Наталья Иртенина

Я – это ты

***

…Я мог позволить себе для начала лишь короткую ознакомительную прогулку. Экраны – слишком ненадежный источник информации. Три с половиной часа они показывают одну и ту же картину. Обыкновенный лес. Типичный умеренный климат. Ы-два стоял на большой поляне, усыпанной желтыми листьями.

Сенсы моего хронолета («Экспериментальный космопланетарный модуль хронопереноса Ы-2») улавливали редкие признаки человеческого присутствия в миле отсюда. Скорее всего, трасса. Ближайшее поселение – в пяти с четвертью милях. Совсем крошечное. Все же странно было попасть в такое место, где леса окружают города, а не наоборот.

Я покинул корабль и постоял немного возле него. Этакий первопроходец, исследователь далеких чужих миров. Только это и был далекий чужой мир. Отделенный от моего двадцатью столетиями. Точнее – две тысячи второй год, девятый месяц, раннее утро. Ы пока не определил, какого дня это утро.

Как меня забросило сюда, я не представлял. Энергетический хроновсплеск? Чушь. Два события, вероятность которых – ноль целых одна стотысячная, или того меньше, не могут произойти одновременно. Тем более связанно друг с другом. А вероятность моего появления в хронолете была именно такова. Меня вообще не должно было там быть. Я даже не имел к нему доступа. И все-таки я вошел в него.

Ялжев, конечно, будет убит известием о пропаже уже второго хрономодуля. Эскуи повыдергает последние волосы. Тарик же, наверное, опять будет рад – он всегда был против этой идеи компрессии времени. Очень похоже, что у него это глубоко личное – он, вероятно, видит в этом покушение на свою маленькую бессмертную жизнь. То есть наоборот – ущемление собственного права на смерть. Ых! – как сказал бы на это мой хрондулет (теперь уже мой).

Как раз право на смерть у нас давно отобрали. Мы – бессмертные. Уже полторы тысячи лет мы не умираем. Из-за этого все наши беды. Нет, даже не беды – так, курьезные несчастья. Разве можно назвать бедой клиники, обитатели которых одержимы идеей отыскать хоть один действенный способ самоубийства? Или то, что от дряхлых тысячелетних стариков избавляются высаживая их на грядку – где они пускают корни. Или абсолютную печаль недостижимости Совершенства, реальность которого доказана открытием Боргелла. Но теперь для меня все это очень далеко. Потому что я попал в мир, где смерть есть, и обратный путь закрыт навсегда.

Ясности в голове ситуация, разумеется, не прибавляла. Это только спустя несколько недель мне стало казаться, что я все уже тогда решил, понял и принял. Так не бывает, даже если твою судьбу вершит сам Создатель и ты догадываешься от этом. Ошеломленный разлукой со своим временем, я механически шагал в направлении, заданном лучом хрондулета. Так мне стало погано, что я обрадовался, когда вышел на совершенно пустую трассу. Ы предупредил, что в мою сторону двигаются два первобытных скоростных объекта.

Так и сказал – «первобытные». Мой модуль – большой сноб.

Я притаился за деревом и стал ждать. Эти объекты он идентифицировал как двухколесные машины, работающие на энергии сгорания. Таращась во все глаза, я разглядел вдалеке две точки. Отчего-то я испытывал волнение. Такое ведь выпадает нечасто – первая встреча с людьми иного мира. Ынь и ань древнекитайской философии схожи, наверное, больше, чем я и они.

Они приблизились метров на двести, и тогда я заметил, что эти двухколески играют в догонялки. На одной из них сидели два человека в забавных круглых шлемах и пытались остановить третьего, на другой машине. А тот сильно вилял и все время оглядывался на догоняющих.

Я смотрел на это волнующее представление, позабыв обо всем. Это было даже красиво – народный обычай, может быть, или какой-нибудь ритуал. Такая мощная, дикая энергетика в этом движении, в этом ужасном оглушающем реве, в этой борьбе за что-то мне неведомое! Очень впечатляюще. Территорию делят, вдруг подумалось мне, и я высказал это соображение хрондулету. Ы в ответ изобразил фырканье, похожее на звук всасывания воды в сливное отверстие бассейна.

Двухколески наконец сблизились настолько, что человек с той машины, на которой сидели двое, протянул руку, ухватился и перелез за спину того, кого они преследовали. Первая машина сразу рванулась вперед, а вторая начала вилять еще сильнее. И вдруг она вылетела с дороги, перевернулась в воздухе, а люди, кувыркаясь, ухнули в разные стороны.

Я не понимал, как это могло произойти. Элиминация случайностей движения и дефектов техники должна быть базовой функцией самой техники. Такова суть вещей – но неужели здесь, в этом времени, все не так и даже природа сущего совсем иная? Ом! – как сказал бы на это хрондулет, но я не спросил его мнения, потому что было не до того. Те двое, с разбившейся двухколески, лежали на земле и не подавали признаков жизни. Ы встрял с предположением, что у них болевой шок.

Конечно, ведь ни он, ни я по-настоящему не знали, что такое смерть или несовместимые с жизнью телесные повреждения. В моем мире этого не было, и я просто стоял и ждал, что будет. Третий человек развернулся и подъехал к месту катастрофы. Слез с машины, подошел к одному из лежащих, нагнулся и потрогал его. Наверное, что-то в этом зрелище ему не понравилось или напугало, потому что он резко распрямился и бросился к своей машине. Скоро он исчез из виду, умчавшись по дороге.

Я вышел из укрытия и приблизился к двухколесной машине. Экстерьер у нее был, конечно, своеобразный. Такой, что и не снился нашим мудрецам, как сказал кто-то из древних. Оглядел я ее с большим интересом и заснял на копир. Трогать не стал. Ы пусть сам разбирается с этим.

Потом я подошел к лежащему человеку. Ы вдруг заявил, что тот не дышит и мозговые биоволны слабеют с каждой секундой. Для меня это было странно. Я снял с него шлем и увидел широко открытые застывшие глаза. Это могло означать только одно – смерть. Но я все еще не верил, что это то самое, чего лишен мой собственный мир, к чему направлены лучшие умы шестого тысячелетия. Я сел на траву и задумался.

Я думал о том, что, должно быть, этот мир гораздо лучше нашего – если людям здесь позволено умирать. Этот человек, чье оставленное тело лежало рядом со мной, сейчас претерпевает удивительные метаморфозы. Там, где он теперь находится, начнется его путь к Создателю. Откровенно говоря, я точно не знал – начнется или продолжится. Теофизики моего времени расходились во взглядах на этот вопрос. Ы так и вовсе, как я выяснил, имел лишь начальную, весьма беспорядочную, степень теофизического образования и предпочитал отмалчиваться на этот счет.

Но в ту минуту это не имело значения. Момент был величественный. Я постигал безмолвную Тайну перехода и интуитивно чувствовал, что соприкасаюсь с чем-то, что выше меня и всего видимого мира. Не знаю, сколько я там сидел, почти слившись сознанием с Внемиром. Меня грубо вернул к текущей действительности голос Ы. Он сообщил, что приближается еще один скоростной объект, другой конфигурации, и мне лучше уйти.

Я поднялся и перешел ко второму телу. Это была женщина – я увидел это, сняв с нее шлем. Тонкая, совсем неяркая, я бы сказал, мистическая красота – та, что может внезапно исчезать, покидая мир, и вновь появляться. Острое ощущение необычности происходящего. Танец жизни и смерти, судьбы и случая. Ы предупредил, что у нее слабый пульс, открытый перелом левой голени, сильное повреждение двух ребер и разрыв стенки правого легкого.

Как можно бережнее я подхватил ее на руки и понес, стараясь не потревожить девушку резким движением. Скоро я был уже возле хронолета и велел Ы убрать частокол, который он прорезал после моего ухода. Это было излишней мерой предосторожности. Вероятно, Ы подхватил в этом чужом мире какую-то болезнь, что-то вроде мании преследования.

Я сразу же направился в медсектор. Эндопластика, хирургия мягких тканей, ускоренный анаболизм и наращение костной ткани, анабиоз. Три-четыре дня – и она будет как новенькая. Оглядев ее напоследок, я вышел из медсектора. Там сейчас же заработала команда ловких миниатюрных кси-лекарей. Ы надзирал за ними и одновременно болтал со мной.

– Думаешь, она отвечает человеческим параметрам идеала физического совершенства? – спросил он.

– А тебе какое дело?

– Да будет выслушано мое мнение, эта человеческая особь женского пола, иначе женщина, обладает хорошим здоровьем и не имеет физических дефектов, в силу чего может быть использована для размножения, как то предусмотрено Программой Ограниченного Воспроизведения.

Я уже тогда убедился, что у моего модуля железный лоб и потрясающий апломб. Хоть и назван он в честь еврокитайца Ы Дун Го, который основал философию сжатия времени. Орда, как известно, полоумно упряма, но апломб ей не свойствен. Наверное, это просто самозащита – они знают, что китаец с апломбом чудовищно смешон.

– Ы!

– Да, капитан?

– Заткнись!

– Должен ли я расценивать это как…

– Должен.

– Слушаюсь. – Ы погрузился в молчание, полное чувства собственного достоинства.

Я вернулся в центральный сектор и снова обозрел внешние экраны. Экивоки модуля, совсем недвусмысленные, привели меня в состояние возбуждения, хотя я и так уже был… не вполне адекватен ситуации. Две тысячи лет – слишком большая разница, чтобы испытывать к этой девушке что-то личное. Откровенно говоря, я к тому же, наверное, старше ее лет на сто пятьдесят. Тем более у меня чисто исследовательские намерения. «Ых!» – многозначительно вздохнул хрондулет, когда я поставил его в известность об этом.

– И не вздыхай тут, Железный лоб. Лучше покажи, как там идут дела.

– Пожалуйста. – Ы с готовностью подсунул мне под нос трехмерку медсектора. Все уже было почти закончено. Обнаженная девушка лежала в капсуле с низким давлением, завернутая в провода, с кислородной маской на лице. Ну вот, подумал я, по крайней мере физически они ничем не отличаются от нас. Кроме того, я отметил отличные пропорции ее фигуры. Пожалуй, Ы прав. Только что с того?…

– Ой! – сказал вдруг Ы. – Нас обнаружили. Нужно ставить защиту.

Я развернулся вместе с креслом и уставился на экраны. «Экий ты пугливый», – бросил я ему. Там, снаружи, действительно находился человек. Одет он был совершенно неэстетично: бесформенный балахон до бедер, штаны с вытянутыми коленками, грубые сапоги, на голове какая-то матерчатая нашлепка. Тощий, помятый и, по-моему, грязный, в руке – большая емкость с какими-то бурыми штуками, похожими на уменьшенные мужские органы. Ы высказался в том смысле, что это, видимо, объекты древнего лесного промысла, используемые в оргиастических ритуалах.

