Марианна Алферова

Соперник Цезаря

Был некий Публий Клодий…

Плутарх

Пролог

18 января 52 года до н. э.[1]

I

Матовое стекло в окне напоминало осколок льда; в комнату лился свет, холодный и ленивый. Глядя в окно, особенно приятно было сознавать, что в комнате тепло. Красные угли на черной решетке жаровни напоминали россыпь гранатовых зерен. Кто-то из слуг бросил в огонь несколько шариков благовоний, и небольшая комната наполнилась терпким ароматом. Клодий смотрел, как причудливые фиолетовые завитки утекают к кессонному потолку, и отхлебывал из серебряной чаши подогретое вино.

Утром сенатор Публий Клодий Пульхр выступал перед избирателями городка Ариций, вторая половина дня осталась пустой, как выеденный орех, — ехать в Рим было уже поздно, а в крошечном Ариции делать было абсолютно нечего. Со всеми нужными людьми Клодий переговорил. «Здравствуй, Марк, ты будешь голосовать за меня? А ты, Тит?» — «Ну как же, как же, ты, Пульхр, — народный любимец!»

Пульхр — любимец, Пульхр — защитник, Пульхр — последняя надежда. Какими только прозвищами его ни награждали! А еще кликали Красавчиком и Смазливым. Потому как родовое прозвище Клодия[2] необыкновенно подходило к его внешности: сенатор был замечательно красив. Гладкая, очень светлая для римлянина кожа, тонкие черты лица, надменный рот, роскошные кудри, которые он намеренно носил чуть длиннее, чем требовала мода, — Публий Клодий выглядел куда моложе своих тридцати девяти.

Тридцать девять. Возраст, когда можно претендовать на преторскую[3] должность. В том, что Клодия изберут, сомневаться не приходилось. Рим не посмеет отказать своему кумиру.

Клодий любил Арицийскую усадьбу — небольшую, уютную, с тенистым садом. С огородов усадьбы свежую зелень привозили в Рим к столу хозяина. Сам дом стоял близ Аппиевой дороги, этой главной артерии Республики, что было очень удобно для человека, который уже десять лет был в центре политической жизни столицы мира. К тому же в усадьбе хорошо отдыхать летом, а зимой надо быть в Риме. Город лежал за зелеными Альбанскими горами и манил, и звал. Жизнь — только там, весь остальной мир — стоячая вода, болото, скука. Так что же, в Рим? Завтра, завтра утром. Рим — это слово напоминало вдох, но воздуха всякий раз не хватало.

Во дворе послышались громкие голоса, потом чей-то крик. Клодий узнал голос Зосима. Вольноотпущенник[4] с кем-то ругался. Тот, второй, не желал уступать, спорил рьяно. Кажется, это Гай. Сенатор удивился. Гаю положено быть в Риме и заниматься подготовкой к преторским выборам. Если Гай приехал в Ариций, значит, дело очень важное.

Клодий шагнул к окну, повернул раму в бронзовом шарнире, зимний воздух хлынул в комнату. Два дня назад шел снег, а теперь растаял, трава и кустарники в саду сделались стеклянными, неживыми. Настоящая зима, с морозами и метелью, Ганнибалом прорвалась через Альпы в Италию. С утра плыли по небу плотные облака, но их стада так и не сбились в свинцовые тучи, не пролились дождем. Клодий зябко передернул плечами. На нем были две туники: нижняя — с длинными рукавами, зеленого цвета, из тонкой шерсти, верхняя — с начесом, обшитая бахромой. Белоснежная тога кандидата, в которой он выступал перед жителями Ариция, была аккуратно уложена и спрятана до следующего раза.

Клодий глубоко вдохнул холодный влажный воздух, и прежняя вялость вмиг с него слетела. Он услышал шаги, но не обернулся, — и так знал, что пришел Зосим.

— Доминус,[5] гонец из Рима от народного трибуна Мунация Планка.

Клодий захлопнул раму, резко повернулся и протянул ладонь. Вольноотпущенник вложил ему в руку письмо — две скрепленные друг с другом вощеные таблички. Клодий сломал печать и пробежал глазами послание.

— Милон сегодня выехал из Рима. С ним тридцать человек паразитов и рабов-музыкантов. Из настоящей охраны — почти никого. — Клодий швырнул таблички на стол, и они тут же затерялись среди папирусных и пергаментных свитков. — Зачем Милону выезжать из Рима накануне консульских выборов? Что у него за дела?

— Не знаю.

— Тридцать человек… — Сенатор по своему обыкновению размышлял при Зосиме вслух. — Пускай все тридцать — охранники, это мизер. Зосим, старый ворон! Ты хоть понимаешь, что мы можем шутя сорвать этому парню выборы! — Клодий рассмеялся дерзко, белозубо, по-мальчишески. — Поедем тихо-мирно в Город и будто ненароком столкнемся на дороге с Милоном. Аве, Милон! Как дела? Аппиева дорога всего одна, — заявил он самым невинным тоном. — Наш смельчак Полибий затеет ссору с чужими паразитами, вспыхнет драка. Мои люди немного помнут бока бездельникам Милона. А потом я обвиню его в насильственных действиях и отдам под суд.

— Его не осудят, — предрек Зосим.

— Разумеется. Но если Милон окажется под судом, то его исключат из списков кандидатов в консулы,[6] должность он не получит. А я тем временем стану претором. Неплохой план? А?

— Доминус, ты же собирался вечером поехать в Альбанскую усадьбу к сыну, — напомнил Зосим.

— Нет, не поеду. У меня, наконец, появилась возможность разделаться с Милоном. Один раз не удалось. Теперь получится. Кто упускает второй попутный ветер? Ну, скажи, кто?

— Я бы не рисковал, — нахмурился Зосим. — Мы сможем выставить не более тридцати бойцов. Наши самые лучшие гладиаторы сейчас в Риме.

— Кроме Полибия, он один стоит десяти, — напомнил Клодий. — Не суетись, Зосим, все получится. У нас же с тобой всегда все получалось. Сам посуди, мне быть претором при консуле Милоне — это же смешно. Тогда уж лучше совсем не избираться. Так что пускай Милон сядет на скамью обвиняемого в траурной одежде. А я — в курульное кресло,[7] отделанное золотом и слоновой костью. Вели собираться. Поскорее! Полибия предупреди!

II

В усадьбе началась суматоха: рабы бегали и кричали, демонстрируя показное усердие; управляющий орал на всех без разбору; ребятня путалась под ногами. В Город с хозяином отправлялись тридцать человек. Зосим записал имя каждого на вощеной табличке и пометил, кому из рабов что нести. Носилок не брали: сам сенатор Публий Клодий, его гость Кавсиний Схола и клиент[8] Гай собирались ехать верхом.

Зосим был мрачен: ему не нравилась вся эта затея. Выезжали слишком поздно и могли не добраться в Город до темноты, да и людей с собой брали маловато, по нынешним временам тридцать человек — не ахти какая охрана. Предстоящая встреча с Милоном и драка тоже не сулили ничего хорошего. Милон — человек опасный, хотя многие не принимают его всерьез. Однажды он уже нанес Клодию чувствительный удар. Но Зосим знал, что отговаривать патрона[9] от затеи — дело бесполезное.

Зосим направился в конюшню, проверить, готовы ли лошади, но его остановила женщина в длинной тунике до пят и в черном гиматии,[10] черном, как ночь или вороново крыло. Женщина эта, совершенно незнакомая, еще нестарая и даже миловидная, положила руку Зосиму на плечо и торжественным голосом сообщила:

— Сегодня утром родился двухголовый теленок, и я этого теленка только что видела.

— Ну и что? — Зосим усмехнулся. О двухголовых телятах, волках, землетрясениях, облаках серы и каменных дождях непрерывно толковали все последние годы. Он сам видел, как кровавый пот выступил на статуе Меркурия, и кровь с мрамора стирали губкой.

Женщина смотрела на Зосима в упор, не мигая. Ее темно-оливковое лицо — оттенок скорее Востока, нежели Италии, — обрамляли черные кудри. Зосим даже сквозь шерстяной плащ чувствовал, как горяча ее ладонь. Незнакомка походила на служанку, но из тех, что сами руководят господами.

«Не рабыня, скорее — вольноотпущенница. Как я», — уточнил про себя Зосим. Он всегда все уточнял, ибо был человеком обстоятельным.

— Так в чем дело? — Он раздраженно стряхнул ее руку с плеча.

— Добрая богиня помнит обиды. — Женщина отступила, ее тонкие губы сложились в злорадную улыбку.

У Зосима от этой усмешки холодок пробежал по коже. Богов он чтил, особенно таких древних римских покровителей, как Добрая богиня. А вот его патрон перед Доброй богиней провинился. Много лет назад оскорбил смертельно. Но это для людей — много лет, для богов — миг единый.

Женщина повернулась и пошла из усадьбы к Аппиевой дороге, что-то бормоча. Зосим кинулся вслед за нею и нагнал уже возле придорожной гробницы. Гробница была старой, яркое италийское солнце сделало мрамор янтарным, дожди почти смыли рельеф: с трудом угадывались фигурки многочисленных гениев с опущенными факелами.

— Почему Добрая богиня? Ее празднества давно миновали.

— Ты уезжаешь сегодня? — Женщина глянула на Зосима то ли презрительно, то ли сожалеюще. «Глупый, неужели не понимает?» — так и читалось в ее глазах.

— Мы едем в Рим. Мой патрон, сенатор Публий Клодий Пульхр, решил до темноты вернуться в Город.

— Так не забудь про Добрую богиню, — повторила женщина, слегка толкнула его в грудь и добавила: — Красавчик!

Зосим хмыкнул и пожал плечами. Уж кем-кем, а красавчиком его называть нелепо. Глаза светлые, галльские, нос слишком короткий, а на щеке от угла рта к уху — рваный шрам. Да и роста Зосим высокого, слишком высокого, чтобы считаться красивым. Правда, одет хорошо: новенькая туника из синего сукна, всего один раз стиранная, плащ тоже новый, на поясе меч, рукоять серебром украшена.

— О чем ты? На Клодия намекаешь?

Его злила потеря драгоценного времени. Пока он болтал неизвестно о чем с этой странной пророчицей, уже полклепсидры[11] утекло наверняка. Но расспросить незнакомку толком Зосим так и не успел — к ним подскакал Клодий на рыжем жеребце. Скакун был горяч и своенравен — патрон всегда выбирал непокорных коней.

— Красавчик! — воскликнула женщина и опять рассмеялась.

Клодий лишь скользнул по женщине взглядом: она была для него старовата и явно не его круга.

— Зосим, что с тобой? Мы выезжаем! Забыл, что ли?! Иди, присмотри за рабами, чтоб тупицы взяли с собой толстые палки и ножи. И мечи пусть захватят, но спрячут под одеждой. Полибию напомни, что он должен делать.

— Не волнуйся, доминус, он все понял, Полибий — большой задира.

— Там, где не надо! Провалит дело — я его на свободу отпущу! Поторапливайся! Или ты хочешь дождаться темноты, чтобы нас по дороге ограбили?!

— Но, доминус, эта женщина говорит… — начал было Зосим.

— Ладно, можешь затащить свою телку в гробницу и предаться Венериным утехам, но быстро. — Клодий ударил пятками жеребца и поскакал обратно к усадьбе.

Зосим обернулся, чтобы спросить у пророчицы, что за опасность угрожает хозяину, но женщина исчезла. Вольноотпущенник огляделся — дорога была пуста. Он кинулся к гробнице — женщина могла укрыться только там. Решетка была сломана, внутри воняло мочой — у гробницы не было охранника, и путники использовали ее вместо латрин.

— Еще говорят, что римляне чтят своих предков, — пробормотал Зосим, бегом возвращаясь в усадьбу. Он редко говорил о римлянах пренебрежительно — только когда сильно злился.

А злиться было отчего: все уже приготовились к отъезду; Клодий, Кавсиний Схола и Гай сидели в седлах; рабы лениво разбирали мешки с поклажей. Зосим понимал, что предупреждение запоздало, он не успеет отговорить хозяина от поездки.

— Мечи спрятать! — приказал Зосим. — Этруск! — позвал он рыжего раба с наглыми искорками в темных глазах и лиловым пятном клейма на лбу. — Праща при тебе?

— А то! И праща, и свинцовые снаряды. — Этруск осклабился: пращник он был отменный. Еще Этруск мог аккуратно вскрыть чужую печать, потом склеить ее так, чтобы она выглядела нетронутой. За эту ловкость он был клеймен, за нее же выкуплен Клодием у прежнего хозяина.

— Говорят, ты подцепил какую-то красотку? — спросил гладиатор Полибий. — Хороша хоть оказалась, или так себе?

— Сбежала. Наговорила всякой чепухи и пропала, будто в Тартар провалилась.

— У тебя всегда с девками проблемы, — хмыкнул Полибий.

— У меня нехорошее предчувствие, — сказал Зосим. Они уже вышли на Аппиеву дорогу. Впереди них погонщик нещадно хлестал груженого мула, чтобы до темноты успеть в Город.

— У меня тоже предчувствие — что вечерком я буду трахать хозяйскую кухарку. — Гладиатор громко заржал.

Полибий три года провел в гладиаторской школе, но на арену так и не вышел: гладиаторы Публия Клодия занимались другим. Тоже делом небезопасным, если судить по свежему шраму на предплечье. Гладиатор прихрамывал: опрометчиво надел новые сандалии и стер пятки. А до Города еще идти и идти. Дорога, правда, гладкая, без единой лунки или ухаба — Гай Юлий Цезарь, тот, что теперь воюет в Галлии,[12] когда был смотрителем Аппиевой дороги, истратил на ее ремонт тысячи сестерциев.[13] Да, хорошую дорогу построил цензор Аппий Клавдий, двести шестьдесят лет простояла и еще две тысячи лет простоит. Как Рим. Вспомнив Аппия Клавдия Слепого, Зосим невольно перевел взгляд на своего господина — прямого потомка знаменитого Слепца. Патрицианский род Клавдиев сейчас в Риме один из самых могущественных, ну, а слава Клодия превзойдет славу его предка — в этом Зосим не сомневался. Надо только сегодняшний день пережить!

Зосим прибавил шагу и нагнал хозяина. По левую руку от Клодия ехал на вороной фракийской кобыле Кавсиний Схола. По правую — немного приотстав, на низкорослой галльской лошадке трусил Гай Клодий, клиент, тот, что привез письмо. Этого клиента Зосим не любил — за лживость, вороватость и совершенно невозможную наглость, а еще потому, что Гай при каждом удобном случае стремился Зосима унизить. Завидовал: Зосим — вольноотпущенник, а Гай — свободнорожденный, но бывшему рабу хозяин доверял, а Гаю — нет. Не кому-нибудь, а именно Зосиму поручал Клодий покупать гладиаторов, знал, что вольноотпущенник не возьмет себе ни асса,[14] а к нечистым ручонкам шустрого клиента прилипнет, по меньшей мере, половина золотых.

Зосим ухватил Клодиева скакуна за повод. Жеребец захрапел, мотнул головой и глянул на вольноотпущенника лиловым сумасшедшим глазом, как на заклятого врага. Успокаивая, Клодий похлопал коня по шее.

— Доминус, давай вернемся и заночуем в усадьбе, — проговорил Зосим, глядя на патрона снизу вверх.

— Трусишь? — вместо хозяина спросил Гай.

— Не нравится мне затея с Милоном.

— А мне нравится! Эй, шагай веселей! — обернулся Клодий к рабам. — Иначе топать всю ночь придется. Уж, верно, девятый час.[15]

— Ну уж, не доберемся, — хмыкнул Кавсиний Схола и ударил пятками лошадь. — Мы до святилища Доброй богини доехали! — Он указал на старинный храмик у дороги. Слева и справа от святилища высились шатрами огромные пинии. Чуть поодаль громоздилась роскошная, отделанная мрамором гробница на высоком подиуме — куда выше и просторнее, чем храм. По другую сторону дороги расположилась харчевня, сама неказистая, но двери хорошие, дубовые. Крепкие двери…

Добрая богиня… Зосима будто холодной водой окатило. Как раз в этот момент он и увидел на дороге толпу, что двигалась им навстречу.

Милон? Что-то не похоже, что при нем тридцать человек. Больше. Гораздо больше.

— Кто это там тащится? — кривляясь, спросил клиент Гай. — Может, Помпей Великий?

— Это же наш друг Милон! — Схола зааплодировал и свистнул, как будто был в театре и на просцениуме появился его любимый актер.

— Друга Милона я всегда рад видеть! — с мрачной усмешкой проговорил Клодий.

— Неужели Милон станет консулом? — продолжал Схола. — Говорят, он три состояния истратил на театральные зрелища и бои гладиаторов, заискивая перед плебсом.

— Семьдесят миллионов сестерциев, — уточнил клиент Гай, который знал все, что касалось денег, особенно чужих.

— Зря старался! — Клодий натянул повод, потому как жеребец под ним все больше и больше тревожился и уже пару раз пытался встать на дыбы, и лишь железные удила его сдерживали. — В консулы я его не пущу! — Лицо Клодия окаменело. Он напоминал полководца, готового бросить в бой легионы.

Путники тем временем приближались. Среди толпы рабов видна была раззолоченная повозка. Белые шерстяные занавески колыхнулись, и наружу выглянуло женское личико.

— С супругой путешествует, — прокомментировал Схола.

Зосим тем временем считал Милонову свиту. Рабов было как минимум шестьдесят человек, но все больше носильщики, актеришки, музыканты, девицы и изнеженные мальчишки — то есть ленивая и ни на что не годная челядь. Где же гладиаторы? Все это очень-очень странно…

— Эй, куда собрались? — поинтересовался у проходящих мимо рабов Милона Полибий.

«Ну вот, началось!» — с тоской подумал Зосим и положил ладонь на рукоять меча.

— Не твое дело, — огрызнулся раб с голубой стеклянной вазой в руках. Разобьет — будет у носильщика спина полосатой.

— По-моему, тебя вежливо спросили! — прикрикнул Зосим. — Чтоб тебе умереть рабом!

Большая часть свиты Милона уже прошествовала мимо, оставалось еще человек двадцать.

— Так куда идете, если не секрет? — не унимался Полибий.

— В Ланувий, — отозвался старик, судя по всему, музыкант. — Ты часом не из Эпира, приятель?

— Не из Эпира. Я из Неаполя. В гладиаторы пошел добровольцем. Я все понял: они отправляются в изгнание, — расхохотался Полибий. — Зачем иначе Милону столько бездельников?!

— Что ты там болтаешь насчет изгнания?! — тут же взъярился низкорослый парень из свиты Милона, по сложению видно — атлет. — Это по твоему хозяину карцер плачет!

Кто-то швырнул в Полибия яблоком, как в шута.

— Отброс арены! — ругнулся в ответ гладиатор.

Атлет замахнулся палкой. Полибий отскочил, выставляя копье.

— Что?! Что ты сказал, вонючка?! — наседал на гладиатора атлет.

Клодий повернул коня и подскакал к спорящим.

— Иди, куда шел, раб! И оставь моих людей в покое. Или, клянусь Геркулесом, сейчас ты у меня получишь!

— Бей! — вдруг раздался зычный крик, будто центурион отдал команду.

С лязгом распахнулась решетка роскошной гробницы, на дорогу хлынули вооруженные люди. Среди них Зосим приметил крепких парней с копьями. Гладиаторы! Сразу узнал Евдама и Биррию. Эти два бойца стоили целого отряда. Зосим очень хорошо помнил прежние столкновения.

«Засада!» — мысленно простонал Зосим.

Он не сумел счесть, сколько людей у Милона. Понял только, что много. Прятались в гробнице, как заправские разбойники, и теперь мчались на помощь Милоновой своре. Зосим рванул меч из ножен и всадил клинок в ближайшего Милонова раба прежде, чем тот успел замахнуться палкой.

Сразу человек пять или шесть бросились на Клодия. Биррия — впереди. Один из нападавших тут же отлетел, перекувырнулся через голову и рухнул в пыль. В ответ Биррия вонзил копье в плечо Клодию.

— А… — только и выдохнул сенатор, покачнувшись в седле.

— Мразь! — завопил Зосим. Рванулся к Биррии.

Но гладиатор оказался проворней — Зосим метил Биррии в бок, а попал по подставленному под удар древку. Сам едва-едва увернулся от направленного в грудь наконечника, но при этом зацепился за что-то ногой и упал. Вокруг уже кипела драка. Крики, звон оружия, чей-то хрип. Зосим хотел вскочить, но кто-то больно пнул его в бок.

«Начну вставать — тут же прикончат», — сообразил Зосим. Спешно прополз под ногами дерущихся к краю дороги и только здесь поднялся.

Человек пятьдесят из свиты Милона схватились с людьми Клодия. Остальная челядь Милона сгрудилась вокруг повозки своего господина. Среди кипящей схватки метался раб со стеклянной вазой, прикрывая телом хрупкое сокровище. На мгновение взгляд Зосима привлекло голубое пятно. А что если ударить по стеклу?… Не достать…

Клодия окружила свора Милона. Голова жеребца возвышалась над людскими головами, с удил хлопьями летела пена, а сам сенатор отбивался от копий и мечей, не успевая разить. Двух других конных — Схолу и Гая — видно не было. Зосим стал пробиваться к патрону, едва успел увернуться от чьего-то меча, ударил сам и, кажется, ранил. Наконец он очутился подле хозяина, ухватил Клодиева жеребца за повод. Земля была какая-то неустойчивая, так и норовила вывернуться из-под ног.

— В таверну! — Вольноотпущенник махнул мечом; клинок рассек воздух, никого не задел, но заставил людей расступиться. Конь храпел и рвался из рук — отличный жеребец, но горячий до ужаса — одному эту тварь никак не удержать. Клодий уже шатался в седле.

— Хватай повод! — заорал Зосим Полибию. Гладиатор обернулся — лицо его было в крови. Кажется, он не понял, чего от него хотят.

— Скорее! — зарычал Зосим.

Полибий протянул руку, но ухватить повод с другой стороны не успел — Клодиев конь встал на дыбы. Зосим пытался удержать его, но жеребец вырвался. Тут опять подскочил Биррия и попытался снова ударить копьем Клодия. Но сенатор чудом отбил удар мечом.

Зосим, наконец, схватил повод и потащил упиравшегося жеребца к таверне. Дверь была в двух шагах. Краем глаза Зосим увидел, как Евдам проткнул мечом одного из рабов Клодия.

Возле дверей таверны патрон кулем рухнул на руки Зосиму. Тот едва удержал раненого.

— Всем укрыться… — пробормотал Клодий. — Двери закрыть.

Полибий подхватил хозяина под мышки и поволок внутрь. Зосим отступал, выставив перед собой меч. Но на них больше не нападали. Гладиаторы Милона отступили к повозке хозяина, чего-то ожидая.

Очутившись внутри, Зосим перевел дыхание. В таверне можно было отсидеться. Следом вбежал мальчишка раб и тут же рухнул на пол. Из груди его, пузырясь, струей текла кровь.

— Убери его! — приказал Зосим опешившему хозяину таверны.

Последним ворвался внутрь Этруск. Поскользнулся в кровавой луже у порога, проехал на заднице, вскочил и кинулся в угол. Там уселся на пол, прижимая руки к животу. Глаза выпучены, на лице безумное выражение. Вся туника в крови — не понять, своей или чужой.

— Помогите! — крикнул Зосим посетителям.

Два погонщика мулов, что обедали здесь и чьи миски все еще стояли на кирпичном прилавке,[16] неспешно поднялись, на ходу пытаясь оценить обстановку. Из одной миски спешно принялся хлебать Клодиев раб, как будто боялся, что не удастся наесться последний раз в жизни. Погонщик схватил его за шиворот и отбросил, как щенка. С помощью второго погонщика Зосим заложил брусом дверь.

Теперь можно было перевести дух. Вольноотпущенника разбирала злость. Так глупо попались! Умники, решили устроить ловушку Милону. А вышло, западню подготовил сам Милон.

В таверне было темно, дымно и жарко. Печь топилась. Из четырех больших горшков, вделанных в прилавок, шел пар. Пахло свиными колбасками и чечевичной похлебкой. Зосим облизнул губы. Ему вдруг страшно захотелось есть.

— Во имя Судьбы! Что случилось? Доминус, что случилось… — бормотал хозяин таверны, круглолицый рыжеволосый толстяк, протягивая к гостям руки.

— Ничего хорошего, — буркнул Зосим. — Обычная предвыборная кампания.

Посетители сбились у стены, позабыв о плошках с дымящимся супом. Клодий сидел на лавке, зажимая рану рукой. Плотно сжатые пальцы были ярко-красные. Сенатор тяжело дышал, по лбу крупными каплями катился пот.

— Это же наш Публий Клодий! — воскликнул один из погонщиков и, обернувшись к Зосиму, проговорил: — Если что, я с вами. У меня и меч есть. — Он выставил из-под плаща рукоять. Надо же, удивил! Нынче без оружия никто не отправляется в путь.

Зосим кивнул, давая понять, что помощь принимает.

— Клодий… Сенатор Клодий Пульхр… — повторил изумленно хозяин. — Да что ж такое… Да это же… наш будущий претор. А там кто? — Он указал на заложенную брусом дверь.

— Кандидат в консулы Тит Анний Милон, — сказал Зосим.

В таверне повисла тягостная тишина — лишь слышалось, как булькает в котле похлебка. Всем было ясно, что дело — смертельное в смысле самом прямом.

Зосим внезапно ощутил слабость и острую боль в боку. Тронул тунику. Ладонь тут же сделалась мокрой. Он ранен! Вроде как не опасно. Кожу только порезали. Но это ерунда. Только бы с патроном все было хорошо.

— Что теперь? — спросил Полибий, отирая лицо, — из раны на скуле шустро бежала кровь.

— Надеюсь, они уберутся в свой Ланувий, — проговорил Зосим.

— Что за ссань! Объясни! — сплюнул Полибий. — Зачем мы с ними сцепились? Видели, сколько у Милона гладиаторов? Да чтоб их посвятили подземных богам!

— В письме все дело. Патрону написали, что Милон выехал из Рима, с ним только тридцать человек, и эти тридцать — ни на что не годные домашние рабы.

— Тридцать! Да их там три сотни, клянусь Геркулесом! — Гладиатор, как всегда, преувеличивал. — А кто письмо привез? От кого?

— От народного трибуна Тита Мунация Планка, — сообщил Зосим. — Привез клиент Гай. Я еще с ним поругался из-за того, что он приказ нарушил и уехал из Города.

— Ну и где этот фекальный клиент? — Полибий огляделся. Ни Гая, ни Схолы в таверне не было — единственные, кроме Клодия, конные, они наверняка ускакали. — Гай! Собака! Отброс арены! Убью! Задушу голыми руками!

— Зосим! Помоги! — Клодий вытащил из ножен кинжал и протянул вольноотпущеннику. — Разрежь тунику.

Резать было несподручно, хотя кинжал был из хорошей стали и острый. Но ткань пропиталась кровью, щегольская бахрома слиплась сосульками. Кое-как расправившись с плотным сукном и обнажив рану, Зосим направился к очагу, погрузил клинок в огонь. Когда лезвие накалилось, Зосим вернулся к патрону. Клодий молча кивнул, стиснул зубы и вцепился пальцами в край скамьи. Зосим прижал раскаленный клинок к ране. Послышалось шипение, едкий запах горелого мяса смешался с аппетитным запахом похлебки…

— Теперь перевяжи! — прохрипел раненый, переводя дыхание.

Зосим оторвал от нижней сенаторской туники полосу и перетянул плечо.

Хозяин таверны подал Клодию чашу с неразбавленным вином. Тот сделал пару глотков и выговорил вдруг:

— Секст Тедий.

Ну конечно, сенатор Секст Тедий! Еще утром сенатор, встретив Клодия в Ариции, сказал, что к вечеру собирается в Город со своими людьми.

— Эй, слушайте! — повысил голос Зосим. К нему оборотились. — По дороге в Город должен ехать сенатор Тедий с охраной. Надо продержаться до его появления. Всем ясно?

— Продержимся, — пообещал Полибий.

Клодий сделал знак кабатчику:

— Вина. Всем.

Кувшин с неразбавленным лесбосским вином стал переходить из рук в руки.

— Добрая богиня, — прошептал Зосим, — коли живыми уйдем, посвящу тебе золотую чашу.

— О чем ты болтаешь? — удивился Полибий. — Молишься женскому божеству? С чего бы это?…

Зосим не ответил, подошел к окошку и глянул наружу. Люди Милона по-прежнему держались плотной стаей. Сам Милон вышел из повозки. Гладиатор Биррия что-то ему говорил, указывая в сторону таверны. Кто-то из людей Милона принялся барабанить в дверь, но ему, разумеется, не открыли. Однако парень попался настойчивый, все колотил и колотил, будто надеялся разбить дубовую доску.

— В Тартар вас всех, — пробормотал Зосим сквозь зубы.

— Зосим, иди сюда! — Патрон поманил Зосима пальцем, тот подошел, нагнулся.

— Милон с людьми ушел?

— Пока нет, сиятельный.

— Пока. — Клодий криво усмехнулся. — Злишься на меня?

— Нет, доминус. Такого нельзя было угадать. Ведь Гай столько лет твой клиент.

— Да, печать была как настоящая. Почерк при письме на воске подделать ничего не стоит.

Они, не сговариваясь, повернулись и посмотрели на Этруска.

— А ну, иди сюда! — Голос Клодия звучал тихо, но был как лед, даже Зосиму стало не по себе.

Этруск подошел. К полным его губам прилипла фальшивая улыбка.

— Ты подделал печать?

— О чем ты, доминус? — Этруск растянул рот еще шире. — Да я никогда…

— Ты подделал печать на письме, что доставил сегодня Гай, — уже без тени вопроса в голосе продолжал Клодий.

— Доминус… Клянусь! Да я за тебя умру! — Этруск рухнул на колени. — Да я…

— Мерзавец! — ринулся к нему Полибий. — Я видел, как ты разговаривал с Гаем. — Гладиатор схватил раба за шею, будто хотел задушить.

— Я же не знал! — захрипел Этруск. — Гай сказал…

— Отпусти его! — приказал Клодий. — Ну, так что тебе сказал Гай?

— Что случайно сломал печать на письме по дороге. Сказал, что ты рассердишься. Умолял выручить. Двадцать сестерциев обещал.

Полибий сорвал с пояса Этруска кошелек и высыпал содержимое на скамью. Пять денариев.[17] И еще какие-то медяки.

— Ты нас продал, скотина, — прохрипел Полибий и отшвырнул пустой кошелек. — Что с ним делать? — Гладиатор ударил провинившегося раба пониже поясницы.

Тот рухнул на грязный пол.

— Пусть соберет деньги. Они — его, — сказал Клодий. — Он еще понадобится.

Этруск поднял голову и глянул на Клодия.

— Доминус, я же не знал, клянусь!

Клодий отвернулся. Этруск принялся ползать по полу, собирая деньги, потом забился в угол, прижимая кошелек с денариями к груди.

— Сколько же от Милона получил Гай?! — Полибий грохнул кулаком по столу.

— Скоро узнаем, — пообещал Клодий.

Зосим тем временем отозвал кабатчика в сторону:

— У тебя есть выход на крышу? Только не ври. Мой патрон не любит, когда врут.

— Есть лаз. — Кабатчик старался держаться браво, но у него дрожали губы.

— Отлично.

Зосим оглядел рабов. Надо непременно послать человека в Альбанскую усадьбу Клодия. Но кого? Лучше всего — Полибия: он смел, изобретателен и ловок. Но нет, Полибий нужен здесь. В драках на форуме он был незаменим. Этруск уже «отличился» сегодня… Да, тут нужен человек неподкупный. Взгляд Зосима упал на Галикора. Немолодой, молчаливый раб, преданный хозяину. Не из страха, а потому, что считает себя всем обязанным Клодию. На Галикора можно положиться.

Зосим отвел пожилого раба в сторону и зашептал на ухо:

— Поднимешься на крышу. По черепицам ступай осторожно, чтобы ни одна не свалилась. И спускайся так, чтобы люди Милона тебя не видели. Спрыгнешь в кусты лавра за таверной. И бегом в Альбанскую усадьбу. Беги, будто ты гонец из Марафона. Вели слугам спрятать сынишку хозяина в каком-нибудь тайном месте. Нет, лучше не так: сам спрячь и никому не говори — где. Все понял? — Галикор кивнул — он вообще был молчун. — Клянись Юпитером Всеблагим и Величайшим, что исполнишь!

— Клянусь.

— Гляди, чтобы люди Милона тебя не приметили! — напутствовал Зосим.

Потом вернулся к патрону. Тот выглядел как будто лучше. Он даже встал, опираясь на плечо Зосима. Поднял руку, будто стоял на рострах[18] и собирался держать речь перед народом Рима. Все разом притихли.

— Квириты![19] — воскликнул сенатор, и разношерстная публика в таверне заулыбалась. — Квириты! — повторил Клодий и даже сделал жест, будто размахивает полой тоги, — известный всему Риму жест Клодия-оратора. — Там, за дверьми, стоит Милон со своей шайкой. Видимо, ребята очень проголодались, раз не желают уходить и рвутся к нам обедать. Но вы понимаете, жратвы на всех не хватит, так что пусть Милон ищет другую таверну.

Акт I

РИМ. ДВЕНАДЦАТЫЙ ЧАС

Картина I. Катилина

Трижды Катилина был под судом и трижды оправдан: его обвиняли в связи с весталкой, в разорении провинции и, наконец, в убийстве. Катилина не просто убил Марка Мария Гратидиана,[20] а руководил расправой и сам истязал с наслаждением. Но проскрипционные списки[21] Суллы[22] освятили это убийство. Зато на консульских выборах Катилина в очередной раз провалился. Быть по своей природе жестоким неприлично. Пытать и убивать должны рабы и наемные слуги, патриций проливает кровь только в бою.

Здесь и далее — отрывки из записок Публия Клодия Пульхра, уцелевших на выскобленном пергаменте, переданном Зосиму.

5 ноября 63 года до н. э

I

— Дождь… — вздохнул Клодий, стоя под навесом вестибула[23] и кутаясь в толстый простонародный плащ с капюшоном.

Впрочем, дождь заканчивался — уже последние капли стучали по мостовой, да шумела вода в водостоках, убегая в Большую клоаку, а оттуда — в зеленые воды Тибра.

В разрывах туч мелькало синее небо. Клодий плотнее закутался в плащ и зашагал мимо глухих стен особняков, лишенных окон и однообразно повторявших друг друга. Различия вносили лишь вестибулы, одни — украшенные колоннами, другие — росписью или трофейными щитами. Несмотря на дурную погоду, на улицах царила суета — сновали слуги, носильщики, почтари, даже знатные куда-то шествовали, накинув поверх тог толстые плащи. Уже спустившись с Палатина, Клодий нагнал лектику,[24] которую неспешно несли восемь темнокожих рабов. Неожиданно занавески носилок дрогнули, высунулась полная обрюзгшая физиономия. Брат Аппий! Какая встреча! Интересно, куда направляется старший брат? Может быть, к Лукуллу за Город, вкушать жареных дроздов? Но первым вопрос задал Аппий:

— Ты куда?

Носильщики тут же остановились. Остановился и Клодий, откинул с лица капюшон.

— Прогуливаюсь, — последовал неопределенный ответ.

— Сатурналии еще не начались! — Аппий так и кипел, он даже протянул руку, будто собирался схватить Клодия за плащ. — А ты расхаживаешь в этих серых рабских тряпках! Постыдился бы! Ты — патриций! Где твоя тога?

— Еще не Сатурналии? — почти искренне удивился Клодий. — Как жаль! Люблю повеселиться от души! Это же замечательно, когда все равны, и не надо делить людей на рабов и господ; можно пировать, обнимая одной рукой хорошенькую рабыню, а другой — хорошенькую матрону.

— Ты пьян!

— Ничуть. Пьян я был вчера и буду сегодня. Но в промежутке между вчера и сегодня я трезв. — Клодия забавляла Аппиева злость.

— Ты позоришь род Клавдиев!

— Братец, что с тобой? С чего ты решил меня воспитывать? Мне двадцать восемь, наш отец скончался, и в правах мы с тобой равны.

— Ты пьянствуешь в тавернах с рабами. Всякий сброд у тебя в друзьях! Твое место в лупанарии![25]

— Я не против. Там порой попадаются милашки, одна беда — у них такие тесные клетушки! Одну смугляночку из Вифинии я выкупил и выделил ей в своем доме покои попросторнее.

— Прекрати фиглярствовать! Ты… — Аппий замолчал, сообразив, что их перебранку слышат рабы-носильщики.

— Ну да, ты мной недоволен, я понял, — кивнул Клодий.

Тут опять хлынул ледяной дождь.

— Э, так не пойдет! — возмутился Клодий. — Ты читаешь наставления, сидя в лектике, а мне прикажешь слушать поучения и мокнуть?

Аппий нахмурился, будто, в самом деле, был готов разразиться очередной гневной тирадой, но потом вздохнул и отодвинулся в глубь носилок. Клодий запрыгнул внутрь, снял мокрый плащ и, свернув, сунул под ноги.

— Скажи носильщикам, чтобы шагали к таверне «Свиное вымя», — велел Клодий. — Там, кстати, подают отличные свиные колбаски. Не хочешь попробовать?

Аппий брезгливо скривился.

— Не хочешь? Жаль. Могли бы пообедать вместе.

— Счастье, что наш отец не видит тебя из царства Дита, — вздохнул Аппий. — Он бы опечалился, он бы рыдал непрестанно.

— Да ладно тебе! — Клодий взъерошил ладонью свои великолепные каштановые кудри. — Счастье, что он не видит нашего тупоголового братца Гая, а то бы, в самом деле, обрыдался. Гай так глуп, что даже не сумел ограбить вверенную ему провинцию. Ты читал жалобы, что на него подали? Это занятней речей Цицерона. Теперь его осудят — вот увидишь. Если ты не сунешь пару миллионов кому надо.

— Публий!

— Ты первый потревожил память отца.

Аппий нахмурился еще больше, отчего в лице появилось что-то обезьянье, хотя в юности Аппий был почти так же красив, как и младший брат:

— Публий, если ты не прекратишь ночные попойки и драки в тавернах, мои выборы окажутся под вопросом!

— Он волнуется за свои выборы! Братец, ты, кажется, забыл, что за тебя будут голосовать мои друзья из «Свиного вымени». Больше, извини, некому.

В этот момент носильщики остановились перед таверной, вывеской для которой служило изображение огромной свиньи. Клодий нырнул в дверь, из которой пахнуло теплом, пряностями и дымом.

— Нельзя же так себя вести! — простонал Аппий, хотя младший брат его уже не слышал.

II

Клодий уселся за стол в таверне, налил из кувшина полную чашу неразбавленного вина. Прежде чем выпить, проверил, на месте ли кошелек и кинжал. И то, и другое надо держать под рукой в таких местах. Пить здесь в одиночестве — безрассудство. Два факела освещали закопченное помещение, в очаге вспыхивал и гас притомившийся огонь. На улице — стремнина суеты, здесь — пищевой омут, где над медными крышками медленно курится пар, плывет запах петрушки и сельдерея.

Любил молодой патриций такие места — сомнительные и темные. Здесь можно встретить удивительных людей, поговорить о девчонках, гладиаторских боях, начале мира и его конце, выучить какой-нибудь мудреный прием для уличной драки и расстаться закадычными друзьями, чтобы никогда потом не встретиться.

Ноябрь. Год заканчивается. Скоро начнется новый, год новых консулов, новых преторов и эдилов,[26] старых склок в сенате и неразрешенных проблем. Какие интриги, какие схватки на форуме! И зачем? Чтобы один год повелевать этим сумасшедшим Городом на пару с каким-нибудь идиотом, а потом удалиться от дел и смотреть, как другие набивают свои кошельки? Разве не безумие, что народ, покоривший весь мир, год от года становится все беднее! Разве не безумие, что воинственные римляне не жаждут больше служить в легионах; разве не безумие, что в этот великолепный Город стекаются сокровища со всего мира, а следом сюда же стекаются подонки со всех концов огромной Республики, все мерзавцы, преступники и подлецы?

Клодий выпил полную чашу хиосского вина, но не почувствовал хмеля. Человек шесть подозрительных личностей о чем-то совещались в темном углу, да еще три философа, явно вольноотпущенники, драли глотку, споря о цели бытия и природе богов, готовые вцепиться друг дружке в растрепанные бороды. Один философ тайком что-то записывал — чужие мысли, надо полагать, чтобы выдать потом за свои. И правильно делал. Разве можно удержать при себе мысль? Высказал — улетела. И, может быть, не умрет. Если проходимец-бродяга запишет ее и употребит. Но философия сейчас мало кого интересует. Теперь в Риме говорят о пирах и безумно дорогих рыбных блюдах, о драгоценных камнях и драгоценных шелках, что привозят с Востока, — они стекают с пальцев летним дождем и сверкают, как солнце. Где прежняя римская суровость, где строгость жизни, доходящая до аскетизма, когда со всего Города — о, насмешка! — для приема послов смогли собрать по ложечке и кубку один-единственный столовый прибор из серебра?

Но жизнь меняется, и порой — слишком быстро.

Кожаная занавеска в дверном проеме рядом с кухней дрогнула, в зал выглянула смуглая девица. Ее наряд — узенькая нагрудная повязка и полупрозрачная юбка с разрезами — был украшен стеклянными бусинами. Танцовщица. Девушка обвела взглядом гостей, приметила Клодия. Узнала. Да, в любой таверне его узнают — от этой славы ему не уйти.

— Привет, Красавчик! — Девушка подмигнула ему и улыбнулась. Зубы у нее были ровные, белые, улыбка ее красила. Девушка об этом знала. — Что-то ты сегодня грустный. Станцевать тебе? — Она вызывающе повела бедрами. — Могу с раздеванием, если дашь серебряный денарий.

Клодий бросил ей монету. Девушка не сумела поймать, и монета, звеня, покатилась по полу. К добыче рванулись сразу двое — танцовщица и один из философов. Девушка оказалась проворней. Клодий расхохотался:

— С философами надо держать ухо востро!

— Так как насчет танцев, Клодий?

— Не сейчас! И не кричи мое имя на всю таверну. — Он приложил палец к губам.

Но предупреждение запоздало. Один из компании в темном углу тут же поднялся и направился к патрицию. Краем глаза Клодий видел, как человек подходил — закутанный в плащ и под этим плащом явно скрывающий меч или кинжал.

— Можно рядом с тобой присесть? — спросил посетитель.

— Нельзя, видишь, все места заняты сиятельными членами сената. — Клодий поднял голову. Перед ним стоял Луций Сергий Катилина, в простой тунике из грубой шерсти и сером плаще с капюшоном, точь-в-точь таком, как у Клодия.

В сорок шесть лет римлянин должен выглядеть солидно, выступать неспешно, уметь красиво говорить, но при этом не забывать искусство владения мечом и копьем. Катилина был худ, порывист, угловат, как подросток. Черные слишком длинные волосы торчали во все стороны. Но в этом человеке чувствовалась бешеная энергия, и многих к нему влекло, будто магической силой.

— Неподходящее место для патриция из рода Клавдиев. — Катилина улыбнулся. Улыбка эта не сулила ничего хорошего.

— Для патриция из рода Сергиев подходит не больше.

Приятели Катилины подошли следом. Клодий узнал Цетега и Марция. Вряд ли Катилина и его дружки явились сюда лишь затем, чтобы перекусить свиными колбасками.

— Друзья мои, не кажется ли вам странным, — Катилина повернулся к спутникам, — что Публий Клодий Пульхр сидит в таверне «Свиное вымя» в одиночестве и пьет вино. — Катилина взял чашу Клодия, понюхал — хиосское вино, причем не разбавленное. Совсем неплохое для такой дыры.

Цетег изобразил улыбку. Марций остался невозмутим.

— А мне почему-то кажется, — продолжал Катилина, и лицо его исказилось, — что ты шпионишь за мной, Красавчик! — Он грохнул кулаком по столу так, что и чаша, и кувшин подпрыгнули, а деревянная столешница треснула вдоль — мятежный патриций обладал поразительной силой. — Так что ты здесь делаешь? — Голос его мгновенно вновь сделался вкрадчив.

— Жду Гая Цезаря.

Катилина расхохотался:

— Представь, мы тоже ждем Цезаря.

— Отлично. Подождем его вместе. — Клодий сделал приглашающий жест. — Эй, хозяин, вели, чтобы принесли чаши для моих друзей!

Мальчишка-прислужник мгновенно выполнил просьбу, не дожидаясь окрика кабатчика.

Луций Сергий уселся напротив Клодия. Руки его двигались по столу непрерывно, будто он вязал невидимые узлы.

— Луций, оставь его. Он нам не помешает, — сказал Цетег.

— Э, нет. Или, кто-то думает, я мог забыть, что Красавчик был обвинителем на моем процессе. Он — меня — обвинял.

— Тебя оправдали, — напомнил Клодий.

— Не твоими стараниями, любимчик Цицерона!

— Что ты имеешь против консула Цицерона?

— Что я имею против Цицерона?! Вздумал шута разыгрывать? Консул Цицерон провалил меня на выборах. Он представил дело так, будто выбери меня народ — и Риму конец. Он клялся, что я опаснее чумы и Ганнибала, вместе взятых.

— Цицерон — прекрасный оратор, — поддакнул Клодий.

— Кучка мерзавцев захватила власть в Республике. Все остальные, патриции и плебеи, стали чернью, зависящей от их высокомерия. Тебе такое положение нравится, как я посмотрю.

«Кучка мерзавцев — это сенат и, прежде всего, оптиматы,[27] которых так любит Цицерон», — уточнил про себя Клодий высказывание Катилины.

— Высшая власть принадлежит народу, — сказал он вслух.

— Народ! О боги, ты сказал «народ»?! Какой народ? Республика давно уже не прежняя. Рим похож на шлюху, которую посещают все похотливые козлы по очереди — были бы деньжата.

— Но все равно это самая желанная красавица в мире, — перебил Клодий.

Катилина тут же подхватил:

— Женщину надо держать под опекой, даже если в душе она — волчица. Тот, кто этого не видит, — дурак и слепец. О чем только думают эти идиоты? О чем? — Он схватил Клодия за плечо и тряхнул, как будто тот должен был отвечать за всех сенаторов, вместе взятых. — Ответ прост: лишь бы сохранить свою власть, свое богатство, свое положение. Любой намек на перемены приводит их в бешенство, и они вопят: «Рим гибнет!» — Катилина смотрел куда-то поверх головы Клодия — сквозь настоящее, в дальнюю даль, во тьму. — Они придавили своими толстыми задницами Республику. Остальным ни вздохнуть, ни двинуться. На что же надеются оптиматы? Что наш римский бездельный люд, который разучился работать и просиживает целыми днями в кабаках, и дальше будет так сидеть? Что провинции год за годом будут сносить бессовестные поборы? А послы соседних народов будут смотреть на жирные рожи наших сенаторов и восторгаться величием Рима?

— Что ты хочешь сделать? — спросил Клодий, хотя и так уже понял, на что намекает собеседник.

— Огромное тело фактически лишено головы. Я готов дать ему новую голову. Свою.

Вдруг представилось Клодию, что голова Катилины с длинными черными волосами, с холеной бородкой венчает огромное тело Республики — столь огромное, что даже богам не окинуть его взглядом: от Геркулесовых столбов и Испанских владений на Западе до Ливийских песков и Понтийского царства — на Востоке. И это странное видение уродливого кентавра вызвало на губах Клодия невольную улыбку.

— Хочу, чтобы ты был на моей стороне, Публий.

— Я уже почти твой друг. — Клодий бросил взгляд на дверь.

Цетег шагнул ближе и выхватил кинжал Клодия из ножен, после чего отступил, демонстративно поигрывая трофеем.

— Просто так моими друзьями не становятся. Друзья обязаны оказывать друг другу благодеяния, — усмехнулся мятежный сенатор.

— Как мне облагодетельствовать тебя, Катилина? — было не понять, шутействует молодой патриций или всерьез желает услужить.

— Убить Аппия Клавдия Пульхра.

— Моего брата Аппия? — переспросил Клодий ошарашенно. — Зачем? У него куча детей. Мне после него не достанется ни асса.

— Дело не в деньгах.

Клодий понял, что из таверны ему живым не уйти.

— Это шутка? — Он сумел улыбнуться.

— Нет, я сегодня не в настроении шутить. Но, пожалуй… Можно сохранить Аппию жизнь. Если ты прикончишь Цицерона. Ты же бываешь у консула в доме. Ты — его друг и почти телохранитель.

— Думал, ты лично жаждешь это сделать и никому не уступишь подобного удовольствия.

Катилина щелкнул пальцами, подзывая своего вольноотпущенника, что сидел в углу, пока его господин вел беседу.

— Луций, подай-ка сюда таблички и стило.

Вольноотпущенник положил на стол перед Клодием навощенные таблички и бронзовое стило.

— Хочешь хлебнуть? — Клодий протянул вольноотпущеннику свою чашу. — Отменное винцо. У тебя, парень, вид какой-то прибитый, щеки бледные. Пей, чего смутился?

— Пиши, — приказал Катилина.

— Что именно? — Клодий попытался притвориться непонимающим.

— Обязательство убить Цицерона. Это пароль, который откроет перед тобой дверь таверны. Надеюсь, кольцо с печатью при тебе?

Клодий взял стило.

— А если я не сумею убить консула? Вдруг Цицерон отобьется?

Это предположение вызвало дружный хохот в компании Катилины. Только Луций Сергий не улыбнулся.

