерская лавка и маленькая пекарня при ней, а на противоположной стороне улицы – несколько ювелирных мастерских подряд. Можно было опросить трудящихся там людей на предмет выяснения внешности подозреваемых, но Мем, кажется, и так имел об их виде исчерпывающее представление. Два тарга из младшей аристократии или из боевых слуг, высокие, узколицые, светлоглазые, возможно, служившие или служащие в одном из крыльев Северной армии. И либо не очень догадливые и оттого не представляющие себе методов работы полиции, либо донельзя обнаглевшие и уверенные в своей безнаказанности. Третий возможный вариант – вояки, решившие, что имеют дело не с полицией, а с бандитской шайкой.

Размышляя о своей возможной причастности к безвременной гибели трактирщика, Мем отыскал другой проходной двор и вернулся на Веселый Бережок. Из Первой префектуры как раз прибыла бригада для осмотра места происшествия. Возглавлял ее франтоватый сыскной десятник Дин Дамгадан.

Мем протиснулся к нему сквозь толкающихся уже в самом помещении трактира зевак и сунул в руку полученное в доме у Нонора послание.

– Что это за каракули? – спросил Дин, увидев сверху адрес господина Ингу.

– Адрес свидетеля, просто мне другой бумаги в руку не попалось, – пояснил Мем. – А внутри вам письмо от кирэс Каис.

Дин молча распечатал конверт, пробежал письмо глазами и снова обратился к Мему.

– На твоем месте, – сказал он, – я бы сейчас бегом помчался в префектуру и напросился бы на прием к префекту, пока Рарон там. Иначе тебя ждут неприятности.

– А Нонор пришел?

– Пришел. И в очень скверном расположении духа. Так что не надейся, будто он станет за тебя заступаться.

* * *

То, что инспектор Нонор действительно не в духе, слышно было еще на лестнице внизу.

– Вадиш! – кричал Нонор из своего кабинета через коридор. – Какое сегодня число?

– На моем календаре десятое! – отвечали ему.

– Так! – неслось в ответ. – Какая собака перевернула мне календарь?! Кто рылся на моем столе?! У всех десятое, а у меня вообще никакое? Кто брал ключи от моего кабинета! Кому посмели их дать?!! Сейчас я с этим делом разберусь!..

Мем на мгновение задержался на лестничной площадке второго этажа, но передумал заходить и двинулся выше – на третий, как посоветовал Дин.

Там он и столкнулся с господином Рароном, выходящим от Первого префекта.

– А! – сразу узнал его чиновник Тайной Стражи. – Господин Мем! Как успехи вашего расследования о тыкве?

– Не очень хорошо. – Мем вежливо поклонился.

У Мема редко что болело, но сегодня он почему-то с трудом мог согнуть шею. – Я допустил ошибку.

– Насколько серьезную?

– Из-за нее убили осведомителя. Этого вашего «свидетеля» против меня из трактира...

– Так-так, – господин Рарон приостановился возле стенной ниши, в которой раньше сидела гипсовая статуя Справедливости, а теперь повесили герб Первой префектуры с наградной лентой и позолоченной медалью от нового государя.

– А кто это сделал, вам известно?

– Имен я не знаю, но я их запомнил. Я должен составить рапорт?

Рарон задумался.

– Как ты сам считаешь, что ты должен? – спросил он.

– Я должен потребовать от вас, чтобы вы мне объяснили, из-за чего все это происходит. Почему нападают на храм и на священника с Чаячьего острова, каким образом обитель Скорбящих связана с Веселым Бережком, за кем или за чем охотятся те двое таргов, которые, может быть, убили господина Мероя и трактирщика, и что могло быть в той тыкве, которую украли. Если вы в самом деле хотите, чтобы от меня получилась помощь, а не вред. Я слишком мало знаю. До сегодняшнего утра я не представлял границ игры, в которую вы играете. Сейчас я начинаю их видеть, и они мне не нравятся. По крайней мере с уровня моей сегодняшней осведомленности они не выглядят привлекательно или хотя бы безопасно. Если я по-прежнему не буду ничего знать, я стану ошибаться еще и еще.

Рарон чуть улыбнулся уголками губ.

– Ты говоришь верно, – согласился он. – И весьма красноречиво к тому же. Это в Каменных Пристанях учат так последовательно излагать свои мысли или это твой собственный талант?

– Я вам задал задачу, а вы уклоняетесь от решения, – огорчился Мем. – Может быть, я отдам вам жетон обратно и вернусь в Каменные Пристани? Тем более что мой интерес в расследовании изменился.

– Неужели из-за смерти трактирщика?

– Нет. Просто человек, ради которого я вступил в эту игру, меня предал.

– Мем, – господин Рарон взял Мема за локоть, – пойми одну вещь. Мы работаем не за интерес, не за азарт и не соблюдая пределов собственной безопасности. Все это вовсе не игра. Не забава. То, что мы делаем, служит безопасности целого государства, а не одного человека, или одного квартала, или одного начальственного кресла, или одного ведомства. Может быть, трудно это охватить умом, но бывает достаточно предотвратить малое действие очень небольшого числа людей, чтобы не началась война, в которой погибнут тысячи человек. Запомни, Мем, мой жетон – не проверка тебя на выносливость, сообразительность, преданность или прочность. Это работа. Которую тебе придется выполнять, иначе в Таргене случатся страшные вещи. Во всем Таргене, Мем, а не на Монетном острове, не в Каменных Пристанях, на Веселом Бережку или Первой префектуре. Пойдем отсюда, я кое-что расскажу тебе подробнее. Не все, потому что абсолютно все я не знаю сам, да и ни к чему тебе знать все. Но я расскажу достаточно, чтобы ты понял, насколько большую ответственность перед государем и государством я решил тебе доверить. Мне не хотелось бы сейчас узнать, что ошибаться можешь не только ты, но и я. Пойдем подумаем вместе, могу ли я доверять тебе так, как рассчитывал, или мне следует поискать для сотрудничества людей, более заинтересованных в судьбе Тарген Тау Тарсис, нежели ты.

Разговор, который между ними состоялся, привел Мема в глубокую задумчивость и даже в уныние. Мем не привык витать мыслями в высших сферах – в международной и внутренней политике, в делах владетельных династий, сановников, государевых родственников и в жизни Царского Города.

С порога префектуры Рарон сразу повернул в противоположную сторону от Веселого Бережка. Вскоре они вышли на Старую набережную и направились вдоль Обводного канала. На самом деле Обводной был больше похож не на канал, а на болото. В последние годы много говорили, что трехсотлетняя дамба в Затоках окончательно состарилась, сгнила и скоро рухнет, поэтому здесь Обводной будут засыпать и насыпь застраивать, а новый канал проложат по пустырям Приречья. Берег здесь был болотистый и низкий. Местные жители боялись, что дамбу прорвет до того, как канал направят по новому руслу, и потихоньку переселялись из этой части города, либо продавая дома за бесценок, либо просто покидая их.

Сама Старая набережная и улицы, прилегающие к ней, были пустынны. Оставленные хозяевами без присмотра дома в низине подолгу не стояли – чернели, оседали, заваливались из-за неравномерной усадки почвы под ними, тонули в полужидкой земле, а на грядках брошенных огородов уже местами рос болотный камыш. В прежней своей жизни Мем забредал сюда лишь однажды, и то довольно давно. Даже для детских игр этот район был сильно неподходящим. Уж очень тут все казалось неуютным и печальным. В общем, места, лучшего для разговора без свидетелей, в Столице было не сыскать.

По-видимому, кое в чем Нонор был прав. Вся заваруха на Чаячьем острове началась с прекрасных посетительниц. Эргр Датар привлек к себе внимание Тайной Стражи тем, что к нему повадились фрейлины и среди них даже одна из наложниц самого государя. Первоначально Тайная Стража просто приглядывала за островом, охраняя сих нежных особ от грубых неожиданностей нижнего города. Но потом по Столице как-то вдруг распространились странные слухи. Будто бы северные провинции намерены отказаться выполнять волю государя на том основании, что он – не законный сын единственного настоящего наследника таргского престола кира Хагиннора Джела, а простой подкидыш, взявшийся неизвестно откуда и втершийся в доверие обманным путем. И будто бы настоящий сын Хеджерского Патриарха находится сейчас в Столице и намерен напомнить отцу об истинных правах престолонаследования. Только никому не известно, как выглядит законный наследник, где он живет и каким образом даст о себе знать.

Слух был незатихающий, упорный, и пропустить его мимо ушей Тайная Стража просто не имела права. Стали наводить справки. И что же? Оказалось, что ищут этого наследника уже все, кому не лень выйти на улицу. И северяне, действительно затеявшие поднять мятеж. И ходжерцы, недовольные выбором своего Патриарха (по их мнению, Таргену действительно мог бы найтись император, гораздо более приближенный к Островному Дому, нежели выскочка Аджаннар, в самом деле взявшийся ниоткуда, как будто он с неба в корзине спустился). И столичные дельцы различного толка, мечтающие ощипать такую птицу для своей выгоды. И всевозможные темные людишки с мутными целями. И даже сами соглядатаи Тайной Стражи, замыслившие выслужиться перед начальством. Словом, поднялся эдакий шум, и очень не к добру.

Потому что правящему императору Аджаннару совсем ни к чему, чтобы о нем болтали на перекрестках, будто он выродок, приколдовал себе императорскую власть, обманывает целую страну, неправедно прикидываясь сыном кира Хагиннора Джела, и все прочее, что прилагается к подобным народным сомнениям, бродящим по улицам, кабакам и из дома в дом. Но даже и одни эти слухи сами по себе были бы терпимы, если бы кир Ариксар Волк, битый как-то раз тогда еще наследным принцем по морде прилюдно на площади Правосудия, случайно не сказал вслух и довольно громко: «Пока я жив, мира между нами не будет». Тарген, конечно, страна большая, и за год в ней непременно происходит по шесть-восемь всяких восстаний и мятежей. Но Ариксар Волк становится во главе недовольных впервые.

Тут Мем осмелился спросить:

– И что же, правда ли, будто у хеджерского владыки есть еще сын, помимо государя?

На что господин Рарон ответил:

– Ты уж спрашивал бы прямо: действительно ли можно считать государя Аджаннара законным государем? Дело в том, Мем, что ходжерскии владыка желает считать своим законным наследником того, кого он сам назначил. А назначил он государя Аджаннара, который сейчас держит в руке таргский Жезл Власти. Сомневаться в своем выборе ему уже поздно. И еще я думаю, что, если бы кир Хагиннор сомневался в своем выборе, он взял бы Жезл Власти в собственную руку и правил бы государством сам. Уж его-то право на власть ни у кого не хватило бы совести оспаривать. Вот и все, Мем. Задавать вопросы – подкидыш государь Аджаннар или не подкидыш, законнорожденный или незаконнорожденный, родственник он Островному Дому или приблуда – не наша забота. Наша забота – пресечь болтовню в Столице и происки северных хозяев, которые заходят дальше приличного, разумного и безопасного. Если наследник есть или есть человек, готовый самовольно провозгласить себя таким наследником, мы должны найти его раньше северян и не допустить шума.

– А кто сидел за ширмой у господина префекта, когда вам вздумалось выводить меня на чистую воду? – поинтересовался Мем.

– Вообще-то, лучше бы тебе было этого человека не заметить, Мем. Но, раз уж ты его заметил, я тебе и это скажу. Там сидел Патриарх Островного дома, владыка архипелага Ходжер и отец правящего императора Аджаннара кир Хагиннор Джел. Его тоже интересует результат поисков. Точно так же, как интересует он государя Аджаннара. Так что, если в другой раз заметишь за ширмой такого же тихого и внимательного человека – вопросов, кто это, можешь уже не задавать. Просто снова сделай вид, будто там никого нет, и все.

– И на кого же вы работаете – на государя или на его отца?

Тут Рарон посмотрел на Мема как-то по-особенному.

– Почему ты решил, что их интересы не совпадают?

Мем пожал плечами:

– Будь я на месте того или другого, я бы представлял себе ситуацию различно.

Господин Рарон картинно вздохнул.

– Ты верно думаешь, Мем. В том-то вся и сложность. Тайная Стража находится между интересами государя и интересами государева отца, который год назад собственноручно вручил Аджаннару абсолютную и безраздельную власть над Таргеном. Так что будем считать, будто Тайная Стража работает на интересы государства. А в интересах государства – чтобы в царственной семье царили согласие и мир.

– Значит, другой наследник есть?

– Это известно только Единому, Мем. Но то, что государя и кира Хагиннора желают столкнуть лбами в расчете, что на фоне их ссоры легко будет отхватить северную треть империи – ясно, как белый день. Он уже не ладят и требуют от меня различного.

– В Каменные Пристани слухи с улиц не доходят, – покачал головой Мем. – Кого в городе считают наиболее вероятным наследником?

– Множество всяких людишек. О матросов и подмастерий до купцов и высокорожденных. Город еще не определился, и каждый день имя называется разное.

– А кого считаете наследником вы?

Рарон улыбнулся по-своему – одними краешками губ.

– Мы подозреваем одного человека. Твоего приятеля. Эргра Датара. Но при этом я не уверен, что, во-первых, наследник на самом деле есть, а, во-вторых, что сам эргр Датар вообще об этой истории знает. Я хотел бы, чтобы ты помог мне разобраться с ним.

У Мема в голове сложились некоторые кусочки головоломки, которые он никак не мог соединить раньше. Кое-что ему показалось понятнее, но кое-что показалось еще более запутанным.

– Но почему вам понадобился я? – спросил он после некоторого раздумья. – Разве у вас нет более опытных людей? Ведь я даже Каменные Пристани еще не закончил. У меня нет диплома.

– Диплом в нашем деле роскошь не обязательная. У меня тоже нет диплома. Да, не удивляйся, я самоучка. Но для меня было достаточно, что ты увидел больше инспектора Нонора. А ведь кир Нонор считается лучшим сыщиком Первой префектуры, и у него как раз диплом есть.

– То, что я увидел, – чистая случайность. Так совпали обстоятельства.

– Не всякий смотрящий видит, Мем. Даже в обстоятельствах, совпадающих самым благоприятным образом. И не всякий увидевший что-то дает себе труд присмотреться глубже. Ты сомневаешься в том, что задача тебе под силу?

– Да.

– А поначалу ты не сомневался.

– Я и поначалу сомневался.

– Это хорошо.

– Почему?

– Излишняя самоуверенность, как правило, означает, что у человека линейное сознание. Или, проще говоря, нет совести. А бессовестный человек видит и ищет в деле единственно ту правду, которую придумал сам, а не ту, которая существует объективно, вне зависимости от его желаний и домыслов. Если у тебя есть совесть – есть и ответственность. Если есть ответственность – почему бы на тебя не положиться?

Мем с сомнением покачал головой. Рассуждения Рарона не казались ему убедительными.

– У тебя есть замечательный талант, – доверительно признался Рарон. – Я не хочу тебя захваливать, чтоб ты не возгордился раньше времени, но ты умеешь разговаривать с людьми. Тебе рассказывают такие вещи, которые не рассказывают другим и, уж подавно, не записывают на бумагу. И, что самое главное, тебе говорят правду. Гораздо больше правды, чем кому-либо другому. Не знаю уж, в чем тут дело, но эта твоя способность действует даже на меня. Думаешь, я собирался посвящать тебя в подробности того, кто сидел за ширмой, или в те сложности, с которыми столкнулась Тайная Стража с самого момента своего создания? Нет, Мем. Поначалу ты был для меня вроде капельки в водяных часах: сама по себе она ничего не значит, но без нее счет времени оказывается немного неточным... Но то ли вид у тебя такой, что при тебе не отмолчишься, то ли ты всего-навсего умеешь вовремя задавать нужные вопросы... Не знаю. Мы нуждаемся в достоверной информации. Когда при новом государе городское войско Порядка и Справедливости разделили на три отдельных ведомства, на части разорвали не только людей и деньги на их содержание. Поделили архивы и информаторов. Будь Тайной Страже сейчас лет десять, она восстановила бы утраченные пробелы в своих сведениях и осведомительских сетях. Но прошел всего неполный год, и пока что охват наших знаний оставляет желать лучшего. Например, я ничего не знаю о Датаре, кроме того, что мать его – знатная северянка из Белого Энлена, каким-то образом попавшая в Столицу и очутившаяся в веселом доме. Причем приехала она с грудным ребенком, который явно не чистых энленских кровей, так что на самом деле неизвестно, ее ли это вообще ребенок.

– Эргр Датар говорил, что родился в Столице.

– Ты же знаешь, Мем, что у девушек из веселых домов не бывает детей. Это непререкаемое правило, оно существует сейчас, было и тогда.

– Я как раз собирался узнать о Датаре подробнее. Я знаю, кто может о нем рассказать.

– Ну так не теряй времени даром!

– А Каменные Пристани? У меня защита диплома...

– Сделают тебе диплом и без твоего участия, можешь не волноваться.

– Мне нужен учебник по следственной практике. Я немного запутался. И... можно сделать так, чтобы меня не выпороли за прогулянные занятия, господин Рарон?

Тут Рарон снова вздохнул, достал из кармана кошелек, весьма плотно набитый монетами, и положил его прямиком в рукав Мему.

– Я решаю твои проблемы, а ты решаешь мои. Договорились? – сказал он. – Захочешь меня найти – придешь в третий дом по Веретенному переулку, только не называй меня привратнику по имени. Ты спросишь Домового, понял?

Мем пожал плечами. Ему ничего не оставалось делать, кроме как согласиться.

Рарон покинул Мема посреди совсем уж дикого пустыря. Попрощался он так, что Мему совершенно ясно стало: за Домовым не стоит следовать. Мем побрел вдоль набережной, оглядывая остатки когда-то возвышавшихся здесь построек. Вот тут явно была раньше торговая лавка, а здесь сгнил из-за подтопа фруктовый сад. Тут руины мельницы, дальше когда-то красивая кованая решетка, укрепленная меж каменных столбиков, нынче искрошилась и съедена ржавчиной... То, что в самом центре Столицы, на Рабеже, с которого начинался почти миллионный, согласно последней переписи, город, можно бродить по таким заброшенным местам и не встретить за четверть стражи ни одной живой души, было для Мема неожиданной новостью. Он словно в чужую провинцию попал или даже в другую страну. Вот же, по ту сторону Обводного, в Приречье – в дымящую и звенящую на четверть Столицы кузню ведут шестерню ломовых лошадей и тащат на починку плуг, а вокруг кузни пятиэтажные дома и торговые склады. А здесь...

Дойдя до проржавевшей решетки, Мем остановился. Решетка преграждала прямой путь вдоль берега, но она носила не сплошной характер. На три стоящие секции приходилась одна проломленная или поваленная. Правда, решетка эта ограждала раньше целый комплекс построек, среди которых Мем опознал маленький храм, сильно похожий по архитектуре на храм Датара с Чаячьего острова, но сложенный из позеленевшего от вечной сырости известняка и находящийся в гораздо более плачевном состоянии. Храм подковой огибали бывшие братские корпуса и службы, в которых не было окон с той стороны, с которой смотрел на них Мем.

Недолго думая Мем перебрался через поваленную решетку и пошел себе дальше, решив, что и здесь все так же покинуто прежними обитателями, как на Старой набережной. Однако он ошибся. Он миновал несколько пустующих строений и увидел одно, облезлые ставни в котором были плотно закрыты, а стыки между ними заткнуты тряпьем. А еще через десяток шагов Мем натолкнулся на стайку удивительно молчаливой ребятни, возившейся во дворе этого дома. Завидев гостя, дети в возрасте лет от трех и примерно до двенадцати оставили свои дела и уставились на Мема. Почему-то не слышно было обычного для детской компании шума и смеха. Да и сами дети смотрели на посетителя странно: с одной стороны, совершенно без страха, а с другой – без любопытства. Как будто не человек к ним идет, а так, бездомная собака – пробежит мимо и будет такова.

От неожиданности Мем остановился. Бледные и до прозрачности худые дети, одетые не то чтобы в нищенские лохмотья, но в очень бедную и поношенную одежду, отвернулись и продолжили свои занятия – они собирали во дворе оттаявший по весне мусор. Их было человек пятнадцать, и выглядели они словно вывалившиеся из гнезда птенцы, но в отличие от нищих из других районов не цеплялись и ничего не просили. Мем поискал глазами, у кого бы спросить кратчайший путь отсюда к жилым кварталам – он проголодался и имел намерение быстрее где-нибудь пообедать, раз уж разжился деньгами. На крыльце еще одного длинного здания, похожего на обитаемое, он заметил присматривающего за детьми старого монаха в латанной-перелатанной рясе и в рваном капюшоне.

– Простите, отче, – обратился к нему Мем, – я немного заблудился. Вы не подскажете, как отсюда выйти на Хлебную площадь?

Монах даже не шевельнул в сторону Мема пальцем.

Мем был голоден, поэтому проявил настойчивость. Решив, что монах заснул, и потому его не слышит, он дернул монаха за рукав бахромчатой от ветхости рясы и повторил свой вопрос жестами немых. В ответ он получил благословение и знак: «Иди вдоль канала, добрый человек».

О том, что вдоль канала к Хлебной площади он рано или поздно таки выйдет, Мем догадывался и без монаха. Он-то рассчитывал на более краткое указание пути. Ну что ж, то ли тут и правда заболотило до непроходимости последнюю улицу, то ли у глухого монаха просто не было настроения общаться. Мем вздохнул и сделал уже несколько шагов, чтоб последовать указанию святого отца, когда из канавки невдалеке раздался заливистый детский рев, нарушивший тишину и всеобщее молчание, и монах, до сего момента казавшийся глухим, сорвался с места, словно змеей ужаленный. Несколько мгновений спустя он уже вынес на крыльцо полутора– или двухгодовалого малыша и стал утирать ему измазанный грязью нос.

Мем, наблюдавший эту картину, повнимательнее огляделся вокруг и между ставень на стене здания увидел почти новую доску с четко вырезанной надписью: «Детский приют для сирот при обители Нищенствующего Братства Молчальников с благодарностью примет в дар старую одежду, обувь и одеяла». А чуть дальше, криво виднеясь из-под стаявшего снега, лежала каменная стела, где мхом на известняковом фоне прорастали древние буквы:

Снабди кто чем сию обитель —

Единый будет им хранитель,

Да здравие и жизнь дарит,

В обитель Вечных да вселит.

Плач быстро стих, и над приютом снова повисла тишина, которую не мог оживить еле слышный звон, доносящийся с той стороны Обводного из кузни. Мем оглянулся на детей. Бледные дети, закутанные в пожертвованное тряпье, выковыривали из снега гнилые дощечки и веточки и несли их к крыльцу, видимо, с целью просушить для топки печей. Зрелище показалось Мему жалостливым до слез. Он взвесил в руке только что полученный от Рарона кошелек, решительно вернулся и высыпал деньги в подол монаху. Тот поднял на Мема удивленный взгляд – там было около пятидесяти ларов серебром.

– Это на приют, – пояснил Мем и быстро зашагал прочь вдоль канала.

* * *

Мему следовало бы задать себе такой вопрос: а правда ли то, что нарассказывал ему господин Домовой? Если правда, то с какой стати? Простите, уж во что во что, но в собственное обаяние Мем не верил. Такое, чтоб люди пугались его, случалось часто, но чтоб кто-то воспылал к нему доверием... А не пытаются ли его использовать, как используют Нонора? По сути дела, исполняя свой служебный долг, инспектор Нонор делает чужую черновую работу и расследует убийство Мероя, хотя кого он в конце этого расследования выловит – Домовому не больно-то важно, ибо задачи перед Тайной Стражей стоят совсем другие. Вот и Мем теперь поставлен в непонятную зависимость от морального долга перед благополучием государства. Как говорят в лицее: вам приказано сделать добровольное пожертвование...

Ну зачем Домовому может быть нужен Мем? Не потому же, что он единственный, кто заметил раздавленную тыкву неподалеку от трупа. Не потому, что сам проявил инициативу и подобрался к тайне Чаячьего острова с другой стороны, нежели официальное расследование Первой префектуры. А потому, что сумел понравиться Датару и почти вызвал того на откровенность. Ну так и Датар сумел заставить Мема сказать лишнее. Много лишнего. Непозволительно много лишнего для человека, который должен следить за тем, чтоб ему не помешали.

Впрочем, Мем был готов себе признаться, что Датар ему симпатичен. Что-то было в этом слишком красивом для священнического сана монахе из того, что Мем ценил в людях. Не внутреннее достоинство, внешняя правильность или подвешенный язык. Нет. Скорее некое спокойствие, которого не хватало самому Мему. Уверенность в собственной моральной силе, в своей правоте. И умение не терять свою точку зрения под начальственным нажимом или при блеске золотых кругляшков. О том, что Датар явится во всем этом расследовании с неожиданной стороны, Мем инстинктивно чувствовал с самого начала.

Да, таким, как Датар, мог бы быть таргский император. Возможно, из того, что говорят об Аджаннаре, многое неправда, но то, что тот черноволос, словно арданец, маленького роста и еще в придачу со вставным глазом, – не очень-то для настоящего императора хорошо. Наверное, все-таки кир Хагиннор не очень долго думал, прежде чем отдавать таргский жезл власти одноглазому коротышке, иначе он выбрал бы кого-нибудь попредставительнее...

Мем выбрался все-таки на Хлебную площадь. Надо признаться, его благородный порыв пожертвовать деньги на приют Молчальников без помех до конца реализован все же не был. Напоследок Мем сжал тонкую кожу кошелька, и между пальцев его задержались две крупные серебряные монеты по два лара каждая. Мему, привыкшему довольствоваться не просто малым, а практически ничем, на его траты должно было хватить с лихвой. Вместо обеда он купил себе большой пирог с говядиной и зеленью и, поедая его на ходу, направился в сторону Большой Публичной Библиотеки. Там, заплатив полмедяка за вход и столько же библиотекарю, он получил до вечера в распоряжение книгу о монашеских братствах, содержащую краткую историю их возникновения, уставы, списки монастырей, известных храмов и наиболее прославившихся подвижников в Таргене, Шаддаме, Борее и Белом Энлене, а также другие душеполезные сведения. Раздел «Братство Скорбящих» Мем просмотрел довольно быстро, особо отметив для себя только то, что устав братства не жесток и позволяет братьям заниматься коммерческой деятельностью, если братья объединены в общину. Однако пределов этой деятельности устав в себе не указывал – то есть, если толковать его по таргскому законодательству, раз деятельность не оговорена, а устав подтвержден государственной печатью как имеющий право на существование в границах Таргена, деятельностью этой может быть хоть ссуда денег в рост, хоть торговля пьяным грибом, хоть содержание веселого дома без всякого дополнительного лицензирования и налогообложения.

Гораздо больше заинтересовала Мема глава «Молчальники». Вот кто знал толк в издевательствах над человеческой природой и характером. Девизом этого братства, наверное, можно было бы выбрать три «не»: не можешь, не смеешь, не имеешь. Было и еще много других «не», менее существенных, зато в изобилии. Некоторые из них Мем выписал себе на клочок бумаги, в который ему завернули пирог. Их он хотел проверить на деле.

Сдав книгу в хранилище значительно раньше оговоренного срока, Мем снова вышел на улицу. С деньгами, но никакой легкости бытия он теперь не чувствовал. Он даже полученных денег на удовольствия тратить не стал. Напротив библиотеки торговали медовыми напитками, хмельными и не очень, а Мем попил воды из фонтанчика под аркой.

Он мог бы чувствовать себя свободнее. С обещанием Рарона решить все его проблемы в Каменных Пристанях он мог бы вообще летать, как вольный ветер. Однако ему положили на плечи этот глупый долг. С накопленными сведениями для проверки можно было податься в три места: к тетушке Ин на Веселый Бережок, к Датару на Чаячий остров или к Нонору в Первую префектуру. Ноги Мема выбирали тетушку Ин, долг перед родиной – Чаячий остров, совесть – инспектора Нонора. Где-то внутри еще болела обида, нанесенная Ясей, но внешне это проявлялось только в том, что у Мема почему-то влево плохо поворачивалась голова. Поэтому получилось, что ноги пошли на Веселый Берег, глаза при этом глядели в сторону перевоза на Чаячий, а совести пришлось хрюкнуть и заткнуться, хотя спиной Мем префектуру позади себя чувствовал.

Из состояния подобной растроенности мыслей и чувств Мема вывели двое стражников и дознаватель из Первой префектуры, которые с перевоза вели навстречу Мему Ошку – похоже, что на допрос к Нонору. Дознаватель был с Мемом не знаком, стражники поздоровались, Ошка глянул странно – на этот раз кафтанов на нем было не два, а целых три, поверх красного и коричневого еще оказался надет синий, очевидно, парадный. Мем прошел еще сотню шагов прямо по улице, потом свернул в переулок, перепрыгнул канаву и забор и оказался в префектуре на сотую часть стражи раньше, чем туда доставили храмового сторожа.

Недолго думая Мем прямиком направился в кабинет Нонора. Не ожидал он только того, что его место окажется занятым. У подоконника, где всегда сидел и переписывал какие-нибудь бумажки Мем, теперь раскладывал стопочку листов какой-то другой парень, ровесник Мему, но не из Каменных Пристаней. То ли новый секретарь, хотя Нонор обычно писал протоколы допросов сам. То ли инспектор взял нового стажера.

Нонор тоже был здесь. Увидев Мема, он склонил набок голову и произнес:

– Если вы намерены присутствовать на допросе, господин младший помощник старшей подставки от чернильницы, лишнего места у меня для вас нет. Вам придется постоять в углу.

Мем был согласен. Новенький коротко глянул на него черными южными глазами и попробовал пальцем заточку стила. Мем его вроде бы не интересовал.

Привели Ошку и усадили на стул посередине комнаты. Переводчик с рыбьего языка вошел следом и устроился сбоку от Нонора. Мем стоял по другую сторону подоконника от новенького, а от Ошки в стороне и чуть позади. Впрочем, он был уверен, что ни на один вопрос инспектор Нонор ответа не получит. Во всяком случае – сейчас. Вопросы такому, как Ошка, надо уметь задавать. Так и вышло. Ошка очень спокойно и мирно игнорировал любые направленные к нему обращения. Новенький старательно записывал вопрос, а под вопросом выводил: «Допрашиваемый не отвечает». Нонор бесился изнутри, но никто, кроме Мема, этого не видел. Потом, когда окончательно стало ясно, что смысла во всем происходящем не много, Мем ткнулся локтем в кирпич завершенного дела о вымогателях, лежащий на окне, подтолкнул и неожиданно грохнул тяжеленную папку на пол так, что на столе у Нонора выскочила из рук и покатилась по документам крышка от баночки с чернилами. Ошка даже не шевельнулся. Не слышал.

– Извините, – сказал Мем, поднял дело и положил его обратно на подоконник. А через сотую долю стражи дело упало опять. Снова подпрыгнули все, кроме Ошки, и выше всех Нонор.

– Поди прочь отсюда, Мем! – заорал он. – Хватит мне на нервы действовать! Вон отсюда! Немедленно!

Мем послушно вышел из кабинета. В коридоре он щелкнул пальцами и ухмыльнулся. Он в точности выяснил то, что хотел: Ошка притворяется глухим. Настоящий глухой обязательно обернется, если позади него падает тяжелый предмет, потому что хоть и не слышит сам звук удара, но чувствует вибрацию пола. Глухая Яся прекрасно различала клиентов по шагам. А притворщик всего лишь старается пройти испытание и думает, что, чем он неподвижнее в момент удара, тем больше у наблюдателей будет уверенности в его глухоте. Теперь осталось выяснить, так ли слеп Датар, как он желает это представить...

* * *

Ошке инспектор Нонор решил отомстить. Он имел право задержать его на сутки за несговорчивость и воспользовался этим правом. Так что Мем зря ждал возле дежурки, что Ошку отпустят обратно на Чаячий. Того препроводили в подвал и посадили там под замок. Зато со второго этажа проворно сбежал новенький и прямиком направился к Мему.

– Послушай, – проговорил он с ходу, – ты же ронял папку нарочно. А второй-то раз зачем?

Мем сверху вниз глянул на этого торопыгу, ростом едва достающего Мему до плеча.

– Тебе какая разница? – спросил он.

Тот пожал плечами:

– Любопытно.

– Любопытно кошке молоко, да в кувшине глубоко, – отвечал Мем, кивнул на прощание и направился к выходу.

Но новенький не отставал. Он снова нагнал Мема на крыльце префектуры.

– Да подожди же, – сказал он. – Меня зовут Иль.

– Угу, – отвечал Мем.

– Меня прислали к Нонору вместо тебя.

– Значит, уже вместо, – понимающе склонил голову Мем. – А мне почему-то не сказали, что я отстранен.

– Извини.

Мем удивился:

– Тебе-то зачем извиняться? Вот уж кто не виноват, так это ты.

– Но дуешься-то ты на меня.

– Да с чего ты взял, что я на кого-то дуюсь? Мне просто непонятно, чего ты вдруг ко мне привязался.

– В префектуре про тебя рассказывают разные интересные истории. Я решил, что с таким человеком следует познакомиться.

– Познакомился?

– Ну...

– Вот и гуляй себе мимо.

– Хорошо, – растерялся новенький и остановился. А Мем пошел дальше по улице.

Ему еще только любопытства к собственной персоне со стороны абсолютно посторонних людей не хватало. Надо же, хмыкнул он про себя. В префектуре о нем истории рассказывают. Интересно какие. Наверняка назло Нонору что-нибудь...

Занятый этими мыслями, он дошагал почти до самого Веселого Бережка, и там, на перекрестке Высокуши и улицы Злато кузнецов, к нему подбежал оборванный мальчик и сказал:

– Дяденька, вас вон туда подойти просят.

Грязный палец мальчишки указывал в сторону двери, над которой висела треснувшая пополам вывеска: «Прачечная».

– Кто? – спросил Мем. – Зачем?

– Какая-то тетя оставила вам письмо, – объяснил мальчик.

В том, что какая-то тетя оставила для него письмо, Мем ничего подозрительного или предосудительного не увидел. Даже наоборот, ему подумалось, что Яся решила извиниться через какую-нибудь свою знакомую из здешних прачек. Девицы из веселого дома по зависти и бессердечию вполне могли бы и не отдать послания Мему или, еще того хуже, затеять его публичное прочтение с хохотом и непристойными шутками.

Мальчик убежал, а Мем, не раздумывая, отворил дверь прачечной и вошел внутрь.

В первом помещении было пусто. Оставив входную дверь открытой, Мем двинулся дальше. Взялся за ручку следующей низенькой полукруглой дверцы и слегка ее подтолкнул. С его ростом надо было бы согнуться почти пополам, чтобы войти в нее.

– Назад! – крикнули ему со спины.

От неожиданности Мем послушался, снова взял дверцу на себя, и очень вовремя: в постирочной свистнула, рассекая воздух, легкая саврская сабля с малым изгибом и тонким клинком.

Давешний навязчивый любознайка Иль быстро подбежал к Мему и стал по правую сторону дверного проема.

– Ты что, на тот свет боишься опоздать? – спросил он Мема. – Кто же сам засовывает голову в ловушку?

Мем, уже понявший опасность, теперь судорожно вцепился в дверную ручку, чтобы дверь изнутри не открыли. Он потерянно молчал. Не окликни его Иль, голова Мема сейчас укатилась бы в зыбкий пар между чанов, а тело лежало бы прямо тут, поперек порога.

– Кто там внутри? – шепотом выдавил из себя Мем.

– Кошке любопытно? Загляни в кувшин еще разок, – пожал плечами Иль.

За дверью было тихо.

– И что теперь делать? – прошептал Мем.

Ни у него самого, ни у Иля не имелось с собой сравнимого с саврской саблей оружия и не было никакого представления о количестве прячущихся по ту сторону двери врагов. Если бы Иль сказал сейчас «бежим отсюда», Мем, пожалуй, был бы с ним полностью согласен. Но Иль такого не сказал. Он цепко оглядел приемную прачечной и изобрел план следующих действий. Ухватил продолговатый неуклюжий тюк с бельем, подмигнул черным глазом Мему и произнес одними губами:

– Отпусти дверь.

Мем выполнил то, что было велено, и посторонился. Дверь мгновения три оставалась неподвижной – ошеломленный первой неудачей противник затаился в постирочной. Потом Илю надоело ждать, он ногой вшиб внутрь створку и толкнул тюк в проем. Мутные маленькие окна пропускали в приемную не очень много света. В постирочной было светлее, но мешал вязко плывущий от чанов пар. Поэтому тюк вполне сошел для обладателя сабли за человека, тот бросился в атаку, лихо проткнул тряпки и намертво в них увяз, потому что Иль повернул тюк с бельем под углом к плоскости сабли и чуть не вывернул нападавшему руку.

– Бежим отсюда! Их много! Окружают! – раздался окрик из глубины постирочной.

Храброго северянина дважды приглашать не понадобилось. Он выпустил застрявшее оружие и дал деру – надо признать, довольно быстро и успешно, поскольку Иль припоздал, разгребая себе дорогу среди рассыпавшегося белья, а Мема слегка прихватил столбняк – перед глазами у него по скользкому полу между чанами все еще катилась его собственная голова. Кинулись в погоню они одновременно и тут же застряли в неудобно маленьких дверях.

Когда же Мем и Иль разобрались между собой и выскочили через черный ход постирочной, двое северян были на полквартала впереди и во все лопатки утекали по улице Златокузнецов к каналу. Из какого-то бокового переулка или двора выскочили два других человека и, на ходу переворачивая воротники с полицейскими значками, устремились следом, еще кто-то лез на подмогу через забор, заткнув за пояс полы кафтана.

– Ну, – оглянувшись на мгновение, обронил Иль. – Вовремя...

Мем поначалу не оценил достойно все разворачивающееся действо, и только когда два злоумышленника добежали до конца улицы и там один споткнулся и упал, а второй кубарем скатился вниз по склону, до Мема кое-что начало доходить. Но тут думать опять оказалось некогда. Упавшего первые двое преследователей, дружно оглянувшись, оставили им с Илем, и распорядился об этом Иль, махнув им на бегу ловить второго. Упавший тем временем вскочил, попятился к стене, вытащил из рукава изогнутый нож-потрошитель с устрашающе зазубренным выгнутым лезвием и повел им в воздухе, давая понять, что так просто не сдастся. Мем приостановился – он был безоружен, а против такого ножа кулаками не больно помашешь. Сначала надо было присмотреться. Зато Иль совершенно бесстрашно проскользнул мимо него, довольно ловко увернулся от лезвия, поймал мерзавца за руку с ножом и... Мем не понял, как это могло произойти, но тарг странным образом отклонился назад, а потом опустился перед Илем на колени и стал падать вбок, стиснув зубы и выронив нож. Иль при этом всего лишь держал его за сжатый кулак и только в последний момент подковырнул под плечо носком сапога, перевернул негодяя лицом вниз и заломил ему руку за спину. В это время на помощь подоспел тот третий, который лез через забор, и Иль тут же отступил от поверженного тарга, брезгливо отряхнув белые ручки с красиво подточенными ногтями. Последний из его помощников, неодобрительно посматривая на Иля, начал вязать преступнику локти.

Мем так и остался не у дел – стоять в стороне, хлопать глазами и вспоминать, как матушка учила его разбираться в девицах: если руки белые и нежные, а ноготки выровнены, значит, бездельница. Мем совсем ничего не успел сделать, кроме как неудачно подставить голову под полет саврской сабли. Между тем по всему похоже было, что Иль, хоть в префектуре новенький, и руки у него словно у девицы-бездельницы, но к засадам и уличным погоням привычен куда больше Мема. Его происшедшее ничуть не взволновало. Азарт в глазах быстро погас, на щеках лишь слегка проступил от быстрого бега румянец. А Мем до сего дня никогда не сталкивался с людьми, которые без угроз, без предупреждений, без ссоры и без разговоров, обманом заманивают в ловушку и там сразу рубят голову, не задав даже для приличия ни одного вопроса. Мем был не трус. Он умел драться и дрался. Но не так.

Он несколько раз глубоко вдохнул и сжал кулаки, чтобы унять накатившую дрожь.

– Тебя Рарон не предупредил, чтоб ты поберег свою шкуру? – поинтересовался Иль, глядя в ту сторону, куда удалились беглый тарг и двое его преследователей.

Мем покачал головой:

– Нет.

– Понятно. Вполне в духе Домового – предоставить тебе выживать, как сумеешь. А не сумеешь – сам дурак.

Мем спросил:

– Тебя к Нонору Домовой приставил?

Иль покачал головой:

– Не совсем так, но что-то вроде.

Мем чувствовал неловкость за то, что разыгрывал из себя на пороге префектуры значительную персону и грубо отвечал, хотя Иль подошел к нему с мирным и дружелюбным разговором.

– Как ты его заставил лечь? – кивнул он на задержанного преступника, которого в это время придирчиво обыскивал третий из людей со значками на воротниках.

– В каком смысле? – не понял Иль.

Мем изобразил движение рук, которым Иль поборол негодяя. Подходящих слов для описания ему в этот момент в голову не пришло.

– А, – догадался Иль и махнул рукой, словно на пустяк. – Болевой прием. Очень простой.

– Покажи, – попросил Мем.

Иль взял его за подставленный кулак и с легким поворотом нажал на кисть в таком неудобном для Мема направлении, что Мем от неожиданной боли задохнулся и сразу покосился туда, куда наклонял его Иль.

– Запомнил?

Мем кивнул и потер ноющее запястье.

– Тогда дай обещание, что никогда не используешь его против меня, – очень серьезно попросил Иль и снова посмотрел через плечо в сторону канала.

– Обещаю, – немного растерянно проговорил Мем.

У этого коротышки получалось командовать. Сейчас, на дневном свете и присмотревшись внимательнее, Мем видел, что глаза у того разного оттенка: один темно-карий, а второй непроницаемо-черный, словно без зрачка. Черные волосы Иля почему-то оказались обрезаны чуть ниже плеч и оттого были слишком коротки для настоящей погребальной косы. Он их не заплетал, а просто связывал на затылке шейным платком и прятал за шиворот, – теперь они выбились и растрепались. И, несмотря на небольшой рост, в ухоженных пальцах Иля скрывалась железная сила. Мем бы даже сказал, сила, сравнимая с его собственной, если ему не показалось с перепугу. Сейчас он глядел на нового помощника Нонора с гораздо большим уважением, чем прежде.

– Так зачем ты дважды ронял дело? – по-прежнему не поворачивая к Мему головы, поинтересовался Иль. – Ведь не для того, чтоб досадить Нонору?..

– Когда некая вещь случается дважды – это неспроста, – постарался объяснить Мем. – Ошка мог случайно не обратить на меня внимания однажды. Но дважды проигнорировать был не должен. Раз он ни разу не обернулся, значит, на самом деле он не глухой.

– Возможно, он и не глухой. – Тут Иль повернулся и задумчиво посмотрел на Мема снизу верх. – А я спас тебе жизнь, – напомнил он.

– Я благодарен, – искренне признался Мем.

– Благодарность мне нужна не на словах, а на деле. Давай заключим сделку. – Иль улыбнулся точь-в-точь как Рарон – одними уголками рта. – Я хочу знать результат твоего расследования о тыкве за восьмую часть стражи до того, как о нем узнает Домовой.

И тут Мем понял. Он отступил от Иля назад. Если бы не серьезность самой догадки, он даже хлопнул бы себя ладонью по лбу или воскликнул бы что-нибудь неприличное в адрес своего прежнего скудоумия.

Предупреждение Рарона о том, чтоб Мем не удивлялся, если встретит в префектуре необычных гостей, интересующихся ходом расследования. Черные волосы, небольшой рост, разные глаза (благодарение Небу – настоящие глаза, а не один стеклянный, как приписывает молва), сопровождающие за каждым углом и забором... Да Мем же послал сегодня гулять мимо самого государя Аджаннара!..

Со стороны канала, куда все время обращался взгляд государя, наконец-то показались две понурые фигуры преследователей; по их походке сразу ясно было, что погоня окончилась неудачей. Очевидно, тарга поджидала лодка и, может быть, с гребцами.

Мем поклонился:

– Как прикажете, госу...

– Господин Иль, – жестко перебил Мема император. И повторил еще раз, мягче, но очень настойчиво: – Господин Иль. – Помолчал и добавил: – А ты догадливый. По тебе так прямо не скажешь, насколько ты догадливый. Значит, мы договорились?

Мем наклонил голову еще ниже.

– Вот и отлично, Мем. Ты будешь делать все по-своему, Нонор по-своему, Домовой по-своему, а я по-своему. Но в конце пути мы встретимся. Если нужна будет помощь – оставь мне записку на вахте в префектуре. На имя Иля, конечно же. И никому там не вздумай... – Черные глаза опасно сощурились.

Мем поспешно кивнул.

– ...А теперь иди куда шел. Никогда больше не суй свою голову под саблю так опрометчиво, как ты это сделал сегодня.

Мем, не чувствуя под собой дороги, развернулся и походкой лунатика пошагал прочь. У него совершенно вылетело из головы поинтересоваться или хотя бы посмотреть, куда доставят собственноручно задержанного государем тарга. Он разговаривал с императором! И не просто разговаривал – он сначала послал его, а потом вместе бегал по улице и за руку держался!

Рассказать кому в Каменных Пристанях или на Веселом Бережке – на смех поднимут, как самого распоследнего завравшегося сказочника. Это надо же – дело о тыкве оказалось настолько серьезным, что даже государя выманило из Царского Города и заставило бегать по улицам Рабежа! Такое в самом деле только в сказках бывает!

* * *

От Тайной Стражи в префектуру поступил подарок: человек, который, может быть, причастен к убийству тайного агента Мероя.

Инспектор Нонор только разложил на столе плетенку с домашними пирожками и поставил на жаровню чайник, как с грохотом и топотом ему, а заодно всему второму этажу сообщили эту радостную весть. Пришлось все убирать обратно.

Присланный вместо Мема новый секретаришка куда-то запропастился. Впрочем, Нонору было безразлично. Толковой помощи с этих малолеток все равно не дождаться. Зато со своим секретарем приперся Дин. Он расследовал другое убийство – смерть трактирщика с Веселого Берега – и уже полностью был готов сдавать дело в архив, поскольку сапоги у задержанного были заметные, наследил он возле трактира много, по собранным со свидетелей приметам всяко получалось, что он виноват, да и отнекиваться он не собирался. В ответ на любые вопросы пожимал плечами, а это вполне можно было расценивать, как признание вины.

Однако когда пойманного злодея привели и два тарга – северянин-преступник и столичный инспектор – посмотрели друг другу в глаза, Нонора ожидало разочарование. Тарг-то тот был тарг, да с клеймом родового слуги на щеке. Где-то на улице слугу макнули физиономией в лужу, краска размылась, и из-под потеков грязи и грима проступили светло-розовые полосочки фамильного герба и вензель. А значит, если господин не прикажет говорить о себе и своих делах, слуга об этом не проронит ни слова. Ну, допустим, имя господина можно выяснить по клейму, но допроса опять не получится. Везет же Нонору на молчальников – и сегодня, и вообще.

Вместо составления протокола Нонор долго разглядывал привязанного к допросному стулу слугу, потом спросил одну-единственную вещь:

– Ты в грязь-то поперек дороги нарочно упал, чтоб от своего господина внимание отвлечь?

Слуга одобрительно глянул на Нонора: надо же, столичный червяк, а понимает, – и показал глазами: «А разве я мог по-другому?»

– Ну, все с вами ясно, – сказал, ни к кому особо не обращаясь, Нонор и завинтил крышку на чернильнице. – Подождем, пока поймают твоего господина.

– Это все? – удивился Дин, удобно усевшийся нога на ногу и настроенный слушать дельную и долгую беседу опытного инспектора с предусмотрительно обмакнутым мордою в лужу подследственным.

– Хозяина его ловить надо, – объяснил Нонор. – Этот без хозяйского распоряжения даже непотребного звука не издаст, хоть на куски его разрежь.

Дин кровожадно ухмыльнулся:

– А может, разрезать?

– Разрезать? Попробуй. Забирай его себе, если хочешь. Мне со слугой говорить не о чем. Он против меня рождением не вышел.

Тут Нонор взял с сейфа тряпочку, которой в его кабинете вытиралась пыль, и стер с лица слуги остатки маскировки. Герб был незнакомый, изображал то ли кошку, то ли рысь, вписанную в вензель «Ар-И».

Дин полюбовался на клеймо и скривил физиономию. Хлопнул в ладоши. Пришли двое из его десятка и забрали слугу. Вместе с допросным стулом.

Надо признаться, Нонору версия Тайной Стражи, будто Мероя убили северяне, околачивавшиеся на Веселом Бережку, не казалась верной и хоть сколько-нибудь подходящей под высмотренную им модель отношений Чаячьего острова с внешним миром.

Конечно, у северного господина могли банально кончиться деньги или случиться любая другая финансовая неприятность. Но добывать деньги воровством, да еще воровством из храма? Даже если он знал, что в храм наведываются богатые дамочки. Для северянина-единобожца это стало бы возможно, если бы произошел конец света, и ни днем раньше. Скорее северянин решился бы на простейшую «кражу с криком» – уличный грабеж.

На человека, имеющего тесные отношения с Царским Городом, тарг-хозяин тоже не казался похожим. Когда в Столице хотят сделать заказ наемному убийце, к высокорожденным не обращаются. Человек, имеющий личный герб, исполняет либо собственную волю, либо волю главы клана, если его земли присоединены к клану. Судя по зверю в клейме, они присоединены. Внутренняя организация клана устроена по военному образцу, так что целенаправленно убивать без приказа большого хозяина малый хозяин не может. Если малый хозяин кого-то убивает, значит, это случайность. Или приказ. Следовательно, и поймав малого хозяина, без одобрения главы клана ответа не дождешься.

Мерой, конечно, мог наступить северному господину на любимую мозоль. Но тогда разбирательство последовало бы немедленно, и северяне гнались бы за Мероем сами, а не наоборот. И оружие не совпадало. Северяне вооружены были по саврскому образцу, а Мероя убили воровским стилетом. Что же касается следов, то со следами вовсе была беда. Вокруг трупа агента набродили в чем-то грубовато-растоптанном, в чем ходит по весне всякий человек в городе, но северяне-то были обуты во вполне отличные от городской обуви военные сапоги...

А вот повод убивать Мероя у северян был. Господин Мерой занимался на Веселом Бережку тем, что собирал доносы: о неблагонадежных гражданах – в частности, и о столичных умонастроениях – вообще. Место для подобной деятельности там было благодатное. Под хмельком да рядом с девочками даже очень строгие и воспитанные люди могли расслабиться и не в ту сторону протянуть язык. И в последнее время по Столице пошел скверный слух, будто государь Аджаннар ненастоящий, а настоящий скоро сыщется, и не где-нибудь, а на Севере, и вот тогда северяне установят Справедливость не по фальшивому и продажному столичному образцу, но по своему истинному северному оригиналу. Распускали эти слухи сами же северяне, и среди столичных бездельников находились такие, которые эти слухи размножали и поддерживали. То, что империя Тарген Тау Тарсис всего лишь на треть Север, а на две трети Юг и Центральные провинции, северянами в разговорах об истинной, грядущей с Севера справедливости почему-то в расчет не бралось, а уж государю Аджаннару и подавно не понравилась бы новость, будто он ненастоящий. Да и не для того Тарген сорок с лишним лет ждал своего императора, чтоб через год заявить: этот государь неправильный, хотим другого. Император – не чулок, чтоб сегодня хотеть синий, а завтра красный в желтую полосочку. Происходили от императора новшества, которые не нравились Нонору, но происходили и те, которые нравились, например, повышение жалованья и грядущий пересмотр чиновничьих рангов, которого при республике столько лет ждали зря. Поэтому инспектор Нонор, как тарг не северный, но столичный, был в этой истории на стороне императора и закона и против тех, кто распускает об императоре мерзкие слухи. От этой печки Нонор и решил танцевать.

* * *

Мем приплелся в лицей, уже совершенно утратив представление о времени, месте и сообразности собственного существования. Плюхнулся в одежде на кровать, закинул на спинку ноги и долго смотрел в потолок. Особенно радужных картин будущего перед его мысленным взором не рисовалось. Он просто думал: «Ух ты!.. Вот это да!.. Это же надо!.. Бывает же!.. Здорово!..» Если учесть, что восьмую часть стражи назад ему чуть всерьез не отрубили голову, то настроение, в котором пребывал сейчас Мем, было прямо-таки неприлично, неоправданно, бездумно хорошим.