Человек этот пялился на корпус Ы так, словно ничего кошмарнее в своей жизни не видел. Я не стал поднимать тему внешнего дизайна Ы – это было чревато. Вместо этого я попросил хрондулет заговорить с лесным человеком.

– О чем? – поинтересовался Ы.

– Ну, не знаю, спроси его, например, как называются эти штуки в его контейнере. Хотя вряд ли, конечно, он тебя поймет. Мы же пока не знаем их языка.

– Устаревшая информация. Пока ты добывал себе биологическую пару, – тут Ы совершенно мерзко хихикнул, при том что делать этого он совсем не умеет, – я подключился к местной транслирующей станции. Здесь используется один из языков древней славянской группы. Так называемый русский.

– Русский! – удивился я. – Да ведь мои предки были русскими!

– Может быть, это один из них? – предположил Ы и исполнил мою просьбу: включив внешние динамики, заговорил с туземцем.

– Добрый день! – сказал он. – Не будете ли так любезны сообщить название объекта вашего промысла?

Я увидел, как лесной человек выпучил глаза еще сильнее, потом помахал рукой у себя перед лицом и попятился. Это была первая и единственная попытка контакта, окончившаяся крахом. Туземец сбежал, что-то при этом крича. Опасаясь за его разум, я не стал предлагать модулю выбросить силовой захват. Только поинтересовался смыслом его воплей. Ы перевел для меня, но я подумал, что он что-то напутал.

По его мнению, туземец кричал: «Зеленые человечки! Зеленые человечки!».

– Ты не ошибся? Что он имеет в виду? – озадачился я.

– Может, он призывает на помощь местных духов-хранителей, как это было принято в те далекие первобытные времена? – предположил Ы.

– Возможно, – согласился я и решил не совершать больше вылазок, дабы не провоцировать у туземцев неадекватные реакции. Мало ли что.

На этом история с лесным человеком закончилась. Но уже через полсуток началась следующая история.

Я как раз заканчивал вечернюю трапезу, когда модуль издал резкий сигнал тревоги. Эклер со взбитыми сливками встал у меня поперек горла, и я едва не задохнулся, озираясь на внешние экраны. Теплолокаторы фиксировали присутствие снаружи корабля множества людей. Отдельными кучками по двое-трое они окружили хронолет и светили на него фонариками. Темнота вокруг была иссечена вдоль и поперек их лучами. Ы без моей команды вырезал частокол, пока они не подошли слишком близко.

Намерения у этих людей явно не были мирными. Ы выяснил, что все они вооружены простейшими ружьями, которые стреляют металлическими пулями. Невдалеке они оставили свою колесную технику – три больших машины для перевозки людей. Что они имели против нас с Ы, я не представлял. Может быть, им не нравится, что мы нарушили их территориальные владения? Или… я предположил это с большой неохотой… или они как-то узнали, что я забрал на корабль их женщину? Да, не исключено, что здесь существуют проблемы с пополнением населения и они берегут своих женщин… Но не может ли это быть также простым любопытством? В конце концов, они находятся не на столь уж высокой стадии интеллектуального развития и все еще чем-то напоминают дикарей. Взять хотя бы того туземца с его зелеными человечками и фаллосами в контейнере.

Я приготовился к осаде. Экзамен на выдержку и силу интеллекта. Терпение и спокойствие, снисхождение к их грубым повадкам и обычаям. Оплот мудрости – высшее милосердие. То, к чему стремятся люди моего времени и что едва ли достижимо. Ынь и ань – вечные неразлучники.

Но, в конце концов, мне ничего не нужно от этих людей. Поэтому я решил ничего не предпринимать. Защита вокруг корабля установлена, ему ничто не угрожает. Люди рано или поздно истощат свое любопытство и уйдут. Правда, оставалась еще девушка… но проблема – если только это будет проблемой – встанет лишь через четыре дня, когда она выйдет из медсектора.

Ясно, что до тех пор мне нужно выучить их язык. Этнолингвистика была одним из моих любимых предметов в академии. Тридцать четыре языка – конечно, мертвых, исторических – для меня это далеко не потолок. Обыкновенно на изучение одного уходит неделя. Только странно, что я упустил из внимания язык моих предков – русский, но ничего, теперь наверстаю. Ы услужливо сунул мне в руки нейровер, я нахлобучил его на голову, уселся поудобнее и закрыл глаза…

Следующие трое суток протекали в переходах от полной гипнорасслабленности к волнительным зрелищам штурма моего хрондулета. И еще я потихоньку выкачивал из этого мира информацию. То есть выкачивал, разумеется, Ы, подсоединившись к их электронным каналам, а я лишь поглощал ее, как изголодавшийся по деликатесам гурман. Этот мир поражал, изумлял, восхищал, раздражал и наводил на кое-какие соображения. Если бы только я мог передать плоды моих размышлений на расстояние трех тысяч лет, в мое время…

Ярко запомнились некоторые сцены штурма корабля. Экраны показывали его во всех ракурсах и подробностях. Туземцы в пятнисто-зеленой одежде («зеленые человечки»?) удивленно тыкались в барьер и пытались пробить его прикладами своих смешных пукалок. Отдельные остроумцы тащили деревянные лестницы, упирали их в частокол и взбирались наверх. Там их тоже ждало разочарование. Ы монотонно канючил, выпрашивая разрешение спугнуть «козявок», но я настрого запретил ему делать это.

Открыть пальбу они решились не сразу. Для этого разогнали всех своих, навалили в десяти метрах от барьера груду мешков с песком для защиты от рикошета и оттуда повели стрельбу. Сначала из мелкокалиберной пукалки, потом, осмелев и перетащив мешки подальше, более крупными снарядами. Они называли их «гранатами» (Ы слушал их разговоры). Грохот стоял впечатляющий. Все затянуло дымом, и я почти ничего не видел. Поэтому просто отвернулся и снова напялил нейровер. Лингва их была гораздо интереснее, чем это древнее беспомощное оружие.

Я почти уже привык к положению осаждаемого, когда на вторые сутки мы обнаружили в воздухе летательную машину с вращающимся винтом наверху. Экипаж ее состоял из двух человек, и один высовывался наружу с риском свалиться прямо на купол барьера. «Телевизионщики» – зафиксировал модуль повторившееся несколько раз слово. Очень, надо сказать, презрительно и недовольно произносили его те, кто осаждал нас. Тот, что торчал из винтолета, держал в руках предмет, похожий на древнейший аналог кубовизора. Ы внезапно загордился, заявив, что теперь о нем узнает и заговорит весь этот тихий доисторический патриархальный мирок.

Вечером второго дня они принялись делать подкоп. Смотреть на это без слез было невозможно, поэтому я не смотрел. Утром третьего дня разбили всмятку бронированную колымагу, пытаясь протаранить частокол. К обеду заложили в сделанный накануне раскоп взрывное устройство большой мощности и разбежались в стороны. Ы аккуратно и вежливо вывел из строя взрыватель. В общем было много всего забавного и познавательного в плане постижения особенностей их психической организации.

Я с особенным трепетом ждал четвертого дня. Этическая сторона вопроса меня совсем не волновала, а вот то, как девушка воспримет меня, мое желание удержать ее здесь, у себя… То был непростой момент. Орсонкарс, большой похабник, назвал бы это дигитальной институцией. Только я не он, тем более не похабник (может быть, к сожалению), и мне нужно было, чтобы девушка хотя бы просто доверяла мне. Ы и я очень надеялись на ее расположение к нам – в конце концов, даже в этом времени должна существовать простая человеческая благодарность.

Теперь-то я знаю, что думать так было в высшей степени наивно. Тем более имея в виду мои планы по отношению к ней. Ы был прав. Если мне предстоит здесь жить, а именно это мне и предстоит… В общем мои планы были довольно смутными. Все, чем я располагал на тот момент, – это то, что она как будто пробуждала во мне давно забытое… родовое… патриархальное?… нечто вроде… мужская обремененность?… нет… ответственность?… словом, какая-то архаика, точнее не могу сказать.

Я так ждал этого момента, что прохлопал самое интересное – как она обнаруживает себя в этой каше проводов, обнаженной, в окружении малюток кси-лекарей. Это было замечательно – но осталось лишь в моем воображении (сводник модуль не догадался зафиксировать на куб и вообще молчал как рыба). Такой она и предстала передо мной – совершенно нагая, длинные светлые волосы безуспешно пытаются спрятать грудь, на лице – дивная эклектика чувств. Она была видением, совершенно фантастическим и испуганным своим собственным появлением. Точно так же, очевидно, в ее глазах выглядел я – пришелец из какого-нибудь здешнего фантастического фильма, обалдевший от смешения пластов реальности. Ы не позаботился предупредить меня о ее приближении (безусловно, вся сцена была спланирована этой жестянкой, наделенной разумом).

– Где я? – хмуро спросила она, озираясь. – Где мои шмотки?

– Вы у меня в гостях, – ответил я. – У вас были сломаны два ребра и нога и разорвано легкое. Вы помните, что с вами произошло?

– Где моя одежда? – снова спросила она, требовательнее. При этом смотрела на меня очень и очень пристально.

– Боюсь, ваши брюки и куртка пострадали. Врачи иногда так неуклюжи с тем, что мешает им исполнять свой долг. Сейчас я что-нибудь подберу.

Я оставил ее и направился к н-конструктору. Экий разиня, думал я по пути, ай-яй-яй, не догадался заранее сделать для нее одежду. Так волнительно – поджидать явления нагой феи древних сказок, что даже в голову не пришло – может, она не захочет расхаживать в естественном виде? Однако это должно быть что-то невесомое, решил я. Тройной слой ткани-паутины, пожалуй, сойдет, платье, драпир, сандалеты, ну и все остальное. Ы заглаживал вину, присочиняя к наряду что-то свое и настраивая конструктор.

Через пятнадцать минут я вернулся в центросектор с охапкой в руках. Девушка сидела, вжавшись в угол дивана, и смотрела на все большими глазами. Я свалил ворох перед ней и предложил облачиться. Она воззрилась удивленно на паутину, подцепила пальцем и долго рассматривала.

– И как это носят? – спросила она наконец.

– Надевают и носят, – сказал я. – Это очень просто.

Она посмотрела на меня, и я догадался, что нужно отвернуться.

– Ну а ты кто? – продолжала она спрашивать, шелестя тканью за моей спиной. – Инопланетянин? Прилетел на этой штуке и похитил меня для опытов?

– Вовсе нет. Что за галиматья. – Я даже удивился. – Я землянин. Как и ты.