— Главное, ты напишешь обязательство. — Катилина погладил свою холеную треугольную бородку, похожую на приклеенный к нижней губе лоскут черной материи.

— Понимаю, ты хочешь взять за образец Суллу.

— Взять за образец? Может быть. Сулла сделал великое открытие, придумал проскрипционные списки. Помнишь, как все было? Да нет, ты не можешь помнить, в те дни ты был мальчишкой!

— Кое-что помню.

Клодий склонился над табличкой.

— Тебе нравилось убивать собственноручно? — спросил молодой патриций, а стило его быстро царапало воск.

— Запах крови волнует! — Катилина улыбнулся. — Эй, хозяин, подай-ка нам еще вина. Неразбавленного.

Катилина отвернулся.

В тот же миг Клодий всадил стило в ладонь Катилине, пригвоздив того к столу. Бронзовый, остро отточенный стержень разил не хуже кинжала. В следующий миг Клодий отшвырнул вольноотпущенника и выпрыгнул из-за стола. Цетег кинулся следом, ударил кинжалом, но Клодий увернулся, саданул Цетега кулаком в лицо и прыгнул к двери.

Выскочив наружу, беглец налетел на раба, что снимал с повозки амфору с вином. Раб упал на мостовую, амфора разбилась. Клодий подскочил к телеге, подналег плечом и опрокинул. Амфоры покатились к порогу. Дверь распахнулась, поток вина хлынул внутрь. Клодий кинулся бежать. Сзади слышались крики.

Он мчался по улице и хохотал, представляя, как Катилина и его друзья барахтаются на полу таверны в лужах вина. Жаль, хорошее было вино, хиосское.

Но бежать прямиком домой не стоило — его наверняка попытаются перехватить по дороге. Красавчик нырнул в боковую улочку. Был один дом на Палатине, где его ждали в любой час дня и ночи.

III

Разумеется, речь шла о доме его сестры Клодии. Привратник, увидев припозднившегося гостя, ничуть не удивился — подобные визиты молодого человека вошли в привычку. Клодий вошел не таясь, знал, что хозяина нет дома: претор Метелл Целер уехал набирать войска по поручению сената — ходили слухи, что в Этрурии люди Катилины сколачивают боевые отряды.

— Домна в малом атрии, — сказала попавшаяся навстречу служанка.

Малый атрий[28] Клодии был местом уютным, почти интимным — стены украшали мраморные барельефы, на полу был выложен геометрический черно-белый узор из мраморных плиток. Позолота на потолке — невиданная роскошь, которую Катон порицал с пеной у рта. Многие матроны специально напрашивались в гости, чтобы поглядеть на кессонный потолок с покрытыми золотом балками и выкрашенными красной охрой углублениями — будто множество драгоценных ларцов раскрыла рука мастера над головой хозяйки. В малом атрии было большое окно с узорной решеткой. Летом оно открывалось, но сейчас было плотно закрыто.

Ах, Клодия, Клодия! Она слыла первой красавицей в Риме. Ее тело становилось только краше с годами, вьющиеся каштановые волосы отливали золотом, а взгляд ее удивительных глаз заставлял трепетать и юношей, и старцев. Ее прозвали Волоокой — так римляне величали богиню Юнону. Этрусская кровь сказывалась в ней куда сильнее, чем в братьях. Быть может, именно от предков-этрусков унаследовала она неутолимую жажду наслаждений и склонность к таинственным и мрачным ритуалам.

Клодий знал, что сестрица ложится поздно. Но чтобы в это время она принимала у себя в атрии мужчину — это было сюрпризом. Гость расположился на ложе, покрытом пурпурной тканью среди пышных подушек. С первого взгляда было видно, с каким вниманием этот человек следит за своей внешностью: волосы его, тщательно уложенные и напомаженные, были зачесаны на лоб, чтобы скрыть небольшие залысины, волоски на руках были выщипаны, а тунику из плотного дорогого сукна украшала бахрома. Черные живые глаза, нос с горбинкой, тонкие, почти женственные черты — это лицо запоминалось с первого взгляда. В гостях у супруги Метелла был избранный претором на будущий год Гай Юлий Цезарь.

Своим появлением Клодий прервал оживленную беседу. Цезарь предусмотрительно замолчал, но хозяйка все еще продолжала смеяться над последней шуткой гостя.

На одноногом столике изящной работы стояла ваза с поздним виноградом, чьи фиолетовые гроздья снимают с увядающих пожелтевших лоз. В серебряных чашах розовело разбавленное вино, в вазе горкой лежало перченое печенье.

— А, Публий, наконец-то! — Хозяйка повернулась к брату. Улыбка на ее полных губах предназначалась Цезарю, красавица не находила нужным это скрывать. — Что-то ты припозднился.

Клодий подошел, оперся на спинку сестриного стула.

— Надо полагать, что вы тут заняты государственными делами. — Он подмигнул хозяйке. — Какое совпадение: я только что говорил о тебе, Гай Юлий. И знаешь — с кем? Не догадываешься? Я подскажу. С Луцием Сергием Катилиной. — Он внимательно посмотрел на Цезаря. Тот ничуть не смутился и отвечал самой доброжелательной улыбкой.

— Зачем ты встречался с Катилиной? — нахмурилась Клодия.

— Мы вместе обедали в таверне «Свиное вымя». А как дела у твоего супруга Метелла, имя которого я произношу с уважением? Он уже набрал войска? Могу заверить, нам очень скоро понадобятся эти легионы.

— Послушай, Публий, прекрати! — фыркнула красавица. — Иди обсуждать эти скучные вопросы со своим другом консулом Цицероном.

— Ну вот! Ты тоже попрекаешь меня Цицероном! Как будто он растлил мою невинность. О, нет! Я хочу обсудить эти вопросы с твоим другом Гаем Юлием Цезарем. Все знают, что легионы набирают для борьбы с Катилиной. Сам же Луций Сергий считает, что войск ему для мятежа вообще не нужно. Стоит лишь поднести факел к костру — и все вокруг запылает. Надо только начать, остальное получится само собой.

Цезарь сделал вид, что не заметил вызывающего тона.

— У Катилины достаточно сторонников. Если Катилина поведет дело умно, сможет быстро набрать сотню тысяч.

— В том-то и дело! — радостно воскликнул Клодий. — Катилина ведет дело не умно, а глупо. Он мог бы призвать к оружию рабов, но после той резни, что устроили беглые рабы Спартака, не посмеет. Этот заговор — дохлое дело. Дохлее, чем моя лошадь, которая пала в прошлом году. Продавец утверждал, что она проживет двадцать лет, а кобыла взяла и околела через месяц.

— Разве ты сам не хочешь рискнуть и сделать один прыжок, чтобы получить все? — Взгляд Цезаря сделался холоден, хотя губы продолжали улыбаться.

— На дохлой лошади — нет, не хочу. Слушай, Гай, плюнь на Катилину. Я предлагаю тебе новый метод получения выборной должности! — В тоне Клодия вдруг послышалось превосходство. Будто он был старше и опытней Цезаря и поучал младшего товарища, как себя вести, хотя Цезарь был на десять лет его старше. — Все очень просто. Не стоит раздавать миллионы и подкупать тысячи людей во время выборов, как поступают нынче. Это ни к чему. Надо заручиться поддержкой нескольких сотен и нанять еще сотню гладиаторов, чтобы прогнать с Марсова поля во время голосования всех неугодных. Бравые ребята пропустят на выборы только нужных людей.

— Только пьяный мог придумать такое.

— Ошибаешься. Я придумал это трезвый. А пьяный разболтал. Спроси — почему? Да потому что у тебя красивые глаза, Гай! — Клодий расхохотался.

В этот миг дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Зосима.

— Что тебе нужно? — обернулся Клодий и скривил губы, будто глотнул уксуса.

— В Риме неспокойно, доминус, хотя по всему Городу расставлена ночная стража. Какие-то люди вертелись возле нашего дома, Полибий с привратником их прогнали. Я взял с собой на всякий случай факел и меч.

— Выйди!

Вольноотпущенник исчез, дверь закрылась.

— Опекает меня, будто нянька! — воскликнул Клодий.

— Я видел этого человека прежде. Он работал у меня, когда я был смотрителем Аппиевой дороги, — сказал Цезарь.

— Мой вольноотпущенник Зосим. Я позволил ему заниматься, чем он хочет, и не брал с него клятвы при освобождении. Он был уверен, что добьется многого, но не преуспел. Промаялся год и вернулся ко мне — служить.

— Он никогда не отказывался от работы и все делал тщательно, — казалось, Цезарю понравилось обсуждать Зосима. — Я спросил его: ради чего он старается. Ради денег? Он ответил: «Ради Рима», чем меня несказанно удивил. Вольноотпущенник чинил дорогу во славу Рима. Я заметил, что яростнее всего за права Рима дерут горло вольноотпущенники. Они обожают Республику со страстью неофитов. Сенаторы погрязли в роскоши, всадников[29] интересуют только сестерции. Пролетарии думают о дешевом хлебе. Но я уверен, что вольноотпущенник Зосим думает о Риме с куда большим пиететом, нежели мы с тобой, Клодий. Мы, патриции.

— Беседа с тобой, Гай Юлий, доставляет наслаждение, — улыбнулся молодой человек. — Но, по-моему, ты слишком задержался. Мне нужно побеседовать с дорогой сестрицей. И этот разговор не для посторонних ушей.

Матрона хотела подняться, но братец положил ей руки на плечи, и она осталась сидеть.

— Рядом с нашей милой хозяйкой я и не заметил, как утекло время, — отвечал Цезарь, не торопясь, однако, выполнять просьбу молодого нахала. — Но думаю, она сама должна решить, пора мне уходить или нет.

— Мой брат прав, час, в самом деле, поздний. — Клодия одарила Гая Юлия обворожительной улыбкой. — Но мы еще увидимся. Весь следующий год я обречена скучать, пока мой муж будет наместником в Цизальпинской Галлии вместо Цицерона. Я велю своим рабам проводить тебя до дома.

Они вышли вдвоем из атрия, а Клодий остался. Не долго думая, растянулся на ложе Цезаря, налил себе вино в оставленный будущим претором бокал и осушил залпом. Темные влажные волосы свесились на лоб, глаза затуманились.

— Цицерон не зря боится Цезаря. Каков ловкач — стоило Метеллу уехать, как он тут же забрался в его норку.

Клодия вернулась. Наверное, так выглядела Юнона, когда устраивала Юпитеру выволочку за очередную измену.

— Что на тебя нашло, братец! Что за подлые выверты! Ты фактически выгнал Цезаря из моего дома!

Клодий вскочил, привлек сестрицу к себе, впился губами в ее губы.

— Дорогая моя, — прошептал он между поцелуями. — Зачем тебе этот лысый развратник? Я буду развлекать тебя в будущем году. Если женщина прекрасна, и она мне нравится, и я нравлюсь ей, — он выдел голосом это «я нравлюсь ей», — то никакие преграды и условности меня не остановят, сестричка.

Она ответила на поцелуй, потом отстранилась. Глаза ее блестели. Блеск этих глаз многим в Риме не давал покоя. Поговаривали, что даже консул Цицерон к Волоокой неравнодушен.

— Публий, ты заметил, что Цезарь не отрицал, что он замешан в делах Катилины? — спросила она насмешливо.

— Дорогая сестрица, конечно, заметил. Я не так уж и пьян.

И он вновь попытался обнять ее.

— Погоди! — Она отстранилась. Ее голос странно зазвенел, и это не понравилось Клодию. — Помнишь, как накануне свадьбы я пришла к тебе и попросила…

— Я помню, — прервал ее брат. — Но я не мог — Аппий и Гай меня бы убили утром. А Целер бы им помог.

— А, не мог! — Она рассмеялась. — Испугался. Бедненький мальчик! Я тоже боялась. Так боялась, что расплакалась навзрыд в спальне. Метелл понял мой страх. — Таким голосом могла бы заговорить змея, если бы сумела. — Он оказался чутким человеком…

— Клодия!

— Да, этот чуткий человек трахнул меня в задницу.

Клодий отвернулся, прикрыл рукою лицо, а когда убрал ладонь, матрона увидела, что брат хохочет.

— Что тут смешного? Что! — взъярилась Клодия.

— Разве не смешно? Милый анекдот. Цезарю рассказала?

— Мерзавец!

Он обнял ее и поцеловал страстным, долгим поцелуем. Она укусила его за нижнюю губу. Брат ответил ей тем же.

Клодий покинул дом своей сестры перед рассветом. Зосим замерз, дожидаясь в вестибуле, — домой он, как приказывал патрон, не ушел — должен же кто-то был сопровождать Клодия утром.

— Что у тебя с губой? — спросил вольноотпущенник.

— Идиотский вопрос. Не Цезарь же меня укусил!

Картина II. Цицерон

Римские граждане со всей Италии должны прибывать на выборы в столицу. Но даже из ближних городков люди не приезжают, их уже давно не волнует, что делается в народном собрании. Кому охота тащиться из далеких областей даже по великолепной Аппиевой дороге? Все решает кучка бездельников, что кормится в Риме дешевым хлебом. Они — истинные правители Республики. Легионеры тоже давно уже не голосуют. Они теперь служат по шестнадцать-двадцать лет, и никто не отпускает их в Город, чтобы люди, проливающие кровь за Республику, могли судьбой этой Республики распорядиться. Да и какое им дело до выборов в Городе? Их интересует только одно: велика ли будет добыча в походе и наделят ли ветеранов хорошей землей, когда срок службы выйдет.

Из записок Публия Клодия Пульхра

67 ноября 63 года до н. э

I

Клодию удалось вздремнуть лишь пару часов перед рассветом. Только-только начал ему сниться любимый сон — как бьется он с парфянами во главе небольшого отряда ветеранов, подползает под увешанную доспехами лошадь, чтобы выпустить несчастной скотине кишки, — как Зосим разбудил его.

Однако Клодий не торопился вставать. Лежал в темной спаленке, вспоминая вчерашнюю встречу с Катилиной. Странное чувство вызывал этот человек — страх, восхищение и одновременно презрение. Среди честолюбивых римских аристократов Катилина был самым честолюбивым, среди погрязших в долгах мотов — самым несостоятельным должником. Вчера Катилина предлагал убить брата Аппия. Зачем? Из-за того, что Аппий Клавдий — влиятельный член сената?

Возможно. Цицерон утверждает, что Катилина хочет перебить сенат и сделаться диктатором. У Цицерона почти собачье чутье на диктаторов — в этом ему не откажешь. Но смертный час Республики еще не настал, она еще шевелит вразнобой своими могучими руками и ногами, хотя голова страдает от ярко выраженного старческого слабоумия. И немудрено. Четыреста пятьдесят лет — солидный возраст! Да только Катилина не блещет умом. Перебить весь сенат! Заговорщики даже не находят нужным скрывать свои планы.

Клодий поднялся, ополоснул лицо холодной водой, наскоро перекусил хлебом и запеченными в золе яйцами, запил нехитрый завтрак подогретым разбавленным вином с медом, после чего велел позвать клиентов в атрий. Здесь он одарил просителей мелочью и отпустил с поручением собирать слухи в Городе и об услышанном тут же сообщать патрону, после чего поспешил к дому консула. Когда он шел через форум, то заметил, что даже днем здесь выставлена стража.

И вдруг увидел, что впереди шагает Катилина. Не было никакого сомнения: мятежный сенатор шел туда же, куда и Клодий. Публий ускорил шаги и, расталкивая левой рукой встречных, правой сжал рукоять меча. Катилина тоже прибавил шагу, побежал. Тога парусом развевалась за спиной. То и дело он отбрасывал длинные черные волосы с лица и размахивал рукой, как оратор на рострах. Кисть была перевязана. Заметив повязку, Клодий усмехнулся.

Дом консула охраняло несколько юношей-аристократов — они очень гордились своей миссией, щеголяли новыми сверкающими доспехами и старались придать молодым лицам самые зверские выражения.

Видимо, эти гримасы должны были превратить молокососов в суровых ветеранов.

— Луций Сергий Катилина хочет видеть консула, — сообщил гость охраннику и тут только, кажется, заметил Клодия. — А, Красавчик, и ты здесь. Неужели охраняешь этого выскочку?! — Катилина расхохотался. — Ты?! Потомок Аппия Клавдия Слепого! Ладно, не бойся, я и пальцем не трону нашего замечательного консула, клянусь Геркулесом! Оружия у меня нет. — Он демонстративно поднял полу тоги.

Охранники нехотя раздвинулись, пропуская посетителей в дом. Первым вошел Клодий, стараясь держаться впереди Катилины. Цицерон встретил их в полутемном маленьком атрии, где горело несколько светильников и стояла жаровня с углями. Отверстие в потолке было затянуто кожаным полотнищем, и дым, будто нехотя, просачивался сквозь щели. Быть может, поэтому глаза у Цицерона покраснели.

— Луций Сергий Катилина приветствует консула Марка Туллия Цицерона, — проговорил Катилина, оглядывая с улыбкой отнюдь не роскошное помещение. — Зашел к тебе с просьбой, маленькой такой просьбочкой, лучший в мире консул!

— Слушаю, — кашлянул Цицерон, подавившись то ли дымом, то ли лестью.

— Видишь ли, замечательный ты наш Цицерон, — продолжал Катилина, тоже неожиданно заходясь кашлем и разгоняя дым рукою. — Угли-то у тебя совсем не прогорели, выдрал бы своих бездельников-рабов.

— Я слушаю, — повторил Цицерон строго.

— А, ну да, да. Меня обвиняют в том, что мои люди якобы хотят поджечь Рим и устроить резню в Городе. Ведь так? Обвиняют?

— Именно так.

— Вот и отлично! — радостно воскликнул Катилина. — Я хочу пожить у тебя в доме.

— У меня? — Хотя обычно в беседе у Цицерона всегда находилось для ответа колкое замечание, сейчас он явно опешил.

— Конечно! В замечательном доме нашего замечательного консула. — Катилина опять закашлялся. — Дом, конечно, так себе. К тому же не собственный, а наемный. У тебя нет собственного дома в Риме, так ведь? Да и откуда у тебя может быть дом в Риме? Ты приехал из Арпина и человек новый.[30] Впрочем, я вынослив и духом, и телом, готов жить в жалкой хижине, питаться бобами и хлебом. Ну, так что, приютишь меня ради безопасности Республики?

— Зачем ты мне нужен? Какой от тебя толк?

— Я? Тебе? Разумеется, не нужен. Но ты убедишься, что я ни в чем не виновен. Невинен и чист. — Катилина вытянул вперед руки, будто демонстрировал, как чисты его ладони.

И Цицерон, и Клодий уставились на руки Катилины. Этими руками двадцать лет назад Луций Сергий выдавил глаза Марку Гратидиану. Несчастный Гратидиан был еще жив, когда ему вырвали уши и ноздри, отрезали язык, сломали руки. Толпа шалела от крови, добровольцы за волосы тащили на форум отрубленные головы… И сейчас вдруг почудилось Клодию, что Катилина держит на ладонях вырванные глазные яблоки, и горячая кровь дымится. Клодий покосился на Цицерона. По тому, как застыло лицо консула, ясно было, что Марк Туллий думает о том же — о Гратидиане и рассказах о звериной жестокости Катилины.

— Что-то не так? — Сергий опустил руки. — Итак, я сегодня же переезжаю.

— Нет, — мрачно выдохнул Цицерон. — Мясники и виноторговцы отказывают отпускать тебе в долг, и ты решил подкормиться в моем доме, но твоим надеждам не суждено сбыться.

— Жаль.

Катилина вдруг повернулся и метнулся к молодому патрицию. Блеснуло лезвие кинжала. Клодий скрестил руки, защищая горло — грудь прикрывал панцирь.

— Что с тобой, друг мой Публий? — усмехнулся Катилина, вертя в пальцах серебряную фибулу.[31] — Я пошутил, а ты испугался, как вчера. Трусишь, точно ребенок. Изувечил мне руку. Смешно римлянину так трусить! — И Катилина выбежал из атрия.

Цицерон покачал головой:

— Что за манеры! Что за речи! И этот человек воображает, что может управлять Республикой!

— Дурные манеры — не самое большое преступление заговорщика, — заметил Клодий. — Послушай, сиятельный, Катилина подал хорошую мысль.

— Разве у этого человека есть хорошие мысли?

— Если немного откорректировать, их можно будет назвать дельными. Так вот: почему бы мне не пожить у тебя несколько дней? Я бы защищал тебя денно и нощно. Ходят слухи, тебя хотят убить, консул.

— Серьезно? Ты слышал? — обеспокоился Цицерон. — Ну, разумеется! Я — единственный, кто еще печется об Отечестве.

— Мне намекнули…

Консул постарался принять важный вид, хотя голос его дрожал:

— Буду тебе благодарен, если останешься. И никогда не забуду об оказанных благодеяниях. Ведь тебе что-то нужно от меня, мой друг?

— Нет, совсем ничего. Пока.

Оба рассмеялись. Смех Цицерона получился несколько нервный.

Интересно, Катилина сам явится убивать Цицерона, или пришлет своих друзей? Самое забавное, что дерзкая затея может удаться. Сейчас такое время, когда может случиться все что угодно. Но что дальше? Заговорщики продержатся у власти несколько дней, от силы месяц. Чем дольше — тем хуже. Будут убийства, грабежи, сброд будет насиловать женщин и детей, а потом с Востока явится Помпей Великий со своими легионами и войдет в Город. Сулла в свое время наглядно доказал, что Рим невозможно оборонять без хорошего войска. У Катилины нет армии, так что Помпей без труда повторит урок своего учителя и станет повелителем Рима. Уже навсегда.

Помпей — повелитель Рима?

«Нет, клянусь Геркулесом, мне не нравится эта перспектива! — усмехнулся Клодий. — Потому как Помпей может у власти задержаться».

Катилину придется остановить, пока он не поднес факел к костру и все вокруг не запылало. Только сможет ли Цицерон справиться с заговорщиками? Если бы речь шла о болтовне, то волноваться не стоило — этим видом оружия консул владеет в совершенстве. Но если дело дойдет до мечей, драться придется другим.

II

Клодий остался ночевать у Цицерона. Послеобеденная беседа за чашей разбавленного фалерна затянулась. Наедине, не заботясь о красоте фраз и славе римского народа, выходец из Арпина был очаровательным и остроумным собеседником. Исчезли манерность и напыщенность, Клодий видел перед собой усталого немолодого человека, который прекрасно понимает, что происходит в Республике.

Как бы между прочим Клодий пересказал хозяину слова Катилины о сенате и невозможности дальнейшего безголового существования.

— Я и сам вижу, какие пустые люди наши отцы-сенаторы! — воскликнул Цицерон в сердцах. Он даже привстал на ложе. — О чем только они думают? О Республике? Нет! О своих садках, где разводят драгоценных рыбок. Остальное слишком незначительно по сравнению с рыбными садками. Но что делать? Если бы явился ректор-избавитель, и смог бы излечить нашу Республику, вернуть ей утраченную доблесть, утраченный аскетизм, прежние честность и честь, и вновь вручить власть сенату и народу Рима! — Цицерон так разволновался, что на лбу выступила испарина, и он промокнул лоб салфеткой. — Воровство, подкуп, обман, растраты, вымогательства, лень. Римляне стали вместилищем пороков, как прежде были образцом добродетели.

— Мы не преувеличиваем доблесть наших предков?

Цицерон саркастически скривил губы:

— Сам послушай, что ты сказал, Публий. Преувеличиваем доблесть! Разве доблесть бывает излишней? Мне кажется порой, — о, тяжкие подозрения! — что многие римляне мечтают о покое и хорошем господине! — Цицерон опять сбился на патетический тон, но говорил он искренне. — Увы, царская власть тяжка даже для какого-нибудь перса, а для римлян она позорна!

— Так где же выход? И есть ли он вообще?

Цицерон сделал значительную паузу, потом изрек:

— Согласие сословий. Вот единственное решение. Все должны объединиться — сенаторы, всадники, плебс, вольноотпущенники и рабы, — и спасти Республику.

— Интересно, что труднее, — задумчиво проговорил Клодий, — примирить рабов с хозяевами или сенаторов друг с другом? Мне кажется, что последнее почти невозможно, хотя и первое проблематично.

— Рим — одна большая семья, он так начинался, так рос, и если мы забудем об этом, то погибнем.

— Так все вместе или один-единственный ректор-избавитель?

Цицерон довольно долго молчал.

— Все… — сказал наконец. — Все вместе. Но ректор тоже должен быть.

На этой фразе разговор прервался. Прибежал запыхавшийся раб и протянул консулу запечатанные восковые таблички. Цицерон прочел письмо и тут же протянул Клодию. Таинственный доброжелатель или доброжелательница, похоже, что почерк был женский, предупреждал, что поутру к Цицерону под видом дружеского визита явятся убийцы, и даже назывались имена — Марций и Цетег. Ага, та самая парочка, что сопровождала Катилину накануне вечером. Значит, ребята решили идти до конца.

— Ну и что? — спросил Клодий, зевая. — Двери заперты, рабы караулят у входа. Когда придут, тогда с ними и поговорим.

— Вдруг они решат напасть ночью? По крыше заберутся внутрь. Перистиля[32] в доме нет, но в атрий можно проникнуть через отверстие в потолке. — Цицерон взял чашу, поднес к губам. Рука его дрожала. — Во имя Судьбы! — прошептал консул.

— Что я должен сделать во имя Судьбы? — усмехнулся Клодий. — Спать в атрии вместе с моим верным Зосимом?

— Я велю принести туда жаровню, — торопливо сказал Цицерон.

— Так пусть туда принесут ложе. — Клодий сгреб с обеденного ложа ткани и подушку.

— Одно? Два? — переспросил консул.

— Одного достаточно. Я буду трахать Зосима всю ночь и тогда не провороню твоих убийц.

Но Цицерон, видимо, не понял насмешки, хотя в обычное время ценил хорошую шутку.

— Два ложа, — решил перейти на серьезный тон Клодий. — Мой вольноотпущенник не привык спать на полу. И я тоже.

III

Жара от жаровни не было, считай, никакого. Так что пришлось еще, кроме одеяла, накрыться плащом, но все равно было холодно. Однако и от холода была польза: Клодий часто просыпался, малейший шум заставлял его вскакивать. Впрочем, тревожился он напрасно — убийцы не пришли.

Засветло Зосим поднялся, разбудил патрона и помог надеть панцирь. У Клодия были меч и кинжал. У Зосима — тоже оружие парное.

— Ты хорошо дерешься, Зосим. Не хочешь пойти в гладиаторы?

— Сколько их будет? — спросил Зосим, пропустив обычную шуточку патрона мимо ушей.

— Двое минимум. Но, может быть, и две центурии.

— Справимся.

— Не сомневаюсь.

Незваные гости, как сообщалось в письме, пожаловали на рассвете. Поначалу Клодий подумал, что это клиенты с зарей ломятся к консулу выказать почтение, но потом решил, что для клиентов эти парни кричат слишком громко и бранятся, не стесняясь в выражениях.

Клодий выхватил меч и рванулся в вестибул. Он не ошибся: явились не клиенты, а друзья Катилины — Марций и Цетег. В дом их не пускали привратник и двое рабов Цицерона. В тот момент, когда Клодий отворил дверь из атрия в вестибул, Цетег обнажил меч. Увидев Клодия, тоже с мечом, он отступил и оглянулся — за дерзким гостем маячили еще трое. Клодий не стал оглядываться, он и так знал, что у него за спиной стоит Зосим.

Рабы Цицерона, очутившиеся между двумя патрициями, причем у каждого была репутация безумца, ринулись в крошечную каморку привратника и уж неведомо как втроем в нее забились. Дверь, однако, закрыть не удалось, и спина одного из них, довольно широкая и, можно сказать даже, жирная, выпирала наружу. Клодий невольно расхохотался. Цетег ничего не понял и недоуменно поглядел на свой меч, будто усомнился — настоящий ли. А Клодий ничего с собой поделать не мог, он продолжал хохотать, видя, как старательно взад-вперед двигает спиной и задницей раб, пытаясь забиться в привратницкую, — можно было подумать, что они там, прилипнув друг к другу, решили предаться Венериным усладам.

— Пришли приветствовать консула? — выдавил Клодий сквозь смех. — Извините, квириты, но на сегодня все приветствия отменяются. Консул вчера объелся, мается животом. Оставьте прошения на табличках.

Внезапно Марций из-за спины Цетега нанес быстрый колющий удар, — он держал клинок обнаженным в складках тоги. Острие меча лишь оцарапало панцирь Клодия. Вслед за первым выпадом почти одновременно Марций и Цетег подались вперед. Клодий и Зосим оказались с ними лицом к лицу — ни развернуться, ни податься назад. Можно было лишь отбивать удары и разить самим. Выпад в лицо Клодий отбил, клинок Цетега отколол кусок штукатурки от стены. В ответ атаковал Клодий: раздался скрежет металла о металл — у Цетега под тогой была надета кольчуга. Зосим, отражая натиск, сильно толкнул патрона в плечо, но не было времени даже скосить глаза — как он там, не ранен ли. В узком пространстве не до сложных приемов, проиграет тот, кто устанет первым.

Тут послышались голоса, из-за угла соседнего дома вышли юноши — те, что накануне так старательно изображали охранников консула. Они выспались и теперь явились демонстрировать преданность. Нападавшие спешно отступили и, не сговариваясь, кинулись бежать. Цетег упал, но никто не попытался задержать заговорщиков.

Клодий не отказал себе в удовольствии кольнуть раба острием клинка пониже спины.

Тот ойкнул совершенно немужественно.

— Вылезай! — приказал Клодий. — Иди, скажи хозяину, что приходили Цетег и Марций, но теперь уже ушли. Про драку расскажи подробно! Слышал?

— Да, доминус, — пробормотал раб, выбираясь из привратницкой.

Хотя вряд ли он видел что-то, кроме затылка и шеи своего собрата.

Клодий привалился к стене.

— Хорошо, что твой отец заставлял нас постоянно тренироваться, — сказал Зосим.

Патриций кивнул и отер пот с лица. Их отец каждодневно обучал сыновей владению оружием. Но братьев было трое, и для Публия поначалу не находилось партнера. Он, самый младший, тренировался с Зосимом.

Раб вернулся бегом:

— Консул давно уже встал и ждет тебя в таблине,[33] доминус. — Раб говорил с преувеличенной тревогой, строя при этом нелепые рожи, которые, видимо, должны были означать радость и восхищение.

— Лучше бы консул ждал меня в триклинии,[34] я не успел позавтракать, — пробормотал Клодий.

Цицерон, чисто выбритый и причесанный, в тщательно уложенной тоге, был мертвенно бледен. Вместе с господином в таблине находился лишь молодой раб-секретарь Тирон. Когда Клодий откинул кожаную занавеску таблина и вошел, первым делом взгляд его упал на одноногий столик из цитрусового дерева. Две серебряные чаши были наполнены разбавленным вином, а рядом на тарелке лежали ломти хлеба и сыр. Все же старый болтун догадался, что его защитнику необходим завтрак. Клодий уже было протянул руку, но чашу взять не успел — Цицерон обнял его, будто Клодий был его любимым сыном.

— Они хотели убить меня, мой мальчик! Они приходили меня убить!

— Точно об их намерениях ничего сказать не могу, но они так рвались в атрий, что готовы были прикончить меня, — отвечал Клодий, прикидывая, как бы добраться до еды и питья. — По-моему, надо выпить за нашу маленькую победу. Как ты думаешь, Марк Туллий?

— Да, да, всенепременно. Теренция еще спит. Мой милый Тирон предложил перекусить здесь, в таблине.

Они уселись за одноногий столик. Изящная безделка, за которую, рассказывали сплетники, консул выложил полмиллиона сестерциев. Марк Туллий едва пригубил вино, ну а Клодий с удовольствием осушил чашу до дна и протянул Тирону — тот наполнил ее вновь.

— Зосим! — крикнул молодой патриций.

Верный слуга тут же возник на пороге таблина.

— Держи! — Клодий отдал ему свою чашу с вином и вложил в руку самый большой кусок хлеба с сыром. — Ты заслужил этот завтрак, клянусь Геркулесом!

Картина III. Эпистолярный жанр

У Цицерона не было никаких свидетельств против заговорщиков и лично против Катилины. Консул попросту произнес блестящую обличительную речь в сенате. Отцы-сенаторы не пожелали сидеть рядом с Катилиной и быстренько пересели. Со всех сторон на Луция Сергия градом посыпались обвинения. Катилина вскочил, взбешенный, и закричал: «Вы хотите столкнуть меня в пропасть? Ну, хорошо! Только помните: пожар, горящий во мне, я потушу под развалинами!» Цицерону не хватило смелости немедленно его арестовать. В ту же ночь Катилина бежал из Рима. В Этрурии для него уже вербовали войска. Неужели ему удалось поджечь костер?

Из записок Публия Клодия Пульхра

23 декабря 63 года до н. э

I

Клодий принял ванну в своей баньке возле кухни. Ванна была вделана в пол, украшенный черно-белой мозаикой с изображениями спрутов и прочих морских чудищ, что свивались в замысловатый узор; если на мозаику проливалась вода, казалось, что твари шевелятся. Пол был теплым, и вода в ванной почти не остывала. Клодий прихватил с собой серебряную чашу с неразбавленным хиосским вином и так лежал, сибаритствуя.

Молодой патриций смертельно устал. С утра он принимал клиентов, потом был на форуме, после чего заглянул к сестрице Клодии, благо муж ее по-прежнему вдалеке; потом, переодевшись, бродил по тавернам, собирал слухи. Слухи, слухи, слухи…

Говорили о мятежах и пожарах, ждали Помпея, как будто тот мог чудом перенестись со своими легионами с Востока в Город. На ночную стражу надеялись, но слабо, хотя она была наготове и патрулировала Рим не только по ночам, но и днем. Что-то вызревало нарывом под каменной коркой ветхих инсул,[35] под шепот вольноотпущенников и беглых рабов. Все ждали огня, дымом уже попахивало изрядно.

Клодий задремал, лежа в ванной, и вдруг очнулся — Зосим тряс его за плечо.

— Я все узнал! — прошептал Зосим. — Я видел галлов… Сейчас они в доме своего патрона Фабия. Но послы аллоброгов[36] вот-вот выедут из Города.

— Ну и пусть едут. Взяток они никому не дают, а справедливости требуют. Лучше им вернуться в свою Галлию. Все равно ничего не добьются. — Клодий плеснул в лицо холодной водой из серебряного кувшина, прогоняя сонливость.

— У галлов с собой письма заговорщиков. Они уже донесли об этом консулу. Представь: люди Катилины сговорились с галлами!

— Да? — Клодий прикинул, что из этого может выйти. Для заговорщиков это почти наверняка смертный приговор: если письма с подлинными печатями, то интриганам не удастся отпереться.

— Одно из писем — Цезаря.

— Шутишь? Галлы, что, показывали тебе письма?

— Они взяли меня переводчиком. Моя мать из этого племени, я знаю их язык.

— Ну да, да, я помню, как ты любил в детстве болтать на варварском наречии, сидя в кладовке. Ха… ну надо же! Ты — переводчик у заговорщиков. Недаром говорят, наивен, как галл.

— Я видел печать Цезаря. Своими глазами.

— Мда… Как мог Цезарь сделать такую глупость — дать письмо галлам?! Ты, верно, ошибся.

— Я не мог ошибиться. Ты же знаешь, я работал у Цезаря во время ремонта Аппиевой дороги. Сколько раз я видел его печать! Письма четырех заговорщиков — на вощеных табличках, а пятое, отдельное, на папирусе. Письмо Юлия Цезаря.

Значит, Катилина устроил что-то вроде круговой поруки, а гарантами выступили галлы. Клодий выбрался из ванной. Задремавший было банщик вскочил, схватил льняное полотенце и принялся растирать хозяина так, что кожа вмиг покраснела. Клодий пресек его старания и быстро оделся.

— Как поедут послы? — спросил, застегивая фибулы на тунике и надевая перевязь с мечом.

— Судя по всему, через Мульвиев мост, а там…

Клодий резко взмахнул рукой, давая понять, что и так ясно:

— На мосту их перехватят. Наверняка засада уже устроена. Значит, нам надо отобрать письмо до моста. Поедем только вдвоем — ты да я. Узнаешь гонца с письмами?

— Узнаю. Он из послов самый молодой и самый высокий. На шее — золотой торквес.[37]

— Нет, подожди. — Клодий нахмурился. — Возьми с собой еще Этруска.

Зосим удивился:

— Ты же хотел отправить его на каменоломни за кражу серебряного кувшина.

— И хорошо, что велел. Скажи, что рудники отменяются, если Этруск сделает все, как надо. Посадишь его позади себя на лошадь. Давай! Живо! А то упустим добычу!

II

Черны ночи в Риме, особенно черны, когда единственный светильник Луна не светит, тогда каждый освещает себе факелом дорогу. Темные ночи, но отнюдь не тихие — отовсюду слышатся скрип колес, тяжкое дыхание нагруженных мулов, крики погонщиков, ржанье коней и мычанье волов — это везут в столицу мира овощи, дрова, амфоры с вином, камень и балки для строительства. Возвращаются с пирушек подвыпившие личности. На Священной дороге и на форуме возле Старых лавок кипит ночная жизнь.

Клодий и Зосим верхами мчались по улицам. Зосим держал факел. Клодий то и дело вглядывался в лица едущих — высматривал среди тех, кто торопился покинуть Город, галлов. Неужели опоздали, и послы уже выехали из Рима? Если письмо Цезаря попадет к Цицерону — ждет Гая Юлия смертный приговор.

Нет, нет, какая-то ерунда, Цезарь не мог этого сделать, он слишком умен. Почему его письмо оказалось у галлов? Писать галлам! Это все равно что добровольно подставить горло под остро отточенный меч.

В узком переулке между Капитолием и Квириналом всадники едва не застряли, и Зосим размахивал не только факелом, но и мечом, прокладывая дорогу себе и своему господину. Наконец они миновали Фонтинальские ворота в старой сильно обветшалой Сервиевой стене и выехали на Фламиниеву дорогу. По левую руку от всадников до самого Тибра лежала огромным черным ломтем низина Марсова поля. Справа тянулись земли, недавно приобретенные Лукуллом, на которых тот разбил удивительные сады. Осенью здесь посадили вишневые деревья, и горожане бегали смотреть на это чудо.

О, Лукулл, покоритель Востока! Прежде этот полководец считался образцом римского духа, для которого цель — скромный достаток, а не крикливая роскошь. Но Лукулл оказался на Востоке во главе победоносной армии, и его ослепил блеск легкой добычи. Он хватал и тащил, бесчисленные мулы сгибались под тяжкой поклажей, обиженные солдаты роптали, требуя долю в несметной добыче. Но почти все богатства достались Лукуллу. Теперь триумфатор строил роскошные виллы близ Неаполя, скупал картины и скульптуры, разбивал сады и пировал каждый день, а меню его пиров пересказывали наперебой все сплетники Города.

— Вот они! — Клодий указал на всадников и несколько повозок впереди.

Трое факелоносцев освещали едущим дорогу — в неверном красноватом свете легко было различить светлые, присыпанные известью волосы и желтые усы.

Клодий натянул повод и остановил коня.

— Который из них? — спросил шепотом. — У кого письма?

— Вон тот. — Зосим указал на широкоплечего молодого галла в арьергарде процессии.

Мульвиев мост был уже близок, действовать придется немедленно!

— Дорогу, дорогу народному трибуну, чья личность неприкосновенна! — завопил Зосим, направляя конягу прямо на вождя, отсекая едущего рядом молодого великана. Этруск, сидевший позади Зосима, соскользнул на землю.

Тут же и Клодий ударил скакуна пятками и рванул повод, поднимая фракийского жеребца на дыбы. Низкорослый конек галльской породы испуганно метнулся в сторону.

— Куда прешь! — закричал молодой галл, не понимая, что происходит. Ему, зажатому между Клодием и Зосимом, было не развернуться.

— Ты оскорбил народного трибуна! — рявкнул Клодий и ухватил молодца за плащ.

Краем глаза приметил, как Этруск вытащил из сумки галла письмо.

Какой-то конный из свиты галлов повернул назад.

— Эй, в чем дело? А ну, езжай, куда ехал! — крикнул он на ломаной латыни, обнажил меч и двинулся на Клодия. Зосим не растерялся, сунул факел в морду галльской лошади. Обожженная скотина заржала и встала на дыбы.

— Назад! — приказал Клодий и протянул Этруску руку. Тот вскочил на жеребца позади хозяина.

«Народный трибун» и его спутники исчезли так же быстро, как и появились.

Затушив факел, они мчались в темноте, не останавливаясь до самого Фламиниева цирка. Здесь кони встали сами.

— Нет погони? — спросил Клодий.

— Не слышно, — отозвался Зосим. — Похоже, галлы ничего не поняли.

Зосим стал высекать огонь, но лишь искры летели в разные стороны. Наконец факел вновь зачадил и озарил стену цирка красноватым светом.

— Дай папирус! — потребовал Клодий у Этруска.

Могло статься, что воришка вытащил не то письмо, мало ли какие свитки вез посол аллоброгов? Впрочем, теперь эту ошибку исправить было нельзя. Но Этруск не ошибся. И Зосим не ошибся — печать принадлежала Цезарю — даже при свете факела Клодий ее узнал.

— Молодец, Зосим! — Клодий сунул свиток за пазуху.

— А я… — заискивающе попытался заглянуть в глаза хозяину Этруск.

— А ты как был скотиной, так и остался мерзавцем.

Назад ехали неспешно, воришка отстал, шагая за конными следом. Он демонстративно хромал, но на него не обращали внимания.

— Что делать с Этруском? — спросил Зосим. — Не надо, чтобы кто-то еще знал.

— Я обещал простить ему кражу кувшина, — отозвался Клодий. — Я прощаю. Пусть завтра поутру мерзавца отвезут в Альбанскую усадьбу и там держат в эргастуле[38] до тех пор, пока дело с письмами не разрешится.

— Даже не верится, что нам все удалось. — Зосим позволил себе улыбнуться.

— Про народного трибуна ты хорошо придумал. Что скажешь, может, мне, в самом деле, стать народным трибуном? Я бы стал отличным народным трибуном! — заявил молодой патриций. — Жаль, не могу. Народными трибунами избирают только плебеев, а я патриций.

В Рим они въехали через Флументанские ворота. Впереди гнали стадо на Бычий рынок.

III

Клодий колотил в двери регии[39] с такой яростью, как будто ломился не в жилище великого понтифика,[40] а к себе домой после очередной попойки. Наконец испуганный привратник соизволил приоткрыть дверь.

— В чем дело? — спросил он дребезжащим голосом. — Пожар?

— Публий Клодий Пульхр — к Гаю Цезарю! — выкрикнул Зосим.

Однако привратник прежде выставил полотняный фонарь[41] и принялся внимательно оглядывать гостя.

— Ладно, хватит! Ты все равно не знаешь меня в лицо! — Клодий бесцеремонно отстранил жалкого охранника и вошел, Зосим остался снаружи.

Цезарь уже вышел в атрий, слуга принялся спешно зажигать светильники сосновой лучиной.

— Пусть он уйдет! — Клодий дернул подбородком в сторону раба.

Тот глянул вопросительно на господина и, дождавшись кивка, удалился, демонстративно прикрыв за собой дверь. Наверняка приник ухом к решетке на двери с другой стороны.

Клодий молча протянул великому понтифику запечатанный свиток.

— Что это? — Цезарь умело изобразил удивление.

— Письмо, — Клодий решил подыграть Цезарю. — Остальные послания отправлены консулу Цицерону.

Цезарь внимательно рассмотрел свиток, потом сорвал печать и разбил ее рукоятью кинжала. Письмо развернул, но читать не стал, лишь удостоверился, что это его почерк. Затем поднес свиток к огню светильника. Папирус радостно вспыхнул.

Цезарь швырнул горящий комок на каменный пол и вдруг рассмеялся:

— Глупо было доверять этому человеку. Вот только… Хотел бы я знать: готовы люди умереть за безнадежное дело?

— Они не считают дело безнадежным. Планируют получить не смерть, а власть.

— А ты чего хочешь? Власть? Деньги? — Гай Юлий прищурился, как будто он сейчас, немедленно, предлагал Клодию миллионы.

Хотя в Риме все знали, что у Цезаря нет ни асса, а есть лишь огромные долги.

— Деньги! — усмехнулся Клодий. — Они всегда появляются сами собой и так же мило уплывают. Я думаю о другом. Мне нужна амицития.[42] Твоя.

— Разве я так могуществен, что ты ищешь моей дружбы? Я — потомок Венеры, но мой род давно уже ушел в тень обыденного.

— Вместе мы сможем многое. Это я тебе обещаю. — Опять в голосе Клодия мелькнуло едва заметное превосходство.

— Насколько я понял, у меня нет возможности отказаться от твоей дружбы?

— Ну да, — кивнул Клодий. — Мы, как истинные друзья, будем обмениваться благодеяниями.

Великий понтифик улыбнулся:

— Возможно, мои благодеяния тебе не понравятся.

— Я выдержу, — засмеялся Клодий.

Тут в атрий выбежала молодая женщина в длинной, ниже колен, шерстяной тунике. Поспешность ее была явно напускной: она не забыла причесать волосы и нарумянить щеки, а на плечи накинуть шарф из тончайшей восточной ткани.

— Ах, милый, что-то случилось? — Женщина кинулась к Цезарю. Но при этом как бы ненароком бросила взгляд на Клодия.

Была она молода и мила: невысокого роста, как и большинство римлянок, круглолицая, темноволосая. Не худенькая — матрона и не может быть худышкой. Этакая пышечка. Ягодицы весьма округлы, так и играют под туникой. Ноги, правда, коротковаты.

— Ну что же ты так перепугалась, Помпея! Публий Клодий зашел предупредить меня, что Город охраняет ночная стража и нам нечего бояться. — Цезарь разговаривал с женой ласково и покровительственно, как с ребенком.

Возможно, она была не слишком умна. Но уж точно — лукава.

Помпея склонила голову, из-под густых ресниц вновь стрельнула глазами, куда красноречивее прежнего.

— Публий Клодий так о нас беспокоится, — проворковала матрона.

— Публий Клодий — наш друг, и мы всегда рады видеть у себя дорогого гостя. — Цезарь смотрел на собеседника с улыбкой. Но Клодий подозревал, что Цезарь может имитировать все — даже доброжелательность во взгляде.

Картина IV. Конец заговора

Интересно, на какие средства живет Гай Цезарь? Ведь диктатор Сулла конфисковал его имение, когда Цезарь отказался развестись с женой Корнелией. Была у Суллы такая слабость — устраивать браки. Этот рыжий Купидон-диктатор с красными пятнами на физиономии заставлял людей разводиться и жениться по его указке. Помпей развелся со своей женой и женился на чужой, беременной. Ну, как же! Сулла назвал его Великим. За одно это молодой полководец согласился бы жениться на собственной бабке. Только Цезарь отказался бросить любимую. Сулла не смог стерпеть подобную дерзость, велел внести имя Цезаря в проскрипционные списки. Имущество непокорного конфисковали, а его самого мог убить любой встречный, готовый услужить Сулле. Клянусь Геркулесом, Цезарь проявил себя молодцом, когда не струсил и не уступил. Фортуна была к нему благосклонна. Когда сулланский патруль однажды захватил его больного, на носилках, где-то в дороге, Цезарь сумел откупиться и уцелеть. В конце концов, Сулла простил бунтаря. Но имение не отдал.

С Корнелией Цезаря разлучила смерть — Танат куда могущественнее любого диктатора.

Из записок Публия Клодия Пульхра

5 декабря 63 года до н. э

I

В Городе с утра до вечера и с вечера до утра болтали о заговоре Катилины. Рабы и вольноотпущенники были осведомленнее прочих. Оценить, что даст подавление заговора, было пока невозможно. Событие еще длилось, его последствия зрели личинками бунта во времени, еще текла вода в клепсидрах. Цицерон возомнил себя полубогом, но оставался открытым вопрос, как будет выглядеть Цицерон, когда Помпей вернется с Востока. Помпей, любовь к которому перешла в обожание после того, как полководец очистил Внутреннее море[43] от пиратов, теперь разгромил Митридата, злейшего врага Республики. Идя по стопам Ганнибала, Митридат Понтийский мечтал уничтожить Рим, но и этот правитель Востока обломал зубы о римские легионы. Спору нет, обоим врагам Республики улыбалась Фортуна: с Ганнибалом сражались бездарные полководцы, с завидным упорством они губили одну армию за другой и гибли сами, а талантливые, такие как Семпроний Гракх или Марцелл, попадались в нелепые ловушки. И так длилось много лет, пока, наконец, не появился Сципион Африканский и не разбил Пунийца. Митридату Понтийскому лучше любых предателей помогали внутренние римские склоки. Но и Митридат, наконец, пал — упорству и воле Рима не может противостоять никто. Рим всегда получает то, что хочет, — какой бы крови, каких бы сил это ни стоило. Но ведь может статься, что Рим растратит все силы в этой бесконечной борьбе…

II

Клодий так задумался, спускаясь с Палатина, что не сразу обратил внимание на шум и крики, что доносились из ближайшего дома, то ли из кухни, то ли из перистиля. Кричали так громко, что слышно было на улице. Внезапно дверь кухни распахнулась, наружу вырвался человек, обнаженный и весь в крови. Он споткнулся, упал, вновь кинулся бежать, нелепо размахивая руками. Добежав до Клодия, несчастный рухнул на колени, вцепился в руку патриция и принялся жадно целовать, пачкая слюной и бегущей из носа кровью.

— Спаси… спаси… — шлепали распухшие влажные губы. Слезы бежали по его лицу и смешивались с кровью.