Пробудил его от приятного ничегонеделания Агастра, заглянувший проведать свой запас сухарей, хранившийся втайне ото всех под матрасом. Была у Агастры такая необъяснимая странность. О тайных сухарях, которые раньше сокрыты были в сундуке под учебниками, знали все в спальне и однажды, рассказав на ночь страшных сказок про северных колдунов и пещерных ведьм, подменили Агастре сухари на большую сушеную жабу, дохлого голубя и горсть садовых слизней. Агастра ничего не сказал по этому поводу своим соученикам и соседям, но сухари перепрятал.

– Вот здорово! – удивился Агастра, увидев Мема, мечтательно глядящего в потолок. – А нам сказали, ты в префектуру на службу принят и учиться больше не будешь...

Мем погрозил Агастре пальцем.

– Не в префектуру, – сказал он. – Бери выше.

– А... куда?

Мем показал краешек жетона с синей печатью. Агастра присвистнул.

– Иди ты! – удивился он. – А сюда чего пришел?

– Учебник по следственной практике одолжи, – попросил Мем. – Я свой в библиотеку отдал.

– Так он мне нужен еще, – попытался отказать Агастра.

– Мне – нужнее, – объявил Мем.

Чуть позже, переодевшись, помывшись и переплетя волосы намного приличнее, чем делал это обычно, Мем быстро пролистывал страницы учебника в поисках информации, которая немедленно принесла бы расследованию успех. В конце концов он все-таки наткнулся на фразу, которая помогла ему сориентироваться. «Все версии, выдвинутые по ходу следствия, должны быть хотя бы косвенно подтверждены или опровергнуты», – написано было в учебнике. Тут оказалось, что Мем и версий-то никаких не выдвигал. То есть ни одной. Совсем. Пора было этим заняться.

Вот только по поводу чего выдвигать версии? Гадать, кто может являться другим наследником таргского Жезла Власти? Нет уж. Этим занимается вся Столица, и, похоже, втуне, так как кандидатов море и все они разные. Пойти к Нонору и вытребовать результаты следовой экспертизы, карты и планы берега за пустырем и всего Чаячьего острова? Частично Мем был с ними знаком. Дверь в храмик взломали, подковырнув засов железякой, ею же сорвали со стен кружки, ушли той же самой дорогой и – какие аккуратные взломщики! – приспособили сорванный засов с замком на место, зацепив его за вытянутый из стены гвоздь, будто никто тут не ходил и ничего не трогал. Погода была плохая, ветер, ночь, темно, фонарь над входом тусклый, оттого и взлом хозяева со сторожами обнаружили лишь с утра. Следы по берегу тоже были самые обычные. Городская обувь, какую шьют на каждой улице в Столице. Не военные северные сапоги. Версия о том, кто и почему забрал кружки из храма, в центральные не годилась. Кража скорее была следствием, нежели причиной.

Тогда что поставить в середину? Что сделать точкой отсчета?..

Ну вот вертелась у Мема в голове эта тыква, и ничего не поделаешь. Тыква, тыква, тыква. Желтая, яркая, заметная. Для чего могла быть необходима тыква тому монаху, которого преследовал Мерой? Наверное, не для того, чтобы испечь из нее оладьи со сметаной и сыром, и не для того, чтобы исполнять праздничные желания. Судя по тому, что ее разломали, внутри нее мог быть тайник. Но желтая тыква после праздника – такая заметная штука, что куда с ней ни пойди – везде на тебя обратят внимание...

Так... А если она и нужна была, чтобы обратить внимание? Тогда чье и с какой целью?..

Мем прикрыл учебник, почувствовав, что вот-вот окончательно запутается и заедет со своими версиями не в тот огород.

А потом он сказал себе: тпру. За какими еще углями ходил Ошка в трактир, когда у них в домике две печи? Не проще ли было угли для жаровни нагрести из топки? Тем более что и входов в домик тоже два. И на улице Ошка всю ночь вокруг храма не пасется, а всего лишь время от времени выглядывает...

Мем рассердился на бестолковый учебник, не оправдавший надежд, бросил его Агастре обратно на кровать. Потом достал из своего сундука ароматическое масло и намазал им шею. Для рабочего времени на Веселом Берегу было еще рановато. Там сейчас как раз просыпались и начинали готовиться к вечеру. Самое время пойти расспросить о прошлом эргра Датара. Заодно, может, ужином покормят, который при тамошнем распорядке завтрак.

Насчет ужина Мем не ошибся, он пришел очень удачно. Кроме того, он решил сделать тетушке Ин подарок. По пути он свернул в одну лавочку и приобрел перевязанный золотой ленточкой маленький букетик розово-желтых фиалок, которые зимой выращивают под стеклянными колпаками. По-другому, правда, этот цветок называли навозницей, поскольку грядки, где он растет, для тепла устраивали на навозных кучах. Но пахли фиалки чудесно, и не сказать, что взросли на навозе. К тому же ранней весной они считались в Столице очень модным цветком.

Тетушка Ин принимала ванну, сочетая ее с легкой трапезой. Мем припрятал подарок в рукав, осторожно подошел и преподнес его со всей возможной утонченностью манер, на какую только хватало его воспитания. Тетушка Ин вспыхнула, словно девочка, и одарила Мема кокетливым и многозначительным взглядом. Покупных цветов Мем Ясе не дарил никогда, и тетушка Ин об этом прекрасно знала. Потом на некоторое время им стало не до разговоров о Датаре или чем-нибудь другом. Зато Мему представилась возможность сравнить Ясю с другой женщиной, и ему пришла в голову неутешительная мысль, что Яся была с ним чрезвычайно холодна. Он все никак не мог решить серьезный вопрос: обидеться ли ему всерьез и постараться забыть рыжую мемнорку, или же, наоборот, попробовать доказать, что только он один достоин быть рядом с ней. Сравнение тут пришлось не в пользу Яси, и упрямство Мема во что бы то ни стало добиваться поставленной цели дало трещинку. Под давлением обстоятельств его цель вполне могла измениться. Единственное, что не менялось пока, – злость на северного господина с паланкином. Как Яся смотрела на северянина и как на Мема! Такое унижение Мем прощать был не склонен.

После, лежа в постели и умиротворенно водя пальцем по холеному боку тетушки Ин, Мем спросил:

– Я слышал такую историю: будто бы здесь, на Веселом Бережке, жила раньше знатная энленка, и у нее был сын, который постригся в монахи. Ты о них знаешь?

Тетушка Ин призадумалась.

– Это грустная история, Мем, – покачала головой она.

– Расскажи мне про них. Как сюда могла попасть благородная дама с Белого Севера?

– Она жила не в этом доме, а через улицу наискосок. Ее саму я плохо знала, лет мне тогда было немного, и я не очень смотрела по сторонам. Красноглазая и красноглазая. Управителем у них служил Мерген, он собирал всякие диковинки для клиентов, которые желают необычного. Красноглазая, да еще знатная, ему оказалась очень кстати. А вот мальчика я помню. Мальчик был очень хороший. Не такой, как она. Его здесь все жалели.

– Как же так вышло? Ведь тут не принято заводить детей.

– Ну так что, раз не принято? Если баба захочет – кто ей помешает? Только отправят потом в деревню гусей пасти да коз доить, вот и весь разговор. Впрочем, с той дамой случилась другая история. Она уже приехала с пузом. И заключила договор: тот, кого она родит, как подрастет, останется работать вместо нее. Родился мальчик, подрос и остался. Выбора у него не было. А красноглазая уехала обратно в Эн-Лэн-Лен.

От рассказа о подобном примере родительской любви даже не очень чувствительного Мема пробрало.

– Но это же бессердечно! – воскликнул он. – Она же мать! Почему она так?..

– Некоторые утверждали, будто она ненавидела того, от кого был ребенок.

– Что же – получается, она сделала это специально? Из мести?

– Из мести или нет, теперь спрашивать не у кого. А что бы ты хотел от красноглазой? Они же не люди, они так... земляные пауки. Северянка тебя поцелует – еще взбесишься, как от ядовитого укуса...

– А что случилось с мальчиком после?

– Мальчик подрос и стал искать возможность выбраться отсюда. Существуют такие люди, которые сами идут к нам на Берег и остаются здесь по доброй воле и собственному выбору, но он оказался не из тех. Ему тут было плохо. Однажды он возможность нашел. Ему дали денег на вступительный взнос в монастырь. Мерген очень не хотел его отпускать, но в конце концов пришлось.

– Кто-то из клиентов его пожалел?

– Сам Хозяин его пожалел. Прежний Хозяин Берега, если ты понимаешь, о ком речь. Он был набожный человек. Когда он умер, все тут встало с ног на голову. Никакого порядка.

Мем понимающе кивнул. Он не завидовал Датару. Наверняка голодать и мерзнуть в приюте у молчальников стократ приятнее, чем за долги родителей работать в веселом доме. Такой судьбы врагу не поделаешь.

– А дальше что же? – поинтересовался Мем. – В какой он поступил монастырь?

– Да в тот, что рядом. Он с самого детства туда бегал, Мергену частенько доводилось приводить его обратно за ухо.

– Ты знаешь, где он теперь?

– Я видела его всего несколько раз после этого. Однажды в монастырских воротах и потом – внизу у канала на перевозе. Да, наверное, это был он, я не ошиблась... Он служит где-то в Столице, но никогда не ходит верхней набережной. А что вдруг ты про него расспрашиваешь? Мем, это мало похоже на простое любопытство...

Тут Мем постарался сделать вид, что его поведение похоже именно на простое любопытство и ни на что иное. Ему это было позволено, и где-то через четверть стражи он оделся и ушел, довольный приятно проведенным временем и полученными сведениями. Ведь если Датар больше не ходит верхней набережной, значит, тыкву украл не он. По этому поводу Мем был рад за Датара.

Вечером сквозь разрывы облаков проглянуло фиолетовое небо, стылое и пустое. Поднялся ветер; в городе заговорили, будто на океане начался нешуточный шторм. Вода в каналах поднялась на добрый локоть, несмотря на шлюзы.

На перевозе не оказалось ни одной свободной лодки, зато накопилась очередь из желающих плыть в различных направлениях, и среди них – никого на Чаячий остров. Мем потоптался немного на пристани. Уплыть отсюда в ближайшие полстражи было нереально. Он решил идти вдоль берега к слиянию каналов – вдруг оттуда кто поплывет в нужную ему сторону.

И оттуда поплыли. Большие лодки под лиловыми с золотом балдахинами из Царского Города. Проситься на них в попутчики Мему было не с руки. Зато его присутствие на Чаячьем становилось прямо-таки необходимым. Мем ускорил шаг. Он уже добрался до маленькой угловой пристани, которую держала для себя монастырская община. На обтаявшем склоне и вокруг сараев было безлюдно, на обращенных к каналу воротах – тяжелые замки. Ограждающие обитель серые стены с потеками ржавчины под жерлами водостоков казались снизу неприступной твердыней, настоящей военной цитаделью, а не монастырем, расположенным в самом центре большого и мирного города. Мему подумалось, что за такими стенами можно не бояться ни мора, ни бунтов, ни войн. Ни даже государевой немилости. Насколько он помнил из курса таргской истории, монастырь этот во времена Солдатской Войны без особых затруднений выдержал едва ли не полный год осады. Интересно, к чему именно понуждало Датара монастырское начальство? Чего такого им не хватало за своими стенами, чтобы потребовалось содействие нищего священника с заштатного островка?..

За такими мыслями Мем едва не налетел на двух одинаково одетых здоровенных парней, из-за кустов толкавших к воде лодку.

– Эй, любезные! – обрадовался им Мем. – Вы в какую сторону плывете? Не перевезете ли меня на Чаячий?

Парни переглянулись.

– Если добрый человек – перевезем, – лениво пожал плечом один.

– Если злой – ищи брод, – сказал второй.

– Я заплачу три медяка, – пообещал Мем. Цена была двойная против обычной для перевоза на Чаячий.

– Уговорил, – согласились они. – Залезай.

По-медвежьи ворочаясь, парни столкнули лодку на воду, один из них пристроился на корме, второй сел на весла. Мем занял место на носу и посматривал то вперед, по ходу движения, то на своих перевозчиков. В сгущающихся сумерках он разглядел, что парни не только одинаково одеты. У них и лица оказались совершенно одинаковыми. Судя по тому, что они понимали друг друга без слов, они были не просто братья, но братья-близнецы.

– Кто у тебя на Чаячьем? Невеста? – спросил вдруг Мема один.

– Как ты догадался? – поинтересовался Мем.

– От тебя за лигу духами пахнет, – объяснили ему. – Всякому ясно, что ты на свидание.

Мем не стал разочаровывать догадливых братьев. На свидание, так на свидание. Интересно, куда собрались они сами. Правили на Чаячий они довольно уверенно. Высадили Мема все на тех же мостках, заменяющих островку пристань, взяли с него обещанные три медяка, а сами и дальше не поплыли, и на берег не пошли. Так и остались сидеть в своей лодочке слегка поодаль от пышных императорских балдахинов, не обращая внимания на дующий с океана холодный ветер и прибывающую мутную воду.

Из-за облака высунулся кусок луны, блестящий, словно начищенный медный таз, и сколько бы раз Мем ни обернулся по пути к верхушке острова, столько он видел доставившую его лодку и двух братьев в ней. Это показалось ему слегка подозрительным.

Эргр Датар был занят службой. За поминальными днями Мем не следил. Он вообще забросил и свою астрологическую числительницу, и счет дней в декаде. Но, наверное, сегодня был как раз такой, если в храмике, помимо дам из Царского Города, оказалось набито немало местного народа. Мем заглянул внутрь ненадолго. Там показалось ему темно и тесно; пахло несвежими портянками вперемешку с ароматическим дымом из курильниц. В ухо Мему тут же дохнули перегаром, где-то в углу тонко хныкал не то ребенок, не то старуха. Даже удивительно, как нежные фрейлины терпели подобную обстановку. Может быть, они делали это в целях душеспасительного отказа от земных благ или еще по каким-либо самоуничижительным соображениям, но Мем приехал на островок с другой целью. Поэтому он, насчитав девять фрейлин возле протопленной в честь праздника печи, быстренько выбрался обратно на улицу и обошел вокруг храма. Больше он здесь никого интересного не встретил. Причал отсюда тоже было не видно. В домике позади храма тепло светились окошки. Мем потоптался еще некоторое время на ветру; перчатки он не захватил, руки у него озябли. Кухарка вроде бы неплохо отнеслась к нему в прошлый раз. Мем решил навестить ее и, может быть, если представится подходящий момент, кое-что уточнить про Датара.

Он поднялся на крылечко причтового дома, приоткрыл дверь, деликатно постучал в притолоку и лишь после этого шагнул через порог. За столом чинно пил чай какой-то господин. Он оторвался на мгновение от чашки, поднял на Мема бесцветные глаза и ничего не сказал.

Мему от его взгляда стало неуютно. Словно он на дохлую лягушку босой ногой наступил.

– Здравствуйте, – сказал Мем.

Господин кивнул и снова обмакнул в чашку с чаем острый нос.

Мем прошел в комнату, сел на лавку за спиной у неприятного человека и стал рассматривать того с тыла. Тип этот, несомненно, приплыл с дамами из Царского Города. Одежда у него была хорошая, из дорогой ткани, воротник белоснежен и накрахмален, а кисточки на нем пропитаны изысканными благовониями. Волосы у господина были редкие, непонятного рыжевато-сизого цвета, зачесанные назад, и единобожец он или нет, оставалось непонятным, потому что прятал он их, подобно государю, за шиворот. В храм на службу он мог не пойти из-за того, что не принадлежал к верующим в Единого, а мог и из-за того, что ждал кого-нибудь для важного разговора. Например – Ошку. А почему бы нет? Если Ошка не глухонемой, с ним вполне допустимо поговорить о важном. Сам Мем непременно поговорил бы, представься ему такая возможность. И обязательно поговорит, когда Нонор Ошку отпустит.

– Он не вернется сегодня, – тихо сказал Мем господину в спину. – Его не выпустили из префектуры.

Тот дернулся, будто его ужалила озерная медуза, но некоторое время ничего не отвечал.

– Тебя кто прислал? – наконец, так и не оборачиваясь, поинтересовался господин.

– Я сам пришел, – отвечал Мем.

– Когда его отпустят?

– Может, завтра.

– Кто его арестовал?

– Он не арестован. Он задержан за отказ от дачи показаний. Пока так, во всяком случае. Это если в его поведении не накопают ничего подозрительного. Но не советую шевелить по его поводу инспектора. Любой интерес будет значить, что вы сами ткнете кира Нонора во все странности носом. Вам ведь не нужен в вашем деле еще и инспектор Нонор? Хватает, наверное, одной Тайной Стражи?..

Господин с нехорошими глазами оставил в покое чайную чашку и решительно повернулся лицом к Мему, отодвинув от стола табурет.

Мем сидел в это время, мирно прикрыв глаза и прислонившись спиной к теплому боку печи. Чувствовал он себя на самом деле скверно, и вряд ли причиной тому был недружелюбный господин из Царского Города. Скорее уж причина крылась в том, что Мем в последние дни что попало ел, где попало спал и все время мерз.

Некоторое время они оба молчали.

– Я тебя не знаю, – все-таки признался господин. – Ты кто такой и откуда взялся?

– Вы уже догадались, – лениво отвечал Мем, – зачем спрашиваете?

– Откуда ты знаешь, что я догадался правильно?

– Мысли умею читать.

– Я тоже умею. Ну-ка выверни правый рукав.

Мем тряхнул рукавом и предъявил грязный носовой платок, мятую бумажку с записями о молчальниках и золоченый бантик от букетика фиалок.

– Мимо, – сказал Мем. – И в левом тоже нету. Жетон я ношу за пазухой.

– Тьфу-ты, – сказал господин. – Ты что, играть сюда пришел?

Мем открыл глаза.

– Вообще-то, – сказал он, – я пришел сюда потому, что после прошлого вашего визита здесь ограбили храм и убили человека.

Господин из Царского Города изумленно приподнял бровь.

– Это те самые «мелкие неприятности с префектурой», о которых мне эдак небрежно поведал эргр Датар? – удивился он.

– Да. И лично я намерен остаться здесь на ночь, потому что увидел ваши лодки и подумал: не хочу, чтобы храм опять взломали, а кого-нибудь, не приведи Небо, опять убили.

Господин сощурил и без того узкие глаза.

– Экий вы человеколюбивый, братец. Неужели в вашем ведомстве начали платить и за человеколюбие тоже?

– А в вашем разве не платят? Искренне вам сочувствую.

Мем всем своим видом старался дать понять, что переходить на его личность и обсуждать его скромную персону сейчас не имеет смысла – есть дела и обстоятельства поважнее. До господина это наконец-таки дошло.

– Итак, – сказал он, сделав, по своему обыкновению, небольшую паузу для размышления. – Вы хотите сказать, что моими посещениями интересуются какие-то негодяи?

– Я не знаю, только ли вашими, или чьими-то еще, но закономерность прослеживается – возле пристани сейчас опять пасутся подозрительные люди. У вас есть с собой охрана? Должна быть, я думаю. Эргр Датар делает для вас доброе дело, не оставляйте его без защиты. Дайте хотя бы двух своих людей на эту ночь.

– Я подумаю над вашими словами, – кивнул господин. – Значит, по-вашему, мне сегодня здесь ждать бессмысленно?

– Если вы ждете не Датара – да.

Господин из Царского Города задумчиво стряхнул заботливо подвернутые для трапезы манжеты шелкового нижнего кафтана.

– Ну что ж, – сказал он. – Похоже, вы знаете, о чем говорите.

Мем равнодушно пожал одним плечом, хотя нутро его пищало от восторга. Сейчас у него снова появился повод гордиться собой. Все, что он произнес за сегодняшний вечер, он сказал наугад. Он играл в игру, как до этого многозначительными разговорами почти вывел на чистую воду трактирщика. И на правильном пути Мем оказался не совсем случайно. В том была изрядная заслуга его собственных мозгов. Пусть он не умеет выстраивать версии и рисовать схемы взаимодействий так же хорошо и четко, как Нонор, но о том, что корень неприятностей Чаячьего островка кроется отнюдь не в Датаре или, если точнее, не в одном Датаре, Мем догадался верно. Теперь он знал, за какую ниточку потянуть этот клубочек, чтобы он начал распутываться увереннее и быстрее, чем сейчас. Только бы Нонор не упрямился и не вредничал, а отпустил бы Ошку подобру, решив, что с глухонемого и нелепо одетого храмового сторожа нечего взять ни в материальном, ни в информационном смысле.

Тут хорошо одетый гость Датара собрался уходить, забрал с вешалки отделанный мехом водяной куницы плащ и мягко канул с порога в темноту двора, не допив чай. Движения у него были под стать физиономии – очень плавные и незапоминающиеся, но при этом ловкие, словно у хоря.

Мем окончательно открыл глаза. Кухарка возилась где-то на второй половине за печью. Если это была действительно она, а не пара крыс. Все, что следовало сейчас сделать Мему, чтобы окончательно утвердиться в своих предположениях, – это произвести небольшой обыск. Но осуществлять свое намерение на глазах посторонних он не хотел. Не нужно никого здесь настораживать против себя. В обмен на доверие со стороны этих людей Мем даже готов был уступить чуточку полезных знаний об их жизни и их тайнах. Тем более что мелкие тайны его не интересовали, а большая, если она у них есть, сама долго под спудом храниться не сможет. Выйдет наружу рано или поздно. А еще Мем не хотел торопиться, потому что поверил в собственную догадливость. Ведь на самом деле не зря же он отдал приюту молчальников целое состояние. Он заплатил те деньги за догадку, которую прочел на каменной плите.

* * *

Эту глупость с расследованием о тыкве инспектор Нонор сразу же отмел как несостоятельную. Ну, в самом деле, агентов Тайной Стражи не убивают из-за тыквы, даже если тыквы праздничные. Для того чтобы человек был убит вот так четко и точно, не в пьяной драке, не из ревности возле чьей-то жены под чужим одеялом, у этого человека должно иметься при себе, кроме тыквы, что-нибудь еще.

Господин Мерой выполнял на Веселом Бережку достаточно сложную миссию: помимо поверхностного интереса к разговорам неблагонадежных граждан, которые записывали для него несколько осведомителей, Мерой следил за обителью Скорбящих. Эту зацепочку Нонору подкинул по старому знакомству один бывший сослуживец, а ныне инспектор Тайной Стражи Гархан. Значит, обитель вела некие дела, которые вызывали любопытство у служб, напрямую связанных с государственной безопасностью. Вникать в глубину этих дел у Нонора не было ни особенного желания, ни специальных полномочий, ни необходимости, ни времени. Нонора интересовал эргр Датар. Монашек попросил перевода с Чаячьего острова в какое-то другое место и не скрывал этого. Нонору хотелось бы выяснить, почему и в какое.

Пути к тому существовало два: еще раз вызвать на допрос самого Датара и поговорить с ним всерьез и с пристрастием, не как в прошлые разы. Либо отправиться в обитель и попробовать прояснить вопрос с тамошним начальством. Пусть о жизни монаха до пострига в монастыре распространяться не принято, но вряд ли там понравится, если одного из служителей обвинят в уголовщине вроде убийства или пособничества преступной банде. А если уж службы госбезопасности заинтересуются всем монастырем... Инспектор Нонор готов был биться об заклад, что раз Тайная Стража нашла повод интересоваться обителью, то следователю из префектуры и подавно будет к чему придраться.

Кое-что о монастыре Скорбящих Нонор знал без доносов, допросов и слежки. Просто как любой столичный житель. Обитель всегда стояла на месте слияния Рыбного и Рабежского каналов. Равно как всегда под стенами монастыря находились веселые кварталы. Может быть, этот контраст был обоюдно выгоден, может, даже жизненно необходим, иначе невозможно объяснить вечное сосуществование святости и греха на юго-восточной набережной Рабежского острова. Никакая торговля не приживалась рядом с серыми монастырскими стенами, кроме торговли распутством и весельем.

Нонору памятен был скандал, разразившийся год назад в Эн-Лэн-Лене. Там один из лучших и крупнейших монастырей оказался замешан в оптовой торговле пьяным грибом.

;У северян, как водится, разоблачение не обошлось без чудес. Карающие ангелы спустились с неба в компании с нынешним экзархом Энленского диоцеза, рухнули стены, вывернулись на общее обозрение подвалы с запрещенным товаром, подоспел с войском местный князек, и шуму наделалось столько, что даже далекая таргская Столица разволновалась и пару месяцев всячески обсуждала эдакое непотребство. Тем более что рынком сбыта для пьяного гриба, как обычно, являлся Тарген. У инспектора Нонора, как на грех, не было ни одного знакомого ангела с карающим мечом, ни даже колдуна на летающем корыте, чтоб с помпой обличать и разоблачать кого-либо в контрабандной торговле или хранении незаконных товаров. Всю жизнь ему приходилось справляться собственными силами. Он взял парочку соглядатаев, чтоб присмотрели за монастырскими входами и выходами, пока он будет внутри, по пути завернул домой, прихватил под плащ лисицу, натасканную на пьяный гриб, и направился в обитель Скорбящих.

Нонор составил для себя несколько версий убийства Мероя, и, по одной из них, у тайного агента возникли проблемы с монастырем. Вернее, это у монастыря возникли с господином Мероем проблемы. Он услышал или увидел что-то лишнее. Быть может, более глубокую связь обители с Веселым Берегом, быть может, политические интриги с северянами. Бог весть. Проще говоря, либо деньги, либо власть, либо то и другое одним пучком. Дело показалось Мерою серьезным, иначе он не отправился бы холодной ночью в путешествие по каналам и островам. Повод сняться с привычного места в уютном кабачке у него должен был найтись весомый. Почему Мем придумал, что этот повод – тыква, Нонор не понимал и понимать не желал. Вероятно, ничего более солидного и умного в голову Мему просто не пришло. В детстве все думают об игрушках. Ну, пусть и ищет свою тыкву, раз возомнил себя сыщиком. В конце концов, не научишься летать, не начав махать крыльями. Глядишь, когда-нибудь и из этого дурынды вырастет толковый сыскарь. Если, конечно, у Мема хватит способностей понять, что каждая неудача – назидание.

* * *

В обители спать ложились в середине первой ночной, поэтому причинить неудобство поздним визитом Нонор не опасался. Даже наоборот, он явился слишком рано, и ему пришлось ждать секретаря совета общины, который вызвался принять его вместо пребывающего в отлучке настоятеля. Время ожидания инспектор потратил с пользой. Вместо того чтобы смирно сидеть в небольшой приемной до появления местного начальства, он прогулялся по монастырскому саду. Несмотря на ночь, внимание его привлекло низенькое здание за колючими кустами в самом глухом углу огороженной монастырскими стенами территории. Оно казалось не похожим ни на конюшню, ни на карцер и ни на какую другую полезную постройку. Разве что на кухню или на кузню смахивало немного из-за большой плоской трубы. Но какая же кухня может быть в тупике, куда даже по дорожке не сразу сквозь кусты продерешься? А уж кузню и вовсе нелепо здесь размещать. Тем не менее окна этого здания были забраны решетками, а на крепкой двери красовался серьезный, заботливо смазанный замок. Резонно было бы предположить, что именно тут хранится Большая Монастырская Тайна (вроде партии пьяного гриба, например). Но сколько бы Нонор ни подсовывал лиса носом под дверь и под оконные решетки, ничего предосудительного лисье чутье в дальнем домике не обнаружило. Пришлось Нонору вернуться в приемную без предполагаемого результата.

Наконец на Речных Пристанях прозвонил ночной колокол, и инспектора пригласили войти в кабинет, расположенный в пристройке малого храма. Свет в кабинете вспыхнул сам собой, в двери, перед которыми ожидал инспектор Нонор, никто не входил. Значит, господин секретарь проник туда каким-то внутренним ходом. Удобно, подумал Нонор. В префектуре бы так. А то весь этаж всегда знает, кто когда пришел, кто когда ушел, с кем разговаривал и чем занимался.

Секретарь общины был маленьким сухоньким человечком с узкой хитрой физиономией и со смазанными приторно-сладким ароматическим маслом волосами. Звали его эргр Урмаш. Лис забеспокоился у Нонора под плащом, когда инспектор по-мирски здоровался с этим человеком за рукав. Подобное тянется к подобному, подумалось инспектору, чует, хитрюга, родственную душу.

– Чем обязан знакомству с вами, господин инспектор? – осторожно поинтересовался секретарь, предложив Нонору устраиваться в древнем деревянном кресле, помнившим, наверное, еще времена императора Аммункара, при котором строился Царский Город.

– Вам должно быть известно, эргр Урмаш, что на Чаячьем острове нечестивцы совершили дерзкое преступление – ограбили приписанный к вашей обители храм?

– Да, брат казначей докладывал мне об этом неприятном происшествии. – По лицу Урмаша совершенно ясно было, что данный повод к визиту он рассматривает одинаково с Нонором: как формальный. Поэтому никаких комментариев давать не станет и поболтать о случившемся не хочет. Случилось и случилось. Внутреннее монастырское дело.

– Однако грабителям храма нужны были не деньги, – продолжил Нонор. – Или же вовсе не те деньги, которые обычно можно найти в кружках для пожертвований. Ибо добычу свою они высыпали под берег, в воду канала. Что можете вы мне сказать по этому поводу?

– Что же я могу вам сказать такого, чего бы вы не знали? Вы следователь, вам виднее, как делается ваша работа.

– Насколько я понимаю, священник с Чаячьего острова очень молод, а мера ответственности ему положена немалая. Скажите, не случалось ли так, чтобы эргр Датар не оправдывал возложенное на него доверие?

Глаза секретаря смотрели на Нонора очень внимательно и словно бы с сочувствием, что Нонору не вполне нравилось.

– Понимаете, господин инспектор... – задумчиво произнес эргр Урмаш. – Даже если бы эргр Датар в чем-то провинился перед обителью или своими прихожанами, упрекать его имеет право только настоятель нашей обители или же совет общины, когда соберется в полном составе. Обсуждать священника и говорить, прав он в своих словах и поступках или не прав, я не правомочен. Я сам такой же служитель Единого, как эргр Датар. Что станется с монастырем, если все мы начнем распускать друг про друга разные сплетни?

– Речь идет не о сплетнях, эргр Урмаш. Я расследую убийство и свято соблюдаю принцип тайны следствия. Однако то, что я нахожусь в данный момент здесь, напрямую зависит от моего расследования.

– Эргр Датар очень хороший священник, несмотря на свою молодость. Некоторым другим, которые старше его и вдвое, и втрое, стоило бы у него поучиться тому, как следует пастырю вести себя. А ошибиться может любой. Главное, чтобы человек не упорствовал в своей ошибке. Если вас интересует именно это.

Тут лис чихнул у Нонора под плащом, и пришлось позволить высунуть ему наружу морду.

– Извините, – сказал Нонор.

– А я-то гадаю, кого вы там прячете – собаку или кошку, – слегка улыбнулся Урмаш. – Ваш любимец?

– Да, я везде беру его с собой. Можно пустить его на пол?

– Пожалуйста. Надеюсь, он ничего здесь не испортит?..

Впрочем, если бы малейший признак пьяного гриба в монастыре был, инспектор Нонор уже знал бы об этом. От мысли найти простую и грубую причину беспорядков на Чаячьем пришлось отказаться. Если тут и завалялся у кого пузырек для личного употребления, то такого количества недостаточно, чтобы поднимать скандал. Собственный пузырек с грибом был даже у префекта. Да чего уж греха таить, он раньше был и у Нонора, только Нонор его продал, когда маленькая дочка сильно заболела.

– Значит, никаких претензий ни по службе, ни по финансовой дисциплине, ни по каким другим обстоятельствам вы к эргру Датару не имеете, – сказал инспектор. – Тем более странно.

Эргр Урмаш слегка наклонился вперед, наблюдая за нюхающим ножку стола лисом.

– Скажите, господин инспектор, вы подозреваете в чем-либо эргра Датара?

– Видите ли, эргр Урмаш, та таинственность, которой ваша община окружает малейшие свои дела, не идет на пользу ни моему расследованию, ни роли эргра Датара в нем. Знай я несколько больше, я, возможно, перестал бы считать его замешанным в ту темную историю, которая произошла и происходит по сей день вокруг его храма...

– Простите, а у него сейчас что-либо не в порядке? – слегка озаботился эргр Урмаш.

– Не знаю. Может быть, для священника то, что там происходит, дело обычное. Но если бы на его месте оказался простой горожанин вроде меня, я бы так не посчитал.

– Сожалею, но я не могу посвятить вас в подробности биографии эргра Датара. Наши правила запрещают это.

– Хорошо, не говорите мне подробностей. Скажите мне только одно: вы ему доверяете?

– Да, – ответил эргр Урмаш.

По той небольшой заминке, которая предшествовала ответу, Нонор понял, что нет. Не доверяет. И никак не найдет надежный способ контролировать и накрепко прижать каблуком, поэтому не доверяет втройне.

Нонор встал.

– Кстати, забыл спросить. Эргр Датар просил перевести его с Чаячьего острова. Куда?

– Куда хочет вся молодежь его возраста? Конечно, в Белый Энлен. К истокам Единобожия, к самым древним и великим его святыням. Вы сами понимаете, что невозможно удовлетворить подобную просьбу. Тем более нельзя отпускать такого способного служителя, как эргр Датар. Со временем он станет не просто умен, а мудр. Среди развращенной нынешней молодежи такие люди – большая редкость. Уже скоро эргр Датар поймет, что не место делает человека святым, а человек – место.

– Спасибо, эргр Урмаш, за содержательную беседу. – Инспектор Нонор сложил руки под благословение.

Он взял под мышку лиса и вышел в монастырский ад. Ему не показалось: в дальнем домике за кустами меж прорези ставень моргнул огонек, и тут же окно задернули мешковиной. А из нерационально большой трубы начал помаленьку выползать и стелиться по черепичной крыше едкий дым.

Мем просидел в ожидании Датара до полуночи. Больше всего ему хотелось лечь возле печи и уснуть, но он терпел. Мем знал, что кухарка ночует в другом месте, но оказать ему любезность и позволить пошарить по укромным углам она в этот вечер совсем не торопилась. Чтобы уйти, ей непременно требовалось благословение эргра Датара. Наконец что-то там произошло, на улице загомонили, несколько раз прозвякал жестяным голосом колокол сбоку от храмового входа, и тут же, словно усиленное колодцем эхо, отозвался тяжелым плотным звоном Рабеж – начиналась первая ночная стража.

Прежде чем явиться в дом, Датар долго еще прощался с кем-то, стоя в храмовых дверях, а потом напутствовал на отход ко сну свою преданную кухарку. Когда он вошел в комнату, где ждал его Мем, тыльная сторона руки у него была в ярко-красной губной помаде, и эргр брезгливо уничтожал эти следы.

– Ну что ты будешь с ними делать, – с ходу пожаловался он Мему, проследив его взгляд. – Все время говорю им: не украшайте себя, когда идете к Единому, ни вам, ни Ему это незачем, а все равно... Постой. – Монах вдруг осекся. – А в честь чего ты опять здесь сидишь?

– Тебя охраняю, – объяснил Мем.

– Зачем?

– В прошлый раз тебя после них ограбили. Может, сегодня снова придут.

Датар в последний раз провел по тыльной стороне кисти ладонью и досадливо вытер все остатки о свой балахон.

– Ну... ладно, – произнес он не очень довольным голосом. – Может быть, заодно объяснишь мне, где Ошка? Я ждал его к обеду, но не вижу до сих пор.

– Нонор исполнил свое обещание – посадил его в подвал, – порадовал Датара Мем.

– За что?! – вскинул руки Датар.

– Пока – ни за что. Но он усердно ищет, чем оправдать свое решение. И он не отступится. Он же тарг. Может, лучше будет сразу все объяснить ему?

– А что еще ему объяснять? Я уже объяснял ему три раза. В том, что убили шпика из Тайной Стражи, Ошка виноват не больше, чем луна, которая в ту ночь даже не светила, а была закрыта облаками. Если бы приплели в качестве косвенной причины меня, и то было бы больше правды!

– Так-так, – заинтересовался Мем. – Значит, причина, хоть и косвенная, вполне доступна для исследования?

Монах всплеснул широкими рукавами.

– Что ты хочешь от меня? Ну, что ты хочешь? В чем мне признаться? В том, что... в том... – Датар умолк, опустил руки и отвел взгляд.

Мем ждал.

– Это не моя тайна, – сказал наконец монах. – Я не могу об этом говорить. Я не имею права.

– Много ты должен Хозяину Веселого Берега? – спросил Мем.

Датар вздрогнул, словно от удара палкой.

– Прежнему Хозяину я не был должен ничего.

– А нынешним?

– Это дело мое и монастыря, Мем.

– Почему же монастырь тебя подставляет? Разве он не может договориться с нынешними хозяевами, чтобы тебя не беспокоили? Ведь они соседи. У них должны быть особые отношения.

Вместо ответа Датар схватил со стола чашку своего прежнего гостя, выплеснул остатки чая на пол к порогу, быстро сунулся за печь и вернулся оттуда с горячей водой и кувшином. Вино он хлебнул прямо из горлышка кувшина, а воду вовсе пить не стал, поставил на стол и сам сел рядом, сцепив над чашкой тонкие длинные пальцы.

– Послушай, – Мем передвинулся к Датару ближе, – ты хотя бы понимаешь, что с такими людьми, как Хозяин Берега, не шутят? Не боишься?

Датар сморщил нос. Вина он Мему в этот раз не предлагал.

– Не боюсь, – сказал он. – И не таких видал.

– Ты не хочешь поговорить о новых хозяевах?

Датар отрицательно покачал головой.

– А вот я хочу. – Мем подвинулся еще ближе, уселся против Датара и тоже поставил локти на стол.

Датар долил в чашку с водой вино и стал пристально смотреть на образовавшуюся жидкость.

– Вышло так, – начал Мем. – Старый Хозяин Берега дал тебе денег на выкуп и взнос в монастырь. Нельзя сказать, которая из этих сумм была больше, поскольку ты стоил дорого. Но обе немаленькие. Полгода назад старый Хозяин умер, и наследство поделили два его сына. Одному достались Речные Пристани, а второму Веселый Берег. Ребята они молодые, вроде нас с тобой, но ума у них, к несчастью, оказалось немного. То, что папа накопил для них за двадцать лет владычества, в одночасье пустить по ветру было сложно, но постепенно они с этой задачей справляются. И, что хуже всего, они теряют не только накопленный капитал, но и доверие людей. Вот в монастыре им верить уже перестали. А ведь доверие в их положении – это доход. Одним только доверием к себе их отец создал империю услуг и развлечений и приобрел огромную власть. Они же теперь вынуждены собирать крошки от того, что получал их батюшка, да и те им платят не добровольно, но с помощью шантажа и разбоя. Я не знаю, один ли из них владеет твоей распиской, поделили они твой долг или каждый требует отдать все полностью ему, но они последили за твоими прихожанами и решили, что ты вполне способен расплатиться. Почему бы, например, дамам из Царского Города не заплатить твои долги?

– Потому что это мои долги, а не долги дам из Царского Города, – бесцветным голосом проговорил Датар. – Я не тот мальчишка, которому хочется играть во взрослые игры. Я знаю, что я делаю, зачем и почему. Ясно?..

– Новые хозяева обращались и в твой монастырь, – игнорировал его выпад Мем. – Но там им, похоже, снова указали на дам из Царского Города. Казалось бы, кто-кто, а монастырское начальство должно было тебя взять под защиту. Однако вместо этого они сами стали шантажировать тебя и требовать выполнения условий, на которые ты не можешь пойти по ряду нравственных причин.

– Мем, сколько тебе лет? – не отрывая взгляда от чашки, спросил Датар.

– Ты уже спрашивал однажды. Девятнадцать.

– Ты далеко пойдешь, Мем. С твоими-то способностями. Если тебя вовремя не остановят.

Мем хотел ответить колкостью, но не успел: в дверь постучали. Он жестом велел Датару сидеть.

– Кто там? – громко спросил Мем.

– Это мы, – послышалось из-за двери. – Нам господин советник велел остаться здесь для охраны. По вашей просьбе.

– Ну, зайдите.

– А с песиком-то можно?

Мем поглядел на хозяина дома.

– Да хоть с пещерным львом, – пробубнил в чашку Датар. – Со мной тут мало кто считается...

Просьба Мема «хотя бы двух своих людей на эту ночь» и выражение «с песиком», воплотившись, получили единое значение. На пороге стоял застенчивый юнец с гордым гвардейским значком на воротнике, привлекающим внимание к его тонкой шее. А вот «песик» более походил на теленочка. Огромный дахский волкодав размером примерно с самого Мема, если поставить того на четвереньки. Бурый в черную полоску пес скромно прикусил огромными, как сабли, нижними клыками верхнюю губу и поглядел на Мема печальными глазами-блюдцами так, что того мурашки продрали вдоль спины. Мем и видел-то таких чудовищ всего раз в жизни на одной богатой вилле недалеко от Эгироссы. В префектуре ходили разговоры о пользе псов из Мертвой пустыни, но их не заводили из-за потенциальной прожорливости – так разговорами все и ограничивалось.

– Проходите, – не очень уверенно скомандовал Мем. Он посторонился, пропуская охрану в дом, и внутри сразу стало не повернуться, потому что собака, тяжко вздохнув, легла посередине и вытянула хвост, на который даже сказочному богатырю Юргу Костолому боязно бы было наступить.

– Еще кого-нибудь мы сегодня ждем? – плохо скрывая раздражение, поинтересовался Датар.

– Не знаю, – честно признался Мем. – Люди на пристани видели, что ты сюда идешь? – спросил он у гвардейца.

Юный гвардеец скромно покачал головой и сел на краешек лавки в уголке.

– На пристани я вообще не видел людей, – сказал он.

– Я устал и хочу спать, – объявил Датар. – У меня здесь две лавки и два одеяла. Раз Ошка сегодня не вернется, его постель свободна.

– Он спит там? – спросил Мем, указывая за печь.

– Там.

– Замечательно. Ваша охрана как раз там спрячется. С песиком. Спокойной ночи, эргр Датар.

Но прежде чем погасили свет и улеглись, Мем, несмотря на недовольство Датара, шнурком привязал дверную ручку к большому гвоздю в стене. Все-таки какая-никакая, а задержка для желающих проникнуть в дом без предупреждения.

* * *

Терпения у ожидающих снаружи оказалось не так уж много. Мем был настороже, но думал, что ждать придется хотя бы до середины первой ночной. Однако едва погасла лампа и все разошлись по своим местам, как во входную дверь сначала поскреблись, потом толкнулись. Дверь была привязана и потому робким попыткам не поддавалась. Собака громко засопела и начала шумно подниматься, но гвардеец шепнул ей «тихо», и псина замерла. Не готов к визиту оказался лишь сам Датар. Возможно, он успел заснуть. Или у него просто было очень скверное расположение духа, и он намеренно собирался все делать Мему наперекор, чтоб доказать свою самостоятельность в принятии решений.

– Кто там еще?.. – Датар слез со своего ложа и пошлепал босыми ногами к двери.

Мем, лежавший на лавке поверх одеяла в одежде и обуви, тихо соскочил и за спиной Датара спрятался за печь, чуть не упав при этом, правда, на собаку. К счастью, псина проявила вежливость и слегка посторонилась.

– Только не шевелитесь, – прошептал Мем не столько гвардейцу, сколько его псу.

– Откройте, эргр, мой дедушка при смерти, – пропищал из-за двери тоненький голосок.

– Навязали тут... – бормотал эргр, в темноте распутывая дверную ручку.

– Мы молчим, – сообщил тем временем Мем свой план гвардейцу. – И собачка молчит, если получится. Для начала пусть эргр поговорит сам. А то он слишком смелый...

Собака вздохнула и привалила к ноге Мема плечо и огромную слюнявую морду с торчащими наружу зубами.

Скрипнули дверные петли, в дверной проем упал свет от наружного фонаря.

– Дедушка помирает... – пропищал все тот же голосок.

– Сейчас, я обуюсь... – едва успел выговорить Датар, как его сгребли за рубаху на груди и поволокли во двор.

– Где бумага? – вопросил грозный голос.

– Как... какая бумага? – пролепетал эргр Датар.

– Где вексель, который тебе передали?

– Ка... какой вексель?..

– Где деньги?

– У меня нет денег...

– Нет денег?!

Послышался звук удара, а также стук локтей, коленей и прочих частей тела по деревянному крыльцу.

– У меня нет денег, я не знаю ничего про ваш вексель, – заскулил пришибленный Датар.

– У тебя есть вексель на получение денег в банке. Вексель, который тебе передал советник государя. Вексель, который подписан твоим отцом. Где наши деньги?

– Вы с ума сошли! Мой отец чернил-то никогда не видел...

Снова удар.

– Пора вмешаться, – сказал Мем, поддергивая для драки рукава.

Но прежде, чем он продолжил свою мысль или успел что-то сделать, гвардеец положил руку на загривок собаки и совершенно спокойно произнес:

– Дара, кто там? Наведи порядок.

Дара издала громовое рычание, от которого едва не лопнула рыбья перепонка на окне в большой комнате, а с печи почти попадала посуда, и одним прыжком оказалась снаружи. Через пару мгновений с крыльца послышались вопли, каких Мем в жизни не слышал. Страшно было даже выйти посмотреть, что делает там «песик» со злоумышленниками. По крикам и утробному рыку похоже было, что поедает живьем.

На крыльце Мем столкнулся с заползающим в дом монахом. Датар с ужасом смотрел, как собака стаскивает в кучу и валяет в грязи сразу трех или четырех человек. По лицу у эргра текла кровь.

– Т-ты... ты... ты... бо... больше т-так н-не делай, – проговорил эргр, обращаясь то ли к Мему, то ли к гвардейцу.

Мем в это время соображал, как теперь отнять у псины свою законную добычу и, главное, будет ли добыча потом пригодна для допроса. По всему получалось, что принадлежат вымогатели векселя Тайной Страже и интересны будут Домовому в первую очередь, а уж с расследованием Нонора – как получится.

Переступив через Датара, Мем выбрался на крыльцо. Новый взрыв чудовищного рыка заставил его посмотреть наискось через двор, в сторону древнего кладбища. Там приостановились две фигуры; одна из них явно показывала что-то, совершенно не видное ночью и издалека, но в предмете этом можно было заподозрить квадратный полицейский жетон.

– Что здесь происходит? – крикнули оттуда, и Мем по голосу узнал одного из близнецов, которые везли его в лодке. – Остановитесь или будете арестованы!

Подойти, однако, братья побоялись.

– У вас наручники-то есть? – крикнул Мем с крыльца.

– Для тебя найдутся!

– Тогда сюда идите! Быстро!

Те сделали несколько шагов, но собака им сказала «ГРРРР», и они остановились. Мем вытащил из-за пазухи свой жетон и сам пошел к ним по дуге в обход собаки.

– Тайная Стража, – сказал Мем, предъявляя синюю печать.

Они перекарабкались через пару могил и сунули ему в нос точно такие же печати. В свете луны, фонарей и слабо светящихся облаков можно было разглядеть, что подписал их все тот же господин Рарон.

– Три медяка верните, – предложил им Мем, когда они ознакомились с документами друг друга.

– А там что? – один показал на свалку перед причтовым домом.

– Там улов лично для господина Домового. Вы где этих людей ждали? На пристани?

– Да.

– А почему? В прошлый раз они пришли со стороны лодочных сараев. Вы бы так их и ждали на своей пристани, если бы не песик!

Близнецы переглянулись и промолчали.

– Забирайте их теперь, я не буду руки пачкать, – гордо заявил Мем и развернул в мирное положение приготовленные для драки рукава.

– А... э... песик.

Песик был покладистым. Гвардеец только слегка ему свистнул, и тот покинул поле боя.

– Дяденька, дяденька, – плакал, выползая из трепаной кучи, какой-то мальчишка, – я не виноват... Они мне медячок дали, велели про дедушку сказать... Вот, хотите – заберите медячок...

Близнецы в это время вязали локти взрослым участникам бесславно проигранной битвы с «песиком».

– Иди ты отсюда со своим медячком, – замахнулся на мальчишку Мем, и тот мигом сиганул за низкую ограду.

* * *

Эргр Датар полоскал разбитую физиономию в тазу с водой.

– Вы сумасшедшие, – проговорил он, едва Мем переступил порог. – Вы все сумасшедшие, включая вашу собаку. Откуда она знает, кого можно кусать, а кого нельзя? А если бы она меня сожрала вместе с остальными, что тогда?

– Не сожрала бы, – примирительно сказал Мем.

– Она вообще не кусается, – укоризненно добавил гвардеец.

– А что ж они орали так?

Мем пожал плечами:

– Откуда мне знать? Ты тоже орал. Испугались, наверное.

Датар приложил к разбитому носу мокрое полотенце, хотел отвернуться, но удержаться не смог, все равно сказал:

– Вас охранять меня прислали, да? Почему вы позволили этому негодяю меня ударить? Вы плохо исполняете свои обязанности!

Мем ухмыльнулся и сел на лавку.

– Я исполняю их так, как считаю нужным. Этот негодяй просто обязан был вас ударить. Без этого сегодня было нельзя.

– Что это за разговор такой? – возмутился монах.

– Вот именно. Что за разговор, когда вы, пока вас не приложат хорошенько лицом о крыльцо, правды не скажете?

Датар швырнул полотенце в стену.

– Слушай, – сказал он зло. – Чего ты ко мне привязался? Чего вы все ко мне привязались? Я не желаю ни с кем из вас иметь никаких дел.

– Не буду говорить за других, но я здесь для твоего же блага.

– Хорошенькое благо!..

– Представь, если бы не было меня. Что дальше ты ответил бы про вексель и про твоего отца своему последнему гостю? Чем ты недоволен?

Датар поджал губы.

– Я недоволен тем, что моя частная жизнь входит в круг чьих-то служебных интересов, – заявил он.

– Давай начистоту, – предложил Мем. – Не будем играть в дружбу и расположение. Я прямо спрошу то, что надеялся выведать, втеревшись в доверие. Ты знаешь своего отца?

Датар молчал, держась за нос и приложив ладонь к поцарапанной скуле. Мем ждал.

– Я никогда его не видел, – сказал наконец монах. – И надеюсь, что не увижу. Никогда.

– Какой вексель он подписал и передал тебе?

– Опять двадцать пять, за рыбу деньги! Никакого! Он не умеет ни читать, ни писать! Он разбойник из Внутренней Области!

– Уже лучше, – подбодрил Датара Мем. – А что тогда делал тут господин советник?

– Не знаю и не хочу знать! И вообще я скоро уеду из этой страны. Здесь невозможно ничего, даже молиться. Я давно мечтал, теперь сделаю! Я хочу служить Единому, а не торговать верой в Него!

– Чтобы уехать, нужны средства, – покачал головой Мем. К мечтам о путешествиях у него было трепетное отношение, тут он монаха понимал и даже мог одобрить. Не с памятью о Веселом Береге под этим берегом жить.

– На это дело я средства достану!

– В одиночку его не осуществить.

– Компанию тоже найду!

– Ты обиделся на меня? Зря. Я ни в коем случае не думаю помешать тебе осуществить мечту. Просто если вы с... сам знаешь с кем... собрались делать это – делайте скорее. Иначе неприятности выберутся за пределы Чаячьего и расползутся по всей Столице. А то и по Таргену вообще.

– Мы примем к сведению, – кивнул Датар.

– Ложись спать.

– Ты дверь запереть не хочешь?

Мем махнул рукой:

– Теперь уж незачем. Все, кого я ждал сегодня, приходили.

– Тогда я сам запру. На всякий случай...

Мем не возражал. Он сидел, ухмыляясь, на лавке и был собой очень доволен. То, что он хотел видеть, он уже сегодня видел – в тот краткий промежуток, когда кухарка отправилась за благословением, а Датар провожал последних прихожан. Особенно искать для этого было не нужно. В закуте, где ночевал Ошка, старательно расправленная под матрасом, чтоб не мялась, лежала монашеская одежда, сшитая на человека ростом и статью поскромнее Датара – примерно на такого, как хозяин ложа, Ошка. Мем окончательно уверился в своей догадке. Ошка был молчальником. Причем не низшего ранга, что при его способностях к притворству неудивительно...