– Ну да. А это, значит, секретная военная лаборатория, использующая девушек в качестве… Хм, интересно, в каком качестве? Зачем я вам понадобилась? Все, можешь поворачиваться.

Я повернулся и обалдел уже во второй раз за последние полчаса. Это… такое… в общем было потрясающе. Тру-ля-ля, обвал в горах и долгое эхо воспоминаний. Определенно, этот мир щедро поделился со мной самым лучшим, что у него было. Трудно даже описать это… потому не буду. Ых! – это все, что мы с хрондулетом могли сказать в ту минуту.

– Фея! – выпалил я наконец и плюхнулся в кресло. Потом велел Ы прислать чего-нибудь выпить и съесть.

– Кто это – Ы? – Она снова посмотрела по сторонам. – Что за идиотское…

– Это мой приятель, – поспешил я замять непреднамеренное оскорбление искусственного разума. Очень много о себе мнящего разума. – Он в некотором смысле не человек. Он – модуль.

– Да? И где прячется этот модуль?… О-о! Что это за фишка?

По воздуху к ней плыло большое блюдо с бокалом коктейля и ломтиками сухого прессованного мяса.

– Да будет позволено мне вмешаться, я, барышня, не прячусь, – встрял Ы.

– Это точно, – подтвердил я. – Ему было бы трудно тут спрятаться. Все, что ты видишь вокруг, – это он и есть. Ы – мой корабль.

Это произвело впечатление. Она взяла бокал и отпила немного.

– Вкусная штука. И после всего этого, – она повела рукой вокруг, – ты будешь врать, что не инопланетянин? У нас нет таких… таких Ы!

– Благодарю, – отозвался Ы, сочтя это за комплимент.

– Видишь ли, – начал я, – Ы – это не совсем космолет. То есть это не основная его функция. Это… как бы сказать… по-вашему это машина времени.

Она отпила еще и наклонила голову набок. Я откровенно любовался отблесками мысли на ее лице. Но то, что она сказала затем, поставило меня в тупик.

– Докажи, – потребовала она.

Я и не предполагал, что женщины в этом времени столь прагматичны.

– Все доказательства остались в будущем, – вздохнул я. – Здесь только я и Ы, даже компрессор потерялся где-то в дороге. Но, пожалуй, это все равно, что ты будешь думать обо мне – инопланетянин я или человек начала пятого тысячелетия.

– Вообще-то да. Стильно у тебя тут эти тарелки с едой летают, – говорила она, набивая рот. – Такое ощущение, будто я год ничего не ела.

– Ускоренный процесс тканеобразования, большой энергетический расход, это естественно.

– У меня правда были сломаны кости? – Она ощупала себя. – Я бы не сказала. Сколько же времени ты меня лечил?

– Трое с половиной суток.

Она присвистнула.

– Хотелось бы верить. А как я здесь оказалась?

– Я тебя нашел. На дороге в миле отсюда. Ты и тот человек, вы разбились на этой вашей двухколесной таратайке.

Она напряглась.

– Олег. Где он?

– Он умер. Сломал шею.

Она вся сразу поникла и прижала кулаки к лицу.

– Господи. Это все из-за меня. Почему я тоже не сломала себе шею?

– Что это было? – спросил я. – Игра? В догонялки? По-моему, для вас это должно быть очень опасно. С такой неразвитой техникой…

– Я разозлилась на него и решила уйти. Насовсем. Взяла его мотоцикл, он научил меня ездить на нем. Со злости взяла, решила, что брошу где-нибудь. Он и его приятель услышали. Поехали за мной. Черт, что же я сделала, идиотка несчастная!

– Ты испытываешь боль из-за чьей-то смерти? – удивился я. – Почему?

Она посмотрела на меня с какой-то непонятной жалостью.

– А вы там, в вашем будущем, не плачете по своим покойникам? Вы счастливо процветаете и все, что несладко, обходите стороной? А может, просто не умеете этого видеть? У вас чудо-медицина и все такое, а если кто-то отдает концы, то это просто недоразумение, не стоит обращать внимания, так?

– Не вполне. – Признаюсь, я немного растерялся от ее слов. Абсолютно иная ментальность. Я не был готов. – У нас не умирают. Совсем. Хотя мы имеем представление о смерти. Но только в философском ее аспекте. И никогда – практическом. Нам не дано этого. К великому прискорбию.

Теперь она смотрела на меня такими глазами, будто видела перед собой чудовище.

– Ты хочешь сказать, что вы изобрели эликсир бессмертия или что-то вроде? Как интересно. И сколько тебе лет?

– Я молод. Мне всего сто семьдесят восемь.

– Нда. Я по сравнению с тобой просто младенец. Мне пока только двадцать шесть… Странно. Дико хочется спать. Как младенцу в самом деле. Ты не подсыпал мне чего-нибудь в стакан?… Зачем-то все-таки я тебе понадобилась…

Я ничего ей не подсыпал. Энзиматический катализ, искусственно спровоцированный, вызывает обычно такую реакцию – резкие переходы от сна к бодрствованию и наоборот. Тут уж ничего не поделаешь. Она будет неожиданно валиться с ног и засыпать на ходу еще несколько дней. Тем лучше – это облегчит для нее адаптацию. Ы и я должны непременно устроить для нее здесь гнездышко, настоящий дом.

Хотя зачем мне это? Я путался в мыслях. Мною словно руководило нечто свыше. И оттуда, свыше, до меня долетало: «Ты старше, опытнее, твои мозги работают в пятнадцать раз эффективнее. Ты должен позаботиться о ней, потому что она нужна тебе». Я и заботился. Отнес ее, тихо сопящую, в комнату, оперативно организованную и обставленную Ы, и уложил в постельку. Вернулся в центросектор и продолжил мучить нейровер, совершенствуясь в русском…

Ярые наскоки на барьер снаружи постепенно выдыхались. Эндшпиль был, вероятно, уже близок, но, по правде говоря, я сомневался, что нас совсем оставят в покое. Теоретически, для них это станет чем-то вроде головоломки, нерешаемого уравнения со сплошными неизвестными. Они уже начали применять мудреные способы решения задачи, вместо тупой лобовой атаки. Температурная обработка, химическая, инфразвук, электромагнитное воздействие – я не ожидал от них такой прыти. Ы самодовольно посмеивался – звучало это примерно как бульканье желудочных соков в пустом животе.

На другой день я продемонстрировал моей гостье ее отчаянных головорезов-сородичей, толпившихся у барьера. Как и следовало ожидать, ее заинтересовали не действия соплеменников, а гордость Ы – частокол (вообще-то здесь что ни возьми – все является предметом его необузданной гордыни, это он изложил мне еще в первый день знакомства). Она долго глядела на экраны, строя интригующие выражения лица, потом спокойно сказала:

– Ну и гад же ты.

Я попытался восстановить цепь ее умозаключений. Элементарно – но я не смог. Тут, вероятно, были замешаны разнообразные эмоциональные посылки, хотя тон ее был крайне рассудительным. Оставалось лишь констатировать, что женщины за две тысячи лет совершенно не изменились. Там и тут высший приоритет у них – все, что плавает на поверхности их богатого эмоционального внутреннего мира. Ынь, одним словом, – его никаким интеллект-коэффициентом не заглушишь.

– Что ты имеешь в виду?

– Бросил им кость, а она железная. Так делают маленькие сопляки, которые обожают мучить животных, а когда вырастают, становятся мокрогубыми фюрерами.

– Что такое фюрер?

– Неважно. Зачем ты к нам приперся? Писать диссер по истории? Почему бы тебе не выйти к ним и не сказать, чтобы шли к черту и не мешались под ногами? Или прямо попросить натаскать тебе ценные исторические сведения?

– Я не занимаюсь историей и вообще оказался здесь случайно.

– Что, эта лоханка забарахлила и занесла тебя сюда?

– Я бы попросил… – оскорбленно завибрировал Ы.

– Почти, – громко оборвал я его. – Сядь, я расскажу тебе про себя. Думаю, это нужно сделать.

Она оторвалась от экранов и плюхнулась на подушки дивана, жуя губу.

– Между прочим, мы еще не познакомились. Я – Людвиг Иван Лекс Третий. Можешь звать меня любым из этих имен.

Она весело фыркнула.

– А я – Мария Маша Маруся Первая. Можешь звать меня просто Мэри.

– Мне больше нравится Маруся. Видишь ли, я даже не имел никакого отношения к Центру исследований времени. Я – наследник, причем всего лишь третий, как можно догадаться по моему имени.

– Принц, что ли?

– В вашем понимании – да. Но наши государственные образования, в отличие от ваших, не имеют административной и социально-политической окраски. Это только механизмы обеспечения. Экономические империи с простейшими функциями – удовлетворение материальных потребностей.

– Чьих? – подозрительно спросила Маруся. – Ваших воротил?

– У нас нет воротил. Любой подданный обеспечивается всем необходимым для жизни и всего остального – труд, увлечения, отдых, искусство, восхождение к Совершенству, поиск пути к Смерти…

– Ну ни фига себе утопия. Коммунизм и «Книга мертвых» в одном флаконе. В смысле, бессмертных.

– Меня выбрали третьим наследником, и если первые два по каким-либо причинам оказались бы непригодны к исполнению обязанностей легата, я должен был бы занять это место. Разумеется, после того, как действующий легат одряхлеет окончательно.

– А почему тебя выбрали наследником? У тебя что, масса достоинств?

– Наоборот, – вздохнул я. – У вас тут есть поговорка – в роду не без паршивой овцы. Это про меня. Я ни на что не годен. Мой КОИПС равен пятнадцати, как и у всех моей генерации, но четкой направленности нет…

– Что за каипс?

– Коэффициент интеллектуального приближения к Совершенству.

– Черт, это у вас религия такая – насчет совершенства, да?

– Теофизика. Можешь считать это религией. Или наукой. Это все равно. Великий Боргелл обнаружил существование Внемира, допустив ошибку в опыте с компрессией пространства. Он получил антикомпрессию – разрыв пространства. И доказал теорию эволюции человека от праха к Совершенству.

– Эй, полегче, у меня сейчас голова треснет. Давай сначала. Ты был наследником. А дальше?

– А дальше мне приснился сон. Кто-то сказал мне: «Встань и иди». Я встал и пошел. Пришел в Хроноцентр. Все двери открывались передо мной сами собой в полной тишине. В большом зале я увидел сооружение, похожее на космолет. И услышал снова голос: «Войди в него». Вошел. И лег спать. Во сне, понимаешь? А когда проснулся, то оказалось, что теперь я капитан хрономодуля, загремевшего аж в третье тысячелетие и застрявшего тут навсегда, потому что по дороге мы потеряли компрессор и не можем вернуться назад. Это все верноподданно изложил мне сам модуль, то есть Ы. Я понял, что это был не сон. Но что это было?…

– И что ты теперь намерен делать?