Беглецу было лет семнадцать или восемнадцать, быть может, только вчера он принес на домашний алтарь свою в первый раз обритую бороду. За юношей уже бежали — из той же двери выскочили двое, по всему видно, рабы, оба в серых грязных туниках, с жирными растрепанными волосами, с бронзовыми рабскими ошейниками. На лбу у одного из них синело клеймо, у другого — чернел провал вместо передних зубов. Беззубый шмыгал носом и растирал кровь по лицу. В руке у него был кухонный нож, вполне пригодный для убийства. Клейменый раб держал веревку.

В доме все еще слышались мужские и женские голоса.

Из двери — не кухонной, а парадной, — вышел сам хозяин, в тоге с широкой пурпурной полосой, дородный и седовласый; сразу видно — сенатор.

— Фульвий! — крикнул сенатор изумленно и зло.

Юноша вздрогнул и прижался еще сильнее к Клодию.

Следом за хозяином из дома выскочила девчушка лет десяти или одиннадцати. Хорошенькая, кудрявая, в одной домашней некрашеной тунике.

— Отец! — Девочка ухватила сенатора за руку. — Не надо! Не надо!

— Твои рабы… — Клодий положил руку на рукоять меча: сегодня он должен был охранять храм Согласия на форуме и потому, выходя из дома, надел панцирь и прихватил с собой меч и кинжал.

— Это я приказал! — Сенатор пытался отпихнуть дочурку, но та повисла на нем, как кошка. — Он пытался убежать к Катилине. Я велел его поймать и теперь казню своей властью.

— Это же дурацкий устаревший закон! — выкрикнул Клодий.

— Его никто не отменял. Хватайте преступника! — приказал сенатор рабам.

Девчушка вдруг наклонилась, будто хотела поцеловать отцовскую руку, и впилась зубами в запястье. Тот зарычал от боли. Из дома выскочили две женщины, схватили девчонку и с трудом оторвали от сенатора. Почти одновременно — или на миг позже — рабы накинулись на Фульвия.

— Тащите его! — завопил сенатор, растирая укушенную руку. — Скорее! Скорее! — зверел он от своего же крика. Лицо его сделалось пунцовым, казалось, голова вот-вот лопнет.

— Я — Публий Клодий Пульхр. Остановитесь! Заговорщики еще не осуждены! Не сметь! — Клодий выхватил меч.

Но из кухонной двери вывалились еще человек шесть или семь; двое при мечах, виду самого дерзкого.

Те, что с мечами, напали на Клодия, не пробуя, однако, поразить, но лишь отвлекая, в то время как остальные вцепились в Фульвия. Клодий пытался удержать приговоренного, но рабы оторвали юношу от заступника и потащили по мостовой. Тело несчастного покрылось пылью и тут же во многих местах заалело. Юноша уже не сопротивлялся, обмякнув, он повис на руках рабов; голова свесилась, черные кудри купались в пыли. Кажется, он потерял сознание.

А девчонка каким-то образом умудрилась вырваться и кинулась к брату. Ее опять схватили. Она визжала, царапалась, кусалась.

Уже у порога клейменый принялся наматывать на шею юноши веревку.

— Это же твой сын! — крикнул Клодий хозяину дома. — Твой сын!

Сенатор обернулся к Клодию. Лицо его было и жалкое, и страшное.

— Отеческой властью его караю! — И, пригнувшись куда больше, чем требовала вышина двери, шагнул в дом.

Клодий кинулся следом, но дверь перед его носом захлопнули, он грохнул два или три раза кулаком по дубовой доске, но толку от этого не было никакого.

— И вправду, у нашей Республики голова совершенно гнилая, — пробормотал он. — Ее надо заменить. Но только не головой Катилины.

III

Когда Клодий вышел на форум, площадь была уже запружена народом. Вокруг храма Согласия блестели начищенные шлемы охраны. В толпе оживленно обсуждали последние события. Рассказывали о волнениях в маленьких городках, о том, что повсюду собирают оружие и вот-вот начнется восстание по всей Италии, а в Дальней Галлии уже якобы полыхает война.

— Это все из-за тех писем, что дали послам! — рассказывал дородный пожилой мужчина. — Галлы вновь явятся и сожгут наш Город! И в этот раз ничто не уцелеет, ни храм Юпитера, ни крепость на Капитолии.

Его слушали с ужасом, раскрыв рты, и верили каждому слову. Кое-кто даже суеверно косился на храм Юпитера, недавно сгоревший и вновь отстроенный Суллой. Мраморные колонны для нового храма диктатор привез из Греции.

— Надо казнить всех заговорщиков! У консулов чрезвычайные полномочия. Пусть Цицерон прикажет задушить негодяев! — поддержал старика парень лит тридцати, по виду и манерам — провинциал, недавно переселившийся в Город.

— Всем известны их имена! Сколько их?

— Четверо. Нашли четыре письма.

— Нет, предателей пятеро. Пятое письмо эти дурни галлы потеряли. Но всех заговорщиков все равно схватили, — заявил всезнающий старик.

— Не пятеро, гораздо больше! Цезарь тоже с ними! И Красс!

— Вранье! Все письма поддельные. Нельзя казнить римских граждан! — возразил молодой щеголь с холеной бородкой, точь-в-точь такую носил Катилина.

— Нет, не вранье! Катилина позвал на помощь галлов! О, бессмертные боги, они сожгут Рим! — Старик протянул руки к Капитолию. — Позвать галлов! Все равно, что позвать чуму! Правильно, что сенаторы объявили заговорщиков врагами народа.

«Позавчера Цезарю пришлось несладко», — мысленно усмехнулся Клодий.

В третий день до декабрьских Нон[44] Клодий охранял храм Согласия во время заседания сената. Привели послов аллоброгов, галлы выложили таблички с письмами заговорщиков. Имена громко зачитали и тут же на заседание вызвали всех четверых. Заговорщики отпирались поначалу, но подлинность печатей на письмах опровергнуть не смогли. Одного из них, претора Корнелия Суру, вывели из храма Согласия, мальчишке-рабу велели принести из дома темную траурную тогу и здесь же, на ступенях храма, с Корнелия сорвали тогу претора и обрядили в темные одежды. Зеваки, столпившись, глядели на это символическое переодевание. Разжалованный претор вдруг съежился и как будто стал ниже ростом. Потом принялся кричать, хватать за руки обступивших людей и даже попытался вырвать у кого-то из охранников меч. Внезапно он замолк, повернулся к форуму спиной и так стоял неподвижно, пока его не увели.

А Гай Юлий Цезарь, как ни в чем не бывало, сидел в это время в храме Согласия и обсуждал с другими сенаторами, достаточно ли веские предъявлены обвинения. Все сходились во мнении, что доказательства вины несомненны.

Консул Цицерон всем рассказывал, что его супруга Теренция («Душенька моя Теренция», — сладким голосом приговаривал Цицерон), руководившая таинствами в честь Доброй богини, получила знак от Боны Деи: казнить всех заговорщиков, не мешкая.

Интересно, какой «сюрприз» приготовил консул для сегодняшнего заседания? Наверняка всю ночь шлифовал новую речь против Катилины.

Клодий поднялся по ступеням высокого подиума храма и встал у самого входа. Первые сенаторы уже появились на форуме — один спускался с Палатина в сопровождении слуг и клиентов, другой неторопливо шествовал из Карин.[45] Завидев тогу с широкой пурпурной полосой, толпа почтительно расступалась. Сенаторы не торопились на заседание, здоровались со знакомыми в толпе, пожимали руки, если номенклатор[46] за спиной называл громкое имя.

Сенат Рима… Когда-то восхищенный посланец царя Пирра[47] назвал сенат сборищем царей, а сам народ римский — лернейской гидрой, у которой вновь и вновь отрастают головы, так что никто не в силах этот народ победить. В те годы сенаторы как истинные цари, надменные и независимые, уверенные в себе и в Республике, не ведавшие страха, готовы были судить и рядить весь мир по своим меркам добра и справедливости. Тогда в этом праве другие народы сомневались. Теперь мир склонился перед Римом, иноземные послы со всех краев являются в Город вымаливать дружбу римского народа. И что же? Нет, надменности нынешние аристократы не утратили, но из независимых царей они превратились в суетных царьков, их занимают только постройка и ремонт бесчисленных вилл, покупка статуй, книг, ваз, красивых рабынь и рабов. Какое им ныне дело до Республики и грозящих ей бед?

Консул Цицерон шествовал к храму в сопровождении многочисленной стражи. Впереди выступали двенадцать ликторов с фасками[48] на плечах. Консульство — высший дар Республики. Клодий помнил Календы[49] января, когда его отец Аппий Клавдий в первый день своего консульства направился на форум, и двенадцать ликторов шли впереди. Тогда Клодия, одиннадцатилетнего мальчугана, охватил восторг. Правда, у отца был в тот день мрачный вид. Теперь-то Клодий знал, что консульская власть отца была властью лишь по названию, тонкая позолота, и более ничего. Потому как из своего имения в Кампании бывший диктатор Сулла внимательно наблюдал, что творилось в Риме, и дергал за ниточки страха консулов и сенаторов. Так что двенадцать ликторов — это все, что досталось отцу от прежнего величия высшей римской власти.

Сулла… Клодию казалось, что покойный диктатор до сих пор лемуром витает над Городом. А следом за первым непременно второй темный дух — призрак врага его, плебея Мария. Эти два черных гения по-прежнему накрывают Рим зловещей тенью в самый ясный день.

Цицерон тем временем продвигался к храму. Его встречали радостными криками. Консул неспешно поднялся по ступеням, остановился рядом с Клодием.

— Сегодня, мой друг, мы должны спасти Республику! — воскликнул Цицерон так, чтобы его слышали все, кто стоял рядом.

Слова Цицерона встретили аплодисментами — недавняя манера встречать каждую удачную фразу хлопаньем в ладоши коробила стариков.

Вслед за Цицероном в храм вошел Марк Красс Богатый — на его одутловатом, до времени постаревшем лице застыло недовольное выражение. Красс! Если бы получить доступ к деньгам этого старика, можно было бы таких дел натворить в Риме! Нельзя сказать, что Клодий беден, но рядом с несметными сокровищами Красса, нажитыми во время проскрипций Суллы, состояние Клодия казалось до смешного незначительным. Говорят, Красс и Цезарь ныне дружны. Если бы по этой ниточке добраться до денег Красса…

А по ступеням уже поднимался Цезарь. Он вежливо поздоровался с Клодием и вошел в храм.

Заседание сената началось. У входа было слышно, что говорят внутри. И люди передавали друг другу слова сенаторов. Вот новоизбранный консул[50] потребовал казни. А что Цицерон? Нет, он еще не выступал.

«О боги, почему я так переживаю за этот сумасшедший Город?» — с тоской и злостью подумал Клодий.

Он посмотрел на неказистую площадь внизу, неправильный четырехугольник, зажатый со всех сторон холмами. На форуме храмы и базилики соперничали с лавками, вонь из рыбных рядов мешалась с дымом на алтарях. И лишь на вершине Капитолийского холма сверкал мрамором и золоченой бронзой черепицы отстроенный после пожара храм Юпитера Всеблагого и Величайшего. Над квадригой бронзовых коней, только что поднятых на храмовую крышу, медленно плыли зимние облака, такие же белые, как мрамор, пошедший на отделку стен. Но разве мощь Рима — в высоте его холмов и грандиозности храмов? О нет, слава Сципионов, Фабиев, Клавдиев, Камиллов поднималась куда выше и подпирала невидимыми контрфорсами уже изрядно обветшавшие римские стены. Клодий ощутил вдруг странное торжество, как будто он знал про этот Город важную, совершенно непереносимую тайну, которую хранить дольше было уже нельзя. Знал только он один, а остальные ни о чем еще не догадывались.

— Смерть заговорщикам! — закричал кто-то в толпе, и Клодий очнулся.

Заседание тянулось медленно. Сенаторы были ни в чем не уверены. Да, Катилина — мерзавец… Сжечь Рим… Но нет, не надо проскрипций! Тогда что делать с заговорщиками? Изгнать? Слишком мягкая мера. Они тут же убегут, соберут войска… Никому не хватало смелости принять окончательное решение.

О боги, что они там решают? Нельзя казнить римских граждан! Прав, прав Цезарь, говоря, что смерть — это воля богов и закон природы, а у людей такого права нет.

— Цезарь хочет сохранить заговорщикам жизнь, — бросил известие в толпу, как камень, юноша с холеной бородкой.

— Да ты сам участник заговора! — выкрикнул дородный старик — тот, что знал все на свете.

— Сам участник… — зашелестело вокруг. — Смерть Цезарю! Смерть!

Толпа прихлынула к храму. Клодий и другие аристократы из охраны пытались их задержать. Какое там! Безумные лица, выпученные глаза! Смерть! Уже и сами охранники бегут внутрь, выкрикивая: «Сметь!» С такими физиономиями врываются солдаты после осады в побежденный город. Смерть… Людская волна ударила Клодия в грудь, подошвы кальцей[51] заскользили по мраморному полу, и толпа потащила патриция внутрь.

Один из юношей-всадников, прежде охранявших храм, в начищенном сверкающем панцире, ринулся к Цезарю, размахивая мечом, но нанести удар не решился. Пожилой сенатор прикрыл Цезаря, как щитом, полой своей тоги. Клодий, подлетев, ударил всадника кулаком в скулу, и мальчишка рухнул к ногам консула, который в этот миг поднялся со своего кресла.

— Всем посторонним вложить мечи в ножны и выйти из храма! — приказал Цицерон.

Голос его зазвенел под сводами и заставил крикунов умолкнуть. На миг Клодий даже залюбовался консулом. Потом демонстративно и очень медленно вложил меч в ножны. Бунтари оробели. Попятились. Казалось, сенаторы в храме совершают таинственные жертвоприношения во благо Республики, а боги за тем жертвоприношением наблюдают — вдоль стен, возвышаясь над римскими сенаторами, стояли мраморные и бронзовые статуи небожителей. Марс и Меркурий, Церера, Юпитер, Минерва и Прекрасная Латона с младенцами Дианой и Аполлоном на руках — удивительные творения греков, воистину божественные в своем совершенстве, смотрели на людей нарисованными или вставными глазами. И вдруг почудилось, что их прекрасные лица исказились от гнева, еще миг, и сами олимпийцы начнут метать молнии и огненные стрелы, разить обезумевших смертных. Толпа попятилась. Клодий двинулся к выходу, раскинув руки, будто именно он, своей волей, гнал оробевших людей назад, на площадь.

Но сенаторы, как и плебс, жаждали крови. К Цицерону кинулись сразу человек пять, наперебой размахивая руками, требуя объявить Цезаря заговорщиком.

— Я не могу, — сухо ответил Цицерон. — У меня нет таких доказательств.

— Его речь — главное доказательство! Цезарь с ними! В этом никто не сомневается!

— У меня нет доказательств, — повторил Цицерон.

Заседание возобновилось, Цицерон взял слово.

Марк Туллий не предложил ничего определенного, но намекнул, что он готов принять меры не самые кровожадные. Сенаторы согласно кивали, слушая речь: трудно не соглашаться с Цицероном, когда великий оратор говорит. Его голос, поставленный лучшим актером Рима, обволакивает, а фразы сплетаются в ловчую сеть, от которой почти невозможно ускользнуть.

Страсти стали понемногу стихать, слово «смерть» перестали выкрикивать после каждого удачного пассажа, но тут слово взял Марк Порций Катон Младший и потребовал казни.

— Катон — он всегда за добродетель, — загомонили в толпе.

Смерть! Смерть всем пятерым! Пятерым, потому что о пятерых все время твердили галлы, хотя писем было всего лишь четыре. Имя пятого они забыли. То ли Церит… то ли… Цепарий? Да, кажется, он. Хорошо, пятым будет Цепарий. Все будто сошли с ума. Те, кто сомневался, отбросили свои сомнения.

«Смерть!» — гремело в храме. Да, требовать смерти сенаторы могли, но утвердить приговор имел право только консул, наделенный в этот момент чрезвычайными полномочиями. То есть Цицерон, тот, кто еще полчаса назад говорил о снисхождении. Но перед авторитетом Катона Цицерон не смог устоял.

«Казнить!» — вынес свой вердикт консул, и сенаторы ответили торжествующими криками.

Цезарь скорее вырвался, нежели вышел из храма, и остановился на ступенях, не зная, как пройти через затопленный разъяренными людьми форум. Трое клиентов, что пришли вместе с ним, вряд ли могли защитить патрона от палок, камней и кинжалов.

Клодий шагнул к нему:

— Консул Цицерон велел проводить тебя, новоизбранный претор Гай Юлий Цезарь. И помни: заговорщик Луций Статилий, приговоренный к смерти, отныне находится под твоей охраной. Хорошо охраняй его, очень хорошо…

Тех четверых, что арестовали позавчера, распределили по домам знати. Цезарю в дом привели Статилия. Если сторонник Катилины сбежит, Цезарь заплатит за его ловкость своей головой — это будущему претору было ясно без всяких намеков.

Клодий взял десять человек для сопровождения, и они двинулись сквозь толпу. Несколько камней полетели в их сторону. Кто-то попытался ударить Цезаря палкой, но охранник отбил удар. Один из клиентов Цезаря был ранен камнем, и теперь юноша закрывал лицо руками. Да и самого Цезаря задели — на запястье алела кровь. Но Цезарь не обращал внимания ни на крики, ни на летящие камни и неспешно шагал, лишь изредка поправляя сползающую с плеча тогу.

Клодий шел впереди, пробивая в толпе дорогу, и держал клинок обнаженным.

— Их приговорили к смерти, — сказал Гай Юлий ему в спину.

Толпа уже потеряла к Цезарю интерес, судорожный вздох пронесся над площадью, зашелестело, зашумело, и волна звуков покатилась от ростр по форуму — консул Цицерон поднялся на ораторскую трибуну. Клодий обернулся. Но ничего разглядеть не смог — лишь чьи-то головы, головы…

— Они сейчас отправятся за приговоренными, — сказал Цезарь. — Надо поторопиться, предупредить Статилия. Пусть у него будет время приготовиться.

Они прибавили шагу.

— Сулла приучил римлян легко проливать кровь, — продолжал Цезарь. — Все забыли и не могут вспомнить, что казнить римских граждан недопустимо.

— Марий тоже любил кровь, — уязвил Клодий, ибо помнил, что Цезарь находится с Марием через тетку в родстве. В то время как отец Клодия был фактически назначен Суллой в консулы.

Они выбрались из толпы и, не сговариваясь, остановились, глядя друг на друга. Кажется, Марий и Сулла навсегда разделили Рим полосой смертельной вражды.

— Да, Марий тоже любил кровь, — согласился Цезарь — он помнил, что большинство знати было на стороне Суллы.

Раненый клиент покачнулся и стал валиться на руки своим товарищам.

— Несите его скорей домой! — приказал Цезарь.

А с форума долетали крики, аплодисменты.

Болезненная гримаса исказила лицо Цезаря.

— Поедем к Катилине, — воскликнул он. — Сейчас. Берем коней и мчимся к Катилине. А?

Клодий отрицательно покачал головой:

— Мы погибнем вместе с ним, а это не входит в мои планы. Катилина — неподходящий союзник.

— Что ты задумал, Клодий?

— То же, что и ты. Но еще не время действовать.

Цезарь усмехнулся.

— Почему все говорят, что ты безумный? Ты не безумец. Ты расчетливый проходимец, который изображает безумца. Ты говоришь о дружбе. Между друзьями не должно быть тайн. Зачем ты ищешь союза со мной?

— Видишь ли, Гай… Ты — единственный умный человек в сенате. Катилина тоже неглуп, но он зарвался. К тому же мне не понравились его методы. Через два года я буду сенатором. Но сенат уже ни на что не годен. Так вот, мы должны стать союзниками в нашей борьбе с этими безмозглыми любителями дорогой рыбы.

— К сожалению, безмозглые любители правят Римом. И значит — всем миром.

— Ты ошибаешься. Как ошибался Катилина. Не сенат — народ. За народом последнее слово.

— Ты наивен, мой друг. Вот уж не думал, что ты так наивен.

— Это не наивность. Я смотрю на вещи по-другому. Если ты поможешь мне, Цезарь, я отниму власть у сената.

— И кому отдашь? Народу? — В голосе Цезаря послышалось презрение. — Того народа, который создал нашу Республику, давным-давно уже нет. Кости тех квиритов сгнили на дне Тразименского озера и на поле Канн. Теперь в старинном гнезде Республики живут жадные торговцы и потомки продажных вольноотпущенников. Ганнибал проиграл, но он перерезал нам жилы. Ни один народ не может понести такие страшные потери и не надорваться.

— Не имеет значения, кого мы теперь называем квиритами. Я отдам власть тем, кто поддержит нас с тобой.

— Каким образом?

— Это моя тайна. Но я тебе обещаю: новый Рим обретет новую силу.

Цезарь несколько мгновений молчал.

— Ну что ж, друг мой Клодий, пойдем ко мне домой и сообщим Статилию, что через несколько часов его задушат.

IV

Они направились к дому Цезаря — не в регию, где Цезарь жил как великий понтифик, а к личному дому Цезаря, в Субуру. Вместе с охраной во внутренних комнатах этого большого дома новоизбранный претор по приказу консула Цицерона держал Луция Статилия, одного из пятерых, схваченных рано утром в третий день до Нон декабря.

Дом был довольно большой с просторным перистилем, правда, сильно обветшалый.

— Статилий спит, — доложил охранник, когда они вошли в атрий.

— Разбуди его. — Цезарь опустился на мраморную скамью, будто ноги его не держали.

Арестант вышел в атрий, разморенный сном, с красной полосой на щеке от неудобной подушки. Молодой человек с немного детским, растерянным лицом.

— Смерть? — спросил он Цезаря. — Смерть? — повернулся к Клодию.

— Сейчас придут, — сказал Цезарь. — То есть, может, и не сейчас — они заберут вас пятерых из разных домов, а потом отведут в Мамертинскую тюрьму.

— Надо было, в самом деле, сжечь это осиное гнездо! — процедил Статилий сквозь зубы.

Два раба принесли темную траурную тогу и принялись обряжать приговоренного.

— Ну и подлец этот Цицерон! — выкрикнул Статилий. Потом сдернул с пальца всаднический перстень и отдал Цезарю. — Оставь себе.

— Все равно отберут.

— Оставь себе! — Клодию показалось, Статилий вот-вот заплачет. — Говорят, если палач опытный, то задушит быстро, и будет совсем не больно… Неужели так нужно? А ты — умный, Цезарь. Умный, хитрый и подлый.

Цезарь не ответил.

— Можно вина? — спросил Статилий тихо.

— Неразбавленного, — приказал Цезарь служанке, молоденькой пухлой блондинке. Та расплакалась и выбежала из атрия.

Она не успела вернуться, как вошел привратник. Было что-то театральное в этой быстрой смене лиц, в этих слезах рабов, рыдающих о чужом господине. В театре тоже все поддельное — жесты и слезы — все, кроме смерти. Когда на сцене должен кто-то погибнуть, приводят преступника, и его на самом деле пронзают мечом.

— Они пришли. — Старик с ужасом глянул на хозяина, будто явились за Цезарем. — Остальные четверо уже… там.

Служанка вернулась бегом; расплескивая вино, принесла чашу. Статилий принялся жадно пить, проливая на тогу.

— Ну, вот и все, — сказал приговоренный почти весело и вышел из атрия. Клодий двинулся за ним. Цезарь остался.

У дверей дома собралась толпа. Уже стемнело, горели факелы. Чуть впереди и поодаль от остальных стоял Цицерон. Выражение вымученной решительности застыло на его полноватом лице. За ним теснились сенаторы в тогах, окаймленных алым, и в башмаках из красной кожи. Катилина собирался их всех перебить, но не довелось. Теперь с заговорщиками расправлялись обстоятельно, с тщанием. За обиду нобилей мстил патрицию-отступнику Цицерон, сын никому не известного всадника из Арпина, выращивавшего горох и фасоль на продажу.

Охранники поставили Статилия подле остальных, и процессия при свете факелов медленно двинулась к тюрьме на форум. Клодий отправился следом. То ли соучастник, то ли наблюдатель — не разобрать.

Теперь уже ничего нельзя было изменить, но он был всей душой против казни. В тело Республики в очередной раз (давно ли Марий и Сулла баловались таким вот образом?) собирались воткнуть остро отточенный нож. Она содрогнется от боли и впадет в беспамятство на некоторое время. Но подобными кровопусканиями не излечить болезнь.

Клодий бесцеремонно растолкал сенаторов, пробился к Цицерону.

— Этого нельзя делать, — сказал громким шепотом. — Останови казнь.

— Уже невозможно, — отвечал консул одними губами. Уверенность в своей правоте вдруг исчезла. Клодий увидел, что Цицерона трясет.

Город, в котором мало кто спал, затаился. Слабый шепот в темноте, непрерывное движение, дома с темными окнами, слабосильные огоньки светильников там и здесь, блеск факелов, освещавший молчаливую толпу на форуме. Клодию показалось, что его самого сейчас ведут на казнь вместе со сторонниками Катилины. Тело вдруг стало холодным, как кусок мертвечины, Клодий дрожал и никак не мог согреться.

Тюрьму на склоне Капитолийского холма построил, если верить преданию, третий царь Рима Анк Марций. В ней было два помещения — одно над другим, в нижнем подземелье происходили казни.

Клодий стоял в толпе, ожидая. Все молчали, слышались только дыхание, потрескивание факелов да сдавленный кашель там и здесь — зимой в Риме многие болели. Напряжение все возрастало. Сейчас они умирают, там, внизу…

Цицерон вышел на форум и выкрикнул:

— Они прожили!

И толпа в ответ завопила. От радости, которая была похожа на боль.

Клодий выбрался из толпы и зашагал, сам не зная куда. Его разбирал неуместный смех, и он прикрывал лицо полой плаща, чтобы в случайном отблеске факела никто не заметил его ненужной улыбки.

Кто бы мог подумать! Да, кто бы мог подумать, что Цицерон совершит такое!

— Они умерли, — бормотал Клодий. — И этого Цицерону никогда не простят. Особенно те, кто сегодня вопил от восторга. Никогда. Завтра начнут требовать расправы над консулом, чтобы никто не вспомнил, что они тоже были в толпе.

Клодий остановился перед знакомой дверью. Таверна «Свиное вымя». Ноги сами принесли его сюда. Несмотря на поздний час, из оконца пробивался свет.

— В «Свином вымени» я напьюсь, как свинья, — пробормотал Клодий и толкнул дверь.

Интермедия

ТРИ БРАТА

Осень 82 года до н. э

I

Летом шестьсот семьдесят второго года от основания Города Сулла вернулся в Италию, чтобы отомстить мертвому Марию и его живым и бездарным сторонникам. Войска противников кружили по Италии, убивая и убивая, и всякий раз Сулла побеждал. Практически оставшись без лидеров, марианцы вдруг совершили отчаянный бросок и появились подле Рима в последний день октября. Они разбили лагерь близ от Коллинских ворот. Никто не сомневался, что утром марианцы войдут в беззащитный Город.

В Риме началась паника, рабы носились по улицам с поручениями, лавки закрылись, женщины рыдали, детям запретили выходить из дома, но двенадцатилетний Зосим убежал, чтобы поглядеть, что происходит у ворот. Отец Клодия Аппий Клавдий собрал из юношей-аристократов небольшой конный отряд добровольцев. Рано утром они вылетели из ворот и ударили на осаждавших, рассчитывая на внезапность. Но силы оказались неравными, сам Клавдий был тяжело ранен, отряд рассеян, и лишь немногим довелось вернуться в Город.

Публий до мельчайших черточек запомнил тот день — как отца принесли домой; его лицо, совершенно бескровное, восковое; порванный, перепачканный в крови и земле плащ, которым раненый был укрыт. Вопли и рыдания женщин, запах горелого мяса, когда медик прижигал рану; лицо матери Метеллы, точно такое же белое, как у отца. Все домочадцы собрались в атрии у домашнего алтаря, жгли аравийские благовония и вслух, перебивая друг друга, обещали богам какие-то дары, и Публий положил на алтарь кусочек сладкого печенья. Потом поели на кухне, опять же всей фамилией,[52] после трапезы мать велела принести хворост и дрова, вязанки стали раскладывать повсюду — в атрии, на кухне, в таблине и спальне. Уже много позже Клодий сообразил, что мать собиралась поджечь дом вместе со всеми обитателями — если самниты ворвутся в Город, то ни детям, ни женщинам не будет пощады. Кажется, старшие — Аппий, Гай и сестрица Клодия — это поняли. Гай вдруг заревел в голос, а брат Аппий влепил ему пощечину, и Гай, держась за щеку, замычал от страха и боли. И тут прибежал Зосим и закричал срывающимся голосом, что подошли войска Суллы и теперь они не пропустят самнитов в Рим. На самом деле примчался лишь передовой отряд в семьсот человек на взмыленных лошадях. Но и этого оказалось достаточно, чтобы марианцы не пошли на приступ. Вскоре и основные силы Суллы явились к Коллинским воротам. Аппий, Гай и Зосим, несмотря на запрет, помчались смотреть на сражение, а младший восьмилетний Публий остался дома вместе с матерью и сестрами. Мальчишки вернулись домой уже в темноте, рассказывая наперебой подробности грандиозной битвы, что началась, когда солнце уже клонилось к закату. Как шли в атаку смертельно измотанные легионеры, Красс на правом фланге одолел, но левый, которым командовал Сулла, самниты опрокинули, кинулись к воротам, смяли по дороге зевак, что вышли из Города поглядеть на битву, но в Город не прорвались, так как ворота были закрыты и их охраняли ветераны по приказу Суллы. А дальше сделалось уже совсем темно, но сражение продолжалось, и Красс все же добил марианцев.

В своих мемуарах Сулла написал, что Аппий Клавдий погиб с большей частью своего отряда во время вылазки. Хотя сам же сделал этого «погибшего» Аппия консулом после того, как сложил с себя диктатуру. В этом ляпсусе — если, конечно, то был ляпсус — был весь Сулла, мешавший с почти божественной легкостью жизнь и смерть. Без колебаний он рассек плоть Республики и вживил в кровавую рану себя, свою беспрецедентную диктатуру, проскрипционные списки и свои законы. Сулла! И сейчас его имя восхищает и пугает по-прежнему! Тогда же мальчишкам непременно хотелось увидеть победителя! Они им восхищались и почитали за своего спасителя.

Наконец Сулла лично прибыл в Рим. Рано утром три брата тайком пробрались во Фламиниевый цирк и залезли в пустые корзины, в которых рабы носили на арену чистый песок. Старший братец Аппий почему-то вообразил — уж неведомо, почему, — что Сулла соберет сенаторов здесь, в цирке. На самом деле сенат заседал в храме Беллоны неподалеку, а сюда, в цирк, привели пленных самнитов — что-то около шести тысяч человек, и по приказу Суллы начали резать. У пленников были связаны руки, но рты им намеренно не заткнули, и, умирая, самниты кричали так страшно, что слышно было даже сенаторам в храме Беллоны, не говоря о сыновьях Клавдия, что прятались в корзинах. Плетенье корзин было таким плотным, что сквозь прутья ничего нельзя было разглядеть, но вопли умирающих корзины не заглушали. Публий заткнул уши, но это мало помогло. Тогда он сам завопил. Рядом орали Гай и Аппий. К корзинам подскочил центурион и, верно, пронзил бы ближайшую мечом, если бы Гай, орущий, с красным мокрым лицом и выпученными глазами, не вывалился из корзины. Следом выскочил Публий, а уж потом наступил черед старшего, Аппия. По их одежде и золотым амулетам сразу было видно, кто они. Центурион опустил меч и расхохотался. Аппий, перетрусив, отдал ветерану какую-то мелочь, что была у него при себе. Ветеран Суллы позволил братьям спуститься к самой арене и поглядеть на трупы, потому как резня уже закончилась, и солдаты добивали тех, кто шевелился. Мальчишки спустились. Публий очень хорошо запомнил этих мертвых, что лежали на песке; не похожие на людей, какие-то плоские, с изуродованными лицами, залитые кровью. Все эти люди на арене были сломаны, и никому не под силу было их исправить, починить, вернуть к жизни. Публий смотрел на мертвецов и не испытывал ни ужаса, ни отвращения, но эта окровавленная неподвижность, эта сломанность прежде живых тел навсегда врезались в память. В тот миг он ощутил во рту вкус крови. Нет, Публий не кусал губы, но вкус крови появился сам собой.

Когда они возвратились домой и получили от матери нагоняй за отлучку, Публий отыскал Зосима в пустой кладовке. Зосим сидел, обхватив тощие голенастые ноги руками, и плакал. Мальчишка-раб рыдал от обиды — он не попал в цирк и не увидел казнь самнитов. Хотя, нет, не так — Зосим надеялся увидеть римских сенаторов. И Суллу.

Публий чувствовал себя виноватым. Он схватил Зосима за руку и прошептал:

— Клянусь Юпитером, ты будешь свободным!

II

Отец медленно выздоравливал после тяжелого ранения. Днем рабы переносили его из темной спальни в комнату с окном, и отец лежал, согревая над жаровней руки, и выслушивал рассказы рабов о том, что творится в Городе, о проскрипционных списках и новых законах Суллы.

Утром на форуме теперь вывешивали проскрипционные списки. Сотни имен отверженных, кого теперь можно убивать, как бешеных собак. Каждый искал свое имя, радовался, если не находил, и, переведя дыхание, начинал оглядываться по сторонам — нет ли рядом объявленных вне закона. И вдруг замечал: стоит! Спрятав лицо, натянув полу тоги на голову, якобы укрываясь от ветра и пыли. И бочком так бочком принимался протискиваться сквозь толпу, не выдерживал и кидался бежать. А следом уже неслись охотники, чтобы настигнуть в ближайшей улице и перерезать беглецу горло.

Клодий видел, как сосед прятался под грудой черепицы, привезенной для стройки. Но его нашли, и, пока черепицу разбирали, слышался истошный визг, будто резали свинью. А потом центурион взмахнул мечом, и визг прекратился.

Гости, приходя к отцу, рассказывали ужасные вещи: на форуме выставляли отрубленные головы, а неподалеку грудами сваливали конфискованное добро — ложа убитых, их пурпурные ткани и скульптуры. Бюсты проскрибированных разбивали, восковые маски давили кальцеями или бросали в костер. Воск плавился, лица превращались в грязно-желтые лужицы. Людей не просто убивали — навсегда стирали из памяти целые роды.

Публий с братьями бегали смотреть на отрубленные головы, хотя отец запретил это делать. А Зосим, напротив, если его посылали в лавки, всегда обходил стороной ростры, к которым прибивали головы.

Помнится, Публий однажды утром стал просить отца отдать ему Зосима.

— Зачем? — спросил отец.

Тусклый свет падал сквозь дверной проем, светильник не горел, но даже в полумраке было видно, как отец похудел, — лихорадка истрепала его и превратила в обтянутый кожей скелет.

— Пусть Зосим будет моим! Только моим! — потребовал Публий.

— Вообще-то я хотел, чтобы Зосим принадлежал Гаю. — Отец задумался. Публию показалось даже, что он улыбнулся. — Но если уговоришь брата, Зосим твой.

И все? Такая малость? Уговорить! Публий свинцовым снарядом из пращи вылетел из спальни. Не успело вытечь и четверть клепсидры, как дом огласился криками и визгом. Когда челядь сбежалась на шум, выяснилось, что Гай и Публий тузят друг друга в перистиле. И хотя Гай был старше и крупнее, Публий одолевал. Но все же Гай сумел стряхнуть брата — разница в двадцать фунтов кое-что да значила. Но Публий, вместо того, чтобы подняться, змеей скользнул по мраморному полу и впился Гаю зубами в икру. Укушенный так завизжал, что почудилось — сейчас рухнут перекрытия в доме. И тут Гай увидел, что отец стоит на пороге и смотрит на сыновей. Крик тотчас оборвался, лишь слезы катились по щекам мальчишки. Отец походил на призрак, бежавший с берегов Стикса, — лицом белее своей белой туники; с запавшими щеками, небритый.

— Ты — бешеный упрямец, Публий, — проговорил отец тихо. — Зосим — твой. И отпусти Гая, а не то я велю послать за конюхом, чтобы тебе разжали челюсти клещами.

Публий наконец разжал зубы. Рот его был полон крови.

«Бешеный!» — дразнил его с тех пор брат Гай.

Кличка так за Публием и осталась.

Акт II

ПРЕТЕНДЕНТЫ

Картина I. Таинства Доброй богини

Катилина погиб, сражаясь с войсками сената. С ним была лишь кучка сторонников, он вступил в бой без надежды на успех. Луций Сергий Катилина стоял в центре, впереди, рядом с орлом,[53] по преданию, тем самым, что находился в войске Гая Мария во время войны с кимврами. Катилина был неукротим, как всегда. Прекрасный боец, в рукопашной ему нет, вернее, не было равных. Его, смертельно раненного, нашли далеко от всех, среди вражеских тел.

Если Цезарь хотел узнать, готовы ли римляне сражаться за безнадежное дело, то теперь он получил ответ, и ответ дерзкий.

Да, готовы.

3 декабря 62 года до н. э

I

Клодий вышел из дома уже после полудня. Патриция сопровождали два клиента, у каждого на кожаной перевязи висел через плечо меч; рукоятки задиристо топорщили толстую ткань плащей. Сам Клодий был в тоге и без оружия.

На улице его поджидали: едва он переступил порог, как к нему кинулась девочка, если судить по одежде и манерам — служанка. На самом деле она была уже взрослой — лет пятнадцати или шестнадцати, но маленького роста и худенькой. Девушка вложила Клодию в ладонь вощеные таблички. Патриций глянул на печать и торжествующе изломил бровь. Прочитав послание, несколько мгновений смотрел куда-то мимо служанки и улыбался.

Потом тряхнул головой, глянул на девушку все так же торжествующе и сказал:

— Передай два слова: «Я буду».

— А письмо? — шепнула она, косясь на клиентов.

— Что — письмо?

— Домна просила его вернуть.

Ногтем Клодий стер несколько слов на воске, после чего вернул таблички посланнице, прибавив серебряный денарий.

— Не подведи меня, Абра! — шепнул в розовое ушко.

Девушка покраснела, обещающе улыбнулась и вприпрыжку унеслась по улице, будто, в самом деле, была еще малым ребенком.

— Идемте, скорее! — повернулся Клодий к клиентам. — Час далеко не ранний.

— Куда нам торопиться, позволь узнать? — спросил клиент Гай. Слова он выговаривал нечетко: его губа, разбитая пару дней назад в драке, только начала подживать. — Уж не на праздник ли Доброй богини? — Он захохотал, находя шутку удачной — на таинствах Доброй богини присутствовать мужчинам строжайше запрещалось.

— А ведь точно, сегодня же Бона деа! — подхватил второй клиент. — Женщины собираются в доме претора Цезаря в Субуре, как я слышал. Хоть бы одним глазком поглядеть, что они там вытворяют.

— Я, кстати, свою конкубину[54] расспрашивал, хотел узнать, что там происходит, а она молчит, и ни гу-гу, хотя обычно трещит без умолку. У меня такое чувство, — Гай понизил голос, — что она ничегошеньки не помнит. Такое может быть?

— Не может, — отозвался Клодий. — Им просто стыдно рассказывать, что там творится. Если не веришь, спроси у Цицерона, мы к нему как раз направляемся.

— Цицерон, что, баба? — еще громче заржал Гай.

— Нет, но он утверждает, что знает все на свете.

Цицерон только что купил дом у богача Красса.

Дома на Палатине в тот год стоили безумно дорого. Цицерону казалось, что после этой покупки все его осуждают и все завидуют — одновременно.

Привратник, похожий на большого лохматого пса, открыл перед гостями дверь. Атрий украшали четыре колонны, по краю отверстия в потолке шел узорный фриз. На зиму отверстие затянули тентом, и потому в атрии было темновато. Но даже в полумраке сиял золотом шлем статуи Минервы.

Едва гости явились, как в атрий вышла Теренция. За ее спиной маячила служанка с трехлетним Марком на руках. Малыш был занят: он пыхтел от старания, пытаясь сорвать с шеи золотой амулет.

— Рано что-то вы пожаловали, доблестные мужи, — проговорила матрона с издевкой в голосе. — Обед у нас подают только после захода солнца — у мужа плохой желудок, и он заботится о своем здоровье, в отличие от беззаботных гуляк, которые готовы набивать брюхо с утра жирными колбасами и ветчиной.

— Нет, нет, ни кусочка ветчины! — запротестовал Клодий. — Я с клиентами ел лишь вчерашний хлеб да пил воду из Теплого акведука. И потом, я тоже очень беспокоюсь о желудке и не возьму в вашем доме в рот ни крошки. Но мои спутники не прочь чего-нибудь перехватить. Как насчет вина и лепешек с сыром? По-моему, с кухни тянет именно сырными лепешками.

— Я же сказала: у нас утром не готовят. А сырный пирог подают на десерт. Никто не начинает обед с десерта.

— Так пусть хоть дадут яиц, испеченных в золе!

Теренция не ответила и удалилась, всем своим видом показывая, что ни лепешек, ни вина, ни яиц гости не дождутся. Не то чтобы гости были голодны, но беседа всегда приятна, если хозяин велит принести кувшин хорошего вина — хиосского или фалерна.

— Врет, причем бессовестно, — подвел итог проигранной дискуссии клиент Гай. — Вот поэтому я и не женюсь — чтобы на своей собственной кухне не красть хлеб с сыром.

— Ну да, пока ты воруешь на чужих.

Клодий и его спутники миновали атрий и, отдернув занавеску, ввалились в таблин. Марк Туллий отложил папирусный свиток и приподнялся на ложе, опершись локтем на подушку. Консуляр[55] изрядно располнел за последний год, наметился второй подбородок, и вокруг рта появились мясистые складки. Впрочем, эта дородность ему шла, скрадывала провинциальную суетливость. Красивая голова Цицерона чем-то напоминала львиную морду, что украшала бронзовый подлокотник. Секретарь Тирон расположился на низкой скамеечке и записывал на вощеных дощечках замечания хозяина. Бронзовое стило в его пальцах так и летало.

— А, Публий, друг мой, что же так редко заходишь? — радушно встретил гостя Цицерон. — Я как раз редактирую мои речи против Катилины для издания. Не только сенаторы, что были в тот день на заседании в храме Согласия, а весь Рим должен узнать, что именно я своим мужеством и бдительностью спас Республику от преступников. Мне приходилось надевать панцирь под тогу, ибо жизни моей угрожала нешуточная опасность.

Нетрудно было разгадать замысел консуляра: едва опасность миновала и пугающие слухи улеглись, как зазвучали голоса, осуждающие казнь сторонников Катилины. Так что Марк Туллий спешил оправдаться.

— Тебе и сейчас угрожает опасность. — Клодий уселся в плетеное кресло, его спутники — на бронзовую скамью для двоих. — В такие дни особенно ценится помощь друзей.

— Ах, Публий, Публий! Настоящих друзей у меня слишком мало. Разве что ты, да еще Помпоний. Остальные лишь притворяются друзьями и не ценят оказанные благодеяния. А ведь я спас их всех, с их имуществом, женами, детьми. И что же, от многих я слышу доброе слово? Приходится самому заботиться о славе. Помпея в те памятные дни не было в Риме, но он непременно должен узнать о моем мужестве при подавлении заговора. Я намерен выступить в присутствии Помпея с речью о моем консульстве.

— Зачем? — Клодий удивленно приподнял бровь.

Вопрос обескуражил Цицерона. Уж не насмешничает ли Публий Клодий? Цицерон глянул на молодого человека с подозрением. Тот был совершенно серьезен. Разве что глаза… Но по глазам Клодия ничего не понять — в них всегда дерзкий вызов и затаенная насмешка. Даже какого цвета они — не разберешь, то ли светлые, то ли темные. Глаза мудреца и подлеца одновременно.

— Помпей Магн больше солдат, нежели политик, но его мнение ценится высоко в Риме, — заметил Цицерон.

— Марк, да ты трусишь! — рассмеялся Клодий. — Что с тобой?

— Я чувствую себя таким одиноким, — признался консуляр. — Вокруг столько злобы. Знаешь, какой день самый счастливый в моей жизни? Да-да, тот декабрьский день, когда я подавил заговор. Рим на мгновение стал единым, как всегда в час опасности. Но тот час миновал, и вновь все смотрят друг на друга волками, думают лишь о деньгах и подличают, подличают…

Цицерон внезапно замолк.

— Говори! — попросил Клодий. — Я люблю слушать, когда ты так говоришь.

— Да что там! — Цицерон махнул рукой. — Надеюсь, боги, покровители этого Города, вознаградят меня за мои заслуги.

Секретарь тем временем продолжал писать, как будто и не было никакого разговора в таблине. Клодий приметил это, подался вперед и вырвал из рук Тирона табличку и стило. Попытался прочесть написанное, но не смог: вместо привычных латинских или греческих букв на воске змеились незнакомые закорючки.

— Что это?

— Мой шифр, доминус. Для быстроты записи. Значков много, пятьдесят шесть тысяч, зато я успеваю записывать за говорящим почти дословно.

— Не надо за мной записывать! — Обратным концом стила Клодий разровнял воск. — Я сам излагаю свои мысли. Так надежнее.

— Мой Алексид, оставь нас. У нас будет очень важный разговор, ведь я угадал? — Цицерон понимающе улыбнулся.

— Разумеется.

— Тирон, пусть подадут нам вина. Скажи, что доминус велел. — Цицерон повысил голос, но было сомнительно, что приказ исполнят. Теренция наверняка распорядилась не открывать погреб. На кухне слова «доминус велел» — пустой звук. Теренция хорошо помнила, какое приданое она принесла в дом супруга.

— Есть одно дело, которым я хочу заняться немедленно. С надеждой на твою поддержку, — сказал Клодий.

— Так о чем же речь? А, подожди, подожди. Послушай вот это! — Цицерон схватил со стола свиток и развернул. — Какие замечательные выражения, оцени: «Я уже давно увидел, что в государстве нарастает какое-то страшное безумие, и понял, что затевается и назревает какое-то зло, неведомое доселе…» Ну, как? Это моя «Четвертая речь против Луция Сергия Катилины».

— Какая жалость, что сам Катилина эту речь не слышал!

Цицерон пропустил мимо ушей ехидное замечание.

— Так вот, о моем деле, — продолжал Клодий. — Хочу выставить свою кандидатуру в народные трибуны.

Цицерон изумился:

— Но ты не имеешь права! Народным трибуном может быть только плебей.

— И что?

— Ты из патрицианского рода! — В голосе Цицерона прозвучала несмываемая зависть.

— Плебеи давным-давно заседают в сенате и становятся консулами. Почему бы патрицию не стать народным трибуном? А мое происхождение… Ничего не стоит переделать меня из патриция в плебея, раз я этого хочу. Я просто-напросто откажусь от своего патрицианского звания и объявлю себя плебеем.

— Не получится. Ты можешь стать плебеем только путем усыновления. А это совсем не просто. Для усыновления взрослого человека требуется издание специального закона с участием понтификов. Столько формальностей…

— Их можно преодолеть, — улыбнулся Клодий. Запас лести и терпения у него заканчивался. — С твоей помощью.

— Разумеется, многие помнят, что мое консульство оказалось спасительным для римского народа. И все же твое дело безумно сложное. Где же Алексид? — вздохнул Цицерон. — Боюсь, Теренция не пустит его в погреб. Милая женушка слишком печется о моем здоровье.

Кожаная занавеска таблина заколыхалась, и Тирон внес кувшин и четыре чаши.

— Я не стал обращаться к виночерпию, а сам разбавил вино, — пояснил секретарь.

— Мой Алексид, ты умница! — воскликнул Цицерон. — Он, кстати, сортирует все письма, хранит черновики и корреспонденцию, которую я получаю. Готовит к изданию.

— Посмертному, — фыркнул Клодий, и надо сказать, что Цицерону не очень понравилась шутка.

— Я подумаю о твоих словах, — отвечал Цицерон, нахмурившись. Фраза вышла еще более двусмысленная, чем у Клодия.

— Да нечего тут думать, надо действовать. В народном собрании меня любят, я без труда выиграю выборы.

— Зато сенат относится к тебе настороженно.

— Насколько я помню, ты сам говорил, что сенат — это сборище твердолобых равнодушных лентяев. Так зачем перед ними заискивать?!

— Но почему именно народным трибуном? Ведь тебя избрали на следующий год квестором.[56]

— Власть народного трибуна огромна. Моя тетка была замужем за Тиберием Гракхом. Так что я, можно считать, наследник Тиберия и Гая Гракхов.[57] Кому же еще быть народным трибуном, как не мне!

— Гай Гракх — бунтарь и ниспровергатель. Незачем ему подражать.

— Кому же можно подражать?

— Катону.

— Катону? Которому из них? Катону-Цензору или его потомку, тому, что уговорил тебя казнить пятерых римских граждан без суда?

Красивое полное лицо консуляра обмякло, губы дрогнули.

— Я спасал Республику, — заявил он, но без прежней уверенности.

В этот миг на Цицерона навалилось ощущение пустоты и безысходности, кто-то невидимый и злобный жарко дохнул в шею, будто готовился вонзить зубы. Знаменитый оратор вдруг увидел себя на форуме перед трибуной, с которой так часто выступал. Прямо перед ним на стене трибуны, как раз между двумя рострами, была прибита отрубленная голова. Цицерон вгляделся. О, боги! Это была его собственная голова, с растрепанными волосами и небритыми щеками, из полуоткрытого рта вывалился позеленевший язык. Цицерон поднял руки и понял, что головы у него на плечах нет…

Консуляр резко дернулся и очнулся. Неужели он заснул на миг и видел ужасный сон?