* * *

Утром, накормленный досыта Датаровой поварихой, Мем плыл в попутной лодочке на Рабеж. Пока у него было время, он использовал его рекомендованным в учебнике по сыску способом – размышлял о доверенном ему расследовании.

С версиями дело по-прежнему не клеилось. Мем не умел ни выдвигать их, ни отрабатывать, как это рекомендовалось учебником. Но то, что некоторые узнанные им детали плохо стыкуются друг с другом, он понимал. Рарон сказал, что северяне ищут истинного наследника для таргского престола. Но ночные посетители требовали у Датара просто деньги либо деньги, вписанные в обязательство по оплате. Либо, прикрываясь деньгами, документ с подписью, подтверждающей обязательство. Наследник как таковой оказался им не нужен. Да и странно им было бы искать наследника, когда они всегда хотели республику и еще год назад рьяно высказывались против передачи таргского Жезла Власти в одни руки. Им по-прежнему думалось, что Государственное Собрание может править страной лучше императора.

Так что вряд ли это были северяне. Скорее уж сборщики долгов с Веселого Берега. Те самые, которые «вернули» Датару материнскую заколку-бабочку с опасным стальным жалом.

Тем не менее, раз вексель по сию пору ими не найден, значит, ни в тыкве, ни в кружках его обнаружить не удалось.

;Однако людям, ведущим поиски, известно, что вексель передан в прошлую встречу. Откуда? Недовольных новыми порядками в государстве легко найти среди всех слоев общества, и Царский Город не исключение. Информация о векселе скорее всего просочилась оттуда и была верна. В розыске некоторых поясняющих ситуацию деталей Мем продвинулся достаточно далеко. Но картины в целом пока не видел. Оставалось понять, какую роль в этой истории играют хозяева Веселого Берега и обитель Скорбящих. Об этом должен знать Нонор. Наверняка у него уже созрела версия – о том, например, что в деле с убийством Мероя замешана политика – и политика серьезная. Вряд ли инспектор Нонор настолько глуп, что оставил без изменений свое первое предположение – будто в основе всех неприятностей на Чаячьем лежит любовная интрига. Если Датар знал, что Мерой следит за обителью, то и Нонору это должно стать известно. А узнав такой факт, не учесть его в расстановке взаимодействий нельзя.

Итак, вроде бы: Мерой следил за обителью и за северянами, гуляющими по Веселому Бережку, при этом северяне следили за Датаром и за передачей векселя, обитель держала Датара под контролем и требовала от него невыполнимого, Датар хотел все сделать по-своему и никому не подчиниться, хозяева Веселого Берега желали получить с Датара долг, а кто-то уверил их, что Датар платежеспособен... Или что-то тут не так?..

Добравшись до префектуры, Мем приостановился. То ли ему прямиком отправиться к Нонору. То ли навестить в подвале Ошку – там ли он еще? На разговор без разрешения Нонора арестованного не выведут, максимум, на что можно рассчитывать, – там же внизу обменяться парой слов. С одной стороны, Нонор как бы нужен. С другой – пары слов Мему вполне бы хватило, если Ошка, конечно, пожелает вдруг заговорить. Мем топтался между лестницей наверх и решеткой в подвал, когда его из писарской окликнул дежурный дознаватель.

– Тебя искали, – сообщил он Мему. – Вчера, на ночь глядя. Я сам не видел, но вот – Илан оставил тебе записку.

;В дежурке возьми. Там сказано, чтоб ты разыскал какого-то Домового так скоро, как только сможешь.

– Ага, – сказал Мем, зашел в дежурку и вместе с запиской выудил из конторки журнал с графиком и росписями инспекторов.

Нонор ушел вчера очень поздно, а сегодня ранним утром явился и через четверть стражи опять исчез из префектуры. Написано было, что вернется к обеду. Стало быть, Ошку он пока не тронет, и в кабинет к нему подниматься бесполезно. Ну что ж, Домовой, так Домовой.

Третий дом в Веретенном переулке выглядел как любой другой самый обычный дом Рабежа. В нем было два этажа – каменный и деревянный, покатая четырехскатная крыша, палисадник с калиткой, постиранное белье на веревке у забора и пегая брехливая дворняга возле поленницы, привязанная, впрочем, так, чтоб охраняла бельевую веревку, но не могла дотянуться зубами до проходящих в дом гостей.

Мем не уверен был, сюда ли следовало идти. Быть может, Домовой ожидал его в Управлении Тайной Стражи на Пожарной площади. Но едва он вошел в холодный коридор и вытер о половичок ноги, как к нему подскочил маленький человечек и не то чтобы проводил, а со словами: «Быстрее, быстрее, вас ждут», – прямо затолкал Мема в комнату со скрипучим полом, где за пустым обеденным столом сидел господин Рарон собственной персоной.

Мем поклонился. Рарон слегка качнул головой в ответ:

– Ты успел. Молодец. Люблю людей, которые в нужное время всегда находятся в нужном месте.

– Вы получили вчера подарок с Чаячьего? – спросил Мем.

– Целых три, но очень грязные, – отвечал Рарон, показывая Мему на стул возле кафельной печи, расписанной блеклыми красками на молоке. – Сядь, застегни пуговицу и держись прямо. Мы ждем очень важного гостя. Может быть, не одного.

Мем сделал, что ему велели. Домовой копался в каких-то картонных карточках с пометками.

– За себя сам будешь рассказывать, или лучше мне? – спросил он. – Перед государем не оробеешь?

– Вроде нет, – пожал плечами Мем.

– Ну, смотри. Выслушай сначала меня и подумай. Может быть, мой доклад тебе что-нибудь добавит. Но с выводами не торопись. Если государь прибудет со своим отцом – придется тебе вообще помолчать. В таком случае доложишься лично мне, и я решу, что дальше.

– Понял, – кивнул Мем.

– Скажи-ка, что, кроме вчерашних подарков, ты еще нашел на Чаячьем?

– Я лучше рассказал бы, чего я там не нашел... – начал Мем, но тут в комнату с диким выражением на лице заглянул тот человечек, исполняющий роль привратника, и Рарон остановил рассказ Мема жестом.

Они оба встали. Домовой вышел из-за стола.

Государь выглядел так же просто, как и при первой их встрече. Плащ из грубого сукна, серый кафтан без вышивки и с продолговатыми деревянными пуговицами, серая шапочка с черным донцем, связанные черным шейным платком волосы.

– Доброе утро, – сказал государь, сразу прошел к столу на место Рарона, снял перчатки и поманил всех рукой к себе. – Садитесь ближе. Нечего торчать столбами по сторонам, словно на Государственном Совете.

Мем предупредительно поставил стул Домовому и придвинул свой.

– Вот тот молодой человек, который... – хотел представить Мема Рарон, но государь его оборвал.

– Мы знакомы.

Рарон не подал виду, что удивился.

– Тогда о нашем деле, – сказал он.

Далее последовал пространный рассказ о заговоре в северных провинциях, почерпнуть пользу из которого Мем, по совету Рарона, пытался так и эдак, но не сумел. Тыква ни с чем из рассказанного не соприкасалась. Рарон говорил о хозяине далекой Северной Агиллеи кире Ариксаре Волке, и заметно было, что государю слышать это имя неприятно. Потом речь зашла о возможных сторонниках Волка и о несогласных с ним. Государю вроде бы они были безразличны, он в это время думал о чем-то другом. Мем старательно следил за всеми поворотами повествования, но в один прекрасный момент, когда был упомянут Чаячий остров и поиски другого сына известного лица, Мем тихонько сказал слово «Нет». Не потому, что хотел как-то перебить внимание государя на себя или заставить его усомниться в компетентности Домового. Просто господин Рарон произнес некоторые несправедливые вещи. В конце концов, Мем сказал это слово так незаметно, что его вполне могли бы пропустить мимо ушей, посчитав за обращенное к самому себе. Он вовсе не имел в виду поважничать, разыгрывая из себя государственного деятеля, обличенного монаршим доверием.

Однако губы Рарона сжались в ниточку, он замолчал и посмотрел на Мема так, что тот непроизвольно поежился.

– На Чаячьем ищут деньги, а не наследника, – попытался оправдать свое вмешательство Мем. – И совсем не северяне...

– Тебя я тоже выслушаю, – ровным голосом произнес государь. – Не надо забегать вперед старших по званию.

Господин Рарон справился с недовольством, вызванным вмешательством Мема, и продолжил свой рассказ о том, что северяне отыскали ту фигуру, которая может им в их деле пригодиться.

Тут дверь снова открылась, и на пороге появился другой человек, при виде которого Рарон опять вскочил, Мем за ним, а государь слегка наклонил голову в вежливом полупоклоне.

– Продолжайте, господа, – небрежно махнув перчаткой, сказал новоприбывший, сам взял от стенки последний из имевшихся в комнате стул, поставил его спинкой ближе к печи и обосновался там с усталым видом человека, сверх всякой меры загруженного важными делами.

И Мем понял, что, если бы таинственный посетитель не прятался в прошлый раз за ширмой, никакого расследования не пришлось бы проводить. Ну, разве что по мелочам. С этого момента Мем уже не подозревал. Теперь он точно знал, кто второй наследник таргского престола. Насколько государь Аджаннар был не похож на кира Хагиннора Джела абсолютно ничем, кроме, как говорили, характера, настолько же тот, второй, внешне являлся полной копией своего отца. А еще Мем понял, что государь догадывается, кто второй наследник, потому что своими глазами его видел. Значит, занимается он этим делом не для того, чтобы всего лишь узнать, кто есть кто. Здесь другое.

Рарон говорил, говорил и говорил. Не важное. Несущественное. С точки зрения Мема, даже неверное. В тоске от невозможности встрять и его исправить Мем глядел в выходящее на Гостинную набережную окно. И в какой-то момент догляделся до того, что даже привстал.

Все снова на него посмотрели.

– Мне... надо идти. – Мем понял, что опять не вовремя стал центром общего внимания, и показал пальцем в окно. – Это в интересах дела.

Рарон, кажется, сильно пожалел, что пригласил такого невежу на беседу с самим императором. Он тоже посмотрел в окно, но было несколько поздно.

– Иди, – кивнул государь. Кажется, только он Мема и понял.

– Извините, – буркнул Мем, быстро поклонился и выскочил в прихожую.

Он сам прекрасно понимал, что в присутствии государя так себя не ведут, но побоялся не успеть. Та тыквенная каша, которая варилась у него в голове, диктовала свою линию поведения, точно следующую за событиями вокруг краденой тыквы, и Мем, коль скоро он занялся этим расследованием, вынужден был подчиняться.

И в конце концов то, что он увидел в окне, поразило его ничуть не меньше, чем поразила инспектора Нонора чинная беседа самого Мема с эргром Датаром, которую тот наблюдал с Верхней набережной Веселого Бережка. Только теперь все происходило наоборот – Мем углядел Нонора. Да в такой компании, что вместо двери чуть не выбежал за ним в окно.

* * *

Этим утром инспектор Нонор занялся делом несколько для себя несвойственным или, вернее сказать, забытым за последние лет десять-двенадцать. Во-первых, сегодня он выглядел не так, как обычно. На нем был северо-таргского покроя кафтан, не совсем новый, но из тисненого энленского сукна с блестящей нитью; плащ вычищен и застегнут серебряной пряжкой в виде речного дракончика, приколотой немного сбоку по северной моде; широкий ремень с травяной вышивкой явно приспособлен для ношения тяжелой сабли; волосы аккуратно расчесаны и уложены на прямой пробор, а не как сами лягут; чернила с рук напрочь отмыты; на указательном пальце перстень с настоящим фамильным гербом рода Иаракан; и хвостик заткнутой за пояс косы украшен ниткой янтарных глазок и типичным для северных провинций оберегом из куньего хвоста. Обуви, подходящей под такой костюм, у Нонора, правда, дома не нашлось, но он спустился в подвал к задержанному вчера слуге и совершил обмен коротких городских сапог на высокие военные. К костюму следовало добавить только соответствующее выражение лица, и вот, поглядев сейчас на кира Нонора, никто и не подумал бы, что видит потомственного обитателя Столицы, да еще к тому же старшего инспектора Первой префектуры. Наоборот, с первого взгляда можно было точно определить, что этот тарг – средней руки владетель из каких-то окраинных земель, где о настоящих городах и среди знати-то ходят легенды, а простой люд вовсе живет в лесу и молится колесу.

Нарядившись таким необыкновенным образом и придав взгляду нарочито изумленное выражение, кир Нонор отправился вначале на Веселый Берег, поближе к стенам обители. Среди немногочисленных открытых с утра заведений он обнаружил то, против которого все время сидел в кабачке Мерой и рядом с которым тарг с клеймом убил трактирщика. Нонор зашел внутрь и потребовал управляющего. Вышедшей к нему малоодетой и ярко накрашенной женщине он предъявил рисунок вензелей с бегущей лунной кошкой в середине и спросил, где искать хозяина этого герба, сообщив при этом, что три дня назад приехал с Севера и совсем потерялся в Столице – не может найти своих земляков.

На то, что место расспросов рассчитал верно, Нонор надеялся больше, чем на то, что ему повезет с первого раза. Но все равно приготовился к более трудным поискам. Однако удача улыбнулась ему с первого захода. Женщина вначале не очень торопилась отвечать. Рассматривая рисунок, она то прижималась к плечу Нонора своим голым плечом, то почти ложилась на его руку пышной грудью, но все же сказала, что хозяин этого герба раньше частенько бывал в их заведении, а потом выкупил рабыню, к которой ходил постоянно, и с тех пор не показывался ни разу. Но увез он ее недалеко – на Гостинную набережную, – она вчера присылала оттуда записку и фрукты. Стало быть, прямой резон искать хозяина герба на Гостинной. Инспектор Нонор всячески расхвалил красоту столичных женщин, обещал зайти в более урочный час, но не забыл между делом уточнить – верно ли она знает, что девушку забрал именно тот самый господин, которому принадлежит герб. На что ему было отвечено, что столичные женщины не только красивы, но еще наблюдательны и умны. Перстень с гербом владетельный северянин носил точь-в-точь на том же указательном пальце правой руки, что и сиятельный кир. И герб был – лунная кошка в вензелях. Имени он не называл никому, это верно. Но добрая тетушка всегда должна смотреть, в какие руки отдает своих воспитанниц, чтоб знать, на кого потом жаловаться полиции, если, не приведи Небо, случатся неприятности...

В этом пассаже Нонору послышался скрытый подтекст. Узнать распорядительница веселого дома его вряд ли могла, не доводилось им встречаться, он бы помнил. Но заподозрить, что вопросы задаются не просто так, обладая цепкой смекалкой торговки удовольствиями, вполне было допустимо. Впрочем, будь он в обычной одежде и предъяви сразу жетон войска Порядка и Справедливости, она бы к нему даже не вышла, не говоря уж об откровенном разговоре и возможности почерпнуть из него дельную информацию. Когда в такое место приходит полицейский, даже на вопрос «дышите ли вы?» отвечают «нет, и впервые слышим, что такое возможно».

Проверять сказанное и бродить по соседним домам кир Нонор не стал: от добра добра не ищут. Напоследок переглянувшись со старшей шлюхой заведения, он на мгновение снял с лица провинциальную северную маску, а она – маску замешенного на разврате финансового интереса, и они друг другу понимающе улыбнулись. У него был интерес спросить, у нее был интерес сказать. Если долго тут ходить, то непременно кто-нибудь его узнает и начнет удивляться – что-де за маскарад с вами случился, господин инспектор, зачем и почему. Он верно выбрал место, куда зайти спросить. Мерой смотрел из нижнего кабачка на той стороне улицы и высмотрел то, что привело его к смерти. Чем меньше в деле случайностей, тем проще вытянуть на свет разгадку.

Нонор быстро перешел дворами с Веселого Берега к Златокузнецам, оттуда на Восьмиугольную площадь и Веретенным переулком направился на Гостинную набережную. Он особо не скрывался, но и не оборачивался. Однако то, что за ним увязался лишний хвост, заметил. Доглядчиков только не хватало, подумал Нонор и нырнул в проходную подворотню.

* * *

Первый, с кем Мем столкнулся на Гостинной набережной, был десятник Дин Дамгадан, который стоял на углу с Веретенным и встревоженно крутил головой, словно клуша, потерявшая цыплят. Смотрел он в правильную сторону, просто немного опоздал.

Незамеченным мимо было не проскочить, поэтому Мем подошел, деликатно постучал Дина по плечу и поздоровался.

– Ты что здесь делаешь? – напустился Дин на Мема с ходу, очевидно, срывая зло за то, что упустил важного для себя человека.

– А ты что здесь делаешь? – поинтересовался Мем.

– Я работаю, – смерил Мема взглядом десятник.

– За Нонором шпионишь, что ли?

– А хотя бы и так?

– Своих догадок не хватает, так решил по чужим следам ходить? – ухмыльнулся Мем.

– Ты вообще кто такой, чтоб тут меня учить? – так и подскочил Дин.

– Я? Так. Прохожий. Но я дружу с Нонором и иногда бываю у него в гостях.

При этих словах Дин слегка поутих и перестал вставать перед Мемом на цыпочки. Видимо, на него успокаивающе подействовало то, что Мем все равно на полторы головы его выше.

– Издалека ли ты за ним идешь? – полюбопытствовал Мем.

– От веселого дома на Берегу.

– А, – сказал Мем. – Тогда понятно.

– Что тебе понятно?

– Только Нонор мог пойти в веселый дом на Берег, словно в префектуру – в утреннюю стражу, – улыбнулся Мем.

– Послушай... – начал было Дин, но Мем его перебил.

– Не хочу выглядеть невежливым, но мне, к сожалению, пора, – поклонился он и отправился в сторону, противоположную той, куда скрылся Нонор.

Дин сделал вслед Мему шаг и остался стоять на своем углу, не зная теперь, за кем следить – за этим или за тем. Потом плюнул и пошел по Веретенному обратно к префектуре.

* * *

Герб рода Иаракан выглядел внушительно для любого разбирающегося в геральдике человека, а северяне-аристократы в геральдике разбирались все. Единственной загвоздкой являлось то, что на таргском Севере этот герб не видели уже в течение двух столетий и вряд ли кто мог бы его с уверенностью опознать. Тем не менее счесть его подделкой было нельзя. Герб был самый настоящий, а уж хозяин его – подлиннее некуда.

Уличный мальчишка показал Нонору, где поселился «северный господин со свитой». Этот же мальчишка с сообщением немедленно послан был к торчащему за плетнем шпику, а инспектор прямиком направился в двухэтажный особняк, не стучась, как это принято на севере, зашел в дом и предъявил свой фамильный перстень, требуя от слуг встречи с хозяином. Ему пытались соврать, будто того нет дома, но Нонор с истинно северной бесцеремонностью уселся на диван в гостиной, положил ноги в грязных сапогах на обитый узорным шелком стул и заявил, что это не проблема. Северная кровь терпелива. Сколько бы ни потребовалось, он подождет.

Такое нахальство возымело действие. Не прошло и десятой части стражи, как со второго этажа, на ходу завязывая пояс роскошного парчового халата, спустился молодой, но очень уверенный в себе тарг и вопросил Нонора, по какому делу тот к нему явился.

Длинных путаных сказок Нонор сочинять не стал. Он представился собственным именем и сообщил, что сход глав родов их округа очень одобряет великое дело, задуманное на Севере. Он по своим делам оказался в Столице и решил засвидетельствовать общее уважение, при этом Нонор назвал несколько имен соседей и своих арендаторов в Северной Агиллее, дела с которыми всю жизнь вел по почте. Молодой тарг слушал его несколько рассеянно, при упоминании пары имен он кивнул – они были на слуху. Особенных сомнений по поводу визита эдакого предводителя деревенской знати, которого разыгрывал из себя инспектор, у него не возникло. Он привык, что северяне держатся вместе и соблюдают родовые клятвы. О том, что в Столице даже чистокровные тарги ведут себя не так, как записано в кодексе «Иктадор», молодого человека если и предупреждали, то он пока не придавал этому особого значения.

– Не привезли ли вы каких-нибудь писем? – спросил он Нонора.

Тот с сожалением развел руками.

– Почтовый обоз отправился в путь почти за декаду до меня. Но как-то вышло, что я прибыл в Столицу раньше. Тем более затруднительно для меня оказалось, что с ним едут некоторые мои документы, которые я не решился везти с собой по реке, чтоб они по недоразумению не промокли. Я теперь сам жду этого обоза и маюсь бездельем. Могу ли я оказать вам какое-либо содействие? У себя дома я не привык сидеть сложа руки, а город я уже посмотрел...

– Ну и как вам Столица?

– Очень шумно, – поморщился Нонор. – Беспокойное место. И довольно бессмысленное. Никакой видимой пользы – не пашут, не сеют, не выращивают скот, не добывают руду, не сплавляют лес. Не знаю, что она такое и для чего Небо ее терпит.

– Вы верно подметили, – поднял кверху палец молодой северянин. – Совершенно бессмысленное место. Это хорошо, что на Севере все понимают – негоже Столице командовать нашими землями.

– Да, да, – с готовностью согласился Нонор. – К нам давеча тоже приезжал инспектор от наместника. Сказал, будто бы налогов с нас собрали недостаточно. Будто мы укрываем урожай. Уж мы его прокатили вдоль деревни на свинье. Потому что налоги налогами, а слову высокорожденного надо верить. Заплатили сколько было, и нечего у нас шарить по карманам. Ведь они здесь в Столице кто? Судя по замашкам – ворье безродное, и всех остальных считают подобными себе. Неправильно это.

– Неправильно, – согласился молодой тарг. – Вы где остановились?

– У дальних родственников жены, на Хлебной площади. – И Нонор назвал адрес своего второго тестя, живущего в соседнем доме над кабаком. – Можете спросить меня в кабачке «Приходи вчера».

– У меня произошла неприятность, кир Нонор. Пропали два родовых слуги. Не знаю, стоит ли мне обращаться к властям города для помощи в розыске, ведь они не рабы и ничего у меня не украли, – станут ли их искать? Я написал прошение в местную полицию, но сомневаюсь, имеет ли смысл его подавать. Представляете – служили мне верно до позавчерашнего дня и вдруг исчезли. В Столице много соблазнов, я понимаю, но предавать клятву роду немыслимо. Такое могло произойти только под дурным влиянием Столицы.

– Быть может, с ними случилось несчастье? – посочувствовал Нонор. – Этот скверный город таит в себе море опасностей. Здесь даже дети опасны – вчера чуть не украли у меня кошелек.

– Вот в том-то и дело. Боюсь, если они не вернутся в ближайшее время, я вынужден буду обращаться за помощью к посторонним людям. Вас не сильно затруднит оказать мне небольшую услугу? У вас есть оружие?

– Я всегда готов оказать всемерную помощь моим братьям по крови. – Нонор поискал на боку несуществующую саблю и досадливо взмахнул рукой. – Ах, сумасшедший город. У меня, конечно, есть оружие. Но если б они разрешали порядочным людям носить его при себе на улицах, клянусь, это избавило бы саму Столицу от многих ее гнусностей. Оружием она очистила бы сама себя.

– Я могу послать за вами, если потребуется ваша помощь?

– Можете полностью на меня рассчитывать.

Тут молодой высокорожденный последовал за гостем на крыльцо, чтобы наверняка его выпроводить, и кир Нонор отправился предупреждать тестя, чтоб, когда придут инспектора искать, немедленно бежали бы за ним через черный ход.

* * *

На Прямом переулке инспектор Нонор остановился за углом, сдернул с косы куний оберег и поворошил волосы на макушке, нарушая строгий порядок пробора. Потом подумал несколько мгновений, отцепил серебряную пряжку и спрятал в рукавный карман. Так он снова стал похож на инспектора Нонора, а не на северную болотную лягушку, и Мем решился к нему подойти.

– А за вами следят, – тихонько сообщил он, подбираясь сзади, едва инспектор снова тронулся в путь.

– Тьфу на тебя, – через плечо отвечал ему инспектор.

– Между прочим, зря вы так. Я же извинился.

– Мем, ты на свет рожден, чтобы действовать мне на нервы. Извинениями тут дело не поправишь. Так что держись от меня на расстоянии, если не хочешь нелестных слов в свой адрес.

– Господин инспектор, я хочу поговорить с Ошкой.

– Поговори лучше с каменной тумбой у крыльца префектуры. Польза та же, а мне беспокойства почти никакого.

– Но я непременно хочу с ним поговорить, господин инспектор.

– А я хочу научиться играть на флейте. Но почему-то приходится согласовывать свои желания с покоем окружающих. Жизнь так устроена, Мем, что с людьми надо считаться.

– Вы его отпустите?

Нонор вдруг остановился и посмотрел Мему прямо в глаза:

– Кто за мной следил – ты видел?

– Со спины, – с честным видом соврал Мем.

Нонор криво улыбнулся и кивнул:

– Я так и думал.

Они снова пошли по улице – Нонор чуть впереди, а Мем на полшага сзади и слева, как всегда ходил до начала собственных расследований.

– Отпустите Ошку, господин инспектор.

– Не канючь, Мем. Нытьем меня не пронять.

– Отпустите Ошку, господин инспектор.

– Что ты ко мне прилип, словно пьяный к забору? Пусть посидит.

– Какая вам польза от того, что он посидит?

– А какая польза будет от того, что я его отпущу?

– Будет, и еще какая!

– Это по-твоему будет. А по-моему – пусть посидит.

Так, впустую препираясь, они дошли до самой префектуры. На ее крыльце Мем сказал:

– Давайте я вам докажу: я знаю, что делаю. Ошка мне ответит на вопросы.

– Как же это – мне не ответил, а тебе вдруг ответит?

– Вот и посмотрим. Если я его разговорю, вы его отпустите. Согласны?

– Если ты задашь ему мои вопросы и он ответит – я отпущу его в любом случае.

– Пойдемте. Спустимся в подвал. Я прямо там вам покажу, как с такими надо разговаривать.

– Хорошо, раз ты предлагаешь свою помощь. Только не убей его во время разговора.

Однако неожиданность, которая поджидала их в подвале, крайне удивила обоих. Место Ошки пустовало. На все вопросы – где, кто, как и почему – охрана отсылала к предыдущей смене. В казарме нашли начальника ночного караула. Тот был заспан, бубнил невнятные ругательства и не горел желанием разъяснять свои поступки. Да, отпустили, сказал он. Еще ночью. Сам господин префект распорядился.

Нонор возмущенно всплеснул руками.

– Нет, я разберусь с этим! Я немедленно иду к префекту! – громко заявил он и уверенным шагом направился в сторону лестницы на верхние этажи. – Кто я им тут?! Мальчик на побегушках или старший инспектор?!

Но на первой же ступеньке Мем сграбастал его лапищей под руку и, словно ребенка, снял с лестницы и развернул лицом к себе.

– Не надо, – сказал он. – Я не хотел вам по дороге говорить, что они вмешаются, потому что не был уверен. Но они все-таки вмешались. Не трогайте Ошку. В том, в чем вы его подозреваете, он совсем не виноват, поверьте мне. Он, может, что-нибудь и видел, только не его дело об этом рассказывать, и не ваше – слушать. Мероя убили из-за больших денег. Возможно, тех, кто это сделал, ночью арестовали на Чаячьем, но про Мероя их спрашивать вряд ли будут.

– Про твою тыкву будут, что ли? – раздраженно огрызнулся Нонор, безуспешно отцепляя от своего локтя огромную Мемову ладонь.

– Про тыкву будут. Вы успокойтесь.

– Нет, я не успокоюсь! Кто мне объяснит наконец, что за дело я расследую?!

Мем пожал плечами.

– Я тоже не очень понимаю, – сказал он. – Но мне интересно.

– А мне – нет! Я здесь кто? Старший инспектор или племянник ручки от котелка?! – Нонор вырвал-таки треснувший рукав у Мема из ручищи и, гордо подняв голову, покинул пределы Первой префектуры.

Впрочем, никакой гарантии, что он не обойдет вокруг и не вернется через казармы, не было, поэтому Мем спустя небольшой промежуток времени последовал за ним.

Высокорожденный кир Нонор удалялся в сторону Хлебной площади, где на некотором расстоянии друг от друга находились и его дом, и кабачок «Приходи вчера». А вот куда удалился прошедшей ночью Ошка, так и не появившийся на Чаячьем, оставалось только догадываться. И Мем, кажется, догадался.

* * *

Спустя восьмую часть стражи в префектуру явился Дин.

– Поди сюда, – поманил он сидящего в задумчивости возле дежурки Мема. – Поговорить надо.

Они прошли в большую комнату за архивом, где у каждого дознавателя был свой стол. Дин находился в привилегированном положении, он служил десятником, и его рабочее место было отгорожено от общего зала прорезной ширмой. В своем закуте Дин достал из шкафчика кувшин с вином и блюдце с медом, ногтем извлек из блюдца пару увязших там зимних сонных муравьев, вытащил из-за пазухи сверток с еще горячими промасленными лепешками и разложил всю эту снедь перед Мемом.

– Угощайся, – сказал он. – Говорят, ты так много работаешь, что совсем не успеваешь поесть.

Мем очень удивился и вопросительно моргнул.

– Говорят еще, что у работы твоей небывалые успехи... – продолжил Дин.

– А что еще говорят? – поинтересовался Мем, против воли принюхиваясь к лепешкам. Пахли они сказочно.

– Говорят, что награда за расследование будет очень хорошей. Тебе, случайно, помощь не нужна?

– Не то чтобы совсем не нужна... – промямлил Мем. – А что ты рассчитываешь получить за оказанную помощь?

– Что дадут. Но я хочу принять участие.

– Ты и так принимаешь.

– Мне этого мало. Куда сегодня утром ходил Нонор? Что это за игра с переодеваниями?

Мем наконец решился и с тяжким вздохом отломил себе половину лепешки, сознавая, как дешево Дин его решил купить и как дешево он, Мем, действительно может продаться.

– Про переодевания я ничего не знаю, – пожал плечами он. – Это Нонор со мной не обсуждает. Да и успехов-то у меня нет никаких.

Дин задумчиво приложил ладонь к подбородку.

– Ну, я тебе не верю, конечно... – сказал он. – Я имею в виду насчет успехов. Мне предложил сотрудничество один человек. Он называет себя Домовой, если ты понимаешь, о ком речь. Он мне велел равняться на тебя. И поговорить с тобой.

Мем еще больше удивился, но рот у него был занят, и пришлось оставить признание Дина без комментариев. Однако радушно предложенного вина Мем пить уже не стал. Ему подумалось – а не проверяют ли его? Сейчас он выложит все государственные тайны, вольным или невольным свидетелем которых оказался, и прости-прощай едва нарисовавшаяся на туманном горизонте карьера.

– Я правду говорю, – прожевав, помотал головой он. – Не знаю я, куда Нонор ходил. Я сам хотел за ним следить, да ты меня отвлек.

– А, значит, мы друг другу помешали, – то ли всерьез, то ли с издевкой покивал Дин. – Тогда давай договоримся меж собой, чтобы впредь такого не случалось.

Мему ничего не оставалось, кроме как согласно покивать. Он сжевал всухомятку полторы лепешки и поднялся, вытирая масляные пальцы об одежду.

– Я не против помощи, – пожал плечами он. – Я просто не продумал еще план дальнейших действий. Я дам знать, если что-то будет надо.

На том они и разошлись. Дин остался явно разочарован.

* * *

К началу второй дневной стражи с запада, со стороны океана, на небо наползли серые тучи с белесыми завитыми кромками. Горизонт заволокло, и потрепанные холодными северными ветрами городские галки и вороны, всю зиму зябко перелетавшие с помойки на помойку, вдруг поднялись в небо и нарисовали необъяснимо весенний, высокий и четкий узор, взглянув на который, каждому становилось ясно: близятся перемены. Принесенная западным ветром сырость океанских просторов дразнила ноздри и будоражила воображение. Вода в каналах слегка поднялась и остановилась, а потом пошла вспять – сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Если южные и западные ветры сохранятся и весна поспешит в Столицу, уровень воды уже на днях прибудет так, что большие корабли из Порта смогут пройти сквозь шлюзы и встать на якорь возле самых Речных Пристаней...

Необходимо подвести итог, решил Мем, глядя на мутный водоворот с моста. Итак, существует вексель, который кир Хагиннор Джел подписал для своего сына, имевшего право унаследовать таргский престол, но волей или упущением родителя проведшего жизнь в нищете. Незначительной прописанная в векселе сумма быть не может, поскольку кир Хагиннор Джел самый богатый человек в стране. Правда, в определенных обстоятельствах неизвестно еще, что стоит дороже – деньги, названное в векселе имя или подпись высокопоставленного лица. Поссорить государя с его отцом и отвлечь этим внимание от собственных планов – что может быть лучше для северян, затеявших смуту в своих провинциях?

Но при чем тут тыква? Только ли деньгами эта история связана с хозяевами Веселого Берега? Зачем на Чаячий постоянно ездит целая делегация придворных – неужели только чтобы молиться? Не замешано ли тут еще чего-то, помимо векселя, северян и политики? И как, в конце концов, во всем этом не запутаться?..

Если бы у Мема был в префектуре собственный кабинет, он наверняка закрылся бы там и ходил сейчас от стены к стене или кругами. Но так как кабинета не имелось, а материал для раздумий набрался в избытке, Мем отправился через весь город домой, в Вальялар. Садиться сейчас кому-либо на хвост Мему казалось не обязательным. И Датару, и Ошке, и даже Нонору после ночных и утренних событий самим следовало приостановиться и поразмыслить о дальнейшей перспективе – Мем уверен был, что так они и сделают. Извиняться перед Рароном за бегство с почти официального приема не хотелось. Навязываться на разговор с государем – тем более. Мем прекрасно понимал, что, буде он понадобится, его разыщут, из-под земли достанут и заставят сделать подробнейший отчет. Можно, правда, снова пойти на Гостинную и побродить возле того особняка, на крыльце которого утром кир Нонор раскланивался с тем высокородным мерзавцем, выкупившим Ясю из заведения на Веселом Берегу. Но...

Тпру, сказал себе Мем, пройдя полдороги до родительского дома. А откуда у Яси взялась эта самая тыква? Объяснение, будто тетушка Ин привезла ее на праздник из деревни, не соответствовало действительности. Мем много и о многом разговаривал с тетушкой Ин в последние дни, ни о каких поездках в деревню речь не шла. И Мем ни разу не спросил тетушку напрямую о тыкве. Может быть оттого, что боялся услышать правдивый ответ: тыкву Ясе подарил тот самый северянин, купивший богатством и положением ее любовь. А Яся, чтобы не дразнить Мема и чтобы он невовремя не вмешался, сочинила простенькую историю для оправдания подарка. Так, что ли?.. Но почему? Разве Мем ей когда-нибудь лгал?..

Ну, ладно. Яся обманула. Хоть и неприятно было признавать собственную лопоухость в отношении доверия к любимой девушке, но все-таки. Что случилось, то случилось.

Тогда какое значение приобретает сама тыква, если ее потом украл монах? Вот тут расследование вступало в область бреда, разъяснить который Мем, не имевший опыта решения подобных головоломок, шансов почти не ощущал. У него оставалось в запасе еще несколько неизвестных, которые по системе взаимодействий или по простой случайности могли бы пролить свет на загадочную историю похищения тыквы: осведомитель с угловатым почерком, на пару с трактирщиком составлявший доносы (насколько Мем помнил систему, два человека составляли один свиток, чтобы проверять друг друга; следовательно, этого второго искать нужно было в прямой видимости от первого); еще человек, про которого над телом Мероя эргр Датар и Ошка сошлись во мнениях, что «это не тот»; и еще требования, которые Датару предъявляли в монастыре и которые тот категорически отказывался выполнять. Мему оставалось уповать только на эти обстоятельства. Или на то, что кривая вывезет. Как он понял планы Рарона, для безопасности и мира в государстве требовалось найти вексель. А вексель мог быть либо у Ошки, либо уже у тех, кто способен предъявить его к оплате по весьма и весьма завышенному курсу.

Стало быть, что именно расследует Мем? Да и расследует ли? Если присмотреться внимательно, его задача состоит вовсе не в поимке преступника или раскрытии чьих-то темных замыслов. На самом деле Мем не дает сбыться чьим-то планам, мешает, становится поперек дороги, и именно на это, а вовсе не на сыскную работу, ориентировал его в свое время Домовой. Во всяком случае, Мему хотелось бы верить, что господин Рарон серьезно на него рассчитывал, а не затевал двойную или тройную игру, в которой Мем только прикрытие вроде шумового занавеса или вовсе послан на собак сено косить.

А что нужно, чтобы окончательно испортить чью-то опасную для покоя в государстве игру?

Найти этот вексель.

* * *

Рассматривая свою новую задачу так и эдак в течение длинного пути, Мем никак не мог сообразить, что же его беспокоит. Ему казалось поначалу, что в рассуждения его вкралась ошибка. Но вроде бы все выглядело правильно. И только чуть позже Мем понял, что следом за ним идут. Постоянный назойливый взгляд в спину – это и тревожило Мема. Человек, который шел, отстав на полторы сотни локтей, не принадлежал к агентам Первой префектуры. Он мог быть ищейкой Рарона, а мог – чьей угодно. У него был серый плащ и неприметный капюшон, из-под которого зорко глядели хитрые и острые глазки мелкого хищника. Убедившись в слежке, Мем обозвал про себя преследователя Хорьком и нырнул в проулок, надеясь сбить того с толку. Как на грех, дома в Вальяларе сплошь были приличные, с хорошими оградами и без всевозможных проходных дворов, щелей и дыр в заборах, с помощью которых легко стряхнуть с пяток даже самого проворного шпика. Мем сделал круг через три квартала, досадуя на себя за то, что поздно опомнился. Ведь уже случалось, следили за ним двое северян, затеявших зазвать его в прачечную и там обезглавить. А никто не поручится, что тех северян во всей Столице было только двое.

Преследователь Мему достался опытный. Он понял, что замечен, и не стал мозолить глаза. Мем поначалу уверился, будто обманул свой «хвост», однако возле дома, за старым дубом у пруда, случайно трепыхнулся в порыве ветра край серого плаща. Ушлый Хорек знал, куда Мем направляется, и вместо того, чтобы кружить за ним у вальяларских усадеб, преспокойно дождался ведомый объект у пункта назначения. Увидев, что и тут его перехитрили, Мем обозлился не на шутку, хотел прямо подойти и Хорька прибить, даже если тот – шпион Рарона. Ибо нечего. Но потом у него возник встречный план: проследить, кому Хорек побежит докладываться, и Мем сделал вид, будто уверен, что успешно избавился от слежки. С довольным выражением на лице Мем оглянулся по сторонам и прямиком направился к дому.

А дома его ждал сюрприз. На две декады раньше намеченного срока в Столицу вернулся караван купеческих судов, капитаном флагмана которых был наследник господина Фемема и старший брат Мема – Фем. Собственно говоря, если бы Мем подходил со стороны главных ворот, праздничная суета в доме, повозки с подарками и прочие признаки возвращения торговой экспедиции с островного царства Ян-Ях предупредили бы его за две улицы. Но Мем заходил с тыла, поэтому поначалу не понял, что тут происходит, а когда понял, радостно заорал и помчался искать брата, мигом начисто забыв про все свои, а равно и государственные заботы и хлопоты.

* * *

Посыльному, принесшему письмо с печатью лунной кошки, долго разыскивать Нонора не пришлось. Инспектор пил пиво в «Приходи вчера» и заедал его мелкими жареными карасями. Шпик, вертевшийся на Гостинной набережной, недавно прислал весточку, что к молодому северянину наведались известные в городе гости – Ксан Сытый и Орг Кривое Весло с Веселого Бережка, подручные младшего из нынешних Хозяев.

Была бы воля Нонора, он давно сделал бы на Бережке облаву (а если одной мало, то и по облаве каждый день), собрал бы всех тамошних дельцов и отправил их трудиться во благо отечества на каменоломни куда-нибудь подальше от Столицы, в Диамир или Парфенор. Не из каких-то там соображений Порядка и Справедливости, а просто для облегчения службы в Первой префектуре. Декады не проходило, чтоб на Веселом Бережку не случалось неприятности вроде убийства, грабежа, драки подпольных торговцев пьяным грибом или еще чего, обеспечивающего префектуру лишней работой. Но если при старом Хозяине подвиги обитателей веселых кварталов чаще оставались внутренним делом этого маленького города в городе, то теперь Веселый Берег утратил прежнюю четкость своих границ и начал захлестывать Рабеж и близлежащие острова.

С гербом в виде лунного кота ситуация тоже слегка прояснилась. Посланный в государственный архив писарь разыскал целых три герба с лунным котом: из округа Гем, из округа Дэм и из Северной Агиллеи. Только буквы в вензелях везде были разными и с искомыми не совпадали, ну да, впрочем, это мелочи. Наследник мог вступить во владение недавно и поменять родовой вензель матери на вензель отца или наоборот, в зависимости от того, чей род считал более достойным уважения, а до столичного архива сведения о перемене еще не дошли.

По-настоящему не нравилось инспектору Нонору вот что: у господина Ар.И. пропали два родовых слуги. Два. Не один. В то время как у Нонора в подвале только половина пропажи. Если пропал один, еще ничего, случайность. Два – уже система. Итак, где гуляет второй? Чем занимается? Не забрала ли его, предположим, Тайная Стража? И тот, который у Нонора, это второй или первый?.. В придачу высокорожденный собирался отказаться от слуги, попавшего в руки городских властей, и, соответственно, от всех дел, которые тот мог натворить за несколько дней в Столице и на Веселом Берегу. Если тарг подаст заявление о пропаже слуги в Первую префектуру, то избавит себя от всяких подозрений в глазах закона. За своего человека он заплатит штраф, а провинившегося слугу для наказания передадут ему же. То, что северянин подпишет при этом обязательство о наказании, мало что переменит в судьбе слуги – хозяин есть хозяин, наказание он исполнит, когда сочтет нужным. Может, завтра, а может, через семьдесят лет, и не обязательно слуге для наказания быть живым... Отвертеться от ответственности самому и отвести опасность от родовых слуг высокорожденному проще простого.

Да и в целом все, происходившее за последние дни вокруг Первой префектуры – беготня в военных сапогах по Веселому Берегу, воровство и регулярные мордобития на Чаячьем острове, убийства трактирщика и тайного агента, вовлечение в расследование такого дурня, как Мем, беспрекословным распоряжением последовавшее из самых высоких кругов, – это слишком мало было похоже на государственный заговор, подготовку переворота, очередного северного восстания или контрмеры к ним. Шум явно создавался и привлекал внимание. Шум рождал слухи и интерес среди городских обывателей. Шум вызывал недоумение у Тайной Стражи и сотрудников префектур. Но он не вязался с представлениями о серьезном большом деле – во всяком случае, лично у инспектора Нонора. Все происходящее скорее походило на детскую игру в «желтые плащи», когда одни удирают и прячутся, разбрасывая на своем пути всевозможные улики-приманки, а другие их по этим специально оставленным следам ищут.

Во время этих неприятных раздумий Нонора и застал присланный северянином мальчишка. В записке, которую тот принес, значилось: «Если не сочтете за великий труд и любезно возжелаете оказать мне услугу, жду вас в начале вечерней стражи на Гостинной набережной у себя. Возьмите оружие. С почтением Ар.И.». И печать с лунным котом.

* * *

Через половину стражи у Хорька то ли кончилось терпение, то ли его призвал служебный долг, то ли еще что стряслось, но он прервал праздник самым невежливым и самым неподходящим для Мема образом. Он явился в дом и потребовал свидания.

– Я, может, слишком много на себя беру, – заявил он вызванному из столовой Мему, уже готовому дать незваному гостю понюхать свой кулак, – но я пришел вам напомнить, что на вашей ответственности государственный интерес. У господина Иля... – тут последовала многозначительная пауза, – есть еще дела, помимо тех, которыми он занимается в нижнем городе.

После этих слов гость откланялся и удалился, закутавшись в свой незаметный плащ. В этот раз на государевом советнике не было ни шелковых кафтанов, ни белого воротника с кисточками. Мем даже не сообразил сказать ему спасибо за «песика» и гвардейца.

Примерно десять ударов сердца Мем стоял, разглядывая лакированные перила лестницы, ведущей на второй этаж, потом дал щелбан медной шишечке, венчающей нижнюю балясину, и поманил рукой старую няню, сучившую под лестницей шерсть.

– Няня, я ухожу, меня срочно вызывают на службу, – сообщил он ей. – Папе с мамой не забудь сказать, а то обидятся.

Наверху бренчали тарелками и шумели многочисленные домочадцы, помощники и партнеры по торговому делу.

– А? – не поняла глуховатая няня.

– Я возвращаюсь в префектуру! – проорал ей в самое ухо Мем.

На верхней площадке появился Фем, старший брат Мема.

– Ты никак уходить собрался? – удивился он.

– Меня вызывают на службу, – развел руками Мем.

– Да брось ты! – На загорелом лице Фема блеснула белозубая улыбка. Брат не спеша спускался вниз. Он был такого же высокого роста, как Мем, но жилистый и значительно уже в плечах. – Что она есть – твоя служба? Отец тебя прежде не отпускал в море, ты вынужден был заниматься здесь незнамо чем. Но теперь мы покупаем на Ходжере новый корабль. Совсем новый, Мем. Не медленный, круглый, какие у нас были раньше, а построенный по новейшим чертежам быстрый чудесный корабль с узким носом и большими парусами. Мы уже оформляем документы. Отец в деле, господин Лодар и я. Капитана ставит Лодар, нам нужен свой человек на новом корабле. Я считаю, никого лучше, чем ты, мы для этого дела не подберем. Так что собирайся в дорогу. После праздника Фан мы поднимаем паруса и с первым попутным ветром мчимся к Островам Одиночества.

– Я... – опешил Мем. – Я... не знаю. Я боюсь, что... не смогу.

– Да ничего сложного, справишься, – небрежно махнул рукой капитан Фем. – Следить в оба – совсем нетрудная работа.

– Фем, я не про работу, – огорченно покачал головой Мем. – Я не могу уехать, я на службе.

Фем положил руку Мему на плечо и пристально посмотрел ему в глаза.

– Я не узнаю тебя, Мем. Я не понимаю. Ты что – отказываешься? Что с тобой? Ты же всегда только путешествиями и бредил.

– Я на государственной службе. – Мем постарался вернуть своему голосу сообразную произносимой формуле серьезность.

Брат снял руку с его плеча и отступил на два шага назад.

– Что-то здесь не так, – сказал он. – Или ты влюблен? Ничего, если она тебя тоже любит – подождет. Меня Раина год ждала.

– Фем, за мной только что приходили из префектуры. Я должен торопиться. – Мем постарался стряхнуть с себя обволакивающие чары такой близкой, дающейся в руки мечты.

– Не понимаю тебя, – холодно ответил Фем. – Ты подумай. До праздника Фан еще есть время.

Мем кивнул, невнятно попрощался, схватил свою верхнюю одежду и вылетел на улицу вслед за Хорьком так быстро, словно его сквозняком вынесло. Мало было прорех в его личной жизни, так еще родственникам вздумалось душу пополам делить! На что же теперь решаться? Что выбирать?

От злости на самого себя и все свалившиеся обстоятельства Мем пробежал половину дороги от Вальялара до Рабежа бегом. Ох как он не любил делать выбор по принуждению. Тем более выбор между одной мечтой и другой. Мем побывал дома, как в гостях. И, честное слово, в такие моменты инспектор Нонор, которому все проблемы Мема кажутся глупостями и пустяками, казался ему роднее, чем брат Фем, по разумению которого у Мема нет и не может быть проблем.

Праздник Фан был не за горами. Ночное зеркало солнца, луна Аллилат, с каждой ночью набирала блеск и цвет. При ее свете уже свободно можно было читать. В Столице стремительно таяли остатки грязного снега, залежавшегося по дворам. Земляные груши, всю зиму смирно хранившиеся в подвалах, внезапно дали сильные ростки, настойчиво просясь обратно в грядки. Если так пойдет и дальше, океанские ветры в это же полнолуние изменят свое направление, и зимний год сменится летним. Полторы декада на решение собственной судьбы, на подведение итогов прежней жизни и начало новой – это не очень много.

Что самое обидное, помани его Фем всего на несколько дней раньше, когда мир ограничивался для Мема только Каменными Пристанями и бескомпромиссными повелениями отца, не позволяющими никакого свободного выбора, Мем согласился бы на предложение брата не оглядываясь и мигом забыв обо всем, что с ним случилось за предыдущие девятнадцать с хвостиком лет. Но теперь Мему понравился государь. Мем вообще любил людей, которые ведут себя просто и не кичатся собственным положением. Еще – Мема заставили думать, будто он приносит пользу, будто на него вся надежда. И, наконец, теперь он сам ощущал, что способен не только бессмысленно мечтать о дальних странах, но и добиться успеха там, где пожелает, – например, здесь, в Столице; он способен что-то делать и не считать свой труд бесполезным. Может быть, Мем льстил себе. Обманывался. Никаких ощутимых результатов, кроме временного жетона Тайной Стражи, он пока в руках не держал. Но у него было стойкое ощущение, что на его помощь реально рассчитывают. И однажды он уже дал себе твердое слово оправдать эти надежды.

* * *

Высокорожденный тарг с инициалами «Ар.И.» не дал усомниться в собственных умственных способностях и после обеда прислал в Первую префектуру заявление о пропаже родового слуги. Нонору еще нужны были военные сапоги, поэтому на пути заявления пришлось ставить определенного свойства бюрократические препоны. Хорошо еще, Дину не удосужились или не посчитали нужным дать взятку для ускорения процесса. Тот решил напакостить в ответ и пришел к Нонору за советом: сколько лучше продержать слугу под арестом, чтоб показать северянину, кто в городе хозяин? Нонор душевно посоветовал не меньше декады, чтоб у заносчивого хозяина лопнуло терпение, а когда лопнет – слугу побить и выпустить ровно посередине ночи. Дин таинственно заулыбался и ушел в сторону канцелярии. Там он забрал заявление и приобщил его к делу об убийстве трактирщика – тоже вариант.

В своем кабинете сиятельный кир Нонор из рода Иаракан снова привел себя в соответствующий провинциальным представлениям о приличии вид и отправился на деловую встречу, назначенную ему загадочным владетелем Ар.И.

* * *

Попутно расследованию о тыкве Мем раскрыл еще одно маленькое дельце: узнал, кто переворачивает Нонору календарь так, что тот потом полдня не может выяснить, какое сегодня число. В личном кабинете Нонора за столом сидел господин Иль, вернее, государь, а перед ним лежало дело Мероя. Записи государь, видимо, сверял с датами в календаре, потому что числа на перекидных листках снова были перепутаны. Однако Мем видел, проходя внизу, что ключ от кабинета висит в дежурке на доске, а ключи от сейфа, где хранилось дело, Нонор подавно всюду носил с собой. И еще одно не укрылось от наблюдательного Мема: государю было очень скверно на душе, потому что он сидел над делом не просто так, а, отвернув на левой руке манжет рубашки, царапал по тыльной стороне предплечья кровавые полоски ножичком для заточки стила. Нормальный человек в спокойном состоянии духа нипочем с собой такое делать не станет. С появлением Мема государь сразу одернул рукав, но Мему и доли мгновения хватило, чтобы понять происходящее. Его слегка передернуло от увиденного.

– Знаешь, почему мой отец велел привлечь тебя к расследованию? – без всяких предисловий спросил государь, едва Мем переступил порог.

– Нет. – Мем поклонился.

Государь указал ему на табурет, поставленный напротив. Обычно на этом табурете сидел тот, с кого снимали допросный лист. Мем подошел, но садиться не стал.

– Потому что твоя болтовня о тыкве показалась ему полным бредом и он решил вводить в заблуждение всех, кто хоть краем уха слышал про суть дела.

– Я не исключал такой возможности. – Мем уже взял себя в руки и плотно прикрыл дверь. Если государь нервничает, значит, повод нервничать скоро появится у всего государства, подумалось ему.

– И что ты скажешь мне в оправдание своих действий? – незаметно подсовывая ножичек под бумаги, поинтересовался государь.

– В оправдание – ничего. Я ни в чем не провинился, и у меня нет нужды оправдываться.

– А вообще – что ты мне скажешь?

Мем на несколько мгновений задумался, глядя на спутанные числа календаря. Потом прямо посмотрел на государя.

– Давайте поменяемся местами, – предложил он.