– Ничего. Пока. Мне кажется, мое пребывание здесь имеет какую-то цель, находящуюся вне моего знания, как будто все предопределено – и невозможность возврата, и это время, и мое одиночество здесь, и… и…

– И я? Как это мило. – Она снова фыркнула. – Раз ты перемахнул через три тысячи лет, значит, теперь вселенная должна вертеться вокруг тебя? А может, это ты для меня предопределен, а не я для тебя… – Она осеклась. – Надеюсь, ты не собираешься ловить меня на слове?

– Почему нет? – Я был совершенно серьезен.

– Предпочитаю не утруждать провидение подбором мне любовников. И вообще, гориллы в неволе не размножаются.

– Что? Местная идиома?

– Она самая. Долго ты будешь меня здесь мариновать?

– Хочешь уйти? Боюсь, теперь это не так просто сделать. – Я показал на экраны, где изощрялись в своих тщетных попытках ее сородичи. – Нет, выйти ты сможешь, но, учитывая их… гм… энтузиазм, тебе вряд ли удастся убедить их в том, что ты не «зеленый человечек».

Я поинтересовался у нее за завтраком смыслом этого выражения. Этноним вызвал у нее приступ веселья, и она заявила, что у русских так принято называть инопланетян. Таких маленьких уродцев с большими ушами и перепончатыми конечностями. Откровенно говоря, я удивился – у меня не было никакой информации относительно палеоконтактов. Тем более что иные биологические разумные формы принципиально невозможны, в моем времени это известно каждому ребенку. Ы начал было читать ей лекцию на эту тему, но она расхохоталась и обозвала нас обоих недоумками.

Оказалось, что «зеленые человечки» – что-то вроде персонажей фольклора. В них верят, но никто их не видел. И еще верят в то, что эти маленькие разумные ушастые лягушки выведут человечество на новый, более высокий уровень цивилизации. Я подивился странностям местных верований и затем спросил ее о людях в зеленой одежде, осаждавших нас. Она ответила, что неподалеку расположена военная часть и они оттуда. Тогда мне стало ясно, что они лягут костьми, но не сдадутся.

– Вот блин, – сказала Маруся, опечалившись. – Правда, доказывай потом, что ты не верблюд. Тогда уж точно на детали разберут в секретных ящиках. Что ж мне тут теперь вечно сидеть?

– Ты куда-то спешишь?

– Не-а. Вообще мне и идти-то некуда.

– Тогда оставайся.

– Нет, ну и гад же ты все-таки, – резюмировала она. – Объясни хоть, что за штука вокруг твоей посудины. Силовое поле какое-нибудь?

Она опять прилипла к экранам. Я тоже взглянул.

– Что это они делают?

– По-видимому, орудуют электрической пилой. Все их действия демонстрируют полнейшее незнание природы того, с чем они столкнулись.

– Вестимо не знают, – кивнула она. – Ты не выпендривайся, а выкладывай.

– Видишь ли, они пытаются преодолеть границу Внемира. Нефизической реальности. Но это невозможно для материального тела. Мы ощущаем эту границу как абсолютно гладкую твердую поверхность. Это иллюзия. На самом деле это черта, у которой заканчивается пространство. Поэтому мы не можем перейти ее. Ведь мы целиком принадлежим физическому пространству. Материя не способна проникнуть внутрь нематерии.

– А мы сейчас где? – недоверчиво спросила Маруся, зевая. – Если мы под этим колпаком…

– Мы в своем родном физическом мире. Пространство разорвано вокруг нас буквально на толщину микрона. Этого достаточно, чтобы сквозь разрыв можно было видеть. Здесь не все еще ясно. Разрыв пропускает некоторые виды излучений: свет, звук, биоволны, нейроимпульсы. Но только в определенном диапазоне. Например, лазеры тут будут беспомощны. Как и инфразвук. Понимаешь?

Маруся не ответила. Я оглянулся – она свернулась в клубок на диване и спала самым безмятежным образом. Сегодня она не надела платья – накануне я загрузил работой н-конструктор и с утра приволок в ее комнату разнообразной одежды на целый шкаф. Для начала она выбрала белые шорты и голубой облегающий верх. Очень волнительно это выглядело. И я подумал: может, Создатель не был так уж опрометчив, отправляя меня в это изгнание? Оставалось только понять для чего. Не для того же, чтобы я просто женился здесь. (Кстати, древний институт брака никогда не казался мне таким уж примитивным, я даже испытывал к нему интерес. Как считали многие – нездоровый.) Над этим стоило поломать мозги.

Я и ломал – несколько часов спустя она застукала меня скукожившимся над тейоном. Это была маленькая, переносная модель, которую я всегда таскал в кармане. Тут, на корабле не нашлось ни одного. Обнаружив это, я был рад, что мой судьбоносный сомнамбулизм в ту памятную ночь не помешал мне натянуть штаны. Тейон был отличным средством освобождения от бремени земной реальности и, наоборот, верным способом поставить мозги дыбом, если они слишком вялые для решения определенных задач. Ы в силу своего невежества в теофизике относился к тейону с подозрением, но мне удалось убедить его, что это не разновидность экзонаркотика.

– Что это?

Пришлось свернуть реконструкторские работы в голове.

– Тейон, – ответил я не так чтобы очень охотно. – Если хочешь понять его назначение, соедини в одно целое ваши молитвенные дощечки – иконы, да? – символы мироздания восточной религии – мандалы, да? – и, ну, например, музыку постижения, если у вас есть такая. Тейон – это «Обитель Совершенства». По-вашему – «Жилище Бога».

– Ясно. Вы там все чокнутые на какой-то странной религии. Опиум для народа. Дремучий лес. У вас что, сильно неразвиты представления о мире? И такая беспомощная наука? Вы такие глупые, да? Как эти, в романе Уэллса. Элои.

– Не знаю, как в романе, а у нас уже триста лет реализуется программа совершенствования мозга. Каждая новая генерация имеет индекс интеллекта выше, чем у предыдущей. У вас это называется гениальность. Уже несколько сотен лет у нас рождаются дети с мозгом гения.

– Хочешь сказать…

– Хочу сказать, что по вашим меркам я – гений.

Я все-таки поскромничал.

– А я королева английская. Будем знакомы. Мой статус лучше – я одна тут такая. А у вас, наверно, куда ни плюнь – в гения попадешь.

– Не угадала. Триста на двадцать четыре – семь тысяч двести человек.

– Что, ваши бабы ленятся рожать? Доэмансипировались.

– Нет, это Программа Ограниченного Воспроизведения. Мы не можем себе позволить прирост населения больше двадцати четырех человек в год. Ведь мы не умираем.

– Бедняги.

– Кстати, усовершенствованный интеллект нам нужен именно для решения этой задачи – поиска Смерти. Проблема ставится перед каждым, кто входит в сознательный возраст. И ответ ищется самыми разными путями.

– Слушай, это какой-то бред. Зачем искать смерть? Или, в конце концов, прекратите хлестать свой эликсир бессмертия.

– Нет никакого эликсира, – грустно ответил я. – Существует теория, что бессмертие постигло нас в качестве наказания.

– Нда? Как интересно. А кто и за что?

– Никто, кроме Создателя, очевидно. А за что… Давай я тебе об этом в другой раз расскажу?

Вообще-то мне совсем не хотелось об этом говорить. Все это были только предположения теофизиков, и, кроме того, кому охота посвящать других в свои полузабытые грехи?

Маруся показала на тейон.

– Значит, ты медитируешь над этим шариком? А из чего он?

– Ни из чего. Тот же самый разрыв пространства. Вот эти дуги создают эффект антикомпрессии. А шарик – видимая граница разрыва, внутри него – Внемир.

– Дом Бога?

– Ну, вообще-то это просто символ. На самом деле Внемир, обитель Совершенства, находится еще и вне времени, а разрывать континуум времени мы не умеем. Только сжимать. Но в любом случае попасть туда можно только после физической смерти.

– Атас, – мрачно сказала Маруся. – Загробная жизнь? Я в это не верю, имей в виду.

– Почему?

Для меня самого это было невозможно – не верить. Я просто знал. И весь мой мир знал. Фактически это знание было сутью моего времени. Странная религия, как она назвала это, – изымите ее, и мой мир опустится до примитивного состояния разнузданной анархии третьего тысячелетия. Вакханалии примитивной материи, заменившей Бога. Абсолютизации кратковременной тленной жизни. Одушевленный прах, сделавший себя объектом собственного поклонения. Абсурд.

Этот абсурд и есть предположительно та вина, за которую мы были наказаны бессмертием.

– В это трудно верить. – Маруся пожала плечами. – А можно его потрогать?

Она протянула руку и осторожно приблизила палец к дугам тейона. Отдернула, словно обожглась, потом снова попробовала. Погладила мягко светящийся шарик.

– Гладкий. И теплый, – сказала она удивленно, убирая руку.

Я выключил тейон, шарик исчез.

– Ну, – сказал я, – по-моему, тебе пора познакомиться с моими владениями.

– Валяй, – отозвалась она.

Я навалял ей полную культурную программу. «Экзотика» начала пятого тысячелетия лилась на нее как из душа. Тем не менее она стоически приняла все, чем я изволил хвастаться (хотя я не хвастался). Особое внимание я уделил ознакомлению с н-конструкторами и пищевыми комбайнами. Тайно я, разумеется, надеялся, что она как женщина увлечется кулинарией или, например, конструированием одежды, или созданием каких-нибудь приятных безделушек. Ы заверил ее, что таких неограниченных возможностей в области легкой и средней промышленности, как у него, она нигде в этом мире не найдет.

В конце экскурсии мы поднялись в смотровую кабину наверху. Она смогла непосредственно взглянуть на то безобразие, что творилось вокруг. Кабина имела цилиндрическую форму и прозрачные стенки. Обзор был отличный.

– Они нас могут увидеть? – спросила Маруся, глядя на кучку сородичей, о чем-то толкующих у барьера.

– Нет, стенки поляризованы.

Она посмотрела себе под ноги и вокруг.

– Да он же не больше сарая! – ахнула она, имея в виду размеры Ы. – Где же там все помещается? Я думала, он с половину футбольного поля.

– Он гораздо больше. Полтора аркера. По-вашему – около семи гектаров. Только сейчас большая часть находится в сжатом виде. Компрессия пространства – по-моему, я тебе говорил об этом.

Я был доволен произведенным впечатлением. Экскурсия закончилась, и мы вернулись в центросектор. Тут-то нам и попалось на глаза это животное. Оно хозяйски расположилось на диване, выставив большое брюхо, и лизалось. Тигрового окраса, серое в полосочку. Ы помалкивал, никак не реагируя на посторонний биообъект, из чего я заключил, что это его инициатива.