— Мы с тобой друзья, Марк Туллий! — услышал он будто издалека голос Клодия. — Раз мы друзья, то должны обмениваться друг с другом благодеяниями. Помни, что теперь твоя очередь: я спас тебе жизнь год назад!

Марк Туллий кисло улыбнулся.

— Твой род — один из самых знаменитых, Клодий. И ты хочешь его покинуть. Это же безумие!

— Нет, это не безумие! — Клодий вскочил и чуть не опрокинул одноногий столик. — Не безумие! Я не цепляюсь за мелочи и не страдаю тщеславием. Мне плевать, буду я именоваться патрицием или плебеем. Я хочу быть народным трибуном. А ты, сиятельный, должен мне помочь!

— Мой друг Клодий! — покачал головой Цицерон. — Ты слишком юн и не понимаешь, что нельзя разрушать древние традиции. Традиции, как канаты, удерживают нашу Республику… — Цицерон замолчал.

— От падения, — подсказал Клодий. — Ты ведь это хотел сказать? «От падения». Но и от движения вперед — тоже. Марк Туллий, мы с тобой должны освободить колосс от лишних пут. Пусть он движется, пусть живет. Марк Туллий, помоги мне, я помогу тебе, и…

Цицерон отрицательно покачал головой:

— То, что ты предлагаешь, невозможно. Я не могу разрушать Республику. Это слишком больно.

— Да о чем ты болтаешь! О чем! — Клодий схватился за голову. — Это же формальность! Мне надо стать народным трибуном, значит, я стану плебеем. И что же, после этого у меня будут другие глаза, уши, волосы, я стану трусливее или смелее? Это пустая формальность. Я даже имени не поменяю.

— Тем более.

— Да чтоб тебя Орк сожрал! — в сердцах воскликнул Клодий и выбежал из таблина. Вслед за ним выскочили и его клиенты.

С хозяином остался лишь верный Тирон.

— Доколе! — воскликнул Цицерон и, взяв чашу из рук Тирона, сделал несколько жадных глотков. — Доколе… — повторил он, но уже тихо и растерянно. Разбавленное вино в чаше плеснулось и едва не пролилось.

— Хорошее начало для речи. — Секретарь вновь примостился на своей скамеечке, тщательно разровнял воск на дощечке, изготовил стило.

— Да, да, я помню. Когда я воскликнул «Доколе!», сенаторы прямо-таки вздрогнули. — Цицерон провел ладонью по лицу. — Что скажет обо мне история через шестьсот лет? Я боюсь этого больше, чем пересудов современников. Как бы через эти шестьсот лет заслуги Помпея не показались выше, чем мои! — Тирон изобразил на лице крайнее недоумение. «Как можно такое подумать?!» — так и кричали его изломленные брови. — О да, я славолюбив, приятно знать свои недостатки, — извинительно улыбнулся Цицерон. — Хотелось бы еще при жизни насладиться своей скромной славой. — Он вновь взял со столика свиток. — Хочет стать плебеем! Потомок Клавдия Слепца — плебей! Вот мерзавец! — В голосе консуляра невольно прозвучало восхищение.

II

Выскочив из дома, Клодий скорым шагом прошелся вдоль беломраморного портика, внезапно нагнулся, подобрал кусочек угля, упавший из корзины углежога, и размашисто написал на колонне:

«Цицерон — тупица!»

Отступил на шаг. Полюбовался. Перешел к другой колонне и на ней тоже оставил граффити:

«Цицерон — убийца римских граждан!»

Клиенты переглянулись.

Клодий отряхнул руки от угольной пыли и рассмеялся. Хорошее настроение к нему вернулось.

— Место здесь удачное. Красс знал, где строить. Но если присоединить соседний участок, можно выстроить большой дом с перистилем, а в портиках сделать комнаты. Как ты думаешь, Гай?

— На какие деньги? Говорят, Цицерон заплатил Крассу за этот дом три с половиной миллиона сестерциев.

— Ерунда. Я богат, а скоро буду еще богаче. Кстати, я забыл купить одну вещь. Гай, зайди на форум и подыщи в Старых лавках кифару.

— Кифару? — изумился тот. — Ты что, решил играть на кифаре?…

— Почему бы и нет? Постарайся, выбери приличную.

— Сто сестерциев, — сказал Гай.

— За одну кифару?

— За хорошую кифару.

— Ты наглец, Гай! Я же вижу, что ты меня нагло обкрадываешь!

— Доминус, я тебе служу. Хорошая кифара стоит больше сотни.

— А плохая?

— Двадцать.

— Тогда купи плохую.

III

Фамилия Клодия давно привыкла к странному поведению своего господина. Еще до службы в армии на Востоке он был известен дерзкими выходками, но когда возвратился, то вовсе стал непредсказуем. Лукулл его ненавидел — да и как еще относиться к родственнику, который поднял мятеж в войсках и потребовал передачи командования Помпею Великому?

Однако старшая сестра, супруга Метелла Целера, волоокая красавица Клодия, братом была довольна. О близости брата с сестрой по Риму ходили самые темные слухи. Рим, который в те годы ничем нельзя было удивить, был все же удивлен. О Публии Клодии говорили все и постоянно. Рассказывали о его приключениях и драках, любовных связях и скандалах. Случалось ему переодетым, в сопровождении гладиаторов, шляться по самым грязным тавернам, пировать в обществе вольноотпущенников и пролетариев, беглых рабов и убийц. Он ел вместе с ними чечевичную похлебку и бобы, мог бросить кабатчику серебряную монету, мог и золотой, а мог и ничего не заплатить, да еще угостить ударом дубины — если кабатчик был недостаточно почтителен с его друзьями. Так, месяц за месяцем, путешествуя по тавернам, инсулам и лупанариям, Клодий сделался народным любимцем. Ни перед кем не заискивая, не меняя манер и привычек, патриций стал своим для бедняков и беглецов, их другом и братом. Но при этом никто ни на миг не забывал, что Клодий — аристократ, наследник известного имени, хотя патриций был не прочь высмеять тех, кто был ровней ему по рождению, и никогда не презирал тех, с кем пил дешевое вейское вино в грязных тавернах.

Так что зимним вечером никто из домашних не обратил внимания на женщину-кифаристку, что вышла из дома Клодия после заката и куда-то направилась по темным улицам, закутавшись с головой в шерстяной гиматий. Никто не освещал ей дорогу, — лишь на расстоянии следовал мужчина в сером плаще. Порой женщина спотыкалась, как будто сандалии были неудобны, или оборвались ремешки.

Два подвыпивших вольноотпущенника увязались за нею. Но один тут же получил по зубам и, захлебываясь кровью, сел на мостовую. Второй благоразумно отступил. Вдоль улицы лепились друг к другу лавки, днем здесь кипела жизнь, торговали дешевой снедью и дорогой заморской дичью, железным товаром и притираниями; тайком можно было приобрести запечатанный флакон с колдовским зельем. С наступлением сумерек толпа редела, но и сейчас немало ставень и дверей было приоткрыто: тут до утра просиживали беглые рабы и бродячие философы за чашей дешевого вина, а лупанариев в этом районе было куда больше, чем ювелирных лавок на Священной дороге. Одним словом, Субура. Богачи здесь селились редко, и женщине в одиночку на этой улице не следовало появляться после захода солнца. Но кифаристку как будто не волновали опасности Субуры.

Наконец женщина очутилась перед дверью большого дома. У входа горел полотняный фонарь, но привратника не было видно: на скамейке сидела старуха, закутавшись в темные тряпки, и клевала носом. В этот дом только что вошли две нарядные матроны, и дверь была приоткрыта. Кифаристка огляделась по сторонам и спешно, почти бегом, вошла. Старуха дернула головой, просыпаясь, хотела крикнуть вслед, но передумала, лишь плотнее закуталась в шерстяную тряпку: на улице было холодно.

— Абра! — позвала кифаристка слишком низким для женщины голосом.

В атрии горело несколько светильников, стояли две жаровни с раскаленными углями, так что было почти светло. Желтки-отражения плыли в маленьком бассейне в центре атрия. Интерьер, как в любом доме патриция: мозаичный пол, ровно оштукатуренные стены с растительным узором в этрусском стиле, ряды полок с восковыми масками предков; каждая маска несла печать сходства, доведенного порой до карикатурности. Бронзовая табличка, прибитая под маской, сообщала, что знаменитый предок совершил в своей жизни много лет назад.

— Я здесь! — откликнулась юркая служанка. Она поджидала гостью в атрии, делая вид, что плетет гирлянду из виноградных листьев. — Идем скорее, я спрячу тебя в своей комнате. Там подождешь. — Она огляделась.

— Помпея… — начала было кифаристка.

— Она придет! — Абра ухватила гостью за руку и потянула за собой в глубь дома. — Но не сейчас. Сейчас слишком опасно. Она обещала мне золотой, но я до смерти боюсь. Если тебя увидят…

— Подожди! Неужели ты не дашь мне глянуть хоть одним глазком на таинства Доброй богини?

— Тише! — в ужасе пискнула служанка. — Таинства давно начались. В перистиле уже соорудили шалаши из виноградных листьев. Вот-вот начнутся жертвоприношения за римский народ.

— Очень интересно.

— Там же весталки, — в ужасе прошептала служанка, чувствуя, что с гостьей ей не сладить. — С ними лучше не встречаться, а то…

— Я — женщина… — со смехом отвечала кифаристка.

— Тише, Клодий! — взмолилась Абра.

Дерзкий патриций, не обращая внимания на ее испуганный шепот, отдернул кожаную занавеску и шагнул в таблин. Здесь не было светильников. Но сквозь решетку на двери можно было заметить отблески оранжевого — в перистиле, куда выходила дверь, горели факелы.

Дом полнился звуками — звучала музыка, слышались голоса. И повсюду шаги — легкие, женские. Аромат благовоний, то усиливаясь, то ослабевая, проникал сквозь решетку двери. Абра поневоле последовала за Клодием. Ее маленькие ножки, обутые в сандалии из мягкой кожи, неслышно ступали по мозаичному полу. Мужчины покинули дом еще утром, и до окончания таинств Доброй богини вход им сюда был строжайше запрещен. Даже мальчикам, даже рабам.

— Подержи-ка! — Клодий сунул в руки Абре кифару.

Одна струна лопнула, издав протяжный звук. Служанка испуганно ахнула, а Клодий рассмеялся.

И приоткрыл дверь во внутренний садик.

Из таблина видны были колоннада перистиля, мраморная статуя нимфы и расставленные рядами жаровни. Над красными углями вились фиолетовые струйки дыма. Отсветы огней плясали на колоннах. Плеснула вода в бассейне, зазвенели кимвалы, а следом раздался протяжный звук, от которого дрожь пробежала по телу, — скрежет, вой и перезвон одновременно. Послышались голоса, поющие какой-то гимн — протяжно и в то же время торжественно. Две женщины: одна уже немолодая, другая — лет двадцати, — бросали в жаровни шарики фимиама. Запах курящихся благовоний сделался почти приторным. Из-за угла, огибая перистиль, появилась женщина с глиняным сосудом в руках. Ее белые одежды развевались, выбеленные мелом лицо и руки сливались с тканью.

— Очистительный огонь! — выкрикнула смотрительница огня. — Коснись очистительного огня.

Жаровни, поставленные слишком близко друг к другу, вспыхнули, грозя подпалить развевающиеся ткани.

Весталка?

Клодий шагнул в перистиль. Сзади чуть слышно ахнула Абра. Пальцы ее пытались схватить дерзкого за гиматий, но соскользнули.

Клодия заметили.

— Ты опаздываешь, — строго заметила матрона, смотрительница огня, и подала лжекифаристке чашу с каким-то напитком.

Старинная глиняная чаша была полна до краев. Темная, почти черная жидкость.

«Не вино, — подумал Клодий, — похоже больше на кровь. Отравленная кровь…»

Но пахло не кровью — жидкость источала пряный травяной запах.

— Пей! — отрывисто приказала матрона.

Он сделал глоток. Один, потом второй. Ничего не произошло. Жидкость была горьковатой и терпкой и казалась жирноватой. Она обволакивала губы и нёбо. Каждый глоток был труден.

Молоденькая служанка ухватила Клодия за руку и повела с торжественным и важным видом. Звук кимвалов сделался громче, прерывая заунывную и простую, как вой ветра, мелодию флейт. Клодий почувствовал, что дрожит. Ему показалось, что он подступает к какому-то важному барьеру, границе, Термину,[58] переступит и…

Странное чувство восторга его охватило. Ему мнилось — он господин Рима, покоривший даже римских богов. Женщины делали ему какие-то знаки — и он понимал их смысл. Кровь билась в висках, и возбуждение — чисто физическое, плотское — охватывало его все сильнее. Каждую женщину он готов был обнять, каждую — оплодотворить. Уже не бассейн, а целое озеро было перед ним, и в центре — шалаш из виноградных листьев.

Навстречу ему шла Помпея — прекрасная, дерзкая, с бесстыдной улыбкой на полных губах. Она взяла его за руку и провела по узкому мостку, раздвинула полог из виноградных листьев.

— Помпея, прекрасная Помпея, — пробормотал он заплетающимся языком. — Ты позвала, я не смог устоять.

— Ты рискнул? Ради меня? Неужели?

Он обнял ее почти грубо, поцеловал в шею. От нее пахло сирийскими благовониями. В темноте и тесноте шалаша вдруг сделалось жарко и душно. Мир волновался и плыл куда-то. Тело Помпеи обжигало.

— Раз больше негде встретиться, только здесь, — я пришел сюда. Меня ничто не остановит. И никто.

— Старуха Аврелия следит за каждым моим шагом. А мы здесь… — Она самодовольно хихикнула.

— Что вы прячете от мужчин, скажи?

— Нет, я не могу.

— Богиня незримо присутствует здесь и сейчас, так ведь? В каждой женщине…

«Я буду в эту ночь обладать богиней. Отныне она будет помогать мне в любом начинании!..» — закончил он про себя и жадно впился в губы Помпеи. Верил ли он в то, что говорил? Еще полчаса назад — нет. Рука скользнула по бедру, задирая платье. На Помпее не было набедренной повязки. Он коснулся пальцами Венериного холмика, женщина застонала. Виноградные листья шуршали при каждом их движении.

Из шалаша Клодий выбрался первым, одернул платье, бегом перебежал по узкому мостку. Теперь он не слышал музыки — лишь протяжное заунывное пение на одной ноте. Соблазн глянуть, что же происходит, стал еще сильнее…

Неожиданно кто-то положил руку ему на плечо. Он резко обернулся. Слишком резко — его качнуло. Перед ним стояла немолодая женщина, в полумраке он не мог различить ее лица, но сразу догадался, что это Аврелия, мать претора Гая Юлия Цезаря, в доме которого проходили таинства.

— Сегодня я руковожу обрядами, — сказала матрона строго. — Я тебя не приглашала. Кто ты?

— Я… — Клодий постарался изменить голос и говорить фальцетом. — Я пришла к Абре. Я — самая лучшая кифаристка в Риме.

— Кифаристка должна играть, здесь ей делать нечего. Здесь только самые уважаемые матроны. Идем-ка в таблин, я укажу тебе, где быть, — потребовала Аврелия и повела лжекифаристку назад в таблин.

Клодий не пытался бежать. Пока.

Абра при виде Аврелии и переодетого патриция забилась в угол таблина, не в силах вымолвить ни слова, и лишь кусала пальцы.

Клодий улыбнулся и поправил ленточки в завитых волосах, старательно изображая дешевую кокетку.

— Я тебя не помню. — Аврелия попыталась развернуть странную гостью к свету, что лился из атрия. — С кем ты? Кто тебя позвал?

В таблин вошли две служанки с факелами и охапками срезанных виноградных лоз. Сделалось еще светлее. По стенам, расписанным коричневым по красному фону, заметались тени. Факел ярко осветил лицо Клодия, при всей своей красоте далеко не женственное. Краска на губах и искусственный румянец на щеках не могли изменить дерзкого патриция до неузнаваемости.

— Это же Публий Клодий, — ахнула Аврелия, узнав, наконец, незваного гостя.

— Мужчина! — заорала служанка и, выронив охапку виноградных лоз, бросилась в перистиль. От факела в ее руке во все стороны сыпались искры. — Кощууунство!

Ее спутница упала на колени возле двери, шепча:

— О, Добрая богиня, прости нас, прости, прости…

Клодий метнулся в атрий. Аврелия шагнула за ним.

Из перистиля неслись крики:

— Сюда! Сюда! Мужчина! В доме мужчина!

Клодий кинулся к наружной двери и едва не упал: ноги вдруг перестали повиноваться. Пять или шесть женщин ворвались в атрий. Одна держала в руках палку, другая — кинжал.

— Бешеный! — пискнула одна из служанок.

Маленькие ручки принялись колотить его, толкать, щипать. Кто-то вцепился в волосы. Лис, забравшийся в курятник, произвел бы меньший переполох — а тут визг, крики, ахи, охи, беготня, мелькание факелов, хлопанье дверей. Испуганное ойканье при столкновении друг с другом. Кто-то опрокинул светильник, масло разлилось. Вновь визг, крики, шипенье вылитой в огонь воды.

— Святотатство! — В атрий в развевающихся одеждах вбегали все новые и новые участницы таинства.

Клодий рванулся, оставляя в руках женщин клочья ткани и ленты, и оказался на улице. Дверь за его спиной захлопнулась. Клодий упал на мостовую. Патриций с трудом поднялся и зачем-то пытался приладить на место оторванный лоскут платья. Провел ладонью по лицу — щека была в крови, ногти какой-то разгневанной матроны оставили кровавую полосу. Клодий погрозил неведомо кому кулаком и пошатнулся. Улица подевалась куда-то. Все сделалось пурпурным — будто перед глазами Клодия натянули драгоценную ткань. Губ не разлепить, рот горел, внутри жгло, будто наглотался углей.

— Зосим! — крикнул Клодий, и верный помощник отделился от стены соседнего дома. — Помоги мне. Они напоили меня какой-то дрянью… и чуть не убили. Смешно, правда?

— Стоило ли так рисковать? — Зосим ухватил господина одной рукой, второй перекинул руку Клодию вокруг своей шеи. — Зачем?

— Стоило! — упрямо пробормотал молодой патриций. — Три Венерина спазма — ради этого можно рискнуть.

— Смуглянка, что ты выкупил из лупанария, клялась самой Венерой, что бывало и пять…

— Вот болтунья! Но там рабыня, а тут… Если мне нравится красотка, я не могу себе отказать. Ни себе, ни ей. Она — моя. — Он вновь едва не упал, Зосиму стоило большого труда его удержать. — Чем же меня они опоили? О боги, кажется, я сейчас умру. — Клодий расхохотался. — Ты бы видел, как она смотрела на меня. В присутствии мужа смотрела на меня…

Картина II. Дело о кощунстве

Если богиня, в самом деле, оскорблена, то почему она не убила меня, как только я вошел в дом претора переодетым? Говорят, мой предок Аппий Клавдий Цек ослеп потому, что разгласил подробности таинств Геркулеса. Так почему же так громко кричат отцы-сенаторы? Если кто и мог возмутиться, так это Гай Цезарь. Но он молчит. Хотя и развелся с женой.

Из записок Публия Клодия Пульхра

18 января 61 года до н. э

I

Итак, наступил год консульства Марка Пупия Пизона Кальпурниана и Марка Валерия Мессалы Нигера.

Римляне считают года по консулам. В консульство такого-то и такого-то… А как иначе прикажешь считать? Есть еще счет от основания Города. Но что могут сказать цифры? Ну, к примеру, 693 год от основания Города. И что это означает? Столько-то лет прошло с тех пор, как на берегу Тибра, на холме Палатин поселился братоубийца Ромул, вскормленный молоком волчицы. Говорят, прошлой ночью на форуме видели волка. Не к добру знак. Впрочем, никто доброго от будущего не ждет. Смутные времена. Двадцать лет, как отгремела гражданская война между Марием и Суллой. Десять лет назад фракиец Спартак грабил Италию и жег усадьбы, а в сенате все те же споры и опять драки на форуме.

Другое дело — связывать года с именами консулов. Каждый год приобретает человеческое лицо. У одного — круглое, всегда чуточку наивно-удивленное лицо Помпея Великого, у другого — встревоженная, но непременно с печатью раздумья физиономия Цицерона.

Итак, в консульство Марка Пупия, ну и того, второго Марка… Оба консула равны, нет ни первого, ни второго. Значит, два Марка вершили дела в Риме, и все шло хуже некуда.

II

В маленькой каморке под черепичной крышей летом стояла удушающая жара, а зимой было холодно, так что зуб на зуб не попадал. Зато пятый этаж — комнатенка дешевая — если можно назвать малой плату, которую собирает в Календы старик-управляющий. Эта инсула на Авентине,[59] как многие другие, принадлежала Марку Крассу Богатому. Накупил Красс домов по всему Риму и теперь сдавал замученному жизнью люду, что стекался в Рим в поисках милостей богачей и нетяжкой службы. Что можно заработать нынче на земле, если Сицилия завалила Италию дешевым хлебом? Вот и обживают потомки победителей Ганнибала уродливые островки из камня и дерева в столице мира.

Жильцы внизу пользовались жаровней, — дым поутру просачивался сквозь щели в каморку Зосима, и по этому запаху он узнавал, что пора вставать.

— Зосим! — слышал вольноотпущенник сквозь сон, но проснуться не мог. — Зосим! — надрывался голос.

Ненавидя себя и весь мир, обитатель инсулы приоткрыл глаз.

Крошечный огонек едва теплился в носике бронзового светильника. На улице темно, сквозь щель в ставенках не видно ни зги.

— Вставай, лентяй! — ревел кто-то на улице.

Зосим вскочил с кровати, на пол с одеяла слетели вощеные таблички и стило. Хорошо хоть пузырек с чернилами стоял на сундуке. Зосим распахнул ставни. Внизу топтался какой-то человек с факелом. Зосим узнал гладиатора Полибия.

— Чего тебе? — зло крикнул Зосим. — Сейчас, верно, третья стража еще.

— Четвертая уже пошла. Идем к патрону, дело важное есть.

— Я же утром в Интерамну[60] ехать должен.

— Забудь про Интерамну. Спускайся.

— Чего сам не зашел, а вопишь под окном?

— Так привратник брусом дверь заложил и ни за что открывать не хочет.

Зосим подобрал таблички и стило, сложил все в объемистый сундук. Там уже скопилось немало заполненных и запечатанных табличек. Отдельно в кожаном чехле лежал свиток пергамента.

Зосим захлопнул крышку сундука и стал одеваться. Натянул две шерстяные туники, поверх — плащ. Не забыл про перевязь с мечом. Светильник догорел и сам погас — Зосим всегда наливал столько масла, чтобы оно выгорало к утру и не надо было убивать огонь.

Уже в темноте запер дверь на ключ; спустился по шаткой лестнице, грохнул кулаком в каморку привратника.

— Дверь запри, я ухожу.

Старик выполз, держа в руках сальную свечу. Верно, давно зажег — еще когда Полибий стал в дверь ломиться. Свечу зажег, но дверь не открыл.

— И что тебе не спится? На салютации[61] торопишься? — Старик ухмыльнулся, демонстрируя желтые крупные зубы. Не преминет напомнить, что Зосим — вольноотпущенник и до смерти привязан к патрону.

— Не перед тобой отчитываюсь! — Зосим откинул брус с двери и вышел.

Полибий переминался с ноги на ногу: сам он выскочил из дома, накинув на одну тунику короткий плащ, и теперь изрядно замерз.

— Дело важное? — спросил Зосим.

— Боялся, что ты уедешь утром, вот и пришел до света, — отвечал Полибий. — Зачем ты вообще из дома патрона ушел? Платишь бешеные деньги за свою конуру. И каждый раз бегать за тобой… Доминус обратно зовет — иди, в доме будешь жить.

— Свободным себя почувствовать хочу. У свободного человека свое жилье должно иметься.

— Чушь какая! Мне, к примеру, ни своего жилья не надо, ни свободы. У Клодия всегда можно лишний асс выпросить. И в случае чего за хозяйской спиной укрыться. Свободного бы меня три раза уже распяли. Самое важное — это подходящего господина отыскать и сделаться ему необходимым.

С Авентина на Палатин путь не такой уж и далекий, но при этом как будто из одного мира переходишь в другой, огибая каменный мыс Большого цирка. С островов бедности — в цитадель роскоши и богатства.

Начинало светать. В лавках, что облепили Большой цирк, хлопали, открываясь, ставни. Кутаясь в лоскутные накидки и яростно зевая, навстречу спешили рабы — кто к фонтану за водой, кто к булочнику за горячим хлебом. В вестибуле Клодия теснились пять или шесть человек — клиенты, пришедшие на салютации, ожидали, когда привратник распахнет перед ними двери в атрий и допустит к патрону. Среди прочих выделялся дородностью Потид. Физиономия у него была круглая и сдобная, как луна в полнолуние.

— Факел ровно держи. Как стоишь, как факел-то держишь? — ругался Потид, награждая худосочного мальчишку-раба оплеухой. — Новую, ни разу не стиранную тогу чуть не сжег.

Рассказывали, что у Потида есть свои корабли, торговля вином, просторный дом, молоденькая жена, смугляночка из Вифинии. Начинал этот Потид в рабском сословии, ублажая господ в постели. Потому как в юности был красавчик, что твой Ганимед. Много чего рассказывали про Потида.

Полибий три раза грохнул кулаком в дверь. Потом еще раз постучал — потише, и привратник тут же впустил его и Зосима в атрий. Прочие остались дожидаться у дверей.

Возле мелкого бассейна в центре атрия — две мраморные скамьи с пестрыми подушками, а между ними — одноногий мраморный столик. На бронзовой подставке висели пять или шесть светильников. Было светло и дымно. И почти тепло, не то что в этой проклятой инсуле, где можно лишь тайком от привратника внести наверх жаровню с углями. Может, в самом деле, вернуться и жить при хозяине?

Зосим уселся на мраморную скамью. Мальчишка-раб, в чистой белой тунике, завитой и нарумяненный, принес две чаши с горячим разбавленным вином, подслащенным медом, и лепешку.

— Так что ж за дело такое? — спросил Зосим, разламывая хлеб пополам.

Полибий не ответил, он смотрел на мозаику на полу — волчица тащила раненую лань. Помнится, у хозяина была такая шутка: он вдруг изображал страшный гнев, кричал: «Откуда здесь кровь?» и указывал на мозаичные алые пятна, что тянулись за ланью. Рабы, подыгрывая хозяину, кидались губками вытирать кровь. Клодий всегда смеялся, если дело было при гостях, то — особенно громко.

— А помнишь… — начал Полибий и замолчал.

— Как мы кровь с тобой вытирали? — отозвался Зосим. — Конечно, помню.

— Нет, не то. Помнишь, как ты говорил мне: «Если свободу получу, то все дела прежние брошу и буду историю Республики писать. Сейчас, — говорил, — такое время, — что каждый день особенный. События по часам надо записывать, каждую фразу ловить». Говорил? — то ли с укоризной, то с насмешкой спросил Полибий.

— Говорил, — признался Зосим. — Что из того?

— Отчего тогда не пишешь?

Зосим покачал головой:

— Так ведь, когда ты раб, мнишь, что свободу получишь и станешь большим человеком. Я ночами, бывало, не спал, все мечтал, как заживу свободным.

— Как же, помню, — еще больше скривился Полибий. — Все бормотал какую-то чепуху, мне спать не давал, пока мы с тобой из Киликии домой плыли.

Зосим вскочил, зашагал по атрию. Восковые маски знаменитых Клавдиев, казалось, наблюдали за ним с любопытством.

— Все не так получилось! Не так! — выкрикнул Зосим почти с отчаянием.

— Почему? — Полибий наивно округлил глаза.

— Не так… — повторил Зосим упавшим голосом. — Деньги нужны. Сестерции, ассы. За комнатку заплатить. Ну и…

— И золотые, — поддакнул ехидно Полибий и самодовольно хихикнул.

Зосим устало махнул рукой. Золотые? Ну да, золотом все нынче в Риме бредят. Из провинций деньги в Рим привозят в огромных ивовых корзинах. Но только много ли золотых видал Зосим? Чужих — да. И немало. Патрон ему доверял. А своих? Был один-единственный, подаренный Клодием и истраченный на пергамент. Зосим почему-то решил, что должен писать свою историю на дорогом пергаменте, а не на хрупком папирусе. Он помнил тот первый день наутро после получения свободы. Как, приняв от патрона в подарок десять сестерциев, бегал он по Риму, прижимая шапку вольноотпущенника к груди, в поисках жилья для свободного человека. Ветерок холодил только что обритую голову, и, может быть, оттого казалось Зосиму, что сам он с этого дня другой, и Город должен стать другим, и все должны стать другими. И вот-вот начнется какое-то совершенно невозможное, счастливое житье. Немедленно, сейчас!

Но не началось.

Дверь в атрий отворилась, вошел Клодий в тщательно уложенной тоге, как и положено патрону являться на утренний прием клиентов. Цирюльник только что выбрил его — на щеке алел свежий порез.

Клодий швырнул Зосиму весьма увесистый кошель. Ну вот, опять в руках чужое золото.

— Держи, здесь сотня золотых. Наймешь самых отчаянных парней, готовых на любое дело. К примеру… — Клодий помолчал. — К примеру, готовых прогнать судей с форума во время судебного заседания.

У Зосима, привыкшего, кажется, ко всему, сам собой открылся рот.

— Что случилось? — с трудом выдавил он.

— Меня будут судить.

— За подкуп на выборах?

— За кощунство на таинствах Доброй богини. — Патриций саркастически хмыкнул: — Жизненно важный вопрос: совершил ли кощунство Публий Клодий, когда в женских тряпках явился на празднества Доброй богини, или нет?

— Может быть, сенат замнет это дело?

— Как же! Лично был в сенате, каждому кидался в ноги, — Клодий говорил об этом как о чем-то очень забавном. — Но сенаторы в ужасе и со дня на день ожидают дождя из раскаленных камней. Все беды оттого, что возросло нечестие, — бормочут оптиматы. Поскольку дела в Риме идут фекально, то пора заняться лечением нравов. И начать надо с меня. Я виноват во всем! Впрочем, причина такого выбора ясна: не уважаю сенат, зато популярен в комициях.[62] Потому оптиматы и жаждут моей крови.

— Тебя точно осудят. Зарежут свинцовым мечом, — вздохнул Зосим.

— Не так все страшно. Алиби уже придумал: скажу, что был в это время в Интерамне, в своем поместье. Кавсиний Схола обещал на суде подтвердить.

— Цицерон не выдаст? Ты был у него в тот день.

— Тут бояться нечего, — уверенно заявил Клодий. — Разумеется, в сенате он громче всех трубит о справедливости. Но даже Марк Туллий не может забыть, что я спас ему жизнь. Теперь его очередь мне помочь.

— Надо судей подкупить, — как некое откровение предложил Полибий. — Побольше им денег раздать.

— А, больше денег! Замечательно! Что я, по-твоему, Марк Красс Богатый? Я только что потратился на выборы в квесторы. Через год, когда вернусь из Сицилии, любой суд куплю, а сейчас могу купить пару шлюх в лупанарии — на большее свободных денег нет. Я бы выдал судьям векселя, да они не возьмут. Только золото. Кредит мне закрыли даже самые прожженные аргентарии[63] — боятся назад не получить заем. Если меня признают виновным, то объявят вне закона, а имущество продадут в пользу какого-нибудь храма. Эта сотня золотых — подарок любимой сестрицы — все, что у меня есть.

Зосим невольно вздохнул: он был уверен, что хозяин ни в каких богов не верит. Ни в Юпитера, ни в Добрую богиню. В Тартар — и в тот не верит. И это плохо.

— Может, брат Аппий даст тебе в долг? — предположил Полибий.

— Сестерциев десять, может, даже двадцать. На большее не рассчитываю, — хмыкнул Клодий. — Рядом с братом Аппием Марк Красс Богатый — сама щедрость. Вот если бы Красса немного потрясти. Не получилось. Только что от Богатого принесли письмо с отказом.

— Постой-ка! — Зосима вдруг осенило. — Вольноотпущенник Гортензия Гортала говорил, что его патрон раздражен шумихой вокруг Таинств. Гортензий считает, что делу не стоило давать ход.

— Взять Гортензия в защитники? Можно, конечно. Он судей заговорит до смерти.

— Надо взять у него денег.

— Деньги? У Гортензия? Но он не поддержал меня в сенате.

— Зато поможет тайком.

Клодий задумался.

— А ведь ты прав! Клянусь Геркулесом, ты прав. Гортензий обожает компромиссы. — Клодий хлопнул Зосима по плечу. — Гортензий Гортал — человек богатый. Что ему какой-то миллион или два! Сегодня же отправимся к Гортензию. Жаль, всех судей на эти деньги не купишь. Одного… двух, не больше. Но мы наймем сотню сплетников, они мигом разнесут по Риму, что я подкупил всех. Представляешь? Толпа, уверенная, что суд подкуплен, будет ждать только оправдательного приговора. Орать, угрожать, требовать. Весь Город будет с утра до вечера твердить, что мое оправдание предрешено. Меня не посмеют осудить, иначе толпа растерзает сенаторов. Нравится план? — У Клодия загорелись глаза.

— То есть ничего не дать, а всем сказать, что дали? — Зосим от подобной наглости онемел. — Тогда осуждение покажется не просто несправедливостью — а подлостью. Толпа подобного не простит.

— Именно! Слушай, Зосим, возвращайся-ка в дом. Ты нужен мне. Тебе в голову светлые мысли приходят чаще, чем всем остальным паразитам, вместе взятым.

Зосим и сам не знал, почему вспомнил о Гортензии Гортале. Просто вспомнил, и все. Может быть, потому, что в начале говорили о Цицероне. А уж если помянули Цицерона, то непременно помянут и Гортала. Они как братья Кастор и Поллукс, как Сцилла и Харибда, — всегда друг подле друга, два самых знаменитых оратора Рима.

— Ну что ж… Гортала я сумею убедить, — усмехнулся Клодий. — Вы же распустите слухи, что народ нападет на судей и разграбит их дома, если меня признают виновным. На каждом углу кричите, что пролетарии готовы умереть за мое доброе имя. Как только судей назначат, пишите на стенах их домов угрозы. Говорите всем и каждому, что плебс простил сенаторам смерть Катилины, но осуждение Публия Клодия не простит.

III

Стоило пожалеть о нелепой авантюре с осквернением таинства. Но Клодий ни о чем не жалел. Помпея нравилась ему, и он получил ее. Краткий миг Венериных утех… Но что длится дольше? Власть? Миг власти над этим Городом так же краток, как Венерин спазм. Но столько людей, не безумных, а, напротив, пожилых и солидных, стремятся наверх с жадностью, столь же ненасытной, как похоть Приапа.

Теперь Клодий мог встретиться с Помпеей в любой момент, потому как Цезарь с женой немедленно развелся после скандала. Милашка Помпея, тебе не повезло! Грустишь, прячешься, не выходишь из дома. Оказалось, что Цезарь тебя не любил. Ради первой жены Гай Юлий готов был рискнуть жизнью. А ради тебя, Помпея, рисковал Клодий своим добрым именем, которого у него никогда и не было.

Нет, с Помпеей Клодий встречаться не будет. Зачем? Все уже было: холод зимнего вечера, объятия в шалаше, угроза разоблачения, пьянящий напиток, от одного глотка которого весь мир перевернулся. Тот вечер не повторить. Нелепо искать наслаждения, которые миновали, — это как секрет коринфской бронзы, разгадать который уже никому не дано.

Сладостное приключение, из которого Клодий вышел обвиняемым, а Цезарь — свободным от брачных уз, не может иметь продолжения. Клодий был почти уверен теперь, что Цезарь ловко воспользовался скандалом: по Риму поползли слухи, что супруга тяготила великого понтифика.

Помпея — дальняя родственница Помпея Великого, но вряд ли ее судьба обеспокоит знаменитого полководца: Помпей и сам, вернувшись с Востока, развелся с женой, ибо поведение супруги Великого во время отсутствия мужа было отнюдь не безупречно. Теперь они оба — завидные женихи, Цезарь и Помпей. Один — патриций, другой — плебей, отнюдь не из знатных. Но ситуация в римской аристократии запутывалась год от года. Кто здесь знатен, а кто — выскочка, кто с кем в родстве и кто чей враг — разобраться в этом уже не каждому было под силу. Чтобы понять происходящее, Клодий порой рисовал на вощеных дощечках схемы со стрелочками. И всегда в этих схемах присутствовали Цезарь, Цицерон, Помпей и Красс.

Цезарь — претор прошлого года, он должен ехать в Дальнюю Испанию[64] — управлять провинцией. Но выехать не может из-за предстоящего суда над Клодием. Цезарь — аристократ, со всеми ровный в обращении, доброжелательный, образованный, но порой склонный к внезапным авантюрам. Чего хочет этот человек, многие гадают, подозревая великие замыслы. Но точно не знает никто.

Потом — Цицерон. Он выскочка, его отец — безвестный всадник из Арпина, не замеченный на политическом поприще, занимавшийся всю жизнь своими сельскими угодьями. Для всех в Риме Цицерон — «новый человек». Но, несмотря на это, он был избран консулом, ему удалось подавить заговор Катилины. Теперь он всем рассказывает о достигнутых успехах. И чем больше рассказывает, тем больше его ненавидят. Единственный верный союзник Цицерона — его брат Квинт, гневливый, вспыльчивый человек, который возвысился лишь благодаря старшему брату. В свое консульство Марк Цицерон протащил Квинта в преторы, и теперь бывший претор Квинт Цицерон управляет провинцией. Однако сенат к Цицерону благоволит. Прекрасный оратор и писатель отменный. Если, разумеется, говорить о его прозе, не о стихах. Его речи идут в книжных лавках нарасхват. Цицерона можно терпеть, пока он полезен, и его можно использовать. Но надо учитывать, что Цицерон не любит Цезаря и льнет к Помпею.

Итак, перед нами Помпей Магн — то есть Великий. Любимец легионов и народа, выдвиженец Суллы, победитель пиратов и Митридата, прекрасный фехтовальщик и смелый боец. Говорят, даже будучи раненым, он сумел спатой[65] отрубить руку своему противнику, а в другой раз, метнув издалека пилум,[66] убил начальника вражеской конницы. С войсками он управляться умеет, спору нет. И вот Помпей, стоявший во главе прекрасной армии, после походов на Востоке, после разгрома Митридата и побед на Кавказе распустил ветеранов по домам, пообещав им в награду землю, которой у Помпея не было, и явился к Риму в гордом одиночестве. Потому что так требовал закон, а Помпей Магн законы не нарушал. Но сенат отнесся к Помпею холодно — сенаторам уже давно мерещится, что победитель хочет захватить власть. Теперь Помпей не велик, а жалок. Теперь он сидит в своем загородном доме и дальше Марсова поля[67] не ходит, потому как домогается триумфа,[68] и за сакральную линию померия путь ему заказан.

Сенат демонстративно не обращает внимания на все претензии Помпея. Пусть ждет дальше.

Есть еще Марк Красс Богатый, победитель Спартака. Но это особая тема.

Рассуждая о римских делах, Клодий налил в серебряную чашу вина и сделал большой глоток. Несколько мгновений он смотрел остановившимся взглядом на огонек, что дрожал в носике бронзового светильника.

Да, Зосим прав, весталок оскорблять не стоило. Из-за мальчишеской выходки теперь Клодия могут уничтожить. Хотя сами блюстители старины давным-давно уже не верят ни в каких богов, их благородный гнев — напускной и фальшивый. Это больше всего бесило Клодия.

Ладно, хватит размышлений. Клодий отставил чашу и хлопнул в ладоши — подал знак, что пора впустить истомившихся клиентов в атрий.

На церемонии патрон не просто выдает ассы каждому клиенту — он совершает утренний ритуал с тщанием, как и все ритуалы в своей жизни. Патрон одаривает без снисходительности или презрения, клиент принимает дар, не заискивая и не унижаясь. Ибо это всего лишь обмен благодеяниями: в свое время клиент отблагодарит патрона, окажет нужную услугу в нужное время, и все их взаимоотношения — это постоянный обмен дарами, а деньги — всего лишь самые удобные и самые любимые римлянами дары.

Последним получил свои двадцать пять ассов Потид. Ростовщик поблагодарил. Клодий кивнул в ответ, делая вид, что верит в нежные чувства Потида.

— Ты среди аргентариев теперь в большой силе, — заметил Клодий.

— О нет, мое состояние вовсе не велико, — сладеньким голоском проговорил Потид. Боялся, что от богатого клиента патрон потребует дорогой подарок — статую в атрий, или что-нибудь из серебра, огромное блюдо, к примеру.

— Да мне нет дела, каково твое состояние, — поморщился Клодий. — Я и сам человек не бедный. Если прошу в долг, то не меньше миллиона. Можешь мне дать миллион, Потид?

— Что ты, доминус, помилуй! Откуда у меня такие деньги? — Клиента прошиб холодный пот — ростовщик отлично знал, что Клодий долг ему не вернет.

— Ладно, оставь миллион себе, так и быть. Скажи-ка лучше другое: каковы долги Цезаря?

— Это тайна. Он многим должен.

— И все же?

— Говорят, велики, — потупил очи Потид. Потом оглянулся, приник к уху патрона и шепнул: — Разные ходят слухи, одни говорят — двадцать пять миллионов сестерциев, другие толкуют о ста миллионах. И будто бы из этих ста восемьсот талантов[69] — неотложные.

— То есть около двадцати миллионов. Многовато, клянусь Геркулесом.

— Да я про то же. Но Испания — богатая провинция.

— Ты сам ссужал Цезаря?

— А вот это тайна, — строго и даже укоризненно проговорил клиент. — И так о Цезаре слишком много болтают. К тому же всякие глупости. К примеру, кое-кто хочет потребовать, чтобы Цезарь заплатил долги до отъезда. — Потид усмехнулся одной половиной рта. Он-то сам требовать с Цезаря не будет ни асса. Но другие не так прозорливы. Могут Цезаря в Испанию не пустить.

— Что же ему делать?

— Хорошо бы найти человека, скажем даже, очень богатого человека, который мог бы за Цезаря поручиться.

— Красс?

— Ну, зачем же называть имена?!

Да, кроме Красса при таких долгах за Цезаря поручиться больше некому. Значит, Цезарь сделает Красса своим союзником. Это надо иметь в виду. Красс рядом с Цезарем — неприятно.

— Никак, ты чего-то боишься, Потид? Или кого-то?

— Богов боюсь. Боги завистливы. — Ростовщик вздохнул. — Увидят, что человек счастлив, нашлют беду; увидят, что город богат, и приведут под его стены завоевателя.

— Значит, ты боишься за Рим? — Клодий изобразил удивление.

— Боюсь, доминус.

— А за меня боишься?

— Конечно, доминус.

— Тогда передашь судьям «подарки». Всего около двух миллионов.

— У меня двух миллионов нет! — задушенно выкрикнул Потид.

— Деньги мои. Ты будешь всего лишь посредником.

— Два миллиона… Откуда? — изумился Потид.

— А вот это моя тайна. — Клодий улыбнулся.

Он был уверен, что Потид начнет немедленно расспрашивать про эти два миллиона, и слух тут же пойдет гулять по Риму. Это все, что ему сейчас нужно. Никаких двух миллионов он передавать не собирался.

Картина III. Ошибка Цицерона

Судьи ценят себя на вес золота. Как говаривал Питтак, корысть ненасытна.

Из записок Публия Клодия Пульхра

8 мая 61 года до н. э

I

Он, не стесняясь, приходил к ней в дом. А чего ему стесняться? Она его сестра. Он — Клодий. Она — Клодия. Рабы смотрели на него подозрительно. У всех рабов в ее доме лица профессиональных шпионов. Пусть смотрят. Ничего особенного не происходит. Брат зашел навестить сестру рано утром. Заглянул в малый атрий. Потом они ушли в спальню. Что из того? Может, им надо поговорить наедине. Она сбросила столу.[70] Этого никто не видит. Он скинул тогу. И это не страшно. Дверь заперта. Пусть слуги подслушивают за дверью. Что они услышат?

У Клодии спальня с окном, забранным узорной деревянной решеткой, с мягким ложем, достаточно просторным для Венериных забав. Простыни заранее надушены сирийскими духами, на подушки положены венки из весенних цветов.

Весь прошлый год Клодий часто бывал у сестрицы: муж ее Квинт Метелл Целер в те веселые деньки сидел в Цизальпинской Галлии наместником и встречам этим не мешал. Теперь, вернувшись, был на супругу весьма сердит. Ибо до него дошли слухи… Нелепости, право. Брат навещал сестрицу — разве это возбраняется?

— Ты страшный человек, Клодий, — шепчет сестра.

— Ты страшная женщина, Клодия, — шепчет брат.

Она плотоядно усмехается и подмигивает ему. Закидывает руки за голову и выгибается дугой. В ее повадке есть что-то змеиное. Кожа у нее светлого оттенка, но все равно рядом с нею Клодий кажется белокожим. Он треплет ее густые волосы с золотистым отливом, распускает по плечам.

— Я же просила! — Она в гневе отталкивает его руки. — Я же просила…

Глаза ее так и горят. В глубине — синие болотные огоньки. Он опять испортил ее прическу. Служанка старалась, укладывала, а потом Клодия долго смотрелась в полированное серебряное зеркало, любуясь работой своей искусной Псекады. Клодий за миг все разрушил. Есть часы, а время отсчитывают клепсидры. Но как узнать, какой длины миг? Падение одной капли? Двух? Десяти? Миг, когда вода останавливается. То есть время перестает течь. Да, Клодий испортил прическу Клодии. Потому что терпеть не может этих нелепых хохолков надо лбом.

— Эта прическа делает тебя похожей на курицу. А я люблю куриц только в жареном виде.

Хмурит брови сестрица. Брови у нее черные, густые.

— Как ты смеешь так говорить? — Она оскорблена и колотит кулачками ему в грудь.

Он ее постоянно оскорбляет. Каждый раз, когда они предаются Венериным усладам, он говорит какую-нибудь гадость. Это ее возбуждает. Она царапается и кусает его губы. И визжит так, что даже самому последнему глупцу ясно, чем занимаются в спальне брат с сестрой.

Он оскорбляет ее и злит за их ненужное родство, которое порождает слухи. Она оскорбляет его и злит за то, что рядом с нею он выглядит шалопаем-юнцом. Рядом с другими она кажется юной красавицей, подле брата — солидной матроной. Он в отместку заставляет ее стонать и извиваться в его объятиях и, покусывая мочку ее уха, шепчет:

— Ты спишь с родным братом, дорогая.

Она стонет во время Венериного спазма, вырывается, шипит, как змея.

— Дурак! Какой же ты придурок… Зачем ты прокрался на таинства? Неужели ради этой дурочки Помпеи? Ради нее оскорбил богиню.

— Я не оскорблял богиню, сестрица. Я ее ублажил. Она давно не знала настоящей мужской любви. Ваши женские ласки — это маловато.

— Надо было мне отправиться на праздник и зарезать тебя в доме Цезаря — вот это точно бы понравилось богине.

— А тебе?

— Мне тоже.

У Клодия есть еще две сестры. Вторую кличут Клодией Младшей. Бывшая супруга Лукулла, с которой богач-гурман развелся, как только вернулся с Востока. По Городу ходят слухи, что Клодий спит со второй сестрой тоже. Но это ложь. То есть вторая сестренка, может, и рассказывает об этом, чтобы во всем сравняться со старшей, но ему даже целовать ту, вторую, неприятно. Но приходится. А третья, Терция… Не будем о ней говорить. Терция — вдовица. Поговорим о старшей, о ней есть что сказать.

Клодию Старшую прозвали Квадрантией после того, как очередной любовник прислал ей кошелек, полный мелких медных монет — квадрантов.[71] Она не осталась в долгу: натравила на оскорбителя своих ухажеров, и наглеца сильно изувечили. Но прозвище Квадрантия прилипло к ней намертво. Клодия всегда ссорится с бывшими любовниками — такая у нее натура. Любовь мгновенно переплавляется в ее страстном сердце в ненависть, причем ненависть лютую и куда более долгоживущую, чем любовь.

Помни об этом, Клодий, помни, хотя ты ей и брат.

— Тебе пора в суд, братец, — шепчет сестрица. — Тебя там ждут.

— Я не тороплюсь.

— Вдруг тебя объявят вне закона? Обвинение-то серьезное. Святотатство. Не печалься. Если поселишься в Массилии,[72] я буду изредка тебя навещать. Я — любящая сестра. — Она усмехается, проводит язычком по губам. Он бы проучил ее за эти слова, да времени уже нет.

— Не приговорят, — отвечает он, закутываясь в тогу. Самому тогу надеть практически невозможно, специально обученная для этого рабыня укладывает складки. Но сейчас никого звать нельзя. И Клодия помогает брату.

— Ты так уверен, что все обойдется?

— Абсолютно. — Он целует ее в губы — как и положено целовать сестру. Она кусает его за ухо — как не положено сестре.