Брови государя поползли вверх.

– В этом деле следователь я, не так ли? – снова произнес Мем неимоверную наглость, стараясь при этом внести в свой голос как можно больше уверенности и спокойствия. – Давайте поменяемся местами, так будет правильнее.

– Если тебе станет легче со мной разговаривать, давай. – Шутка государю не очень понравилась, но он с начальственного места встал.

Теперь Мем, устроившись за столом Нонора, получил возможность беспрепятственно смотреть в материалы, собранные старшим инспектором по убийству Мероя. Нонор тоже интересовался обителью Скорбящих, но более глубоко, нежели Мем. А еще там была записочка про сегодняшний вечер на Гостинной набережной. Мем привел в порядок календарь и на время прикрыл папку. К делу следовало подходить обстоятельно, без суеты.

– Чтобы правильно ответить на те вопросы, которые потом мне зададите вы, сначала нужно, чтобы я получил ответы на те вопросы, которые задам вам я, – сказал Мем.

– В опасную игру играешь. – Государь покачал головой, потом положил ногу на ногу и взял себя за колено сцепленными пальцами. – Ну, предположим, я отвечу.

– Тогда я спрошу. Чего конкретно вы боитесь?

– Того же, чего боятся все. Предательства.

– Предательства близкого человека?

– Можно сказать так.

– Вам могут выдвинуть условия или просто повернут дело так, что ваше участие в принятии решений будет минимальным?

Государь поглядел слегка удивленно:

– Однако ты формулируешь... Не знаю. Раньше я мог предполагать с достаточной долей вероятности. Теперь просто не доверяю никому.

– Может быть, зря?

– Может, и зря. Но осторожность никогда не бывает лишней.

– Зато подозрительность бывает. А почему тогда вы решили, что можете доверять мне? Потому что ваш отец считает меня окончательным и бесповоротным болваном?

Молодой император невесело усмехнулся. Мем продолжил:

– Если я скажу вам, что опасность предательства с той стороны, откуда вы ее ждете, мнимая, вы поверите?

– Без доказательств – нет.

– Вы ведь... видели вашего сводного брата?

Перед ответом государь помедлил.

– Я видел некоего человека, который может быть моим братом и может не быть им. Подходящие возраст и внешность – еще не причина считаться чьим-либо родственником. Но мой отец... он слишком щепетилен в семейных делах. К тому же я знаю, что он всегда ждал к себе в Столицу не меня, а другого. Если бы другой приехал вовремя – не я сейчас держал бы таргский жезл власти. И поверьте мне, господин следователь, – обращение было произнесено без тени иронии, – я вовсе не власть боюсь потерять. Я и без таргского жезла власти проживу прекрасно. Мне не больше всех надо в этом мире. Я просто не хочу терять веру в человеческую искренность и доверие. Я не хочу, чтоб мне противно становилось жить. Я – не хочу, а жизнь меня заставляет. И я могу простить, когда мне лгут, но не могу, когда меня используют. Понимаешь меня?

Мем пожал плечами:

– Очень даже. Мне самому не по душе, когда мной распоряжаются, словно игрушкой. Но я человек маленький. Я могу перетерпеть.

– Вот-вот. Сначала перетерпеть, потом отыграться. Это не по моему характеру. Мне легче уйти, чем терпеть. Совсем уйти. Все оставить, бросить их, и пусть дальше сами. У них есть другой наследник, а я в Островном Доме человек посторонний. Меня уговаривали, уламывали стать императором, заставляли чуть ли не силой. Сам я не хотел. Ну, ладно, я могу признать: были обстоятельства, благодаря которым в тот момент я согласился бы на что угодно, лишь бы забыться, но теперь это закрытая страница моей жизни. Я... не знаю, как еще объяснить тебе, Мем, чтоб стало понятно мое отношение. Меня предали уже одним тем, что не сообщили мне вовремя. Не поставили меня в известность, что другой здесь и ищет встречи. Я ничего не знал весь зимний год. Теперь я бегаю по городу, как последний идиот, и пытаюсь возродить надежду, будто у меня есть друзья, есть семья и можно верить людям. Будто я нужен не только для того, чтобы под маской Справедливости хоть кто-то находился. Но чем больше я узнаю о реальных событиях, тем хуже и хуже мое положение выглядит.

«Э, да ты простой парень, почти как я», – подумал Мем, а сам спросил:

– Вы пробовали говорить о другом наследнике прямо?

– Зачем? Кир Хагиннор Джел слишком редко произносит вслух полную правду, чтобы я мог всерьез полагаться на его слова. Он не хочет со мной говорить на эту тему. Они оба не хотят ничего об этом говорить. Они породные ходжерцы и прекрасно понимают друг друга молча. А меня от лицемерия тошнит.

– Вы – император. Вы вправе любого человека поставить перед собой и потребовать ответа.

– Значит, я плохой император. Требовать считать себя любимым сыном я не могу даже от человека, называющего себя моим отцом.

– Я добуду вам те доказательства, которых вы хотите, – сказал Мем. – В самое близкое время добуду. Не изводите себя. Таргену император нужен вовсе не для того, чтоб было кому носить справедливую маску.

Государя вся эта беседа по душам слегка расслабила. Он перестал цепляться за собственную коленку и даже улыбнулся слегка.

– Ты оптимист, господин следователь, – сказал он. – Наверное, ты еще и в чудеса веришь?

– Перед праздником Фан нет людей, которые не верили бы в чудеса, – улыбнулся в ответ Мем.

Государь достал из-за пазухи золотой значок чиновника третьего ранга и показал его на ладони Мему.

– Будет тебе чудо, – сказал он. – Обещаю. Ты мне доказательства, а я тебе – чудо. Только если доказательства доставишь не ты, то чудо достанется тому, кто их принесет.

Мем встал из-за стола, чтобы подобающе проводить государя, но тот запахнул плащ и выскользнул в коридор шустро, словно ласка. Мем поджал губы. Господин Первый префект был чиновником всего лишь четвертого ранга и значок носил серебряный с золотой буковкой посередине. Итак, новый ходжерский корабль против золотого значка. Что победит?

* * *

Мем воспользовался обстоятельствами и дотемна изучал доставшееся ему по наследству дело. Потом поместил папку обратно в сейф. Запереть его было нечем, ну да ладно. Он хотел уже задуть лампу и убраться восвояси, сообщив дежурному, что Нонор забыл запереть дверь собственного кабинета, как вдруг дверь эта отвратно скрипнула, и в кабинет протиснулся эргр Датар с двумя большими свертками в руках.

– Здравствуйте, господин инспектор, – проговорил он, щурясь на свет. – Еле нашел вас в темноте...

Потом он, видимо, разглядел, что в кабинете находится не Нонор, а всего лишь Мем.

– А где инспектор? – спросил эргр, повертев головой.

– Я за него, – отвечал Мем.

– Вот и объясни мне, что это за вексель, – сразу к делу перешел Датар и взгромоздил свои свертки на лавку возле стены. – Почему все ходят и требуют от меня какой-то вексель? Я стал искать. Я искал его честно, везде и очень старался. Я не нашел. Я перебрал все вещи, перелистал все книги, прощупал одежные швы. Векселя нет. Его нет ни в храме, ни в моем доме, ни рядом с ним. Я собрал все чужие вещи и принес сюда. Но в них тоже нет векселя! Пусть кто-нибудь поможет мне разобраться. Если всем нужен вексель, а у меня его нет, почему меня не оставят в покое? Меня уже дважды избили из-за бумажки, которую я даже не держал в руках! – Датар в отчаянии взмахнул рукавами и сбил на пол целый стакан карандашей.

– Других за этот вексель убивали, так что будьте довольны своей судьбой, – жестко сказал Мем.

Датар продолжал размахивать руками:

– Я хочу хотя бы знать, о чем речь! Вы все здесь в префектуре честные люди, служите закону, давайте позовем эргра Орная и прямо спросим его, какой вексель все ищут, – может быть, он скажет?

Мем прижал палец к губам и, обойдя взволнованного Датара, закрыл за ним дверь.

– Кто опять приходил к вам за векселем? – спросил он.

– Тайная Стража. Два одинаковых. Они сказали, если я его потеряю или кому-нибудь отдам, не сносить мне головы.

Мем кивнул и стал загибать пальцы:

– За векселем приходила Тайная Стража; за векселем приходили люди от старшего Хозяина Веселого Берега, они думали, что вексель у эргра Датара, и требовали расплатиться с его помощью по долгам; до них приходили воры, забравшие кружки, потому что они думали, что вексель опущен туда; еще приходили люди с бабочкой-кинжалом, они тоже требовали вексель, эргр Датар? Вижу по вашему лицу, что в самом деле требовали. Еще кто-то был? Нет? Не помните?.. Я напомню. В промежутке между этими событиями вексель требовало отдать монастырское начальство – не так ли, эргр Датар?

Датар поник головой.

– Так, – отвечал он. – И еще в обители про меня пустили дрянные слухи. Будто я незаконнорожденный наследник таргского престола. Но это же неправда. Если бы я был наследником, разве я пошел бы искать помощи и защиты к бандитам или к монахам?..

– А кто такой этот эргр Орнай, который может знать про вексель? – спросил Мем.

Ответ Датара не был для Мема такой уж неожиданностью.

– Ошка, – развел руками эргр. – Эргр Орнай Сей из братства Молчальников. Он важная птица. А когда вернется с тайной – станет еще важнее. Просто так молчать может любой. Вот когда человек молчит о тайне, дело совсем другое. Инспектор Нонор посадил Ошку в подвал и не выпускает. Я собрал его вещи и принес сюда. Если он арестован – может быть, они ему понадобятся?

– Эргра Орная здесь нет, – покачал головой Мем. – Его отпустили еще ночью по личному распоряжению префекта.

– Но он не вернулся на Чаячий! С ним все в порядке?

– Думаю, что да. И думаю, что знаю, где он. Жаль, нет инспектора Нонора, но с Ошкой про вексель можно поговорить и без него. Прогуляемся к молчальникам?

– Я не вижу в темноте! – предупредил Датар.

– Я помню, помню. Здесь недалеко. Пойдем-ка попробуем пошевелить эту... тайну.

* * *

Для верного успеха предприятия инспектор Нонор решил, помимо трех своих шпиков, привлечь людей Дина. Он не знал, сколько родовых слуг привез в Столицу сиятельный Ар.И. Из того, что шуму наделал один или двое, не значит, что северянину не помогает кто-нибудь еще. И более того. Присутствие в доме у Ар.И. подручных младшего Хозяина упрощало схему, но усложняло работу. Это значило, что все «желтые плащи» в округе – одна банда. В которую вполне вписываются и городские сапоги, и шастанье ночью по Чаячьему острову, и воровство кружек с грехами.

Первоначальное явление к киру Ар.И. в качестве северного землевладельца имело целью не только посмотреть, кто есть кто в дурацкой беготне детской игры. Инспектор хотел установить внутреннюю логику событий и кое-какие связи. Например, почему Тайная Стража прислала в префектуру арестованного родового слугу Ар.И. в военных сапогах, в то время как Мерой был убит некими субъектами в городской обуви? Тайная Стража решила, будто Мероя убил он? Инспектор так не считал. И в ошибки Рарона кир Нонор не верил. В умысел – легко. Но не в случайность. Тайная Стража сбрасывала ненужное? Давала верную наводку? Ложную приманку? Зачем Рарон настаивал на том, чтобы Нонор непременно продолжил расследование об убийстве тайного агента? Не просто так, была какая-то цель. Нечто большее, нежели простое убийство простого тайного агента. Возможно, Нонору отводилась роль одного из желтых плащей, и задача его тоже состояла в произведении шума. А между тем подлинную инициативу перехватит Тайная Стража, служба внутренней безопасности Царского Города или невесть кто еще. Накануне пересмотра чиновничьих списков конкурентов в городе полным-полно. Кому понравится, когда твое исполненное на три четверти дело уведут из-под носа и припишут потом все заслуги себе? Нужно было пошевеливаться. Инспектор Нонор это дело начал, он его и закончит.

Так что нравилось или не нравилось, а с Дином кое-какими своими планами поделиться пришлось. Тайная Стража прислала северного слугу именно Нонору, следовательно, в том был скрытый смысл. Нонор захотел узнать все об убитом трактирщике. В обмен пришлось рассказывать, что он сам собирается делать на Гостинной. Из особо примечательного Дин сообщил ему вот что: трактирщик широко торговал информацией, иногда достоверной, иногда не очень. Помимо тайного агента Мероя, в штат которого входил, шельмец имел обширную клиентуру на Веселом Берегу, где его рекомендовали направо и налево всем, кто нуждался в подобных услугах. Какие сведения, про кого или про что, требовали от трактирщика северяне, Дин пока не сказал. Объявил, что вариантов у него несколько. Судя по тому, что перед смертью бедолагу пытали, от него пытались добиться ответа на вопрос, на который он не хотел или не мог ответить. Почему убили, когда информацию не удалось ни купить, ни выколотить? Да, наверное, потому, что на севере человеческая жизнь не ценится. Это в Столице из-за каждого сломанного ногтя поднимают шум, а в Северной Агиллее владетелю можно, разгневавшись, целую деревню ни за что вырезать, и последствий не будет.

Насчет Северной Агиллеи у Нонора имелось собственное мнение, однако дело об убийстве трактирщика-осведомителя принадлежало к тем, которыми следовало заниматься Тайной Страже. Почему такие дела одно за другим подкидывают в Первую префектуру, оставалось загадкой. По общему признаку принадлежности их можно бы даже объединить в дело против Тайной Стражи. Поэтому Нонор зашел к Дину за ширму, понизил голос и обстоятельно разъяснил, на что он провоцирует сиятельного хозяина слуги и чего в результате хочет добиться. Дин похихикал в рукав. Идея ему пришлась по душе. Он согласился принять участие, велел немедленно собраться своим людям и по одному выступать в сторону Гостинной набережной.

* * *

В который раз отцепляя от своего локтя руку Датара, Мем зло сказал:

– Не висни на мне, как девка. Что люди про нас подумают?

Колокол только что прозвонил вечернюю стражу. Сизые сумерки постепенно превращались в настоящую ночь. В центре Рабежа было относительно людно, но с приближением к западной оконечности острова, через Обводной канал граничащей с Приречьем, прохожих становилось все меньше и меньше, пока они не исчезли совсем. Дома по сторонам топкой улочки здесь стояли закрытыми на все двери, калитки, замки и засовы, и лишь кое-где сквозь щелку в ставнях заметно было, что внутри теплится огонек лампы или свечи.

– Мне все равно, что обо мне подумают, – отвечал Датар, заново цепляя Мема за рукав.

– Мне тоже все равно, что о тебе подумают, но не все равно, что подумают обо мне!

– Тебе спокойней будет, если я плашмя упаду в грязь?

– Ты что, совсем ничего не видишь? Сейчас луна взойдет...

– Луна мне не поможет. Все расплывается, Мем. Я не могу отличить угол дома, которому иду навстречу сам, от человека, идущего навстречу мне. Тогда ты держи меня. Что там впереди?

– Набережная Обводного канала.

– Это болото!

– Молчи уже, мы почти пришли.

– Ты меня не потеряешь посреди болота в темноте?

– У тебя навязчивые страхи, эргр Датар. Хотел бы я тебя потерять в темноте – оставил бы прямо здесь. Что, неужели нет никакого способа вернуть тебе нормальное зрение, не уезжая для этого на Север и не селясь на много лет в подземном городе?

– Есть способ, – немного посомневавшись, выдал свой секрет Датар. – Но он очень неприятный. И противозаконный.

– Какой?

– Нюхать пьяный гриб.

– А... – Мем вспомнил. – Я слышал, что даже обычный человек, нанюхавшись гриба, может видеть в полной темноте.

– Ну, вроде того.

– А ты пробовал?

Датар тяжко вздохнул:

– Приходилось. Иначе совсем беда.

– Почему с тобой так? Ведь ты не красноглазый.

– У меня это от матери, – передернул плечами монах. – Наследственное...

Мем огляделся. Они зашли уже достаточно далеко. Вон знакомая кузня на другом берегу Обводного, откуда звон и грохот слышны круглые сутки, вот спуск с жилой верхней набережной на полузатопленную нижнюю.

– Я не очень помню, как правильно туда идти, – сказал Мем своему спутнику, – но, наверное, не обязательно все время низом. Полпути можно сократить здесь, поверху.

Он сам ухватил монаха под локоть и повернул того в похожий на канаву проулок. Канава вывела их на другую улицу, в древние времена мощенную булыжником и теперь сухую, поскольку шла она вдоль ручья, и грязь утекала в застеленное прошлогодней травой русло. За глухими заборами лаяли собаки. Проулки, улочки и тропки между заборов здесь были частыми, как сетка на мелкую рыбу, узкими, грязными, но проходимыми, несмотря на то, что луна всходить пока не торопилась. Мем уже предполагал близость цели, к которой они стремятся, – ступенек с перильцами, ведущих к приюту Молчальников, и мостика через ручей, которым он в прошлый раз выбирался с нижней набережной.

– За нами следом идут, – сказал вдруг Датар. – Я их слышу. Мне это не нравится.

– Да? – деланно удивился Мем. – И давно ли ты заметил?

– С самой префектуры.

– Почему мне не сказал?

– Думал, ты знаешь.

Мем взял монаха за плечи и приставил спиной к забору.

– Вот что, – сказал он. – Не с самой префектуры, но я тоже слышу. Ты постой здесь, а я проверю – это Нонор за мной послал следить или собака бродячая крадется. Через сотую часть стражи я вернусь. Ни шагу отсюда. Понял?

– Да, но подожди...

Не слушая более монаха, Мем сухой обочиной прянул к разросшимся кустам и вдоль них прокрался до ближайшего поворота. Шальным голосом за забором взвыл пес и откуда-то сверху, со стен императорского дворца-крепости, вдруг брызнули на засыпающий город янтарные искры от самого краешка раздувшейся к празднику, как рыба-барабан, луны. И прямо на углу забора Мем нос к носу столкнулся с кривой рожей видом и принадлежностью явно не из Первой префектуры. Мем выпрямился во весь свой огромный рост и предъявил роже кулак.

– Ы? – удивилась рожа и ступила назад за угол, где шумно столкнулась с сообщниками. Сообщники, не особо церемонясь, немедленно выперли рожу обратно, презрев ее попытки сопротивляться.

Теперь уже Мем отступил. Их было человек восемь, если не больше. В лунном свете мягко блеснула в руках одного легко изогнутая северная сабля.

– Только без дураков, – с издевкой произнес смутно знакомый голос. Человек в плаще с капюшоном, надвинутым глубоко на лицо, положил саблю себе на плечо, а орава, которая ему, вероятно, подчинялась, стала заходить на Мема с флангов.

Мем попятился.

– Мем!!! – вдруг заорал через улицу эргр Датар.

И Мем бросился бежать – не для того чтобы спасать себя, а чтобы выручить Датара. Кривая рожа и остальные – за ним. Но в той путанице, которая случилась после, разобраться было невозможно. Датар так и остался возле забора, словно гвоздями к нему прибитый. Со всяких щелей и закоулков на совершенно пустынную до сего момента улицу мигом набежало множество народу, резко взвизгнул полицейский свисток, – сигнал к облаве – на лету смешиваясь с руганью и командами. Из подробностей Мем заметил лишь крайне растерянное выражение на той кривой роже, с которой в первых бликах лунного света успел свести поверхностное знакомство. Мем подбежал к Датару, схватил того за шиворот и вознамерился волочь монаха куда-нибудь прочь из свалки, но оказавшийся рядом десятник Адан разжал Мему руку и, снизу вверх дохнув чесноком в лицо, сказал: «Этого – отдельно. Чего на меня смотришь? Поворачивайся, поворачивайся, помогай!»

В чем Адану помогать, Мем сообразить не успел. Кривую рожу положили носом в грязь, других, кто с ней, – тоже, и принялись бить и вязать. Один из арестованных, который с саблей, оказался вообще до изумления похож на Нонора, скорей всего, опять какой-то северянин из тех, что охотятся за векселем, – они там, в своей Агиллее, все на одно лицо. Дин бегал здесь же; свистком он дал отбой облаве. Кого его люди арестовывают, Мем так и не понял, но Дину отчего-то было до невозможности смешно. То всхрюкивая, то кудахтая, то давясь от переполнявших его радостных чувств, он деятельно наводил порядок. Проходя мимо, одобрительно хлопнул Мема по плечу и направился дальше.

– Эй, а... а что теперь? – в спину Дину спросил Мем.

– В префектуру, – отвечал ему кто-то.

Датара, кривую рожу, двойника Нонора – всех сбили в кучу и ближайшим проулком повлекли обратно к центру острова. Мем остался на верхней набережной один. По округе давно хлопали ставни и двери, истошным лаем захлебывались собаки. Луна выкатилась из-за Царского Города почти на четверть, свет ее перестал быть намеком и начал отбрасывать тени.

Мем помнил о золотом значке чиновника третьего ранга, поэтому в префектуру вместе со всеми не поторопился. Стоял в том самом месте у забора, где до этого оставил Датара. Его целью были не северяне, не бандитские рожи, не ночные работники саврского ножа, поджидающие на темных улицах случайных прохожих. Мем искал только вексель. Факт внезапного набега разбойников и полицейских, исчезновение Датара, необходимость вести собственную линию в расследовании, обещание небывалой награды – быстрая смена событий за сегодняшний день повергла Мема в состояние некоторого опустошения. Сейчас в голове крутился только ветер и сороконожкой по кругу бегала фраза, однажды случайно оброненная Нонором: «Это профессиональная работа, и не тебе, дураку, соваться». Ощущения Мема подобны были ощущениям человека, нащупавшего в темноте огромный предмет: доступных для анализа данных и примитивной логики не хватало, чтобы понять – просто большой камень это, скала, гора, край обрыва или стена строения чрезвычайно сложной, путаной архитектуры. В единственном Мем был уверен: в присутствии Адана и Дина с монахом ничего плохого не случится, можно за него не переживать и продолжать идти своим путем.

На небе творилось что-то невообразимое. Облака летели, как порванные ветром клочья парусов, звезды то увеличивались, приближаясь, то удалялись – словно кто-то огромный множеством горящих глаз решал вдруг присмотреться к Столице поближе, а потом терял интерес. Ветер менялся сотню раз за стражу. То холодало, то теплело. А самое главное – луна Аллилат. Она стремительно становилась красной. Не нужно было ждать декаду или полторы, чтобы начались чудеса, сопровождающие праздник Фан. Судя по подрумяненной макушке красавицы-луны, хоть и не сменившей еще цвет целиком, чудес можно было ждать уже этой ночью.

И чудеса не замедлили явиться. Из-за забора Мема внезапно огрели по затылку – кто, за что – неизвестно. Он повалился в сухую траву и увидел звезды близко-близко.

* * *

По воротнику форменного кафтана, по шее и по затылку Мема бродили мягкие губы. Не руки, не рукава, а именно губы. Невдалеке бубнили голоса.

– Ну, будь здоров, – говорил один. – Вот, закусывай.

– Ох, крепкая, – одобрительно отвечал другой.

Мем лежал лицом в опилках. Чистых, к счастью, и сухих. Темнота вокруг пахла сеном и конским навозом. Мягкое движение возле затылка вдруг прекратилось, возникла требовательная пауза, и Мема зубами резко рванули за воротник. В голове слегка поплыло, потом прояснилось. Мысли Мема, потеряв былую глубину, перспективу и глобальность, выстроились в линию. Вернее, они еще продолжали плыть, но не так беспорядочно, как раньше. Водоворот событий превращался в течение. Убили Мероя. Пытались убить монаха. Убили трактирщика. Хотели убить Мема?.. Убивают тех, кто связан с тыквой?..

В ноющий затылок воспоследовал горячий, великанский вздох.

– ...запрягаю я его, значит, в другую телегу, – рассказывал первый голос шагах в двадцати отсюда, – надеваю шоры, затыкаю уши. Спокойно выходим на дорогу, и что ты думаешь? Как только за ворота – бьет задом и снова все ломает. Я за кнут, он башку нагнул и на меня как попрет. Вместе с тем, что от телеги осталось. Не хочет в упряжи работать, ни один, ни в паре, хоть убей. Покалечил бы я его, дурака, да вспомнил, сколько деньжищ за него плачено. Красавец конь. Я таких и не видел никогда... Вот привезли с утра четыре новые оглобли и новое дышло. Если снова сломает, скажу хозяину, чтоб избавлялся от убоя. Как купил его, так пусть и продает. Видать, борейские кони не для наших телег...

Зубы опять взялись за ворот, но на этот раз Мем не позволил им продолжить. Он заворочался и попытался сесть. Удалось ему не сразу. Локти были стянуты веревкой за спиной, ноги – у щиколоток. Лошадь, пихавшая его мордой, понюхала Мему ухо и коротко-презрительно фыркнула. В темноте Мем различал ее светлый храп и обросшие длинным белым волосом ноги; был бы его сосед вороным – нипочем не рассмотреть бы. А серого хоть плохо, но заметно. Прикасаясь щекой и плечом, Мем стал изучать пространство вокруг. Он сидел на полу внутри добротного каменного денника, одного из многих в большой конюшне. Под ним аккуратно постелен был его собственный плащ. Перед ним была закрытая снаружи дверь, до половины дощатая, доски вбиты в металлический каркас, выше досок – решетка; стены по бокам из потертого кирпича; а за спиной – большая упряжная лошадь. Пожалуй, даже слишком большая. И слишком любопытная. Теплые губы снова потянулись к одежде и дернули за плечо. Потом Мема осчастливили, почесав между лопаток, и, наконец, погрызли за веревку, которой он был связан. Помощь, что называется, шла с той стороны, откуда не ждал никто. Мем был знаком с одной кобылой, мастерицей развязывать любой сложности узлы, которыми ее пытались присоединить к деревцу, забору или коновязи. Поэтому сейчас препятствовать не стал. Веревку потянули настойчивее. Потом задумчиво пожевали.

– Не жуй, тяни, – попробовал подучить нежданного сообщника Мем, и голоса на другом конце конюшни, где горела неяркая лампа и, по всей видимости, накрыта была трапеза, примолкли.

В соседнем деннике шумно отряхнулась лошадь.

– Я ему хотел отсоветовать, да он не послушал, против «нравится» доводов не напасешься, – продолжил после некоторой паузы второй собеседник, и снова потекла неторопливая беседа.

Веревка была новая, развязывалась плохо, зато жевалась и тянулась преотлично, и меньше чем через четверть стражи разжеванный узел и переплетения ослабли настолько, что веревку стало можно сдвинуть, а потом и вовсе снять. Еще через несколько мгновений Мем был полностью свободен, хотя и чувствовал себя слегка ошалевшим от происходящего. Выбраться из денника можно было через верх – решетки до потолка не доходили. Или открыть дверь, запертую снаружи на тяжелую щеколду. Что это все такое? Почему он здесь? Почему он жив, если северяне планировали его убить?.. Непонятно. Но уходить отсюда нужно по-любому.

Ненадолго Мем задумался. Можно было медленно и тихо уйти одному.

Его толкнули в спину мордой.

А можно было... Можно было опоздать, если отправиться на Гостинную пешком.

Мем выглянул сквозь решетку за пределы денника, стараясь рассмотреть, как заперты ворота. Похоже, они заперты были никак. Изнутри на засов не серьезнее того, что запирал денник. Однако с улицы, из-за ворот, время от времени долетал какой-то шум. Похоже, что играла свадебная музыка. Обычное дело для этого времени года. Там люди, возможно – много людей. И внутри конюшни эти двое. Как вырваться отсюда? Охранять его почти не охраняют, надеются на путы, но кто знает, где он находится? А если далеко за городом?..

Стараясь действовать как можно тише, Мем измерил локтем сброшенную веревку и счел ее достаточной. Просунул в щечные кольца недоуздка, продел своему освободителю в рот и связал в густой гриве на шее, изобразив примитивную уздечку. Тут впервые он померялся с новым товарищем ростом. Конь, которого Мем решил увести, был не конь, а конище. Ломовое чудовище, копыта со столовое блюдо, холка под потолком, спина как кровать, а длинная грива по-деревенски расчесана на обе стороны. Впрочем, выбирать было не из чего, по соседству стояли такие же, только гнедые. Ничего, и это тоже лошадь, утешил себя Мем. Доехать до среднего города сгодится.

На дюжину ударов сердца он собрался. Очень четко нужно было представить, что он сейчас сделает. Потом просунул руку и тихо снял с двери засов. Крепко взял великанского коня под уздцы, ударом ноги распахнул денник, и они побежали.

Прямо в конюшне тяжеловоз охотно пошел в короткий, сотрясающий стены галоп. Ужин, накрытый на ящике, полетел на пол, конюхи шарахнулись в разные стороны, один упал, второй схватил метлу, но поздно: Мем уже пинком отворял воротину, подгадал такт галопа и, уцепившись за роскошную гриву, на ходу вскочил коню на спину, в уме поблагодарив себя за то, что прогулял не все уроки верховой езды в Каменных Пристанях. На много ходов вперед он сейчас не думал. Например, о том, что станет делать, если окажется в замкнутом дворе. А двор был замкнут. Зато соседний двор, где при свете факелов, луны и фонарей веселилась вокруг составленных в линию столов свадьба, – настежь открыт, заходи и празднуй, кто мимо идет. Разделяли дворы низенькая живая изгородь и простейший забор из параллельных жердей, какой обычно ставят для скота и сквозь который без лошади Мем прошел бы легко, но вот с лошадью...

Времени на поиски другого выхода не оставалось. Мем, может, не очень хорошо изучил товарища по побегу, зато конь понял его: необходимо было прорваться. Прыжок получился неважный, целы остались лишь две нижние жерди, а верхние с треском разлетелись в щепки, но Мем удержался на широченной спине, а тяжеловоз набирал и набирал ход – наверное, он мог бы и не прыгать, а просто проломиться. Маневрировать на тягловой лошади и пускаться в объезд торжественной трапезы Мем посчитал делом бессмысленным и опасным, поэтому их следующим препятствием оказался свадебный стол. Чуть запоздало опомнились гости и с воплями кинулись кто бежать, кто под защиту мебели. Полетела звонкая металлическая и стеклянная посуда, попадали столы – конище их уронил или люди, было не до разбирательств. В спину Мему заулюлюкали, засвистели и запустили куском пирога и золотой мишурой. Что-то кричали еще конюхи насчет держать, хватать, остановить... Но побег уже удался. Оглашая окрестности громовым топотом, от которого, казалось, качаются деревья, и больше уже не оглядываясь, Мем на гигантском краденом коне летел по приречной стороне Обводного в сторону моста. Ему немедля нужно было обратно на Рабеж.

* * *

Когда переступили порог Первой префектуры, Нонор удачно поставил Адану подножку, и десятник во весь рост вытянулся на каменном полу.

– Все, – сказал Нонор. – Поиграли – хватит.

Адан, пыхтя, поднялся и стал торопливо отцеплять с локтей инспектора цепочку с крючком-запором. Других арестованных тем временем оформляли в дежурке и по одному провожали в подвал.

– Орга Кривое Весло – сейчас ко мне в кабинет, – сквозь зубы распорядился злой до невозможности Нонор, отряхивая одежду и выдирая из волос янтарные глазки вперемешку с сухими репьями. Сотую долю стражи спустя он повернулся к Дину, диктовавшему имена арестованных секретарю: – Я только одного не понял: для чего понадобилось всерьез меня бить?

Тот оторвался от бумаг:

– Вы же сами просили, чтоб все правдоподобно...

– Кто меня вязал? – поинтересовался Нонор.

Вперед выступил один из младших дознавателей из десятка Дина, тут же получил по зубам и ухватился за стену.

– Э... ну... простите нас, – развел руками Дин. – Увлеклись немного, больше не повторится. – И снова уткнулся в дежурный журнал, глядя туда через плечо секретаря. Однако глаза его весело блестели.

Злость с Нонора слегка сошла. Теперь можно было работать.

Орг Кривое Весло разговаривал без большой охоты. Он ерзал на лавке, кривил и без того перекошенную рожу, вздыхал и подолгу не мог подобрать слова, но отвечал почти честно, поскольку не понимал, каким образом оказался в столь глупом положении, и опасался еще больше его усугубить. Кто угодно Орга подставлял в его многотрудной и наполненной опасными недоразумениями жизни, но вот чтоб городская полиция – такое с ним случилось впервой.

Впрочем, проступков больше, чем на штраф в тридцать ларов, инспектор при всем желании ему приписать не мог – ведь за намерения не судят. И за то, что человек поддался на чужой обман, тоже в тюрьму не сажают. Господин Орг был введен в заблуждение, не так ли? Или господин Орг сознательно участвовал в заговоре с северянами против государя и государства?..

Нет, господин Орг не участвовал. Он государя уважает и даже государство всячески поддерживает, вот в зимнем году уже налоги готовился проплатить за оба своих увеселительных заведения. На Старой набережной господин Орг ничего плохого в виду не имел, он как раз сбором денег на уплату налогов занимался. Был один мальчик, который давно должен; долг этот господину Оргу подарил в качестве поощрения младший Хозяин Веселого Берега, и Орг уже махнул рукой на такой подарок, поскольку не знал, как в сложившихся обстоятельствах требовать возврата. Но у мальчика вдруг завелись деньги в виде письменного поручительства одного высокопоставленного лица. Господин Орг доподлинно узнал об этом от северного владетеля, который однажды явился на Веселый Берег и предложил разделить данное письменное поручительство следующим образом: Оргу денежный долг, сколько причитается, а северянину – имя получателя и подпись поручителя. Готовились отобрать вексель у должника давно, просто не знали, где и когда. Если б господин Орг хотя бы заподозрил, что все это дело пахнет дерь... простите, имеет государственный масштаб, он бы на десять лиг к высокорожденному ублюд... извините, владетелю не подошел.

– А вот это не вы на Чаячьем острове забыли? – поинтересовался кир Нонор, выкладывая перед Оргом бабочку-убийцу.

– Ну... Это вроде как долговая расписка, – признался Орг. – Должник клятвенно обещался ее выкупить, как только сможет. Вот мы ее и возвратили.

– Это же своего рода обязательство, – усомнился Нонор. – Такими вещами не разбрасываются попусту.

– Обязательство, – пожал плечами Орг. – Но клятва-то осталась. Клятву мы не возвращали. А людям мы верим на слово.

Инспектор Нонор только покачал головой в ответ на столь большое доверие к честному слову у такой подозрительной личности, как Кривое Весло.

– Храмовые кружки вы зачем выгребли? – спросил Нонор. – Платежное поручительство искали?

Но тут Орг Кривое Весло уперся. Он, дескать, не дурак и не святотатец, он никаких кружек самовольно не брал. Он, если хотите знать, до сих пор не верит, будто священник может отказаться от клятвы, которую дал, и не платить долгов. Кто тогда образец чистоты и честности, если монах поведет себя так? И вообще до того случая с бабочкой он на Чаячий остров ни разу ногой не ступал. А если б знал, что там такая нищета и помойка, и в первый раз не ступил бы, но надо ж было убедиться. Северянин и на дело-то его подбил только очень долгими уговорами. Применять силу к монаху господин Орг не считал возможным, недаром он всю жизнь под стенами святой обители живет. Хотел разве что припугнуть чуть-чуть. Без вреда здоровью и платежеспособности, только чтоб память освежилась.

В этом месте взаимовежливой беседы инспектор Нонор пожелал освежить собственную память, сунулся в сейф за делом о безобразиях на Чаячьем острове и обнаружил, что сейф открыт, а дело о храмовых кружках аккуратно лежит на верхней полочке в то время, как Нонор оставлял его на нижней. Дин, не вовремя пытавшийся зайти в инспекторский кабинет, едва не получил по физиономии вслед за своим младшим дознавателем. Каким трудом Нонор сдержался и опустил сжатый кулак, ведало одно лишь Небо.

– Кто был здесь? – глухо прошипел Нонор, приподнимая Дина за ворот кафтана и приставляя его к внутренней стороне двери. – Кто здесь роется все время? Знаешшшь?..

Дин, впрочем, Нонора не боялся – по крайней мере в том, что касалось работы. Он отцепил от себя худые жилистые руки инспектора и произнес спокойно:

– Я по делу. Поговорить надо.

Нонор слегка опомнился и звякнул в колокольчик, чтобы Орга пока забрали. Тот пытался выторговать себе свободу еще на какие-нибудь полезные сведения, но инспектор только досадливо махнул рукавом.

– Будь я на вашем месте, я сдал бы это дело Тайной Страже, – сказал Дин, когда они с Нонором остались одни. – Но это я. Я не тарг, не высокорожденный и даже не тайный агент. Убивают их осведомителей. Убивают планомерно и целенаправленно. Я знаю, что сегодня нас может дожидаться по крайней мере еще один труп. Что делать будем? Хватит у вас храбрости пойти и арестовать высокорожденного тарга в столице страны, названной в честь его народа? За спиной которого стоит и ждет нашей ошибки весь таргский Север, готовый от малейшего шага столичных властей в его сторону встать на дыбы? Если вы пойдете, то и я пойду. Если вы откажетесь, я сейчас же пишу рапорт на передачу всех результатов моего дознания в распоряжение Тайной Стражи. Я не властен здесь принять решение. Даже префекту докладывать бессмысленно. Все, что он может, – зря потерять наше время. Решить должны вы. Сейчас. Идем или сознаемся, что подлинный порядок в Столице – не наше дело, а мы в префектуре посажены только дураков пугать?

– Решать мне, потому что Тайная Стража сама выбрала на эту роль меня? – наклонил голову Нонор.

– Или потому, что агиллейского волка выследит только агиллейская собака, – сказал Дин.

Инспектор Нонор на сравнение не обиделся. Сотую часть стражи он думал, сощурившись на огонек коптящей лампы. Потом стал подворачивать рукава.

– Собирай наших людей, – сказал он. – Я сделаю то, что должен.

Во всей этой суматохе никто и не обратил внимания, что эргр Датар, до последнего времени ожидавший в коридоре вызова в кабинет инспектора, тоже куда-то отправился. Среди темной ночи и совсем один.

* * *

Дом на Гостинной набережной был ярко освещен, полон людьми и для неурочного ночного времени необычайно шумен. Наполняли его отнюдь не северные владетели и не их слуги. Внутри битком было солдат Войска Порядка и Справедливости из Первой префектуры и даже агентов Тайной Стражи. Видимо, у Мема сегодня судьба такая: куда бы он ни пошел, везде встречать Нонора и Дина. Тем больше это вызвало у него беспокойства. Заботился он не о том, что у него перехватят золотой значок. Яся была первым человеком, связанным со злополучной тыквой. Коль скоро северяне охотятся за всеми, кто хоть взглядом к этой тыкве прикасался, Ясю из веселого дома они забрали не для любви и удовольствий.

На взмыленной огромной лошади, роняющей с самодельных удил клочья пены, Мем влетел во двор, бросил веревку на столб ограды и, на ходу шаря по карманам в поисках жетона, стал ломиться внутрь. Жетона при нем не оказалось – в Приречье у Мема изъяли все, вплоть до золотого бантика от букета навозниц. Хорошо хоть солдаты из префектуры узнали его и пустили искать Нонора внутрь.

Дом обитатели покидали в спешке. Что послужило причиной их бегства, Мем не знал и немедленно узнать не стремился. Или, может, такой беспорядок произвело полицейское вторжение. Мебель и постели на втором этаже по большей части оказались перевернуты, одежда и всякие мелкие вещи разбросаны, занавеси с окон и стен ободраны и брошены на пол, ковры, наоборот, скатаны и как попало уложены поперек дороги, чтоб всяк через них спотыкался и не бегал, создавая лишнюю суету.

В одной из комнат Мема перехватил за рукав кафтана Дин.

– Не лезь туда, – предупредил он, кивая на затворенные двери. – Там работают.

– Дин, пусти. Где Нонор?

– Ты откуда такой запыхавшийся и в опилках весь?

Мем не собирался отчитываться о собственном времяпрепровождении. Вопросов у него своих был воз и маленькая тележка. Он сделал попытку отмахнуться от Дина и пойти куда шел, но сыскной десятник уцепился за него и стал тащить обратно.

– Поостынь, – велел Дин. – Был у нас в префектуре один такой, что торопился, да скоро помер. Нонор тебе нужен? Он внизу. Ходит по следам.

– А где хозяин дома? Там кто работает? С кем?

– Хозяин сбежал, работает Тайная Стража, ни с кем. Сама по себе. Ты должен понимать: когда они приходят, им запретить нельзя. Даже если к горячему пирогу они опоздали. Вся слава снова будет их.

О том, чья будет слава, Мем тоже волновался в последнюю очередь. Он вспомнил, что на него самого выписан жетон с синей печатью, стало быть, запретить ему нельзя, аккуратно отставил Дина в сторону и быстро, чтоб тот не успел опомниться, вошел в затворенные комнаты. Нет, кира Хагиннора Джела или «господина Иля» Мем там не увидел. При свете двух настольных ламп в полной тишине два человека переписывались через стол на листе дорогой тисненой бумаги с северными вензелями. Господин Рарон и слегка помятая Яся с синяком на скуле и расцарапанной шеей – по крайней мере это все, что Мем сумел на ней разглядеть. Он по инерции сделал несколько шагов к столу. Яся невозмутимо подвинула себе листок и тем самым совсем не женским острым почерком с уголками, каким сделана была вторая часть взятых у трактирщика доносов, написала на обороте Мему: «Со мной все хорошо. А ты ступай». Рарон, проявив свое хваленое терпение, смолчал. Да Мему больше ничего и не надо было объяснять. Он все понял. Настолько хорошо и ясно, будто с неба в лужу свалился. Так его сначала подбросило, а потом уронило. Еще хуже, чем в ту ночь, когда Ясю забирал из веселого дома высокорожденный тарг.

Мем попятился и захлопнул за собой дверь. Скоро и ловко, как до этого появился незваным. Ни разу за прошедшие дни Мема не посещало чувство бессилия. Когда хочется сесть на землю или на пол, закрыть лицо рукавом и объявить всему миру и в первую очередь самому себе: «Я не знаю, и мне тяжело». Скажем прямо, Мему почти неведомо было такое чувство. И вот наконец он с ним ознакомился. В полную глубину. На пол Мем не сел, лица рукавом не закрыл, но ему вдруг стало так тоскливо, словно он остался на целом свете один-одинешенек.

– Ну что, убедился? – мягким голосом спросил откуда-то сбоку Дин. Мем кивнул в ответ, подумав, что ведь Дин, сволочь, улыбается. Чужие разочарования любят все. И мало радости в том, чтобы давать себя в такой момент разглядывать. Мем с усилием оторвал ногу от пола, сначала одну, затем другую, и побрел на первый этаж. Получать тумаки от Нонора.

На удивление, Нонор никому тумаков не раздавал, хотя и собственный десяток, и десяток Дина старались держаться от него подальше. Старший инспектор сидел на каменном выступе под лестницей возле покинутой слугами поварни, поставив локти на колени, а подбородок уложив на сцепленные пальцы. Старый лис возле его ног вопросительно заглядывал хозяину в лицо и время от времени по-собачьи вилял хвостом: то ли утешить Нонора старался, то ли ободрить. Мем подошел и сел рядом.

– Ну, что? – спросил Нонор, не глядя на бывшего ученика. – Нашел тыкву?

– Не нашел, – ответил Мем. – Нелепая какая-то история...

– Это Столица, Мем. Здесь не бывает нелепых историй. Здесь истории бывают только политические.

– Мы все в чем-то ошиблись? Погони за северянином... нет?

– Ничего нет. Даже трупа агента Мероя, по которому я работаю, нет. И дела нет. И трактирщика повешенного нет. И тыквы твоей – нет.

– Зачем же они пытались меня убить?

– Тебя еще и убить пытались? Когда? – слегка удивился Нонор. – Что за дел ты навалял?

Мем вздохнул. Потом рассказал ему про случай в прачечной. Про государя. Про его отца. Про вексель. Про Датара, Ошку и монастырь. Про Ясю рассказал. Про свои беседы с Рароном и похождения на Старой набережной. Про сейф и про дело, которое читают, когда Нонора нет.

Нонор вдруг начал смеяться. Сначала беззвучно, потом громко.

– Никто тебя убить не пытался, – утешил Мема он и вдруг откуда-то из-за спины вынул тонкую саблю и тупой стороной приложил ее Мему к шее. – Если я вот так тебя ударю, ты просто свалишься колодой и пролежишь полстражи. Никто никого не убивал. Все всех только спрашивали. Пока что. Убивать должны были начать потом, когда все имена станут в точности известны.

– Откуда же взялись трупы?

– За этим уже не ко мне. Откуда взялись – конечно, понятно. Даже понятно зачем. Чтобы не наговорили лишнего. Потому что кое-кто кое-что на самом деле знал. Трактирщик открыто торговал всем, что знает, господина Мероя можно было перекупить – это всего лишь вопрос количества и качества монет. Ну а монахи... Их ведь спрашивали при тебе, ты слышал, о чем и что они отвечали. Правда – она ведь никому не нужна на самом деле. Кроме убийц. Остальным нужна видимость. Нужна политика. Трупы – не нужны. По крайней мере здесь и сейчас. Как думаешь, Мем, на сколько это весит – вернуть императору доверие к собственному отцу?

– На золотой значок третьего ранга, – пожал плечами Мем.

– А что будет значить это доверие разрушить?..

Мем помотал головой, давая понять, что последствия ему неизвестны, но наверняка они будут ужасными.

– Что же мы можем сделать? – спросил он.

– Что мы должны сделать, хотел сказать ты, – поправил его инспектор. – Мы должны не мешать Тайной Страже исполнять ее секретную и важную работу. Мы для прикрытия их деятельности им больше не нужны. Они разоблачили заговор, они с нашей помощью держали его под колпаком и не дали ему превратиться в скандал с настоящими убийствами настоящих наследников и с трепом о них на всю страну. Теперь Тайная Стража подчистит хвосты и завершит все каким-нибудь изящным ходом, который уравновесит кажущиеся недоразумения. Ты как хочешь, а я пойду домой.

– Дайте мне ключ от вашего кабинета, – попросил Мем.

– Зачем? – удивился инспектор.

– Я пойду в ваш кабинет. Лягу там спать. В казарму ночью могут не пустить. – И добавил виновато: – Мне больше некуда.

* * *

Казалось бы, здравая мысль Нонора о том, чтоб не мешать Тайной Страже исполнять ее работу, на самом деле содержала немалую долю коварства. Мему это стало ясно утром, когда он был разбужен разговором под дверью инспекторского кабинета.

– Сожалею, – громко сказал Нонор, – но мне об этом ничего не известно.

Мем поднял с лавки голову, схватился за край стола и уронил деревянный стакан с карандашами.

– Кир Нонор, войдите в наше положение, – смиренно отвечал ему голос, похожий на голос Рарона, – очень мало шансов, что хотя бы один из этих вопросов разрешится сам собой.

«Святая правда», – подумал Мем, с трудом залезая под стол, чтобы собрать карандаши.

– Вы меня простите, – вежливо отвечал инспектор, – но вы мне сами вчера дали понять, что мое участие в деле окончено. Я с радостью и с великим облегчением передам вам все документы, которые успел собрать. Дела Царского Города вне моей компетенции и вне моих интересов, как личных, так и служебных.

– Если вы хотите поговорить с участием префекта, мы поднимемся к префекту, – попробовал настаивать Рарон.

Инспектор открыл дверь:

– Вы играете людьми, бросая их, словно игральные кости, наудачу. При таком отношении к делу всегда есть шанс не выиграть, а при таком отношении к людям – получить плевок вместо помощи. Хотите попробовать приказать мне – попробуйте. Я выучил условие вашей задачи. Веселый Берег ищет деньги. Север ищет имя. Государь ищет подпись. Кир Хагиннор ищет сына. Ошка ищет тайну. Эргр Датар ищет возможность уехать. Мем ищет золотой значок. Так? Но что ищет инспектор Нонор? Повод поругаться с Тайной Стражей, в которую его не взяли год назад? Увольте. Я скромный человек со скромными притязаниями на жизнь и карьеру. Луну с неба мне не надо даже вместо желтой тыквы на зимние праздники.

Вторым собеседником действительно оказался Рарон.

– Я все могу устроить, кир Нонор, – сказал он, на этот раз пытаясь подольститься. – Я могу устроить даже больше, чем вы сами пожелаете...

– Что-то вы никак не поймете. Я работаю в основном за жалованье и немного за то, чтобы меня уважали. А пытаться купить меня – бесполезное занятие. Если б меня можно было купить, я бы давно сидел в вашем департаменте и распоряжался бы должностями и рангами направо и налево. Но я пока служу здесь. А у вас есть инспектор Иргин и есть инспектор Долон, они занимаются тем же самым делом параллельно со мной. У вас есть инспекторы Аль и Уль, которые занимаются такими делами, которыми даже аптекарь не торгует. Пусть у всех их немного не хватает ума, зато рвения не по разуму. Давайте ваши обещания им, пусть они продолжают стараться. Тем более что убийство, с которого начал дело я, лежит в прямой видимости вашего отдела внутренних расследований. Я вам не служба надзора за нравственностью, чтоб призывать к порядку ваших же сотрудников.

Тут Мем вылез из-под стола и молча протянул Нонору собранные в стакан карандаши. Рарон слегка выпучил глаза.

– Спасибо, Мем, – со странной приязнью в голосе сказал Нонор.

– Благодарю всех присутствующих за оказанное содействие, – ледяным тоном произнес господин Рарон, повернулся и, гордо взмахнув полой плаща, вышел из кабинета.

Нонор поглядел на потолок, где этажом выше располагался со своим личным штатом господин Первый префект.

– Сейчас вернется, – сказал он. – Сделает поверху круг и вернется.

Мем вздохнул и положил на край стола ключ от кабинета с красивым камушком из золотистой яшмы на цепочке – личной печатью кира Нонора из агиллейского рода Иаракан.

– Что будешь делать дальше? – поинтересовался у него Нонор.

А что Мем будет делать дальше? Экзамены пересдавать к началу лета, вот что. Потому что эту сдачу он уже, считайте, завалил. Яся... ну, он же смирился, что потерял ее. Слишком свысока эта мелочь на него теперь смотрела. Терпеть такое ему было неприятно, а доказывать что-либо Мем потерял охоту. Слишком трудный и нудный путь. В конце которого к тому же находится нечто непредсказуемое и поэтому, может быть, вовсе ему не нужное. Если и у нее жетон Тайной Стражи, то о чем с ней разговаривать... Тоже мне товарищ по оружию... Рарон, государь, Первый префект... Обещания, надежды, золотой туман чиновничьего значка – это все было пустое. Сказки и новогодний сон. Мем поверил в себя – уже много. Кое-чему научился, кое в чем разочаровался. Домой возвращаться не хотел. Доверять людям не хотел. Проверять доверие к себе – тоже. Зависеть от решений отца и старшего брата – тем более. Он побросал бы пестрых речных камушков в окошко к старшей Ноноровой дочери, если б не знал Нонора. Это было еще непредсказуемей, чем пытаться влюбить в себя Ясю. Но, может быть, именно этим ему и стоило бы в ближайшее время заняться...

– Оставайся в префектуре, – предложил ему Нонор. – Дин идет на повышение, я тебе дам рекомендацию на его место. Ну и еще кое-кого попрошу подписать. Несмотря на то что ты тут передо мной творил, я знаю, что на самом деле ты очень честный, искренний и правильный парень, Мем. Тебя утвердят.

– Спасибо. Я подумаю, – серьезно пообещал Мем. – Ну, я, наверное, пойду.

Инспектор кивнул.

Однако в дверях Мем остановился.

– А можно задать вопрос?

Нонор поглядел на него подозрительно. И вопрос того стоил:

– Что хотел напоследок господин Домовой? Что у него не получилось?

Нонор ухмыльнулся так, как только он один это умел: будто сейчас укусит.

– Они потеряли обоих наследников, и настоящего, и мнимого, и не могут их отыскать ни в Столице, ни за ее пределами. И не нашли еще ни подписи, ни денег. Им удалось только соблюсти порядок в городе и выгнать прочь тех, кто на наследников, деньги и подпись охотился. Да и то... не без помощи.

– А кто убил Мероя?