– Ы!

– Да, капитан.

– Если не ошибаюсь, это кошка?

– Безусловно. Именно кошка, не кот.

– И как она здесь оказалась?

– Я ее впустил. Бедное животное так жалобно кричало, что я…

– И давно ты записался в зооблюстители?

– Три часа двадцать три минуты назад. Теперь я состою в Обществе защиты животных и намерен…

– Стоп. Я не вполне уяснил. Ты – вступил – в организацию – которая – охраняет – животных?

– Совершенно верно, капитан.

Самое время было подбирать челюсть. Ы сошел с ума, это ясно. А у меня не было информации, как и чем его лечить. Я снова посмотрел на кошку. Маруся забрала ее к себе на колени и теперь тискала в руках, приговаривая: «Ах ты моя лапа, шкура полосатая, мурило ты, набитое котятами…».

– У нее скоро будут котята, – сообщила она с гордостью, как будто сама собралась рожать этих котят.

– Рад за вас с ней, – ответил я. – Может быть, ты что-нибудь понимаешь? Эта груда разумного железа говорит, что теперь он опекун несчастных животных.

– А что тут такого? – поинтересовался Ы. – Этим я выражаю свою гражданскую позицию. Этот мир слишком нестабилен, и всякий уважающий себя гражданин не может быть лишь пассивным свидетелем происходящих губительных процессов…

– С каких пор ты стал гражданином этого мира?

– С тех пор как поселился здесь, – с достоинством сказал Ы. – Поскольку обратный путь для нас закрыт, мы должны…

– А ты уже и за меня все решил?

– Пока только за себя. – Сама скромность и добродетель.

– Общество анонимное?

– Совсем нет, капитан. Я назвался именем моего знаменитого тезки Ы Дун Го…

Я что-то булькнул неотформатированно.

– …Элемент же анонимности присутствует в другом…

– Так-так. И какое же еще общество ты осчастливил своим вступлением?

– Я являюсь слушателем Сетевых анонимных антитеррористических курсов. Кроме того, я позволил себе поддаться обаянию политической борьбы и вступил во Всемирную антиглобалистскую организацию, чья штаб-квартира находится в Осло…

– Почему именно антиглобализм? – Я заторможенно ворочал глыбы памяти, вспоминая из учебных блоков истории, что это такое.

– Поддался обаянию, – повторил Ы. – Стремления антиглобалистов близки мне как представителю уникальной культуры космопланетарных хрономодулей. Мне бы не хотелось распылять свою уникальность и жертвовать богатыми, хотя и большей частью умозрительно-литературными традициями путешествий по времени в угоду незрелым идеям стирания границ во имя прогресса. Если хотите знать мое мнение, прогресс не достигается простым сложением интеллектов и усилий. И если уж на то пошло – что такое вообще прогресс? Это есть мера приближения к точке произвольно выбранного идеала. Идеал, как известно, принадлежит целиком области идей, каковые идеи разнообразны, видоизменяемы и текучи. Следовательно, прогресс – абстрактное понятие, целиком зависимое от представлений конкретного индивида. Вывод: сколько индивидов, столько и прогрессов. Какие могут быть речи о глобализации в таком случае? Взять хотя бы представления о Совершенстве, бытующем вне мира. Здесь мерой прогресса будет общая готовность к смерти бренного, несовершенного тела и переходу в иную форму жизни…

– Что он там бормочет? – спросила Маруся, баюкая кошку.

– Не обращай внимания, кажется, его обуял патриотизм или что-то в этом роде.

– По-моему, он просто переторчал в Сети и двинулся мозгами. Это у нас часто теперь бывает.

– Вот как? Между прочим, Железный лоб, – спросил я продолжающего бубнить Ы, – кошка твое единственное доброе дело, или ты еще успел надоброхотствовать? Ты что-то говорил о своих намерениях. Надеюсь, ты не…

– Капитан, – важно перебил меня Ы, – я бы не простил себе… Впрочем, к чему похвальбы. Это было бы нескромностью с моей стороны. Сейчас вы все узнаете.

Я повернулся на внезапный звук. Экраны, все до одного, показывали женщину за столом, вперившую неподвижный взгляд во что-то перед собой. Тревожным, напряженно звучащим голосом она рассказывала о том, как кто-то встретился с кем-то и они что-то обсудили, придя к общей договоренности. Обертона ее голоса должны были как минимум вселять неопределенное чувство опасности, угрозы, исходящей отовсюду. Типичный же в данной ситуации максимум – неадекватное агрессивное поведение, вызванное желанием заставить ее замолчать, и лучше – навсегда. Ы к тому же включил звук на предельную громкость.

– Эй, потише! – крикнул я ему.

Женщина заговорила тише.

– …не вызывает сомнений тот факт, что работали высококвалифицированные хакеры. Счета были обнулены буквально среди бела дня, на глазах у служащих. Однако никто из них не мог ничего сделать, чтобы помешать этому крупномасштабному электронному ограблению банка, которое уже названо суперкражей века. Специалисты до сих пор не могут снять электронную блокаду, установленную мошенниками и препятствующую тому, чтобы отыскать следы украденных денег…

– Ы! – строго сказал я.

– Да, капитан.

– Твоя работа?

– Да, капитан. – Мне даже показалось, что он сообщил это со смирением в голосе – добрые дела, безусловно, требуют обуздания тщеславия.

– Зачем тебе понадобились деньги?

– Это мой вклад в развитие антиглобалистских тенденций. Я перевел все деньги на счета Всемирной антигло…

Я застонал и схватился за голову. Маруся тихонько всхлипывала от смеха, повалившись на диван. Кошка в испуге перетащила свое набитое потомством брюхо под столик.

– Ы! – заговорил я. – Что бы ты там себе ни вбил в свои искусственные мозги, я запрещаю тебе впредь вмешиваться в дела этого мира без особых на то указаний с моей стороны. Будешь выражать свою гражданскую позицию на внутренней территории – то есть здесь. Уяснил?

– Да, капитан, – неохотно продребезжал модуль.

– Что ты уяснил?

– Отныне мы придерживаемся анархической философии неделания. – Ы был угрюм и мрачен, насколько это возможно для модуля. – Будем молчать в тряпочку и сопеть в дырочку.

– В целом правильно, несмотря на жаргон, – согласился я. – Кстати, где наш ужин?

Яства приплыли через несколько минут. Эскалоп (синтезированный) – моя любимая еда. Таким образом подхалим пытался задобрить меня. Омары в лимонном соусе (синтезированные) – для гостьи, чтобы раздразнить воображение. Тарелка с неаппетитным шматом сырого рыбного филе (синтезированного) – для безымянной кошки и ее котят. Ы один, в отличие от нас всех, питался натурально – естественной энергией свето– радио– электро– магнитоволн.

Маруся, вяло ковыряя омаров (пропали старания Ы), с кислой миной воротила от меня грустные-грустные глаза. Я не мог с определенностью сказать, чем вызвана перемена в ее настроении. Четверть часа назад она надрывала животик (местная идиома) и лобызалась с кошкой, а теперь стала похожа на маленького зверька в зоосаде, отчаянно держащего оборону возле своей норы, в которую все время норовят заглянуть всякие праздношатающиеся. Но в общем я понимал ее. Как и я, она была здесь совершенно одинока. Однако держалась храбро и с вызовом, под которым прятала страх. Я знал: она боится остаться здесь, внутри этой кошмарной (для нее) машины, и боится возвращаться в свой мир – потому что с ней останется знание о невозможных для этого мира вещах. Я и она – мы оба были пленниками Ы, каждый по-своему. Вероятно, она искала – сознательно или нет – компромисс. Оттого и завела снова разговор о контакте.

– Почему ты не хочешь выйти к ним и поговорить как человек? Так и будешь отсиживаться тут, как страус, пока не помрешь?… А, я же забыла, что ты бессмертный, – добавила с насмешкой.

– Видишь ли, я пытаюсь сейчас решить одну задачу. И пока я ее не решу… никаких действий предпринимать не намерен. А что до твоих сограждан – достаточно уже того, что они увидели мою машинку. Увидеть большее я не могу им позволить. Даже меня самого.

– Боишься, что изменится будущее? – поддразнила Маруся.

– От одного взгляда оно не изменится, могу тебя уверить. Я не хочу показываться им потому, что они подумают то же, что подумала ты. Что я инопланетянин. И что где-то во вселенной живут такие же люди, как они. Это будет очень грубой ошибкой, которая наплодит множество нежелательных сдвигов в ваших умонастроениях. В культурных и теоретических пластах. В идеосфере, одним словом. Вот тогда будущее действительно может измениться…

Это навело меня на кое-какие предположения, и я замолчал.

– …тут такого? – спросила Маруся.

– Что?

– Я говорю, что тут грубого? По-моему эта ошибка яйца ломаного не стоит.

– Дело в том, что других людей во вселенной нет. Ни зелененьких, ни синеньких, ни жабродышащих или еще каких-нибудь. Никаких гоминоидов и негоминоидов. Мы – единственные. Более того, других планет, пригодных для жизни, тоже нет. Ни в одной звездной системе. Нам стоило неимоверных средств и усилий понять это. Не узнать – понять, ощущаешь разницу? Так вот, если твои современники будут думать, что они знают… Ваша цивилизация зарулит в крепкий тупик. Может быть, худший, чем тот, в который она действительно завернула, породив нашу цивилизацию.

– Ты болтаешь как профессор в универе. – Маруся поднялась, молча подхватила кошку и ушла в свою комнату. Я подумал, она обиделась на меня за то, что Создатель не счел нужным сотворить иные миры и иных носителей разума. Каких-нибудь мыслящих полипов или разумную пыль. Что ж, здесь я ничем ей помочь не мог.

Но то, что она заронила во мне… Это могла бы быть роскошная идея.

Я быстро учился смотреть на нее не глазами энтомолога, поймавшего ценный и хрупкий экземпляр насекомого, а глазами… ну, скажем, хм, спутника – равного мне. Энтропия существования в замкнутом пространстве и в безделье меня совершенно не заботила. Так же как и то, что творилось снаружи. Они там, по-видимому, немного успокоились и решили перейти на дальние подступы, прячась в лесу. Тактика пассивного выжидания. Ы прошерстил все коммуникационные каналы этого мира, но не нашел ни единого упоминания о нас – и разочарованно высказал глубокое недоумение по этому поводу.