II

За те месяцы, что Клодий носил траурные одежды и не стригся, находясь под следствием, его каштановые волосы отросли до плеч. Теперь ему не пришлось бы пользоваться фальшивыми локонами, чтобы выдавать себя за женщину. Полагалось еще и не брить бороду, но Клодий, никогда не выполнявший предписаний буквально, демонстративно брился каждый день, причем так чисто, что казалось, будто борода у него не растет вовсе. Ему исполнилось тридцать, но многие принимают его за мальчишку. Пульхр, Красавчик, Смазливый — его родовое прозвище всякий обыгрывал на свой лад. Что касается траурной тоги, то Клодия нисколько не смущал ее темный цвет. Да, римляне каждой мелочи придают значение. Претендент на магистратуру носит тогу из отбеленной шерсти, то есть утверждает, что он такой же белый и чистый, и от этой белоснежной тоги родилось и явилось в свет слово «кандидат». Всаднику полагается тога с узкой пурпурной полосой, сенатору — с широкой. Да и сам пурпур в зависимости от цвета тоже бывает аристократический и плебейский. Аристократический — дорогой и алый, как кровь, а плебейский — дешевый, фиолетового оттенка, почти черный.

Эти тонкости порой Клодия немало веселили. А порой донимали и приводили в бешенство.

Сейчас Клодий демонстративно не спешил. На Верхней Священной Дороге, возле храма Ларов, Клодий полюбовался выставленными на продажу цветами. Потом стал спускаться к форуму, и цветочников сменили ювелиры. В одной из этих лавок Клодий купил дешевое колечко — железное, с золотой звездочкой. Он любил посылать такие вещицы любовницам из знатных семейств. Может, подарить это колечко Помпее? Только зачем? Прибережем для какой-нибудь другой развратной самочки. Клодий миновал Фабиеву триумфальную арку и вышел на форум. Он вел себя так, будто явился узнать новости у сплетников, что вечно сидят под рострами, да заглянуть в Старые лавки. А трибунал, установленное на нем кресло председателя, скамьи вокруг и предстоящее судилище — не имеют к нему никакого отношения. Но толпа, которая следовала за Клодием, не стала бы сопровождать его во время посещений ювелирных лавок.

Да, железное колечко — это все, что сейчас Клодий может себе позволить. После этого судебного процесса Клодию пора записываться кому-нибудь в клиенты, приходить с утра на салютации и умоляюще заглядывать в глаза — не пригласят ли на обед. Поразительно, какими жадными становятся пролетарии, если только почуют, что можно урвать кусок. Более алчными бывают только судьи.

Цезарь уже пришел, сделал вид, что немного раздосадован происходящим — и только. Как будто все это его и не касалось — не в его дом пробрался Клодий, не за его женой, правда, уже бывшей, волочился. Чем быстрее суд закончится, тем лучше для Цезаря. Из-за этого суда он никак не мог уехать в Дальнюю Испанию, куда был назначен пропретором. Если правду говорят, что его долг вырос до ста миллионов сестерциев, то Цезарь очень рискует.

Тем временем толпа на форуме все росла, и это были отнюдь не сторонники обвинения. Подумаешь, кощунство, гнев богов! Римские боги никого нынче не пугают, римлян волнует только собственное благополучие. И еще — невиданные богатства, которые привозят с Востока: изысканные лакомства, яркие ткани, драгоценные камни. Чтобы их покупать, всем нужны сестерции. Как можно больше сестерциев. Тысячи, миллионы. Не полные кошельки, а полные корзины денег. Не стоит осуждать людские слабости — лучше ими воспользоваться. Судьи — тоже люди. Солидные граждане, у которых есть жены, обожающие жемчуг, взрослые дочери на выданье и сыновья, отягченные долгами.

Клодий отошел наконец от лавок и занял место на скамье для подсудимого. Рядом с ним — адвокаты.[73] Среди них — старший брат Аппий Клавдий. Средний брат Гай, скотина, не пожелал явиться.

В принципе, Клодию не стоит волноваться. Свидетели все за него. Кто его может выдать? Цезарь, который прекрасно помнит о похищенном письме? Или Цицерон, который чуть ли не каждый день клянется в дружбе? Вот и проверим, на кого из вас можно полагаться, квириты. Все жители Рима благодаря стараниям нанятых Зосимом людей давно уверены, что судьи все до одного куплены. Так что им эту репутацию волей-неволей придется оправдать. Тем более что у дочки одного появилось предорогое жемчужное ожерелье. У жены другого — великолепные серьги и новая лектика.

Речь обвинителя Клодий мирно продремал — тот говорил долго, нудно и ни о чем. Наконец вызвал свидетелем Гая Цезаря, великого понтифика.

— Тебе, Цезарь, известно что-нибудь о связи обвиняемого Публия Клодия с твоей супругой? — сурово нахмурил брови обвинитель.

Толпа притихла. Все ждали, что скажет Цезарь. Его ответ мог разом решить судьбу Клодия.

— Нет. По существу дела мне ничего не известно. — Таков был ответ свидетеля.

— Есть ли у тебя какие-нибудь претензии к Публию Клодию?

— Нет. Я же сказал: мне ничего не известно.

— Но почему ты развелся со своей супругой Помпеей?

— Потому что даже подозрение не должно коснуться супруги Цезаря.

Пока свидетель говорил, было очень тихо, но едва умолк, как ропот одобрения волной покатился по форуму.

«Даже тень… тень подозрения», — передавали зеваки на разные лады фразу Цезаря.

— Только посмей тронуть нашего Клодия! — вдруг выкрикнул кто-то, разом перекрыв гомон толпы.

Судьи обеспокоились, стали перешептываться. Все труднее им было соблюдать степенность, самый примитивный страх отражался на лицах.

— Нам нужна охрана, — заявил один из судей, нервным движением расправляя складки тоги.

— Разумеется, им необходима охрана, — громко сказал Аппий, — чтобы не отняли ту кучу денег, что им заплатили. — Эта его шутка уже несколько дней анонимно гуляла по Городу, и каждый острослов приписывал ее себе. В конце концов, наверняка скажут, что это слова Цицерона — ведь нынче все остроумные фразы приписывают «Спасителю отечества».

Клодий обернулся и помахал толпящемуся на форуме народу. В ответ раздался радостный рев — огромное существо по кличке «Римский плебс» рыкнуло угрожающе. Если что, Зосим тут недалеко, в толпе. И, разумеется, меч при нем. Да и ребята вокруг не робкие. Заседание можно сорвать в любой момент. Но не стоит, все подготовлено и будет разыграно акт за актом. Даже если сейчас на форуме появится Добрая богиня и заявит, что Клодий ее изнасиловал, ей не поверят.

Тем временем очередь дошла до Цицерона.

Клодий глянул на старого друга и ощутил смутную тревогу. Не исключено, что Цицерон сейчас начнет распевать старую песню об изгнании Катилины и забудет, что перед ним не Катилина, а хороший парень Клодий, которому надо помочь в трудный час.

— Тебе известно что-нибудь об этом деле? — спросил обвинитель важно.

— Известно, и очень хорошо. Я видел Клодия за три часа до того, как он появился в доме Гая Цезаря. Разумеется, он не сообщил мне о своих намерениях, — заявил «Спаситель отечества».

— Ты видел в третий день до декабрьских Нон Публия Клодия в Риме? — оживился обвинитель и встрепенулся, как зверь, почуявший кровь.

— Именно. — Цицерон приосанился.

По форуму покатился гул. Толпа подалась к трибуналу. Клодий нахмурился. До этого мгновения он был уверен в победе, как всегда, но тут что-то в глубине души дрогнуло. А что если осудят? Конфискуют имущество и… Нет, невозможно. Он придушит этого надутого дурака Цицерона!

Марк Туллий поглядел на обвиняемого самодовольно и свысока. Как видно, он был чрезвычайно доволен собой и своей поразительной честностью. Кто из богов внушил ему замечательную мысль так высказаться? Уж не сама ли Фемида?

— Публий Клодий говорит, что был в Интерамне, в своем поместье, а это в ста милях от Рима. Кавсиний Схола это подтверждает, — вступил в разговор защитник Клодия. — Прошло столько времени, как ты можешь помнить, сиятельный, что было в тот день?

— Как же я мог забыть! Он приходил ко мне, и мы вместе долго вспоминали памятные декабрьские Ноны моего консульства, когда я стяжал бессмертную славу.

— Может, ты и меня видел в те самые декабрьские Ноны, а не в третий день до нынешних? — выкрикнул со своего места Клодий. — Ведь я охранял тебя во время заговора Катилины! Я спас тебе жизнь!

— Точно помню, что именно в тот день Клодий заходил ко мне, — повторил Марк Туллий.

— Цицерон, тебе языком только горох молоть,[74] — выкрикнул кто-то из толпы.

— Он помнит заговор Катилины — больше ничего! — закричал другой, и Клодий узнал голос Зосима. — Во всем другом ему веры нет.

— Нет веры! Нет! — неслось сразу со всех сторон.

Судьи вновь принялись совещаться. Похоже, они уже собирались голосовать. Вопрос лишь в том, поверили они «Спасителю отечества» или нет? Такой свидетель, как Цицерон, вполне мог изменить ход судебного процесса. Клодию очень не нравилось, что судьи перешептываются так долго, но он старался выглядеть беззаботным, как будто все происходящее его не касалось.

Наконец совещание прекратилось, обвинитель не стал никого больше вызывать, судьи тут же перешли к голосованию и накидали табличек в урну. Подсчет голосов дал удивительные результаты: двадцать пять судей — за осуждение, зато тридцать один заполнил таблички неразборчиво. Надо же, какая стеснительность! Таким образом, суд оправдал Публия Клодия.

Клодий сорвался с места, пробился сквозь толпу к Цицерону, который после оправдания обвиняемого, казалось, еще больше гордился своей неуместной правдивостью.

— Видишь, сиятельный, твоим обвинениям судьи не поверили! — выкликнул Публий.

— Напротив. Мне поверили двадцать пять судей. Остальные не поверили тебе. Только, получив взятки, они решились тебя оправдать.

Стоящие вокруг зеваки захохотали. Теперь этот анекдот пойдет гулять по Городу. Клодий в ярости закусил губу. Остроумного ответа, как назло, на ум не приходило. Да и что тут ответить? Цицерон!

А консуляр улыбнулся и добавил:

— Наглого человека я делаю скромным не только важностью своей речи, но и подобными замечаниями.

Цицерон даже не пытался скрыть, что ему доставляет удовольствие унижать друга. Марк Туллий чувствовал себя героем, который вступил в бой за справедливость, позабыв о личном. Но вряд ли они теперь будут считаться друзьями.

III

Поздно вечером Клодий, прихватив чашу с вином, направился в таблин. Раб-прислужник зажег светильники и свечи так, чтобы сделалось почти светло, потом принес из кухни несколько остывших углей.

Держа чашу в руке, Клодий прошелся вдоль стены, размышляя и улыбаясь своим тайным мыслям. Теперь ему никто не сможет помешать — он Бешеный, так называл его отец, бешеный в достижении своей цели.

Клодий взял уголек и на облупившей фреске — что-то растительное, теперь уже не разобрать, что, и принялся быстро чертить лестницу. Вот первая ступень — это должность квестора в Сицилии, где Клодия, скорее всего, заставят заниматься поставками хлеба. Город Рим столь огромен, что вопрос его снабжения — постоянная головная боль сената. Сделавшись квестором, молодой магистрат обеспечил себе место в сенате — он автоматически становился одним из тех шестисот, кто вершит дела в Республике, и только цензоры могут вычеркнуть сенатора из списка. Затем… Клодий помедлил и провел длинную горизонтальную черту. Это трибунат, в карьерной лестнице такой ступеньки нет, но должность народного трибуна может служить прекрасной площадкой для подготовки к дальнейшему подъему, к распространению своей власти фактически на весь Город — Клодий прочертил горизонтальную черту от стены до стены. Кстати, народный трибун вполне может предложить закон, ограничивающий власть цензоров. Почему бы и нет? Что дальше? Конечно же, должность эдила, новая ступень — для пущей популярности придется устраивать пышные игры, в этот год понадобится много денег, несколько миллионов из собственного кармана. Неважно, их потом можно вернуть. Еще одна ступенька — это должность претора. Только спустя десять лет после квестуры. Долго ждать, слишком долго. Претор — это серьезно. Под властью претора суды, у претора право вести военные действия; после консула — должность самая важная и почетная. На следующий год претор может получить провинцию в управление. Клодий написал на стене «провинция». А дальше… О, дальше — самое заманчивое и желанное — должность консула. Но это только спустя три года, в 706 году.[75]

И, будучи консулом, надо подготовить себе новую площадку… Должность в провинции… Нет, что-то куда более значительное…

Клодий провел еще одну горизонтальную черту.

Картина IV. Сицилия

Сицилия — это житница Рима. Хлеб в Италии отныне выращивать невыгодно, его сеют лишь для собственных нужд или для продажи в ближайшем городке. Столица живет в основном за счет привозного хлеба.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Август 61 года до н. э

I

Гермион спал, прижавшись к боку юной рабыни-гречанки. Ему снилось… Он не запомнил, что ему снилось в то летнее утро, кажется, что-то очень хорошее, когда он вдруг слетел с кровати и треснулся головой о стену. Чьи-то сильные руки схватили его и поволокли по лестнице вниз. В лицо дохнуло морем — значит, неизвестные вытащили Гермиона на террасу. Здесь его оставили лежать на мозаичном прохладном полу. Он всхлипнул, схватился за ушибленный бок и сел. Придя в себя, увидел, что в кресле напротив него, спиной к встающему уже солнцу, расположился человек. Лучи били Гермиону в лицо, и он не мог хорошенько рассмотреть гостя. Лишь контур головы, плеч. Осанка римская. Нетрудно угадать и складки тоги. Гермиона охватило нехорошее предчувствие. Он оглянулся: у него за спиной стояли двое. Один высокий, худощавый, со светлыми варварскими глазами и рваным шрамом на щеке; второй смахивал немного на грека, но ширина плеч и зверское выражение лица не сулили ничего хорошего.

— Нам пора с тобой познакомиться, Гермион, — заговорил римлянин, сидевший в кресле. — Видимо, ты решил, что достаточно иметь дело с наместником, а на Публия Клодия Пульхра можно не обращать внимания. Ты меня расстроил, Гермион. Ты занимаешься поставками хлеба в Рим. Как теми, что собирают в счет налогов, так и теми, что идут по закупкам хлеботорговцев. И что же я вижу…

Тут Гермион разглядел, что в руках у гостя сшитые тетрадкой листы папируса, и гость их задумчиво листает.

— Доминус, я стараюсь изо всех сил, — пролепетал грек.

— Это и видно, — усмехнулся гость. Ярко блеснули зубы. — Но ты, кажется, забыл, что все римляне учатся в школе и умеют читать и считать. Я очень хорошо считаю. Так вот, я лично проверил кое-какие твои записи по приходным книгам и выяснил удивительную вещь. Ты брал хлеб у общин в счет уплаты налогов и записывал одну цену, а когда отправлял в Рим — цена указывалась совершенно иная. В результате многие общины оказывались тебе должны. Ты сам ссужал их деньгами, а потом выколачивал долги, отбирал семейные ценности, поместья, дома. Разве можно так относиться к своим соотечественникам? Нехорошо, Гермион. Очень нехорошо.

Гость наконец поднялся и прошелся по террасе, полюбовался на открывающийся вид — изумрудное море под светлым утренним небом и золотой диск солнца, плывущий над горизонтом. Потом погладил по щеке мраморную Психею, что стояла в углу террасы. И снова прошелся взад и вперед. При каждом шаге скрипели его новенькие кальцеи. Теперь Гермион разглядел, что перед ним молодой человек в тоге римского квестора. Учитывая тему разговора, нельзя сказать, что Гермиона это открытие обрадовало.

— Так вот, — продолжал квестор, — я проверил твои записи за пять лет. Долго проверял. Не все, разумеется, — все я просто не мог найти. Но того, что нашел, мне вполне хватило. Ты наглый, дерзкий вор, Гермион, ты украл семь миллионов.

Грек на миг перестал дышать.

— Доминус, это совершенно не так… не так… — хныча, забормотал он на ломаной латыни, хотя гость говорил с ним на вполне приличном греческом.

— Не надо ловчить. — Квестор поморщился. — Я проверил, семь миллионов — это самое меньшее. На самом деле ты украл куда больше. Но мы можем сойтись на цифре семь. Ведь это совсем немного. Гай Веррес украл в Сицилии сто миллионов. Но ты не наместник провинции, а всего лишь ловкий делец. Сто миллионов тебе ни за что не украсть, даже если бы ты очень старался.

Гермион перестал стонать и принялся обреченно слушать.

— Твои соотечественники сицилийцы должны казне два миллиона. Долги иметь очень неприятно, особенно когда должников тащат в тюрьму или на «кобылу» пытать. Мне это не нравится. Я как римлянин люблю справедливость. Пусть пытают предателей. Но зачем истязать бедных маленьких людей, которые уже все заплатили? — Клодий поморщился. — Это некрасиво, Гермион. Поэтому два миллиона ты вернешь в казну в счет погашения долгов твоих бедных соотечественников. Пусть они будут чистенькие, как новорожденные, над которыми исполнили все положенные обряды. Далее. Через двадцать дней — отсчет вести с сегодняшнего — ты доставишь в мою резиденцию пять миллионов. Наличными. В золотой и серебряной монете. И будем считать, что дело закрыто. — Клодий швырнул тетрадку греку. — Возьми на память. Это копия. Можешь почитать на досуге.

И квестор удалился. Гермион слышал, как скрипят его кальцеи на ступенях лестницы.

II

Когда Клодий и его спутники спустились во двор, два охранника Гермиона, связанные, сидели друг подле друга, подпирая спинами мраморное кольцо колодца. На круглых попках толстеньких купидончиков, украшавших колодец, осталось несколько мазков подсохшей крови. Полибий подошел к связанным «церберам» и с удовольствием пнул по очереди каждого.

— Это вам за то, что без должного уважения отнеслись к римскому квестору.

Клодий и Зосим уже забрались в карцентум[76] и теперь смотрели, как Полибий проводит воспитательную работу с охраной греческого дельца.

Зосим задумчиво перебирал вожжи.

— Доминус, почему ты не заставил ворюгу вернуть все деньги в казну?

— Зосим, друг мой, я ценю твою честность. Но сам посуди, это же глупо: если я верну в казну все семь миллионов, то на меня посмотрят как на идиота. Кто-нибудь тут же захочет их потратить — на войну или на строительство, на что хватит фантазии. Могут просто украсть. Так что двух миллионов достаточно — я погашу долги провинциалов, они придут в восторг, будут молиться за меня пару лет, преподнесут золотой венок и, может быть, сделают своим патроном.

Полибий закончил расправу и тоже вскочил в повозку.

— Поехали, — приказал Клодий, — у нас еще много дел. Сегодня в честь меня судовладельцы устраивают большой обед. Надеюсь, нас угостят хорошей рыбой.

Зосим тронул вожжи, и пара крепких, упитанных лошадей рыжей масти потащила повозку по грунтовой дороге.

III

На другое утро Зосим вышел из дома один. У хозяина после обеда накануне не было желания куда-либо перемещаться, так что вольноотпущенник целый день мог посвятить одному делу, которое все откладывал после прибытия в Сицилию.

Выйдя из ворот Сиракуз, Зосим свернул к старому кладбищу. Он шел мимо каменных надгробий, оплетенных диким виноградом и скрытых пожухшей под знойным солнцем травой. Оглушительно трещали цикады. Несколько мощных деревьев, выросших здесь уже после осады города Марцеллом, щедро отбрасывали фиолетовую тень на желтую траву и серые надгробия.

После долгих поисков Зосим нашел то, что искал, — наполовину вросший в землю камень; на нем еще можно было различить рельеф — шар, вписанный в цилиндр. Зосим присел на корточки, ладонями очистил потрескавшуюся плиту от травы и пыли, выдрал выросшие рядом кустики терна. Перед ним было надгробие Архимеда. Самый знаменитый математик в мире лежал, всеми позабытый, у ворот родного города, который он так отчаянно и с таким искусством защищал. Смелый Марцелл, жестокий Марцелл явился в Сицилию, но не мог справиться с удивительными машинами старого геометра. А ведь всего за несколько лет до этого тиран Сиракуз Гиерон рассудил, что Сицилия не может быть полностью независимой — рано или поздно придется выбирать покровителя — Карфаген или Рим. Гиерон выбрал Рим и получил титул друга римского народа в обмен на поставки хлеба. Но Гиерон умер, его наследники после побед Ганнибала вообразили, что Карфаген сильнее и перспективнее, и перешли на сторону пунийцев. Были потом еще перевороты, убийства, кровь, Ганнибал не помог сицилийцам. Явился Марцелл и осадил Сиракузы, за предательство римляне всегда карали жестоко. Марцелл не мог не штурмовать город, Архимед не мог не защищать его.

Сиракузы пали, а легионеры, увидев в руках старика большой ларец, без колебаний прикончили несчастного. В ларце не было ни золота, ни серебра, только хитроумные игрушки, неведомо для чего созданные.

Зосим провел пальцами по глазам. Он не знал, что больше его угнетает: смерть Архимеда или то, что это убийство навсегда запятнало репутацию Рима, и вину уже не смыть новой кровью и не искупить золотом, которое Марцелл приказал отсыпать родственникам убитого. Ибо между ними непреодолимая граница, черная трещина — между великим Архимедом и властолюбивым Римом, утверждающим свое право повелевать миром. Один на той стороне, где светлое небо, море и солнце, плывущее над этим морем, а второму никогда, никогда, никогда не перебраться на другую сторону. А ведь они могли быть вместе, как цилиндр и шар, вписанный в этот цилиндр. Но где тот геометр, что найдет решение такой задачи?

Картина V. Мой друг Цезарь

Цезарь мог бы получить от сената триумф за победы в Испании. Не особенно громкие, впрочем, победы. Даже, говорят, сомнительные. Он перебил пять тысяч, его провозгласили императором — так что у него были основания требовать триумф. Но сенаторы не торопились оказать такую милость. Тянули нарочно: подходил крайний срок для выдвижения кандидатуры в консулы, и старички надеялись, что Цезарь в погоне за триумфом пропустит выборы. Но просчитались. Цезарь сложил с себя империй[77] и вошел в Город.

Гай Цезарь удачно провел время в своей провинции и много чего оттуда привез. Но, конечно, куда меньше, чем Помпей с Востока. Женщины до сих пор толпами ходят смотреть на знаменитые самоцветы Митридата, выставленные после триумфа Помпея в храме Юпитера Капитолийского.

Из записок Публия Клодия Пульхра

17 июня 60 года до н. э

I

Знакомый вкус вина, знакомые таверны, знакомый запах копченого велабрского сыра. Знакомый цирковой возничий, крадущий у торговки лепешки, знакомая книжная лавка на улице Аргилет, где косяки пестрят списками новых книг. Торговец всем предлагает списки поэмы Цицерона. «Нет уж, оставь ее себе, друг мой! А впрочем, я куплю экземпляр. Люблю почитать на ночь что-нибудь смешное. Сколько?» — «Папирус отполирован пемзой, и красный футляр. Двадцать сестерциев». — «Дороговато стоит наш Цицерон». Хозяин хохочет, но цену не сбавляет.

Клодий разворачивает свиток, читает наугад.

«О счастливый Рим, моим консулатом хранимый!»

Да, скромность не числится среди добродетелей Цицерона.

Знакомые переулки — узкие, кривые; фиолетовые тени на мостовой; неспешное журчанье фонтана, прохладная вода в его позеленевшей мраморной чаше; гомон торговцев; быстрый, почти непонятный говор рабов — каждый из них коверкает греческие и латинские слова на свой манер; граффити на стенах; яркая, еще не успевшая пожухнуть зелень; макушки пиний над черепичными крышами — старые деревья нашли убежище в садах богатых домов.

Кто бы мог подумать, что можно так соскучиться по этому ужасному Городу. Город, как женщину, нельзя покидать надолго. Красавица переменчива, и Город переменчив — несколько месяцев вдали, и, вернувшись, никак не можешь привыкнуть к нему. Опять день за днем обживаешь знакомые переулки, вновь выхаживаешь дорожки — свои собственные — к его пыльному и суетливому сердцу-форуму; вновь находишь — или не находишь — то, что так любил или ненавидел в этом капризном и взбалмошном каменном существе, которое считает себя лучшим в мире.

Только вернувшись из Сицилии, Клодий понял, как любит этот Город. Любит и не может без него жить.

II

Пока Клодий был в Сицилии квестором, Цицерон в Риме на каждом углу кричал, что оправдание Смазливого опрокинуло судебную систему и разрушило устои Рима. Чем больше проходило времени, тем более яростно нападал на дерзкого святотатца Цицерон. Но и Клодий не собирался бездействовать. Пусть его ровесники отдыхают в Байях[78] — место Клодия на форуме. Сенатор Публий Клодий Пульхр против сенатора Марка Туллия Цицерона — схватка будет нешуточная.

Первым делом Клодий ошеломил сенат, выступив с заявлением, что хочет перейти в плебейское сословие.

Несколько мгновений сенаторы сидели неподвижно с раскрытыми ртами, будто на их глазах молния поразила храм Юпитера Капитолийского. А потом каждый нашел нужные слова для обвинений дерзкого патриция. Громче всех возмущались — кто бы мог подумать — муженек Клодии Метелл Целер, в нынешнем году ставший консулом, и «Спаситель отечества» Цицерон. Ну, ладно, Метеллы, они уже более двухсот лет назад добрались до консульского курульного кресла, и теперь это аристократы из аристократов, хотя в их жилах течет плебейская кровь. Но Цицерон, этот выскочка из Арпина, новый человек, пробивший дорогу наверх острием языка, — какое ему дело до того, будет Клодий соблюдать священнодействия рода Клавдиев или нет?[79]

С Метеллами было даже проще. Муж Квадрантии по-родственному отвел Клодия в сторону и пригрозил убить, если шурин не откажется от нелепой затеи. Клодий рассмеялся Метеллу в лицо и ответил, что у него есть гладиаторы для охраны, и клиентов Метелла они превратят в пульпу.[80] Клодий на Востоке с одним мечом опрокинул персидского катафрактария,[81] так что справиться с Метеллом — дерзкий окинул выразительным взглядом дородную фигуру родственника — не составит труда.

Цицерон действовал иначе. В сенате он произнес длинную речь, доказывая, что переход Клодия в плебеи погубит Рим.

— Я не испытываю ненависти к кому бы то ни было лично, но мною движет надежда на оздоровление Республики. — Цицерон опять играл роль «Спасителя отечества», а Клодия объявлял новым Катилиной, приписывая ему весь стандартный набор преступлений: вор, развратник, мот, угроза Республике и честным гражданам. Инцест и мужеложство были также упомянуты. Хотя мальчиками Клодий не интересовался. Только женщинами, и притом хорошенькими — этого он никогда не отрицал.

Ну что ж, раз Цицерон хочет продолжения войны, он ее получит.

III

Вернувшись в Рим, Цезарь вновь поселился в регии, а не в своем просторном доме в Субуре. Тот дом напоминал ему о Помпее, скандале и шаткости прежней жизни, когда Цезарь балансировал между избранием в великие понтифики и изгнанием, между должностью претора и осуждением сената, между роскошью и притязаниями ростовщиков.

Пусть регия более скромное и тесное жилище, но она ему нравилась куда больше.

Цезарь поднялся рано — еще было темно — и при свете восковой свечи разбирал многочисленные записочки, донесения агентов. Было много шелухи, нелепых фактов, сплетен. Но порой и из сплетен можно почерпнуть кое-что интересное. Вот, к примеру, письмо Ватиния:

«Между Клодием и Цицероном произошла новая ссора. Клодий, вернувшись из Сицилии, явно искал примирения, с каковой целью и завел с Цицероном разговор — я сам был подле и стал свидетелем. Клодий спросил, имел ли Цицерон обыкновение, будучи патроном сицилийцев, предоставлять тем места на гладиаторских играх. Цицерон отвечал, что боев не любит и других к этому зрелищу приучать не намерен.

„А я, — отвечал Клодий, — как их новый патрон, предоставлю им места, только сестра, что располагает обширной консульской скамьей, дала такое маленькое местечко, что можно поставить лишь одну ногу“.

„Брось жаловаться, — ответил Цицерон, — что у тебя только одна нога сестры. Она дозволяет тебе задирать и другую“.

Я прекрасно расслышал эти слова Цицерона и едва удержался от хохота.

Клодий зашипел, как змея, и поклялся (я стоял рядом) самим Юпитером Всеблагим и Величайшим, что Цицерон ответит за эту шутку».

Цезарь отложил записку и улыбнулся. Если римлянин поклялся самим Юпитером, то должен либо исполнить клятву, либо умереть. Не то чтобы Цезарь желал Клодию смерти. Но смерть Красавчика вряд ли опечалит великого понтифика — это точно. Да, письмо галлам уничтожено… Но молодой патриций может дать показания, что видел свиток с печатью Цезаря у послов аллоброгов. Убить Клодия, конечно, можно, но это слишком опасно — не Цезарю тягаться с родом Клавдиев, куда более могущественным и, главное, более богатым, чем род Юлиев.

— К тебе, доминус, Публий Клодий Пульхр, — сообщил молодой и очень красивый раб-ибириец, которого Цезарь привез с собой из Испании.

Ну надо же! Какова наглость!

— Не стоит заставлять нашего гостя ждать, — задумчиво проговорил Цезарь и спрятал записку Ватиния среди прочих папирусов и вощеных табличек.

Клодий для визита надел сенаторскую тогу с пурпурной полосой. Цезарь заметил это. Так же как и то, что молодой патриций окинул снисходительным взглядом небольшую комнату.

Раб-ибириец принес замутненную вином воду и сушеные смоквы.

— Ты вновь пришел поговорить со мной об амицитии? — спросил Цезарь с улыбкой. — Только учти, я теперь разведен.

— Подумаешь, жена! — пожал плечами Клодий. — Сегодня она есть, завтра — нет. А дружба — это навсегда.

— До смерти, — уточнил Цезарь. — Ты можешь меня выдать?

— К чему? Поговорим о более интересном. К примеру, о твоем консульстве, ради которого ты отказался от триумфа.

— Думаешь, для меня это так важно? Пусть Помпей является в цирк в одежде триумфатора, с лавровым венком на голове. Неужели ты думаешь, что я живу для того, чтобы оберегать расшитую тогочку?!

— У тебя сильные противники. Особенно опасен Марк Бибул. Он не слишком умен, но за него горой стоят оптиматы, они даже скинулись Бибулу на предвыборную кампанию. Он сильный кандидат. Скорее всего, пройдет в консулы. А вот твое избрание не гарантировано.

— Я не Помпей, чтобы сидеть под стенами Города и ждать, когда сенат дарует мне триумф, и упустить консульство. — Цезарь сделал паузу. — Говорят, последний триумф Помпея был великолепен.

Клодий кивнул:

— О да! В канун октябрьских Календ в день своего рождения Помпей удивил Рим.[82] Сотни и сотни колесниц, золотые и серебряные статуи, сосуды, опять же из золота, украшенные жемчугом, трон и скипетр Митридата, тридцать три жемчужных венца, квадратная золотая гора с оленями и львами и жемчужный грот с солнечными часами на макушке. Был и жемчужный портрет самого Великого. Из знатных пленников, которых провели в триумфе, Помпей никого не казнил. Более того, всех отпустил на родину, одного царевича Тиграна оставил пока в Риме заложником.

Клодий прекратил перечислять и будто ненароком глянул на Цезаря. Тот, казалось, не дышал. Что-то случилось с лицом великого понтифика — оно окаменело. На дне зрачков мелькнула такая ненависть! Мелькнула и пропала.

— Жемчужный портрет, экая странность. Что наш Великий — девица, что ли? — пробормотал Цезарь. — Ну что ж, можно сказать, что Великий почти сравнялся с Александром.

— О нет, Александр покорил еще Египет и Парфию. — Клодий сделал вид, что ничего не заметил. — Нашему Великому до Великого из Македонии далеко. Однако опасаюсь, что Помпей объединится с оптиматами. Тогда с ними будет уже не сладить.

— Помпей не опасен. Оптиматы его не любят. И потом, у меня есть способ убедить Помпея. — Клодий не понял, на что намекает собеседник, но уточнять не стал. — Если Ватиния изберут народным трибуном, он обеспечит мне нужные законы в народном собрании.

— Ватиний! — Клодий не смог удержаться и скривил губы; впрочем, Ватиния многие презирали. — У этого типа репутация продажного сукиного сына.

— Ты будешь лучше Ватиния?

— Я буду лучшим народным трибуном в Риме. Меня запомнят надолго. Надо многое изменить. А такие законы проходят только через народное собрание.

Клодий явно начинал торг и делал первое предложение. Он надеялся, что великий понтифик назовет два или три закона, которые намерен предложить в свое консульство. У Цезаря немало важных задумок — Клодий был в этом уверен. У него самого имелись кое-какие дерзкие соображения, но он предпочел их пока не высказывать. Однако Цезарь повернул разговор в другое русло:

— Чтобы стать народным трибуном, тебе надо прежде сделаться плебеем. Кажется, у тебя с этим проблемы?

— Да, тернии на пути к звездам. Казалось бы, велика важность! Один патриций хочет стать плебеем. Но Цицерон на каждом углу заявляет, что переход патриция в плебеи — самый гнусный вид разврата, хуже инцеста и растления мальчиков из благородных семейств. Сенаторы аплодируют каждому его слову. Уж как мои друзья старались, а все без толку. Нужна помощь понтификов. Верховного понтифика прежде всего.

— То есть моя. Неужели ты все еще в ссоре с Цицероном из-за того судебного разбирательства? — с невинным видом поинтересовался Цезарь.

Клодий вдруг почувствовал, что краснеет. Только не от стыда — от ярости. Ибо в тот миг увидел, что Цезарь улыбнулся. Значит, Цезарю передали грязную шуточку Цицерона насчет сестрицы Клодии и консульской скамьи.

Ну что ж, за эту улыбку Цезаря заплатит Цицерон.

— Кстати, есть одна странность в твоем рассказе. — Улыбка исчезла, выражение внимательной доброжелательности вновь появилось на лице Цезаря. — Ты не мог видеть триумф Помпея, ты был в это время в Сицилии квестором.

— Сестрица Клодия рассказала, и чрезвычайно подробно.

— Верно, красочно рассказывала. Клодия — очень умная женщина. — Последовала едва заметная пауза. — Ее муж консул Метелл получил на следующий год в управление Галлию.

— Провинция ему знакома. Метелл Целер однажды уже был в Галлии наместником — вместо Цицерона. Очень перспективная провинция. Но беспокойная. Постоянная угроза войны. — Клодий сделал паузу. — Я провел год в Трансальпинской Галлии. За нашими границами — огромная страна. У Рима среди галлов есть союзники. Если поднажать на них, то можно почти бескровно оттяпать от Галлии еще один солидный кусок и создать новую провинцию.

Цезарь вдруг изменился в лице: такое выражение бывает у человека, когда он спешно захлопывает перед твоим лицом дверь. Но через миг Цезарь опять улыбался.

— Вряд ли у Метелла есть подобные планы. К тому же он не одобряет твои дерзкие задумки.

— Может быть, Метелл продаст нам свою Галлию? — Клодий фамильярно подмигнул Цезарю. — Говорят, он жалуется на здоровье, особенно на печень после очередной пирушки. Зачем ему куда-то ехать?!

— Совершенно незачем, — согласился будущий консул.

Ну что ж, они обо всем договорились, понимая друг друга с полуслова. А Цезарь еще сомневался в их амицитии.

Картина VI. Те же и Клодия, по прозвищу Квадрантия, возлюбленная поэта

Глаза сестрицы завораживают. Особенно их странный блеск. В них хочется смотреть часами. За один ее взгляд можно простить все: измену, вранье и злую шутку. А она любит причинять боль.

Из записок Публия Клодия Пульхра

11-12 января 59 года до н. э

I

Клодий поутру послал Полибия узнать, ушел ли консуляр Метелл Целер из дома или все еще принимает клиентов.

Полибий вскоре прибежал с сообщением, что Целер отбыл на форум в сопровождении толпы паразитов. Путь свободен, идти недалече: вся знать селилась на Палатине, стена к стене.

— Госпожа ждет тебя в малом атрии, — сообщила служанка и бросила на Клодия влюбленный взгляд — хоть сейчас хватай девчонку и веди в спальню. И не боится сестрица держать подле себя таких милашек! Да ничего она не боится! Красавицу Клодию ненавидят, ей завидуют, многие утверждают, что презирают ее. Но все только о ней и говорят. Сколько молодых римлян от нее без ума!

— Привет, братец! — Супруга Метелла изобразила улыбку. — Как поживает консул, жену которого ты соблазнил?

Она рассматривала разбросанные на ложе отрезы дорогих тканей — серийский[83] шелк и тончайшая шерсть — решала, какой подойдет для нового наряда. Накидывала ткань на плечи и тут же бросала на пол, ей все не нравилось: шерсть казалась старомодной, шелк — слишком легким для нынешнего холодного времени. Служанка поворачивала большое серебряное зеркало и притворно ахала от восторга, когда хозяйка драпировалась в новую ткань.

— Сестричка! — Клодий поцеловал ее в губы. — Надо полагать, ты интересуешься, как поживает Цезарь!

— Иди! — бросила она служанке. — И не смей подслушивать за дверью.

Нелепое предупреждение. Кто же из слуг не прикладывает ухо или глаз к любой щелке?

— Так ты о нашем герое! Видишь ли, сейчас в Риме есть только один человек, с которым можно иметь дело, — это Цезарь. Остальные ни на что не пригодны. Пусть оптиматы воображают себя лучшими, теперь нет ни лучших, ни худших, все одинаково продажны и бездарны. Неподкупный Катон так хотел, чтобы Цезарь не прошел в консулы, что подкупал избирателей в пользу Марка Бибула. Говорят, Катон испытывал страшнейшие муки совести по этому поводу, и ему являлся призрак его предка, того Катона Цензора, чья совесть чиста, если не считать, что на ней — все убитые при штурме Карфагена и разрушенный цветущий город. Мне всегда было жаль честных людей — они так долго терзают себя, прежде чем продаться, и делают это так неумело, что не получают никакой выгоды от своего падения и — что еще печальнее — никакого удовольствия.

— Мне тоже жаль честных, — улыбнулась Клодия. — Я давно заметила, что матроны, которые слишком дорожат своей репутацией, всегда заводят самых подлых и уродливых любовников.

Клодий хмыкнул:

— Так что честным лучше не пользоваться оружием подлецов и оставаться всегда честными. Я записал все соображения по этому поводу и послал Катону целый свиток. Он при встрече обозвал меня мерзавцем. Вот и делай после этого людям добро. Кстати, как поживает твой муженек? Что-то он не торопится отбыть в Галлию и оставлять тебя в Риме одну.

— Он собирается взять меня с собой! — гневно нахмурила брови Клодия. — Я сказала, что хочу остаться, а он — в крик… — Она поджала губы. Да, скандал вышел ужасный. Кто бы мог подумать, что Метелл еще способен ревновать! Она была уверена, что после стольких лет брака он смирился с тем, что подле жены постоянно вьются два или три молодых и пригожих шалопая.

— Да ну! Какой нехороший. В прошлый раз ездил в Галлию без тебя — и был доволен. Галлия — не слишком богатая провинция, но, уверен, тебе там понравится. Правда, мужу твоему нельзя будет ездить в Италию дальше речонки Рубикон, как наместнику провинции. А тебя одну любящий муж вряд ли отпустит — времена нынче неспокойные, незачем красивой молодой женщине разъезжать по дорогам. Но это не важно, я буду писать тебе письма, рассказывать, что творится в Риме, все последние новости: что сказал Цицерон, что ему ответил Гортензий Гортал. Тем более что я собираюсь сделаться народным трибуном. — Сестрица в ярости стиснула зубы. — Я вышлю тебе все тексты моих речей.

— Заткнись. Вместо того чтобы издеваться, сделал бы что-нибудь! — Клодия упала на стул, на глаза навернулись слезы, губы задрожали. Да ну! Неужели эта женщина способна плакать? Кто бы мог подумать!

— Я же предлагал тебе, и не раз: уговори Метелла отказаться от провинции. Но ты меня не слушаешь. Ну что ж, поживешь немного в Галлии. К сожалению, в провинции нет лавок с дорогими тканями, как на Тусской улице, — Клодий поднял отрез серийской ткани, прижал к щеке, улыбнулся и выпустил струящийся шелк из пальцев, — и лавок драгоценных камней.

В соседней комнатке послышался шорох. Клодия сделала вид, что ничего не слышит. Значит, там не служанка, иначе бы сестрица побежала проверять, не разбила ли неловкая девчонка драгоценную вазу или статуэтку.

— Говорят, уроженки Галлии очень даже ничего, белолицые и все сплошь блондинки с голубыми глазами. Твоему мужу они понравятся, — продолжал невинным тоном Клодий; при этом он взял руку сестры и перебирал ее пальчики, унизанные дорогими кольцами.

Красавица была в бешенстве. Грудь ее под тончайшей шерстью так и вздымалась.

— Я бы хотел помочь тебе, сестрица, — шепнул Клодий. — И, кстати, кто там в спальне? Служанка? Или ухажер? Говорят, у тебя появился новый воздыхатель-поэт? Подожди-ка, я вспомню его имя. А, ну да! Катулл! Гай Валерий Катулл из Вероны.

— Ну и что? Не все ли равно, кто пишет в мою честь стихи?

— Конечно, все равно! Тем более что в стихах он называет тебя вымышленным именем Лесбия. Не особенно, на мой взгляд, удачное имя, но поэты — народ странный. Так что пусть пишет. Только вот что, дорогая сестрица… — Клодий наклонился, взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Дерзкие, прекрасные черные глаза — они умеют лгать, как никакие другие. Кроме прозвища Квадрантия, у Клодии есть куда более благозвучное прозвище — Волоокая. Волоокой Гомер называл Геру. Наверное, у ревнивой и жестокой Геры были точь-в-точь такие же глаза. — Я не хочу, чтобы разговор слышал твой поэт. Так что я загляну на кухню, посмотрю, что готовит на обед твой сирийский повар, а ты вели стихоплету удалиться. Если не хочешь, чтобы его прикончили как ненужного свидетеля.

— Но я… — Глаза, устремленные на Клодия, были полны такого неподдельного изумления.

— Мне нравятся его стихи, дорогая сестрица, не будем лишать римлян лучшего поэта.

И Клодий удалился, бормоча:

«Горькой влагой старого Фалерна

До краев наполни чашу, мальчик!»

Когда он вернулся, сестрица, как прежде, сидела на стуле и делала вид, что читает свиток, лежащий у нее на коленях. Клодий внимательно осмотрел малый атрий, заглянул в экседру[84] за занавеску и затем уже — в спальню к сестре. Катулл убрался. Теперь можно поговорить.

— Дело вот чем, дорогая сестрица; может быть, ты даже слышала об этом: сенат решил, что нынешний наш консул Гай Юлий Цезарь должен по окончании своего консулата заниматься присмотром за лесами и дорогами. Я понимаю, что на всех бывших консулов не хватает провинций. Но Цезарь, надзирающий за лесами! Это даже не смешно.

— Не слишком удачное назначение, — понимающе кивнула красавица.

— Мелкая месть оптиматов. Так вот, — Клодий улыбнулся самой обворожительной улыбкой, — мне стало известно, что Гай Юлий не прочь отправиться в Цизальпинскую Галлию, куда посылают твоего муженька. Он готов взвалить на себя этот тяжкий груз.

— Какой самоотверженный!

— Если бы твой Метелл отказался от назначения, сославшись на внезапное нездоровье… к примеру, то Цезарь бы поехал вместо него. И ты бы осталась в Риме.

— А те богатства, которые мой муж получил бы в Галлии?

— О! Прости. Я и не знал, что ты так обеднела!

— Говорят, Цезарь подарил своей любовнице Сервилии жемчужину удивительной красоты и заплатил за нее шесть миллионов. — Клодия будто ненароком тронула золотую серьгу в виде милашки-дельфинчика.

— Цезарь щедр, сестрица. — Клодий поцеловал ее в губы — едва коснулся. — Думаю, ты сможешь уговорить супруга, не так ли, душа моя?

— Мне придется очень постараться. Метелл не упускает своего.

— Как все римляне, — уточнил Клодий.

— Ты — как все?

— Конечно. Но я блюду меру.

— Врешь. Врешь, подонок! — Она улыбнулась. Лживые глаза обещали куда больше, чем лживые губы. — Ты самый большой проходимец из всех проходимцев.

— Спасибо за комплимент. Но, сестрица… ты забыла об одной вещи: нынче не меняют наместников провинций каждый год. Твоему Метеллу продлят полномочия еще на год, потом еще. Возможно, тебе придется провести вдали от Рима пять лет.

Клодия приложила руку к груди, как будто брат вонзил ей в сердце остро отточенный кинжал.

— Пять лет! — беззвучно шевельнулись ее полные, созданные для поцелуев губы.

— Ну да! В сенате все говорят, что Галлию надо давать в управление на пять лет. Разве Метелл тебе это не сообщил? Через пять лет тебе будет сорок, — прошептал он в розовое ушко и коснулся губами мочки там, где впивалась в нежную кожу золотая проволока сережки.

— Убирайся, — прошептала она.

В вестибуле Метеллова дома Клодия поджидали его верные слуги Полибий и Зосим. А на улице, на другой стороне, завернувшись в плащ, расхаживал взад и вперед Катулл. Поэт был смуглолиц и светлоглаз, порывист и необыкновенно неловок. Он то смущался, то был вызывающе дерзок, как истинный провинциал. Пока он двигался вдоль глухой стены дома на восток, лицо его изображало надменность, но стоило повернуть на запад, как он тут же терялся и потуплял взгляд. И даже с шага сбивался.

Едва патриций вышел из дома, как поэт кинулся к нему:

— Правда ли, ты можешь помочь, и моя Лесбия не уедет из Рима?

— Я-то при чем? — Клодий пожал плечами. — Сестричка обожает провинциальные забавы — ездить верхом, облачившись в панцирь и напялив на голову шлем. Еще ее любимое занятие — метать пилум. — Катулл изумленно распахнул глаза. — Неужели ты не знаешь об этих увлечениях милейшей нашей Квадрантии? — Катулл отрицательно мотнул головой. — Весь Рим знает. Ах, ну да, ты же недавно в Городе. Подари моей сестричке пару пилумов — это ей понравится. Она будет их метать в цель на отдыхе в Байях. Ах, нет, теперь она будет отдыхать в твоей родной Вероне.

— Не может быть, — выдохнул Катулл.

— Хорошие стихи ты пишешь, Гай. Я их выучил даже наизусть:

«Да. Ненавижу и все же люблю. Как возможно, ты спросишь?

Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь».

Ненавижу и люблю. Как странно! Разве можно ее ненавидеть? Хотя она способна причинять боль.

— Боль… — повторил поэт. Что-то дрогнуло в его лице. — Я боюсь ее. Боли боюсь. И боюсь потерять. Моя Лесбия, — добавил шепотом, — она такая… В моей Лесбии все совершенно.

«Лесбия — вот красота: она вся в целом прекрасна, Лесбия всю и у всех переняла красоту».

Клодий невольно улыбнулся. А ведь поэт прав. Красота Клодии удивительно гармонична — Пракситель не нашел бы в ней изъяна.

— Ты сам не сочиняешь стихов? — подозрительно и ревниво покосился на Клодия Катулл.

— Нет! — рассмеялся Клодий. — Я ничего не понимаю в твоих гекзаметрах.

— Но кто ты?

— Сенатор. То есть почти никто. Но в будущем году буду народным трибуном.

— Ты — народный трибун? — изумился Катулл. — Защитник народа?

— Сомневаешься в моих способностях?

Катулл не ответил, он вдруг кинулся бежать вдоль улицы. Так бежал неведомо от кого и куда Луций Сергий Катилина.

II

Помпей принял приглашение Цезаря без особого восторга. Было ясно, что консул хочет обсудить с ним некоторые политические вопросы наедине. Наверняка речь пойдет о ветеранах из распущенных войск, которые так и не получили землю, как было обещано лично Помпеем. Да, Цезарь может помочь. Но неясно, чего потребует взамен. Игры форума были для Помпея куда сложнее, чем сражения с пиратами или Митридатом. Помпей даже подумывал, не начать ли ему брать уроки ораторского мастерства, чтобы каждый досужий острослов не вгонял его в краску.

Вот и перед этой встречей Помпей тревожился. Ему не нравилось, что Цезарь пригласил его не в регию, а в тот дом, в Субуре, где были осквернены таинства Доброй богини. Как будто до сих пор на этом доме лежало пятно. Нет, Помпей не придавал особого значения выходке Клодия, но было неприятно думать, что здесь…

Он вошел. В просторном атрии, освещенном зимним холодным светом — проем в потолке не был затянут — за старинным ткацким станком стояла девушка и ткала. Две служанки были заняты прядением. Если кого и ожидал увидеть в атрии Помпей, так это Аврелию, мать консула. Вместо старухи увидел дочь Юлию. Несколько мгновений полководец стоял и смотрел на нее, не в силах ничего произнести, и только чувствовал, как щеки его заливает краска. Так что к концу нелепой паузы Помпей был красен, как широкая кайма на его сенаторской тоге.

Тут Юлия, наконец, его заметила. То есть он был уверен, что она заметила его раньше, но делала вид, что не замечает, надеясь, что он заговорит первым. Но, поскольку молчание сделалось совершенно неприличным, она повернулась к триумфатору.

— Если ты здравствуешь, Гней Помпей Магн, то это хорошо. Отец мой тебя ждет. Я сейчас пошлю служанку сказать, что ты пришел.

— Ты ткешь свадебное платье… — выдавил он. Голос у него стал хриплым, будто он целый день выкрикивал команды своим легионерам.

— Нет, Великий. Хотя я помолвлена с Сервилием Цепионом.