– Сами. Был приказ охранять Чаячий остров любой ценой или что-нибудь вроде того. А Мерой, простой сборщик доносов, сунулся куда ему не полагается. На голову выше своего назначения. Заметил на Веселом Берегу монаха, увидел, что тот совершает странный поступок – ворует с окна тыкву, и пошел следом. И, возможно, не он один. На Веселом Берегу и без Мероя достаточно внимательных глаз. Для чего нужна была тыква? Да чтобы все уцепились своими внимательными глазами именно за нее, а не за важный документ, который лежал у монаха в рукаве. Поэтому на Чаячьем делили тыкву, поэтому забрали у Мероя документы, поэтому не подали в розыск, поэтому молчали три дня, даже после того, как Тайную Стражу оповестили о неопознанном трупе. Надеялись, что он тихо отлежится. И трактирщика тоже повесили сами, не дожидаясь северян. У того были глаза на затылке, он был жаден до денег и мог назвать настоящее имя. Ну, даже если и не мог сегодня, то боялись, что сможет завтра. Мем покивал:

– Я понял. У них есть инспекторы-близнецы, Аль и Уль. – Мем вспомнил лодочку в кустах за монастырем. Монах в ту ночь приплыл оттуда, и если это был Датар, то точно плыл не один. – А кто и для чего тогда украл кружки?

– Спроси у самого эргра Датара, для чего он это сделал после того, как из храма вынесли тыкву.

– Боялся остаться один против Тайной Стражи и против хозяев Веселого Берега? Поэтому вызвал еще и префектуру?

– Или хотел нагнать побольше шума вокруг себя. Мы удачно встали между молотом и наковальней, не так ли? Ведь наследник не он? Его дело было собрать общее внимание на себя, отвлекая от настоящего наследника, так же, как тыква отвлекала внимание от документа. Что и сказать, он справился. Теперь его, наверно, наградят. Если он все еще жив.

– Вы знаете, где он?

Нонор отрицательно покачал головой:

– И не имею желания узнать. Видишь ли, я немного устал... Всю ночь складывал то, что ты мне вчера рассказал.

– Зато это знаю я, – ухмыльнулся, почти копируя Нонора, Мем.

* * *

Начать учиться заново, и на этот раз – прилежно, Мему позволено не было. Для начала, когда он в уличной палатке недалеко от префектуры покупал себе роскошную жареную курицу на завтрак, полагая истратить на нее почти все, что осталось от данных ему Рароном денег, кто-то положил тяжелую серебряную монету в чашку продавца, и сказал, что сдачи не надо. Забрав бумажный пакет с курицей, Мем поглядел на доброжелателя сверху вниз. Перед ним стоял тайный советник самого государя, в системе жизненных координат Мема – Хорек. А как по-настоящему, неизвестно.

– Ну и куда мне идти их искать? – спросил Мема Хорек. – Ты же у нас все на свете знаешь.

– Почему вы у господина Рарона не спросите? – осторожно поинтересовался Мем.

– Да пошел он к черту! – Впервые за маску безразличия у Хорька прорвались какие-то эмоции.

– Вас как звать? – довольно бесцеремонно вопросил Мем.

– Кир Энигор. – Подбородок Хорька слегка вздернулся от гордости за собственное благородное имя. Впрочем, в отличие от кира Нонора в облике Хорька ничего благородного, кроме имени, не было.

– Кир Энигор, вы знаете, где приют братьев Молчальников на Старой набережной?

– На затопленном берегу?

– Почти. Если они не там, то считайте, что я далеко не все на свете знаю.

Хорек поблагодарил Мема кивком головы.

Глядя, как советник удаляется в указанном направлении, Мем испытал некоторую потребность пойти за ним, но остановил себя. Теперь это не мое дело, решил он. Огляделся. Заметил удобное место – неровный холм с травяным склоном, наверху площадка, на площадке две наклонившиеся друг к другу ивы и старый, засыпанный прошлогодней листвой и городской грязью сухой фонтан. По каменной лесенке Мем поднялся к полному мусора фонтану, сел там на облезлую лавку и распаковал курицу. Потом, когда курица кончилась, а все объедки Мем скормил бродячему псу, никаких оправданий для того, чтобы продолжать сидеть здесь, на возвышении под плакучими ивами, в прямой видимости от Первой префектуры, и, самое главное, ждать новогодних чудес, уже не осталось. Однако Мем сидел. С мечтой о золотом значке и новой жизни расставаться он не торопился. Мечты у Мема вообще никогда не умирали сами. Разве только их убивал кто-нибудь.

Город уже спешно готовился к предстоящим празднествам. День был солнечный, ясный и светлый. На улицах поперек луж клали деревянные мостки, чтобы не мочить в праздник ног; вдоль домов и меж старых столбов-водомеров у Рабежского перевоза натягивали проволоку – в ночь, когда Аллилат зальет город золотисто-алым светом, по ней развесят фонарики на счастье. Чем больше фонариков, тем больше счастья. На Речных Пристанях, кажется, праздник уже начался. Во всяком случае, оттуда трубили, барабанили и верещали, словно на ярмарке. Возможно, это означало запуск третьей ступени шлюзов, которую задействуют только весной и осенью, в большой разлив. Вода и правда поднялась очень высоко, затопила заросшие откосы по берегам каналов ближе к Порту и плескалась у самых гранитных парапетов верхнего и среднего города.

Мем снисходительно смотрел за этими приготовлениями с вершины травяного холма. Он перестал беспокоиться о будущем и вообще о себе. Теперь он чувствовал силу не только взять древний межевой камень, выдрать его из земли, куда тот за три сотни лет накрепко врос, и опрокинуть в сухой фонтан. Сейчас Мем знал, что может сделать то, что сам решит. А это гораздо серьезнее и важнее.

Не то чтобы Мем по-прежнему верил в тот золотой значок. Просто настроение у него было грустно-благостное. Как будто он прощался с чем-то хорошим и теплым, оставившим после себя только добрые, пусть и немного смазанные из-за торопливости знакомства впечатления. Радоваться-то повода особенного не было. Вексель он так и не нашел. В любви разочаровался. Господин Рарон, конечно, получил от инспектора Нонора по заслугам, но и в том радости мало. Датар, судя по всему, уедет из Столицы – именно для того он старался. Путал следы как мог. Зарабатывал одобрение молчальников. Подставлял под удар себя, чтобы оградить того, за кем по городу шла нешуточная охота. Почему Мем сразу не догадался про пьяный гриб? Ведь все красноглазые его нюхают у себя в пещерных городах, чтоб видеть в темноте, там без этого нельзя, почти без света ведь живут... Государя жалко немного. Что такое быть младшим сыном, Мем знал не понаслышке. Иди туда, иди сюда, бери это, сделай то... Очень интересно, на кого будет смотреть кир Хагиннор Джел, если взять двух его таких не похожих друг на друга сыновей и поставить их рядом. Они оба приехали с далекого Севера. Оба из монастырей. Но один государь, второй – нищий. Один столичная штучка, другой – настоящий монах. Один совсем на отца не похож, пока молчит; другой похож абсолютно, но говорить отказывается. Жаль и кира Хагиннора. Тяжело это – выбирать между детьми, кого любить больше.

И вот когда Мему стало казаться, что ничего уже не произойдет, что дело о тыкве действительно кончилось ничем, пшиком, что Тайная Стража накрыла свои и чужие интересы войлочным колпаком, под который случайным людям опасно соваться, вокруг Первой префектуры началась суета. Сначала проехал конный патруль. Потом какие-то люди рассредоточились по улице, ведущей от Хлебной площади к Пожарной. Потом очередь дошла и до Мема. К нему подошли двое господ в чистых плащах свободного покроя – настолько свободного, что под ними можно было носить запрещенное в городе оружие, ничуть не смущаясь самим и не смущая окружающих.

– А вы что здесь сидите? – спросил один. Второй в это время внимательно к Мему присмотрелся. Возле левого глаза у него наличествовал пожелтевший и припудренный, но весьма знакомый синяк.

– Инспектор Иргин? – кивком поприветствовал меченого инспектора Мем.

– Это, значит, ты, – узнал его Иргин. – Почему в префектуру не идешь?

– Надобности нет, – пожал плечами Мем.

– Ну, смотри, – покачал Иргин головой. – Мы тебя беспокоить не будем, но в ту сторону, – он показал направление к префектуре, – дорога пока что закрыта.

Следом за Тайной Стражей показались гвардейцы в блестящих на солнце кирасах. Затем кареты, запряженные четверней: одна и другая. Отец и сын приехали не вместе. Каждый сам по себе. Впрочем, Мем точно не знал – может, по этикету так и положено. В отличие от всех предыдущих визитов этот был официальным. Мем смотрел. Вот низко кланяется префект, ожидающий на крыльце. Распахнуты двери, стоят навытяжку помощники префекта, дознаватели и инспектора. Нонора и Рарона не видать. Потом происходит некое движение, нарушающее четкий строй солдат Порядка и Справедливости, церемонная последовательность монаршего визита ломается, сам префект растерянно крутит головой, ему показывают на старый фонтан, и в сторону Мема бегом мчится кто-то из дознавателей.

– Мем! – кричит он на ходу. – Мем, дубина! Ты почему не в строю? Какого хрена за тобой еще и бегать надо?!

Мем спокойно встал. Привычно изобразил лицом непрошибаемого болвана. Пригладил тщательно умытыми бездомным псом ладонями свои растрепанные волосы. Внутреннее чувство, что без приглашения посмотреть на золотой значок хотя бы издали сегодня не обойдется, оправдалось. Спешить и суетиться, как остальные, Мем не стал. Иргин с напарником, стоящие в парадной жилого дома, чтоб жители сглупу не сунулись государю под ноги, посмотрели на него с плохо скрытым осуждением, но на этот раз сказать ничего не посмели: видели, кто за ним послал. Когда Мем вошел в префектуру, на первом этаже все уже немного расслабились, смотр дисциплины и готовности служить государю и государству миновал, можно было разбегаться по углам и кабинетам. У лестницы на второй этаж личный секретарь префекта схватил Мема за локоть и поволок наверх, сквозь зубы ругая того за нерасторопность и недогадливость. Возле кабинета Нонора Мем стряхнул с себя назойливого проводника, сам открыл дверь и вошел, захлопнув ее у секретаря перед самым носом. Государь Аджаннар стоял возле стола Нонора и листал дело. Лицо у него было белое и злое, сухие губы крепко сжаты, глаза нехорошо блестят, на скулах бродят желваки. Кир Хагиннор, наоборот, внешне был совершенно спокоен. Сложив руки на груди, он стоял, привалившись плечом к старому шкафу с коллекцией пыльных законов и указов, накопленных там лет за пятьдесят и до сих пор хранившихся намотанными на деревянные катушки и упакованными в лубяные короба. Нонор и Рарон, глядя в пол и не касаясь друг друга даже краешком одежды, как две поссорившиеся цапли на пруду, торчали возле окна. Все ждали кого-то, и этот кто-то был не Мем. Ничего не оставалось, кроме как встать у противоположной шкафу стены, уставиться на трещины в полу и молчать, как все.

Прошла восьмая часть стражи. Дело в руках у государя кончилось трижды, и всякий раз он переворачивал листы к началу. Наконец дверь с тихим скрипом отворилась. Государь выпрямился и взялся рукой за маску Справедливости, лежащую у него на плече. Из троих, возникших на пороге, внутрь вошел только один. В приличной, соответствующей сану на этот раз одежде. И сразу сделал невозможное.

Ошка как ни в чем не бывало подошел к государю и три удара сердца смотрел тому в глаза. Не кланяясь, не извиняясь, не выказывая почтение. А потом обнял. Лица Ошки Мем не видел. Зато он видел лицо государя. Тот закрыл глаза и стиснул зубы.

– Только не надо мне лгать, будто все это ради государя и государства, – сказал Аджаннар, отстраняясь. – Этим враньем, как прелыми тряпками завешено, уже все вокруг меня. Завешено наглухо, так, что нечем дышать и некуда смотреть.

Кажется, эргр Орнай Сей улыбнулся. Кир Хагиннор перестал подпирать шкаф и стоял теперь прямо, переводя напряженный взгляд с одного сына на другого. А Ошка подался вперед и стал говорить государю на ухо – так тихо, что никто не слышал, о чем. Говорил он долго, у кира Хагиннора от ожидания закаменела шея, и он нервно дернулся, нарушив таинственность момента.

– Это правда? – спросил Аджаннар.

Ошка улыбался.

– Хорошо, – сказал государь. И Мему стало видно, что его отпустило. – Я верю. Пусть будет все как будет. Раз так должно быть.

Он захлопнул папку с делом и бросил ее под стол в плетеную корзину для мусора. Потом оглядел присутствующих. Ошка незаметно переместился за спину государю, чтоб не оставаться в центре внимания.

– Советник Рарон, инспектор Нонор, – произнес государь. – Вы будете награждены соответственно с проявленным вами рвением служить Порядку и Справедливости. Господин Мем... Я обещал вам чудо к празднику Фан. Все получилось немного не так, как я ожидал, но я от своего обещания не отказываюсь. Указ завтра же будет здесь, в префектуре. Надеюсь, вы понимаете, сколь ко многому обязывает вас подобный аванс...

Золотой значок, блеснув, лег на пятнистую от чернил поверхность стола. Рарон сглотнул. Нонор зажмурился.

– Я не могу его взять, – вздохнул Мем и помотал головой.

– Почему?

– Векселя-то я так и не нашел, – понуро сказал Мем и тут встретил взгляд Ошки, укоризненный настолько, будто он, Мем, не знает, сколько будет один плюс один. Вексель был спрятан у Мема не только под самым носом, но и, судя по выражению лица эргра Орная, вообще за пазухой.

Мем поднял голову.

– Или, может быть, нашел... – не очень уверенно проговорил он, недоверчиво глядя на Ошку.

Ошка опять улыбался.

– Это уже не имеет значения, – сухо произнес кир Хагиннор Джел. – Вексель не именной. На предъявителя. Поставьте туда свою печать, господин Мем, если знаете, где он.

;Коль скоро он нужен не тем, кому предназначался, пусть лучше он достанется вам, как награда за... труды.

– Это ваше дело, брать значок или не брать. – Государь спрятал ладони в рукава, давая понять, что свои подарки он назад не забирает. – Я не хочу, чтобы меня тоже считали человеком, который постоянно лжет.

– Если вы мне позволите, государь, – сказал кир Хагиннор. – Я сделаю вам подарок к празднику. Не знаю только, понравится он вам или нет. Это нелегкая ноша и для того, кто дарит, и для того, кому. Я обещаю при свидетелях... Я клянусь, что с этого мгновения не стану тебе лгать, сынок. Что бы ни случилось, что бы между нами ни произошло, я буду говорить тебе правду. Всегда.

– Идите, ищите ваш вексель, господин Мем, – устало кивнул государь.

Потом царственная семья переглянулась между собой, и все трое степенно покинули инспекторский кабинет.

Едва закрылась дверь, как Рарон кинулся на Мема и схватил того за грудки.

– Шутить вздумал, щенок? – зарычал он. – Издеваться надо мной?!

На Рароне сзади повис Нонор, заводя тому за спину локти.

– Полегче с чиновником третьего ранга, – прошипел он Рарону в ухо.

Вдвоем они справились с советником Рароном, как с котенком.

– Я сам чиновник третьего ранга, – вякнул Рарон, отряхиваясь и одергивая одежду после того, как его развернули и ткнули носом в стенку.

– Вот и веди себя достойно, – указал ему Нонор.

– Где этот клятый вексель, Мем? – с трудом гася гнев, спросил Рарон. – Дай хоть посмотреть на него.

Мем ухмыльнулся. Потом полез в пыльный угол, где под сейфом хранился забытый всеми желтый чемоданчик с сыскным инструментом. Выволок его на свет, открыл и долго рылся в старых бумажках и черновых набросках схем. Потом все-таки достал из-под мятого вороха чуть зеленоватый, шелковый на ощупь листок с гербами, узорами и золотой каймой. Даже маленькая золотая кисточка была приклеена у него к углу, чтобы обозначать особую значительность этой бумажонки. Вначале, никому не показывая, Мем пробежал короткие четкие строчки глазами.

– У меня пока нет своей печати, – сказал он Нонору. – Дайте вашу.

И, не спрашивая, взял со стола ключ с печатью инспектора, макнул золотистую яшму в коробочку с краской, проверил оттиск у себя на ладони и быстро приложил печать к документу.

– Остановись, что делаешь! – хором выдохнули Нонор и Рарон, но несколько поздно.

Мем отдал документ, и инспектор взялся рукой за сердце. Рарон заглянул ему через плечо и тоже схватился за сердце. А Мем с загадочной улыбкой смахнул себе в рукав золотой значок.

– Ох, – сказал Нонор.

Рарон произнес витиеватую нецензурную фразу.

– И зачем ты это сделал? – спросил Мема инспектор, перечитав вексель раз пять. – С какой целью?

– Какая сумма с миллиона причитается кирэс Иовис в качестве приданого? – поинтересовался Мем.

– Вот мерзавец! – изумился Нонор. – Ты когда это с моей дочкой снюхаться успел?

– Так вы ее замуж выдаете или в монастырь готовите?

Нонор поднял вексель:

– Я не собираюсь эти деньги тратить впустую. Я выкуплю поместье моего деда. И больше десяти тысяч в приданое никому не дам! Ты знаешь, сколько у меня дочек?

Дочек, считая самых маленьких, было десять. Мем расплылся в улыбке до самых ушей:

– А мне больше и не надо.

И тут в районе Рабежа шарахнуло так, будто проснулся вулкан острова Гекарич. Или лунный камень, сорвавшись ради праздника с луны, упал прямиком на Веселый Берег.

Рарон, Нонор и Мем бросились к окну – отворять приросшие друг к другу за долгую зиму створки. С самой стрелки Рабежского и Рыбного каналов, где обрывалась в воду глухая и неприступная стена монастыря, в небо поднимался слоеный столб черного дыма и серой пыли. В подробностях разобрать за домами и пожарной каланчой было нельзя, но, кажется, от монастыря Скорбящих отвалился и утоп в каналах изрядный кусок.

– Они все-таки сделали это, – тихо произнес, ни к кому не обращаясь, Рарон.

– Сделали что? – спросил Нонор.

– Энленский жидкий огонь. – И внимательно посмотрел на инспектора.

– Нет-нет, – покачал головой Нонор. – Я за это дело не возьмусь.

– А если вдвоем? – Рарон посмотрел на Мема.

Мем широко развел рукавами, на лету хватая собравшиеся падать карандаши.

2000 – 2006, Тверь

Ловелас

Моим друзьям, без которых эта книга не была бы написана.

Странному месту – странное время,

странному времени – странное действие.

Поучения Дэн, глава XII

– Могу я узнать ваше имя? – спросил мэтр Иоржин своего гостя.

Мягкая улыбка, от которой мгновенно зарделись щечки и заблестели глаза хорошенькой служаночки, расставлявшей на столике бокалы для вина, была ему ответом.

– Можете называть меня Соискатель, – ответил гость, слегка склонив голову и провожая девушку загадочным взглядом. Походка ее из обычной лениво-шаркающей мигом превратилась в королевскую.

Иоржин разглядывал гостя, пока, как казалось мэтру, внимание Соискателя было отвлечено. Хорошего роста, статный. Красивая, гордо посаженная голова, породистые руки с удлиненными запястьями, какие бывают у людей, не знающих, что такое работа. Волосы скорее светлые, чем темные, глаза скорее серые, чем голубые. Лицо приятное, и ничего особенного в нем нет – но лишь до тех пор, пока гость не улыбнется. Такой всепокоряющей улыбки мэтр Иоржин, несмотря на свой немалый опыт и знание людей, еще не встречал и не мог толком понять, что она означает. Выражение лица гостя, как правило, было слишком сложным, чтобы отгадывать его мысли. Можно ли этому человеку безгранично доверять, или, наоборот, весь он, от макушки до каблуков ботфортов, – воплощенная опасность?.. Внутреннюю собранность гостя, а также его умение не переигрывать и вовремя пользоваться своим обаянием мэтр Иоржин видел тоже.

– Что будет платой за выполненную работу? – спросил гость, маленьким глотком пробуя вино.

– Задача не так проста, – сказал мэтр Иоржин. – Надеюсь, вы понимаете, что вам грозит в случае неудачи?

– Вы хотите напугать меня? Но вы же искали человека, способного сделать это. Я пришел. Чем вы недовольны?

Мэтр Иоржин покачал головой.

– Простите, вы неверно меня поняли. Я веду переговоры по поручению цеха колдунов, а также по поручению магистрата Котура и еще трех вольных городов, но мне вовсе не кажется забавным отправить на смерть очередного безрассудного смельчака, которому возомнилось, что он может тягаться силой с обежской колдуньей. Пятерых я уже отсюда проводил. Магический арсенал колдуньи – все то, что касается защиты и от колдовских заклятий, и от более реальных опасностей, – велик и очень разнообразен. Все предыдущие попытки связать или уничтожить ее силу оканчивались неуспешно. Крайне неуспешно. Говорят, она оборачивает против колдуна его же собственные чары. Она может перевернуть или разрушить любое заклятие. Ну а дальше справиться с врагом ей помогает ее отец – он начальник городской стражи Обежа, и возможностей защитить свою дочь у него, как вы понимаете, много больше, чем у любого другого горожанина. Есть ли у вас достаточно сильное заклинание, которое можно было бы им противопоставить?

Гость снова улыбнулся.

– Мое колдовство несколько иного рода. Его действенность заключается не в силе заклинаний.

Мэтр Иоржин развел руками.

– Я не маг, я не представляю, что вы имеете в виду, – сказал он. – Но мое дело – вас предупредить.

– Итак, речь шла о вознаграждении, – напомнил гость.

– Две тысячи флар по выполнении и должность мага при городском магистрате Котура с пожизненной рентой в пятьсот флар ежегодно.

Незнакомец легко рассмеялся.

– О нет, нет, – сказал он. – Должность мага при магистрате – это не для меня. Поверьте мне на слово: долго находиться в одном и том же городе опасно и мне, и городу – и совсем не по тем причинам, о которых вы сейчас подумали. Я путешественник. Закончив дело, я поеду дальше. Три тысячи флар – и после поражения колдуньи вы меня никогда больше не увидите. Верьте мне, это будет в ваших же интересах.

– Вы не слишком самоуверенны?

Улыбка.

– А это повод для недоверия в ваших глазах?

Мэтр Иоржин вынужден был пожать плечами.

– Повод, но не очень существенный.

– Так вы платите?

– Хорошо. Указанная вами сумма будет включена в контракт. Есть еще какие-либо условия?

Незнакомец покачал головой.

– Я выезжаю в Обеж завтра с почтовым дилижансом. Как быстро я достигну города?

– В течение четырех часов, я полагаю. Дороги были обновлены весной, и почтовый транспорт нынче ходит быстро. А обратно вас ждать...

– Не могу сказать заранее, но я напомню о себе, если на моем пути встанут трудноодолимые препятствия. Оплата немедленно по выполнении?

– Разумеется. И, ради Бога, будьте осторожны. Колдунья, конечно, опасна сама по себе, но двое колдунов, желавших помешать ей, не смогли договориться и погибли от рук друг друга. Имейте в виду, что в Обеже вы можете оказаться не единственным, кто пытается выиграть приз.

– Что ж... – Незнакомец развел руками. – От судьбы не убережешься. До скорой встречи, мэтр Иоржин.

* * *

Его звали Ипполит Май. Он был сыном актрисы. Красивой, известной, талантливой, но – актрисы. Муж у его матери появился спустя два года после его рождения, а еще спустя пять лет – исчез. Кто был его отцом? Мать предлагала на выбор двух герцогов и графа. Итак, на одну половину кровь его была благородна. Другая половина его существа называла бы себя лицедеем, если бы от этой плебейской формулировки не воротила нос половина первая.

Мать его играла на сцене семнадцатилетних девушек, а кто всерьез поверит в юность особы, за юбку которой цепляется великовозрастное чадо на две головы выше мамочки ростом? Поэтому, едва Ипполиту сровнялось шестнадцать, он был отослан к дяде матери в Магреб для начинания собственной карьеры.

Дядя матери был музыкантом и поэтом. Он обучал юного Ипполита писать серенады и сочинять на заказ сонеты от имени булочника к цветочнице или от имени старшины кожевников к празднику Всех Святых. Это было бы Ипполиту не трудно, если б он чувствовал хоть каплю рвения к таким занятиям. К несчастью, вдохновения из-под палки не бывает, а делать столь непрочные искусства, как музыка и поэзия, своим ремеслом и зависеть от моды на них всю жизнь Ипполит Май правильным выбором не считал. А что выбрать, он тогда еще не решил для себя. Опыта у него не было никакого, и верность собственных решений каждый раз приходилось проверять на практике.

Магреб был портовым городом. Через полгода в заливе началась война, спрос на сонеты и серенады упал, зато появился спрос на военные марши. В гавани Магреба герцог Зау собирал флот для штурма неприступного острова Корс. Ипполит не мог наблюдать за этим спокойно. Благородная кровь одной из половин его предков звала его на подвиги. Он жаждал славы. Ну, может быть, еще добычи, но разве это меняло дело? Главное, слава эта должна была быть не славой городского рифмоплета. Что и понял однажды мамин дядюшка, обнаружив на крышке старенького клавесина извещение о том, что Ипполит Май принят солдатом под лиловые знамена славного герцога Зау и на борту фрегата «Отважный» под всеми парусами отплыл этим утром в сторону острова Корс.

Впрочем, настоящей войны в заливе в тот раз не получилось. То ли морские духи рассорились с небесными и два месяца трепали друг другу нервы, то ли ни одна из воюющих сторон не была уверена в своих силах и поэтому колдуны-погодники и белых, и лиловых изо всех сил старались не допустить решающего сражения. Как бы там ни было, после двух изнурительных месяцев мотания по волнам, так ни разу не услышав грохота корабельных пушек и не омочив клинок дешевой шпаги в крови врага, Ипполит Май как-то вечером выбросил за борт лиловый мундир, завернув в него для надежности круглый камень из корабельного балласта, и сбежал на берег в порту Генур, куда «Отважный» зашел пополнить запас продовольствия и воды.

Мать совсем не была рада увидеть вновь своего бестолкового отпрыска, но он потребовал определить ему более приличное и основательное занятие для карьеры, и не согласиться с приведенными им доводами было невозможно. Поэтому на семейном совете между Ипполитом, матерью и новым ее любовником решено было, что теперь он станет юристом.

Это была неплохая мысль. Действительно, неплохая. Он честно попробовал осуществить ее на практике. Потом он пробовал стать врачом, церковным проповедником, офицером наемной армии, купцом, учителем фехтования, карточным шулером, писателем, переводчиком, искателем кладов, инженером-фортификатором... Но ни один из этих путей не вел к богатству и славе быстро и напрямик. В конце концов Май понял: человек, понемногу талантливый слишком во многом, в итоге не достигнет ничего. Он мог делать что угодно – хорошо, старательно, на уровне уважаемой и неплохо оплачиваемой посредственности. Не хватать звезд с небес, но и не быть вечным должником. А он был прямо-таки уверен, что рожден для чего-то более великого. Не зря же на роль его отца предполагались сразу два герцога и граф. Поэтому Ипполит Май решил: свое он получит и так, и незачем лезть вон из кожи, пытаясь покорить мир умом и прилежанием. Обходные пути существуют.

Один его талант выделялся особо среди других. Ипполит Май умел нравиться женщинам. Имея очень скромные магические способности – волшебно, магически нравиться. Это свое свойство он и решил в конце концов определить как предназначение и призвание. Видит Бог, женщины достойны были того, чтобы посвятить им жизнь. Толстые и худые, красавицы и дурнушки, гусиные пастушки и герцогини, простушки и умницы – в каждой из них было что-то свое, заслуживающее внимания и любви – хотя бы на несколько минут. Они нравились ему все, нравились настолько, что он не в силах был даже предпочесть одну другой. Он любил оставлять в их сердцах добрую память о себе, любил, чтобы его вспоминали потом с теплом и радостью. Он дарил им минуты счастья, которые они хранили в душе долгие годы. А когда он хотел сделать женщину счастливой, он выполнял любое ее желание: нужно ли было, чтобы он отдал за нее жизнь или она желала остаться коварно им обманутой...

Итак, они любили его, он – их, и две эти стороны на протяжении долгих лет были вполне довольны друг другом. Однако существовала и сторона недовольная: обманутые мужья и считающие честь свою опозоренной отцы и братья. К тому же жизнь вечного путешественника, искателя приключений, игрока и повесы имела другие неудобства. Деньги каждый раз кончались быстрее, чем это было рассчитано, и много быстрее, чем хотелось бы. Иногда от этого в груди у Мая появлялось странное и неприятное ощущение, как будто колет сердце, и его охватывала тоска по чему-то вроде покоя или житейской устроенности. Но он запрещал себе завидовать тем, у кого есть имя, деньги, общественное положение, дом, семья... Не имело смысла лелеять свою зависть – мир устроен так, как устроен, по себе его каждый не переделает. Стало быть, завидуй, не завидуй – ни денег, ни чести тебе от этого не прибавится.

Впрочем, глубоко задумываться над такими вещами времени у него почти не остается. Он приезжал на новое место, выигрывал в карты или дрался на дуэли – им тут же пристально начинали интересоваться полицейские власти; попадал ночью в чью-то спальню – и обезумевший от ревности рогоносец начинал за ним охоту или, если не был умен, поднимал скандал в свете.

Самым большим своим недостатком Ипполит Май считал незаконное рождение. Посудите сами: будь он признанным сыном одного из герцогов или пусть даже графа, разве посмел бы толстый горожанин требовать от властей, чтобы Мая немедленно выслали из города или того хуже, присылать к нему своих слуг, вооруженных вальками для белья? Да никогда.

Так и гнали его удача об руку с неудачей из города в город, из страны в страну, из одной столицы в другую, через земли великих империй, через вольные земли, через дворцы властелинов, через очаровательные будуары и игорные салоны, через всего лишь один нежный поцелуй или через страстные объятия и через гневные крики чьего-то на время позабытого воздыхателя, а порой через засады, кровь и тюрьму. Бывало, спутниками его становились немалые деньги, подаренные на память драгоценности, рекомендательные письма ко двору очередного владыки, тайная дипломатическая переписка и небольшие поручения, связанные с ее доставкой. И бывало, что сопровождала его одна лишь слава (та самая слава!) первого дуэлянта и любовника на континенте. Но он был молод, полон сил, и эта слава покамест его устраивала.

И вот судьба хитрой прихотью забросила его далеко на север. Здесь тоже лежали богатые приморские города, но природа была сурова, те земли, что находились за серыми водами здешних морей, назывались уже землями полуденного солнца – люди не жили там.

Здесь он впервые совершенно случайно услышал о колдунье из Обежа. Первым его побуждением было отправиться в приморский город из одного только любопытства: всего лишь девятнадцатилетняя девочка нагнала страху на все северное побережье, и признанные маги и волшебники всех купеческих городов не могут справиться с ней. Этим стоило заинтересоваться.

Все неприятности, связанные у цеха магов с колдуньей, происходили из-за того, что отец отчего-то не позволял своей обладавшей с рождения немалым колдовским даром дочке выйти замуж.

Учить колдунью никто толком не брался. Что за смысл заниматься с девчонкой, если она, едва подрастет, найдет себе дружка, который одним вечером, оставшись с ней наедине, сведет на нет все старания учителей? Молодая кровь горяча, и уследить за детьми под силу далеко не всем родителям. А если папаше удастся соблюсти дочь девушкой до свадьбы – что ж, на руку наследницы отнюдь не бедного начальника городской стражи Обежа найдется немало претендентов, и один из них получит в итоге достойную жену, колдовской дар которой, может быть, возродится в сыне или дочке, но сама она после первой брачной ночи сможет разве что бородавки заговаривать...

Рассказывали, колдунья не была дурна собой, глупа или капризна, да и отец ее считался уважаемым и добропорядочным гражданином Обежа. Но история с ее замужеством непозволительно затягивалась. Сила колдуньи с каждым годом росла, умения пользоваться ею прибавлялось. А расставаться со своими способностями, в полной мере испробовав, что это такое, она, по-видимому, намерения вовсе не имела. О том же, чтобы принять женщину в цех, речи быть не могло. Как привести ее к присяге? Как доверить ей цеховые тайны, хранимые веками? Разве на женщин можно полагаться?

Тогда городской колдун Обежа получил задание: по возможности ограничить силу колдуньи, чтобы не допустить случайного вмешательства в важные дела политики или торговли особы женского пола, которая вряд ли понимает, что творит. Ну, кто же тогда знал, что девчонка окажется сильнее дипломированного мастера магии?

Дальше – хуже. Колдунья победила, но была всерьез напугана и обозлена. И любые попытки колдовского цеха хотя бы просто вступить с ней в переговоры принимала теперь в штыки. Колдунья объявила собратьям по ремеслу войну. И цех в долгу не остался.

Нельзя было позволить, чтобы, когда у нее плохое настроение, к Обежу не мог приблизиться ни один торговый корабль из-за шторма, все лошади в городе бесились, а в горах лавина сходила за лавиной, говорили одни. Нельзя было позволить этого просто потому, что в купеческих городах не оказалось ни одного колдуна сильнее ее, говорили другие.

И как бы там ни было, Ипполит Май решил посмотреть на это диво. А заодно попытаться сделать то, что оказалось не под силу признанным мастерам холодной стали и колдовства. В северных землях известность его не была столь распространена, поэтому он имел шансы не настроить против себя всех отцов и мужей Обежа одним только тем, что въедет в городские ворота.

Тпат должен был ему тысячу флар, Рарош – полторы тысячи, а Котур и еще три вольных города – целых три тысячи флар. На такие деньги один он мог бы жить безбедно года два, а то и три (при условии совсем не играть в карты).

Но деньги в этот раз предназначались не для него.

Отправляясь в дорогу, он с грустью размышлял, что раньше никогда не опустился бы до сознательного соблазнения девушки только из-за денег. Он не стал бы делать этого и сейчас, не окажись его мать, которой вечно не сиделось на месте, в довольно скверном положении. Она опять ждала ребенка. Ипполиту было тридцать два, ей – почти пятьдесят, и оба они догадывались, чем это может ей грозить. Как обычно, отца ребенка назвать с уверенностью она не могла, но на этот раз, как понял Ипполит, выбирать надо было уже не между герцогом и графом, а между театральным плотником и подмастерьем портного. Стало быть, со стороны помощи ждать не приходилось. Играть на сцене она не могла, последний богатый любовник ее бросил, чувствовала она себя плохо, а денег не было ни у нее, ни у Ипполита – слишком уж неожиданно это с ней приключилось. И он как старший (да и единственный на сей момент) мужчина в семье обязан был что-то предпринять. Он презирал низкие побуждения, но вынужден был следовать им.

К тому же в деле, за которое он на этот раз решился взяться, присутствовала существенно большая доля риска, чем Май привык допускать обычно. Он вторгался на чужую территорию. Колдовской цех Северного берега – организация закрытая, и тайны, известные внутри нее, распространению не подлежат. Кто колдует, как колдует, зачем колдует и почему – посторонних это не должно касаться. Если же кто-то сильно интересуется, то он либо поступает на службу цеху, либо получает по загривку и больше не сует нос в чужие дела. Май не желал первого и совершенно не желал второго. Его прадед был настоящим предсказателем будущего, и Май по наследству получил способность видеть и слышать кое-что, недоступное другим. Когда ему было очень нужно, он не стеснялся вводить кого-то в заблуждение относительно собственной персоны. Раскройся его обман – ему не поздоровилось бы еще в Рароше в момент получения информации о колдунье. Но обман не раскрылся. Все-таки Май был хорошим актером. И заработать много денег сразу и быстро он другого способа не видел.

У него оставалось в запасе около пяти месяцев. Что ж, кто не рискует – тот не ужинает за чужой счет. Так стоит ли щепетильничать, если козыри сами ложатся в руки? Отчего бы не попытать счастья. И если такое возможно – нечестное дело сделать честно, – он, конечно же, приложит все старания...

* * *

Обеж был древним городом, но лет двадцать назад сгорел, и от прежнего Обежа мало что осталось – стены старой крепости, казармы городского гарнизона да огромный собор на центральной площади. Хорошо мощенные улицы были удобны, не широки и не узки, дома в новомодном стиле, который не особенно нравился Маю, покрашены были в разные цвета, очевидно, в надежде придать хмурому северному городу оттенок южной солнечности и веселости. Проживи Ипполит Май в Обеже всю жизнь, ему, может быть, выдумка эта показалась бы удачной, но он был родом из далеких от этих мест теплых краев, и нависшее над самыми городскими крышами сырое серое небо гасило яркость красок и делало пятнистую пестроту города смешной и неуместной. К серому небу более шел серый камень.

Ипполит остановился в рекомендованном ему пансионе, разложил в порядке предполагаемого посещения привезенные с собой письма и отправился наносить визиты.

Иностранец скучает в чужом городе первые несколько дней, пока не заведет знакомства. Ипполиту везло. Его знакомства оказались удачными. Следующим же вечером он был приглашен городским старшиной на прием с музыкой и танцами, который должен был состояться в честь шестилетней годовщины победы Обежского флота над остатками великоимперской эскадры, до того уже дважды рассеянной сначала соединенным флотом Рароша и Раннона, затем – обычным в этих водах сильным штормом. Событие, в честь которого устраивался праздник, не казалось Маю таким уж героическим. Имперская эскадра потонула бы и сама по себе, без посторонней помощи, но для маленького Обежа это было грандиозное событие. Кроме того, Май надеялся, что начальник городской стражи приведет на прием свою дочь и ему не придется использовать для знакомства с ней такие давно позабытые и заброшенные методы, как стояние ночью под окном, сочинение писем в стихах и ожидание с букетиком цветов в шляпе как бы случайной встречи в прачечной или в кондитерской лавке.

Прием был полностью в провинциальном стиле. Гости собирались заранее, что в любой из столиц сплетники сочли бы скандалом. Обежская великосветская публика наряжалась в костюмы по моде двадцатилетней давности, дамы носили большие овальные кринолины и платья с квадратным вырезом, кавалеры их были с ног до головы обшиты золотым галуном, будто драгуны эпохи второго регентства. С париков сыпалась на паркет бального зала мука, маленький оркестрик на балконе играл менуэты и контрдансы, словно они были дикими танцами сабашских горцев. Молодежь скакала и веселилась под эту музыку вовсю. Люди более солидные после двух танцевальных туров разошлись по разным залам.

Начальник городской стражи и его дочь были приглашены, но не появлялись.

Ипполит Май поговорил с несколькими новыми знакомыми о политике, погоде, науке, торговле, искусстве; потом были поданы легкие закуски и вино. Праздник только начинался. Май слонялся среди танцующей публики в поисках колдуньи, обращая на себя всеобщее внимание своим высоким ростом и изысканным бордовым камзолом из вышитого алонского шелка, модным и страшно дорогим (а что поделаешь – репутация обязывает), а еще тем, что мало кому был представлен (и слава Богу). Одна из совсем молоденьких насмешниц, мимо целой стайки которых Май прошел, не посмотрев в их сторону, с явным разочарованием в голосе назвала его в спину столичным индюком. Он подумал, что поиски сегодня не принесут успеха, и отправился туда, где ждало его занятие, более соответствующее его нынешним интересам. За карточным столом играли на хорошие деньги.

Он устроился за картами так, чтобы видеть танцевальный зал, сначала выиграл, потом проиграл, потому что постоянно отвлекался от карт.

Весьма милая дама среднего возраста, сидевшая по левую руку от него, муж которой, местный землевладелец, наливался вином в соседней комнате, после того, как Май несколько раз на нее взглянул и улыбнулся, сняла туфлю и гладила под столом его ногу своей, слегка краснея от удовольствия и собственной смелости. Это было само по себе неплохо, но вовсе не то, зачем Ипполит Май сюда приехал. Вскоре он решил, что играть ему хватит, если он не хочет пустить на ветер свои последние деньги. Он объявил, что ставки слишком высоки для него, встал из-за стола и вышел обратно в зал для танцев. Он еще не выбрал, на кого обратит внимание, если ему не суждено сегодня встретиться с колдуньей. У него на заметке уже было несколько кандидатур. И еще он думал: а может быть, лучше напиться и остаться одному? Ему казалось, от нескольких последних переездов он устал.

Соседка его через некоторое время последовала за ним. Кокетливо прикрываясь веером, она предложила к его услугам собственный кошелек. Май как раз делал вид, что сомневается, не принять ли эту помощь и не пойти ли отыграться, когда вошла колдунья.

Он учтиво целовал унизанную перстнями руку своей благожелательницы, и в этот момент его словно кто-то невидимый толкнул в спину. Как ни ничтожны были его магические способности, даже он почувствовал приближение Силы – девочка не считала нужным или просто не умела ее прятать. Кто-то из музыкантов, очевидно, тоже обладавший долей колдовского дара, сбился, но живо вновь подхватил мелодию, и танцы продолжились как ни в чем не бывало.

Пробормотав какие-то извинения за собственную неуклюжесть и отказавшись воспользоваться деньгами, Май начал пробираться через танцующих, оставив жену землевладельца в недоумении.

Держа под руку своего отца, маленькая колдунья шла в столовую. Темно-синее парчовое платье подчеркивало стройную фигурку, тонкую шею и открытые плечи целомудренно прикрывали белые кружева, ниспадавшие с высокой прически, а темные волосы, уложенные затейливыми локонами, были ненапудрены и лишены каких бы то ни было украшений. Личико у колдуньи было тонким и бледным, как у человека, годами лишенного солнца и свежего воздуха. Май решил, что она довольно симпатична, хоть и выглядит словно кукла, вылепленная из воска. Но если он ожидал поначалу, что увидит нечто необыкновенное, то он ошибся.

Он пронаблюдал церемонию приветствий, которыми обменялись начальник городской стражи с устроителями приема и уважаемыми гражданами города, что присутствовали на празднестве.

Тонкие пальчики колдуньи нервно перебирали белые перья веера. Май попробовал отгадать причину ее волнения. В чем она? В том ли, что за колдуньей охотятся и всегда и везде есть вероятность слежки? Или в том, что девочка не привыкла к шуму веселящейся толпы и выходы в свет для нее редкость? Или...

Впрочем, взгляд колдуньи путеводной ниточкой уже провел Мая через весь зал и указал на златокудрого юнца из местных в немного тесноватом ему бархатном темно-зеленом костюме. Отец колдуньи в тот момент самозабвенно обнимал и расцеловывал какого-то жизнерадостного толстяка из обежского магистрата и дочь свою оставил на минуту без надзора.

Колдунья указала юноше на отца, затем на себя и изобразила в воздухе некий жест, который, будь он обращен к Маю, тот истолковал бы как обещание избавиться от назойливой опеки. Завершил эту безмолвную речь легкий воздушный поцелуй, и колдунья тут же с невинной улыбкой повисла на локте у отца, обернувшегося к ней с каким-то вопросом.

Май все понял. Птичка была поймана, но, увы, в чужой силок. Ну что ж, ему ведь с самого начала нужна была не она. Ему нужны были деньги. Если б он не чувствовал, что это дело принесет доход, он бы за него не брался. Неужели его собственный дар его подвел? Впрочем, если верно отследить события, то можно получить с купеческих городов то, что обещано контрактом. Если он будет точно знать, что, когда и как случилось, кто докажет, что это не его работа? Теперь он может только пожелать юноше успеха. А если у парня в ближайшее время ничего не выйдет, он, Май, всегда знает, что делать.

Он улыбнулся своим мыслям и оглядел зал в поисках своей щедрой соседки по картам. Он мог бы расспросить ее о златовласом юноше, дочке начальника городской стражи и последних слухах в городе. Глядишь, что-то из сплетен оказалось бы ему полезным. Но ее он нигде не увидел. Зато приметил, что златокудрый юноша, резво лавируя меж прогуливающихся и мирно беседующих гостей, окольными путями пробирается к лестнице на второй этаж. Колдунья, по-прежнему уцепившись одной рукой за локоть отца, упрашивала его о чем-то, а другой рукой держалась за шелковую ленту на поясе очаровательной рыженькой толстушки, одетой во все розовое, которая все время торопливо кивала то колдунье, то ее отцу.

И тут сработало чутье, впитанное Маем с молоко матери (или приобретенное за детство в театре – какая разница). Он умел различать людей искренних и людей, надевших маски. Кто из окружающих живет свою жизнь, а кто играет – для него было словно открытая книга.

Он увидел человека, старательно исполняющего заданную роль, взгляд которого – недобрый взгляд – также был обращен на колдунью. Май безошибочно узнал конкурента. Итак, их здесь по меньшей мере трое. Даже интересно.

Тот, другой, был невысок ростом, черноволос и носил богатый костюм граагских моряков. Он тоже улыбался. Так улыбается кот, гуляя возле миски со сметаной. Возможно, так же до сего момента улыбался сам Ипполит Май.

Тогда Май решил переменить позицию. Он обошел зал вокруг, предугадывая последовательность событий, и стал ожидать на подступах к лестнице. Колдунья, держа за руку свою рыжую подругу, вела ее к нему. Май взял с подноса крутившегося рядом слуги бокал с игристым вином и отвернулся. Граагский моряк следил за колдуньей с большего расстояния, но не менее пристально, чем Май. Он может быть опасен? Если судить хотя бы по одному внешнему виду, то – да. А если он еще и способен колдовать...

«Что за игру я себе нашел», – мысленно укорил себя Май и покачал головой. Что там говорил ему мэтр Иоржин о пострадавших от других любителей брать призы? Но деньги, деньги. Они были так близко, что останавливаться попросту преступно. Он заберет деньги, отдаст их матери и вновь ничем не будет связан. Он поедет затем... куда-нибудь на юг, все равно куда, главное – подальше отсюда.

Колдунья прошла мимо. Мраморное личико ее чуть ожило, щечки порозовели.

– Я решила, – донеслось до Мая. – Я твердо решила, Флор. Сегодня или никогда.

– Твой отец убьет нас, когда обо всем узнает, – буркнула в ответ рыжая Флор.

Следующей реплики колдуньи Май уже не слышал. Шелестя юбками, они вспорхнули по лестнице наверх. Май выждал немного, гоняя пузырьки в бокале и краем глаза наблюдая за граагским моряком, и в тот момент, когда моряк на что-то отвлекся, подхватил с подноса у слуги второй бокал и взбежал по лестнице следом за подругами.

Что за здание снято для праздника, Май не знал. Не будь бальные и столовые залы первого этажа столь огромны, он решил бы, что это бордель. Отдельных комнат, расположенных на втором этаже вдоль галереи с окнами, было много больше, чем требовалось местным модницам, чтобы переменять наряды.

Вдали, у предпоследнего окна в самом конце галереи, Май углядел переливающийся в лунном свете розовый атлас.

Заслышав, что кто-то поднялся, рыжая Флор предусмотрительно нырнула за портьеру. Потом осторожно выглянула оттуда и, увидев Мая, спряталась вновь. Май замедлил шаги, принял задумчивый вид и направился прямиком к ней.

Он подошел. Быстрый, боязливый взгляд на одну из дверей, в тонкую щель под которой просачивалась полоска слабого света, указал ему, где уединилась со своим юным другом колдунья.

– Что делает такой прелестный цветочек здесь в темноте и одиночестве? – спросил Май, едва удержавшись, чтоб не сказать вместо «цветочек» «поросеночек», и в последний момент заменив сравнение, казавшееся ему более верным, на более приятное. – Вам грустно? Вас кто-нибудь посмел обидеть?

В блестевших при ярком лунном свете глазах в несколько мгновений растаяла настороженность. Рыженькая Флор определенно опасалась незнакомцев – но не таких обаятельных, как Ипполит Май. Тем не менее она, как верный своему долгу часовой, лишь пожала плечиком и ничего ему не ответила.

– Простите, я невежлив и не привел с собой никого, кто мог бы меня вам представить. – Май поклонился, разведя в стороны руки с бокалами. – Ипполит Май. Я путешественник. Я езжу из города в город в поисках самого интересного, что можно встретить в пути.

Глядя на него во все глаза, рыжая Флор присела в реверансе.

– Флорестан Миллер, дочь старшины цеха шляпных мастеров Обежа. Но...

Ипполит Май не выносил слова «но», и особенно – когда его произносила хорошенькая девушка. Он быстро вручил Флорестан Миллер второй бокал вина, и она умолкла.

– Вы не возразите, милая мадемуазель Миллер, если я постою немного рядом с вами? От шума и ярких огней у меня разболелась голова, а покинуть праздник совсем было бы невежливо. Я искал место, где можно слегка передохнуть. – Он заглянул в круглое личико.

Флорестан Миллер опять пожала розовым пухлым плечиком, и края их бокалов с легким звоном соприкоснулись. Май назвал ей свое настоящее имя и гадал теперь, слышала она о нем что-нибудь раньше или нет.

– Конечно, вы можете стоять здесь, сколько вам захочется, – слегка запинаясь, пролепетала она. – Все равно сегодня весь вечер происходят всякие чудеса. Только...

Это было второе слово, которое Май очень не любил.

– Ах, простите, – он словно бы спохватился, – быть может, вы ждете здесь кого-то?

Она поспешно тряхнула тугими кудряшками.

– Нет, нет. В зале для танцев так душно. Я тоже ушла сюда и... мне, собственно, вовсе некого ждать.

Май отпил из бокала и слегка коснулся в темноте затянутой в атласную перчатку мягкой ручки.

– Как может быть, что такой чудесной девушке некого ждать при луне? Неужели с вашим возлюбленным случилось несчастье?

– У меня нет возлюбленного, – прошептала Флорестан Миллер и добавила совсем почти неслышно: – Я рыжая. Над рыжими все всегда смеются.

– Неправда, – совершенно честно возразил Май. – Я никогда не смеюсь над рыжими. Вы похожи на маленькое солнышко. Вы светитесь в темноте. Может быть, все-таки спустимся вниз и потанцуем?

Флорестан Миллер поставила свой опустевший бокал на подоконник.

– Здесь лучше, – сказала она. – На самом деле я немного устала и не хочу танцевать. Но одной мне было здесь скучно... – И атласный пальчик коснулся в ответ руки Мая.

Они поболтали еще немного. Она спросила, что примечательного видел он во время своих странствий. Май рассказал ей, что в Аршаве вновь в моде белые чулки и белые кружева, а прически придворных дам стали столь высоки, что в них теперь вплетают проволоку, чтобы они не теряли форму. Она подвинулась к нему ближе. Май улыбнулся и положил ладонь на бок жесткого корсета.

Из комнаты, где колдунья пребывала в обществе своего юного друга, не доносилось ни звука. И Май по-прежнему чувствовал присутствие Силы. Это было как дуновение ветерка, который легко касается то с одной, то с другой стороны, мягко и неуловимо, но тем не менее не позволяя о себе забыть. «Целуются они там до сих пор, что ли?» – думал Май.

Потом в самом начале галереи раздались тяжелые шаги, и Флорестан Миллер в испуге, более подлинном, чем притворном, прильнула к нему.

Май знал, что это граагский моряк. Он крепко обнял Флорестан Миллер и поцеловал ее в губы, предполагая, что тот, второй, должен непременно их увидеть.

Других колдунов, равно как и охранных штучек колдуньи, Май не особенно боялся. Его просто не должны были принимать в расчет. Колдуны ставят ловушки друг на друга, а он – простой смертный, ну или почти простой.

Заметив возле дальнего окна целующуюся парочку, странный моряк остановился. Потом повернул назад. Но шагов вниз по лестнице Май не услышал.

Флорестан Миллер, не думая освобождаться из объятий, только чуть обернулась и посмотрела моряку вслед.

– Какой чудной человек, – сказала она. – Весь вечер ходит туда-сюда, как будто ждет чего-то. Что ему здесь было надо?

– Вы никогда не видели его в Обеже раньше? – спросил Май.

– Нет. Но я и вас никогда не видела в Обеже раньше. – Она на несколько мгновений задумалась. – Хотя я догадываюсь, зачем он здесь появился. Мне надо предупредить...

Она сделала попытку отойти. Май удержал ее за талию.

– Куда вы?

– У моей подруги роман, – объяснила она. – Мы соврали ее отцу, что хотим спеть для гостей дуэтом и идем репетировать. Не поручись я за нее, отец никогда не отпустил бы Маддалену от себя. И вот – она сейчас в комнате, а я здесь. А этот человек... – она снова оглянулась на галерею, – он тоже следит за Маддаленой...