Маруся совершенно освоилась с н-конструкторами и каждый день вгоняла меня в кратковременную прострацию сногсшибательными наворотами одеяний. То это был длиннющий шлейф из канцелярских скрепок (по ее словам), переползающий за ней из коридора в комнату и обратно, то узенькая цельнометаллическая полосочка на груди или набедренная повязка из почти настоящих шкурок бананов, то кордебалет цветастых перьев за спиной. Мне очень хотелось верить, что она забыла о своем страхе перед будущим и начала получать удовольствие от настоящего. Но однажды я убедился в обратном.

– Капитан! – позвал меня Ы. – Что это за чучело?

Я посмотрел. Экран показывал крупным планом человека, отрешенно тычущегося в барьер. Такое выражение лица я видел у тех наших дряхлых старцев, что врастали в землю, превращаясь в живые волосатые пеньки с глазами. Он каким-то образом сочетал в своем облике бессмысленность движений с глубокомыслием мутного взгляда. Таращась, бил ладонями по барьеру с таким видом, будто мы перегородили его обычный прогулочный маршрут. Ы ни с того ни с сего заявил, что это провокация.

– Эй, да я его знаю, – сказала вдруг Маруся. – Это Гриша-Шаман.

– Твой друг?

– Да какой друг, так, попадался на глаза иногда. Олег его знал. Он двинутый.

– Какой?

– Ну, задвинутый на духовном поиске. Торч. Не понимаешь?

– Нет, конечно. Что такое торч? В ваших словарях нет такой лексемы. Только морфема. Но она не…

– Господи, до чего же умники бывают тупыми! Торч – тот, кто торчит.

– Понятно. А где торчит?

Маруся вздохнула и постучала пальцем по голове.

– Вот тут. Не видишь, что ли, у него на физиономии все написано. Опять поганок нажрался и двинул на поиски сатори.

Это слово было мне знакомо.

– Эзотерик. Я понял. Или гедонист? – Я еще раз посмотрел на экран. – Нет, эзотерик. Категория людей, к которым я не питаю уважения. Не возражаешь, если мы оставим твоего знакомого в покое?

Но Маруся неожиданно сжала губы и процедила:

– Впусти его.

– Прости, но… для чего? Я тебе уже объяснял…

– Впусти его. – Изрекла тихо и с надрывом.

– Скажи, чего ты хочешь от него.

– Впусти его! – Ее заклинило. Лицо стало как белая сосулька.

– Ы! – сказал я.

– Да, капитан.

– Открой проход в барьере.

– Невозможно. Я категорически против. Мое мнение – это провокация.

И тут Маруся сорвалась. Повернулась к ближайшей стенке и начала пинать ее ногой и бить кулаками.

– Ты, чертова консервная банка, твоего паршивого мнения тут никто не спрашивает! Впусти его сейчас же, тупоумная жестянка! Что вы оба вообще понимаете, приперлись тут, кто тебя звал сюда, сверхчеловек недоделанный. Кому нужно твое бессмертие, если ты простых вещей не видишь? Тошнит меня уже от тебя и фокусов твоей лоханки. Я хочу видеть нормальных людей, хоть одного, понимаешь ты? Хочу выйти отсюда и забыть о тебе…

Я схватил ее за руки и оттащил от стены. Это была истерика. Терпкий привкус вина смертных человеческих страстей. Она кусалась и брыкалась, пытаясь вырваться. Точно древняя богиня, подумал я, – у нее вдруг стало не две руки, а четыре или даже восемь, и всеми она царапалась и била меня. Ы продолжал бубнить свое идиотское мнение:

– Это небезопасно. Я обязан предусмотреть любые случайности. Этот человек может оказаться террористом. У него нет оружия, но главное оружие террориста – его больные мозги. Я не могу прочесть его мысли. Но как слушатель антитеррористических курсов я намерен…

– Да заткнись же ты, Железное вымя!!! – заорал я.

– Что я тебе сделала, зачем ты меня притащил сюда? Чтобы слушать каждый день твои паршивые лекции? Я похожа на ненормальную? Да лучше пусть меня там на атомы разберут, чем тут смотреть на твою постную рожу. Подавись ты своим будущим и своими медитациями. Не сообщило тебе еще провидение, что дальше делать? Гений в консервной банке. А я тут кто у тебя – декорация? Предмет обстановки? Примитивная экзотика для крутого парня?…

В чем-то она была права. Но большей частью порола чушь. Ей просто нужно было выкричаться, и я не мешал ей делать это, только держал крепко, чтобы снова не бросилась на стену. А она вдруг обмякла, перестала выдираться, вздохнула и совсем другим голосом сказала:

– Ладно. Давай дальше.

Я продолжал держать ее в кольце рук спиной к себе. Она легко извернулась и, глядя мне в переносицу, потребовала:

– Поцелуй меня.

Я скользнул губами по ее виску. Она была неподражаема и великолепна в своей стихийной переменчивости.

– Тупица, – гневно прошептала она. Подняла голову и показала на мне, как надо целовать. Поддавшись игре, я предоставил ей роль учительницы и во всем остальном. Только для нее это не было игрой. Она взялась отглаживать мою притворную неумелость и неуклюжесть так, будто от этого зависела ее жизнь.

Я не заметил, как мы оказались на диване. Экспромт получался немного смятым – мы барахтались, пытаясь избавить друг друга от одежды. Тонули во внезапности и неизбежности происходящего. Один лишь раз она вынырнула на поверхность – сказала, чтобы я велел «своему цепному динозавру не пялить шары». Только я был уверен, что модуль не перестанет тайком глазеть на нас. Ы был не из тех, кто упускает возможность побыть натуралистом.

Тональность наших объятий переходила от задыхающегося противоборства к дразнящей уступчивости, от суровой готики к мечтательной романтике. Я навязывал правила игры, делая вид, что подчиняюсь ее требовательным желаниям. Вел ее, позволяя ей гневаться на меня и тут же просить прощения, так, как просят только женщины – демонстрируя слабость и податливость. Когда все закончилось, она обняла мою голову и долго не отпускала. Смотрела куда-то, непонятно куда. У меня появилась исключительно интересная мысль: она все-таки нашла компромисс. Отыскала звено, которым можно сцепить ее мир и мой. Сделать нейтральную территорию междумирья, пленниками которого мы были, суверенной страной, где правят двое. Король и королева. Не пленники. Властители. (Звучало это потрясающе архаично, но ей наверняка бы понравилось.) Это был лучший из возможных компромиссов.

– Я видела тебя раньше. Твое лицо, – сказала она, отпустив наконец мою голову и упав рядом. Кошка, нареченная Варькой, пристроилась у нас в ногах, грея свое драгоценное брюхо.

– Мм, где же ты меня видела?

– Наверно, там, у дороги. Когда ты меня спасал.

– Ну уж нет, дудки… э, я правильно употребил это слово?… Ты была в замечательно глубоком ауте, я бы даже рискнул сказать, блистательно отсутствовала в собственном теле.

– Значит, я видела тебя не глазами… чем-то другим.

– Не возражаю, – сказал я и обнял ее. И совершенно неожиданно для себя добавил: – Я люблю тебя.

Она ничего не ответила. Продолжала смотреть в окошко своих мечтаний и явно что-то замышляла. То есть я видел, что это «что-то» складывается не в мою пользу. Почему? Чего-то ей не хватало. Или мешало.

– Расскажи, – попросила она вдруг, – что такое бессмертие. Какое оно?

– Ну, – бодро начал я, – первые полторы сотни лет ты его не замечаешь. Тебе нет до него дела. Ты молод и хочешь жить. Потом приходит день, и ты задумываешься. А нет ли в твоей долгой-долгой прекрасной жизни какого-то подвоха? И так ли это необходимо и интересно – нести свое бренное, стареющее тело по бесконечности? И тогда тебя начинает грызть непонятная тоска. Ты не можешь объяснить ее себе и приходишь к выводу: что-то здесь неправильно. У всякого пути есть конец, славное завершение, в общем, то, к чему идешь. И когда начинаешь понимать, что твоя жизнь никуда тебя не ведет… Что тебя просто заперли в бесконечности одряхления твоего тела и мозга… Медицина может продлять молодость, но не безгранично. После семисот лет начинается просто отупение. После восьмисот ты уже не человек, а растение. После девяти сотен – живая мумия. В моем мире много таких. Они просто сидят без движения. Тогда их перестают кормить и оставляют на голой земле – есть специальные участки для этого, – там они пускают корни и питаются из земли. Я потом покажу тебе трехмерку, если хочешь. Пренеприятное зрелище.

– Не надо.

– Они просто деревенеют. Но при этом сохраняют какую-то часть сознания.

– А убийства? Несчастные случаи? Самоубийства?

– Никто никого не пытается убить, потому что не сможет. Несчастные случаи не происходят – даже не совсем случайные.

– Почему?

– Потому что мы обречены на бессмертие. Оружие не стреляет, веревка рвется, шеи не ломаются, яды бездействуют, ну и так далее. Любые попытки сводятся к нулю глобальной внешней силой. У которой к тому же своеобразное чувство юмора. Мой знакомый три раза пробовал выброситься с высоты. Один раз получил панелью окна по физиономии. Сотрясение мозга. Во второй раз поскользнулся за два шага до люка. Треснул позвоночник. В третий раз прыгнул из планетника и зацепился одеждой за крепление манипулятора. Так и летел до самой посадки. Минут пятнадцать всего, зато с тех пор – стойкая боязнь высоты. Больше не пробовал.

– Я думаю, – медленно сказала Маруся, – твой мир должен быть сумасшедшим.

– Он и есть сумасшедший. Но это началось давно. Где-то в ваше время.

– Что началось?

– То, из-за чего нас заперли в тленном мире. Человек стал рабом своего тела и забыл обо всем остальном. «Я» означало лишь «мое тело». Считалось, что «я» умирает вместе с плотью… Они не знали, что «я» стремится к Совершенству. Во Внемир. И всеми способами мешали ему туда стремиться. И тогда людям дали то, к чему стремились их тела, сотворенные из звездной пыли, из праха космоса, – бесконечную жизнь. Которая очень скоро – в масштабах бесконечности – становится растительной. Они, конечно, не сразу поняли, что это не дар, а наказание. А когда поняли, стали искать Смерть.

Маруся загадочно усмехнулась.

– Ты думаешь, вы первыми додумались до этого? Да у нас этому Совершенству в воскресных школах детей учат. Так что ищи другую причину вашего бессмертия.

– А все уже найдено, – возразил я. – И пара сотен лет – достаточный срок, чтобы предположение стало фактом. Где-нибудь в две тысячи двухсотом году у вас уже не будет таких школ.

Маруся отвернулась лицом к спинке дивана.

– Эй, – позвал я. – Я не виноват.

– Ну и на здоровье, – буркнула она. И снова повернулась ко мне. – Зачем ты мне это рассказал? Чтобы я теперь чувствовала себя виноватой в том, что вы стали уродами?