— Когда же свадьба?

— В мае.

— Счастливец твой будущий супруг.

Юлии было уже двадцать три года, но замуж она должна выйти в первый раз. В таком возрасте римские женщины успевали овдоветь и найти нового супруга. Но эта девушка могла не переживать, что задержалась со свадьбой, — Помпей был готов поклясться любыми богами, самим Юпитером Всеблагим и Величайшим или Святой Венерой, что прекраснее Юлии девушки в Риме нет. У нее были живые глаза и белая кожа, как у ее отца; и тонкий, вернее, тончайший профиль; алые губы, которым не нужна никакая краска. Он вдруг заметил, что она перестала ткать, а просто стоит, склонив голову, и пальцы ее касаются основы. Наверное, она смутилась. Но не покраснела — ее отец очень редко краснеет. Красавица! Даже под толстой тканью зимней туники можно заметить, как высока ее грудь, тонка талия, а ноги… Помпей совершенно бесстыдно скользнул взглядом по складкам ткани и уставился на щиколотки.

— Извини, что немного задержался. — Цезарь взял гостя за локоть. Помпей от неожиданности даже вздрогнул — он не слышал, как Цезарь подошел. — Юлия, душа моя, оставь тканье служанкам, лучше прочти нам те заметки о летнем путешествии, что ты мне читала вчера. Там была одна милая фраза. Я запомнил. Вот она: «Слова в садах звучат, как стрекот кузнечика».

Юлия, ничуть не ломаясь, оставила атрий.

— Я заказал ее бюст одному латинскому художнику. Не греку, а именно римлянину, что известен своими посмертными масками.

— Можно взглянуть? — спросил Помпей. Ни о чем и ни о ком больше он сейчас говорить не мог — только о Юлии.

— Конечно. Бюст здесь, в таблине.

Консул провел гостя в таблин. Римский художник был, разумеется, не Фидий, но бюст поражал сходством. Помпей смотрел и не мог отвести глаз.

— Нельзя ли заказать этому художнику копию? — спросил он вдруг.

Пришла Юлия, вместо свитка для чтения она принесла кратер[85] греческой работы. Служанка поставила на столик две чаши.

— Это фалерн, — сказала Юлия.

— Тебе нравится твой жених? — вдруг спросил Помпей.

Она бросила на него взгляд и опустила глаза.

— Юлия — послушная дочь, — заметил консул. Но при этом смотрел не на дочь-невесту, а на гостя.

Помпей вышел в атрий и стал мерить его широким шагом старого солдата.

— Твои ветераны до сих пор не получили землю, которую ты им обещал, — проговорил Цезарь, следя за Помпеем.

Тот остановился.

— Сенаторы уперлись, как ослы! — Почти детская обида отразилась на лице триумфатора. — На те сокровища, что я привез с Востока, можно купить сколько угодно земли! Хоть всю Италию! Но отцы-сенаторы хотят просто-напросто золото присвоить!

— Я бы мог провести закон о земле для ветеранов через комиции. — Цезарь погладил Юлию по голове. — Если твои ветераны явятся голосовать в народное собрание.

— Они придут. — Помпей скорым шагом вернулся в таблин.

Юлия серебряным киафом[86] наполнила чашу и протянула полководцу. При этом — намеренно или нет — рука Помпея коснулась ее пальцев. Девушка так вздрогнула, что расплескала вино.

— Замечательно, — задумчиво произнес Цезарь, — просто замечательно. — Он продолжал держать чашу в руке, но до сих пор даже не пригубил. — А ведь она в тебя влюбилась, Гней! — произнес он еще более задумчиво.

Помпей, в тот миг осушавший чашу, поперхнулся и закашлялся. Юлия вскочила и гневно свела брови, но в ее гневе явно было одно притворство.

— Если сказать честно, то Сервилий Цепион мне не особенно нравится. Не самый лучший жених для моей красавицы, — продолжал все так же задумчиво консул, как будто не заметил ни «гнева» Юлии, ни смущения Помпея. — Особенно если уеду на пять лет наместником в Галлию.

— Галлия отдана Метеллу Целеру, — растерянно пробормотал Великий.

— Но ведь он еще не уехал. Так ведь? — Консул доброжелательно улыбнулся. Невыносимо доброжелательно. — Я слышал, Метелл болеет.

— Да, я тоже, тоже попробую… Я поговорю с ним. Метелл прислушается к моему мнению. Ему лучше остаться.

— Твои ветераны проголосуют за мое назначение.

— За любые твои законы я выступлю не только со щитом, но и с мечом.

— О!.. — Цезарь посмотрел на Юлию, которая по-прежнему стояла, разглядывая свой собственный бюст и кусая губы. Потом медленно перевел взгляд на Помпея. — Кстати, из Испании я привез тебе подарок, Гней. Один миг!

Цезарь встал и быстро вышел. При этом демонстративно задернул занавеску таблина.

— Один миг, — раздалось из-за занавески, и послышались удаляющиеся шаги.

Глаза Юлии были полны слез. Помпей шагнул к ней, обнял, прижал к себе. Она не сопротивлялась, приникла покорно, будто искала защиты.

— Отец твой получит Галлию, Иллирию, легионы. Уж не знаю, что он еще хочет получить! Но ты будешь моей! Моей! — Он запрокинул ее голову и стал покрывать поцелуями ее лицо и шею.

— Гней, — повторяла она, как заклинание. — Гней…

Он разжал руки, и она спешно отступила, пригладила ладонями волосы. Но одна прядь выбилась из прически, и она этого не заметила.

А Цезарь уже отодвинул занавеску таблина.

— Вот мой подарок. — Консул протянул Помпею кинжал. — Мне сказали, что именно этим кинжалом был убит Серторий.[87]

Великий взял странный дар.

— Квинт Серторий… — Помпей вынул клинок, осмотрел, как будто рассчитывал обнаружить следы крови. Кинжал был начищен и сверкал. — Серторий был лучшим воином, с которым мне приходилось сражаться. И не только в Испании. Вся беда в том, что он сражался против Рима. И он получил то, что заслужил. Никому не желаю такой судьбы.

III

Метелл Целер вставал рано и требовал, чтобы супруга поднималась вместе с ним. А Клодия любила понежиться в постели, и эти ранние вставания приводили ее в ярость. Но этим утром она поднялась раньше супруга и приняла участие в приготовлении завтрака, чего с нею никогда не бывало. Собственноручно Клодия подала супругу сыр, разбавленное вино и хлеб, смоченный в вине. Метелл даже не заметил любезности, лишь глотнул вино и проворчал:

— Опять меда переложили! Сколько раз говорить, что от меда у меня тошнота.

Однако ж, морщась, он осушил чашу.

— Ты уже собрала вещи? — спросил он, вставая из-за стола. — Мы через три дня выезжаем в Галлию.

— И не собираюсь!

— Значит, поедешь без вещей! — рявкнул Метелл и отправился в атрий, где его ждали клиенты.

За полчаса он принял почти всех, оставались лишь два человека. Но вдруг взревел от боли, согнулся и, чтобы не упасть, вцепился в стоящего рядом клиента. Тот тоже закричал.

Рабы и клиенты, что стояли поодаль, ничего не поняли. В первый миг показалось, что посетитель всадил нож в бок патрону. Все кинулись к Метеллу. Но крови на тоге не обнаружили. И ножа тоже. Патрон по-прежнему стоял, согнувшись, вцепившись пальцами в плечи клиента, и уже не кричал, но лишь стонал сквозь зубы. Наконец он поднял белое, все в крупных каплях пота лицо и выдохнул:

— Воды…

Один из рабов кинулся исполнять приказание, в то время как двое других помогли хозяину разжать пальцы. Незадачливый клиент, в которого так внезапно вцепился Метелл, предусмотрительно отступил подальше, растирая онемевшие плечи. Хозяина посадили на скамью.

— В спальню… прилечь… — пробормотал Метелл.

Его подняли и повели. Он едва двигал ногами. Лег на кровать в спальне, как был, — в тоге. Боль отпустила, но навалилась какая-то совершенно немыслимая слабость. Трудно было шевельнуть пальцем, разлепить губы. Раб принес воды. Метелл выпил. Не потому, что хотел пить, а потому, что надеялся — от воды станет легче. Но легче не стало — боль тут же вернулась. В спальню заглянула Клодия, брезгливо скривила губы и вышла, приказав кликнуть медика-грека, что жил рабом у них в доме. Тот прибежал — испуганный, бледный; осмотрел хозяина и спешно направился в соседнюю комнату, где сидела Клодия, читая таблички со стихами Катулла. Врач что-то возбужденно зашептал хозяйке на ухо, указывая на дверь хозяйской спальни. Клодия ничего ему не ответила.

Метеллу становилось все хуже. Днем он попросил молока. А когда выпил, то стал рычать и рвать зубами подушки. Клодия, чтобы не слышать его криков, ушла в малый атрий и села писать письмо брату. К вечеру медик-грек приготовил питье, от которого Метелл впал в беспамятство. Но боли все равно его мучили. Он стонал, скреб ногтями живот, оставляя на коже кровавые полосы. Лицо больного посерело и менялось на глазах, будто невидимая рука сдергивала покровы с тела, освобождая душу для дальнего пути.

Медик шепнул доверительно двум-трем клиентам и слугам, что больной не доживет до утра. Слух о болезни Метелла распространился по Городу, многие присылали узнать о его здоровье, лично не явился никто. Клодий тоже не пришел — прислал Зосима. Того провели в комнату Клодии.

— Печень, — кратко объяснила Волоокая, протягивая Зосиму письмо для брата.

Клодий, прочтя послание, не стал разравнивать воск. Он отправился на кухню и бросил деревянные таблички в огонь.

Картина VII. Отец мой Фонтей

Голосовать в комициях простой народ теперь ходит лишь ради денег. Сразу спрашивают: сколько заплатишь? Быть может, лишь несколько сотен голосуют согласно убеждениям. Этих легче всего прогнать с форума. Те, кому обещаны деньги, дерутся куда отчаяннее — ведь они защищают свой обед. Сенаторы могут сегодня отстаивать одно, завтра — другое; это их нисколько не смущает. Главное, чтобы их красиво уговорили. Как это умеет делать Цицерон.

Я его ненавижу. И с каждым днем — все сильнее.

Усыновление состоялось. Моим названным отцом стал Публий Фонтей, плебей двадцати лет от роду. Отныне я — тоже плебей и могу претендовать на должность народного трибуна. Цезарь председательствовал в комициях, Помпей наблюдал за знамениями. Разумеется, это усыновление — пустая формальность, я буду по-прежнему именоваться Публием Клодием, а не Публием Фонтеем Клодианом, как положено по закону. Чего не сделаешь, чтобы стать защитником народа!

Из записок Публия Клодия Пульхра

5 мая 59 года до н. э

I

Клиент Гай Клодий был человек в своем роде незаменимый. В третью стражу он выходил из дома, прихватив увесистую дубину, кинжал и меч, и шел созывать своих людей. Поначалу он записывал имена и названия инсул, где жили пролетарии. Но организовывать выборы в последнее время приходилось столь часто, что Гай выучил имена своих подопечных избирателей наизусть. Подходил к дому, стучал в дверь или кричал снизу. Собравшись, его люди, тоже с палками, а многие и с мечами, двигались на форум или на Марсово поле, в зависимости от того, где назначено голосование, чтобы прийти раньше соперников. Соперники пытались опередить и обхитрить. Однажды принесли с собой одеяла и заночевали на поле. Тут на спящих набросились люди Клодия, вытолкали противников Цезаря пинками и ударами дубин. Захватить подступы к мосткам для голосования, занять самые удобные места, и главное — самим раздавать таблички голосующим, вот задача Гая. Пока что он справлялся с нею отлично. За что голосуют граждане, Гай не интересовался. Какое решение должно быть принято, а какое отвергнуто, ему заранее говорил патрон. Комиции теперь, когда Гай Юлий Цезарь стал консулом, собирались во все разрешенные для этого дни. Зато сенат не собирался вовсе — ведь право созывать сенат имел только консул. Цезарь демонстративно этого не делал, зная, что сенат ни одно из его предложений не одобрит. Второй консул Бибул тоже не собирал сенат, но совершенно по другой причине. В начале года, когда Бибул взошел на подиум храма, чтобы произнести речь перед собравшейся толпой и обвинить своего сотоварища по консулату Цезаря во многих преступлениях и подлых умыслах, с крыши храма неизвестные граждане сбросили корзину с навозом — прямо на голову Бибулу. Консул тут же потерял голос, позабыл приготовленную речь и как был, в перепачканной экскрементами тоге, припустил домой. С тех пор Бибул из дома не выходил. Зато наблюдал за знамениями — каждый день. Если консул наблюдает за знамениями, то решения комиций в эти дни недействительны — такое своеобразное право «вето» есть у консула. Но Цезарь не обращал внимания на протесты товарища по консулату и делал то, что считал нужным. Все законы теперь принимало народное собрание.

Только что это за народное собрание, если рассуждать здраво? Сброд, ничтожества, никто даже не проверяет, приходят ли те, кто записан в трибы и центурии, или самозванцы, рабы и вольноотпущенники, напялив тоги, выдают себя за римских граждан. Да если это и граждане — то в основном нищие пролетарии, что живут подачками и продаются за несколько ассов любому. После принятия закона является вольноотпущенник Зосим, достает тугой кошелек патрона и расплачивается с нужными людьми. А его патрон получает деньги от консула. Тот — от Помпея. Или от Красса. Или еще от кого-то. Так происходит уже давно. Все попытки бороться с подкупом кончаются ничем. Напротив, все бесстыднее покупаются голоса, уже в открытую ставят на улицах столы и раздают деньги по заранее приготовленным спискам.

Прежде чем приступить к делу, квириты непременно требуют показать кошелек — иначе на поле не пойдут. Зачем им даром проламывать соперникам головы и рисковать собственной шкурой ради того, чтобы какой-то богач из знати сделался консулом или претором и в будущем имел шанс добраться до обильной кормушки?

Правда, и бедноте в этот раз кое-что обещали — землю отцам троих детей и ветеранам Помпея. Но поскольку речь шла о разделе общественного поля в Кампании — земли на удивление плодоносной, то дело продвигалось медленно. Вернее, никак не продвигалось.

В Календы[88] марта был принят закон, по которому Цезарь становился наместником провинции Галлия сроком на пять лет. Да еще получал право набрать и содержать за счет казны три легиона. Да, очень удачно умер Метелл Целер.

Публий Клодий лично явился во главе своих многочисленных клиентов на выборы в этот день. Ветераны Помпея прибыли в Город голосовать, но их оказалось куда меньше, чем ожидалось. Так что от людей Клодия многое зависело. И они не подвели. Цезарь получил все, о чем мечтал, — то есть Цизальпинскую Галлию, Иллирию и три легиона. Сенат, понадеявшись, что Цезарь сломает шею в этой опасной стране, добавил консулу еще Нарбонскую Галлию и один легион в придачу к прежним трем.

Вскоре и Клодий получил желаемое — усыновление и возможность выставить свою кандидатуру в народные трибуны.

II

Солнце уже медленно скатывалось за Яникул,[89] но Город по-прежнему изнывал от жары — припозднившаяся весна внезапно обернулась знойным летом. С утра ждали грозы, но небо оставалось чистым. Лишь то и дело налетал сильный ветер и гнал пыль по узким улочкам, с дерзкой зловредностью бросая песок в лицо.

Гай Клодий, клиент, вышел из дома, обряженный в белую шерстяную тогу. Вокруг бурлила толпа, все куда-то спешили: рабы — с рынка, сгибаясь под корзинами фруктов для хозяйского десерта; господа в носилках — к друзьям или любовницам; флейтисты и актеры — развлекать нобилей на пиру. Метались по незнакомым улицам путешественники, только что успевшие добраться до столицы, — их можно было безошибочно определить в толпе по растерянным взглядам и по тому, как судорожно хватались новоприбывшие за кошельки. Не обращая внимания на суету и шум, ремесленники и торговцы занимались своим делом: булочники пекли хлеб и выставляли на прилавки под кожаными тентами, в тавернах готовили бобовую похлебку, в большой комнате с отверстием в потолке сгорбились два десятка переписчиков-рабов. Из сыроварни доносился кисловатый запах сыра, а в соседнем доме вольноотпущенник-грек склонялся над каменной ступой и мельчил медным пестиком пахучие травы, а пальцем другой руки водил по ветхому свитку. На улице Аргилет сапожники тачали кальцеи, а в книжных лавках продавали стихи Катулла.

Гай Клодий злорадно подумал о том, что все эти люди скоро окажутся во власти Клодия, а значит, и его, клиента Гая, власти. И клиенту стало казаться, что он держит в руках сотни, тысячи ниточек и тащит людишек куда-то, а куда — неведомо. Впрочем, Гай никогда не задумывался — куда. Ему достаточно было сознания, что он распоряжается чужими судьбами.

Гай протискивался сквозь толпу, выставив вперед левую руку, прикрытую тогой, а правой, свободной, придерживал ткань на груди. Он спешил. Утром, явившись на салютации и узнав о готовящемся пире, он ожидал получить приглашение на обед. Но его не пригласили. Обидно, но поправимо. Главное — попасть в дом, а до стола клиент Гай доберется.

Еще у дверей Гай уловил умопомрачительные запахи, плывущие с кухни. Зосим встретил его в вестибуле, окинул насмешливым взглядом плохо уложенную тогу и мокрое от пота лицо клиента:

— Чего это ради ты обрядился в тогу? Замерз никак?

Гай отер платком лицо. Платок он прихватил побольше — чтобы можно было завернуть в него кусок курицы или ветчины, покидая триклиний.

— Так ведь пир… — Гай попытался заглянуть через плечо Зосима.

— Разве ты приглашен к столу?

— А то… — Гай постарался придать голосу как можно больше уверенности.

Он отстранил Зосима и прошел в атрий. Вольноотпущенник, наглая морда, смеет ему указывать, что и как! Книжонку сочинял — не сочинил, жить пытался отдельно — не смог, вернулся назад в услужение и теперь выпячивает грудь.

В атрии было прохладно. С первого взгляда видно, что в доме готовились к приему именитых гостей, всю копоть от светильников и жаровен, что дымили зимой, смыли губками, начистили бронзовые капители колонн, начистили и светильники, и бронзовые скамьи. На специальных подставках сверкали, будто золотые, сосуды из коринфской бронзы. По бокам мелкого бассейна с зеленоватой дождевой водой установили двух серебряных дельфинов — якобы тех самых, что прежде принадлежали Гаю Гракху. Скорее всего, этих дельфинов год или два назад сработали в Капуе, но, готовясь к карьере народного трибуна, Клодий придавал покупке дельфинов особое значение. Трех человек он не позволял ругать в своем присутствии: своего отца Аппия Клавдия и знаменитых народных трибунов.

Клодий в желтовато-белой тоге, еще ни разу не стиранной, так что ткань лежала особенно пышно, собирая в складках легкие голубые тени, стоял посреди атрия. Подле хозяина был лишь плебей Фонтей, тоже в тоге, вспотевший, красный, с маленькими, маслянисто блестевшими черными глазками — судя по всему, парень успел уважить Вакха. Да и как же иначе? Фонтей усыновил Клодия, тем самым патриций из рода Клавдиев перешел в род Фонтея и сделался плебеем. Сбылось то, о чем так давно мечтал Клодий и чему яростно сопротивлялись покойный Метелл Целер и большинство оптиматов. Один Цезарь был на стороне Клодия. Цезарь и толпа — они всех пересилили. Помпей уступил, патриции смирились. Все были ошеломлены дерзостью Клодия Пульхра. Потомок самого консервативного рода, чьи предки смертельно враждовали с народными трибунами, так враждовали, что один другого буквально сживал со света, вдруг оставляет свой патрицианский, уважаемый род и переходит в род ничем не примечательных Фонтеев. И ради чего? Чтобы получить на год — всего на один год! — власть народного трибуна. Очередное безумство сумасброда — чего еще ждать от человека, который совершил святотатство, чтобы удовлетворить похоть? Многие вообще не верили, что Клодий затеял это дело с усыновлением всерьез, наверняка, говорили они, это один из тех нелепых слухов, что нынче гуляют по Риму, то затихая, то набирая силу, но никогда не исчезая. Их разносят сплетники-египтяне или интриганы-александрийцы. Чернь, болтающая по-гречески или на ломаной латыни, на рынках, в лавках обсуждает дела, что творятся на форуме. Эта чернь ничего не понимает ни в римских законах, ни в римских обычаях, но уверена, что может судить Рим по своим собственным стихийным законам. Восток наступал на Рим после своего военного поражения: окуривал благовониями, окутывал драгоценными тканями, угождал яствами, обволакивал развратной ленью, нежа, теша, искушая сурового победителя. А победитель по старой привычке считал себя сильным, смелым, суровым, закаленным в боях.

Но вышло, что болтали на Бычьем рынке и верфях правду, и Клодий, тридцать два предка которого побывали консулами, пятеро — диктаторами, а семь — цензорами, сделался плебеем.

Но Клодий ни о чем не сожалел. Напротив, он казался вполне довольным, почти счастливым. Он похлопал двадцатилетнего Фонтея по плечу и спросил:

— Ну как, дорогой отец, тебе нравится у меня? Ты никак волнуешься? Переживаешь, что придется подчинять своей отеческой власти такого знаменитого сына?

— Есть немного, — срывающимся голосом ответил плебей.

— Не стоит тревожиться! Я буду хорошим сыном. Почтительным. И тебе незачем приходить ко мне по утрам, как ты явился сегодня, — а то решат, что пришел на салютации. Сами боги благоволили к нам: все знамения благоприятные, да и как же иначе, если за полетом птиц следил авгур Гней Помпей Великий! Уж он постарался, чтобы усыновление прошло успешно. С тех пор, как он женился на дочери Цезаря, Великий сделался послушным, как ребенок. Им теперь управляет женщина. — И добавил после паузы: — Очень красивая женщина. — Фонтей захихикал, но тут же примолк: новоявленный сынок бросил на него воистину бешеный взгляд. — Скоро Помпей и Цезарь прибудут, не стоит в их присутствии так смеяться.

— А я? — выступил вперед клиент Гай, найдя, что момент удачен.

— Тебя не приглашали.

— Разве мне уже нет места? — Гай всегда претендовал на особую милость патрона.

— Сегодня слишком жарко, чтобы обедать внизу, в большом триклинии. Я велел накрыть наверху, в летнем помещении, а там только три ложа. Ты зван на пир завтра. Или ты дни перепутал?

«Ага, завтра на стол подадут объедки сегодняшнего», — обиженно насупился Гай.

— У меня во рту пересохло, — пробормотал Фонтей.

— Тебе принесут выпить. Чего ты желаешь? Хиосского? Фалерна?

— Я пойду, погляжу, как там, на кухне, все ли готово? — предложил Фонтей одновременно и дерзко, и смущенно — он до смерти боялся столкнуться в атрии с Цезарем, а особенно с Помпеем. Одно дело, когда ты на форуме зришь одного из них — тогда можно, прячась за чужими спинами, выкрикнуть что-нибудь обидное, можно швырнуть комком грязи в голову проходящей знаменитости. Но в атрии, встав подле Помпея Великого, ты сразу ощутишь свою несоразмерность. Вдруг вспоминаешь, что плохо побрился — бритва никуда не годилась; чувствуешь явственно, как от тебя пованивает потом, — хоть и побывал в общественных банях, но вымылся наскоро, да и вода была плохо нагрета, а потом ты протискивался в толпе, взопрел. Вдруг Помпей спросит о чем-нибудь — о каком-нибудь новом законе или о том, чем прославились предки Фонтея или он сам. Нет, нет, уж лучше отсидеться на кухне — там все свои, разговоры понятные, можно свысока взглянуть на соседа и даже подшутить над ним грубовато и не зло.

Клодий согласно кивнул:

— За тобой пришлют, когда гости перейдут в триклиний. И смотри, не напивайся сверх меры, а то не отведаешь те яства, что приготовлены для пира. Твое место будет верхнее на верхнем ложе.

Лучшего Фонтей и не желал: место достаточно почетное, но при этом самое далекое от среднего ложа, где расположатся Цезарь и Помпей.

Но если Фонтей был доволен, то Гай, разумеется, нет. Клиент исподлобья глянул на Клодия, которому не было до него больше дела, потом на Фонтея и Зосима — те уже двинулись из атрия на кухню — и с решительным видом направился вслед за плебеем и вольноотпущенником: дома есть было нечего.

— Пир пиром, а хорошая жратва — это хорошая жратва, — буркнул Гай, усаживаясь за стол на кухне.

Место оказалось рядом с дверью в коридор, что вел в перистиль. Дверь была распахнута, но это не помогало: готовка шла с самого утра, кухня превратилась в пекло вулкана. Гай, едва войдя, тут же стал обливаться потом — и все из-за дурацкой тоги. Зачем только он ее надел! Выругавшись вполголоса, Гай скинул тогу, сложил ее аккуратно и постелил на скамью, а сам уселся сверху. Сразу стало легче. Ветерок, затекая в распахнутую дверь, холодил влажную от пота шею.

— В самом деле, что толку в этих перепелках или в костлявых рыбках, которые на такой жаре стухли прежде, чем попасть на сковородку! — Гай не замечал, что похож на лисицу из басни Эзопа, не сумевшую добраться до винограда.

Служанка поставила перед ним копченый окорок и миску с солеными пиценскими оливками, положила солидный пучок зеленого хрусткого лука, только-только с гряды. Зосим принес кувшин разбавленного вина.

Люди Клодия — из тех, что всегда под рукой у хозяина, — тут же уселись за стол: гладиатор Полибий, вольноотпущенник Зосим, раб Этруск и другой раб — Галикор, тихий, незаметный и незаменимый человек. Гай Клодий расположился подле Фонтея, его одного считая себе ровней в этой пестрой компании.

— Подумаешь, Цезарь и Помпей! — заявил новоявленный папаша, на кухне мигом обретя уверенность и опрокидывая залпом чашу неразбавленного вина. — Говорят, когда Цезарь моложе был, так вместо царицы поставлял задницу царю Никомеду.

— Выдумка все это! — буркнул Зосим. Слух этот о царе Никомеде и Цезаре, пущенный еще много лет назад, гулял по Риму с регулярностью лихорадки. Может быть, потому, что во внешности аристократа Цезаря было что-то по-женски утонченное.

— Не выдумка, — хмыкнул Фонтей. — Может, Клодий его тоже трахает?

Полибий коротко размахнулся и угодил в нос Фонтею. Тот вскочил, на тунику струей хлынула кровь. Как раз в этот момент на кухню вошел Клодий. При виде Фонтея, зажимающего нос, и кровавых пятен на его тунике тогу приемный отец предусмотрительно снял, как и Гай, Клодий нахмурился.

— Кто разбил нос папаше? — спросил он, хмурясь. — Или я не предупреждал? Пить можно, а папашу не бить.

— У нас о Цезаре спор, и о твоих с ним отношениях, — попытался вывернуться Полибий. — Да еще о царе Никомеде. Знаешь, мнения у всех разные… не сошлись.

— Папашу не бить! — Клодий обнял Фонтея за плечи. — Уже гости явились, а папаша с разбитым носом. Куда ж это годится?

— Может и с нами посидеть, — заметил Зосим. — Не велика птица.

— Я — квирит, а не какой-то там вольноотпущенник! — разобиделся Фонтей.

— Намочите тряпку холодной водой, — приказал Клодий. — Зосим, живо в кладовую, принеси мою тунику — папаше переодеться надо.

Клодий вывел Фонтея во внутренний садик. После жаркой кухни на воздухе показалось прохладно.

Солнце уже ушло из перистиля — только капители колонн были освещены. Яркое небо казалось плотной шелковой тканью удивительной синевы.

— Вот скоты, — пробормотал Фонтей, размазывая кровь по лицу. — Чего я такого сказал? Да то, что все говорят на кухне… А этот сразу — драться. Отброс арены. Хе… Да я…

— Из женщин будут сестра моя Клодия и дочь Цезаря Юлия, которая только что вышла замуж за Помпея. Будь добр, веди себя прилично. Ни слова о царе Никомеде! А не то я, только что обретший отца, вновь сделаюсь сиротой. — Клодий так обещающе улыбнулся, что у словоохотливого плебея холодок пробежал по спине.

III

Фонтей, переодевшись и умывшись, в сопровождении Клодия поднялся в малый триклиний, на второй этаж. Два окна, обращенные на восток, утром закрывались ставнями, а к вечеру их открывали, и свежий воздух, насыщенный ароматами руты и базилика, проникал из садика в комнату. Гости все уже собрались — Фонтей явился последним. Мужчины были в туниках без рукавов. Туника Цезаря была приспущена на плечах, у Помпея руки полностью оказались открыты, и на левой, от плеча к локтю, бугрился давнишний красный шрам. Женщины были в белых столах с вышивкой по краю. Фонтей что-то такое промямлил — сам не понял, что, и спешно вскарабкался на свое место. Тут же подскочил раб-прислужник, снял с гостя кальцеи и омыл ноги в медном тазу. Фонтей приметил, что мальчишке-рабу лет двенадцать, не более, волосы его завиты, а кожа загорелая, но совсем чуть-чуть, и, кажется, надушенная. Интересно, для кого из гостей его приготовили? Может, для Цезаря? Фонтей покосился на консула. Цезарь о чем-то говорил с Клодием — место хозяина было как раз подле консульского. О чем именно шел разговор, Фонтей не мог разобрать, прежде всего потому, что вдруг страшно заволновался. На ложе подле Цезаря сидела Юлия — верно, прежде она лежала: подушка и цветастые ткани были смяты. Молодая женщина держала двумя пальчиками чашу из голубого выдувного стекла и пила воду, чуть-чуть замутненную виноградным соком. Она и сама была тоненькая и хрупкая, как драгоценное стекло. Густые волнистые волосы были слишком тяжелы для ее головки и клонили тонкую шею, как стебель цветка. В ушах — золотые серьги-висюльки с гранатами и сапфирами, а вокруг шеи — ожерелье из золотых и гранатовых бусин, соединенных тончайшими золотыми цепочками.

Новоявленный плебей Клодий старался на Юлию не смотреть, что было не так-то легко сделать: когда молодая женщина вновь улеглась, лицо ее обратилось именно к Клодию. В то время как супруг ее Помпей, занимавший крайнее, почетное место за средним столом, мог видеть лишь затылок и стянутые в узел волосы, сколотые резными шпильками из слоновой кости. Сам Помпей пока ничего не говорил, но старательно изображал на лице значительное выражение. Видимо, еще мало выпил, чтобы позабыть, что он — триумфатор и покоритель Востока, нареченный Великим самим Суллой.

Стали разносить закуску: яйца, столь обязательные на обеде, что они вошли в поговорку; присыпанные зеленью сельдерея устрицы; кусочки холодной камбалы, приправленные острым рыбным соусом. Вино подавали самое лучшее: темный фалерн, в меру разбавленный; хиосское и лесбосское. Цезарь и Юлия попросили принести чистой воды.

Явились два актера: один декламировал, другой играл на флейте. Под звуки музыки прозвучало несколько отрывков из Менандра, которого так любил Цезарь. Актер будто нарочно забыл фразу из «Флейтистки», и Цезарь ему подсказал: «Дело решено. Да будет брошен жребий». После этого актер перешел на Софокла, которого больше жаловал Помпей.

Фонтей приметил, что никто не обращает на него, чужака, внимания, приободрился и расположился поудобнее на своем месте. Подле него возлежала Клодия — опять же спиной к нему. Голова знаменитой красавицы, с хитроумно уложенной прической, находилась как раз против груди Фонтея. Ткань ее наряда была куда тоньше Юлиевой столы, и можно было, не напрягая зрения, различить и полоску нагрудной повязки, и полоску повязки набедренной, да и весь изгиб стройного и зрелого тела, доступного, по разговорам, столь многим. Фонтей, весьма смутно понимая, что делает, наклонился и коснулся губами ее лебединой шеи. Клодия повернулась к плебею и погрозила пальцем.

— Фонтей, я сочла этот поцелуй знаком родственной симпатии. Но более так не делай.

Глаза ее блестели, как блестит расплавленный свинец, — Фонтей смотрел и не мог моргнуть, не то что отвернуться.

— Конечно, домна, как же иначе… конечно… — Он запутался в словах и замолк.

И вовремя. Ибо в тот миг заговорил Помпей:

— Эта удивительная история произошла довольно давно. Но я хочу ее рассказать. Мне как всаднику,[90] который служит с государственным конем, надлежало дать отчет по окончании срока службы, перечислить всех полководцев, под началом которых я служил, и рассказать о своих подвигах. И вот я совершаю такой маневр: спускаюсь к форуму, ведя коня в поводу. Цензоры сидят в своих креслах, и перед ними проходят всадники. Впереди меня идут двенадцать ликторов, ибо я в тот год как раз был консулом. — Помпей самодовольно улыбнулся и покосился на Цезаря. Тот был весь внимание. — Мои ликторы расчищают дорогу, обеспечивают мне с моим конем прорыв к цензорам, отрезая толпу. Все удивлены. — Помпей сделал паузу. Юлия вновь села, чтобы лучше видеть супруга. Лицо Клодия было невозмутимым — он с сосредоточенным видом разглядывал свою серебряную чашу. Глаз не поднимал. — Тогда цензор говорит: «Помпей Магн, я спрашиваю тебя, все ли походы, предписанные законом, ты совершил?» Я отвечаю громко, так, чтобы все слышали, будто командую легионами: «Я совершил все походы, и все под моим собственным командованием».

— Восхитительно! — Юлия захлопала в ладоши. Неужели она слышала эту историю впервые?

— Все вокруг удивлены сверх меры, все кричат, все повержены… — Помпей запнулся; кажется, он не знал, что еще добавить, чтобы передать восторг граждан на форуме. — Цензоры просят всех замолчать, но народ продолжает кричать от радости и пытается прорваться ко мне… — Последовала еще одна пауза. Цезарь открыл рот, намереваясь что-то сказать, но Помпей опередил его. — И тут цензоры встают со своих мест и провожают меня до порога моего дома в Каринах, чтобы угодить народу, — закончил свой рассказ Великий и обвел всех торжествующим взглядом.

— Тебя все так любят! — прошептала Юлия.

Круглое лицо Помпея залилось краской. Странно было видеть, как этот немолодой уже человек краснеет, точно мальчишка. Он взял женину ладошку и прижал к своей щеке. Непокорные светлые волосы, которые он обычно откидывал назад, упали ему на лицо, что придало Великому еще более мальчишеский вид. Правду, видно, говорят, что молодожены друг в друге души не чают.

— Дорогой зять, — заметил Цезарь, — вряд ли кому-нибудь из твоих современников доведется справить столько триумфов, скольких ты был удостоен.

— Хитрая лиса по имени Гай! — фыркнула Клодия и, оборотившись, шепнула Фонтею: — Говорят, чтобы угодить нужному человеку, он ел прогорклое масло на пиру и слопал столько, что его потом стошнило. Что уж говорить о баснях Помпея — их он готов глотать точно так же, как и вонючее масло. — И вдруг, повернувшись к Помпею, сказала вызывающе и громко: — Ведь ты, Великий, мог бы захватить в те дни власть в Риме, и толпа приняла бы это с восторгом.

— Власть в Республике нельзя захватить, ибо власть нельзя отсечь от народа, — проговорил триумфатор назидательно.

Кого он поучал — красавицу Клодию или Цезаря?

— Значит, все зависит от того, кто будет этим народом руководить, то есть от народных трибунов.

— От самого энергичного народного трибуна, — поправил сестрицу Клодий.

— Плебс обожает, когда кто-нибудь из наших развратных нобилей радеет за их права, — продолжала Клодия. — Они до сих пор чтят память братьев Гракхов. Эти аристократы вступились за них, обиженных. Что же на самом деле сделал Гай Гракх? Всего лишь начал продавать хлеб по низкой цене да переехал с Палатина на Авентин, чтобы жить среди бедняков.

— Ну, нет, на Авентин я переезжать не собираюсь! На такую жертву я не способен даже ради римского народа! — расхохотался Клодий.

— Гай Гракх умел смотреть вперед, — заметила Клодия. — Это редкая черта.

— Разве все мы, все, кого я вижу здесь, не мечтаем о переменах? — спросил Клодий.

— О каких переменах? — Цезарь очень ловко изобразил недоумение.

— Все предсказывают одно и то же: раздоры и мятежи. Я сверх меры удивлюсь, если наш хозяин напророчит что-нибудь другое, — заявил Помпей.

Тем временем дошла очередь до горячих блюд. Подали скворчащие, только что со сковороды, голубиные гузки, краснобородок с подливкою из полбы, целого кабана, начиненного паштетом из голубиной печени, и зажаренного до хрусткой золотистой корочки зайца.

Новоявленный плебей пожал плечами.

— «В конце концов, не скажешь ничего уже, Что не было б другими раньше сказано», — процитировал он стих из «Евнуха» Теренция.

Странная мысль вдруг пришла в голову Фонтею. Почудилось ему за шелухой колких фраз, что осыпали друг друга пирующие, в то время как рабы сыпали лепестки фиалок, скрытая и смертельная вражда, будто тлеющее пламя костра под слоем влажной дубовой[91] листвы. Как ни золоти листья, как ни плети из них венки — пламя не погаснет.

— Кстати, а кто не пришел сегодня? — Цезарь кивнул на пустующее место за средним столом, подле Помпея.

— Это место Цицерона. Возможно, он опять страдает гноетечением из глаз, — ответил Клодий небрежно. — Я хотел пригласить Красса, но потом решил, что разговор о деньгах мы отложим. Так что место Красса тоже пустует.

— Разве Цицерон не вступит в наш союз? — растерянно спросил Помпей и даже оглянулся, будто рассчитывал, что «Спаситель отечества» все же явится.

— Это слишком опасно, — заметил Клодий. — Цицерон сначала заговорит нас до смерти, потом расскажет всему миру о заключенном соглашении, затем поменяет свое мнение на противоположное и потребует, чтобы нас объявили врагами народа.

Все засмеялись, один Цезарь сдержанно улыбнулся. Консул лично просил пригласить на сегодняшний пир Марка Цицерона, и то, что Клодий не выполнил просьбу, пришлось консулу не по вкусу.

— Я бы предпочел иметь Цицерона своим союзником, — заметил Гай Юлий.

— Поверь, консул, это будет твой самый ненадежный союзник, как он оказался моим самым враждебным другом.

Клодий заметил, как мнет в пальцах салфетку Помпей. Нетрудно понять, что эти двое самых могущественных людей Рима выходкой новоявленного плебея обескуражены. Не тайна также, почему Цезарь хотел сегодня видеть здесь Цицерона: планировал, используя вражду «Спасителя отечества» и будущего народного трибуна, нейтрализовать и того, и другого. Но Клодий не собирался тратить время на игры, устроенные Цезарем.

— Я понимаю, — продолжал он, — что Цицерон мог бы обеспечить нам поддержку в сенате. Но Марк Туллий точно так же может обеспечить и вражду сената. В то время как нынешнее консульство Цезаря и Юлия… — Едва заметная пауза, кто-то должен был рассмеяться.

Рассмеялась Клодия. Молодец, сестричка! — … Показало, что все вопросы можно решать в народном собрании. Наша цель — парализовать сенат и через народное собрание проводить необходимые законы и править Римом. Мы должны отсечь власть от сената.

— Отсечь власть от сената, — повторил Цезарь. — И кому передать?

— Нам! — Клодий осушил свою чашу. — Тебе, консул, Помпею Магну и мне. Красс может присоединиться. Все наши решения будет утверждать народное собрание.

— Ты пробудешь в Галлии пять долгих лет, — напомнил Великий тестю. — О каких решениях может идти речь?

— Мы будем согласовывать наши действия, — ответил вместо Цезаря Клодий.

— Чтобы руководить народным собранием, мы должны каждый раз выдвигать своих народных трибунов, — сделал вывод Цезарь.

— Совершенно не обязательно. Достаточно получить трибунат на будущий год. После чего я… — Едва заметный нажим на это «я», ровно настолько, чтобы исключить всякую двусмысленность.-… Восстановлю коллегии, эти квартальные союзы. Через них можно руководить народным собранием и проводить любые законы. Можно сказать, что у нас будет одна большая партия, в то время как у наших противников не будет никакой.

— Коллегии — это шайки бандитов. Вымогательства и грабеж — вот чем они занимаются. Кто будет управлять этими сухопутными пиратами? — спросил консул. — Ты?

— Разумеется. — Будущий народный трибун постарался выдохнуть это «разумеется» как можно естественнее. — Это злобные псы, их можно натравить на кого угодно. Или, напротив, заставить охранять…

— Ты же станешь царем Рима, Клодий! — воскликнула Юлия.

Их глаза встретились — в первый раз за время обеда. Оба замерли. Клодию казалось, что он погружается в глубину ее глаз, и черная бездна, восхитительная бездна, раскрывается перед ним. Он вдруг услышал свой голос, будто со стороны.

— В Риме не может быть царя, но будь это в моей власти, сделал бы царицей тебя и повиновался бы тебе с восторгом, прекрасная Юлия.

В тот же миг он приметил — краем глаза — как нахмурил брови Помпей и покраснел уже совершенно до багрового оттенка. Клодий поспешно отвел взгляд, и невидимая нить натянулась до предела — Юлия по-прежнему продолжала смотреть на него. В следующий миг Клодий перехватил ревниво изучающий, буквально прожигающий взгляд Цезаря. Не сразу сообразил, что, назвав Юлию царицей, он автоматически наделил Помпея титулом царя. А ведь он говорил совсем о другой власти — о великой власти женской красоты.

— Так что же станется с нашим сладкоголосым Цицероном? — пришла на помощь брату Клодия.

Уже подавали десерт: фаршированные финики, жаренные в меду, печенье и подслащенное медом вино.

— Я его обезврежу, чтобы нашему союзу ничто не угрожало, — заявил Клодий. — Я отсеку его от сената.

— Ты просишь голову Цицерона. А если я не соглашусь? — спросил Цезарь.

— Тогда он потребует твою голову.

— Мы забыли посоветоваться по столь важному вопросу с Крассом, — не слишком удачно выступил Помпей, как будто Красс был конницей, стоящей на фланге, которую надо бросить в атаку на упрямого противника.

— Не думаю, чтобы Красс стал защищать нашего говоруна! — рассмеялась красавица Клодия. Всем было известно, что Красс терпеть не мог Цицерона.

— И вообще, это не дело Красса. Его дело — дать нам денег, — с напускным легкомыслием заметил Клодий.

— На выборы новых консулов, — добавил Цезарь. — Надеюсь, мой будущий тесть Кальпурний Пизон станет консулом. Мне не должны препятствовать в моих начинаниях в Галлии.

Отлично, Гай Юлий готов согласиться на этот дерзкий союз, но требует взамен определенной платы. Что-то в этой фразе смутило Клодия, и он не мог понять — что.

— Друг мой Клодий, — обратилась к хозяину Юлия. — Раз мой дорогой супруг Гней Помпей Великий, мой отец консул Гай Цезарь и ты объединились, то Республике отныне ничего не угрожает. Вы можете все. Любые дела вам теперь по плечу. Вы сумеете защитить Город. И защитить мир.

— Нам удастся прорваться сквозь беды, — добавил Великий.

Клодий вновь бросил взгляд на Юлию. Совершенно невинный взгляд. Но при этом внутри у него захолонуло, сердце прыгнуло в горло и на миг перестало биться. Однако молодая женщина уже не смотрела на него. Молодожены были заняты друг другом.

— Я слышала, — вновь вступила в разговор умница-сестрица, — что ты, консул, набираешь людей, которые смогут сопровождать тебя в провинцию.

— Ты хочешь последовать за мной, прекрасная Клодия? Я буду счастлив взять тебя с собой.

— Я бы с радостью. Но, к сожалению, я не твоя супруга, Цезарь. А вот наш новый друг и родственник горит желанием отправиться с тобой.

— Что тебя интересует, Публий Фонтей? — спросил Цезарь.

— Снабжение войск, — ляпнул тот.

— Очень здравомыслящий молодой человек. К тому же способный оказывать любые услуги, — одобрил плебея Цезарь.

— За деньги, — уточнил приемный отец будущего народного трибуна.

— Тем лучше, — кивнул Цезарь, давая понять, что ничуть не порицает сребролюбия Публия Фонтея.

— Выпьем за Юлию, за прекрасную Юлию, — предложил Клодий.

Виночерпий из серебряного кратера каждому из пирующих отмерил по пять киафов смешанного с водой фалерна — по одному киафу на каждую букву в имени Юлии.

Пять киафов, пять букв, пять лет…

Клодий залпом осушил свой кубок. И наконец понял, что его раздражило в требовании Цезаря. Консул просил пост для своего будущего тестя и помощь в Галльских делах. И только! Так мало. Какие-то крохи. В этой малости таился подвох. Клодий чувствовал, что Цезарь хочет безмерного — как Катилина, как сам Клодий. Но знал ли Цезарь, как этого безмерного достичь?

Картина VIII. Те же и Фульвия

Цезарь демонстративно заставил Помпея и Красса поддержать свои законы. Теперь все говорят об их союзе. Варрон[92] назвал триумвират[93] трехглавым чудовищем. Цицерон в ярости и ругает всех троих, а в особенности Помпея, которого прежде обожал и подле которого пригревал себе местечко. Теперь выяснилось, что места возле Помпея нет. Цицерон обескуражен.

Но порой Марк Туллий проявляет удивительную прозорливость и довольно точно оценивает ситуацию. Он утверждает, что союз трех — то есть Цезаря, Помпея и Красса — шаг к тирании и гибель Республики. Неужели он прав?

Цезарь решил стать другом «Спасителя отечества» и зовет его в Галлию легатом. Цезарь рассчитывает, что говорун откажется. Цицерон ехать не хочет, но боится меня и моего избрания народным трибуном. Помнит, что я поклялся ему отомстить. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Цицерон и Цезарь объединились.

Из записок Публия Клодия Пульхра

25 июля 59 года до н. э

I

Теперь Марк Цицерон не выходил из дома в одиночестве. В любое время дня за ним непременно следовали человек пять или шесть его почитателей, с десяток клиентов и пара рабов. По дороге к процессии непременно примыкало несколько бездельников, которым некуда податься, и они с утра рыскали по улицам в поисках развлечений, медленно продвигаясь в сторону форума, куда рассчитывают прийти, пополнив кошельки на поясе парой медяков, а запас шуток — новыми замечаниями Цицерона или Гортензия Гортала. Среди спутников Цицерона в это утро летнего месяца квинтилия[94] — как и вчера, и позавчера — можно было увидеть Публия Красса, младшего сына Марка Красса Богатого. Старший Красс нажил богатство, скупая имущество проскрибированных за бесценок, что позволяло его сыновьям вести рассеянную жизнь истинных аристократов. Денежный сундук родителя всегда был к услугам сыновей, им не надо лихорадочно высчитывать в уме, какое сегодня число, не Календы ли, когда наступает срок платы по счетам.

Клодий издали заметил неспешно движущуюся группу и ускорил шаги. Цицерон стоял к нему спиной и произносил перед своими спутниками речь. Наверняка текст был заготовлен заранее и не раз отредактирован:

— Знайте, никогда не было ничего столь подлого, столь постыдного, столь ненавистного людям любого сословия и возраста, как нынешнее положение вещей. Республика задавлена невыносимым гнетом трех. Они отняли власть у сената и поделили ее между собой, взяв в приемные сынки плебея из рода Клавдиев. — В толпе послышался негромкий смех. — Весь круг государства повернулся.

Из соседней лавочки вышел булочник вместе с сыном-подростком: на форум им ходить некогда, а тут явилась возможность услышать «Спасителя отечества». Отец, вытирая перепачканные в муке руки о замызганную, всю в пятнах тунику, пихал сына локтем в бок и многозначительно кивал на Цицерона: послушай, мол, наберись ума-разума. Парню речь оратора была неинтересна, он отошел в сторону и принялся черепком что-то карябать на стене, — как показалось Клодию, карикатуру на Цицерона.

— Приветствую тебя, сиятельный! — Клодий бесцеремонно растолкал почитателей Цицерона.

Оратор прервал речь и обернулся. Досада отразилась на его полном, красивом лице.

— Так что такого страшного произошло с кругом государства? — продолжал насмешливо Красавчик.

Цицерон поджал губы.

— Говорят, Цезарь приглашает тебя легатом в Галлию. Очень лестное предложение. Конечно, если слухи верны.

Люди в толпе оживились. Кто-то придвинулся поближе, надеясь узнать последние новости.

— Слухи верны. Цезарь меня ценит. Я раздумываю над приглашением, — с достоинством отвечал Цицерон.

— Почетно, не правда ли? Есть возможность отличиться. Цезарь даст тебе под командование парочку легионов и доверит действовать самостоятельно. — «Спаситель отечества» слушал рассуждения Клодия очень внимательно. — Правда, галлы довольно воинственный народ, у них неплохая конница. И мечи длинные. — Клодий отмерил в воздухе воображаемую длину галльского меча. — Пожалуй, три фута будет… Металл у галлов лучше нашего. — Клодий сделал паузу, ожидая ответную реплику Цицерона, но тот, против обыкновения, смолчал.

Зато в толпе засмеялись.

— Галлы — это не германцы! — выкрикнул кто-то.

На помощь своему кумиру пришел Публий Красс:

— Я тоже собираюсь ехать в Галлию.

Ясно было, что в атаку на галлов молодой Красс пойдет бесстрашно.