– Ничего не понимаю, – прикинулся простачком Май. – Сердечные тайны – самые запутанные тайны в мире...

Флорестан Миллер подкралась к двери и прислушалась, занеся кулачок, чтобы постучать. Май снял с пояса часы и откинул крышку. Одиннадцать с четвертью. Праздник рассчитан до четырех утра. В двенадцать стол...

И тут дуновение Силы исчезло. Вернее, в нем произошла некая перемена. Май готов был поклясться, что сейчас источник у Силы другой.

Май видел, что Флорестан Миллер стукнула в дверь раз, второй и третий. Звуков удара не раздалось. Вокруг двери распространялось радужное сияние. Май бросился к девушке, схватил ее за руку и толкнул Флор в сторону, прочь от двери. Потом его рука прошла сквозь ладонь в розовой перчатке, стены, пол, потолок словно размыло, и грянул гром.

«Часы не потерять бы», – только и успел подумать Май.

Свет луны моргнул, распался и стал светом двух факелов.

Ипполит Май стоял посередине каменного мешка с часами в руке, а перед ним на кучке подгнившей соломы, держась друг за друга, сидели двое полуодетых детей: колдунья и ее перепуганный приятель.

Май огляделся.

Да.

Дважды он бывал в подобных заведениях раньше. И оба раза ничего хорошего такая обстановка ему не сулила. А «Воровское счастьице» говорит: попался в третий раз – молись; третий раз – роковой и последний.

Почему он не хотел заработать деньги обычным способом? Сколько раз он говорил себе, что он со своим любознательным зудом ко всему новому и неизвестному долго жив-здоров не будет?..

Он обратил взор на товарищей по несчастью. Колдунья обвела в воздухе какой-то знак и дунула на Мая. Результата, как и следовало ожидать, не последовало, и на лице ее отразилась злая досада.

– Ты преступил закон своего презренного цеха, негодяй! – бесстрашно заявила она. – Закон повелевает сражаться только с равными!

Май захлопнул крышку часов.

– Простите, это вы мне? – осведомился он.

– Тебе, преступник!

Он рассмеялся бы, если б общее его положение хоть в малой степени достойно было смеха.

– Похоже, вы с кем-то меня перепутали, моя дорогая, – сказал он. – Я, представьте, всего лишь шел мимо и глядел на часы. А как я здесь оказался... Может быть, вы мне объясните?

Колдунья растерянно заморгала. Друг ее отполз на четвереньках немного в сторону и рассматривал стены каменного мешка за спиной у Мая.

– Мадлен, это твои глупые шутки? – спросил он.

– Нет. – Она покачала головой. – И где же мы? – вопрос был обращен к Маю.

– Не имею чести знать, – отвечал тот. – Если вы не забыли, минуту назад я о том же спрашивал у вас.

Приятель колдуньи вернулся и сел на солому, натянув на колени подол рубашки.

– И как же я теперь здесь... без штанов? – в тоске промолвил он.

– Это нечестно, – в сотый раз повторяла колдунья, хлопая ладошкой по соломе рядом со своим пригорюнившимся другом, которого звали Максимилианом.

Май ходил вокруг них. Он отдал им свой нарядный камзол, и они укрылись им вдвоем. Юный Максимилиан сидел как на иголках и время от времени порывался грызть ногти. Тогда колдунья пихала его локтем в бок. Она в отличие от своего возлюбленного присутствия духа не теряла. Папаше, должно быть, трудновато было все это время держать ее на привязи.

– Я всегда соблюдала обычаи цеха, хотя меня туда не принимали. Я ожидала, что ко мне относиться будут так же.

– Не затем мы на свет родимся, чтоб видеть только то, чего ожидали, – пробормотал Май.

Колдунья потрясла головой.

– Они не имели права!

Мысль эта не давала ей покоя.

– Ну-ну, – сказал Май.

– Колдуну нельзя выступать против человека, лишенного магической Силы! На бой вызывают только равного!.. Преступников должны наказать они сами. Я победила пятерых из них, но я победила в поединке, честно. Никто не имел права так со мной поступать!

– Ах, Боже мой! – Май сделал резкий поворот у нее за спиной и пошел в обратную сторону. – И это рассуждает де... женщина, враги которой готовы были расстаться с жизнью, лишь бы ее погубить! А если тот, кто переместил нас всех сюда, не принадлежит к колдовскому цеху? С какой стати он станет считаться с цеховыми правилами?

– Все колдуны Северного берега принадлежат к цеху, а других здесь нет, – убежденно сказала колдунья.

– А ты сама?

– Я – другое дело. Отец хотел, чтобы я приносила пользу городу. – Она помолчала и добавила: – А я хотела другого.

Май потер лоб. Должно быть, он вовсе разочаровался в жизни, раз начал спорить с женщиной. Переубедить колдунью было невозможно. Май сказал:

– Ну да. И в результате ни ты, ни он не получили того, что хотели. Неужели цех настолько неколебим и прочен, что в нем нет ни отступников, ни изгнанников, вынужденных скрываться из-за нарушенных ими законов?

– Нарушивших правила цех лишает Силы, – упрямо сказала колдунья. – Или их убивают. Я же знаю.

Маю ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Скорее всего тот, кто расставил эти сети, не заставит себя долго ждать и объявится в самое ближайшее время.

– Посмотрим, – сказал Май.

Сначала догорел и погас один факел, за ним – другой. В темноте колдунья захлюпала носом. Потом к ней присоединился ее приятель. Май и хотел бы им помочь чем-то, да самому ему нужна была помощь. К тому же они оба ему изрядно надоели. Если б в его воле было выбирать себе спутников в приключения, он бы выбрал не таких. Поэтому он молча ходил кругами, пока совсем не устали ноги. Тогда он сел на солому и, сидя, заснул.

В начале девятого утра сверху загрохотал и заскрипел подъемный механизм, и в каменную яму опустилась на цепях ненадежного вида дощатая площадка. Пленников подняли наверх. Два молчаливых, деревенского вида стража провели их под арочными сводами погреба, где хранились огромные бочки с вином. Потом через колоннаду во внутреннем дворе, по которой тек сладкий запах приготовляющейся где-то неподалеку пищи, они попали на лесенку, ведущую в летние комнаты на верхний этаж и в главные жилые помещения.

Хозяин замка – а они попали именно в замок, и не такой, как строят нынче, а замок древний, хоть и немного переделанный, чтоб скрыть почтенный возраст, – хозяин его был высок, чуть ли не с Мая ростом, довольно худощав, длинноволос, очень бледен, и, кроме того, верхнюю часть его лица скрывала маска с птичьим клювом на месте носа. Одет он был во все черное. Май смотрел на этого человека так и эдак. Несмотря на мужскую охотничью одежду, Маю казалось, что перед ним женщина. Грудь ее была великовата, чтоб ее можно было удачно прятать.

Маленькая колдунья смотрела на создателя мышеловки круглыми глазами. Она чувствовала. Май тоже чувствовал. Ветерок магической Силы летал вокруг него, словно ощупывая, что за нежданный улов попал в сети. Наконец изучение прекратилось. Май поправил свои растрепанные волосы и со старательно напущенным равнодушием поклонился.

– Итак, который из вас был с ней? – Голос вопрошавшего был нарочито груб, рука в перчатке ткнула в сторону колдуньи. Бывшей колдуньи. Настоящей колдуньей, как Май уже понял, сейчас здесь была другая. Да и вопрос был излишен. И так все ясно.

Испуганный Максимилиан, переминаясь ногами в сползших чулках по выстланному камышом полу, пробормотал что-то не очень ясное насчет себя, про то, что он на три года младше Маддалены и вообще еще несовершеннолетний.

Май сейчас очень не завидовал ему. Он представил, как бы выглядел сам, окажись он на его месте, и втайне радовался, что мальчик его опередил. Нехорошо это – без штанов попадать в такие передряги. Большой удар по самолюбию...

Затем внимание загадочного хозяина вновь обратилось к Маю.

Май выдержал взгляд, сохраняя достоинство – тот капитал, кроме которого ничем в этой жизни не владел. Ему не нравилось, когда его мерили таким взглядом. Да и кому понравилось бы. Тем не менее он чуть улыбнулся. Он был вежливым человеком.

Щеки замковой колдуньи вспыхнули – это Май увидел и под маской.

Она сняла перчатку и показала ему свою руку, на кончике среднего пальца которой светилось пятнышко голубоватого огня.

– Ты видишь? – спросила она.

Ипполит Май кивнул.

– Почему ты видишь?

Он ответил спокойно. В конце концов, несмотря на явную неудачность собственного Дара, тайны из него он не делал ни перед кем и никогда – ну, разве что для успеха какого-то важного дела.

– В моем роду были ясновидцы. Предсказатели будущего.

– Ты можешь предсказывать будущее?

Это было произнесено так, что Май удивился. Она хотела знать будущее? Зачем ей это?

Май пожал плечами. Он вынужден был разочаровать ее тем, что и на этот раз сказал правду:

– Сожалею – нет.

Румянец под маской истаял.

– Прекрасно, – сказала она. – Можете убираться отсюда. Оба.

* * *

Их вывели через задний двор за стену замка и столкнули с насыпного косогора прямо так, как они были: Май в своем помятом парадном костюме, но без шляпы, без плаща и без камзола, а мальчишка – в рубашке и чулках, которых до спуска с косогора у него было два, а после остался один.

Почти в самом низу травяного склона парень упал. Май подобрал его за локоть и поставил на ноги. Сам он лишь встряхнулся – как отряхивается петух, случайно попавший под ливень, расправляя перья. Май уже зарекся про себя связываться в другой раз с колдунами и желал быстрее очутиться как можно дальше от этого места. Это вам не придворная мышиная возня, не военные действия и не пустое интриганство. Способы этой игры ему, Маю, не нравились и, он ясно видел теперь, не подходили. Он попробовал и понял, что это сложнее, чем кажется. Но деньги все еще маячат где-то впереди. Значит, надо поторопиться, пока в замке не пожалели, что отпустили их живыми.

– Не хнычь, – сказал он хлюпнувшему было носом неудачливому герою-любовнику, потиравшему ободранные коленки. – Со мной бывало хуже, и я это пережил.

– Правда? – с робкой надеждой спросил Максимилиан.

– Правда.

– А Маддалена? Что с ней будет?

– Не знаю. Это их колдовские дела, пусть сами разбирают, что они не поделили.

– Но Маддалена больше не колдунья. Ее надо выручать!

Май смотрел на него сверху вниз. В золотых кудрях Максимилиана запуталась черная соломенная труха. Вот тоже херувимчик...

– Знаешь, милый мальчик, это не моя забота, – сказал Май. – Я никого выручать не собираюсь. Я ухожу. Нас с тобой отпустили – это уже много. Ты идешь со мной или остаешься?

Максимилиан сжал кулаки.

– Я должен ей помочь!

– Тогда – всего хорошего.

Май развернулся и зашагал через большой луг к лесу. Идти он решил на юг. Вернее, он ничего не решал. Просто на юг вела та единственная дорога, которая, как он видел, шла от замка. Он не так много разглядел с насыпи. Зеленым морем раскинулся вокруг замкового холма залитый солнцем лес. И где-то очень далеко лежали синие горы в полосах тумана. Обилия дорог и деревень он не увидел, а стало быть, и выбор был невелик.

Через десять минут его догнал Максимилиан. Он бежал босиком и единственный свой чулок нес в руке.

– Я еще вернусь... Я отомщу... Тогда посмотрим, кто есть кто... – некоторое время еще бормотал про себя мальчик. Потом он запыхался и примолк.

Правда, мили через две пути Максимилиан сделал вторую попытку уговорить Мая вернуться и попробовать что-нибудь сделать для спасения Маддалены, красноречиво приводя примеры благородства из рыцарских романов, где отважный герой непременно побеждал злых колдунов и драконов во имя справедливости, а также для того, чтобы имя его прославили в веках.

Маю было неудобно, что на него смотрят как на единственное в обозримой вселенной воплощение рыцарства. Если б мальчик знал, насколько благородная внешность бывает лжива – особенно когда пусто в карманах... В общем, плодить по свету обманутые надежды Маю сейчас в особенности не хотелось, он и так оставлял их на своем пути достаточно. Поэтому он этот разговор пресек.

– Не жди, что я сейчас поверну и брошусь освобождать твою плененную красавицу, – сказал он. – О последствиях надо думать прежде совершения поступка, а не после него. Ужель ты думаешь, случилось бы что плохое, если б ты женился на Маддалене? Никто не посмел бы вас красть со свадьбы. Напротив, весь колдовской цех радовался бы вместе с вами. Ты сам себя поставил в сомнительное положение, имей мужество сам нести ответственность за содеянное.

Максимилиан растерялся. Он пробормотал:

– А я-то что? Это она...

Май даже приостановился на секунду.

– Ах, так она же еще и виновата?! Замолчи и не оскорбляй мой слух столь жалким оправданием. Я не желаю больше слышать от тебя ни слова.

Весь последующий путь Максимилиан то отставал и смотрел назад, где за спиной быстро шагающего Мая остался колдовской замок, то бегом догонял старшего спутника и понуро брел немного в стороне от него. Веточкой он гонял от голых ног комаров. Лицо у него было страдающее и обиженное.

Часа через два с половиной пути лесная дорога вывела их к развилке, где под сенью трех высоких дубов стоял длинный, прокопченный насквозь старый дом с облезшей вывеской над дверью. Как ни силился Май прочесть надпись, она не поддавалась. Он оглянулся, проверяя, с ним ли мальчик.

– Похоже на постоялый двор, – сказал Май. – Зайдем.

– А деньги? – спросил Максимилиан.

– Я же сказал – зайдем.

Максимилиан больше не возражал. Они прошли мимо коновязи и загона для овец, поднялись на кривое крыльцо и попали в большую, темную залу, грязную и совершенно пустую, если не считать бродящую под столами одинокую курицу. Когда они входили, где-то в глубине дома громко звякнул колоколец, предупреждая хозяина о появлении гостей. Тем не менее держатель заведения на глаза не показался – ни сразу, ни через четверть часа.

В итоге Май, которому надоело ждать, вернулся на порог и еще раз хлопнул дверью, чтобы хозяин наконец явил свой лик посетителям. Колоколец от такого непочтительного обращения прямо-таки захлебнулся звоном. И долгожданный хозяин появился. Лицо у него было опухшее, красное, с большим туфлеобразным носом, а голова обрамлена нимбом стоящих торчком нечесаных седых волос. От него пахнуло хлевом, чесноком, перегаром и чем-то жареным вдобавок – видно, с кухни. Он вытер руки грязной тряпкой и мрачно воззрился на Мая и его полуголого спутника.

– Доброе утро, любезный хозяин, – приветствовал его Май. – Нам бы поесть и раздобыть какую-нибудь одежду для вон того, – он кивнул на Максимилиана, – беглого покорителя женских сердец, чтоб ему можно было не стыдясь дойти до дома.

Максимилиан до корней волос залился краской и скосолапил ноги.

Суровый корчмарь кивнул и сделал Маю знак наклониться поближе. Май с вниманием обратился к нему.

– Полфлара, – громко сказал корчмарь ему прямо в ухо, – будет завтрак и все, что можно за деньги. Но деньги вперед.

Май выложил на стойку серебряную монету, которая немедленно исчезла у корчмаря за поясом.

И вскоре на столе появилось большое блюдо с мясным рагу, две деревянные ложки и кувшин с почти свежим пивом, а на скамью были брошены холщовые штаны, веревка для подпояски и плетеные сандалии.

Май остановил корчмаря, когда тот хотел опять уйти.

– Скажите, уважаемый, – спросил Май, – как называется эта местность?

– Корчма «Три дуба», – буркнул тот в ответ.

– Это я понимаю, – сказал Май. – А как называются окрестности? – Для большей понятности он сделал широкий жест рукой.

– Окрестности? – переспросил корчмарь и задумался, шевеля кустистыми бровями и многочисленными морщинами на лбу.

Натянувший уже штаны Максимилиан оборвал его тяжкие раздумья новым вопросом:

– Что за замок лежит в пяти милях к северу отсюда?

– Замок? – опять спросил корчмарь, на этот раз с удивлением. – Ни к северу, ни к югу тут нет никаких замков.

– Но как же?..

– Водит, – объяснил своему юному спутнику Май. – А ты как думал? Она нас водит. Чтобы мы обратной дороги к замку не нашли. – Он вновь обратился к корчмарю: – Уважаемый, сообщите нам в таком случае, чьи земли мы имеем честь топтать?

Вот тут корчмарю раздумывать над ответом было не нужно.

– Чьи? Земли благородного герцога граагского Зуммеля фон Хаузаля.

Май прикусил черенок ложки. Герцогство Граагское. Среди приморских городов, да и в великоимперских землях оно пользовалось славой не то чтобы дурной. Скорее странной. Говорили, будто с суши оно больше, чем если плыть вдоль берегов полуострова морем. Говорили, будто это колдовской край и будто сам герцог – колдун. Говорили и другие чудные вещи, которым Май раньше не верил – мало ли что наплетут да придумают. Верил ли он в них теперь? Пожалуй. Но все еще не полностью. А другие путешественники, побывавшие здесь, возвращались с известием, что ничего необычного в Грааге не видели. Конечно, они не видели. Для того чтобы видеть, нужно с этой способностью родиться. Или же уметь так соврать, чтоб самому уверовать в собственные сказки.

Корчмарь еще повертелся пару минут, сказал:

– Сдачу сейчас принесу, – и исчез.

– А кто это – она? – спросил Максимилиан.

Май только посмотрел на него. Рот у него был занят, чтобы отвечать.

– Тот, из замка? Который был в маске?

– Вот-вот, – кивнул Май.

Больше они на эту тему не разговаривали, пока блюдо перед ними не опустело.

– А что мы будем делать дальше? – спросил его Максимилиан потом, подбирая куском хлеба остатки подливы.

– Если здесь все спокойно, останемся до завтра и отдохнем, – сказал Май. – Я устал, я запылился, я хочу спать.

– А я хочу обратно в замок, – опустив взгляд на пустое блюдо, сообщил Максимилиан.

– Ты должен потерпеть, – сказал Май, который, к слову, совершенно и не был уверен в том, что здесь все будет спокойно: уж слишком редко сбываются мечты. Но он себе позволил помечтать еще: – Доберемся до гавани, сядем на корабль, и через неделю ты будешь дома.

– А как же деньги? – опять спросил херувимчик.

– Денег я тебе дам. Разумеется, в долг.

– А Маддалена?

Май покачал головой.

– Ничем не могу помочь.

– Тогда я лучше вернусь.

Май поставил на стол локти.

– Ты не сможешь вернуться, – сказал он.

– Почему?

– Спроси хозяина. Он не знает, где тот замок. И никто не знает. Дорога заколдована, никто не сумеет сказать тебе, откуда она нас сюда привела.

– Но почему?..

– Да потому что. И хватит разговоров об этом.

Колоколец при двери на этот раз смолчал.

– Серебром платишь? – спросил от порога молодец с подобным хозяйскому носом-туфлей. – Ну, давай посмотрим на твое серебро.

– И бирюльку с пояса тоже отдай, – добавил корчмарь, топтавшийся в дверях кухни с пистолетом в руке. Смотрел он при этом на золотые часы Мая и целился примерно туда же.

Все как всегда, с тоской подумал Май. В лесной глуши появляются двое неизвестных необычного вида. Оружия у них нет, денег мельче серебряного флара нет. Свидетелей, кстати, тоже нет. Никто их раньше здесь не видел. Что за беда, если никто никогда и не увидит их больше? Сказать спасибо, что поесть успел?

– Когда начнется, беги хоть в дверь, хоть в окно, – проговорил он сквозь зубы хлопавшему наивными голубыми глазами Максимилиану, – только быстро.

Молодец от двери подскочил к Маю и приставил тому к шее нож.

– Ох не терплю непорядочных трактирщиков, – проговорил Май вслух и полез за кошельком. Вообще-то, деньги он загодя переложил в башмак, где в каблуке была для этого специальная полость, и сделал это еще в каменном мешке, ожидая рано или поздно чего-то подобного. В кошельке он оставил четыре монеты. Но вот часы ему было жаль. Они стоили почти четыреста флар, и расставаться с ними Маю не хотелось. Однако, если не сложатся обстоятельства, он знал, что придется и их отдать. Жизнь дороже.

Он перевернул свой пустой кошель, и монетки с жидким звоном раскатились по столу в разные стороны.

Корчмарев родственник перебросил нож в другую руку и потянулся за крайней. Лезвие Май почувствовал у себя вместо горла уже чуть ли не на затылке. Тогда, стараясь ни на долю мгновения не упускать ощущение ножа, что удалось ему, к сожалению, не совсем, Май сколько было силы – а уж ее-то, к счастью, было много – ударил разбойника локтем в живот, одновременно ногой выбив из-под оцепеневшего Максимилиана стул и прошипев: «Дурак, кому сказано!»

Бандит отвалился назад. Корчмарь от неожиданности подпрыгнул, выпучил глаза и вытянул вперед трясущиеся руки с пистолетом. Грянул выстрел, разнеся в щепки ножку табурета в трех шагах от Мая. А Май еще всерьез сомневался, что пистолет у него заряжен. Фигуру корчмаря заволокло сизым пороховым дымом. Максимилиан крикнул: «Помогите!» – вскочил с пола и бросился наутек.

Сидевший на полу позади Мая грабитель сипел что-то в адрес способностей корчмаря стрелять, когда рядом родной сын, которого можно запросто укокошить вместо ограбляемого.

Май не стал выслушивать его словоизлияний по этому поводу, схватил со стола подвернувшуюся под руку монетку – не так он был богат, чтоб раздавать их направо и налево по первому требованию, и, прижав ладонь к порезанной шее, бегом кинулся прочь.

С улицы раздался заливистый разбойничий свист. На крыльце Май столкнулся с белым как полотно Максимилианом, который из корчмы выбежал, а куда деть себя дальше – не знал.

На большой ветке дуба обезьяной раскачивался какой-то мальчишка – наверное, он и свистел. А по дороге меж редевших ближе к развилке лесных деревьев к трем дубам летели, пригнувшись к шеям коней, с полдюжины всадников.

Получившему что-то вроде невидимого подзатыльника Маю не пришлось гадать, кто бы это мог быть. На секунду он растерялся. Он не знал, на что решиться. Что это за погоня? Чего еще от них хотят? И не сбежишь, не спрячешься, когда охоту ведет колдун. Делать было нечего.

– Ты как знаешь, а я умер, – бросил он Максимилиану, шагнул с последней ступеньки крыльца и повалился в дворовую пыль кровоточащей раной всем на обозрение.

Доверчивый Максимилиан ахнул и сел на землю рядом с ним.

«Умер» Май честно. На то, что вокруг происходит, он не смотрел. Только слушал.

Топот лошадей по двору. Позванивание шпор – спешились. Отрывистый приказ осмотреться и подобрать лежащего. Оправдания корчмаря: «Милостивый государь, сын у меня сумасшедший, голоса слышит. Как вступит ему в башку, так за нож хватается, на кого хотите кинуться может. Сколько раз нас с матерью порешить пытался, чудом спасались...»

Разговоры вокруг себя:

– Умер.

– Да нет же, дышит.

– Сажай на лошадь, довезем.

– А если не довезем?

– Госпожа Береника велела забрать, значит, надо забрать. Рана-то пустяковая.

– Много ты понимаешь в ранах! А если его насквозь проткнули?

– Ну, помрет, так помрет. Давай поднимай.

– Тяжелый, что ты будешь делать...

Потом, в приподнятом над землей состоянии, холодная ладонь на лице, на порезанной шее. Колдовство. За всю его жизнь никто не плел вокруг него столько колдовства, сколько в этот день.

* * *

Проснулся Май в замке. Стены его спальни были голы и унылы, потолок темен, камин нетоплен и паутинист, в воздухе сыро. Но простыни чистые и постель мягкая.

Он осторожно потрогал шею. Потом ощупал ее внимательно с одной стороны и с другой, думая, что позабыл, где у него был порез. Обнаружить ему удалось лишь то, что ему не мешало бы побриться. Волшебство, будь оно неладно.

Все эти штуки с перемещениями на расстояние в неделю пути, похищениями людей и предметов, подслушиванием чужих разговоров через три стены, превращением вина в уксус и уксуса обратно в вино щелчком пальцев, запутыванием чужих мыслей и дорог, и – он не знал, на что еще способны колдуны, не то бы в сердцах припомнил, – а главное, с касательством к его, Мая, личному организму, вместилищу его бессмертной души, сильно перестали ему нравиться – сразу и все.

Одно дело смотреть на бывшего бродягу с севера, а ныне придворного колдуна какого-нибудь вельможи из Вертраны или Гольдока, который, с позволения своего господина, укрощает взглядом дикое животное. Другое дело – очутиться в колдовском северном краю Грааги, где колдуны, как видно, не подчиняются никому и ничему, и побывать в шкуре этого бедного животного самому.

Впрочем, он не должен был позволять себе сердиться. Обстоятельства таковы, что надо держать в узде характер...

Итак, где он?

Заколдованный замок, заколдованный лес... Он читал такие сказки в детстве.

Предвидел ли он утром, что сюда вернется? Пожалуй, да. Просто упрямо не хотел себе в этом сознаться. Беда была в том, что, пребывая в смятенных чувствах – напуганным ли, влюбленным ли, все равно, – ему довольно сложно было разобрать, где проявляет себя его чудесный Дар предвидения, а где желаемое он принимает за действительное. Слишком много мыслей одновременно было у него в голове в такие моменты. С другой стороны, чем-то это было даже хорошо. Если бы он предвидел в своей жизни все и всегда, наверное, ему было бы в пору пойти и утопиться...

Из-за почерневшей от времени парчовой занавеси раздался голос, звучавший много мягче и нежнее, чем это было утром. И на этот раз Май ее не почуял на расстоянии. То ли уже привык к ней, то ли она прикрыла на время свою Силу на замок.

– Не понимаю, как мог такой здоровый бык, как вы, потерять сознание от простой царапины, – тоном деревенской скромницы проговорила она и вышла на свет, на середину комнаты.

Май мог ее рассмотреть. На ней было простое домашнее платье. Женское на этот раз. Теперь, когда Май видел ее без маски, он, позабыв свои нерадостные мысли, улыбался по-настоящему. Она была красавицей. От его улыбки на ее щеках расцвели розы, но взгляд она не опустила.

– Мне необходима ваша помощь, господин предсказатель, – проворковала она заискивающе. Потом, видя, что собеседник не отвечает, добавила: – Пожалуйста... – и Маю почудилась в ее голосе виноватая нотка.

Он был рад, что с ним заговорили по-другому. Однако называться предсказателем он права не имел. Во всяком случае, перед колдуном, который может разоблачить обман и оттого разгневаться.

– Вы ошибаетесь, я не предсказатель, – честно признался Май.

Она мигом утратила смущенный и виноватый вид и погрозила ему пальцем, показав в опасной улыбке ровные краешки зубов.

– Не лгите мне. Я не догадалась сразу, кто вы, но все-таки чуть позже я это поняла. Я обманула вас, вы обманули меня – мы квиты, не правда ли? Я редко прошу прощения, но у вас я его попрошу. Вы меня простите?

Май склонил голову набок, давая согласие. Вряд ли колдунья из замка была много старше обежской. Разве что года на два – на три, подумал он. Но эта выглядела намного привлекательнее.

Она подошла к нему и, с полминуты посмотрев и подумав о чем-то, осторожно уселась рядом с ним на край постели. Маю казалось, что длинное платье стесняет ее, в нем она чувствует себя неловко и посему предпочитает занять одно место и не двигаться. Она немного сутулилась оттого, что была для девушки слишком высокого роста.

– Вы, господин, не признающий себя предсказателем, знали наперед все, что случится, и предупреждали ту маленькую негодяйку, когда вы были все в подвальной яме, – предъявила свой аргумент колдунья. – Обежка рассказала мне об этом.

Май призадумался.

– Я ни о чем ее не предупреждал, – попробовал возразить он. – Будущее предсказывается немного не так, любезная госпожа Береника.

– А! – Она с торжеством подняла вверх палец. – Вот вы и проговорились!

Май покачал головой. Она слишком близко села, и он гадал, рассердится ли она, если прямо сейчас ее обнять. Очень уж лихо она показала себя в самом начале их знакомства. Но и близко уселась от его ладоней тоже. Впрочем, он видел, что, несмотря на показную простоту, это – девушка из тех, к которым подбивают клинья хитро. Здесь более других годился испытанный им прежде, но очень уж мудреный способ: ни на чем не настаивать, не лезть напролом, но разбудить в ней желание самой пойти навстречу.

;Иначе результата не будет. Если ему в самом деле нужен результат.

Май убрал от нее свои руки и сцепил пальцы поверх одеяла.

– Я могу кое-что предсказывать, – все-таки сознался он. – Но я не могу считаться предсказателем и не принадлежу ни к одному из Младших цехов, поэтому не называйте меня так. Настоящий предсказатель видит будущее других, но никогда – свое. А я, кроме своего, какое-то другое вижу крайне редко.

Она грустно вздохнула и опустила голову. Май тут же ее пожалел.

– И что за помощь вам требуется? – спросил он.

– Нужно преодолеть одно пророчество, – отвечала колдунья, – так, чтоб оно сбылось и не сбылось одновременно.

Май удивился.

– Но разве пророчество можно преодолеть? Когда оно сделано верно, оно сбывается, когда неверно – нет. Что еще с ним можно сделать?

– А что толку разговаривать, если помощи от вас не будет? – вновь вздохнула она, и Май понял, что она собирается встать и уйти.

– Может быть, я и смогу быть вам полезным, – поспешил сказать он. – Все-таки в предсказаниях я кое-что понимаю. Расскажите мне, в чем дело. Вдруг у меня родится полезная мысль.

Она помолчала немного.

– С пророчеством можно сделать самые разные вещи, – наконец сказала Береника. – Вот слушайте...

И она рассказала Маю весьма странную историю, в правдивость которой он мог бы и не поверить, поведай ему о таком кто-нибудь в южном Магребе или столичном шумном Франкофе. Он счел бы все это сказкой. Он даже забыл на некоторое время, что хотел Беренику тихонечко обнять.

Дело было в том, сказала она, что тридцать лет назад в поместье, называемом странным словом Жмузырьки, в десяти милях от замка Ведьмин Холм, поселился странный человек. Прозывали его Нам Тибра, хотя на самом деле имя у него было другое, иноземное. Жмузырьки свои он получил по наследству от какого-то не то двоюродного, не то троюродного деда, и откуда приехал в Туманную долину, никто за тридцать лет так и не удосужился узнать.

И все бы хорошо было с эти соседом – исправно он платит налоги, не перекрывает дорог, не зарится на чужие земли, не берет лишней платы с арендаторов, и сам по себе человек он весьма ученый и вежливый, хоть иногда бывает вспыльчив, – если бы не летопись Туманной долины, которую он взялся вести.

Занялся он вначале, как положено, изучением древностей, узнавал историю родов, перечерчивал генеалогические древа, брал почитать рукописи из домашних библиотек – кто что написал о долине до него. Потом сел за свой труд. С древних времен он перешел на полудревние, потом на совсем недавние, потом на настоящие. А потом на будущие. И опять все бы было хорошо, если бы он просто сочинял будущее для Туманной долины. Но он его не сочиняет. Он его знает наверняка. И пишет. И все сбывается, как он пишет, слово в слово. Мало того, когда он с кем-то ссорится, он специально сулит ему несчастья, и они приходят, если человек вовремя не обнаружит предписанное и не обойдет слова Нам Тибры какой-нибудь хитростью.

Великую тайну из своих трудов, к счастью, господин Тибра не делает. То есть так просто почитать написанное он не позволяет, конечно. Он говорит, что труд еще далек от завершения и читать его рано. Но если кто умеет смотреть на расстоянии, а в Туманной долине это умеет чуть ли не каждый – читать только умеют не все, – он может взглянуть на те страницы, которые Нам Тибра оставляет открытыми, когда его самого нет рядом. А ей, Беренике, однажды даже удалось перевернуть одну страницу...

Тут Май ее перебил, спросив, почему же только одну.

Она немного смутилась. Оказывается, она не была такой уж могущественной колдуньей, как сумела показать с утра.

;Она всего лишь притворилась. Сама она только путала дорогу. Фокусы с перемещениями ей помогал делать, вернее, делал за нее ее учитель, настоящий маг Старшего цеха, господин Бернгар Пелерин. Они объединяли Силу через два колдовских камня.

То-то Май подивился точности, с которой перемещения были совершены.

– Понятно, – кисло усмехнулся он.

Береника вернулась к рассказу.

Но пусть не думают, что она не сможет сделать того, что ей нужно. Она упряма и всегда добивается своего. Она прочитала предсказание Нам Тибры на будущий год. Предсказание гласило: «В году 1757 в замке Ведьмин Холм сменилась династия. Новый наследник был рожден от человека, имя которого у всех на устах, которым восхищаются и кого до времени называют в Туманной долине величайшим чародеем всех времен и народов».

Отец Береники и сама Береника все продумали. Самой ей пытаться снискать колдовскую славу было бы смешно. После того, как она вернула Бернгару Пелерину колдовские камни, она не может даже разогнать мышей.

Май опять ее перебил: каких мышей?

Оказалось, бывшая обежская колдунья заговорила всех мышей в замке – на это у нее Сила осталась, – и они теперь сидят в спальне Береники и на ее вещах. Прогнать их Береника не может, потому что не знает мышиного отговора, а кошку заговоренные мыши не боятся. Так что скорей всего снова придется просить помощи у господина Пелерина.

Итак, они с отцом решили, что, раз замок ждет перемена династии, пусть хотя бы династия будет родственной. Вот они и придумали подарить Ведьмин Холм кузену Береники Бартелю Фрею, а величайший чародей всех времен и народов – та маленькая мерзавка, которая сидит сейчас в башне и повелевает мышами. Она выйдет за кузена замуж – ведь в предсказании не сказано, мужчиной должен быть чародей или женщиной. А уж знает про обежскую колдунью доподлинно каждая собака в долине – после того, как та прищемила хвост одному самонадеянному колдунишке из Феркертхазе, пытавшемуся с ней тягаться.

– Что же, по-вашему, будет, если никто не станет заботиться о выполнении пророчества специально? – выслушав ее, спросил Май.

Она пожала плечами.

– Оно исполнится само и каким-нибудь не самым лучшим для нас образом. Например, прилетит черный колдун Ююм с ледника, выживет нас отсюда, а в замке разведет гнездо своих нетопырей. Это стало бы большой бедой для всей округи. Понимаете?

– Более или менее, – сказал Май. – Но я никогда еще не слышал, чтобы так вольно относились к предсказаниям.

Она махнула рукой.

– Да что вы, это очень просто. Для Туманной долины – обычное дело. За Тиброй смотрят много лет, все привыкли и уже научились, как действовать, когда он обещает вещи непонятные и злые. Главное, чтобы все в точности совпало с его записью.

И опять начались удивительные сказки.

За долгие годы случаи в долине бывали самые разные. Лет пять назад приезжал навестить родню один ученый человек, повздоривший с Нам Тиброй из-за того, что подстрелил на охоте улетевшего у Тибры павлина, которых тот для красоты разводил в своем имении. Человек этот жил при герцоге в Грааге и занимался писанием пьес и музыки для придворного театра. Тибра со зла пообещал, что сказанный человек к осени непременно провалится и долго не сможет выходить в свет. Тот бросил музыку, бросил пьесы, засел дома, дабы переждать время до осени и избежать провала своих сочинений и непременной за тем герцогской немилости, ибо истолковал предсказание именно так. И что бы вы думали? В последний день лета он полез в погреб, который у него дома перестраивали, провалился сквозь некрепкое перекрытие и сломал себе обе ноги.

В Туманной долине так и жили. То обманут Тибру, то он кого. Пообещает трактирщику молнию в самую высокую крышу дворовых построек – тот водрузит на дерево скворечник, и молния попадает в него. Крестьянину предскажет падеж домашнего скота, тот вовремя продаст стадо, и передохнут у него дома мыши да клопы. Напророчит рогатое чудище в пруду – наденут на бревно коровий череп да пустят плавать. Вовремя подсмотреть, что он пишет, иметь в голове немножечко смекалки – и можно ничего не бояться. Все это было странно и забавно.

– Это вроде игры, – сказала Береника, кивнув, словно прочитала мысли Мая. – Как шахматы. Вы умеете играть в шахматы? Нам Тибра сделал свой ход. Следующий шаг за нами. Так что вы мне посоветуете, послушав, что у нас здесь происходит?

Май потрогал место, где на шее у него должен был быть порез.

– Тот способ предсказаний, которым занимается ваш Тибра, называется «карта острова», – объяснил он. – Предсказания, сделанные по такой схеме, не являют жесткой последовательности и взаимосвязи событий. Их можно рассматривать как карту тропинок, на которой указана точка отправки и конечный пункт путешествия. Дорогу, по которой идти, выбираете вы сами. Но остров есть остров, его вам не покинуть.

– Если мы не можем улететь, – сказала Береника.

– А вы можете улететь?

– Мы пока не хотим.

– Значит, ищите другой путь. Предсказания по типу «карта острова» не дают возможности заниматься их детальным толкованием. Стало быть, я не знаю, каким образом еще возможно оказать вам помощь.

Береника посмотрела на него, и глаза ее хитро блеснули.

– А я знаю, – тихо сказала она.

– И как?..

– Вы предсказываете себе? Значит, вы должны принять участие в событиях.

– Но меня ждут неотложные дела на Северном берегу, – обеспокоился Май. – Мне нужно возвращаться в Котур.

Она досадливо тряхнула головой.

– Я уже все сосчитала. До Северного берега неделя пути, если кораблю не помешает шторм. Свадьба послезавтра. Вы задержитесь на пять дней или даже на неделю, и господин Пелерин вам это возместит. Я попрошу его. Мои просьбы он обычно исполняет. – Она соскочила с постели и снова подняла кверху палец. – Спускайтесь к ужину и сообщите нам свое решение. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Май.

– Вы не сердитесь, что утром я грубо выгнала вас из замка? Мне нужно было, чтобы вы бежали немедленно и как можно дальше, иначе я не удержала бы клубок дорог. Пожалуйста, не говорите об этом моему отцу, он не одобрит моего поступка. И так придется оправдываться: мы обещали ему, что обойдемся без свидетелей. Договорились?

– Договорились, – вздохнул Май.

* * *

Высокий, как колодезный шест, очень вежливый человек с медленной рассудительной речью, Иоганн Фосс, отец Береники, вернулся в замок к вечеру и привез с собой из Феркертхазе тамошнего аббата, ради которого и пускался в путешествие за Туманный Пояс – в долине своего священника не было.

Маю довелось услышать его наставления дочери перед выходом к ужину: никаких фокусов с огнем в камине, никакой жабы в вине; если сами собой начнут двигаться стулья – Береника сядет до окончания свадебных торжеств в башню под замок. Его преподобие – пожилой человек, если нет почтения к его сану, следует уважать хотя бы его возраст и обойтись без ребячества и этих глупых забав. Не должно быть никакого колдовства, когда господин аббат в доме или по крайней мере пока он не спит; и никакой мальчишеской одежды. Береника знает, как должна выглядеть и вести себя девица из порядочной семьи? Если ей вздумается опять изображать из себя пастушонка, ее, как пастушонка, отец ознакомит с вожжой на конюшне. Решается серьезный семейный вопрос. Ясно? Да, папа.

Ни Маддалены, ни Максимилиана Май в этот вечер за столом не увидел. Представленный отцу Береники и его преподобию аббату Доппельмайеру, он сидел за огромным столом и терпел всеобщие пристальные взгляды. Он больше не улыбался; напротив, был подчеркнуто серьезен.

Разговор завел аббат и стал рассказывать, как всемогущий Господь использует к славе своей чудеса, творимые через земных созданий. Май где-то посередине сумел-таки вставить, что он ненастоящий предсказатель и не принадлежит Младшему цеху. На что услышал немедленно, что всякий цех – суть богомерзкое объединение, созданное не от Бога, но самовластием людей. В то время, как иного вожатого, кроме молитвы и помощи Божией, сподобленному Дара человеку нечего желать. «Молитесь, сын мой, – сказал Маю аббат, – и десница Всевышнего наставит вас на путь праведный, а сатана вкупе со всем злом бегут ваших дел и помыслов, и не будет вам от этого ничего, кроме добра».

В то же время Береника Фосс так усердно строила ему глазки и так вертелась на стуле по другую сторону стола, что решимость Мая уезжать поколебалась. Он обнаружил, что желание остаться и посмотреть, чем кончится вся эта кутерьма, прочно утвердилось в его мыслях и успешно конкурирует с желанием немедленно ехать в Котур за деньгами.

Иоганн Фосс вежливо ждал, пока гости покончат с собственными разговорами. Потом он начал обещать.

Обещания Май получил от него самые различные – от приглашения стать почетным гостем на бракосочетании, достойной оплаты трудов вне зависимости от их результата и до возвращения известным способом (взгляд в сторону аббата – понимает, о чем речь? не понимает? и слава Богу) или в Обеж, или куда Май пожелает направиться по окончании торжеств, а также создание ему всех возможных и невозможных удобств до этого времени.

Май переводил взгляд с Береники на ее отца, затем на аббата и снова на Беренику. Похоже было, его решили удержать в замке во что бы то ни стало, будь даже его желание ехать в Котур самым подлинным предвидением, что случались когда-либо на земле. Вера этих людей в возможности предсказателей была очень велика, и труды Нам Тибры премного тому поспособствовали.

Маю ничего не оставалось, кроме как сказать, что, раз его так настоятельно просят, он, разумеется, остается.

Утро заливало окрестные леса ясным светом, туман стелился низинами и вдоль пояса гор, а Май был вынужден этой картиной любоваться.

В комнате его происходила энергичная перестановка. Одно мылось, другое чистилось толченым кирпичом и щеткой, третье взбивалось и перетряхивалось; стелились на пол ковры, развешивались занавеси, вносилась и выносилась мебель.

Наблюдательный взгляд мог бы отметить, что и во многом другом внутри Ведьмина Холма произошли большие перемены. Уборка везде, это во-первых. А во-вторых – Маддалена, маленькая колдунья из Обежа, с хозяйским видом расхаживала по покоям и производила осмотр почти уже принадлежащего ей имущества.

Максимилиан, убитый горем, весь вечер накануне просидел на кухне. Ночью, как отбыл ко сну аббат Доппельмайер, херувимчик был магическим путем отправлен домой, в Обеж. Ему дали с собой письмо, в котором содержалось известие для начальника городской стражи, что его дочь выходит замуж за богатого и знатного человека, не нужно беспокоиться за ее судьбу и можно даже не беспокоиться о приданом. В обмен в замок прибыл дорожный сундук Мая, его коробка с шляпами, а также случайно умыкнутый из пансиона, где это все хранилось, стул.

Забрав этот стул утром в свое распоряжение и разыскав среди вещей бумагу, дорожную чернильницу и очки, Май удалился от суеты спешащих лить воду, все скрести и перестилать слуг прочь, на галерею второго этажа, что вела к летним комнатам. На широких перилах балюстрады установил чернильницу и развернул перед собою чистый лист.

Был промежуток между утренним кофе и завтраком, и про Мая, казалось, ровным счетом все забыли. Он воспользовался паузой в событиях, чтобы порассуждать, что он имеет.

Он приглашен на свадьбу и нанят для услуг по предсказаниям – и получалось, что он здесь не господин и не слуга. Исходя из того, что Май успел увидеть и узнать, он мог уже вполне трезво сказать себе: Ипполито, эти люди склонны улаживать свои собственные дела, а вовсе не твои, как ни путайся ты у них под ногами, чтобы участвовать в событиях. И что ты надеешься найти здесь из непотерянного тобой? Ведь деньги, обещанные тебе, – в Котуре...

Однако эти вопросы в разговоре с самим собой он тщательно постарался обойти. Он даже специально закрыл внутреннее зрение, хотя по обязанности предсказателя должен был держать его открытым.

Зрением внешним он окидывал замок – небольшой, не бедствующий, но в то же время не роскошный и помещенный словно бы нигде.

Здесь по другую сторону стен – ухоженный луг, с юга дорога, с западной стороны пасутся овцы, на востоке развалины монастыря, на севере дымит кузня. Дальнейшая перспектива теряется в зеленых волнах леса; слои тумана – в низинах гуще, прозрачней на холмах, – и все те же полуразмытые синие горы, а какое до них расстояние – неведомо за полосато-туманной далью. Где-то – не очень далеко, судя по долетающим иногда с ветерком звукам музыки, – деревенский праздник, но где – не видно...

Май даже на какое-то время зачаровался. Волшебная долина действовала на него умиротворяюще. Моменты тишины (если повернуться спиной и не обращать внимания на предпраздничную суету в замке) в его жизни встречались так редко, что он не знал даже, благодарить ли за них небо, или их пугаться и, не останавливаясь, сломя голову бросаться бежать дальше. И надо было уделить хоть чуть времени тем обязанностям предсказателя, которые на него вчера возложили. Хотя бы из интереса. Этой ночью ему, например, приснился красивый и странный сон. Ему снились ожившие злые деревья, крылатый конь с белыми глазами, полная внутри муравьев тыква, которая затем разбилась, и огромный лакированный глобус, на котором вода была сделана черной, а суша ослепительно белой.

Он видел иногда во снах приметы, по которым мог читать будущее яснее, чем по предчувствиям, посещавшим его наяву. К тому же, восприятие его сильно обострялось, если вблизи творилось кем-то волшебство. Так вот: он был уверен, что запомнившиеся ему вещи из сна имеют значение; только какое – было неясно.

Он зарисовал их, как видел, в последовательности появления, на свой лист и стал подбирать толкования.

За этим занятием его и застал приезд в Ведьмин Холм кузена Береники Бартеля Фрея.

Заслышав топот по деревянному настилу у ворот, Май поспешно сдернул с носа очки и упрятал их в футляр.

Лейтенант лейб-гвардии его герцогского высочества Бартель Фрей влетел во двор замка на взмыленной лошади. Первой из домочадцев навстречу ему выбежала Береника и, едва тот соскочил на землю и бросил слуге поводья, повисла у лейтенанта на шее.

Май отчего-то ждал, что кузеном Береники будет тот самый граагский моряк, которого он видел в Обеже. На самом-то деле Бартель Фрей оказался совсем другим человеком. Он был в возрасте лет двадцати пяти, среднего роста, отлично сложен и во всем остальном замечательно хорош собой: мягкие каштановые кудри, орлиный взор, чеканный профиль...

Следом за дочерью во дворе появился сам Иоганн Фосс, шуганул Беренику, взял племянника под руку и неспешно повел к лестнице.

Береника вилась рядом, заходя то спереди, то сбоку, была бы кошкой – терлась бы в ногах. Они все время говорили о чем-то, лейтенант смеялся. Май встал со стула и прошел немного ближе к ним – они двигались в обход замка внизу под галереей, где находился он сам. Так, Май узнал, что в двух часах пути вслед за лейтенантом целым обозом едут гости и множество вещей. Еще – что у Иоганна Фосса молодая жена по имени Амелия, и ей Бартель Фрей помог собраться и отправиться из Грааги в путь.

Затем, предполагая, что вскоре нужно будет спуститься в столовую, Май собрал письменные принадлежности и отправился было к себе, чтобы снять халат и одеться. Лейтенант окликнул слугу, что водил по двору его лошадь, оставил Беренику с отцом и вернулся забрать что-то с седла.

Май, уже входя в одну из растворенных для проветривания гостевых комнат, обернулся в дверях. Тут-то зоркий лейтенант его и приметил.

Может быть, ничего дурного не случилось бы, если б Май, не обращая внимания, шел себе своей дорогой. Но Маю вздумалось остановиться и дослушать разговор, пока его еще можно было слышать.

«А это что за кобель? Что он здесь делает?» – достиг ушей Мая голос лейтенанта Фрея. Последовал укоризненно-приглушенный ответ Иоганна Фосса, содержавший его, Мая, имя. Потом лейтенант сказал: «Та-ак». И остался только замедлившийся звук шагов.

Май запнулся о порог, наступил себе на полу халата и чуть не выронил очки. Он был знаком с граагцами, хотя ему и не доводилось никогда бывать в Грааге. А известность такого рода, как у него, в первую очередь, особым образом распространялась среди армейской молодежи. Именно там Май всегда обнаруживал множество завистников, почитателей и даже подражателей. Слава Богу, от комментариев лейтенант воздержался. Пока. Надо будет припомнить ему это. Но и кобеля припомнить будет надо. Не обязательно быть предсказателем, чтобы понять, к чему может привести их с лейтенантом близкое знакомство.

Май решил, что все-таки должен уезжать.

В коридоре перед своей комнатой он столкнулся с бегущей куда-то Береникой. Май остановил ее за руку.

– Доброе утро, Береника, – сказал он. – Подождите минутку, я должен сказать вам что-то важное.

– О предсказаниях?

– Не совсем.

– Ах, вы же видите, я очень спешу! К нам едет сорок человек гостей из столицы, а еще будут собираться из окрестных имений. Пустите же, у меня дела!

Май разжал пальцы, освободив тонкое запястье, и Береника, подхватив юбки, дунула прочь с такой прытью, что вслед ей в солнечном луче столбом взвихрилась пыль.

Май, повернув голову, проводил ее взглядом. Что – похоже, ему предпочитают дурно воспитанного солдафона? Или она считает, что, наняв его предсказывать за плату, к нему можно относиться как к лакею? Нет, он это исправит. Если здесь не знают, кто такой Ипполит Май, он может им это показать.

* * *

Чувство, которое он испытывал, было подозрительно похоже на обиду. Он не привык, чтобы его вот так не замечали. Он никогда никого не интересовал как предсказатель. Что за новости? Что за беда? Неужели он стареет? Не может такого быть. Рано еще.

Просидев около полутора часов перед зеркалом и поняв, что пристойным образом причесан этим вечером он все равно не будет, Май пригорюнился окончательно. Слугу своего, с которым за год проехал полконтинента, он, хоть и жаль было, рассчитал еще во Франкофе, потому что нужно было послать матери денег, денег было мало, а путешествовать в одиночку хоть и не очень удобно, зато обходится дешевле.

Бесстыжие служанки хихикали, что гость вертится перед зеркалом, как девица на выданье, пока Май не рассердился, не прикрикнул на них. «Пес с ним, деревня есть деревня», – стараясь заглушить досаду, сказал он себе в конце концов. Он и побриться-то успел чудом. Едва прибыл свадебный поезд, началась суматоха, все хотели с дороги мыться, сразу кончилась горячая вода, не хватало посуды, в ход пошли уже и лоханки из прачечной, и тазы с кухни – Май видел, как с руганью об очередности все это разносилось по комнатам для гостей.

Окончательно убедившись, что приличного вида он сегодня не приобретет, Май выпроводил служанок и вскрыл тайник в своем многострадальном туфле. Взвесил деньги на ладони и переложил их в кошелек. Тут, конечно, все идет кувырком, и собирается не бог весть какое общество, но играть станут наверняка, а значит, можно будет приумножить капитал, думалось ему. Хоть чем-то нужно же себя утешить...

Когда в нижней гостиной пробило семь, а за окнами появились первые признаки приближающихся сумерек, Май завел свои часы, последний раз поправил перед зеркалом жабо, взбил щелчками кружева манжет и спустился к гостям.

Их собралось не сорок человек – гораздо меньше; сорок их могло бы быть вместе с прислугой, которую большинство приглашенных везло с собой. Мая представил гостям хозяин дома. Другие были представлены ему. Среди них присутствовали люди уважаемые и знатные, Май даже встретил давнего знакомого, маркиза фон Валлентайна, у которого как-то выиграл в одну ночь полторы тысячи флар – дело было, кажется, в Гольдоке. К радости Мая, маркиз не затаил на него зла, а, наоборот, принял его, как старого приятеля. Маркиз был в возрасте преклонном, влиятелен при дворе, очень богат, и лучшей рекомендации для прочих, нежели его расположение, для Мая здесь представить было трудно.