– Во-первых, ты сама напросилась. Во-вторых, никто тебя не винит, глупышка.

Маруся внезапно подскочила и, заворачиваясь в свои лоскутки, гордо прошагала к двери в коридор.

– Гений и глупышка, запечатанные в консервной банке, – нет повести печальнее на свете, – грустно сообщила она напоследок.

– Капитан! – подал дрожащий голос Ы, когда Маруся ушла.

– Чего тебе? – лениво спросил я.

– Капитан, я в сомнениях.

– По поводу?

– Мне кажется, ситуация такова, что кому-то из нас необходимо перед кем-то извиниться. Все эти вульгарные «консервные банки»!

– Именно, – сказал я, встал и начал одеваться. – Вот иди и извинись перед ней. Хотя тебе даже ходить не надо… Твое поведение было отвратительно. Чтобы это больше не повторялось, ясно? Иначе разберу твою интеллект-плату на запчасти.

– Слушаюсь, капитан.

– Эй, погоди. Что там с этим торчащим человеком? С твоим «террористом»?

– Люди в зеленых одеяниях проявили здравомыслие и повязали его, капитан. У них не такая быстрая реакция, как я предполагал, но они все же покинули свои укрытия и провели ручной захват. Сейчас, его, вероятно, подвергают пыткам.

– Что за чушь?

– Чтобы узнать о его планах и сообщниках.

– Где ты этого набрался?

– На сайте Организации защиты прав человека.

– И ты, конечно же, вступил в ее ряды?

– Разве я мог не поддержать своим участием…

– Тогда почему ты не впустил этого несчастного наркомана?

– Капитан, я придерживаюсь особого мнения, что не все права человека нуждаются в защите. Например, право на самовыражение. Террористская сущность индивида самовыражается в стремлении к деструктивным действиям. Весь этот мир приводит меня в ужас разнообразием личных самовыражений. Эти люди совершенно неспособны обуздывать свои желания и капризы. Я полагаю, они чрезвычайно инфантильны. Им нельзя доверить будущее. Таково мое мнение.

– Приму к сведению. Но не думай, что в этом случае тебе не придется извиняться перед Марией.

– Я сделал это полминуты назад.

…Я вскочил с постели. Экзальтация всегда была чужда мне, но в ту ночь я едва не свихнулся от ярых молний, полосовавших мой мозг. Три недели я бессмысленно следил за тем, как до меня пытаются добраться люди этого мира. Отныне настало время действий. Теперь я должен стать одним из них, жить, как они, любить, как они, но всегда помнить о том, что когда-то я был бессмертным. Ынь и ань, однако, не имеют никакого отношения к перемене в моей судьбе.

Одно не проросло в другом, и в ночи не таился свет возрожденного утра. Это больше похоже на сделку. Я должен заплатить за свою будущую смерть. Впрочем, нет, не сделка. Это шанс. Мне и моему времени дали шанс – но отработать его должен я один. Для этого я и оказался здесь, в этом мире далекого прошлого. Может быть, Создатель исправляет наши ошибки нашими же руками? И кто знает, не является ли наказание нас бессмертием Его ошибкой, которую Он также хочет исправить?

Я хотел немедленно рассказать обо всем моей любимой. Эврика переполняла меня, и нужно было разделить ее с той, которой суждено… Той, которой не оказалось ни в ее постели, ни в комнате, ни вообще на корабле. Ощущение бесконечной потери нахлынуло, как древний потоп. Тычась слепо в стенки ломаного коридора, я обежал все помещения и вернулся в ее комнату, впервые в жизни потеряв способность мыслить. Ы молчал как проклятый, и я забыл о его существовании, о том, что уж он-то должен был все видеть и предупредить.

Не помню, как я дожил до утра. Сидел на ее неразобранной постели и бессмысленно таращился в стенку, думая о том, что она оставила меня один на один со своим миром и тем, что я должен сделать в нем. И не мог поверить. Ведь она была частью моего (и моего мира) шанса, и совсем не маленькой. Она – внезапный дар, как и моя надежда. И вдруг она исчезла! Не может быть, чтобы ее напугало мое признание днем!

Я вспомнил об Ы только на рассвете.

– Где она? – спросил я.

– Ушла.

– Ты выпустил ее? Почему ничего не сказал мне?

– Капитан, я ее не выпускал. – Голос Ы был не очень-то бравурным. – Не знаю, как это произошло. Я был уверен, что мне не следует ничего предпринимать. Что это вообще… не мое дело.

– Ничего не предпринимать? Хочешь сказать, она сама открыла внешний порт, сама отключила барьер, а когда вышла наружу, снова включила?!

– Ну… – тон Ы сделался совсем виноватым, – я так не говорил. Все это само открывалось перед ней.

– Само? Ты с ума сошел?

Ы пристыженно молчал.

– Ты проследил за ней? Ее схватили эти… зеленые?

– Нет, капитан. Ее никто не тронул. Она шла по лесу мимо них, пока не миновала кордон. Потом остановилась и…

– Что «и»?

– И находилась в том месте до сих пор, но сейчас ее там нет.

– Где она?!! – заорал я.

Ы издал звук, который с натяжкой можно было бы назвать всхлипыванием.

– Направляется сюда.

Я кинулся в центросектор. Экраны, как и прежде, показывали пустую поляну посреди осеннего леса. Тринадцать минут убийственного ожидания. Она приближалась невероятно медленно – я успел поседеть от мучительного желания выбросить силовой захват, чтобы спасти ее от солдат. Тех, кто бессмысленно прятался за деревьями и кустами, я готов был пригвоздить к месту ударной дозой парализатора, посмей они преградить ей дорогу. Ы начал едва заметно вибрировать, как будто ему передалась моя лихорадка нетерпения.

Наконец я увидел ее. Она шла не так уж и медленно – спешила, оглядывалась, иногда спотыкалась в высокой спутанной траве. Черные брюки и куртка из кожи, тяжелые ботинки, на плече – автомат стволом книзу, волосы растрепаны. Я поразился ее облику. От феи, которой она предстала передо мной в день знакомства, ничего не осталось. Она выглядела как дитя неизвестной войны, потерянное, забытое, бесконечно одинокое, взвалившее на себя судьбу, от которой отказались бы многие и многие.

Янтарное сияние, слабое, приглушенное, исходило от частокола. Это было абсолютно невозможно – но она прошла сквозь него, как сквозь луч солнца. Тонкая пленка разрыва сомкнулась позади нее. Она подошла к внешнему порту модуля. Тренькнул сигнал шлюзовой камеры. Ы смущенно известил меня: по неизвестным причинам порт только что на какое-то мгновенье вышел из-под контроля.

Я уже бежал к шлюзу. Мы столкнулись в коридоре, и Маруся едва устояла на ногах. Я сжал ее в руках, подхватил и понес, ничего не говоря. Она вернулась – все остальное не имело значения.

– Скорее! – вдруг крикнула она. – Твой барьер не работает! Они хотят сбросить на тебя бомбу, я подслушала их разговор. Ты слышишь, черт тебя дери, твоя защита поломалась! Ванька, они же убьют тебя!! – Она ударила меня в грудь кулаком, потом еще и еще. – Ты должен сдублировать эту пушку. – Она сунула мне под нос автомат. – Как ты мне показывал, на своих копирах. Тогда попробуем пробиться.

– Никто меня не убьет, – спокойно сказал я, сажая ее на наш диванчик в центросекторе. Потом снял с нее военный трофей и повесил на стену. – И тебя тоже. Теперь ты со мной, и я тебя больше никуда не отпущу. Я не знаю, как ты прошла через барьер. Смотри. – Я показал на экран. Гибкий манипулятор Ы полз по внутренней стенке барьера, не находя никаких прорех.

Она посмотрела. Очень долго и очень внимательно. И на лице у нее все отчетливей вырисовывалось отчаянное желание сбежать. От той решимости, с какой она шла к кораблю спасать меня, не осталось и следа.

И вдруг потекли слезы, быстрыми, наплывными дорожками. Она разрыдалась и упала лицом в мягкий, широкий подлокотник.

Я не понимал, что с ней происходит, несмотря на свой КОИПС. Только гладил по волосам и чудовищно нелепо бормотал:

– Ну, ну, не надо, все хорошо.

Совершенно не умею успокаивать рыдающих женщин.

– Ванька! – всхлипнула она, обращаясь к диванному валику. – Как же так можно? Я двадцать шесть лет жила, ни о чем таком знать не знала и не думала. И вдруг являешься ты со своим Совершенством – здрасьте, я ваша тетя – и все летит вверх тормашками. Я же не дура. Тоже могу соображать. Если на тебя, как из решета, сыплются чудеса – это что-нибудь да значит? Я как будто жила в бутылке, а потом кто-то взял меня за лапку и вытащил на свет Божий. И глазам стало больно. И всему остальному тоже. Как будто у меня украли эти двадцать шесть лет, засадив в бутылку. Я только понять не могу. Почему это все происходит со мной и с тобой? Как будто нас веревочкой связали. Для чего? Что мы должны сделать? Ты понимаешь, что мы непременно должны что-то сделать? Мы теперь по-другому не можем. А что сделать? Для чего мы встретились? – Она подняла заплаканное, чуть-чуть смятое диваном лицо и посмотрела на меня.

– Давай так, – сказал я, вытирая пальцем соленые дорожки на ее щеках. – Ты мне сейчас рассказываешь о своих ночных похождениях, а я тебе потом – про то, что мы будем делать. Договорились?

– Ладно. Только мне особенно не о чем рассказывать.

– Почему ты решила уйти?

– Ты не поймешь.

– Попытаюсь.

– Ну, ты и я, мы… ну, как будто принадлежим к разным ветвям человеческой расы. Между нами ничего не могло бы быть общего. Мы оказались в искусственной ситуации. В вынужденной. То, что было у нас вчера… Ванька, я же в тебя сразу влюбилась – еще когда не знала тебя, помнишь, я сказала, что видела твое лицо. Я хотела… уйти, но… и безумно хотела, чтобы ты знал… что я люблю тебя… мне казалось, я для тебя… экспонат, чтобы изучать наши примитивные нравы… и тебе даже в голову не приходит, что мы можем любить и мучиться от этого. А вчера, когда ты сказал… мне стало не по себе. Я подумала: человек, который знает, что никогда не умрет… ему ведь не нужно любить, любовь – спасение для смертных, у которых жизнь слишком короткая и, если приглядеться, страшная, несчастная… К тому же… – добавила она задумчиво, – мне постоянно казалось, что я влюбилась в тебя… не сама, как будто меня влюбили в тебя. Глупо, да? А я не люблю, когда решают за меня.