— Отлично. Это же здорово! — Клодий дружески хлопнул юношу по плечу. — Я слышал, Цезарь затевает большую войну. Лет на пять. — Цицерон заметно побледнел. — Ничего страшного, воевать армия будет только весной, летом и осенью, а зимой в Галлии выпадает снега по колено, и лучше из лагеря не высовываться. Хотя можно устроить поход и в снежную пору. Оригинально, знаешь ли. Я за тебя переживаю, сиятельный. — Клодий нахмурил брови. — Ты ведь, насколько я знаю, не привык к военным лишениям. Хотя ради Рима чего только ни сделаешь!

— Честно говоря, я надеялся, — начал не очень уверенно Цицерон, — что я буду…

— Выступать с речами перед галлами? — бесцеремонно перебил его Клодий. — Спешу тебя разочаровать, сиятельный, они тебя не поймут, прежде всего потому, что не знают ни латыни, ни греческого.

Мальчишка, сын булочника, громко загоготал и получил от отца затрещину.

Цицерон поморщился, как будто оплеуха досталась ему:

— Разумеется, галлы не оценят моего красноречия, я на это и не рассчитываю. Хотя люди знатные наверняка понимают латинский, наш язык схож с их наречием. — Цицерон свысока глянул на наглеца-патриция.

— Ничегошеньки они не знают, — упорствовал Клодий. — Ну, допустим, в Нарбонской Галлии кое-кто и болтает по-нашему, но если ты отправишься в Косматую Галлию, то вряд ли там тебя поймут.

— Ты так говоришь, будто знаешь планы Цезаря! — вновь попытался вмешаться в разговор Публий Красс. Щеки его горели, он то и дело ерошил светлые густые волосы и поглядывал на остальных с упреком: что ж вы молчите, что ж не кидаетесь на защиту «Спасителя отечества». Экий дурачок. Таких желторотых бессчетно укладывают в галльские болота или африканские пески.

— Не надо знать планы, надо знать всего лишь, каков у человека гений, — смерив снисходительным взглядом молодого Красса, отвечал Клодий. — Гений любого из вас растеряется и придет в смятение рядом с гением Цезаря.

— Цезарь спал с никомедом! — хихикнул кто-то в толпе.

— Я рассчитывал, что буду помощником проконсула. Он — наместник провинции, я буду помогать ему в управлении, — сообщил Цицерон.

— Друг мой, проконсул не собирается управлять мирно. Цезарю нужна война, нужна добыча, золото и рабы. И еще — слава. Я беспокоюсь за твою судьбу и спешу предупредить.

— О да, твое беспокойство особого рода! — недоверчиво усмехнулся Цицерон. — Разве не ты хочешь отправить меня в изгнание! Лишь за то, что я спас Республику от Катилины.

— Кто тебе это сказал? — Клодий изобразил изумление. Вообще он лицедействовал великолепно, не только голос менял, не только вскидывал или хмурил брови, но и сам весь преображался, вот и сейчас надменность вмиг пропала, он был само сочувствие, сама доброта, и казалось уже, что лучшего друга, чем Публий Клодий, у Цицерона никогда не было. — Почему я? Разве казненные заговорщики — мои близкие родственники? Как ты помнишь, я был обвинителем Катилины. Это Марк Антоний из-за казни своего отчима затаил на тебя злобу, а я — ни чуточки.

Знаменитый оратор колебался — дружественный тон Клодия казался искренним. Еще полчаса назад «Спаситель отечества» был уверен, что новоиспеченный плебей хочет его уничтожить. Нынче многие враги мирятся. Даже Красс с Помпеем теперь друзья, хотя прежде даже не разговаривали. Цицерон с сомнением посмотрел на молодого патриция-плебея. Притворяется? Или правду говорит? Впрочем, ведь и Помпей намекал, да нет, не намекал, а говорил точно, что Клодий Цицерона не тронет, слово Помпея тому гарантия.

— Или ты думаешь, что я буду мстить тебе из-за того случая со свидетельством в суде? — Клодий продолжал разыгрывать простачка. — Это ерунда, сиятельный, все забыто. Я вообще человек не злопамятный. Я — весельчак. Неужели ты не заметил, что нрав у меня совершенно беззлобный? Нет? Друг мой, не будем спорить о козлиной шерсти. Кстати, мне тут в голову пришла странная мысль: уж не собираешься ли ты ехать к Цезарю легатом из-за того, что боишься меня?…

— Нет… Но… я бы предпочел…

— Во имя Судьбы! Какое недоразумение! Ты чуть не совершил роковую ошибку. Какое счастье, что все успело разъясниться.

— Думаю, это ты совершил ошибку, когда стал моим врагом. — Цицерон приосанился, бросил на молодого Красса многозначительный взгляд: «Мол, даже Клодий нынче ищет моего расположения. А все потому, что я друг Помпея». Клодий был уверен, что Цицерон в этот миг подумал о Помпее.

— Ну, конечно же! Я раскаиваюсь! Разве я похож на безумца, который лелеет в душе мелкие обиды? Друг мой Цицерон, я восхищаюсь твоими талантами. Доколе!.. — воскликнул он, удачно пародируя интонации Цицерона. — Доколе ты будешь считать меня врагом? Ну да, я немного обиделся, когда ты выступил против меня в суде, но это же мелочь, друг мой. Мы легко можем помириться. Как Цезарь помирился с твоим другом Помпеем. Мы теперь все друзья. Я, ты, Помпей, Цезарь, Красс!

— Я рад, что мы больше не враги, — сказал Цицерон сухо. — Хотя не могу сказать, что я в большой дружбе с консулом Цезарем. Его планы вызывают у меня опасения.

— А уж как я рад! — Клодий сделал вид, что не замечает оговорок, и полез обниматься. В толпе свистели и аплодировали. Кто-то кинул Цицерону изрядно увядший венок, бросил довольно ловко — венок очутился у Цицерона на голове. — Так ты откажешь Цезарю? Не поедешь легатом?

Цицерон снял венок и отдал Публию Крассу.

— Цезарь не обидится, если я откажусь? — «Спаситель отечества» колебался.

— Он поймет, как тяжела для тебя разлука с Городом.

— Нет, я, честно говоря, мог бы… — вдруг запротестовал Цицерон. — Хотя и…

— Цезарь не обидится, — заверил Клодий.

Неожиданно Цицерон ухватил Клодия за локоть и прошептал доверительно, торопливо, отчаянно:

— Скажу тебе честно: я обессилен до такой степени, что готов жить под властью тирана в покое, нежели сражаться, имея наилучшие надежды.

— Сражаться? С кем? Разве Риму кто-то угрожает? Может быть, галлы?… И о какой власти тирана ты говоришь?

Цицерон не ответил. В глазах его была такая печаль, такая безысходность, что Клодию стало не по себе.

— О чем ты? — проговорил Клодий растерянно. Дурашливая маска слетела.

Почему бы им не поговорить искренне друг с другом, как когда-то? Жаль, место неподходящее, слишком много посторонних ушей.

— Я боюсь тирании, — вздохнул Цицерон.

— Тирания? Это же абсурд, сиятельный!

Цицерон мягко улыбнулся:

— О, конечно! Пока что нас пользуют такими слабыми ядами, что мы можем погибнуть без страдания. Но это все равно яд.

— Ты слишком подозрителен. Будем великодушны, как герои Теренция, простим друг другу все подозрения и обиды, примиримся и заживем общим домом, снеся все ограды, все двери, все запоры. Ведь мы все — одна семья. Ты мне сам говорил когда-то: Рим — одна большая семья, и если мы об этом забудем, то погибнем.

Цицерон лишь вздохнул в ответ.

II

Уже после полудня Клодий появился у сестрицы своей Волоокой, вдовы Метелла Целера.

Положенный год траура еще не миновал, но вместо траурного — цветное платье на красавице, в ушах — дорогие серьги, на шее — жемчужное ожерелье, хотя во время траура не полагалось носить драгоценности. Но Клодия всегда нарушала запреты. Однажды Клодий сказал сестре, что безрассудные женщины выглядят в сто крат очаровательнее рассудительных. С тех пор она чудила непрерывно — так запали ей в душу слова брата.

Когда Клодий вошел в малый атрий, она поднялась ему навстречу, обняла и поцеловала в губы.

«Наверняка у нее новый ухажер. С месяц она будет вести себя как пятнадцатилетняя новобрачная, а потом сразу, без перехода, — как пятидесятилетняя брюзжащая матрона», — отметил про себя Клодий.

Скосив глаза, оглядел малый таблин, рассчитывая увидеть кого-нибудь из поклонников сестры. Но увидел молоденькую девицу — лет пятнадцати, не больше. Девушка сидела на стуле очень прямо, сложив ладошки на коленях, и во все глаза глядела на Клодия. Глядела так старательно, что даже голову склонила набок. Клодий подмигнул девчонке, та ничуть не смутилась, сложила розовые пухлые губки сердечком и в ответ подмигнула тоже.

«Вот же дрянь», — подумал Клодий одобрительно. Среди молоденьких девиц на выданье он подобной дерзости не встречал. Все они смущались и прятали глаза, все казались схожими на вид, не понять, что из них может получиться — примерная мать семейства или стерва вроде Квадрантии.

— Смотрю, у тебя гостья. — Клодий отстранил сестру и принялся бесцеремонно разглядывать девчонку. Та опять не нашла нужным смутиться. Напротив, облизнула язычком губы, чтобы ярче блестели, и поправила волосы на лбу.

Ему показалось, что он где-то ее встречал.

— Это Фульвия, дочь Марка Фульвия Бамбалиона. Марк Фульвий на лето уехал из Города, его дом пока ремонтируют, так что девочка живет у меня, поскольку мы состоим в дальнем родстве с ее матерью.

Дочь сенатора Фульвия. Уж не того ли, который… Клодий вспомнил сцену убийства юноши неподалеку отсюда, на Палатине, и крик девочки, пытавшейся спасти брата. Да, да, Ноны декабря… Заговор Катилины. Опять приходится поминать Цицерона. В то утро девчонка казалась подлинным зверенышем. И теперь в ней чувствовалось что-то когтистое, опасное, но до времени скрытое. Она повзрослела и похорошела — стройная, гибкая. Черные, чуть раскосые, миндалевидные глаза, волнистые, с рыжинкой волосы — такими изображали своих богинь этрусские мастера.

— Да ну! Неужели ее матушка позволит ей остановиться в твоем доме? — вполне искренне удивился Клодий.

— Ее матушка в Байях.[95] А отцу совершенно все равно, где живет его дочурка. Девочке у меня понравится. Весело. В моем доме, дорогая Фульвия, можно узнать самые последние новости. Ты расскажешь нам городские сплетни, братец? — Клодия бросила на брата многозначительный взгляд.

Молодой патриций уселся рядом с девушкой, так чтобы его рука, небрежно легшая на подлокотник, коснулась ее руки. От этого прикосновения Фульвия вздрогнула всем телом, но руку не убрала.

— Я только что говорил с Цицероном. Марк Туллий отказался быть легатом Цезаря и решил остаться в Городе. Консул Цезарь, разумеется, придет в ярость. Цицерон — легат… — Клодий не мог удержаться от смеха, а смеялся он так заразительно, что Фульвия, как ни крепилась, тоже прыснула. — Лееегат… Цицерон — легат. Верхом на коняге, в панцире, в шлеме, размахивает мечом. — Он вскочил и изобразил довольно правдоподобно Цицерона. Вдова Метелла звонко засмеялась, а Фульвия, та просто скорчилась от смеха. — Вперед, воины! Надеюсь, вы читали мою первую речь против Катилины? Доколе!.. — Клодий поперхнулся и закашлялся. Фульвия едва не упала со стула — она совершенно изнемогла от смеха.

— Ты как будто не слишком любишь нашего «Спасителя отечества», — примирительно заметила хозяйка.

— Ну что ты! Я его обожаю. Он поет, как соловей. Ты любишь слушать соловьев, Фульвия?

— Люблю… — выдохнула с трудом девушка и вновь принялась хохотать.

— Вот и отлично! У моей сестрицы прекрасные сады на том берегу Тибра. Там чудно поют соловьи вечерами. Не хочешь проверить?

— Домна Клодия говорила об этих садах, — сообщила Фульвия и подмигнула молодому сенатору. Ого! Оказывается, мы очень и очень дерзки. — И читала мне стихи, которые написал Катулл из Вероны. — Ясно, что девушке хотелось быть точь-в-точь такой, как Квадрантия, — дерзкой, независимой, красивой и любимой мужчинами.

— Что же ты читала нашему воробышку? — спросил Клодий, бесцеремонно растягиваясь на ложе.

— О поцелуях, — отвечала Клодия, ничуть не смутившись.

— Тебе понравилось?

— Замечательные стихи! — отвечала девушка.

— Тогда послушаем соловьев в садах моей сестрицы, — предложил патриций-плебей.

III

О садах Клодии по Риму ходили слухи самые скандальные. Будто всякий, кто проберется туда, — а пускали многих и многих, — может делить ложе с красавицей-хозяйкой. Клодий доподлинно знал, что сама Клодия распускает эти сплетни по Риму, и они далеки от действительности. Но то, что ложе его старшей сестрицы редко пустовало и при жизни Метелла, и после смерти супруга, — было правдой.

В тот вечер Клодий явился в знаменитые сады в сумерках. Жара нехотя отпускала Город, но у реки царила прохлада. Пока Этруск гнал лодку через Тибр, Клодий наблюдал за мелькавшими среди зелени огнями: в садах Клодии веселились. Лодка ткнулась носом в песчаный берег между двух старых ив. Пляж здесь был отменный, днем всегда занят купальщиками. Вода сейчас, как парное молоко, и на этой стороне реки довольно чистая, чего нельзя сказать о стороне противоположной, ибо все нечистоты Города Большая клоака[96] непрерывно сбрасывала в Тибр.

Клодий пошел наверх по тропинке меж рядами кипарисов. Цвели левкои — их одуряющий терпкий аромат растекался по саду. Из-за деревьев доносились голоса и смех. Столы для пирующих, как обычно, накрыли возле бассейна. Здесь же установили светильники. Клодия возлежала среди молодых людей с чашей в руке. Сейчас ее лицо казалось загадочным и куда более красивым и молодым, чем при свете дня. Рядом с нею с одной стороны расположился Катулл, с другой Целий Руф, получивший прозвище Красавчик Язон за светлую кожу и наглый «раздевающий» взгляд.

— А вот и мой братец, мой дерзкий братец, который в будущем году станет народным трибуном, — нараспев проговорила хозяйка. Она уже была пьяна.

Разумеется, Клодий явился на пирушку без тоги — в одной тунике, вместо рукавов по последней моде — густая бахрома.

— Эвоэ-эван![97] — Матрона протянула брату серебряную чашу. — Мой брат пьет неразбавленное вино и не пьянеет. Впрочем, теперь этим можно удивить разве что стариков. — Она процитировала строчку из стиха Катулла:

«Сок несмешанный Вакха нам приятен!»

— Эвоэ-ван! — Клодий осушил чашу и подмигнул Фульвии. Девушка, в отличие от хозяйки, сидела, по старинному обычаю, на ложе. В руках ее тоже был пустой кубок, щеки горели, губы приоткрыты. Восторженным взглядом она смотрела то на хозяйку, то на ее гостей. «Фурор!» — читалось в ее глазах.

Сам обед уже завершился — подавали вино и пирожки с медом и маком. Но на столе для тех, кто не успел насытить желудок, оставлен был солидный окорок. Его золотистая кожица была натерта чесноком, а розовое мясо с каймой белоснежного жира источало прозрачную слезу, будто эта чудная ветчина сожалела о малой вместимости желудков пирующих. Раб-разрезальщик отсек от окорока тонкий ломоть, присыпал перцем, кардамоном, сельдереем и протянул тарелку запоздавшему гостю.

— Говорят, Клодий, ты заключил союз с Цезарем и Помпеем? — спросил Целий Руф, ехидно прищуриваясь. — Нельзя ли узнать, почему?

— Ты угождаешь Цицерону. Нельзя ли узнать, почему? — передразнил Клодий.

— Все очень просто. Пока борьба идет без оружия, надо держаться более честной стороны, а как только дело дойдет до войны и похода, то надо встать на сторону более сильного.

— Интересная точка зрения, — пробормотал Катулл.

— Что главное в таком подходе? — Клодий изобразил крайнюю заинтересованность.

— Главное, чтобы было достаточно времени оценить, на чьей стороне сила. — Целий Руф оставался невозмутим. Видимо, такое поведение он считал образцом добродетели, если не староримской, то новоримской — точно.

— Трезвый взгляд человека, который пьет неразбавленное вино.

— Со мной тут забавный случай приключился, — принялся рассказывать Катулл. — Возвращаюсь я домой уже за полночь и вижу в переулке: какой-то мальчишка забавляется с девчонкой, старается, пыхтит. Ну, я подошел тихонько сзади, пристроился и вонзил пареньку свое торчащее копье.

Все захохотали: Клодия — мелодично и звонко, Целий Руф — громче всех. Фульвия фыркнула.

Музыканты играли. Кто-то из них фальшивил. Кажется, флейтистка.

— А почему бы нам не станцевать! — воскликнула Клодия и повернулась к Фульвии. — Малышка? — Фульвия отрицательно затрясла головой. — Тебя не учили?

— Учили… Но я не знаю… хорошо ли.

— Станцуй, и мы посмотрим. И оценим! — настаивала хозяйка.

— Лучше выйдем мы с тобой, сестрица, — предложил Клодий. — Ты же отлично пляшешь.

— Куда лучше, чем положено порядочной женщине, — поддакнул Целий Руф.

— Порядочные римляне вообще не танцуют, — заявил поэт Катулл. Он был уже изрядно пьян. А когда пьянел, начинал говорить гадости всем подряд и всех ревновал к очаровательной хозяйке.

— Может, и так, — согласился Клодий, подавая руку сестре и помогая ей подняться. — Порядочные римляне не танцуют. И не пишут хороших стихов. Лишь отвратительные — как Цицерон.

— Катулл такой забавный, когда злится, — шепнула красавица на ухо брату.

Но Клодию дела не было до поэта: пусть сестрица следит за мрачным выражением Катуллова лица, если ее так это забавляет. Его же интересовала малышка Фульвия. Ого! Девушка так и вытянулась — будто тетива балеарского лучника. Даже привстала, следя, как легкое платье свивается вокруг стройных ног Клодии, а потом разлетается прозрачной волною. При свете факелов можно было разглядеть все изгибы тела. Клодия закружилась, удаляясь от брата, потом рванулась назад, их лица очутились рядом; пирующим даже показалось, что губы танцоров соприкоснулись. Фульвия тихо ахнула. Катулл застонал.

— Странный танец, — заметил ироничный Целий. — Кажется, и греки так не танцуют?

— Так танцуют на Востоке, — отвечал Клодий. — Я видел, когда был в войсках Лукулла в Гордиене.

— Такие танцы в войсках? Что же это было за войско! — захохотал Катулл.

— Говорят, после этих плясок ты несколько месяцев провалялся в доме сестрицы Терции в Киликии, — напомнил как бы между прочим Целий Руф. — А потом угодил в плен к пиратам.

Клодий не любил, когда ему напоминали о его не слишком удачной военной карьере.

— Я был тяжело ранен, — сказал он резко и будто невзначай вновь бросил взгляд на малышку Фульвию.

В темноте ее глаза влажно блестели. Она не отрывала глаз от его лица. Клодий поднял руку и коснулся шрама на виске. Обычно шрам был скрыт волосами, но сейчас Клодий намеренно откинул пряди назад. Хозяйка, смеясь, упала на ложе, обхватила Катулла за шею и принялась жадно целовать в губы.

А ее брат присел рядом с Фульвией, довольно бесцеремонно приподнял голову девушки за подбородок. Она покорно прикрыла глаза.

— Целуй ее, братец! Целуй! — крикнула Клодия. Кажется, она была совершенно пьяна. — Отныне я — повелительница оргий.

Фульвия смутилась, вырвалась и кинулась бежать — в темную аллею кипарисов.

Клодий вскочил. Приметил, что Катулл жадно целует плечо хозяйки, а та, запрокинув голову, следит, что делает Клодий.

Волоокая.

Клодий помчался за Фульвией. Бежать далеко не пришлось. Она стояла в глубине аллеи, ожидая. В темноте белело ее платье. Меж деревьями пряталась статуя Приапа с огромным, ниже колен, фаллосом. В темноте деревянного охранителя садов было не разглядеть, но Клодий знал, что италийский мастер, большой шутник, придал Приапу поразительное сходство с Клодием. Интересно, знает девчонка, что за спиной у нее отнюдь не Аполлон, а фривольный божок дикой природы?

Клодий обнял девушку, жадно приник к губам. Она отвечала неумело, но страстно. Он попробовал задрать ее платье. Она уперлась кулачками ему в грудь и откинула голову назад.

— Не смей! — прошептала.

Вот те раз! А зачем звала?

Он засмеялся и вновь попытался привлечь ее к себе. И тут почувствовал легкий холодок пониже грудины. Острие кинжала — догадался он — и разжал руки, покорно развел их в стороны. Если податься вперед — кинжал войдет в тело по самую рукоять. Мысль об опасности лишь усилила его возбуждение — до такой степени, что сквозь его тунику и свое платье Фульвия почувствовала прикосновение его плоти. Она не сразу поняла это, потом, кажется, сообразила, отшатнулась. И бросилась бежать.

Клодий рассмеялся, подошел к бассейну, вымыл лицо, влажной ладонью пригладил волосы.

В постели она наверняка окажется чудо как хороша. Занятно будет обучать ее науке любви.

Он вернулся к остальным. Фульвия сидела на своем месте как ни в чем не бывало, сложив на коленях ладошки. Скромница-девочка.

— А вот и братец, мой Красавчик. Он вправду Красавчик. Никого нет красивее в Риме, чем он. Ты по сравнению с ним урод, — шепнула хозяйка Катуллу, который успел расстегнуть фибулу у нее на плече.

Клодий взял со стола наполовину полный серебряный кратер и сделал несколько глотков.

— Красавчик Клодий, что с тобой? — невинным тоном спросил Целий Руф. — Тебя изнасиловали?

Клодий посмотрел вниз. На белой тунике проступило алое пятно. Все-таки порезала! Клодий опустился на ложе, ощутив противную слабость. Не от раны — то была пустячная царапина, — а от странного внезапного опьянения. Выпил он не так уж и много, но ноги почему-то не держали.

— Послушай, Клодий, — придвинулся к нему Целий Руф и зашептал, поглядывая на хозяйку, что миловалась с поэтом, — ты не ревнуешь?

— Я? Нисколько. А как относится Цицерон к тому, что ты бываешь у моей сестрицы? Ты, его преданный друг?

Но Целия было трудно смутить.

— Большой друг Цицерона Помпоний Аттик посещает твою сестрицу, — отвечал Целий. — Цицерон не возражает. Напротив, старается эту дружбу использовать в своих целях. Собирает сведения.

— Я помирился с Цицероном. — Клодий знал, что завтра же Целий Руф передаст эти его слова консуляру. — Забыл все обиды.

— Отлично. Я рад! Давно бы так. Полный консенсус. — Целий Руф вновь глянул на Клодию — она была совершенно пьяна, голова ее покоилась на плече Катулла. Волоокая лениво приподняла руку и щелкнула пальцами. Тут же подскочили двое смазливых рабов, подняли ее и повели в беседку — отсыпаться. Катулл же о чем-то яростно спорил с молоденьким племянником хозяйки Аппием Клавдием. — Все будут рады… — Целий Руф огляделся, поднялся и крадучись исчез в темноте.

Клодий пошел за ним. Услышал в беседке шумную возню и пьяный игривый голос Клодии:

— Целий, нахал… — Она явно не собиралась звать на помощь.

Клодий подошел к фонтану, подставил голову под бегущую струю воды.

Глупец! Власть, как и женщину, ни с кем делить нельзя. Но в этот вечер он не ревновал сестрицу. Нет, не ревновал.

Картина IX. Опять моя сестрица Клодия

Не могу не думать об этой девчонке. Всю ночь она мне снилась. Я просыпался раза три или четыре, вновь засыпал и всякий раз видел ее во сне. Один сон я запомнил. Она всадила мне в сердце нож, но тут же выдернула. На лезвии алела кровь. Она принялась ее слизывать. Слизывала и улыбалась.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Конец июля 59 года до н. э

I

— Где Фульвия? — спросил Клодий, заходя прямиком в малый атрий сестры.

— Зачем она тебе? — Прекрасная матрона изобразила недоумение.

— Забавная мордашка.

— Хочешь, чтобы тебе отрезали яйца?

Клодия рассматривала свое лицо в серебряном зеркале. Быть может, сравнивала себя с отсутствующей Фульвией?

— Так где она? — Клодий уселся на стул. — Куда ты услала девчонку?

Матрона передернула плечами. На одном восхитительном плечике остался след зубов. Катулл укусил? Или Целий Руф? Разумеется, Клодий не станет спрашивать.

— Сегодня утром уехала. Юной невинной девушке не стоит с тобой встречаться. — Она повернула зеркало так, чтобы видеть лицо брата.

— Она в поместье отца?

— Может, да. А может, и нет. Это ты прислал мне сегодня новенькую тогу?[98] А? — Клодия отложила зеркало и повернулась к брату. — Я почему-то думаю, что ты.

— Новую тогу? Нет, дорогая. Я бы послал тебе старую.

— Что?!

— Дешевая шутка. А новая тога стоит дорого.

— Кто, в таком случае? Ты знаешь?

Клодий пожал плечами, хотя подозревал, что тогу прислал Целий Руф — выходка в его стиле.

— Хорошо, я скажу, где Фульвия. — Клодия скорчила гримаску, сверкнула белыми, как жемчуг, зубами и внимательно осмотрела их в зеркало. — Но взамен сдай крыло в своем доме Целию Руфу. Он просил посодействовать ему в этом деле.

— Зачем мальчику моя пристройка? Мало места в отеческом доме? — Клодий сделал вид, что удивлен.

— Целий уже не мальчик. — Клодия тронула пальцем кожу около глаза и вздохнула. — Псекада, — обратилась она к рабыне — та как раз заглянула в атрий. — Вели немного подогреть масло, не люблю, когда меня натирают холодным. — Рабыня исчезла. — Неужели непонятно? Целию надоело жить под приглядом отца. Старики редко нас понимают. Так что, будь добр, помоги Целию.

— Тридцать тысяч в год, — отвечал Клодий, небрежно вертя рукоять кинжала.

— Тридцать тысяч? Да за такие деньги можно нанять целый дом.

— Можно. Но не на Палатине. И не рядом с тобой, моя Волоокая.

— Пять тысяч.

Клодий расхохотался:

— Для тебя, сестрица, я готов на многое. Но разоряться не входит в мои планы.

— Хорошо, минимальная цена, которая тебя устроит, учитывая, что я выступаю посредником.

Клодий задумался. Он любил эту женщину, хотя сейчас, пожалуй, его любовь больше всего походила на братскую. Капризам Клодии трудно было противиться.

— Десять тысяч, и половина — вперед. — Он назвал справедливую цену, и Клодия подтвердила это кивком головы. — Но только как же поэт? Разве он получил отставку? Еще вчера ты с ним миловалась.

Клодия отрицательно качнула головой.

— И сегодня вечером Катулл снова придет. Целий Руф, конечно, мерзавец. Но он обворожителен, в отличие от Катулла. А я, — она капризно наморщила носик, — ценю мужскую красоту. Ты же знаешь. — Она бросила выразительный взгляд на брата.

Да, он знал ее слабости. Бедная сестрица — уж кого-кого, а покойного Метелла Целера красавцем нельзя было назвать.

— Так где же Фульвия?

— Не скажу.

— Ты обещала.

— И что? Теперь все обещают, но не торопятся выполнять, я многим обещаю, а потом забавляюсь, глядя, как они злятся. Ты великолепен, когда злишься. Глаза так и горят!

— Ошибаешься, сестрица. Мы, римляне, всегда держим слово. А кто не держит, того карает Юпитер, следящий за тем, как выполняются клятвы.

— Я не клялась!

Клодий поднялся и направился к двери: ему со своими людьми ничего не стоило найти девушку. Это займет лишний день или два.

— Уехала на виллу к тетке, — бросила ему в спину сестра.

Клодий обернулся:

— Почему не к отцу?

— Говорят, он обожает разные забавы, слишком смелые для отца семейства. Неужели эта глупышка так тебя очаровала? — Клодия отшвырнула зеркало. Металл зазвенел, ударившись о мозаичный пол.

— Ты что-то имеешь против?

У нее задрожали губы. А в глазах — о, боги — стояли слезы. Она ревновала. Ему показалось, что он ощутил ее боль. Клодий вернулся, нежно похлопал ее по руке.

— Мы же брат и сестра, Клаудилла… Брат и сестра. — Он ободряюще улыбнулся. — У тебя есть Катулл и Целий. Один — поэт, другой — красавец.

Она отвернулась. Плачет? Неужели она способна плакать?

— Ненавижу, — почти беззвучно шепнули полные алые губы.

«Цицерон будет в ярости, когда узнает, что Целий поселился в моем доме», — подумал Клодий.

Она осторожно шмыгнула носом, поправила волосы и вновь повернулась к брату. Глаза ее блестели ярче обычного.

— Значит, тебе захотелось невинную девочку? Да, телом она невинна. Но Катулл говорил, что сосет она умело.

И, увидев растерянное, сделавшееся совершенно глупым лицо Клодия, она рассмеялась — сначала коротко и торжествующе, потом — совершенно истерически. Ну что, братец, хорош сестрин подарочек на прощание?

Он улыбнулся в ответ и вышел. В глазах на миг потемнело. И едва не получил по лицу. Успел увернуться — реакция у него была отменная.

Когда Катулл кинулся на него с кулаками вновь, сенатор схватил безумца за руки.

— Руф! Руф! — выкрикивал Катулл, как проклятие. — Дрянь! Подстилка! Сука!

— Прекрати! — Клодий встряхнул его как следует и оттолкнул. — Ты что, баба?

— Он отнял, все отнял! Все! Все! Подлая язва! Предатель! Вор! А я считал его братом и другом!

— Погоди, что ты бесишься?! Подумаешь, Руф! Она его скоро бросит, ты один у нее надолго.

— Врешь!

— Нисколько. Цезарь когда-то был ее любовником, но она его выставила.

— Цезарь?! Гай Цезарь? Этот развратник, этот человек без души? Этот полузнайка? — Катулл как будто не знал, что делать с руками, он хватался за все подряд — за ткань плаща, за фибулы, за волосы. — Убийца! Гладиатор! Грабитель! — выкрикивал поэт. — Ненавижу! Пусть вернет мои стихи, те, что я ей дарил. Все, все до последнего! Так ведь нельзя, нельзя! Дрянь прогнившая! — выкрикнул Катулл на всю улицу. — Отдавай мои таблички!

Поэт попытался ворваться в дом, но Клодий заступил дорогу.

— Остынь немного, а потом приходи.

— Шлюха! Она танцует в кабаках и продает свое тело любому. Она спит с гладиаторами.

Это было чистым вымыслом, и Клодий в ответ лишь усмехнулся.

— Но в постели она искусна, как сама Венера. Тот, кому она подарила тысячу поцелуев, должен это знать! — проговорил Клодий, с улыбкой глядя на поэта.

— Так вправду… — Катулл отшатнулся. — Неужели? — Он попятился.

— Я не ревную, — сказал Клодий, наступая на него. — Так какое право ревновать у тебя?

— Зачем я живу?! — простонал Катулл.

И, шатаясь, побрел по улице, будто слепой.

II

Только утром следующего дня Клодий вернулся домой. Он был пьян. Нет, не то чтобы очень. Так, немного — больше от недосыпа, чем от вина. Он направился тяжкой поступью в атрий. Плащ был заменен тогой, хмурое выражение лица — вымученной улыбкой, щедро посыпались в протянутые ладони денарии и ассы. Нате, берите и оставьте меня в покое! Если б знали только, как вы мне надоели. Голова раскалывалась.

После приема клиентов Клодий прошел в темную свою спаленку и рухнул на кровать. Надо бы отправиться в ванную, но сил не было встать. Он чувствовал запах собственного пота и запах чужих благовоний, что сохранился в складках его туники; запах вина, базилика, чеснока и гарума[99] — помнится, соус пролила эта смешливая девка в таверне. Еще сохранился какой-то неистребимый кислый запах — то ли блевотины, то ли просто невыносимого горя.

Несмотря на усталость, Клодий не мог заснуть: боль в виске все усиливалась, запах тоже усиливался, становясь нестерпимым. Может быть, его вырвало? Клодий ощупал подушку — она была липкой и жесткой, как камень. Он перевернулся на спину и увидел, что занавески на двери в спальню нет, и на пороге стоит Фульвия в коротенькой белой тунике. Темные, с рыжинкой, вьющиеся волосы рассыпаны по плечам. В свете, падающем из соседней комнаты, он отчетливо различал ее лицо. Она ничуть не смущалась — напротив, улыбалась, то покусывая нижнюю губу, то облизывая верхнюю язычком.

— Шлюха, — сказал он не зло, просто констатируя факт.

Фульвия подошла, встала на колени рядом с ним, бросила на него быстрый лукавый взгляд, задрала тунику, наклонилась…

И тут желудок вдруг рванулся к горлу, Клодий едва успел перевернуться набок, и его вырвало фонтаном. А когда приступ кончился, и он смог приподнять голову и оглядеться, то увидел, что занавеска на двери действительно отодвинута, но Фульвии на пороге нет, а подле ложа стоит Зосим на коленях и держит медный таз, от которого исходит кислый смрад.

— Ты болен, доминус, — проговорил Зосим. — У тебя сильный жар, кожа так и горит. Я уже послал за медиком.

Зосим унес таз, но вскоре вернулся, принялся затирать перепачканный пол.

Клодий стал ощупывать грудь, а верный слуга смотрел на него почти с суеверным ужасом.

— Я еще не умираю… нет…

Он опять увидел Фульвию — она склонялась над ним и обводила его запекшиеся губы острым ноготком.

— Уйди, — прохрипел Клодий.

Не то чтобы он хотел, чтобы она ушла, — вовсе нет. Но не мог позволить, чтобы она видела его таким жалким, в лихорадке, с обметанными серым губами, вонючим.

Явился медик, потрогал холодными лягушачьими пальцами веки, грудь, живот, сокрушенно покачал головой.

— Вот лекарство, доминус, — сказал Зосим, склоняясь над патроном. — Велено выпить. Медик сказал, что тебя ударили кинжалом с отравленным лезвием.

Питье оказалось нестерпимо горьким. Клодий с трудом его проглотил.

— Доживу до утра — выживу, доживу до утра — выживу… — бормотал он в бреду. Или ему казалось, что бормочет?

Фульвия была здесь, она расхаживала по спаленке, грозила пальчиком, то вдруг задумывалась, склонив голову и покусывая ноготь. Потом вынула шпильки из сколотых на затылке в узел волос, тряхнула вьющейся гривой, что-то сказала — что, Клодий не расслышал, — и вышла из комнаты. Он пытался пойти за ней, но не смог даже привстать на кровати.

В доме сделалось темно — светильники вдруг разом погасили, но тишина не наступила, все почему-то спешили куда-то, кричали, спорили; кто-то пытался вытащить Клодия из спальни, но он не давался, лягался и даже, кажется, кого-то укусил. Он хотел, чтобы его оставили в покое, не трогали, не тормошили, чтобы все замолчали, и наступила тишина. Совершенная, абсолютная тишина…

III

— Утро… — пробормотал он, глядя, как дверной проем постепенно желтеет, и проступает только что изготовленная копия Венеры из белого искристого мрамора, с отмеченными золотом сандалиями. — Зосим!

Темный тюфяк в углу зашевелился.

— Утро, — повторил Клодий и почувствовал, что губы нелепо расползаются.

— Точно, утро, — подтвердил Зосим.

В комнате пахло шафраном: это слуги, чтобы забить запах пота и блевотины, кропили шафранной водой стены и постель.

— Я на воздух хочу, — сказал Клодий.

Он сел на ложе, и все куда-то поехало: стены — в одну сторону, светлый дверной проем с белотелой мраморной Венерой — в другую.

— Изволь, доминус, только тебе не дойти.

— Дойду.

Зосим надел ему на ноги кожаные соки.[100]

Клодий все же встал, упрямством перебарывая смертельную слабость. Покачнулся и вцепился Зосиму в плечо. Сил не было — ни в руках, ни в ногах. Однако пошел.

— Консул Цезарь о тебе справлялся. И сегодня, и вчера, и позавчера.

— Сколько же я болею?

— Три дня.

Явился Полибий, подхватил хозяина с другой стороны. Так втроем добрели они до перистиля. Тут уже суетились две рабыни: взбивали подушки, матрацы. Увидев хозяина, запричитали, заахали. Притворно? Нет? Не разберешь. Но, похоже, что непритворно. Вон ту смуглянку Клодий выкупил из лупанария и обещал свободу. Умрет он — быть ей и дальше рабыней, ублажать чью-то похоть, пока морщины не избороздят лицо.

— Напиши письмо Марку Фульвию Бамбалиону, — приказал Клодий Зосиму.

— Что написать?

— Напиши… Публий Клодий Пульхр просит Марка Фульвия отдать за него дочь.

— Ты очень болен, доминус.

— Если Марк Фульвий согласится, я поправлюсь. На том кинжале был не яд, а приворотное зелье.

И Клодий провалился в черный сон без сновидений.

IV

На Рим после полудня налетела гроза, сверкали молнии, с черепичной крыши рушились в мелкий бассейн перистиля потоки мутной воды. Лежа под защитой колоннады, Клодий смотрел, как ливень бьет его садик, и вода в бассейне пузырится и кипит. От водяной пыли и лицо, и шерстяная накидка мгновенно сделались влажными.

Интересно, сумел ли Зосим опередить грозу и добраться до виллы сенатора Фульвия, или пережидает ненастье в придорожной таверне? Как скоро он принесет ответ? Сегодня? Или только завтра, к полудню?

Ждать до завтра не было сил…

V

— Ты уже вернулся, Зосим? — спросил Клодий, поднимая голову.

Вокруг было темно, только тлел золотой огонек в носике светильника.

— Час назад. Но ты спал, и я не стал тебя будить.

Клодий лежал на полу возле бассейна. В голове шумело, будто где-то недалеко вода водопадом обрушивалась на камни. Клодий сел, поднес руку к голове. Перед глазами плыли какие-то пятна. Пурпур преобладал.

— Ты отдал сенатору письмо?

— Да, доминус.

— Катулл сочиняет стихи, Цицерон — речи, — сказал Клодий. — Все продаются, жрут, развратничают. Все чуют конец. Пахнет мертвечиной. А Катулл сочиняет стихи.

— Что с тобой? — обеспокоился Зосим. Он поставил светильник на пол, помог хозяину подняться и усадил его на скамью.

— Я спал… — Клодий смотрел куда-то мимо Зосима и мучительно хмурил брови. — Да, я спал. И мне приснился странный сон. Будто я — это совсем не я, а кто-то другой. А Рим — не Рим, а огромный кувшин, который разлетелся осколками. А внутри кувшина — отрубленные головы, кишки, чьи-то руки, зубы, кровь… — Клодий икнул и брезгливо сморщился. Казалось, его сейчас вырвет. Но он сумел подавить спазм. — И вот этот я-не-я ползает по полу, собирает осколки и пытается склеить кувшин. Глупый сон, правда?

— Я верю в сны, — сказал Зосим серьезно.

— И что ты думаешь про мой сон?

— Крови будет много.

— В наше время легко говорить умные вещи, — усмехнулся Клодий. — Но очень трудно поступать умно.

— Проводить тебя в спальню? — спросил вольноотпущенник.

— Ты привез ответ?

— Да, доминус. — Зосим протянул Клодию таблички.

Клодий сломал печать, Зосим поднял светильник, чтобы патрону легче было читать.

— Сенатор приглашает меня к себе в имение. Значит, хочет устроить помолвку. Я спрошу: «Обещаешь?» И он ответит: «Обещаю». Фульвия — моя. Завтра утром я проснусь здоровым, Зосим, вот увидишь.

Картина X. Народный трибун и молодожен Публий Клодий

То, чего так опасался Цицерон, свершилось. Я — народный трибун. Не пройдет и двух месяцев,[101] как толпа перейдет в мою безраздельную власть. И в течение целого года будет делать то, что угодно мне. Грядет трибунат Публия Клодия Пульхра.

Сумасшедший Город, отныне тобой управляет Бешеный!

Из записок Публия Клодия Пульхра

17-19 октября 59 года до н. э

I

На свадьбе Клодия и Фульвии гулял весь Город. Пиршественные столы накрыли прямо на улицах, вино пили только сорокалетнее, туши кабанов жарили целиком на вертелах. На столах пирамидами высились янтарные и пурпурные гроздья винограда, карфагенские гранаты, наливные яблоки и груши. Все говорили только о сегодняшней свадьбе и о завтрашних выборах народных трибунов. Свадьба и выборы слились в одно действо. Сегодня все угощаются и пьют за здоровье жениха, завтра с гудящей головой пойдут голосовать за молодожена.

На невесте венок из майорана, оранжевая фата, красные башмачки. Глаза невесты потуплены. Но Клодий знает, что это не скромность, а затаенное торжество. Из всех молодых римлян она хотела только его — дерзкого красавца, способного на самые невероятные поступки. И она получила, что хотела. Невиданная роскошь для римской невесты, чью судьбу без оглядки на ее чувства вершит глава семейства.

Пронуба[102] Юлия соединила руки жениха и невесты.

Толпа распевала гимн, написанный Катуллом:

«Позови же невесту в дом

И любовью ее обвей

К молодому мужу, как плющ

Цепколистный со всех сторон

Дерево обвивает.

Хором, девушки чистые,

Запевайте, ведь и у вас

В жизни будет такой же день,

Пойте — о, Гименей-Гимен,

О, Гимен-Гименей!»

О щедром даре для своего брата просила поэта красавица Клодия, и платой за гимн послужило кратковременное примирение между Лесбией и ее поэтом. Об этом примирении Катулл тут же написал чудный стих. Но любовники вновь поссорились, еще до свадьбы Публия и Фульвии, гораздо быстрее, чем хотела сама матрона. Впрочем, гимн этот Катулл сочинял не впервые. Оставляя большинство строк неизменными, он добавлял что-нибудь особенное, специально для жениха и невесты. Про славу или пороки жениха, про непорочность невесты.

Когда свадебная процессия направлялась к дому новобрачного, Клодий бросал в толпу орехи, как того требовал обычай. Спустя несколько дней кто-то пустит слух, что орехи были золотые, и тогда рьяные искатели легкой наживы на коленях исползают все мостовые на Палатине, а отдельные личности будут ковырять плиты до самых январских Календ.

Наутро гости, соснув часок-другой (многие прямо за столами) и выпив по бокалу подогретого вина с пряностями, что предлагали каждому падающие от усталости слуги, направились нестройной толпой голосовать. Хмельное общество сопровождали до места назначения люди Гая Клодия и гладиаторы Зосима при мечах и с увесистыми дубинами, чтобы никто не посмел сорвать столь важные комиции.

Сомнений не было, кому в этот день избиратели отдадут голоса.

II

Итак, он стал народным трибуном. Столько сил положил, чтобы добиться этой магистратуры! Интриговал, заручился поддержкой Цезаря и Помпея, подкупал, льстил, насмешничал. Защитник народа — народный трибун. Он может предлагать законы, может посадить любого в тюрьму, может наложить на любой закон вето, а его самого окружает старинный закон сакральной неприкосновенности.

Клодий проснулся, когда в соседней комнате послышались осторожные шаги рабов. Фульвия безмятежно спала подле, положив головку ему на плечо. Эта женщина сводила его с ума. Она была куда более дерзкой, чем он. Она вообще не знала такого слова, как «нет». Невероятно, что подобный звереныш вырос в строгой римской семье. Впрочем, как раз в строгости нравов ее семьи у Публия были большие сомнения. Ее плотская страсть была неуемной. Даже боль доставляла ей удовольствие. В первую ночь она легко достигла Венериного спазма, а во вторую требовала все новых и новых удовольствий, как будто хотела испытать, на какие подвиги во имя Святой Венеры способен молодой супруг. Но все же и она утомилась и уснула.

Клодий поцеловал ее волосы, вдохнул запах пряных сирийских духов и принялся беззвучно напевать строки из Катуллова гимна, перевирая слова и вставляя время от времени:

— О, три закона, три моих новых закона!

Три закона, как три тессеры,[103] как три выигрышных броска костей.

В первый же день своего трибуната Клодий предложит проекты законов, чтобы через двадцать четыре дня их можно было принять.

Сначала пойдет закон о хлебе — закон, чтобы хлеб неимущим раздавали бесплатно. Цезарь против, но Клодию плевать. Этот закон потащит за собой остальные. Как только прозвучит слово «даром» — все попрошайки, полуразорившиеся ремесленники, паразиты, сутенеры и просто бездельники, завсегдатаи скачек и гладиаторских боев, задолжавшие торговцы, ничего не достигшие вольноотпущенники, ветераны, оставшиеся без гроша, калеки бесчисленных войн, родственники и клиенты проскрибированных, лишившиеся при Сулле всего, — все они ринутся за Клодием туда, куда он их позовет. Вопрос о хлебе и вопрос о земле — неизменно два самых главных. Недаром Гракхи строили на них свою политику, хлебом и землей покупали любовь плебса. Земельный закон принял Цезарь. Ну, а хлебом займется Клодий. Хлеб — одна из главных ниточек управления, дергая за нее, можно создать хаос в столице и во всей Италии или, напротив, умиротворить пролетариев.

Клодий улыбнулся. Почему раньше него никто до такой простой вещи не додумался? Малая плата — это все равно плата. Слово «даром» отличается от слов «малая плата», как шампиньоны от свинух.

Второй закон пойдет на закуску к хлебу — закон о созыве комиций. Пора в таких вопросах отказаться от религиозных запретов. Комиции должны работать — и это главное! Тут есть о чем покричать консерваторам во главе с Катоном. Так пусть кричат — их мало кто услышит!

И, наконец, третье — восстановить коллегии граждан, то есть позволить вновь создавать предвыборные объединения под руководством бойких и сообразительных ребят, незаменимых при организации нужного голосования и покупки голосов. Здесь кое-кто попытается воспрепятствовать. И этот кое-кто — Цицерон. Значит, надо мягко убедить его, что ничего страшного в законе о коллегиях нет. Ну, будут собираться жители столицы, живущие в одном квартале, на пирушки в базарный день, ну, будет у них старший, ну, поговорят они немного о политике, скинутся товарищу на похороны любимой тещи — что ж тут плохого? Или они не люди, в конце концов? Или только оптиматам все позволено?! А то, что под покровом темноты кое-кто из них явится к соседу с тяжелой дубинкой, — так это не так уж и плохо…

На самом деле этот третий закон — самый главный. При умелом руководстве из коллегий можно сделать настоящие боевые отряды, а соединив коллегии вместе — создать мощную оппозицию сенату. Коллегии объединяют всех — свободных и рабов, имеющих право голоса и носящих железные ошейники. Тот, кто будет опираться на коллегии, станет править Республикой.

Итак, целый год Рим в его распоряжении! И это тем смешнее, что оказалось так просто.

Теперь он будет говорить, говорить, говорить…

И пусть попробует кто-нибудь перекричать его на форуме!

Картина XI. Вопрос о хлебе

Сегодня народное собрание проголосует за мои три закона: о хлебе, о созыве комиций и о коллегиях граждан. При нынешних консулах, личностях совершенно ничтожных, моя роль возрастет необычайно. Консулы будут действовать по указке Цезаря, но Гай Юлий уедет в Галлию, и узнавать, что делать, станет затруднительно — ведь письма туда и обратно идут так долго!

А вот кто будет рядом, так это Помпей. Мне это не нравится. Помпею я не доверяю. Впрочем, я и Цезарю не доверяю. А сенату — как Цезарю и Помпею вместе взятым.

Из записок Публия Клодия Пульхра

3 января 58 года до н. э

I

Он стоял на ораторской трибуне, а перед ним волновалась толпа. Он бросал в холодный влажный воздух слова, а толпа внизу, как непонятливое и неповоротливое существо, то замирала, то начинала шуметь; но рокот, накатывая, всякий раз разбивался о старинные ростры трофейных кораблей. Клодий не боялся толпы. Он считал ее за подружку. Он — народный трибун, она — глуповатая буйная баба, которая в него слепо и навсегда влюблена. Ради нее, своей возлюбленной, он отказался от права называться патрицием; ради любви к ней пожертвовал громким именем Клавдиев. Женщинам нравятся подобные истории. Так что иди, толпа, иди в мои объятия и делай, что я захочу. Но знай при этом, знай, я не презираю тебя, напротив, люблю такой, какая ты есть — развязная, наивная, жестокая, беспомощная. Я люблю твой запах, твой надрывный рев, твою доверчивость и даже твою злобу. И ты бабьим своим сердцем чуешь, что я люблю тебя, и потому будешь всегда принадлежать мне вся, без остатка.

— Почему бедняки должны платить за хлеб? — задавал риторический вопрос Клодий, и голос народного трибуна разносился по притихшему форуму. — Достаточно, что вы платите огромные деньги за то мерзкое жилье, где воняет отбросами, где днем холодно, а летом — нестерпимая жара. Но этого мало, вы должны еще голодать! Раба накормит хозяин, с голоду ему не даст умереть — все же собственность, и собственность дорогая. А что делать квириту? Как быть гражданину, одетому в грязную, износившуюся тогу? Он — свободен и потому может свободно умереть с голоду, если не найдет нужные ассы, жалкие ассы, чтобы заплатить за хлеб для себя и для своей семьи. Дешевый хлеб! О, спасибо, властители Рима! Только где взять денег, чтобы выкупить этот дешевый хлеб?