Малышка Маддалена сидела за столом против Бартеля Фрея, за весь ужин не промолвила ни слова и ни разу не подняла от тарелки глаз. Ее помыли, причесали, одели подобающим образом, но все ж среди аристократов гляделась она простовато, сразу было заметно, что происхождения девушка невысокого, а светского воспитания ей хватает только на то, чтобы сидеть, будто аршин проглотив. Зато Амелия Фосс блистала красотой и остроумием. Их с Бартелем взгляды то и дело встречались; и Май решил, что они, должно быть, любовники. Береника оказалась упрятанной от Мая за вазой с цветами, изголодавшиеся в дороге гости усердно налегали на угощение, и беседа в основном поддерживалась Амелией и аббатом. Иоганн Фосс вставлял в разговор ничего не значащие замечания, да Береника приговаривала сидевшим по обе стороны от нее старичкам и старушке: «Кушайте, господа, кушайте, все очень вкусно».

Впрочем, вино из замкового погреба быстро поправило дело. К концу ужина усталость и скука развеялись. Гости перешли в другую залу. Специально приглашенный музыкант сел за клавесин, и Бартель Фрей взялся учить Беренику новым па из придворных танцев. Зажгли еще свечей, открыли балкон. С улицы прибежала свора борзых и разлеглась на полу перед камином.

Май делал вид, что ему вообще нет дела до женщин, хотя это было не в его правилах. Это у него называлось «ловить ворон». Ему давно пора было кого-нибудь присмотреть. И он выбрал Беренику, но с Береникой что-то было не так. Он наблюдал за ней, но заметил только, что и на Бартеля Фрея, к которому Май было ее приревновал, она смотрит так же отчужденно, как на него самого. Маддалена после того, как все встали из-за стола, забилась в какое-то кресло в углу и напряженным взглядом следила за женихом – наверное, ей не стоило мешать. Самой яркой звездой среди собравшихся дам была, без сомнения, молодая жена Иоганна Фосса, но она то с лаской смотрела за Бартелем, то с плохо скрытым раздражением – за Береникой. Май не хотел бы попасть в неловкое положение именно из-за этой женщины, хотя с ней-то найти общую тему для беседы ему было бы проще всего. Прочие кандидатуры оказались либо уж слишком юны, либо, напротив, уже недостаточно. Правда, были еще две симпатичные сестрички подходящего возраста, но, так как они оказались близнецами, Май пока не мог отличить одну от другой, махнул на все рукой и отправился за карточный стол, решив, что все же лучше дать себе лишнее время осмотреться, чем сгоряча попасть впросак. Чутье подсказывало ему, что этот вечер будет долог.

За картами собрались хозяин замка, маркиз, аббат, некий невзрачный господин, отчего-то называвший себя баснописцем, отставной полковник, у которого – Май ясно слышал – при ходьбе громко скрипела коленка, и две презабавные старые перечницы, увешанные бриллиантами, сильно похожими на фальшивые. Аббат сел спиной к залу, Май наоборот – к окну. Ставили вначале немного. Май осторожничал и оставался при своих. Баснописец выиграл у фальшивых бриллиантов, маркиз – у аббата. Жульничать Май считал для себя зазорным лет с двадцати – зачем нужен обман, который может разоблачить нелепая случайность, если у него есть Дар? Нужно всего лишь присмотреться к партнерам, их игре и, главное, к их деньгам: не судьба ли им сменить хозяев?

На двух диванах у дальней стены гостиной дети и дамы в обществе Бартеля Фрея играли в фанты. Кому-то уже пришлось лезть под стол и под общий хохот показывать, как поет апрельская кошка, потом там читали стихи наизусть, объяснялись в любви мраморному фавну на каминной полке и даже с визгом и при поддержке отважного Бартеля взбирались на балконную балюстраду и шли от одного углового вазона до другого. Кому-то выпало хлопнуть веером аббата по макушке, но со смехом и шутками предложение было отклонено, а нечестный участник изгнан из круга играющих.

Когда внимание дев старых, дев юных, а также их наперсниц и мамаш было увлечено описанными подвигами, а картежников занимали карты, Май успел заметить, как сахарница парит над столом, а сахар в ней меняет окраску. Он тут же поставил удачно и взял банк. Он был доволен – легко предвидеть, когда рядом колдуют.

Немедленно к нему подошла Береника.

– Господин Май, в нашей игре только один мужчина, а за вашим столиком их много, – сказала она. – Не согласитесь ли вы на некоторое время покинуть это общество и присоединиться к нашему?

И протянула ему шляпу, в которой лежали фанты.

Май улыбнулся, попросил прощения и вышел из-за карточного стола. Шумной стайкой вокруг шляпы столпились дети и девицы, подошел лейтенант Бартель, смерил Мая взглядом и выбрал фант.

– Разворачиваем! Разворачиваем! – защебетали юные создания вокруг Мая.

Он развернул. «Поцеловать в губы того, у кого фант внутри окажется розового цвета» – было написано там.

Все стали показывать друг другу развернутые чистые бумажки.

– Что у вас? – спросила Мая Береника.

Май не был совершенно уверен, что это не нарочно подстроенная ею шутка, но подозрение на нее все-таки легло. Розовый фант был у Бартеля Фрея, успевшего усесться на диван между Амелией и одной из сестер-двойняшек.

Май подошел, позволил лейтенанту прочитать свой фант. Амелия, тоже взглянувшая туда, до непристойности громко расхохоталась.

– Вам нравятся детские игры, лейтенант? – спросил Май, наблюдая замешательство молодого вояки, и, не дав тому опомниться, наклонился, сильно прижав его плечи к дивану, и оделил таким поцелуем, что Бартель Фрей, точно застигнутая врасплох невинность, брыкнулся и начал вырываться.

У бедной Амелии из глаз градом покатились слезы, размывая искусный грим, Береника надела на голову шляпу из-под фантов и без сил повисла на спинке стула, дети визжали, близнецы икали от смеха, аббат обернулся и спросил: «Что там такое?», старые дамы раскудахтались, словно куры, в жилище которых пробрался хорек. Май тоже рассмеялся. Не смешно оказалось только Бартелю Фрею.

– Идите за стол к картам, лейтенант, – великодушно предложил Май, полагая, что месть его свершилась. – Я вас избавлю от этой мороки, взяв бремя героя на себя.

Бартель вскочил. Лицо у него было таким, что приступ смеха у всех не прекратился, а, наоборот, усилился. Теперь уже и Май, не имея возможности остановиться, утирал с глаз слезы. Кто-то опрокинул на стол вазу с фруктами, залаяли собаки.

Иоганн Фосс постучал тростью по каминной решетке и прервал это безобразие, обратившись почему-то к дочери. Он сказал:

– Береника, по-моему, ты ведешь себя неприлично.

И тут Мая стукнуло. Смех пропал. Он с трудом перевел дыхание и смахнул слезинку. У него даже не было его обычных сомнений. Он увидел очень хорошо: все вокруг – лишь декорации к спектаклю; пьеса, которую автор взялся писать, не зная толком, чем она закончится, да так и не сподобился закончить. А в жизни, просто в жизни, ничего не произойдет, ничто не изменится. Для реальных событий все, что творится вокруг, не имеет никакого смысла.

Он хотел сказать: «Береника, не будет свадьбы, а если и будет – она ничем вам не поможет». Но не сказал. Эти слова надо было произнести раньше. Вчера. Или сейчас – но не при всех. Поэтому вслух Май сказал вот что:

– Если эта игра неприлична, быть может, стоит сыграть в какую-нибудь другую?

Его потянули сзади за локоть. Возле Мая стояли близнецы и, не мигая, смотрели на него.

– Давайте просто побеседуем, – предложила одна.

– Вы, вероятно, очень интересный собеседник, – добавила другая.

– Бартель сказал нам, что вы знаменитый путешественник, – продолжила первая.

– Расскажите нам о ваших путешествиях, – подхватила вторая.

А Май сразу подумал, что две женщины в постели – это вдвое лучше, чем одна.

– Извольте, – согласился он.

Он сел на прежнее место Бартеля Фрея возле томно откинувшейся на подушки Амелии и стал рассказывать о граде святой Елены, вновь завоеванном тюрками, о гаремах, красавицах Востока и о странных взглядах той далекой страны на любовь и на брак.

Ему хотелось привлечь внимание Береники. Но она, хоть и сидела близко и делала вид, что слушает Мая, на самом деле прислушивалась к чему-то вне гостиной и даже вне замка. По тонкому ветерку Силы Май понял это. На секунду ему подумалось, что у девчонки какая-то своя игра, отличная от игры ее отца и рассказанного Маю плана, но близнецы уже почти повисли у него на шее, события входили в привычное для Мая русло, и мысль эта им быстро и без сожаления забылась.

Зато его рассказом живо заинтересовалась Амелия.

– А может ли мужчина равно любить трех или пятерых женщин, как если бы это была одна? – спросила она.

И Май только было хотел развернуть широкое философское и логическое обоснование такой любви, как его прервал Бартель Фрей.

– Правду ли говорят про вас, что вы не играете в карты без обмана? – громко спросил он.

Все в гостиной замолчали. Кто посмотрел на Бартеля, а кто – на Мая. Даже Береника сделала на мгновение вид, что присутствует именно здесь, а не где-то в другом месте. И Май как-то неожиданно для себя обнаружил, что держит придвинувшуюся к нему Амелию за руку. Он отпустил руку хозяйской жены и поднялся.

– Желаете проверить, лейтенант? – поинтересовался он.

– Хотелось бы, – отвечал Бартель.

Май взял свободный стул и подошел с ним к карточному столу. Он делал неправильно. Он знал, что поступает не так, как следовало бы поступить. Но он был застигнут необходимостью сохранять свое обличье. Ах, если бы здесь его совсем никто не знал. Ах, если б выглядел он, как тот невзрачный баснописец. Увы. Даже знание будущего не избавляет от обязанности делать ошибки. Слишком много зрителей ждали от него решительного шага.

Аббат взял в руки колоду, но тут же вернул ее на стол, увидев, сколько денег Май достал из кошелька.

– Это не по моим доходам, – с сожалением вздохнул он.

Сдавать карты взялся Иоганн Фосс.

– Береника, ты не могла бы последить, честно ли ведется игра? – невежливо спросил Бартель.

– Это излишне, – вмешался в разговор старый маркиз. – Господин Май снискал свою репутацию не низким шулерством, уверяю вас. Его игра – искусство.

Безразличный взгляд Береники скользнул по играющим и вновь обратился в никуда. Кто-то там был за стенами замка, с кем она вела неслышную другим беседу или даже спор, – Май мог бы в этом поклясться. Впрочем, тех почти неощутимых течений Силы, что овевали ее и кружились по гостиной, ему было достаточно, чтобы чувствовать полную уверенность в себе.

Май взял свои карты и назвал ставку. Через четверть часа банк перешел к нему. Фальшивые бриллианты и баснописец переглянулись между собой и дружно встали из-за стола, сказав, что им, пожалуй, пора спать. Полковник задумчиво поскрипел коленкой и решил испробовать счастье еще один раз. Но на большее его не хватило.

Май составил монетки перед собой в три аккуратных столбика. Его капитал составлял теперь около трехсот флар. Он выдвинул на середину стола сто.

На лице Иоганна Фосса явственно читалась тревога за собственный кошелек. Маркиза охватил азарт. Бартель ничего еще не понял. Он вытряхнул перед собой все, что принес. Денег ему пока хватало. Он тоже поставил сто.

– Не играйте с ним, Бартель, он предсказатель, – сказал Иоганн Фосс.

– Он не предсказатель, он обычный мошенник, – отвечал Бартель.

Май усмехнулся.

– Я воздержусь, – сказал тогда Иоганн Фосс.

– Не играйте со мной, Бартель, вам на роду написано во всем мне проигрывать, – поддразнил лейтенанта Май.

Красавец Бартель упрямо сжал губы.

Маркиз взялся сдавать.

Дамы на диване спорили о возможности любви в гареме. Близнецы были за, Амелия против. Маддалена, кажется, заснула в своем кресле.

Май улыбался. Для начала он проиграл Бартелю пятьдесят флар, тот очень обрадовался и попался на крючок. Затем Май выиграл четыреста, и Бартель остался с двадцатью фларами в кармане.

– Вам везет, – сквозь зубы процедил он.

Маркиз сказал:

– Это опыт, молодой человек, огромный опыт. Я искренне восхищаюсь господином Маем. Чтобы так играть, нужно посвятить этому немалую часть жизни.

– Ерунда, простое везение, – возразил Фрей.

– Я думаю, господин Май даст вам возможность убедиться в моей правоте, – сказал маркиз. – Во всяком случае, я очень желаю, чтобы так произошло.

– В таком случае не согласитесь ли вы одолжить мне немного денег? – спросил Бартель Фрей маркиза.

– Всегда рад оказать услугу, – отвечал тот, и перед лейтенантом легла большая имперская монета в сто флар.

Вскоре она принадлежала Маю, а перед лейтенантом легла еще одна. Сам маркиз участвовать в игре дальше отказался, сказав:

– Учиться никогда не поздно. Я просто посмотрю.

– Может быть, прекратим игру? – предложил Май. – Лейтенант явно не в состоянии выиграть и даже не в состоянии проиграть – у него кончились деньги.

– Я одолжу денег лейтенанту, сколько он захочет, – сказал маркиз.

– Я вас все равно обыграю, – заявил Маю Бартель Фрей. – Ни один человек не может быть всегда прав. Когда-нибудь вы ошибетесь, и я все себе верну.

Начали догорать свечи. Гости разошлись по комнатам. Ушел Иоганн Фосс. Маркиз послал к себе за свертком денег и предоставил Бартелю Фрею черпать оттуда, сколько тому угодно. Уже и Береника куда-то пропала, а перед Маем по-прежнему продолжала расти куча монет.

Когда над горами на востоке зажглась неяркая полоска зари, небо посветлело, а из низин, как шапка пены на убегающем молоке, начал вспухать и разливаться вокруг туман, Май стал обладателем семи с половиной тысяч, и промасленная бумага от денежного свертка была маркизом скомкана и брошена на пепел в камин. Везение ли, предвидение ли, но Май никогда в жизни не выигрывал столько разом. Честно признаться, брать такие деньги ему было страшно. Ему мерещился тут какой-то подвох.

– А ведь вы не сможете вернуть мне долг, Бартель, – сказал маркиз.

На скулах у Бартеля играли желваки. Он несколько минут думал.

– Этот замок теперь мой, – сказал он. – Сколько он стоит?

– Самое большое – десять. И столько же – прилегающие к нему земли. С чем вы предпочитаете расстаться, Бартель, с замком или с землей?

Май посмотрел на побледневшее лицо Бартеля Фрея. Уж коли Май знал, что ему не следует садиться играть, зачем он сел? Плохой из него предсказатель. Не следует собственным предсказаниям сам. Он пожалел неразумного молодого лейтенанта. Он пожалел Беренику. Он выбрал из кучи пять больших имперских монет и передвинул то, что осталось, маркизу.

– Вот ваши семь тысяч, – сказал он. – Лейтенант Фрей будет их должен мне.

Бартель Фрей дернулся вслед за кучей денег так, будто хотел перевернуть стол.

Маркиз с улыбкой демона-искусителя на набеленном и нарумяненном сморщенном лице проговорил:

– Я восхищаюсь вашими талантами, господин Май. Не зря вы столь знамениты.

– Быть знаменитым развратником и знаменитым мошенником – что в том хорошего? – с ненавистью бросил Бартель Фрей.

– Вы ищете повод не платить мне долг, Бартель? – завязывая в платок оставшиеся деньги, спросил Май. – Хорошо, не платите. Возьмите эти семь тысяч как свадебный подарок.

Бартель скрипнул зубами.

– Поистине то, что рассказывают о вас, – лишь сотая доля ваших достоинств, – проговорил маркиз. Впрочем, восхищение его с некоторых пор приобрело печать поддельности, ибо он желал бы стать владельцем замка или земли и не ждал, что Бартелю так великодушно помогут вывернуться из ловушки.

– Уже светлеет, – сказал Май. – Не стоит ли разойтись и немного отдохнуть? Ведь у лейтенанта сегодня свадьба.

С этими словами Май откланялся и предоставил маркизу считать деньги, а Бартелю, не двинувшемуся с места, обдумывать его поведение.

Май покинул гостиную.

Ожившие злые деревья. Метаморфозы. Превращения. Какими бывают подлинные превращения? Живой – мертвый? Бартель с самого утра намеренно старался его оскорбить. Если б Май знал причину, он отхлестал бы лейтенанта по щекам, поскольку причина у него могла быть либо малосущественной, либо ложной. Но лейтенант держал причину при себе, а Май ждал, что тот вот-вот проговорится, и таким образом между ними ничего не происходило.

Колдовская Сила по-прежнему присутствовала в замке, из чего Май заключил, что Береника не спит, и отправился на ее поиски. Он хотел доложить ей свои предсказания, основным из которых было то, что он должен немедленно уезжать, чтоб больше не делать ошибок. Он поднялся на второй этаж, прошел, как ищейка – нос по воздуху, – туда и обратно и понял, что ему надо наверх, на чердак, если здесь есть чердак, а то и вовсе на крышу.

Чердак был. Май взобрался по ветхой лестнице, постучал в некрашеные доски двери, не услышал ответа и вошел.

В лицо ему дохнуло сыростью, туманом и росной травой. Чирикала утренняя пташка. Он развел руками ветви деревьев, не очень понимая, где оказался. Под ногами была мокрая скользкая тропа, пологий склон холма. Дальше – маленький обрывчик, песчаное ложе ручья, туманное море с островками-рифами из верхушек деревьев и дальним-дальним синим берегом – горами Туманного Пояса.

На берегу ручья над песчаным обрывом сидели двое: Береника и тот самый граагский моряк, который был сейчас и похож на себя прежнего, и не похож.

Береника говорила:

– Они дают взамен два корабля. Он хочет переехать в Граагу. Говорит, будем возить граагское кружево во Франкию и на Альбион. Оно дорого там. Эта дура Амелия просто счастлива.

– А ты? – спросил ее собеседник.

– Я все тебе объясняла.

– Береника, – позвал Май.

Она, не оборачиваясь, кивнула.

– Бартель, конечно, крупно проиграл, – сказала она.

– Конечно, – сказал Май.

– Сколько он вам должен?

– Уже не имеет значения. Я подарил ему долг.

– Слава Богу, – сказала она, на этот раз поворачиваясь к нему. – Уж я-то знаю, как Бартель легко увлекается.

На дальнем берегу ручья из зарослей осоки всплыла в воздух черная отрубленная голова с кровавыми ошметками кожи и слипшимися патлами волос, взглянув на которую, Май вначале похолодел, а потом понял, что это представление специально для него.

– Я как раз пришел сказать вам, что думаю по этому поводу, – проговорил он.

– И что же вы думаете, господин предсказатель?

– Я думаю, что раньше свадьбы случится какая-нибудь неприятность. Я не хочу в том быть замешан. Позвольте мне взять лошадь на конюшне, и я немедленно уеду.

– Ну что же вы все время пытаетесь нас бросить наедине с неведомым? – укоризненно произнесла колдунья. – Если случится неприятность, нам без вашей помощи не обойтись и подавно. Если вы чуете беду, вам должны быть видны ее последствия.

– Я не единственный предсказатель в долине. Есть еще Нам Тибра. Вы прочитали в его рукописи про будущий год, а про сегодняшний день разве прочесть нельзя?

Береника покачала головой.

– Эти страницы давно пройдены, надо слишком много листать назад. Я пробовала, и у меня не получается. Тибра прижимает их камнем от чужого любопытства.

– A y господина Пелерина тоже не получается?

Бывший граагский моряк повернул к Маю лицо. Жесткие, словно из камня высеченные черты, высокий открытый лоб, черные волосы обрезаны по плечи – удобно, но вышло из моды вот уже лет пять, – властный взор синих глаз. На вид ему было лет тридцать пять. Хотя Май читал где-то, что колдуны взрослеют и старятся рано. Май подумал: когда же он начал ее учить и зачем? Разве что это была когда-то их детская забава...

– Я против того, чтобы знать будущее, господин Май, – сказал колдун. – Любое. Всегда.

Подул ветерок, и отрубленная голова в тростниках стала понемногу таять.

Май смотрел туда. Так-то он выполняет ее желания, думалось ему. Этому человеку ничего не стоит сказать в любой момент: я больше в этом деле не участвую. И Маю придется выбираться из Туманной долины и из Грааги как сумеет сам, и деньги в Котуре скорее всего будут потеряны. Зря он подарил Бартелю долг. Надо было оставить себе хотя бы половину.

– Нет, вы не должны уезжать, – сказала Береника. – Я боюсь, когда я ничего не знаю.

– Вы уверены, что я предсказатель?

– Да.

– Так будьте уверены и в том, что это все добром не кончится, – сказал Май, повернулся на каблуках и оказался на лестнице за дверью. Он еще раз обернулся: дверь как дверь. На чердак. Он стал спускаться по лестнице. И сказал сам себе:

Предсказааатель.

Они хотят заранее знать?

А что?

Будущего НЕТ.

А еще он подумал вот как: что толку городить этот немыслимый огород, если он никому всерьез не надобен?

В чем смысл того, что он здесь остается? Всего лишь отдает дань их желанию держаться для надежности за соломинку – желанию, которое легче исполнить, чем объяснить им, почему ему, Маю, исполнять его не следует. Однако бежать из замка он все еще не решался: колдуны. Внесла же нелегкая...

* * *

Бартель Фрей ждал Мая возле лестницы. За спиной его, вжавшись в стену и закрыв ладонями лицо, стояла Маддалена. Лейтенант успел вооружиться и швырнул другую шпагу Маю весьма бесцеремонно. Оружие Маю надо было подбирать с пола.

– Я не желаю приобретать здесь ничего ценой бесчестья! – заявил Бартель Фрей, едва увидел Мая, и Май подумал, что слова его имеют касательство к подаренным семи тысячам.

Однако Бартель опроверг его домыслы. Он схватил Маддалену за локоть и, грубо развернув, бросил к ногам Мая следом за шпагой. Маддалена упала не вскрикнув и не отнимая рук от лица.

– Забери свою шлюху! – крикнул отважный Бартель. – Я не ребенок, чтоб не знать, как колдунов лишают Силы. Уж после кого угодно собирать объедки, но не после тебя!

Май поднял Маддалену. Она прятала лицо, да он все равно посмотрел. Одна щека у нее была красной, другая как мел белой.

– Ты ни за что ударил девочку, скотина? – сказал Май. – Давай пошли. Где ты собрался драться? Веди.

* * *

Бартель владел шпагой так, как должен был владеть ею профессиональный военный, – без особых изысков, зато уверенно и хладнокровно. Но Май был опытнее, старше. Еще он был выше на голову и сильнее. Однажды Бартель споткнулся о корень дерева и упал, но он сам привел Мая в сад, чтобы им не оказаться под окнами спален, и Май позволил лейтенанту подняться – убивать Бартеля не входило в его планы. Это незначительное проявление благородства вызвало в лейтенанте настоящую бурю ненависти. Май тут же почувствовал ее на своей шкуре: Бартель располосовал ему левый рукав, и брызнула кровь. Тогда Май рассердился. Он не любил положений, в которых приходится защищаться и отступать.

И он очень боялся, что все так получится. Он не хотел, чтоб получилось именно так. Однако на что способна колдунья из Обежа, они оба с Бартелем до сих пор представляли себе плохо.

Серебряный, как паутина, аркан захлестнул руку Бартеля Фрея и дернул ее назад. Лейтенант сделал замедленное неловкое движение, а шпага Мая вошла ему под сердце и вышла возле левой лопатки. Нечаянно. Совершенно случайно.

Май охнул.

Бартель тоже и начал валиться на мокрую траву.

Шагах в десяти, среди деревьев сада, по колено в тумане, стояла Маддалена и брезгливо стряхивала с пальцев липнущую серебряную паутину.

Май бросил шпагу, опустился возле лейтенанта на колени, повернул его на спину.

– Возьми в кармане... Пусть эта... гадюка... тоже поплачет... – прохрипел Бартель.

И умер.

Бесшумно подкралась Маддалена.

– Кого он имел в виду? – полушепотом спросила она.

Май поперхнулся туманом.

– Ты, дура, понимаешь, что я из-за тебя убил человека? – выговорил он. – Не ты его убила, ая убил?!

Она пожала плечами с каким-то нелепым, неуместным в глазах Мая кокетством.

– Это не тот, кого можно назвать «человек», – сказала она и ткнула носком туфельки мертвого лейтенанта в бок, окончательно уверив Мая, что не в добрый час он поехал в Обеж. – Быстрей ищите, что он вам велел, пока с ним не началось.

Май взглянул на Маддалену. Он не понял, о чем речь.

Тогда колдунья, досадливо поморщившись, присела рядом и сама стала быстро шарить у Бартеля по карманам. Выдернула из одного какую-то бумажку, бегло просмотрела, сунула ее себе в рукав и отпрыгнула в сторону.

Бартель шевельнулся. Контуры его тела задрожали, словно в потоке расплавленного воздуха. Верхняя губа вздернулась, из-под нее показались звериные желтые клыки; лежащие вдоль тела руки словно бы истаяли и потемнели, на них видна стала шерсть и, на месте ногтей, изогнутые черные когти. Май перекрестился и, как был на четвереньках, пошел назад, потом вскочил. Льющийся воздух вокруг Бартеля последний раз дрогнул, исчез, и лейтенант остался получеловеком-полузверем в совсем неподходящей к его облику одежде.

– Дайте монетку, – сказала Маддалена и протянула к Маю руку.

Тот машинально сунулся в кошелек, с перепугу бросил ей ни много ни мало сто флар и отвернулся. Но краем глаза все равно видел, что колдунья просовывает золотой диск под верхние клыки, чтоб загородить оборотню рот.

– Когда такую тварь убивают, – объяснила Маддалена по ходу дела, – она может перекинуться и начать пить кровь у людей по ночам на дорогах. А может и не перекинуться... Это я ему так, на всякий случай...

– Убираться отсюда надо, – чужим осипшим голосом еле выговорил Май. – Чем быстрее – тем лучше.

Маддалена отряхнула ладошки, обошла труп и остановилась, задумчиво глядя на простертое в траве тело. Май еще немного попятился, на этот раз – от нее. На всякий случай, как она говорила.

Истерический женский крик «Нет!», раздавшийся с парадного крыльца замка, разорвал утреннюю тишину. Он заставил Маддалену вздрогнуть и оглянуться. За туманом, за деревьями, непонятно было, кто это, но женщина бежала к ним. Следующее «Нет!» неожиданно резко перешло в протяжный и жуткий волчий вой, от которого Мая вдоль спины продрал озноб.

Где-то разом захлопали двери и ставни.

Май подхватил с земли испачканную кровью оборотня шпагу. Маддалена покрутилась на месте и стала отступать спиной к нему, вытянув перед собой руки. Прямо на нее, ныряя в густом, стелящемся по земле тумане, прыжками неслась поджарая волчица с рыжим пятном на боку. Серое жилистое тело взвилось в воздух, клацнули зубы, и, перевернувшись в воздухе, второй оборотень отвесно рухнул на мертвого сородича, мигом извернулся и стал на лапы. Желтые глаза в бессильном бешенстве смотрели на Маддалену. С оскаленных клыков сбежала струнка слюны. Волчица вскинула морду кверху и завыла.

Маддалена по-прежнему держала руки вытянутыми перед собой, ладонями к зверю. А Май не мог двинуться с места, боялся за нее, за себя, за деньги, которые в Котуре, но, даже если б мог, не стал бы помогать колдунье. Ему и так казалось: за это утро он должен поседеть.

От замка через сад бежали люди; там были и слуги, и гости, и Береника, и Бернгар Пелерин, и Иоганн Фосс со шпагой в руке впереди всех. Только Амелии среди них не было.

– Сука!.. Шлюха!.. Убью!! – крикнул Иоганн Фосс.

Волчица развернулась, прижала уши и бесшумно канула в туман. Маддалену словно толкнули в выставленные ладони, она упала на Мая, тот едва сообразил ее подхватить. В следующий момент серая пружина вырвалась из молочного покрывала и сомкнула клыки на горле хозяина замка. Полыхнул фиолетовый огонь, туманный покров из сада мигом вынесло, как ураганом.

– Бежим, – крикнул Май Маддалене, и они побежали.

* * *

Внутри ледник был наполнен звуками. Звенели где-то колокола, пел ветер в органных трубах, проточенных для него водой, пересыпались с места на место хрустальные льдинки, журчала вода. Музыка, рождавшаяся в леднике, звучала чисто и очень мелодично.

Сквозь ледяные купола вверху просвечивало солнце. Сумрак в пещерах, уходящих вниз, сгущался в фиолетовых, зеленых и темно-синих тонах. В воздухе взвешены были невесомые блестки снежной пыли.

Маддалена пришла в себя первой и, приподнявшись с пола, стала вертеть головой.

– Где мы? – спросила она.

– В ледяной пещере, – посмотрев вверх, ответил Май.

– Они говорили про черного колдуна, который живет в леднике.

– Я помню.

– Это здесь?

Май покачал головой.

– Откуда мне знать...

Последними словами, которые он слышал в саду у Ведьмина Холма, был окрик Бернгара Пелерина, обращенный к Беренике, пытавшейся самостоятельно сделать что-то с беглецами: «Не смей! Не смей этого сама!» После чего Май и обежская колдунья вместо туманного сада заскользили по ледяному полу среди мозаичных пятен яркого света.

Май встал, отряхнул с колен и локтей ледяную пыль и подал Маддалене руку.

– Мы здесь не одни, – сказала колдунья, поднимаясь. – Здесь кто-то есть, и он сейчас колдует. Мне кажется... – она несколько мгновений прислушивалась, запрокинув голову, потом в голосе ее прозвучало легкое удивление: – ...он ткет туман... Слышите?

Лучше бы Май не слышал. Он огляделся.

– Что это значит – черный колдун? – спросил он.

Маддалена пожала плечиком.

– Отступник; беглец; изгнанный; наказанный цехом; отвергший цех; неудобный кому-то плохой человек; назначенный выполнять грязную работу хороший человек, – да все, что угодно. Меня тоже так называли... иногда. Хотя я ничего ужасного не делала.

Май вспомнил рассказ мэтра Иоржина о пытавшихся с ней состязаться магах, но промолчал.

– Наверное, слабого колдуна черным не назовут? – сказал он.

– Наверное, так, – согласилась Маддалена.

– Идем искать выход, – предложил Май. – Иначе мы здесь замерзнем.

– А если он... – Девочка умолкла.

Какой бы великой колдуньей она прежде ни была, вид у нее был растерянный и очень усталый.

– Хочешь сесть на пол и к ночи превратиться в глыбу льда? – спросил Май.

– Нет.

– Тогда пойдем.

Перезвон колоколов становился все явственней, органные трубы повторяли свою мелодию громче; солнце, лучи которого, от того, что проходили сквозь лед, становились желтого, голубого и ярко-синего цветов, играло в зеркальных стенах и ледяных колоннах мириадами оттенков, преломляясь, словно в граненом хрустале. Звеня стеклянными подковами о лед, из сумрака в фиолетовом гроте появилась крылатая лошадь, белошкурая и белоглазая, проводила их взглядом, кивнула головой, взмахнула крыльями и исчезла. Стайка белых белок с дымчатыми полосками вдоль спинки и с крошечными бубенчиками на шеях несколько раз перебегала им дорогу. Белые голуби с мохнатыми лапками ворковали над их головами на прозрачных арках.

Сколько времени они потратили на поиски выхода, Май не знал. Дело было плохо – он не мог сопротивляться. Он не чувствовал ни холода, ни времени, ни страха. Только неприятную обреченность: случилось то, что случилось; зря, конечно, он все это допустил, но ничего теперь не исправишь.

В один прекрасный миг он просто сел на показавшийся ему подходящим кусок льда, и Маддалена пошла дальше одна. Кажется, он сказал ей перед этим, что они ходят в ледяном лабиринте по кругу, и предложил проверить, встретятся ли они, если он останется, а она продолжит путь. Маддалена грустно посмотрела на него, ничего не сказала, побрела прочь и вскоре исчезла за поворотом.

Музыку ледника создавал талантливый композитор. Выстроенные им гармонии были безупречны, чувства вкуса и меры не изменили ему ни разу, и при этом музыка его не была суха; напротив, она казалась нежной и очень красивой. Она опутывала мысли, сковывала неугодные для нее движения тела, подчиняла себе разум и заполняла пространство вокруг почти видимой, осязаемой аурой своего совершенства.

Май уже ничего не имел против такого колдовства. Оно ему даже нравилось. Где-то на самой грани памяти и сознания он угадывал, чем для него может окончиться любование ледяной гармонией, но ему хотелось думать, что смерть приходит за человеком не так.

* * *

Хозяин появился перед Маем из ниоткуда. У него были совсем светлые, но не седые волосы, высокий лоб, прищуренные серо-голубые глаза-льдинки и очень бледная кожа. Длинная белая одежда с оторочкой из шкурок песца делала высокую фигуру еще выше. Колдун пошевелил бесцветными губами, что-то Маю сказав.

Май и ответил бы ему, только не мог. Слова нарушили бы музыку, которая давно звучала не вне, а в голове Мая. Она стала частью его, он слился с ее совершенными звуками, поэтому не в состоянии был ни слушать, ни говорить.

Колдун поводил у него перед лицом ладонью, снова что-то произнес, и гармония взорвалась. Лавина хрусталя и льдинок разлетелась в ушах Мая оглушающим диссонансом, а перед глазами засверкали фиолетовые искры. И тут колдун влепил Маю такую пощечину, что тот едва не упал на скользкий пол. Май сразу понял, что продрог не то чтобы до костей, а вообще уже ни рук, ни ног у него как бы нет.

– ...я еще в своем уме, чтоб уследить, кто ходит через перевал, – расслышал Май слова, обращенные к нему.

– Вас называют ч... черным колдуном... в насмешку? – стуча зубами, поинтересовался Май ни к селу ни к городу у этого бледного типа.

Колдун высокомерно вздернул подбородок.

– Я Юрген Юм, законно практикующий маг. Я состою в Старшем цехе и являюсь Мастером Магии Зеркального Ключа. Называть меня черным колдуном по меньшей мере невежливо, молодой человек. Ибо это прозвание – ругательное.

Май с трудом распрямлял застывшие ноги; встать со льдины пока у него не получалось. Все тело сводила судорога, в ушах звенело. Но Май тем не менее сказал:

– Прошу простить великодушно, но вашим именем... кажется... пугают детей в долине...

Колдун взял его за локоть, решив, что разговор этот затеян с ним не от большого ума, и рывком поставил Мая на ноги.

– Идемте, – сказал он. – Вам нужно поблагодарить вашу спутницу. Она освободила вас, уничтожив плоды трех месяцев моей работы.

– Она колдует? – удивился Май. По краю сознания проскользнула мысль: чтоб честно заработать деньги в Котуре, эту колдунью, кажется, надо убить...

– И очень неплохо, – отвечал колдун. – Она разбила пять моих замков из семи, хотя могла бы просто уйти, ничего мне здесь не нарушая. Правда, тогда бы я про вас не узнал.

Юрген Юм вывел Мая из ледяного лабиринта сначала в полутемный снежный, потом в темный земляной. Он открыл низкую деревянную дверцу, и Май переступил порог деревенского на вид дома. Наверное, дом этот по самую крышу был занесен снегом, потому что за маленьким плохим окошком виднелась только подсвеченная слабым светом муть, а освещением большой комнате служил очаг и две масляные плошки на подставке над развернутой для чтения книгой.

Маддалена сидела с ногами на лавке подле стола, завернутая в огромный овчинный тулуп. На столе перед ней стояла большая глиняная кружка и бутыль с тряпочной затычкой, полупрозрачная жидкость внутри которой навела Мая на определенного рода воспоминания. Колдун вытащил тряпочку, щедро плеснул жидкости в кружку и сунул пойло Маю в руки. Сивушный аромат пошел по всему дому. Судя по блестящим глазкам Маддалены, она этого эликсира уже отведала.

– Не бойтесь, не отрава, – ободрил Мая колдун. – Его варят внизу в деревне, и он бывает полезен, когда кто-то заблудится в снегах.

Стукнув зубами о край кружки, Май одним глотком вылил в себя ее содержимое и некоторое время стоял с открытым ртом, чтобы восстановить дыхание. Средство было смертельно крепкое, но действенное. Тепло ему стало почти сразу.

Повернув за плечо, колдун подвел Мая к скамье и усадил рядом с Маддаленой. После чего Юрген Юм решил, что настало время провести расследование.

– Итак, – сказал колдун, – теперь объясните мне, кто вы такие и как вы попали ко мне в ледник?

– Я Маддалена Беган из Обежа, – скромно сказала Маддалена.

Колдун приподнял одну бровь – имя было ему известно.

– Ипполит Май, – сказал Май, – путешественник.

Вторая бровь Юргена Юма поползла кверху вслед за первой. Медленно переведя взгляд с Маддалены на Мая, колдун взял единственную на троих кружку, налил туда своего горлодера и с бульканьем хлебнул. Посмотрел на Мая снова и отхлебнул еще. После чего потер переносицу и уставился в заросший паутиной темный угол.

– Как поживает ваша драгоценная матушка? – спросил он. – Она здорова? Надеюсь, у нее все благополучно?

Май открыл рот, закрыл и на несколько секунд прижал пальцы к губам, чтоб не сказать чего зря. Ему было тогда лет шесть-семь, но этого человека он сейчас вспомнил...

Сколько жил, Май боялся, что кто-нибудь из близких друзей его матери однажды скажет ему: да ты же сын шлюхи. И Маю придется этого человека убить. Потому что... Потому что, во-первых, нравы общества не всегда соответствуют требованиям чести. А во-вторых... Истина, бесспорно, существует в мире, но ведь не обязательно произносить ее вслух?..

Шанс услышать именно эти слова от колдуна у него сейчас был. И еще какой шанс.

Но колдун ничего такого не сказал.

– Не обессудьте, я живу здесь один и гостеприимством никогда не был знаменит... – проговорил он. – Я могу вам предложить лишь свой убогий завтрак и постель.

Хозяин выставил на стол горшок с вареной рыбой, подсохшие кусочки сыра на треснувшей тарелке, хлеб и воду.

Маддалена оживилась, она была голодна. Маю после встречи с оборотнем и блужданий в леднике еда в глотку не шла. Ему казалось, что он не был пьян; деревенское зелье только слегка приглушило его беспокойство.

Май стал осматривать жилище: на верстаке в темном углу оборудование для алхимических опытов – дорогая стеклянная посуда, покрытая паутиной и пылью; внизу толстые фолианты стопками лежат на полу; пол подметен наполовину, веник брошен под окном; на краю стола разлинованная для записи нот бумага, песочное сито, чернильница, отточенные перья...

Двадцать пять лет назад колдун был молод, печален, довольно-таки красив, но безденежен, и, кроме того, он не боялся выглядеть смешным – Май рассудил это по тому, что бедолага совершенно не скрывал своих чувств. А быть романтичным и влюбленным и тем более признаваться в любви тогда было не в моде чуть ли не более, чем сейчас. И вот над ним смеялись. Он этого не замечал и твердил слово «любовь» – смешное и немодное... В общем, Май решил на эту тему с Мастером Магии Зеркального Ключа не заговаривать. Кто знает, что о тех временах хранит память этого человека: плохое или хорошее?

– Матушка оставила сцену четыре месяца назад, – счел нужным сообщить Юргену Юму Май. – Теперь она будет заниматься семьей.

Колдун только кивнул: он тоже не хотел ворошить прошлое. Кажется, ему все было понятно. Между ними настало молчаливое согласие.

* * *

Кровать в доме у колдуна оказалась одна, а спальня устроена так, что иначе, нежели вместе, спать не ляжешь. Впрочем, Маддалена устала, была пьяна и засыпала просто стоя. Да и Май тоже. Он мог не спать по трое суток, но не в таких бредовых условиях, как сегодня.

В спальне было темно. Май молча помог ей расшнуровать платье и корсет, стащил с Маддалены туфли, получил по рукам, когда машинально полез за подвязками под рубашку, загнал ее под одеяло к стене, забрался сам и, едва коснувшись головой подушки, уснул сном праведника. Без сновидений.

То есть потом ему показалось, что все происходило достаточно глупо.

Ведь он приехал в Обеж с намерением так или иначе, но колдунью в постель уложить. У него было предчувствие, что это не невозможно.

Теперь Май лежал на спине, Маддалена мирно посапывала у его плеча, а он накручивал на пальцы ее тяжелый темно-каштановый локон и размышлял, когда он в последний раз лежал в одной постели с женщиной и ее не тронул. Получалось, что он такого подвига за собой не помнит.

Где-то наверху, над спальней, тихо, с долгими перерывами, тренькал клавесин. Юрген Юм записывал только что сочиненную музыку.

Колдунья вздохнула. Личико ее было грустным. Мраморная щечка, точеный носик, мягкие, еще припухлые по-детски губы. Май провел пальцем от середины ее лба к виску. Почему он не запомнил, какого цвета у нее глаза? Какая небрежность. Он наклонился, чтоб ее поцеловать. Фальшиво тенькнул клавесин. Колдунья вздрогнула, и Мая слегка оттолкнуло. Не извне, а какое-то внутреннее чувство.

Он вернул на подушку теплую прядь волос, вылез из-под одеяла и стал собирать свою одежду.

Какие-то деньги, в каком-то Котуре... Будь они прокляты.

Будущего не существовало. Не существовало вообще. Завтрашний день мог настать и мог не настать. Кто обещал, что они доживут до ночи? Почему все верят тому, что будет? Это же неправда. Люди живут сегодня.

Беда только в том, что Май не привык так жить. Он не мог не быть самим собой. Он всегда был Ипполитом Маем и больше никем. Может, колдун объяснит ему, что с ним сейчас творится?..

Он не обращал уже внимания на то, что за маленьким окошком сиял ясный полдень, что комната, в которой они вчера – или не вчера? – не то ужинали, не то принимали завтрак, выцвела и изменилась – камин оказался в другой стене, на полу прибрано, стол состарился и припал на одну ногу, подгрызенную кем-то чудовищно зубастым, прочая мебель изменила очертания, а невесть откуда взявшаяся лестница вела наверх.

Клавесин смолк. Май почти бегом поднялся на второй этаж и вошел в Зеркальный Зал. О том, что это святая святых волшебного дома, мастерская хозяина, он понял с первого взгляда. Здесь Май увидел все, о чем читал в книгах, и многое такое, о чем не читал. Чучела диковинных и страшных созданий, огромные древние книги, бутылки с зелеными и бурыми зельями, метелки трав, какие-то странные инструменты, похоже, взятые из арсенала палача, связки сушеных летучих мышей, сонные скользкие жабы в банке, пауки размером с тарелку в своих тенетах, сплетенных из толстой бечевы, и прочие страсти со всех сторон окружили Мая, неосмотрительно переступившего порог. Он было испугался, пока вдруг не понял, что на самом деле в комнате ничего этого нет. Там стояли два стула, клавесин, небольшой стеклянный шар в лепестках серебряной подставки на крышке инструмента позади пюпитра, а все стены закрывали огромные, от потолка до пола, зеркала в резных полированных рамах. Некоторые из них потемнели и стали коричнево-желты, другие пошли пятнами, как от кислоты, третьи потрескались и были склеены полосками бумаги, а в зеркале, прикрепленном на месте двери, не отражалось ничего из-за клубящегося внутри молочного тумана.

– А, – сказал Юрген Юм, бледно улыбнувшись Маю. – Вот и вы.

Май покосился на самое темное зеркало. Нет, из него не выглядывал сушеный крокодил, а наблюдать в нем можно было только то, что у Мая не все в порядке с костюмом, – не больше.

– Прошу прощения, что прерываю ваши занятия, – выговорил Май, поспешно оправляя одежду, – но не могли бы вы спуститься вниз? Мне необходимо с вами поговорить...

– Я думаю, в наших общих интересах поговорить здесь, – сказал колдун. – Мне это тоже необходимо. Присядьте.

Май медленно подошел и опустился на один из стульев перед клавесином. Юрген Юм снял с пюпитра ноты, опустил над клавишами крышку. Рука его коснулась стеклянного шара, и за гладкой поверхностью взметнулась снежная карусель.

Колдун опять улыбнулся своей странной бесцветной улыбкой, которая двадцать пять лет назад скрывала смущение, а сейчас – неизвестно что. Он сказал:

– Как вы попали в ледник, я отследил. Осталось выяснить, как вы попали в Ведьмин Холм и что там делали. Из некоторых особенностей мироустройства, – последовала пауза, особо подчеркнувшая значение последнего слова, – я догадываюсь, что история ваша не может быть обычной. В Туманной долине не происходит случайных вещей, и то, что вы мне сейчас расскажете, должно быть интересно, а может быть, даже важно. Итак?..

Май помялся, не зная, с чего лучше начать. Потом осторожно, выбирая слова, поведал про свою охоту за деньгами, про поездку в Обеж и чем она закончилась. Рассказал про Максимилиана, свадьбу оборотня, дуэль в саду, последние слова Бергнарда Пелерина и ледник. Не упомянул только, зачем ему нужны были деньги.

Юрген Юм задумчиво теребил уголки нот в папке.

– Вы думали о том, что счастливым образом избежали смерти? – спросил колдун.

Май кивнул.

– А о том что это происходило с вами трижды за два дня? – продолжил колдун.

Май немного растерялся. Нужно было посчитать. Корчма. Дуэль. Ледник.

В самом деле?..

– А о том, что каждый раз все происходило не само по себе?

– Почему вы так решили? – спросил Май.

– Потому что меня уже обвинили в убийстве двух путников, шедших через перевал. Якобы я их заманил внутрь и заморозил в ледяной пещере, чтобы скрепить свои чары. И я готов признать, так оно случилось бы, если б девочка не умела бить зеркальные заклятия. Я присматриваю за дорогой через перевал по верху ледника, но никак не изнутри.

– Да? – сказал Май. – Странно.

– И вам еще что-то кажется странным? – пожал плечами колдун.

Май кивнул. Странным было все.

Начиная от смутившей его мысли о злокозненности намерений Береники. Надо же, в кои это веки на женщину так не подействовало его обаяние, что она трижды пыталась его убить. Чужими руками, чтоб избежать преследований со стороны закона и цеха, но сути это не меняет. Сукина дочка. Чертов идиот. Надо было смотреть ей в глаза, а он пялился за корсаж. Надо было запоминать прошлое, а он пытался заглядывать в будущее...

...И заканчивая разрушительными способностями Маддалены – если судить по жалобе Юргена Юма на погибшую работы и тому, что Май собственными глазами видел в саду, – оставшимися без изменений...

Рука Юргена Юма вновь коснулась стеклянного шара, и вместо снежной метели Май увидел в нем синюю пленочку моря. Игрушечный кораблик на волнах вдруг со звуком «пффф» выдохнул с одного из бортов перышко пуха. В крошечном городе на берегу произошли немедленные разрушения. С трудом их можно было связать с этим легким перышком.

Не дождавшись ответа, Юм сказал:

– Я должен доказать цеху, что никого не морозил в леднике до смерти, и мне пока заказано пересекать границу между мирами, поэтому я вас прошу никуда не уходить с перевала.

– Границу? – рассеянно переспросил Май. – Тут еще и граница между мирами есть?

Колдун смотрел на свою папку.

– Вы оба нужны мне как свидетели, – медленно проговорил он. – И попробуйте только сказать неправду. Мастерский Совет цеха далеко, а я здесь, рядом. Даже когда меня рядом с вами нет.

При этих словах от колдуна на миг повеяло ледяным холодом, а в самом темном зеркале шевельнулся кто-то страшный с безразличными мертвыми глазами.

– В обмен, – прозвучал с порога голос Маддалены. Тот, в зеркале, мгновенно закрыл голову лохматыми лапами.

– В обмен на что? – спросил Юрген Юм.

– На рассказ о границе.

Колдун усмехнулся.

– У вас нет выбора, чтоб ставить мне условия.

– Вы уверены? – Маддалена склонила голову набок.

Юрген Юм из воздуха вынул огарок свечи на оловянном блюдечке и поставил на клавесин.

– Зажги, – предложил он.

Маддалена щелкнула пальцами. Ровным счетом ничего не произошло. Она нахмурилась. Потом на лице ее проступило похожее на обиду выражение.

Колдун продолжал улыбаться.

– А теперь спустись вниз и попробуй сделать то же самое. – Он толкнул подсвечник пальцем и отправил его по полированной крышке к Маддалене. – Я думаю, границу ты найдешь без труда сама.

Не то чтобы Май разбирался в магии. Но он был неглупый человек и кое-что понять сумел.

Основное недоразумение заключалось в том странном месте, где они оказались. Так объяснил Маддалене колдун.

Во-первых, Туманной долины как бы не существовало, – во всяком случае, для тех, кто родился и жил вне ее. В долину можно было вернуться, но очень трудно попасть в первый раз. Во-вторых, на Граагском полуострове помещалась целая цепь горных долин, откуда и пошли родом все колдуны на свете... И, ко всему, Туманная долина оказалась знаменита не только и не столько тем, что являлась вещью в себе. Некоторые из знавших тайну ценили ее, а некоторые боялись оттого, что она выявляла в человеке истинные дарования и скрадывала мнимые. Истинный маг оставался магом по обе стороны гор, хотя его возможности распоряжаться собственной Силой претерпевали изменения. А вот когда человек занимался не своим делом – через день-два пребывания в долине это уже становилось всем очевидно.

Май, у которого с языка готов был сорваться вопрос о себе, драгоценном, услышав такое, примолк надолго.

Маддалена ходила вверх-вниз по лестнице и щелкала пальцами, пока не пережгла огарок в лужицу воска. Сбой происходил где-то между четвертой и восьмой ступенями. Очевидно, там и пролегала граница. Если колдунья, спускаясь, несла подсвечник в руке, свеча загоралась за четыре ступени до пола. Если оставляла свечу наверху, а сама шла вниз, свеча с задержкой, но загоралась тоже. Однако в обратную сторону не получалось ничего.

Юрген Юм сначала наблюдал за ней через приоткрытую дверь, потом вышел из Зеркального Зала и сел сверху на лестнице. Маю ничего не оставалось, как последовать за ним.

Юрген Юм жил здесь потому, что один из мастеров цеха обязательно должен вести наблюдение за долиной. Он ткал туман, чтобы не была заметна принадлежность долины к иному миру для тех, кто не посвящен в тайны цеха. Он охранял границу, потому что не настало еще время ее разрушить...

Последняя подробность очень заинтересовала Маддалену. Она тоже уселась на лестнице, но на нижних ступенях.

– А ее можно разрушить? – спросила она. – Существуют маги, способные это сделать?

– Любой из мастеров цеха может это сделать, – пожал плечами колдун. – Для того-то и нужен цех – чтобы оградить миры от слияния.

– А я думала, – елейным голоском проговорила Маддалена, – цех для того, чтоб говорить: того нельзя и этого нельзя...

Юрген Юм кивнул.

– В какой-то мере так оно и есть. Когда искусство магии достигло высот, позволяющих разрушить одним заклинанием город или гору, возник цех и стал говорить: того нельзя, и этого нельзя. Знания и Сила опасны в руках тех, у кого рвение не по разуму.

Маддалена хмыкнула. Май понял это так, что разрушить город или гору ей было как ложку облизать.

– Значит, кто-то может разрушить Туманный Пояс, и миры сольются. Значит, вот чего боится цех, – проговорила она. – И чем же это страшно? Что тогда произойдет?

– Никто этого не знает, тем-то и страшно, девочка, – улыбнулся Юм. – Цех две с половиной тысячи лет смотрит на долину, не знает, что с ней делать и надо ли делать хоть что-нибудь. О том, что последует, если мы вмешается, существует множество предположений и пророчеств, зачастую противоречивых и спорных. Кто-то считает, что миры погубят друг друга и наступит конец всему. Кто-то – что маги разных миров не смогут черпать Силу из объединенного мира, и магия как искусство исчезнет навсегда. А кто-то – что она переродится и перестанет существовать в привычном для нас виде. Тогда корабли поплывут по морю без парусов и без помощи колдунов-погодников, предметы тяжелее воздуха начнут летать без поддержки истинных магов, а тепло и свет станут рождаться не от живого огня естественных стихий, а из глубинной энергии природных элементов, которую нам не дано умения разбудить... И, может, так оно будет к лучшему. Просто сейчас – не время.

– А время настанет? – осторожно поинтересовалась Маддалена.