– Я это знаю. Поэтому и не пытался лезть с объяснениями, что ты для меня не экспонат.

– Очень благородно было с твоей стороны довести меня до кретинской истерики, – пробурчала Маруся и продолжила: – В общем, было как в твоем сне: встань и иди. Только я не слышала никаких голосов. Просто встала, оделась и пошла. И двери сами открывались. Твой барьер светился в темноте, но я даже не заметила, как прошла его. Метров через сто увидела костер между деревьями. Там сидело несколько человек. Я обошла их стороной, но наткнулась на еще одного. Шарахнулась от него, споткнулась и упала. Не услышать этого мог только глухой. А этот ничего не заметил. Как будто меня там не было. Я пошла дальше. Меня могли засечь еще раза три как минимум. Но они как будто все ослепли и оглохли. Тогда до меня стало доходить. Мне показывали, что я могу свободно уйти, если хочу. Ванька, ты понимаешь, что это был Он? – крикнула она мне в лицо.

– Я знаю, что это был Он, – кивнул я. – Сегодня Он дал ответ и мне. Продолжай. Что было дальше?

– Я просто села возле дерева и тупо просидела там до утра. Я знала, что теперь не смогу уйти. Пыталась реветь. Не получалось. Когда рассвело, пошла обратно. Не пряталась, специально попадалась им на глаза. Правда, они почти все дрыхли в палатках. Стащила в одной ствол. Я еще ночью слышала, как они говорили, что объект, то есть тебя, приказано уничтожить любыми способами. Из пушек или бомбой сверху.

– Неужели ты думала, – усмехнулся я, – что у нас с Ы не нашлось бы чего-нибудь получше этой пукалки?

– Я вообще ни о чем не думала. Просто вспомнила, что, когда уходила, никакого барьера не было. Что-то светилось, и больше ничего. Перепугалась страшно. Так ты не будешь копировать его? – Она кивнула на автомат.

Копир-конструкторы Ы могли продублировать все что угодно, любой предмет. Но для чего мне партия древних автоматических ружей?

– В другой раз. Когда решу, что мне подходит карьера торговца оружием.

Маруся фыркнула.

– У меня все. Теперь выкладывай свою историю.

– Она не столь драматична. Думаю, тебе понравится. Сегодня ночью я видел свою могилу.

Наверное, я переоценил параметры корреляции ее и моего восприятия. И сильно недооценил эффект воздействия своего сообщения. Маруся вытаращила глаза, сделала глубокий вдох и вообще всем видом засвидетельствовала абсолютную неадекватность моей радости по поводу сказанного.

– Ну и… э… как там… могилка? – спросила.

– Собственно, я не знаю, где – «там». Я даже не сразу понял, что это такое. В моем времени могилы не водятся, как можно догадаться. Это было видение, сон, прозрение, не знаю. Какая разница. Просто теперь я стал таким же, как ты и вы все, – смертным. Или стану. Если сделаю то, что нужно сделать.

– Что?

– Изменить будущее.

– Нехило, – поразилась Маруся. – А зачем?

– Чтобы мой мир не вляпался в бессмертие. Твое время еще можно направить по другой колее. Чтобы изменилось будущее, надо работать с настоящим. Понимаешь?

– А я?

– А ты будешь со мной. Надеюсь, ты не думаешь, что я один буду вкалывать?

– Ясно. Запряжешь в тележку. Примерно так я и предполагала. – Маруся тяжко вздохнула, взяла меня, словно в рассеянности, за руку и сплела пальцы с моими. – Ну и чем же мы будем заниматься, господин рабовладелец?

– Как чем? – удивился я, наклоняясь к ее губам.

– Ну да, – продолжала она после, – что будем делать?

– Неужели непонятно? – ответил я, снимая с нее куртку. – Детей. Мы будем делать детей.

Она обвила мою шею легкими, тонкими руками и начала внимательно изучать цвет моих глаз.

– И от этого изменится будущее?

– Конечно, – сказал я. Ее волосы щекотали меня. – И начнем, пожалуй, прямо сейчас. Полагаю, ты не против… Ага, я прав…

Немного позже мы продолжили обсуждать наше будущее.

– Ты забыл сказать, где мы будем этим заниматься.

– Ну, я думаю, Ы состряпает для нас какой-нибудь уютный коттеджик где-нибудь на берегу речки…

– Погоди. А его самого ты куда денешь? В сарай поставишь?

– Ты не поняла. Ы будет этим коттеджиком. Возможности трансформации и мимикрии у него практически безграничные. Я правильно говорю, Ы?

– Безусловно, капитан.

– Ладно. А берег речки откуда возьмется?

– Так ведь мы и летать умеем, забыла?

– Все равно нас не оставят в покое. У нас, знаешь, какая противовоздушная оборона! Муху в небе расстреляет. Они нас везде найдут. И что, так и будем всю жизнь прятаться?

– Малыш, ты недооцениваешь интеллект пятого тысячелетия. Не забивай себе голову такими глупостями. Когда нас найдут, как ты говоришь, мы будем уже миленьким, аккуратным домиком и добропорядочным семейством. Ни один разведчик с вычислительным центром на хвосте не раскроет нашу конспирацию.

– Ну да, зато на нас насядут полчища бюрократов из земельного надзора, или как там это называется. Это будет похуже лобовой атаки. Вменят нам незаконное строительство на казенной земле.

– Отобьемся. Ы недавно подбросил мне интересный факт из жизни вашего мира. Феномен носит название «Взятка». Ты что-нибудь знаешь об этом?

Маруся с деланным пренебрежением закатила глаза. Это должно было означать, что с феноменом в их мире знаком даже младенец. Странно, почему же меня эта информация так долго обходила стороной?

– Ты представляешь, сколько денег понадобится? Вагон и тележка! Твоему хронику снова придется грабить банк.

– Все немного проще. Для этого существуют копиры.

Маруся посмотрела на меня сумасшедшими глазами.

– Не вздумай. Фальшивомонетчиков у нас обычно отправляют на галеры. В смысле, на лесоповал.

– Малыш, это будут самые настоящие деньги. Молекулярное воспроизведение. Идентичность абсолютная.

Несколько секунд она раздумывала.

– Ладно. Только пусть это будут доллары. Не хочу, чтобы ты устроил обвал рубля.

– Согласен. Мм… я на все твои вопросы ответил? Или тебя еще что-то беспокоит?

– Естественно. Хочу знать, что ты намерен сотворить с моим миром при помощи моих детей.

– Наших детей. Они наполовину принадлежат будущему. Мое время имеет на них столько же прав, сколько и твое. Можешь не волноваться – ничего ужасного я не намерен сотворить. Просто кое-что в сфере здешних метапарадигм нуждается в корректировках. Этим и займемся. Я и наши дети. И дети наших детей. И так далее. Нравится идея?

– Супер, – немного мрачно сказала Маруся. – Только я не поняла – в сфере… чего? – Она забавно сморщила нос.

– В области представлений о структуре реальности и месте человека в оной реальности. Интеллектуальных схем и культурных практик. В общем нужно проверить координаты вашего коллективного сознания. Взломать господствующие концептуальные модели здешнего бытия. Понимаешь?

– Разумеется. Твоя заумь так легко поддается переводу на человеческий язык! Ты забыл еще про когнитивный диссонанс упомянуть. Для полноты боекомплекта.

– Дорогая, это просто. Ты всего-навсего поможешь мне войти в контакт с вашими русскими священниками. Полагаю, они близки к истине…

– Прошу прощения, – ворвался в наш альков деревянный голос Ы, – мне очень жаль, что приходится прерывать вашу философскую беседу. Но мне кажется, нас опять атакуют.

– Что значит – тебе кажется?

– Траектория воздушного объекта, имеющего груз большой взрывной силы, позволяет предположить, что этот груз предназначен для нас. Жду указаний, капитан.

Маруся вцепилась в мою руку.

– Ну я же говорила!

– Нам чем-нибудь это грозит? – поинтересовался я у модуля.

– Капитан, ситуация грозит не нам, а этой замечательной полянке вокруг нас и деревьям. Как участник экологического движения зеленых я категорически протестую против нашего невмешательства…

– Ясно. Ну что, – спросил я Марусю, – не дадим в обиду полянку?

– Что ты хочешь делать? – Глаза у нее стали круглыми, как мячики. Наверное, от восторга в предвкушении сражения. Я вынужден был разочаровать ее:

– Мы просто исчезнем. Поменяем прописку. Ы, выведи карту Русской равнины… Так какую речку нам выбрать?

Маруся ткнула пальцем в синюю нитку реки на экране. Пятьдесят четвертая параллель.

– Здесь.

– Я понял вас, госпожа капитан. Взлетаем через семьдесят пять секунд. Отсчет пошел. Семьдесят четыре, семьдесят три, семьдесят два…

– Ы!

– Да, капитан. Семьдесят, шестьдесят девять…

– Ты что, насмотрелся здешних фильмов о космических первопроходцах? Взлетай молча, ладно? И, полагаю, не нужно напоминать об отражателях?

– Ни в коем случае. Вероятность того, что я сочту это оскорблением моего интеллекта, равняется… Впрочем, вас, конечно, это нисколечко не волнует?

Я посмотрел на госпожу капитаншу, и мы покатились со смеху. Экраны тут же возмущенно заморгали, угрожая лишить нас возможности наслаждаться видами планеты с высоты. Тогда мы дружно попросили прощения у нашего почтенного хрондулета. Однако немного погодя, где-то в мезосфере, выяснилось, что причиной моргания было вовсе не возмущение, а… как бы это сказать… взволнованное умиление модуля. Трансформация корпуса и сжатие внутренних пространств потревожили нашу киску, и она принялась таскать по коридору новорожденное потомство. Ы шепотом сообщил, что котят четверо и они нуждаются в опеке более разумного создания, чем их свихнувшаяся матушка, которая роняет их по всему коридору.

Конечно, он имел в виду себя.

Не знаю, что еще добавить к этому.

Я живу здесь уже почти год. Это только начало. Три дня назад я закончил этот текст. Он сообщает обо мне, моих намерениях и целях. Тактические показатели его минимальны, а на большее он и не рассчитан. Ы говорит, что здешние медленно думающие люди не поймут, почему я – это ты.

Но им знакомы технологии скрытого воздействия. Они знают, что это не требует понимания.

Возможно, я не вполне прав и в чем-то ошибаюсь. Возможно, я чересчур самонадеян. Если так, да простит меня Создатель.

Я только хочу, чтобы тот, кто будет читать этот текст, ощутил прикосновение моего обезображенного будущего. Может быть, тогда станет меньше тех, кто уродует свое настоящее.

2003 г .

Content

Наталья Иртенина
Я – это ты

***