– Когда-нибудь слияние миров все равно произойдет. Даже в том случае, если никто не станет рушить Туманные горы и заклинать стихии на перемену влияний – чтобы огнем, к примеру, гасили воду, а не наоборот. Или чтобы пространство шло, а время стояло. Хотелось бы надеяться, что цех к тому моменту накопит достаточно опыта и не побоится перемен...

* * *

Маддалена, подперев кулачком щеку, смотрела на колдуна горящими глазами. Чудесными глазами чайного цвета. Май ее понимал. Здесь были великие тайны, великие цели, великие замыслы, не чета игрушкам, которыми девочка баловалась раньше. Оказывается, жизнь других колдунов заключалась не только в грызне друг с другом. Им было чем заняться еще.

Но дорого бы Май дал, чтоб она смотрела так на него. Должно быть, от перехода всяческих границ у него повредилось что-то в голове, поскольку занимали его сейчас вещи, над которыми он раньше не задумывался. Он, например, вдруг понял, каково было Юргену Юму, когда тот простаивал часами за театральной кулисой или под дверью гримерной, не смея сделать шаг навстречу и не смея постучать в дверь... можно не ошибаясь предположить – рогами.

Впрочем, глубоко развить эти невеселые мысли Маю не было позволено. В мастерской колдуна что-то зазвенело, Юрген Юм подскочил, вбежал туда и захлопнул за собою дверь.

– Да, – сказала Маддалена. – Наверное, в этом мире нет единорогов.

– Почему? – задал глупый вопрос Май.

– Ну как же... – Она запнулась. – То, отчего я не могу колдовать там, наверху... Это называется «Заклятие Единорога». Ведь как-то их ловят, этих единорогов, при помощи девственниц...

– Никогда не встречал единорога, – признался Май. – Мне казалось, это животное сказочное.

– Но заклятие-то оказалось несказочным. Меня знаете как шарахнуло... Я даже когда сюда попала, не сразу что-то делать смогла.

– Зачем же ты проверяла, сказка единороги или нет? – спросил Май.

Колдунья глянула на него косо и вдруг хихикнула.

– Он был такой забавный... Писал мне стихи. Все в городе меня боялись, а он тайком пересылал мне листочки с кучей клякс и ошибок... Дурак.

– Так, значит, ты его не любила? – удивился Май.

– Помилуй Бог, а за что ж его любить?

В чайных глазах Маддалены плясал чертик. Май мысленно попрекнул себя за то, что утром растерялся, как мальчишка. Плевал он на долины и границы.

Май повел рукой.

– За что обычно любят. За силу, за смелость, за красоту, за острый ум, за дерзкий взгляд, за веселый нрав, за хорошее наследство, за модную одежду... между прочим, с тебя сейчас свалится платье.

Маддалена попробовала посмотреть на свою спину, повернулась на месте, пошарила руками, пытаясь найти ослабевшие шнурки. Май был уже внизу. Он отвел ее пальцы и взялся за шнуровку сам. Маддалена судорожно выдохнула воздух – не оттого, что он затянул слишком сильно, а оттого, что одновременно с тем поцеловал ее в шею. Раздевать ее Май не собирался. Наоборот, он ее одевал. Несколько медленнее, чем это получалось бы у горничной, но лишь потому, что Маддалена сама ему мешала. Едва со шнуровкой было покончено, Май развернул Маддалену лицом к себе, приподнял и посадил на обеденный стол, она обхватила Мая ногами. И тут случилась неприятность.

В комнате наклонился пол.

Дом заскрипел, сверху посыпалась сухие мелкие опилки, попадала с верстака и разлетелась вдребезги алхимическая посуда. Стол поехал в угол, Маддалена взвизгнула и вцепилась Маю в ворот рубашки так, что затрещала ткань. Дом качнулся обратно и принял прежнее положение. Колдунья тут же начала деятельно высвобождаться. Май вынужден был ее отпустить. Окажись сейчас перед ним виновный, Май съездил бы по морде любого ранга чародею, не задумываясь о последствиях.

О том, чтоб продолжить начатое, не могло быть и речи. На ходу одергивая юбки, Маддалена бросилась к лестнице в зеркальную мастерскую. Вбежала на три ступеньки, остановилась и беспомощно оглянулась на Мая.

– А ведь мне туда нельзя, – сказала она. – Там соглядатаи цеха.

– Что это было? – сглотнув комок в горле, спросил Май и оглядел потолок. Он готов был ждать очередного подвоха.

– Кто-то сдвинул гору. Или пробовал Силу. Или проверял, дома ли Мастер. А Мастера нет.

– И зачем это было нужно?

Маддалена сложила ладони лодочкой и прижала к губам. Думала она почти минуту.

– Не могу сказать точно, – произнесла наконец она, – но мне кажется, границу будут рушить сегодня. Юма надо как-то предупредить. Мне необходим стеклянный шар из его мастерской. Но я не могу идти туда сама. Я не люблю отражаться в магических предметах. У них очень цепкая память.

– Я тоже... не люблю, – попробовал отказаться Май.

Маддалена скорчила капризную гримаску.

– У меня плохие отношения с цехом. И я не хочу лишиться магической Силы насовсем. Я уже поняла, как много потеряла по собственной глупости. Ты не мог бы... оказать услугу?

Май смотрел ей в глаза. А потом она скажет: «Он выполнял все мои просьбы... Дурак». Май кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – я схожу за шаром.

Маддалена установила шар сначала на столе, потом перенесла его на лавку, потом на верстак. Долго оглядывала обстановку вокруг, все-таки покачала головой и со словами:

– Нет, не получится, – отнесла шар на подоконник.

Май гадал, что за место она ищет и каким требованиям оно должно удовлетворять.

Наконец Маддалена поманила Мая пальцем.

– Сделаем так, – объявила она. – Я спрячусь, а колдовать будешь ты.

Май вытаращил глаза.

– Чего? – сказал он.

– Того. – Взяв под локоть, колдунья повернула Мая к шару лицом. – Все просто. Это стеклянный шар. Ты видишь в нем того, с кем говоришь, но и тот, к кому ты обращаешься, может тебя видеть. Я спрячусь.

При этих словах она стала Маю за спину, и он почувствовал ее теплые пальцы у себя в волосах на затылке.

– Не отворачивайся, – предупредила его колдунья. – Собери внимание. Ты позовешь Юма. Если Юм один, я выйду и побеседую с ним сама. Если ему устроили дружескую встречу или допрос – подскажу, что говорить. Понятно?

– Нет, – сказал Май.

– Что именно – нет?

– За кого меня примут цеховые мастера, когда увидят?

– За ученика Юма. За гостя. Не важно. Начнем. Возьми шар в ладони и позови.

Май послушался и осторожно тронул гладкое стекло руками. От тонких пальчиков колдуньи, запущенных в его волосы, вдоль спины пробежала горячая волна. Это была тысячная доля ее Силы, не толчок, не давление – почти ласка, и все равно у Мая захватило дух. Будто он оказался на краю бездонной пропасти. Он понял сейчас, что Маддалена Беган из Обежа – это как бы два существа: милая девочка и заключенная в ней Сила. Но какова должна быть воля этой милой девочки, чтобы удерживать в подчинении безграничный и почти что всемогущий океан, он побоялся даже предположить.

Сила текла сквозь Мая. Стеклянный шар запотел изнутри. Май кое-как собрал жалкие остатки собственной воли и внимания и мысленно представил себе хозяина шара. Сразу же поверхность стекла прояснилась. Май увидел окно с видом на крыши большого города, пасмурное небо над этими крышами, голубей на карнизах и водосточных желобах. Под окном статуя епископа указывала позеленевшей от времени рукой направление к морю.

Юрген Юм сидел в каморке на чердаке высокого, выше других строений в городе, здания и, пригорюнясь, смотрел в это самое окно на голову бронзового служителя церкви, по двурогой митре которого прыгала ворона.

Май почувствовал себя рядом с Юмом настолько реально, что всего лишь сдержанно кашлянул, чтобы обратить на себя внимание колдуна. Юм вздрогнул и беспокойно оглянулся.

– Кто здесь? – спросил он.

– Ваши случайные гости, – ответил Май.

Юрген Юм закрыл глаза ладонью и сразу поднял голову – узнал.

– Я очень прошу вас не покидать перевал, – быстро сказал он. – Я временно не могу уйти отсюда, но к ночи соберется Мастерский Совет, и я все улажу. Дела таковы, что неприятности может нажить целый мир, а вовсе не я один...

– Уже, – сказала из-за спины Мая Маддалена. – Кто-то только что пробовал подвинуть границу.

Колдун прижал другую ладонь к щеке.

– На меня наложен запрет, я не могу вернуться.

– Зовите на помощь цех, – потребовала колдунья, выглядывая из-за локтя Мая.

– Как?! – воскликнул Юм. – Мои охранные заклятия ты сама и разбила. А я связан с цехом закладом и ничего теперь не могу делать по собственной воле. Зовите на помощь вы. У вас есть шар, имя Магистра – Лотар Кантор, Старших Преемников – Виллибальд Рориц и Ласло Пеш...

– А мое имя – Маддалена Беган из Обежа, – зло сказала колдунья, выходя из создаваемого широкой спиной Мая укрытия, – и двое из трех подписали бумагу, по которой я должна или потерять Силу, или умереть. Сначала они возьмутся за того, кто рушит границу, а потом за меня. Так?

Повисла пауза.

– Возможно, – признал Юм. – Однако, Маддалена Беган из Обежа, ты дала мне обещание в обмен за рассказ о границе. Ты знаешь, что такое обещание колдуна?

Маддалена сморщила нос.

– Руки, – сказала она.

– Какие руки? – не понял Юрген Юм.

Она взяла за рукав Мая.

– Руки ты можешь отпустить. Там нет никого. Даже близко нет. Они все бросили и расползлись, как тараканы, по своим щелям.

Май отнял ладони от стеклянного шара. Странно, но эффект присутствия не потерялся. Угол зрения на панораму в шаре стал немного другим, однако Юм по-прежнему был виден вместе с частью комнаты и окном. Май поспешил отойти в сторонку и стал вытирать вспотевшие ладони краями манжет. Маддалена, уперев руки в бока, расхаживала мимо окна туда и обратно. Юм водил вслед ей головой с закрытыми рукой глазами.

– Итак, – говорила колдунья, – что мы имеем. Великие маги караулили-караулили границу и проморгали тайный заговор у себя под носом. Так?

– Ну... – протянул Юрген Юм. – Может быть.

– Цеховые старшины знают, что граница брошена почти что без присмотра?

– Могут предполагать.

– Тем не менее не предполагают, ибо в Грааге никого из них сейчас нет.

– У них множество дел в самых различных местах мира.

– А! – сказала Маддалена. – Значит, получается, что это уже никому не надо, кроме меня? У тех, кто колдует в долине, давным-давно были далекоидущие планы. Вы куда все это время смотрели?

– Ты кто такая, чтоб меня отчитывать? – возмутился Юрген Юм. – Я все это время смотрел в долину! Я, между прочим, пресек пятнадцать весьма подготовленных попыток проникновений и пробоев границы изнутри и снаружи. Я сплел зеркальную сеть, одно из лучших достижений магического искусства на сегодняшний день...

– Не такой-то уж она была и лучшей, раз я ее разбила, как стакан, – заявила колдунья.

– Нашла чем хвастать! – подскочил на лавке Юрген Юм. – Ты открыла дорогу всем, кто до сих пор скрывался и лелеял безумные мечты о соединении миров, кому, видите ли, свободы в пределах цеха и границ не хватало! Сейчас они полезут со всех сторон. Опрокидывай их обратно, если ты такая умелая!

– Да? – фыркнула колдунья. – Ты, бледный, скажи еще, будто я во всем виновата. Бросай свой дурацкий цех, иди сюда и сам держи эту границу. Я сторожевой собакой цеху быть не собираюсь. Я вообще сейчас наверх уйду и Силу потеряю. Цеху назло.

Она развернулась и с гордо поднятой головой направилась к лестнице.

– Стой! – крикнул Юм, выбегая на середину маленькой комнатки. – Ты не можешь все бросить и уйти!

Маддалена повела плечиком.

– Могу, и буду прекрасно себя чувствовать.

– Ты заслужишь прощение цеха, если поможешь нам!

– Плевала я на ваше прощение. Граница рухнет – цех подохнет.

– Маддалена, стой! Заклятие Единорога можно снять!

Колдунья была уже на самой границе, на ступеньке, четвертой снизу. Она остановилась.

– Клянись, – не оборачиваясь, проговорила она. – Клянись, что ты сделаешь это сам или заставишь другого, кто сможет сделать.

– Клянусь, – сказал колдун. – Поверишь мне на слово или, как цех, желаешь взять заклад?

– Желаю.

– Бери.

Май переводил взгляд с одного колдуна на другого. Минуту ничего не происходило. Оба молчали и не двигались.

– Довольна? – спросил наконец Юрген Юм. – Теперь понимаешь, в каком я положении? Я даже с шаром контакт поддержать не могу. И я уже не боюсь раздавать заклады.

Маддалена милостиво повернула к Юму лицо.

– Надеюсь, что с твоим мнением считаются в Мастерском Совете, черный колдун, – сказала она.

Юм смолчал.

– Итак, – сказала Маддалена, – продолжим. Откуда стало известно, что рано или поздно граница падет?

– В долине живет адепт Искусства Истинного Прозрения. Он предсказал.

– Не мог он сам ускорить процесс?

Юрген Юм покачал головой.

– Не могу судить. Вообще-то Искусство Истинного Прозрения считается чисто теоретической отраслью магии, но его основами я никогда не интересовался, поэтому пределов применения не знаю.

– А кто рушит границу, ты знаешь? – мрачно спросила колдунья.

– В долине трое могут это сделать по отдельности. И множество людей, которые способны на такое, если соберутся вместе.

Май знал, куда пойдет разговор дальше.

– Бернгар Пелерин входит в число троих? – подал голос он.

– Да, – ответил Юм. – Он – Мастер Магии Перемены Мест. Кроме него, есть Сэд Сэливан, Мастер Истинного Прозрения, и Зау Брун, Мастер Повторения Пути.

– Это Пелерин, – сказал Май. – Он исполняет предсказание.

– Откуда знаешь? – подозрительно прищурившись, спросила Маддалена.

– Я могу быть хорошим предсказателем, когда стою по эту сторону границы, – пожал плечами Май. – Я знаю, вот и все. Пользуйся, пока я рядом.

– Так, – сказала Маддалена, протянув к нему руку с поднятым пальцем. – Значит, стой по эту сторону границы и молчи. Когда будет надо, мы тебя спросим. Мастер Юм, на каком месте в этом доме вы обычно рисуете пентаграмму?

Юм вздохнул.

– Ты на нем стоишь. Мел в шкафчике над камином.

– Мне не нужен мел. Мне нужно мыло и зола.

– К какой школе ты себя относишь? – спросил колдун.

– К школе, которая полагает за основу правило, что в мире нет ничего такого, чего нельзя было бы разрушить. Я придумала эту школу сама. Есть в цехе что-нибудь похожее?

– Ничего похожего нет.

– Вот и хорошо. Тем труднее вам со мной придется, если что пойдет не так.

* * *

Май стоял в стороне, пока Маддалена, подоткнув юбки, мылом чертила пентаграмму на дощатом полу, засыпая в стыки досок смешанную с каминной золой соль. Пол и потолок смирно покоились на своих местах, словно специально давая ей возможность закончить подготовку. В нетопленом доме становилось все холоднее. Май мерз. Колдунья вытирала со лба бисеринки пота. Она проверяла соразмерность начертанного, меряя расстояние шнурком с узелками, наносила мылом невидимые глазу письмена, посыпала их золой, проводила ладонью – проявлялись буковки и штрихи. Потом она расставила по углам пентаграммы предметы: чашку с водой, солонку, кусок мыла, горсточку золы. Но над пятым углом призадумалась.

– У тебя в самом деле хорошо получается предсказывать? – спросила она Мая.

– Я и сам удивляюсь, насколько хорошо у меня получается, – подтвердил он.

– А давай-ка включим тебя, – предложила ему Маддалена. – Будет интересно получить такую поддержку.

Май не хотел бы казаться безрассудным, но за три последних дня он почти перенял у колдунов совершенно необычный для себя образ мыслей и действия.

– Это ускорит мое возвращение в Котур? – спросил он.

– Несомненно.

– Тогда включай, – согласился Май и совершил поступок, который, задумайся он над тем, что творит, счел бы лежащим за гранью разумного: сам шагнул в свободный угол пентаграммы.

И тогда началось. Он увидел то, что все это время незримо присутствовало вокруг, принизывало воздух и толщи гор, то, что он время от времени улавливал, но для реального восприятия чего простые человеческие чувства слишком грубы и ограниченны.

Немножко позванивала музыка из ледника. Чашка с водой была волшебным зеркалом, отражающим небо и направления ветров. Горсть золы оказалась спящим вулканом, диким родственником спокойных гор. Солонка изображала глубинную мощь океана, готовую превратиться в любой момент из заискивающе лижущих берег волн во всесокрушающую водяную стену. А мыло символизировало собой самую суть превращения, несоответствие кажущегося действительному, зыбкость реального и реальность снов, свободно перетекающих друг в друга. Загадкой оставалось только, что же значил сам Май. Неразрывную связь времен, не иначе.

В долине тоже не все было по-прежнему. Туманный Пояс понемногу терял привычный ореол туманности. Горы без белой вуали казались темнее, круче, много опаснее и злее. В некоторых местах они были как бы помечены черным и золотым. Май знал откуда-то, что черное – это следы прежних проломов, остатки зарубцевавшихся попыток бежать в другую реальность или соединить миры. Золотое было клеймом проломов будущих. Май видел Ведьмин Холм. К некоторым золотым пометкам оттуда тянулись нити.

Еще Май знал, что Маддалена смотрит на долину его глазами, и уловил ее молчаливое одобрение.

Юрген Юм находился где-то поблизости и тоже наблюдал. Он был зависим от колдуньи и потому сильно волновался за исход дела. Колдунья взяла с него залог, частицу его человеческого «Я», какие-то личные качества, воспоминания из сокровенных глубин души, которые вряд ли и доверишь кому. Еще Май видел, что таким же залогом колдун подчинен цеху. Только цеховой залог выглядел сложнее оттого, что частицы Силы многих магов оказались перемешаны друг с другом, словно спутаны в клубок. Таким образом, судьба одного зависела от воли других. И наоборот...

«И наоборот». Эту фразу с усмешкой подсказала мыслям Мая колдунья. Он не удивился тому, что понимает ее без слов. Ему казалось, что все в пределах правил. Потом он поймал себя на том, что вновь думает ее мысли, а не свои. «Тебе не страшно?» – спросил он ее. Она, по своему обыкновению, хмыкнула. «Я начну бояться, когда моя оборона рухнет. Сейчас нельзя. Да и нечего пока. Делай свое дело, ни за кого не беспокойся. Я предупрежу, когда пора будет бояться».

Май посмотрел на долину. Нити, связывающие Ведьмин Холм с золотыми метками в горах, переливались и дрожали, от них исходил низкий, зудящий, неприятный звук. Тут же явилась чуждая познаниям Мая об устройстве этого мира теория каких-то резонансных явлений, углубляться в которую он просто не стал.

– Не понимаю, что он медлит, – проговорила Маддалена вслух. – Я бы на его месте поторапливалась. В любой момент цех может обнаружить непорядок.

– Я жду тебя, – раздался голос. – Готова ли ты?

– Он подслушивал! – вскричал со своего подоконника Юрген Юм.

– Не с самого начала, – ответил со смешком Бернгар Пелерин.

* * *

Пространство стремительно полетело навстречу Маю. Он хотел закрыть глаза от неожиданности, но они почему-то оказались уже закрыты. За полстука сердца внизу промелькнули снега, острые ребра скал, белые фермы и идиллические луга с овцами, море деревьев, заросший чертополохом сухой осыпавшийся ров, замковая стена. Потом земля приблизилась. Еще доля мига, и они с Маддаленой стоят среди деревьев в печально знакомом Маю саду, каждый на своем месте – Май в углу пентаграммы, Маддалена в центре. Знаки, написанные ею мылом и золой, окрасили в серо-стальной цвет ухоженную садовую травку. В руке Маддалена держала одно из гусиных перьев со стола Юргена Юма.

Сам Юм последовать за ними не смог, он вздыхал в далекой граагской каморке и поминутно оглядывался на окно – не явится ли Мастерский Совет, не пресечет ли творящиеся в долине безобразия? Но Мастерский Совет не торопился. Май чувствовал его уходящий и возвращающийся тоскливый взгляд в спину – непонятно только, в свою или колдуньи: во-первых, Юм не привык полагаться на других, а во-вторых, боялся, что на парочку вроде Мая с Маддаленой положиться и вовсе нельзя.

– Ты делаешь вызов, Пелерин, или предоставишь это право мне? – громко сказала вслух колдунья.

Пелерин вначале театрально вздохнул и лишь затем появился шагах в двадцати за низко склонившимися ветвями яблони. Его пентаграмму издалека разглядеть было сложно, но отчего-то казалось, что она не начерчена, а выложена небольшими камешками и песком с садовых дорожек.

Встречаться с Пелерином Маю было так же приятно, как найти в пироге запеченного таракана.

– Как будто мы уже бить друг друга собрались, – с упреком проговорил колдун. – Давай вначале поговорим.

– О чем нам с тобой разговаривать? – пожала плечами Маддалена. – Ты против нас, значит, мы против тебя.

– Как ты все просто разграничила. А ведь на самом-то деле в мире ничтожно мало вещей, между которыми возможно провести четкую границу. Все преображается, перерождается, дополняет друг друга, меняется местами... а ты решила как? Если я плохой, то ты – хорошая?

– Или наоборот, – тихо произнесла Маддалена. – Не заговаривай мне зубы. Или ты делаешь вызов, или в Грааге соберется Мастерский Совет и придушит тебя твоим же залогом.

– Не волнуйся за меня и мой залог. Мастерский Совет еще нужно собрать, что само по себе непросто, а залог я подменил. Я всю жизнь менял вещи местами, и сыграть шутку с цехом мне не составило труда. Поговорить же я хотел о тебе. Что бы ты хотела получить от жизни, Маддалена?

– Мастер, – сказала колдунья, – при чем здесь я? Мы о поединке беседуем или просто время убиваем?

Бернгар Пелерин покачал головой. С лица его не сходила притворная опечаленность недостатком сообразительности у противницы.

– Похоже, ты нарочно не желаешь меня понимать. Хорошо, я предложу тебе без обиняков: принимай мою сторону. Поверь, я отговариваю тебя от поединка не потому, что боюсь проиграть. Все твои прежние соперники были ничто по сравнению со мной, потому что цех выпивал их колдовскую Силу. Но мне цех не помеха. У меня есть посредник, который по собственному желанию подменил мой заклад собой. Ты свободна, и я свободен. Ты не представляешь, как много мы могли бы сделать вместе. Мы уничтожим несправедливое объединение под названием «цех». Мы освободим силу двух миров, и они оба лягут у наших ног. Мы станем богами нового времени. Ну? Решайся! Я дарю тебе половину своего будущего величия, поскольку ты, девочка, заслуживаешь гораздо больше, чем имеешь.

Маддалена скромно поводила туфелькой по седой травке у себя под ногами, повертела в пальцах перышко и ответила на возвышенную речь Пелерина обезоруживающе просто:

– А вот кукиш тебе.

Бернгар Пелерин развел руками.

– Ну, я тогда не знаю, с какой стороны к тебе подступиться. Я не предполагал, что у тебя вовсе нет воображения. Ты мне не казалась дурочкой, когда я следил за тобой прежде. Хорошо, давай договоримся по-другому: не хочешь помогать мне – хотя бы не мешай. Что тебе цех? Всего лишь помеха. Я эту помеху уничтожу. Не отвлекай меня от задуманного, не заставляй тратить заклинания на тебя. Не забудь, что ты пересекла границу, а значит, не можешь оставаться при своих. Всякий колдун сильнее у себя дома.

Маддалена нахмурилась.

– Не трать зря время, чтобы напугать меня, мастер.

– Почему? Почему ты хочешь быть против? Ты даже не принадлежишь к цеху, какой смысл тебе защищать цеховые порядки?

– Есть мнение, мастер, будто ты желаешь взять вещь, с которой не знаешь, что будешь делать. А вдруг вещи откажутся меняться местами в объединенном мире и поведут себя не так, как ты привык?

– На «вдруг» доводов не напасешься, моя хорошая. Сначала нужно сделать, а там будет видно, к чему это приведет.

– Это опасно, мастер.

– Жить тоже опасно. От жизни, как говорят люди, умирают.

– Люди говорят так, исходя из наглядного опыта.

– Люди говорят так, люди делают так... Ты же никогда не делала ничего так, как все. Ты всегда поступала наоборот. Я не стыжусь признаться, что учился у тебя. Учился все на свете переворачивать с ног на голову, учился действовать так, как от меня не ждут...

– И доучился до подмены залога и бунта против воспитавшего тебя цеха? И почему ты считаешь, что в моих интересах тебя поддержать?

– А почему бы нет? Ты молода и ты не страдаешь цеховыми предрассудками. Цех стар и косен, он сам грызет себя изнутри; он не дает дышать, мыслить, чувствовать – не только тем, кто внес ему залог, но всему миру...

Их спасло то, что Май уже обжегся с доверием к Беренике.

Пока Пелерин уговаривал Маддалену присоединяться, бродившая поблизости Береника, достав из-за спины светящийся слабым лунным светом коготь-серп, подкралась сзади и приготовилась переступить проведенную Маддаленой колдовскую черту. Заметив это, Май протянул руку и перехватил Беренику за запястье. Жалобно вскрикнув, она выронила лунный коготь и упала на колени. Май подтащил ее к себе и перехватил за локти.

У Маддалены, бросившей взгляд в сторону Мая, затрепетали ноздри от гнева. По ее мыслям Май понял, что подменившим залог посредником Береника и являлась, иначе ей невозможно было бы проникнуть в построенную против Пелерина пентаграмму. Собственной Силы у Береники попросту не осталось ни капли, вся она ушла в уплату цеху.

Маддалена укоризненно покачала головой.

– Ты ошибся, мастер, – сказала она. – В этот раз ты ошибся намного сильней, чем когда предложил мне союз против цеха. Ведь ты меня почти уговорил. Что ж, и излишнее вероломство иногда подводит...

Пелерин не двинулся с места, но сильно побледнел.

– Я не просил ее... Она... любит меня, не понимает, что творит. Клянусь, Маддалена, она вмешалась без моего на то разрешения. Я не желал, чтобы она имела к этому отношение, мне нужен союз с тобой. Мы можем соединить миры, мы разделим власть над ними...

– Ты обещал это мне, – прорычала Береника и сделала попытку укусить Мая за руку.

Май тряхнул ее, чтоб не кусалась, но заставить смолчать себя был не в силах.

– Вы негодяй, Бернгар Пелерин, – сказал он. – Вы используете в своих целях не только тех, кто вас ненавидит или кто к вам безразличен. Вы хотите снимать проценты и с любви тоже. Когда человек ослеплен и не желает осознать, на что его толкают, извлекать из этого выгоду низко, Пелерин. Гадко. Подло. Никакое понятие о морали не освещает этот ваш поступок...

Лицо Пелерина скривилось, но даже презрительную улыбку он не сумел изобразить, хотя все еще старался держать себя в руках.

– Ах, ох, мораль, – сквозь зубы процедил он. – И от кого же я слышу о морали? От первого беспутника на свете? Не повторяйте при мне этого слова, сударь, иначе я вам отвечу чем-нибудь плохим. Молчите и не мешайтесь не в свое дело. Ведь я одним пальцем могу вас раздавить.

Маддалена разнимать их и не подумала, даже наоборот – заинтересовалась. Май слегка этому удивился и продолжил:

– Да, попирать законы, нарушать клятвы, подменять заклады преданными вам по глупости людьми – на это, верю, вы способны. Но это и все, что вы можете, Пелерин. Честью ответить за собственные дела у вас не выйдет. За неимением чести.

– Ты... – хрипло проговорил Пелерин. – Да кто ты?.. Муравей. Ничто на весах вечности. Никто в книге человеческих судеб. Жив ты или умер – для кого это имеет значение? Ты пыль, ты прах, ты существо без имени и без предназначения...

Май слушал, что думает на этот счет Маддалена. «Ты мог бы помочь мне сделать эту часть работы? – спросила она. – Боюсь тратить на него Силу. Меня еще ждет встреча с цехом, не знаю, хорошая или плохая...»

«А как?» – спросил Май.

«Разозли его».

«Он уже зол».

«Он не имеет права применить к тебе колдовство. Он станет драться честно назло тебе, если ты обвинишь его в обмане».

Гусиное перо в ее руках окуталось радугой превращения. Май постепенно узнавал предмет, в который оно трансформируется. Это была та самая шпага, которой он убил Бартеля Фрея. Май понял, чего от него ждут. Внутри у него похолодело, но останавливаться ему было нельзя. Если выполнять предложенное Маддаленой, то сейчас, сразу. Тогда Май сказал:

– А ты просто трус, Пелерин, кто бы ты ни был и что бы ты о себе ни думал.

– Выпусти его ко мне, сестра, – обратился к Маддалене Пелерин. – Я докажу ему, в ком из нас больше чести.

Маддалена улыбнулась Маю одними губами.

– Я мало ему верю, – честно сказал Май. – Это опять какая-нибудь подлость.

– Давай поставим все на этот поединок, – не отставал Пелерин от колдуньи. – Чья сторона победит, та и взяла.

– Залог, – ровным голосом сказала Маддалена.

Пелерин указал на Беренику:

– Моя жена тебе залог. И наш будущий ребенок.

Маддалена взвесила в уме ценность прибавившегося факта. Положение ее вполне устраивало. Она косо глянула на Мая.

«Он будет драться честно. Вряд ли он лжет».

И протянула Маю шпагу.

Пелерин сломил веточку с дерева и выступил за пределы своей пентаграммы. В руках его вместо яблоневого прутика уже был клинок.

Береника тихо охнула и обмякла. Май осторожно уложил ее на траву. Он думал, что это нечестно – выставлять его, чтоб делать работу для цеха. Он боялся. Он знал, конечно, что теоретически колдовать против человека, не наделенного Силой, нельзя. Если он ударит чародея кулаком по лицу, он должен ждать ответа тем же самым. Но на практике все зависело от чародея. Если Май правильно кое-что помнил и верно вывел зависимость прозвища «черный колдун» с закладом Юма, который невольно по милости Маддалены подсмотрел, то Юрген Юм был включен в список ненадежных и выслан охранять границу именно за то, что наградил одного из любовников его, Мая, матушки неким колдовским подарком отменно скверных свойств.

Принимая из рук Маддалены шпагу, Май попытался взглянуть на Пелерина внутренним зрением, но путаница в голове помешала что-либо ясно рассмотреть. Различить желаемое, действительное и страхи опять стало невозможно. Тут оказались и россыпи денег, и довольная Маддаленина мордашка, и, одновременно, – леденящий холод вместе со сжигающей жарой, словно прообразы ада. Май сразу вспомнил, что давно не был на исповеди, ему привиделось собственное тело в вечернем сумеречном саду и далее – о ужас! – путешествие в лодке Харона с золотыми ста фларами во рту, а на том берегу его ждет оборотень, чтоб вернуть долги... Последний раз подобное отсутствие решимости отстаивать собственные достоинство и честь случилось с ним лет семь назад, когда за перевезенную тайком депешу одна торговая республика послала по его следу наемного убийцу, и Май лишь чудом не проглотил подсыпанный ему в пищу яд...

Образумил его голос Маддалены, которая тихо спросила:

– Ты всякий раз так трясешься, когда берешь оружие в руки? Но как же ты тогда стал знаменитым?

И Май проглотил свой страх. Он вспомнил, что на него смотрят. Удобней перехватил эфес и шагнул навстречу Пелерину.

Боялся Май колдуна вроде бы зря. Не таков тот был боец, чтоб его стоило бояться. Но и поединка по совести у них не получилось. В чем оказался противник Мая ловок, так это в отступлении. Пелерин пятился по всему саду – вокруг яблонь, к пруду, обратно к Маддалене, прочь от нее, а Маю никак не удавалось его не то чтобы достать, а даже попросту догнать. Через десять минут этой беготни Май начал всерьез кипятиться. Все его усилия пропадали втуне, подлый колдун все время прятался и убегал, убегал, убегал.

Май не понимал, что это за тактика. Пока не взглянул, случайно приблизившись, на Маддалену. Судя по ее лицу, непорядок был не только с поведением Пелерина. Май выбрал момент, отскочил от Пелерина сам и посмотрел вдаль, на горы.

Туманный Пояс дышал. Над ним переливался воздух, и выглядел охраняющий долину хребет неестественно, словно мираж в пустыне. На сад дохнуло потусторонним ветром. Закружились в воздухе палые листья, веточки и сухая трава.

– Вернись сюда, – крикнула Маю Маддалена. – Он нас надул! Я не могу остановить это без тебя – ты составная часть моих построений!

Бернгар Пелерин засмеялся, поняв, что его фокус оценен по достоинству. Сейчас он заступал Маю дорогу, стоя к Маддалене спиной.

– Не пущу, – сказал он. – Я не обманываю тебя, я не обманываю ее, я просто подготовился заранее и гораздо лучше, чем многим хотелось бы думать. Потерпите еще немного, скоро мое дело будет окончено.

– Ты не забыл про свой залог, Пелерин? – проговорил Май, пытаясь подловить колдуна во время разговора.

– Я отдал твоей девчонке в залог много, очень много, но я взял в обмен тебя. Если она причинит вред Беренике, она поплатится твоей жизнью прямо здесь и сейчас. Этого она делать не станет, можешь мне поверить.

– Тебе я уже вряд ли поверю когда-нибудь, – отвечал Май.

Маддалена, мысли которой Май за пределами пентаграммы не слышал, разыгрывала какую-то пантомиму. Она подобрала с земли оброненный Береникой лунный коготь, настрогала в ладонь мыла с обозначающего превращения куска и показывала теперь на себя, на Мая, на Пелерина, на мыло и манила рукой, очевидно, пытаясь показать, что если не выходит подойти одному, надо сделать это вместе с Пелерином, только чтобы он на нее не смотрел.

Такая задача показалась Маю проще.

Он попробовал потеснить мастера, тот осклабился и повторил:

– Не пущу!

Маддалена выбросила мыльную крошку из пентаграммы в их сторону.

– Убью гада, – сказал Май и сделал не очень честный выпад.

Пелерин отпрыгнул, выкрикнув:

– Поздно! Перемену Мест это уже не остановит!

Прикинуться, что потерял голову от гнева, Маю было по способностям. Пелерин посторонился от сумасшедшего полета стали перед собственным носом, сделал последний необходимый шаг назад, вдруг заскользил, как гусь на льду, взмахнул руками, тщетно стараясь удержать равновесие, и навзничь рухнул в траву.

Май моментально перескочил через него и успел оказаться на своем месте рядом с колдуньей прежде, чем Пелерин опомнился и смог бы помешать.

– Выкини отсюда эту... что она разлеглась тут? – сказала Маю Маддалена, указывая на начавшую шевелиться Беренику.

Май без церемоний выкатил подругу Пелерина за магическую черту.

Пелерин тем временем остервенело вытирал о траву подошвы сапог: оказалось, что он шагу не может ступить без того, чтоб не поскользнуться и не упасть. Проку от его стараний было немного. Какая-то пакость, учиненная Маддаленой при помощи мыла, пристала к нему намертво. Наконец он догадался снять сапоги и бросился к своей пентаграмме босиком.

Май видел (хотя и нельзя было этого глазами видеть из замкового сада), что растворяются и дрожат уже не только контуры гор, но и окраины долины, те самые белые фермы и зеленые пастбища. Видел, что Маддалена сосредоточенно ищет выход и что ее собственной Силы на откат сотворенного Пелерином не хватает, и время упущено. Видел тихий ужас Юргена Юма, который более не ждал Мастерский Совет, а просто вслух ругался в своей комнатке в Грааге.

В довершение всего в лицо Маю бросило пригоршню теплой пыли. Май даже испугаться не успел. Пропали деревья вокруг. Солнце, плавя воздух и землю, касалось краем непривычно близкого и словно льющегося в раскаленном воздухе горизонта. Текли зыбучие пески, кипящим золотом горело небо, а предзакатная пустыня была настолько красна, что глаза жгло от ее кроваво пылающего света. С горячим ветром летел, обволакивая все вокруг, мельчайший белый песок, напоминающий на ощупь пудру.

Окликнув мысленно колдунью, Май разглядел ее спокойное упрямство. Мастер Перемены Мест делал свою работу – менял одно с другим местами.

Маддалена тоже делала что умела – рушила чужие магические построения.

Пустыня мигнула и исчезла. Вместо бескрайних песков колдунью и Мая окутала синяя снежная мгла, и ветер застонал и завыл в поднебесье, словно идущая по горячему следу свора Дикого Охотника. Опять перемена не напугала, а успела только удивить. Сместились ребра, на которых натянута кожа мира, и вот они снова в саду: Маддалена зябко ежится, а Май брезгливо отряхивает в одежды перемешанную со снежным крошевом посеревшую пустынную пыль.

Но прежде чем они были брошены в третье путешествие – туда, где смертоносные поляны и отравленное озеро, – Маддалена сделала то обещанное, чего от нее не ждали ни Бернгар Пелерин, ни Юрген Юм, ни подавно профан в колдовских делах Май.

Она дернула Юма за ниточку взятого у него заклада. Юм в своей каморке схватился за голову и с воплем повалился на пол. От заклада Маддалене нить повела к его цеховому закладу, и начал распутываться пестрый клубок закладов всех посвященных в цеховые мастера магов. Сколько их было – несколько десятков или несколько сотен, – Май не смог бы сосчитать. Каждый должен был долю своей Силы цеху, каждый подчинялся залогу, каждый платил за возможность существовать частью своего могущества. И все эти кусочки посыпались на защиту Туманного Пояса, словно стофларовые монеты из прохудившейся рогожи: две-три выдержать ничего не стоило, сотню уже трудно, тысячу – невозможно.

Плавно погасли колебания воздуха; горы выдохнули гулкую пустоту и не вобрали ее в себя снова; золотые ручейки Силы, исходящие от пентаграммы Пелерина, подергались судорожно и зачахли. Сам колдун лежал, придавленный гнетом чего-то невидимого, но ощутимо тяжкого, а рядом ползала на четвереньках еще не совсем пришедшая в себя Береника.

Колдовство напоследок полоснуло по глазам невиданным светом и тоже исчезло. Май с Маддаленой провалились в плещущее обрывками несбывшихся заклятий вечернее небо и вновь оказались в домике на перевале.

– Ай-ай, – сказала Маддалена. – Кажется, я перестаралась. Кажется, цех меня сейчас поймает.

И села на пол.

Май постоял, оглядываясь. Потолок не двигался, пол не качался, стены не дрожали расплывчатым маревом. Он медленно осознавал, что колдовские напасти благополучно миновали. Хотя, честно признаться, он так и не понял окончательно, сон это был или явь.

Мироздание держалось прочно, что твой гвоздь.

Еще мгновение он сомневался, стоит ли делать то, что ему хочется. Потом опустился на колени, обнял колдунью и сказал:

– Умница, ты все сделала правильно. Только так и можно было.

Вымазанной в золе рукой Маддалена отерла сбежавшую с виска капельку пота, положила Маю руки на плечи и чуть скривила краешек губ:

– Спасибо, утешил.

* * *

С Бернгаром Пелерином и его колдовством было покончено. За окошком сгущались сумерки, и темный нетопленый дом начал оживать. На втором этаже зазвучали вдруг шаги, скрипнула дверь мастерской. С хрустальным звоном отворялись зеркала, впуская в жилище Юма посетителей.

Маддалена и Ипполит Май сидели на полу, прижавшись друг к другу.

– ...теперь-то вам очевидно, что всегда необходимо иметь резерв мастеров, чтобы затыкать подобные дыры, – рассудительно вещал сверху кто-то неповоротливый и грузный, и под его поступью страдальчески скрипели деревянные ступени.

– Вот уж не знаю, мастер Пеш, – отвечал старческий тонкий голос, – что лучше: два мастера вразнобой, или один, но всюду не поспевающий.

– Поздравляю вас, барышня, – вкрадчиво промолвил некто третий, кого не было видно, но при чьих словах ярко вспыхнул в камине огонь. – Воистину, никогда нельзя знать заранее, где обретешь помощь. Вы спасли репутацию цеха и даже, не побоюсь сказать, самый цех...

Маддалена с Маем расцепили руки, и Май помог колдунье подняться. Она стояла, выпрямившись и гордо откинув голову, а навстречу ей спускался из зеркальной комнаты Мастерский Совет.

– Я рада, что сумела вам помочь, господа, – звонко произнесла она, но Май почувствовал, как ее пальцы железной хваткой впились ему в локоть. Она опять готова была драться, отстаивая свой Дар, хотя шансов теперь у нее не было почти никаких.

– Успокойтесь, госпожа Беган, никто вам не припомнит старого, – увидев ее настороженность, вновь проговорил человек с лисьими глазами, появившийся третьим. Он обошел большого толстого мага, который спустился наперед всех, и оказался возле Маддалены. – Мастер Юм поставил нас в известность о данном вам обещании, и цех согласен исполнить его. Но с единственным условием...

Маддалена вытянула шею.

– ...Вы должны внести цеховой заклад и принести присягу.

– То есть, – как бы не веря собственным ушам, проговорила Маддалена, – вы меня принимаете в цех?..

– Грех было бы такие способности пускать по ветру, – улыбнулись Маддалене лисьи глаза Магистра, и остальные колдуны важно закивали. – А сейчас позвольте нам откланяться. Необходимо закончить с отступником.

Они цепочкой прошли сквозь комнату и исчезли за входной дверью, направившись в ледник.

Май с Маддаленой переглянулись и дружно посмотрели им вслед.

* * *

Их застолье протянулось далеко за полночь: Май, Юрген Юм, Маддалена и серенький, в серой одежде, ничем не примечательный Мастер Истинного Прозрения Сэд Сэливан, прозванный Нам Тиброй, на которого Май, наслушавшись о его делах, смотрел с неподдельным интересом.

На кухне колдуна в горшке поспела затеянная Маддаленой каша, хозяин дома разжился в Грааге свежим сыром, виноградом, жареной индейкой и тремя бутылками хорошего южного вина. Было у них эдакое простецкое застолье, где нет ни особых кушаний, ни изысканных речей. Но Маю нравилось. Как-никак он тоже был герой. Помог сразить отступника и был теперь свободен от выполнения каких-то обязательных, свершаемых по велению судьбы поступков – словно его из клетки отпустили.

– Я не понимаю, – пожимала плечами пьяненькая и оттого слегка ожившая Маддалена, водя по воздуху обглоданной косточкой, – зачем ему это было надо? Чего ему не хватало в жизни-то?

Юм разливал по глиняным плошкам вино.

– Ну, как сказать, – не сразу отвечал он, – всякий человек мечтает получить то, чего у него нет. Ты мечтала вступить в цех, он мечтал освободиться от цеха, и путей у него к этому было два: либо цех уничтожить, либо потерять свою Силу. И – вдруг он лучше нас и лучше тебя знал, что делает?..

Маддалена смотрела в свою плошку с вином.

– Вы об этом уже говорили один раз. Стало быть, я поступила плохо, не встав на один путь с ним?

Юрген Юм развел руками и кивнул на Сэливана:

– Ответить на такой вопрос точно может только он.

– Мастер Сэливан?.. – обратила свой взгляд к Нам Тибре Маддалена.

– Ты поступила плохо, но похвально, – с готовностью объяснил провидец.

– Ну вот, – огорчилась Маддалена. – Теперь я понимаю еще меньше.

– А что теперь будет с замком, мастер Сэливан? – спросил Май.

– С замком? – переспросил Нам Тибра. – А что с ним может быть? Стоит как стоял. И долго еще простоит.

– Но владелец ведь должен будет поменяться.

– Ах, это... Маркиз Валлентайн сватался к Беренике Фосс еще весной. И то сказать, засиделась девка дома. – Он хитро прищурился на Маддалену. Та с наглым спокойствием выдержала взгляд, и Нам Тибра опять посмотрел на Мая. – Я думаю, теперь у нее нет доводов против такого замужества и множество доводов за.

– Но ведь он старый, – покачала головой Маддалена.

– Не очень-то и старый, – ревниво влез Юрген Юм. – Может себе позволить.

– Зато он богаче самого герцога Граагского, – ответил Сэливан.

– Все так просто? – разочарованно сказал Май. – Но что же ваше собственное предсказание, будто наследник родится от величайшего чародея всех времен и народов?

– Он и родится. От человека, едва не уничтожившего цех. Имя-то у него будет другое, да сплетников за язык не привяжешь. Уж вся долина давно знает, что и как. – Нам Тибра снова хитро прищурился. – Готов поспорить на что угодно, в роли величайшего чародея каждый из вас себя хоть на минуту, но представил. Даже вы, мастер Юм, не удержались от того, чтоб помечтать.

– Не буду я с вами спорить, – сказал Юм и резонно добавил: – Помыслы пошлиной не обложишь.

– Вот видите, – усмехнулся Тибра. – Видите, как все устроилось.

Май улыбнулся. Благодаря ли всеобщим усилиям или, наоборот, вопреки им, но все действительно стало по местам.

Маддалена зевнула, прикрывая рот ладошкой. Поставила один локоть на стол, потом другой.

Май еще немного посидел молча, допил свое вино и увидел, что она спит, уронив на руки голову.

– Я могу каким-либо образом попасть отсюда в Котур? – спросил Май Юргена Юма.

– Пройдите через зеркало, – отвечал тот. – Два шага, и вы дома.

– Я собираюсь не домой, – сказал Май и подумал: а зачем ему в Котур? Денег-то он так и не заработал...

Нам Тибра поднялся из-за стола.

– Приятно было разделить с вами ужин, господа, но, к сожалению, и мне пора...

Май тоже встал, а Юрген Юм только косо зыркнул в их сторону и стал составлять в стопку грязные тарелки.

– Но прежде чем уйду, – продолжил Мастер Прозрения, обратившись к Маю, – вам, сударь, я должен сделать одно предложение. Не думаю, правда, что вы его примете, но чтобы совесть у меня была спокойна, сказать я должен.

Май посмотрел на него с вежливым вниманием.

– Вы могли бы стать достойным преемником делу, которому я посвятил многие годы работы. У вас отличные способности.

Мая передернуло от воспоминания о собственных способностях.

– Спасибо на добром слове, – поспешно ответил он, – но вы правы насчет моего отказа.

– Что ж, тогда прощайте.

Май смиренно наклонил голову, но вдруг опомнился и окликнул Мастера Провидения:

– Скажите, Мастер Сэд, а будущее в самом деле есть?

С загадочным видом Нам Тибра прикрыл глаза.

– Как вам сказать, сударь... Может статься, и нету.

Мая такой ответ несказанно обрадовал.

– Благослови вас Бог! – воскликнул он. – А я-то уж думал, что я помешался.

Нам Тибра хихикнул.

– Я и сам-то не в своем уме, милостивый государь. Посудите, разве можно жить все время так, как мы с вами живем, и оставаться в здравом разумении?.. – И начал таять в воздухе.

– Все, – глядя на исчезающий сизый дымок в месте, где только что стоял прорицатель, проговорил Май. – Долиной я сыт по горло. Я не могу здесь оставаться ни минуты. Как пользоваться вашими зеркалами, мастер Юм?

– Шагнуть внутрь с представлением, где вы хотите оказаться.

Май кивнул. Он бегло ощупал себя в надежде обнаружить нечто, что его здесь, не допусти Господи, задержит. Руки, ноги были целы, голова на месте. Существенная пропажа обнаружилась лишь одна.

– Часы, – сказал он в пространство, потому что Маддалена спала, а Юм понес посуду к рукомойнику на кухню. – Я потерял часы.

Он быстро прошел в спальню. Ощупал смятую кровать, поискал под одеялом, в изголовье под подушками и даже за матрацем у стены. Затем, повинуясь догадке, опустился на четвереньки и наткнулся на слегка помятый, вчетверо сложенный лист плотной бумаги, лежавший рядом с его часами на полу. Он не сразу вспомнил его происхождение, а когда вспомнил, первым побуждением было скомкать и выбросить.

Тем не менее Май листок развернул.

Вексель, выписанный на купеческий банк в Котуре, извещал о том, что он, Ипполит Май, должен получить семь тысяч флар золотом в уплату долга лейтенанта Фрея. Подписано поручительство было старой обезьяной маркизом Валлентайном. Мерзавец все-таки получил свой замок. Жаль Беренику.

Дрожащей рукой Май сунул вексель за обшлаг рукава, потом передумал и поместил его за пазуху, поближе к сердцу. Бросил в карман часы и торопливо покинул спальню.

Юрген Юм ждал его у двери в свою мастерскую со свечой в руке.

Май решительно поднялся на второй этаж.

– Я готов, – сказал он.

Они вошли в зеркальную комнату. Май ждал, что ему подскажут, как действовать дальше, но Юм отчего-то колебался. Он поставил на клавесин подсвечник, подобрал папку со своими сочинениями и прижал ее к себе. Взгляд его поблуждал немного по доскам пола у Мая под ногами, и наконец он спросил с какой-то робкой надеждой в голосе:

– А ваша матушка... она сейчас замужем... за кем?

Май медлил с ответом. По совести бы надо было ответить правду.

– Видите ли, – произнес он, – сейчас – ни за кем. И поэтому положение ее весьма затруднительно.

Взгляд Юма вспыхнул, будто ему было семнадцать лет, а не пятьдесят.

– Ах, Боже мой! – сказал он. – Но теперь у меня есть деньги. Я с радостью помогу ей, если вы скажете мне, где она находится!

– Ее положение затруднительно не в смысле отсутствия денег, – пояснил Май и рассказал, в чем дело.

Юрген Юм прикусил губу. Повествование о скверном положении матушки его нимало не смутило, как Май на то рассчитывал. Глаза Юма по-прежнему светились.

– А как вы думаете, господин Май, – произнес он, – согласится ли она выйти за меня замуж? Я решил оставить цех. Не хочу больше... колдовства.

Юм раскрыл свою папку и подал ее в руки Маю. «Филида и Тирс» было написано на первой странице. «Опера в трех действиях и пяти картинах».

– Я написал эту вещь для нее и еще утром хотел просить вас передать, но я мог бы и сам, если вам не трудно сообщить мне, где она находится...

– Ничего трудного нет, – пожал плечами Май. – Она ждет меня в Гольдоке, в гостинице «Золотой фазан».

– Благодарю вас! Ваша матушка должна гордиться своим сыном! – воскликнул Юм, выхватил у Мая свои ноты и моментально исчез за зеркалом.

Май ошарашенно стоял на середине комнаты. Его стал разбирать смех. Вот ведь. Старый сбесится – хуже молодого. Ладно. Матушка, конечно, удивится, но, кажется, все семейные дела уладились неожиданно и сами собой. Только как отсюда выбраться без колдуна? Решиться и просто шагнуть в волшебное зеркало?

Он подошел к тому из зеркал, в котором скрылся Юм. Закрыл глаза, приготовился...

Дверь мастерской скрипнула и приоткрылась. На пороге стояла Маддалена.

– Ты даже не попрощался, – упрекнула Мая она, быстренько подбежала, обвила его шею руками и подставила губы для поцелуя.

Май первым делом поцеловал ее и только потом слегка от себя отстранил.

– Ты уходишь? – сказала она. – Я с тобой.

– А как же цех – твои мечты?

– И наплевать на них.

Май снял ее руки со своей шеи, крепко взял под руку и повел вон из мастерской, на другую сторону границы.

Внизу повернул к себе и придержал для ясности объяснения за плечи. Сказал, глядя прямо в лицо:

– Маддалена Беган из Обежа, подумай хорошенько, чего ты на самом деле хочешь? В постель? Большой чистой любви? Или все же стать Мастером цеха?

Она покраснела, смутилась и опустила голову.

– Да, – призналась она. – Я сказала сгоряча.

– Вот так-то. – Май приподнял ее личико за подбородок, наклонился и снова заглянул в глаза. – Я ухожу один, но мы с тобой обязательно встретимся. Это я тебе обещаю как предсказатель.

1997, Тверь

Content

Любовь Федорова
Путешествие на север
(Тыква + Ловелас)

Тыква

Часть 1

Часть 2

Ловелас