Толпа отвечала воплями, истошным нутряным воем. Не одобряла, нет, — объяснялась Клодию в любви.

Народный трибун сдержанно улыбнулся.

— Квириты не должны думать о хлебе! Они должны его получать. Римские граждане должны думать о величии Республики. О хлебе пусть думают магистраты. Потому я предлагаю, чтобы хлеб раздавался бесплатно бедным гражданам, занесенным в списки.

Толпа гудела. Вот-вот должно было начаться голосование. После Клодия говорить никто не решался. Итак, плебеи на его стороне. Но это — только первый шаг.

Клодий вслушивался в рокот толпы. Он наслаждался. Он ее любил. И эта любовь — навсегда.

II

В комнате Фульвии пахло сирийскими духами. По утрам от этого запаха Фульвию тошнило, но она все равно душилась. Потому что такими духами пользовалась великолепная Клодия. И серьги в виде милашек-дельфинчиков Фульвия себе заказала.

Клодий, зайдя в комнату, застыл как вкопанный. Потому как увидел на столе перед милой своей женушкой отрубленную человеческую голову на блюде.

— А это что такое? — спросил с отвращением. В первое мгновение Клодию показалось, что голова самая настоящая. Да еще в позеленевший язык воткнута шпилька для волос.

— Цицерон! — хихикнула молодая женщина.

Тогда, наконец, Клодий понял, что голова — не отрубленная, а восковая; чертами необыкновенно схожая с лицом знаменитого оратора.

— Зачем ты это сделала?

— Не хочу, чтобы этот глупый болтун говорил о тебе всякие гадости. Вот увидишь, ему еще отрубят голову, — мстительно произнесла молодая женщина. Она вытащила шпильку из воскового языка и вколола в волосы. — Или ты думал, что я буду прясть шерсть? Я не такова.

— Брат Квадрантии на это не смел надеяться.

Малышка обиделась. Сначала ее лицо побелело, затем пошло пятнами, а глаза сделались совершенно черными — одни зрачки.

— Я — не как твоя сестра. Я буду верна мужу. Я не предам! — Она сжала крошечные кулачки. — Я — за тебя. Всегда. До смерти. Как волчица — в горло вцеплюсь.

Он поверил, что вцепится. Трудно было не поверить.

— Зосим! — крикнул Клодий, приоткрыв дверь.

— Не понимаю, почему ты служишь Цезарю и Помпею? — спросила Фульвия. — Подумаешь, Цезарь! Подумаешь, Помпей! Ну и что? Что с того, я спрашиваю?

— Я не служу. У меня с ними договор.

— Что за договор? Зачем? Ты — народный трибун. Ты можешь сделать все сам. — Она вскинула голову, отчего ее маленький подбородок стал казаться еще упрямее.

Молодая женщина сидела в кресле, расправляла складки своей вышитой столы и рассуждала о Цезаре и власти. Почему-то Клодию это не казалось забавным.

— Сейчас ты можешь все, ты — первый…

— Малышка моя, — оборвал он ее, — таких, мечтающих стать первыми на ровном месте, в Риме десятки, а то и сотни. К власти надо подбираться осторожно, закрепляя один успех за другим.

— Ты — единственный. Давай убьем Помпея. Я могу поехать в гости к его жене и подсыпать им обоим в вино яд. Или ему одному. Как ты скажешь. — Она говорила это вполне серьезно.

Клодий не знал, что ему отвечать. Может — рассмеяться?

— Вот что я скажу тебе: пусть Помпей пока живет. Договорились?

— Хорошо, тогда давай отравим Красса. Зачем тебе Красс? Денег он тебе не дает. Ни на палец не нужен нам Красс. Он, конечно, хитрый, и его труднее отравить, чем Помпея, но можно постараться.

— Ты — чудовище, — сказал он с улыбкой. — Маленькое симпатичное кровожадное чудовище.

— Да ты, кажется, не принимаешь всерьез то, что я говорю! — Она топнула ножкой в красном башмачке. — Я пытаюсь тебе помочь, а ты смеешься!

— Отличная помощь! Великолепная помощь. — Он зааплодировал. — Кого ты еще хочешь отравить? Цицерона?

— И его тоже! Чтоб его выволокли за ноги из его роскошного дома! — Фульвия погрозила отсутствующему Цицерону кулачком.

— Милая моя домна, давай договоримся: с Цицероном разбираюсь я. Идет? Удовольствия посчитаться с этим говоруном я тебе не уступлю. Я ведь никому и никогда не прощаю обиды. Ни царям, ни консулярам.

Фульвия нахмурила брови — точь-в-точь суровый судья.

— И что ты сделаешь с Марком Туллием? Отрубишь голову?

— Подумаешь — отрубить голову! Я замыслил кое-что поинтереснее, — пообещал Клодий. — Он будет жестоко страдать. Очень долго.

Зосим наконец явился.

— Держи! — Клодий швырнул ему восковую голову. — Заверни в какую-нибудь тряпку да пошли бездельника Этруска отнести этот презент сладкоголосому Цицерону. Пусть только не говорит, от кого подарок. И приложи записку: «Ты ответишь за казненных сторонников Катилины». Все понял?

— Конечно.

Зосим подмигнул восковому Цицерону, который размягчился от человеческого тепла и лип к ладоням.

Картина XII. Прощальный выход Цицерона

Я предложил закон «О правах римского гражданина». Еще раз подтверждено, что квирита нельзя казнить без суда. Хороший закон, очень нужный после кровавых развлечений Мария и Суллы. Проскрипций больше не будет — это я гарантирую. Заодно закон направлен против Цицерона — теперь ему можно припомнить казнь тех пятерых без суда. Всем ясно, что я целюсь в «Спасителя отечества». Он тоже понимает, что дело кончится изгнанием, ходит по улицам с утра до вечера и умоляет о помощи. За ним — с десяток тех, кто считает себя учениками оратора. Но никто не собирается защищать говоруна: он надоел и врагам, и друзьям.

Я занят с утра и до вечера. Коллегии надо не просто восстановить, их приходится организовывать, ставить во главе нужных людей, внедрять своих соглядатаев, устраивать обеды, подкупать, кого надо, объяснять, что, зачем и как. Помпей постоянно вмешивается в мои дела. Его ветераны оказались во многих коллегиях и даже руководят. Мне они не подчиняются, слушаются только Великого. Многие горожане их боятся. Я действую через тех, кто включен в списки для раздачи хлеба. Пусть мы союзники с Помпеем, но мне его действия не нравятся. Примерно в половину коллегий мне удалось ветеранов Помпея не допустить. Во всяком случае, не допустить их до руководства.

Клиент Гай Клодий по поручению народного собрания составляет списки бедняков для бесплатных раздач. Мне даже некогда их проверить.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Начало марта 58 года до н. э

I

Тирона они подкараулили на улице Аргилет возле книжной лавки. Когда раб Марка Туллия вышел из лавки, его с трех сторон окружили Зосим, Полибий и Этруск. Молодой человек остановился, привалился спиной к стене. Только вряд ли он был способен защищаться. Он просто прижал к груди свиток в футляре и закусил нижнюю губу, чтобы не дрожала.

— Куда ты ходил, Тирон? — спросил Этруск. Любезно спросил, только любезность эта была язвительная: Этруск терпеть не мог таких выскочек из рабского сословия, воображавших, что их добродетели когда-нибудь оценят господа. Этруск считал, что хозяева ценят только пороки.

— В книжную лавку. Хозяин просил.

— У нас к тебе дело, Тирон, — небрежно продолжал Этруск. — Хочешь остаться в Риме?

— Что? — не понял тот.

— Видишь ли, если Цицерона отправят в изгнание… А его наверняка отправят, как ты сам понимаешь… Так вот, его имущество конфискуют, а рабов продадут с аукциона. И тебя кто-нибудь купит.

— Но… — Секретарь беспомощно огляделся. — Но… я могу…

— Нет, мой друг, ты ничего не можешь. Если ты поедешь с Цицероном в изгнание, тебя объявят беглым. Так что — торги. — Зосим многозначительно вздохнул. — Но наш патрон может тебя купить.

— Нет, — сказал Тирон с неожиданной твердостью. — Я не буду ему служить.

— Будешь, — хихикнул Полибий. — Еще как будешь. Ты ведь раб.

— Доминус обещал мне свободу. — У Тирона затряслись губы. — Марк Туллий…

— Не успеет.

— Я его не оставлю. Пусть буду беглым, а не оставлю. — Тирон мотал головой и все плотнее прижимал к груди футляр со свитком. — Ни за что. Он мне свободу даст. Потом даст. Он меня не оставит. И я его. Ни за что…

— «Потом» не будет! У рабов не бывает «потом»! — рассмеялся ему в лицо Этруск. — Только «сейчас», когда есть возможность урвать жирный кусок. Сегодня тебе предлагают свободу, так хватай ее, потому что завтра у тебя не будет ничего. Вот закон раба: не упускай своего. На остальное плевать.

Тирон замотал головой:

— Доминус Цицерон без меня не может. Кто будет записывать его речи?

— Идиот! Ты что, не понимаешь! — взъярился Этруск и замахнулся, чтобы влепить Тирону пощечину.

Зосим перехватил его руку. Вольноотпущенник был гораздо сильнее, и клейменый лишь глянул на Зосима с бешенством, но вырваться не смог.

— Пусть идет, — сказал Зосим.

Вольноотпущенник отступил в сторону, и Тирон скользнул в щель между ним и стеною. Но не побежал. Напротив. Остановился и оглянулся. Осуждающе покачал головой. И медленно, нарочито медленно зашагал к Палатину.

— За него несколько тысяч дадут на торгах. Ученый! — хмыкнул Полибий. — За таких всегда бешеные деньги платят.

— Пусть идет. Кому он нужен, кроме Цицерона? — В голосе Зосима слышалась досада. И ревность. Рабы и клиенты — они, как женщины, ревнивы.

Трое зашли в таверну и взяли горячих сосисок и подогретого вина. Для марта было слишком холодно. Опять месяцы сбились, не разберешь, зима еще или уже весна.

— Занятно было бы поглядеть на Тирона с клеймом беглого на лбу, — мечтательно проговорил Этруск и тронул пальцем собственный синий знак.

Зосим завернул несколько соленых рыбок в клочок папируса: из книжной лавки нераскупленные свитки поступали в таверну. Порой, поедая соленую макрель, Зосиму удавалось разобрать под липкими пятнами обрывки чьих-то выброшенных мыслей. Он всегда их запоминал, чтобы сделать приятное неведомым сочинителям. Пусть автор ненужной книги никогда не узнает, что кто-то читал его сочинения, и этот читатель — бывший раб, — все это неважно. Книжку читали — значит, она была. Пусть миг, пусть одной строкой, но звучала. И Зосим был. А Рим есть и будет всегда, — так думает Зосим, доморожденный раб Аппия Клавдия, доставшийся его сыну Публию и получивший по воле Публия свободу.

Зосим поднялся.

— Пошли, что ли. Доминус ждет.

II

Вечером к Цицерону явились Гортензий и Катон, пришли поодиночке и встретились в таблине консуляра. Гортензий был, как всегда, напыщен и велеречив, Катон — хмур. Особенно сильно он хмурился перед тем, как совершить какой-нибудь добродетельный поступок. Наверное, точь-в-точь такой вид был у Катона, когда он уступал свою супругу Марцию этому самому Гортензию, чтобы плодовитая женщина, родившая Катону троих детей, наделила потомством мужниного друга.

Гортензий был на восемь лет старше Цицерона, его звезда знаменитого оратора взошла куда раньше, но раньше и закатилась — в тот день, когда Гортензий проиграл Марку Туллию дело Верреса.

— Как поживает Марция? — обратился Катон к Гортензию, как будто спрашивал о чужой ему женщине.

Физиономия у Катона всегда была печальная, уголки губ опущены книзу, будто Катон проглотил что-то кислое.

— Благодарю, хорошо.

— Я рад.

На том разговор оборвался, и гости, оба разом, повернулись к хозяину.

— Надо как-то сладить с этим Смазливым! — раздраженно воскликнул Цицерон. — Обуздать его, остановить, вынести суждение сената или… Пусть один из народных трибунов наложит вето на закон Клодия о моем изгнании! Неужели нет ни одного народного трибуна, который был бы на нашей стороне?! Неужели все сделались так слабы, так малодушны?! — «Спаситель отечества» вытер воспаленные глаза тряпочкой, смоченной в настое трав, отчего показалось, что оратор плачет.

— Видишь ли, мой дорогой Цицерон, — заговорил Гортензий красивым, хорошо поставленным голосом и прибавил точно выверенный жест, как к жареному зайцу добавляют зелень. — Разумеется, такое возможно, но чем закончится подобное отчаянное противостояние, сравнимое лишь с битвой Гектора и Ахиллеса? Только беспорядками, бунтом, пожарами, что охватят наш прекраснейший Город. Публий Клодий действует с наглостью гладиатора, но он буйствует не один, за ним маячит трехглавое чудовище: Цезарь, Помпей и Красс. — При упоминании имени Помпея Цицерон сразу сник. — Они вознамерились уничтожить тебя, мой друг, и ни за что не отступят, и нет в мире силы, способной тебя защитить. «Жрец Доброй богини» Клодий восстановил коллегии и создал десятки новых; стоит ему лишь махнуть полой своей тоги, и тысячи людей явятся на форум, чтобы повиноваться ему, чтобы лизать пятки Бешеному. Нам ли восстать против, нам ли пытаться?! О, нет, только не сейчас. Мы можем дерзнуть, смелость в нас есть, но кровь хлынет потоком!

— Нам грозит Гражданская война, которой мы едва избежали при Катилине, — добавил Катон и сурово глянул на Марка Туллия.

— Но я же спас Отечество! — Цицерон задохнулся от жгучей обиды. Он переводил взгляд с Гортензия на Катона. Белок одного глаза сделался алым, веки набрякли. — Или Республика оскудела смелыми мужами? Неужели оптиматы не могут остановить этого Бешеного, как остановили когда-то мятежного Гая Гракха? У нас есть ты, Катон! Ты стоишь сотни тысяч! Мы соберем людей и сразимся! Я уже провел кое-какие действия и нанял сто человек… — Цицерон осекся, потому как вспомнил, что заплатил этой сотне деньгами, полученными им из казначейства для брата Квинта — на нужды наместника Азии, каковым в данный момент Квинт являлся. То есть «Спаситель отечества» совершил самую что ни на есть вульгарную растрату.

По губам Гортензия скользнула недоверчивая улыбка. Катон еще более посуровел:

— Такого допустить нельзя. Мы не желаем крови.

Этим «мы» Гортензий явно исключал из своего круга Марка Туллия Цицерона.

— О, конечно! — язвительно воскликнул консуляр. — Как же иначе! Я же новый человек. Кто я вам, сиятельные? Никто! Легко пожертвовать никем! Так пожертвуем, отдадим «Спасителя отечества» на растерзание Бешеному!

Гортензий тут же изобразил несправедливо обиженного и даже хотел что-то возразить, но Катон не стал спорить:

— Да, мы жертвуем тобой, а ты должен пожертвовать собой ради Республики и удалиться в изгнание добровольно. Чтобы не было крови.

— Мы всеми силами и дни, и ночи будем радеть, чтобы дело твое пересмотрели, — пообещал Гортензий. — Будем сражаться день за днем и час за часом, пока в декабре Бешеный не сложит полномочия.

— Возможно, с новыми консулами удастся договориться. В то время как нынешние не желают уступать, — добавил Катон.

— Ну да, да, я не забыл еще, что наш консул — тесть Цезаря! — раздраженно воскликнул Цицерон. — Что же получается? Я целый год должен провести в изгнании?

— Разумеется, не год! Год — слишком долгий срок, бесконечно долгий вдали от Рима! Нет, нет, мы постараемся вернуть тебя гораздо раньше! — с жаром принялся уверять Гортензий. — Сразу же, в тот день и час, в тот миг, как ты уедешь, мы начнем яростное сражение за тебя.

Цицерон сморщился и вновь промокнул глаза. Даже своими больными глазами он видел, что Гортензий врет, а Катон равнодушен, как равнодушен к любому, и предан лишь абстрактной идее по имени Республика. Катону важно отстоять свой единственный принцип — никаких перемен — и еще раз продемонстрировать свою добродетель. Гортензий же, как истинный сибарит, стремился избегать неприятностей. Да, сочувствовал он искренне, но это были одни слова… Сказать им это в лицо?… Нет, не стоит…

Цицерон ощущал такую слабость, такую растерянность, что готов был поверить даже в заведомую ложь, — усомниться просто не было сил.

— Хорошо, я уеду, если надо. Только бы Город остался невредим, — очень тихо сказал Цицерон. — Я спас Рим. Но вы уж постарайтесь! Трубите на каждом углу о чудовищной несправедливости! В вас теперь моя защита. Ведь я спас и жизнь, и достояние самых уважаемых людей от Катилины! Я спас Рим от сожжения! Теперь вы спасите меня!

— Неужели ты не можешь принести себя в жертву Республике? — спросил Катон.

— Зачем? — язвительность вдруг вернулась к знаменитому оратору. — Зачем нужны жертвы там, где можно обойтись без жертв? В конце концов, это ты, Катон, потребовал, чтобы заговорщиков казнили!

Ни один мускул не дрогнул на лице Катона:

— Я ни в чем не раскаиваюсь. Повторись те события снова, я бы поступил точно так же. Нет, не так же! Я бы отыскал улики против Цезаря и Красса и добился, чтобы их тоже казнили, как самых подлых и опасных заговорщиков.

— Не сомневаюсь, — сухо отвечал Цицерон. — Но пока казнят меня.

Картина XIII. Путь в изгнание

Сегодня принят закон «О правах римских граждан». Это означает изгнание из Италии для моего бывшего друга Марка Туллия Цицерона.

Говорун в отчаянии.

Самого ярого оптимата Катона я тоже сумел услать из Рима. Нет, не в изгнание, как Цицерона, а всего лишь с поручением отобрать у Кипрского царя его владения и привезти в Рим казну. Птолемей владел островом по милости римского народа, теперь милость кончилась, пора возвращать долги. С Кипрским царем у меня особые счеты. Птолемей, верно, уже забыл про шуточку, которую много лет назад сыграл со мной. Но я-то помню. Мне стоило большого труда убедить сенат, что властитель Кипра должен отдать — да, именно так, — добровольно отдать свой остров и казну римскому народу.

А кому можно доверить сие деликатное поручение, чтобы половина золота не прилипла к рукам? Только Катону. Катон — честный человек, в этом никто не сомневается, он себе не возьмет ни сестерция. Так что теперь Катон собирает вещи и вот-вот отправится грабить Кипр вместе со своим племянником Марком Брутом. Интересно, как выполнит свою миссию Катон, имея в распоряжении вместо войск только двух писцов. Правда, слава римского народа так велика, что два писца вполне могут заменить два легиона. Впрочем, Катон польщен — он получил преторские полномочия. Счастливого пути, Катон! Без тебя оптиматы в сенате осиротели.

Из записок Публия Клодия Пульхра

20 марта 58 года до н. э

I

Цицерон сидел на скамье в полупустом атрии и молча глядел в черный провал ниши, где недавно стояла его любимая Минерва, сверкая золоченым шлемом. Сегодня утром Цицерон отвез статую на Капитолий. Цоколь установили еще накануне, и на нем была высечена по указанию Цицерона надпись: «Минерве, хранительнице Рима». Там, на Капитолии, глядя на свою Минерву, которую он любил как живую, Цицерон вдруг расплакался, упал на колени и обнял ноги статуи. Это не было ни позой, ни игрой, просто он вдруг ощутил себя раздавленным. Все потеряно. Будущее темно и неопределенно. Публий Красс и Тирон взяли его под руки и повели с холма домой. Да домой ли? У него и дома больше нет.

Пришел малыш Марк, наряженный в детскую тогу, расположился рядом, сурово сдвинул брови, старательно изображая взрослого.

— Минеевву жалко, — сказал Марк шепотом. — Она квасивая.

— Ее на Капитолии все теперь могут ви… — Цицерон не договорил — комок подкатил к горлу.

Теренция металась по дому, рабы причитали, рабыни старались их перекричать — вихрь суеты вертелся в комнатах, из которых выносили корзины и наскоро связанные узлы. То и дело что-нибудь падало: то глиняная чашка разбивалась, то грохотал бронзовый светильник.

«Почему рабы всегда так суетятся, кричат и все делают невпопад?» — с тоской подумал Цицерон, глядя, как выносят из триклиния ложа.

— Столик вели непременно взять, столик из цитрусового дерева! — крикнул Цицерон. — Я заплатил за него пятьсот тысяч.

Услышала Теренция или нет? И можно ли взять столик? Ложа были частью ее приданого. А вот столик — нет. Наверное, его нельзя брать. Цицероном овладела странная робость. Он никак не мог решиться — взять или нет? Может быть, подарить столик весталке Фабии, у которой теперь Теренция будет жить как бедная родственница? У весталки не посмеют отнять. А она, может быть, потом этот подарок вернет. Надежда, что весталка Фабия, которую подозревали в связи с Катилиной, вернет столик Цицерону, казалась призрачной. Как и все нынешние надежды изгнанника.

Цицерон почувствовал такую жалость к жене, что слезы подступили к глазам. Бедняжка Теренция, каково ей будет в чужом доме! Она не так молода, чтобы жить нехозяйкою, да и характер у нее тяжелый — это Марк Туллий испытал на себе. Да и кто обрадуется жене изгнанника?! Почему нельзя было сохранить хотя бы одну усадьбу, к примеру, Тускульскую, и жить там?

Ах, не надо было вспоминать о Тускуле. Что станется с усадьбой? С привезенными из Греции статуями? Может быть, он ошибся? Надо было согласиться и ехать с Цезарем легатом. Но он отказался и к тому же продолжал выступать против триумвиров, заявляя, что защищает Республику. Глупец!

«Все погибло. Ужасное насилие надвигается на нас. Так зачем притворяться и делать вид, что можно еще что-то исправить? Сенат беспомощен. Все вокруг жалуются, скорбят, стонут, но ничего не делают, чтобы изменить ход вещей. Это вид какой-то новой, ранее неизвестной болезни. Нет никого несчастнее меня. Как я завидую тем, кто умер вовремя, как Метелл Целер», — думал Цицерон.

Нет, он не раскаивается в том, что остался верен самому себе. Он — «Спаситель отечества». Но как тяжело, как невыносимо тяжело быть спасителем… Во имя Судьбы! Неужели никто не желает помочь?!

Уже когда совсем стемнело, отъехала от дома первая повозка, груженная вещами Теренции. Крики и ругань погонщиков слышны были даже в доме.

— Вот и все, вот и все… — Цицерон поднялся. Прислушался. Загрохотала вторая повозка.

Марк обхватил отца, ткнулся головой в живот.

— Ты теперь вроде как за старшего. Что мама говорит — слушай. Я буду писать письма и… — Цицерон не договорил, махнул рукой. Что сказать-то?

Хорошо бы, Теренция поехала с ним. И Марк тоже. Но нельзя, нельзя — сам себя одернул Цицерон. Она должна за всем следить в Риме — может, что-то из имущества удастся спасти. Она договорится с друзьями — когда будут продавать вещи и рабов, чтобы свои выкупали. Если Теренция уедет вместе с мужем, они все потеряют. Все растащат, уж это точно.

Из таблина два раба вынесли ларь с бумагами и книгами. Там тексты всех его речей. Значит, Тирон уже грузит повозку хозяина. Цицерон взял со скамьи дорожный плащ, накинул на плечи. Застегнул бронзовую фибулу. Оглядел осиротевший без Минервы атрий. А ведь Марк Туллий планировал, что вот здесь устроит полку, и на полке этой, уже после смерти «Спасителя отечества», будет стоять его восковая маска — первая в предполагаемом длинном ряду, ибо Марк Туллий первым из своего рода занял курульную должность.

Теперь уже ничего не будет. И дома этого не будет. Цицерон повернулся и вышел. У дверей стояла тяжелая четырехколесная повозка, запряженная мулами. Тирон распахнул дверцу. Внутри пахло кожей, лавандой и свежеструганным деревом.

— Я подложил еще подушек, чтобы было мягче сидеть, — сообщил заботливый Тирон.

Марк Туллий забрался внутрь.

Как странно. Мы можем почти слепо доверять своим рабам, наши клиенты за нас горой, а мы, римские граждане — друг другу враги. Меня предали, предали! Тирон лучше вас всех. В тысячу раз лучше.

— Не уезжай! — закричал маленький Марк, кидаясь к повозке, оттолкнул Тирона и попытался залезть внутрь. — Не надо!..

Цицерон ничего не ответил, лишь пожал руку мальчика, выдохнул: «Прощай!» и откинулся на подушки.

«Ничего уже не будет, — подумал он, закрывая глаза. — Ничего. Будь ты проклят, Клодий!»

II

Повозка медленно катилась по Аппиевой дороге. Когда солнце стало всходить над скалистыми Сабинскими горами, Цицерон велел остановиться и вышел. Поля вокруг покрывал густой голубоватый туман, из которого поднимались черные верхушки пиний. Гробницы подле дороги были все в сверкающих каплях росы. На опущенных факелах мраморных гениев дрожали прозрачные капли. Небо уже сияло, повеселевшее после недолгой зимы, теплый Фавоний[104] гнал на восток весенние облака.

Цицерон долго смотрел на оставшийся вдали Город. Потом накрыл голову капюшоном, уселся в повозку и так сидел недвижно. Колеса громыхали, повозка тряслась, и вместе с нею тряслось тело Цицерона. Как будто было уже неживое.

III

Недалеко от Бовилл, у святилища Доброй богини навстречу повозке изгнанника попался отряд гладиаторов в сопровождении нескольких охранников. Они вышли в дорогу тоже до света — это Зосим спешил в Город. Невыспавшиеся гладиаторы ругались — один заковыристее другого, каждый на своем языке. Но Зосим не обращал на ругань внимания. Покидая господина, он всегда пребывал в страшной тревоге — так волнуется мать за своего единственного ребенка, оставшегося без присмотра. А в глазах Зосима патрон навсегда остался ребенком, который без опеки непременно наделает глупостей.

Вольноотпущенник приметил повозку, но не догадался, кто в ней едет. Подумал лишь, что очередной богач отправляется в свое поместье, только странно, что взял с собой так мало спутников.

IV

В эту ночь за чертой священного померия в небольшой подгородной усадьбе Цезарь не спал. Он уже надел палудаментум[105] и выехал из Рима как проконсул, но все еще держался вблизи Города, ожидая, когда Клодий устранит двух самых опасных людей — говоруна Цицерона и главную опору сенаторов — Катона.

Сейчас при свете светильника Цезарь делал выписки из греческих трудов о военном искусстве Кинея[106] и Пирра. Почти вся карьера Цезаря, если исключить несколько эпизодов, до этого была карьерой гражданской. Он умел выступать перед толпой и сочинял неплохо. Квестором был хорошим. Эдилом — замечательным. Претором — тоже неплохим. Консулом — успешным. Но в Галлии он собирался воевать, потому что ему была нужна большая война и большая победа. Такая, какую одержал Помпей на Востоке. Но войны Цезарь коснулся, как говорится, краешками губ и кончиками пальцев.

Правда, была Дальняя Испания. И за победы там даже собирались дать триумф. Но кому нынче не обещают триумф! Не так уж трудно брать города, которые и так согласны открыть перед тобою ворота. Но все равно отдаешь приказ идти на штурм и грабить, потому что в Риме дожидается свора разъяренных кредиторов и надо чем-нибудь заткнуть жадные пасти. Потом все будет иначе. Он будет милосердным, потому что милосердие нравится толпе. Но до того как наступит час милосердия, придется пролить много крови. Цезаря это не смущало. Потому что это будет кровь воинов на поле брани. И льется она не по воле полководцев, а по воле богов. Могущественная Фортуна решает нашу судьбу.

Цезарь был уверен в конечной победе. Да, в победе он был уверен. И еще не сомневался, что оптиматы постараются его сожрать. Так что удаление Катона и Цицерона — всего лишь превентивный удар. С Катоном нельзя договориться, а вот Цицерона можно использовать. Но это потом. Сейчас пусть Клодий делает то, что делает. Надо только исключить возможность примирения между прежними друзьями. Клодий и Цицерон не должны помириться. Да, очень-очень кстати — такое бывает во время поспешных сборов — несколько бумаг из архива Цицерона исчезли. И среди них — мерзкий памфлет на Клодия, написанный сразу после суда над осквернителем таинств Доброй богини. Тогда после ссоры Цицерон дал себе волю, награждая дерзкого патриция самыми хлесткими эпитетами. Но консуляр не осмелился памфлет опубликовать. Возможно даже, он хотел это сочинение уничтожить. Но потом позабыл, и черновик так и остался среди свитков. Теперь с памфлета спешно изготовляют списки.

Цезарь улыбнулся: Клодия надо держать в узде, иначе с Бешеным не будет сладу.

Картина XIV. Дурнушка Клеопатра

Оптиматы пытаются мне противодействовать во всем. Вдруг заявили, что составят свои списки на получение хлеба. Я им ответил, что список будет один — мой. Чтобы устранить все разногласия, велел своим людям сжечь храм Нимф, в котором хранились цензовые списки граждан. Так что оптиматам придется заткнуться. Теперь существует только один список — тот, что составил Гай Клодий. Отцы-сенаторы в ярости. Я хохочу. Неужели они надеялись меня прижать? Да я как атлет, намазанный маслом, вывернусь из любого захвата.

Даже если смерть меня сцапает — и тогда увернусь.

Одно неприятно: восемь народных трибунов из десяти завидуют моим успехам и устраивают мелкие подлости. Стоило мне уехать из Города в Календы июня, как они попытались на заседании сената протащить решение о возвращении Цицерона. Хорошо, народный трибун Лиг на моей стороне, и он успел наложить вето.

Царь Птолемей Кипрский умер — принял яд, дабы не видеть, как римляне забирают его остров и распродают его сокровища. Ну что ж, я могу считать себя отмщенным — ведь из-за этого человека когда-то я чуть не погиб.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Июль 58 года до н. э

I

Встреча состоялась не в атрии и не в таблине, а во внутренней комнате, рядом со спальней Клодия. Фульвии не было дома — она должна была вот-вот родить, и Клодий отослал ее в родительский дом, где под присмотром матери молодой женщине будет спокойнее. Зосим ввел двоих посетителей, судя по всему, мужчину и ребенка, закутанных в дорожные плащи, и плотно закрыл за ними дверь. Тогда мужчина поставил на сундук в углу небольшой ларец и сбросил с головы капюшон. Клодий увидел немолодого смуглого человека с крючковатым носом, острым, выдающимся вперед подбородком и выпуклыми, неестественно большими глазами. Гость окинул взглядом комнату и удовлетворенно кивнул: народный трибун выполнил его условие — встретил гостя один.

— Это мой дар тебе, народный трибун, в знак искренней дружбы.

Клодий бросил рассеянный взгляд на ларец. Золото? Вполне может быть. Впрочем, размеры у ларца не особенно внушительные.

— Рад приветствовать тебя, Птолемей Авлет, царь Египта, — отвечал народный трибун, только теперь соизволив подняться навстречу гостю.

Авлет кивнул. В этот момент второй гость тоже откинул капюшон со лба, и тогда стало ясно, что это девочка лет одиннадцати-двенадцати, с таким же крючковатым носом, как и у мужчины, пухлыми щеками и высоким лбом. М-да, Венера из этой малютки не вырастет. Бедная дурнушка, даром что царевна.

— Моя младшая дочь Клеопатра, — сказал Птолемей Авлет, снимая плащ и усаживаясь в кресло напротив народного трибуна. — Я взял ее на случай, если появится надобность в переводчике. Она прекрасно владеет несколькими языками.

Египетский царь лукавил — его латынь была понятной, а греческий Клодий знал прилично, как и все римские аристократы. Переводчик им был ни к чему.

— Горестно состояние дел моих, дурные подданные восстали, и ничего не осталось мне, другу и союзнику Рима, как искать защиты у римского народа, — напомнил политическую ситуацию не слишком удачливый правитель Египта.

— Ах да, кажется, Цезарь сделал тебя нашим другом за обещание выплатить двадцать четыре миллиона сестерциев. Насколько я знаю, это доход Египта за целый год.

Авлет обреченно кивнул.

— Какая щедрость! Воистину царская! — Клодий бросил взгляд на золотой ларец. — Но я, честно говоря, не представляю, как ты сумеешь выколотить такую сумму из своего народа. По-моему, это нереально. — Народный трибун давал понять, что на слово царю не поверит.

— Я уповаю на помощь римлян, могучего и непобедимого народа!

— Помощь какого рода?

— Железные легионы могут загасить любой бунт и образумить самых дерзких.

— Это сложный вопрос. — Клодий посмотрел на Клеопатру. Она слушала очень внимательно — видимо, все, что касалось политики, ее живо интересовало.

— Любезность Помпея Великого была воистину достойна этого замечательного человека, — сообщил Авлет. — Если бы сенат в своей несказанной мудрости дал бы поручение Великому вернуть меня на царство…

Клодию стоило большого труда не расхохотаться. Да, Великий мог бы с одним-двумя легионами вернуть Птолемею Египет, но мог бы с этими легионами просто-напросто забрать Египет и сделать его римской провинцией. Впрочем, нет. В этом случае Помпей бы нарушил международное право. А Помпей всегда поступает как должно.

— Сенат не поддержит тебя, — сказал Клодий. — Потому что в сенате слишком многие хотят вернуть тебе царство, учитывая размеры предполагаемой благодарности. Они будут строить друг другу козни, а ты лишь зря потеряешь время и деньги.

— К сожалению, то же самое сказал нам Катон. Он посоветовал нам, не мешкая, вернуться в Египет и помириться с нашими подданными, — вступила в разговор Клеопатра.

— А, Катон! Наш честнейший Катон. Чем же он был занят?

— Наши пути пересеклись на Родосе, — проговорил Птолемей уныло. — Он, наместник, не вышел царю Египта навстречу. Катон изволил сообщить мне, что принял слабительное и должен оставаться дома. Мне пришлось как простому просителю явиться к наместнику в дом. Но даже тогда он не удостоил меня почестей: когда я вошел, Катон не соизволил встать. — Птолемей, кажется, намеренно рассказывал о своих унижениях, возможно, рассчитывая вызвать у народного трибуна сочувствие.

— Что еще поведал Катон, кроме того, что у него проблемы с желудком?

Птолемей тяжело вздохнул: покончивший самоубийством царь Кипра доводился ему родным братом. К сожалению, покойный повелитель Кипра не догадался заплатить римским сенаторам несколько миллионов, чтобы его тоже провозгласили другом римского народа. За свою близорукость Птолемей Кипрский жестоко поплатился. Но о Кипре царь Египта ничего не говорил — ему хватало собственных забот.

— Его слова походили на горькое снадобье жестокого лекаря: «Царь, — сказал мне Катон. — Даже если ты продашь весь Египет, тебе не хватит денег, чтобы подкупить властителей Рима».

— Признаюсь, я редко соглашаюсь с твердолобым Катоном, но в этом случае он прав.

— Каков же совет твой, наилучший народный трибун?

— Самому помириться с собственным народом. По-моему, совершенно неприлично возвращаться в свою страну, опираясь на чужие войска.

Птолемей вдруг заплакал. Клодий налил из серебряного кувшина неразбавленного вина, протянул изгнаннику. Гость глотнул и уронил чашу. Клодий повернулся к Клеопатре:

— Дадим ему время успокоиться и прогуляемся пока по перистилю.

Девушка поднялась. В ней была известная грация, истинно восточная томность движений — хотя в жилах текла македонская кровь, множество раз смешанная в кратере внутрисемейных браков. Ее темные глаза были обведены черной краской, а в ткань платья на египетский манер вплетены кошенилевые нити. Она вся была другая — из мира, где царят одновременно сиюминутность и вечность, где все рассчитано и запутано одновременно, где определен от рождения каждый шаг и никому не известен следующий миг. Этот мир всегда манил и пугал римлян. Восток означал богатство, распущенность, тиранию, непостоянство и хитрость. То есть нечто, до недавнего времени Риму чуждое.

— Отец хотел послушаться Катона и вернуться домой, но друзья его отговорили, — сообщила Клеопатра, прогуливаясь по перистилю. Садик был освещен несколькими факелами. В их свете мраморные статуи казались почти живыми. — Когда-то наша страна была мощной державой, но теперь одряхлела, хотя все еще хранит прежний блеск. Рим сейчас в зрелом возрасте и в самом расцвете. Но наступит время, когда Рим…

— Милая девочка, давно уже известно, что государства, как люди, рождаются, достигают расцвета и зрелости, дряхлеют и умирают. Смерть неизбежна. Для государств, как и для людей, выбор лишь в одном — как прожить свою долгую или краткую жизнь.

— Ты сейчас фактически управляешь Римом, доминус Клодий. Что бы ты посоветовал мне? Как вернуться в Египет?

Народный трибун мысленно погрозил этой девчонке пальцем. Она как бы между прочим пыталась добиться решения там, где отец потерпел неудачу.

— Я же сказал…

— Ты не все сказал, хитроумный Клодий! Восстановленный на троне царь будет до конца своих дней союзником Рима.

— Власть в Риме меняется очень быстро.

— Я буду твоим личным союзником.

Клодий на миг задумался. Эта девочка, несомненно, многого достигнет.

— Решение есть, и оно не сложное. В Городе твой отец не найдет поддержки. Ему надо обратиться напрямую к наместнику Сирии. Я как раз хочу поменять для консула Габиния назначенную ему провинцию. Вообще-то по закону это запрещено. Но власть в Риме принадлежит народу. И если комиции решат, что Авлу Габинию лучше управлять Сирией, то так и будет. — Клеопатра слушала Клодия как завороженная. — Габинию отдадут Сирию на несколько лет — провинция богатая, он постарается задержаться там надолго. У проконсула Сирии будут в подчинении войска — ему не нужно выпрашивать легионы у сената. С Габинием можно договориться.

— Но у проконсула не будет разрешения сената, — уточнила Клеопатра.

— Разрешение — это мелочь по сравнению с легионами. Сенат не так всемогущ, как прежде. К тому же Габиний пользуется покровительством Помпея. Помпей Великий всегда сможет защитить своего любимца.

Клеопатра улыбнулась и посмотрела на Клодия с восхищением, сумев оценить всю красоту интриги. Помпей должен будет прикрывать чужие преступления, защищая Габиния перед сенатом.

— Это копия статуи Мирона, — сказала она, останавливаясь перед мраморным Купидоном. — Очень хорошая копия. Наверняка сделана в Сиракузах. Я угадала?

— Да, я купил ее в то время, когда был там квестором.

— Бедный Архимед! Он вписал шар в цилиндр, но не смог спасти свой город. А ты знаешь, как соотносятся объемы цилиндра и вписанного в него шара?

— Как три к двум. Но, моя дорогая Клеопатра, скажу тебе по секрету, мужчин, и особенно римлян, мало волнует соотношение объемов шаров и цилиндров, но лишь объем женских грудей. — Клодий бросил выразительный взгляд на юную царевну. Надо сказать, что грудей у нее еще практически не было. Девочка залилась краской. — Демонстрируя ум и ученость, нельзя покорить мужское сердце. Надо быть обворожительной стервой, а ум держать при себе как тайное оружие.

Она смотрела на него во все глаза. И в ее глазах стояли слезы.

— Мне кажется, ты лучше подходишь для роли царицы, чем твой отец для роли царя, — продолжал народный трибун. — Но, повторяю, тебе не хватает обаяния. Сидя в Александрийской библиотеке, нельзя научиться обхождению с людьми. Другое дело — Рим. Я бы посоветовал тебе чаще бывать у моей сестры Клодии. Держись с ней осторожно — она настоящая стерва. Умеет кружить головы мужчинам — этого у нее не отнимешь.

— Я же уродина! — в отчаянии воскликнула Клеопатра и шлепнула себя ладошками по щекам. — Меня дразнят грызуном. Это ужасно! Ужасно! Лучше книги.

— Поговори с моей сестрицей, она объяснит тебе, как быть очаровательной, не будучи красивой, как распускать слухи, как кокетничать. Несколько месяцев в ее обществе, и из тебя получится самая обворожительная на свете женщина, способная свести с ума любого мужчину.

Она смахнула ладошкой слезы с ресниц. Ресницы у нее были длинные. Не так уж она и некрасива. Интересно, кто ей внушил мысль об уродстве, кто дразнил грызуном? Наверняка старшая сестра.

— Можно, опробую свои чары на тебе? Потом? — спросила Клеопатра.

— Ну, нет! — Клодий шутливо погрозил ей пальцем. — Вот это я тебе запрещаю.

II

Когда гости покинули его дом, народный трибун открыл подаренный ларец. Внутри были драгоценности: браслеты, серьги и жемчуг россыпью. Не меньше чем на полмиллиона сестерциев.

— Какой дурак! — пожал плечами Клодий, захлопывая крышку. — Богатая страна Египет. — И добавил с усмешкой — Была.

Интересно, сколько этот горе-царь подарил Великому за то, что тот позволил Авлету поселиться в усадьбе на берегу Альбанского озера?

«Когда поеду к себе в Арицийскую усадьбу, — решил Клодий, — непременно загляну в гости к Клеопатре».

III

Через три дня коллегия квиндецемвиров[107] сообщила, что ответ Сивиллиных книг по вопросу о помощи Птолемею Авлету таков: «Царь должен быть восстановлен на троне без помощи войск». Это был удар по Помпею: без войск в Египет соваться бессмысленно и глупо. Хотя, кто знает — Катон получил Кипр, имея при себе лишь двоих писцов. Возможно, Египет так одряхлел, что Помпею тоже хватит пары писцов для того, чтобы утвердить в Александрии нужную власть.

Помпей не видит дальше собственного носа и не замечает, что год от года провинции становятся богаче. И хотя политическая власть по-прежнему находится в Риме, деньги можно раздобыть только в провинциях. Посему человек, который будет править Республикой, должен держать все нити управления провинциями в руках.

Но как это сделать?…

Картина XV. Помпей, враг мой

Я заглянул в опустевший дом Цицерона, обошел комнаты. Повсюду осколки разбитой посуды, впопыхах брошенные вещи. Признаться, на миг мне стало жаль говоруна. Я вернулся к себе, раздумывая над превратностями судьбы: совсем недавно мы были друзьями и… Да, да, я как раз думал о Цицероне, когда брат Аппий принес мне памфлет. Я прочел. Оказывается, изгнанник решил ответить ударом на удар и пустил гулять по Городу списки со своего мерзкого сочинения. Ну что ж, я тоже ответил ударом на удар и приказал сжечь пустующий дом. На месте пожарища я возведу храм Свободы.

Помпею оказал огромную услугу: консулу Авлу Габинию, его ставленнику, поменял провинцию. Габиний получил Сирию — прежирный кусок. Консул Габиний на радостях тут же выписал мне вексель на миллион сестерциев. Теперь Помпей и Цезарь должны поддержать в сенате предложение сделать меня в следующем году ответственным за снабжение Рима хлебом. Если не позаботиться о подвозках заранее, торговцы примутся спекулировать, и в Городе начнется голод. Я уже поговорил с Помпеем, и он согласился, что это очень важный вопрос — необходимо около сорока миллионов сестерциев на закупки. И легаты, не менее пятнадцати, для всех провинций. Особенно в этом плане важна Сицилия. К счастью, я оставил там по себе хорошую память и стал патроном сицилийцев.

Одно меня беспокоит: Цезарю я также изложил свои планы, но ответа из Галлии до сих пор не получил.

Когда мне предоставят полномочия по снабжению хлебом, право назначать легатов и деньги, вот тогда я развернусь. У меня будет возможность и среди знати создать свою партию, сильнее, чем партии Помпея или Катона.[108]

Из записок Публия Клодия Пульхра

11 августа 58 года до н. э

I

Утром Клодий заглянул в спальню сынишки. Розовая головенка в ворохе белых тряпок. Клодий погладил крошечные пальчики, что неведомо как протиснулись меж пеленок. Упрямец, сразу видно. Интересно, что ему снится? Верно, зеленые, красные и синие пятна, и наискось — белые полоски: струйки сладкого женского молока, льющиеся в его раскрытый ротик, — недаром он так сладко чмокает во сне.

Кормилица дремлет подле; на шерстяной тунике — влажные пятна. Надо поскорее отвести мальчишку в Альбанскую усадьбу — подальше от здешней низины и опасных лихорадок. Вот только сам Клодий не может ехать — не положено народному трибуну уезжать из Города. Дел — не продохнуть. Клодий должен держать сенат в узде, Помпея — подальше от сената, народное собрание — послушным своей воле.

Вчера на заседании коллегии улицы Аргилет Полибий и Зосим поймали двух подозрительных типов, которые пытались всучить взятку руководителю коллегии. Эти двое швырнули деньги собравшимся и удрали. Кто они, зачем приходили и в пользу кого подкупали — неизвестно. Но все это очень не нравилось народному трибуну.

Малыш заплакал. Клодий вынул его из люльки и прижал к себе. И сразу вспомнил тот миг, как спеленатый крошечный кулек положили на пол у его ног. По обычаю он должен был поднять сына в знак того, что признает ребенка своим. На девятый день малышу дали имя. Как отцу — Публий.

Что ж ты плачешь, маленький Публий? Может быть, тебя мучают сомнения? Ты раскаиваешься, что пришел в этот мир? Ты боишься? Да, грядут не самые лучшие времена. Многие чувствуют дыхание грозы, но не знают, как ее отвратить. Каких богов умилостивить, какие жертвы принести, где укрыться? О бессмертные боги, подайте глупым смертным знак… Мы все ждем, разве вы не видите?

II

— Что удалось разведать? — спросил Клодий, откладывая памфлет Цицерона. В третий или четвертый раз перечитывал, и каждый раз в груди поднималась волна глухой ярости. — Так что ты узнал? Правду говорил мне братец Аппий?

— Правду, — подтвердил Зосим. — Помпей встречался с Бибулом.

— Если бы знать, что они обсуждали, — задумчиво проговорил Клодий. Но в доме Помпея у него не было осведомителей.

У Великого, можно сказать, зуд — как оптиматы его ни пинают, как ни гонят, он все равно хочет с ними дружить.

Тут занавеска таблина заколебалась, в щель просунулась голова Этруска:

— К тебе Квинт Цицерон, брат Марка.

— Зачем? — Клодий резко обернулся.

— Не сообщил. Но вид у него, как у побитой собаки.

— Ладно, пусть войдет. — Клодий спрятал памфлет среди папирусов на столе.

Одно из неудобств повелителя толпы: дом народного трибуна в любое время дня и ночи открыт для посетителей.

В прошлом полновластный властитель провинции, брат Марка Туллия Квинт Цицерон имел вид довольно жалкий. Повадкой он напоминал мелкого торговца, собрат которого погорел на крупной сделке, а сам он чудом уцелел.

— Что нужно? — не слишком любезно спросил Клодий.

— Недоразумение, все это недоразумение, — просительно, но одновременно с вызовом заявил Квинт Цицерон. — Брат не писал… Та речь, ну да, та речь… Понимаешь, мой брат ее не писал.

— О чем ты говоришь? — мастерски разыграл недоумение Клодий.

Квинт замялся.

— Речь против тебя и…

— Ааа! — изобразил прозрение Клодий. — Вот ты о чем? Эта грязная писулька — работа несравненного Цицерона? Неужели его слог может быть столь отвратительным? Дайка сюда! — Клодий указал Зосиму на стол, на котором лежали несколько свитков и с десяток разглаженных листов папируса. — Вон тот, крайний. — Зосим протянул папирус. — Этот памфлет, направленный против меня, оказывается, написан самим Марком Цицероном!

— Нет, нет, это не Марк. Кто-то хочет приписать ему эту речь. Но это не он. Хотя кое-кто думает, что он. Но сам посуди, разве Цицерон может писать так небрежно, так неровно, так…

— Да, сочинено фекально. Какой варварский слог! Но одно меня смущает… Эти выражения: «муж Клаудиллы», «жрец Доброй богини», «гладиатор», — чтото они мне знакомы. Где-то я их уже встречал, вот только не припомню — где. — Клодий изобразил глубокую задумчивость. — Понимаешь, я встречал их у Цицерона. Да, да у Марка Туллия Цицерона. А что этот памфлет написан отвратительно, не отрицаю. Пожалуй, автору стоило больше работать с текстом.

— Да нет же! — Квинт заголосил совершенно неприлично. — Это не Марк.

— Я верю, — сказал Клодий мягким, сочувственным голосом и положил руку на плечо бывшему наместнику Азии. — Я всем говорил, что не может Цицерон так плохо писать. Ведь не может? — Квинт старательно разглядывал носки своих красных сенаторских башмаков. — Ну и отлично. Зачем волноваться? Я понимаю, что ты за брата переживаешь. За себя переживаешь. За Республику переживаешь. Переживаешь за Республику? А? — крикнул он чуть ли не в ухо Квинту и расхохотался.

— Переживаю, — вздохнул Квинт.

— Вот что ты мне скажи, — Клодий откинул назад свои каштановые кудри, чуть более длинные, чем полагалось носить римлянину, — если тебе придется выбирать между Цезарем и Помпеем, кого ты выберешь?

— В каком смысле? — не понял Квинт.

— В самом прямом.

— Помпея…

— Почему?

— Великий обещал…

— Что обещал Помпей? — Из голоса Клодия тут же исчез всякий игривый тон — остался один металл, режущий, скребущий. Квинт молчал, болезненно морщась. — Ведь я знаю, что этот памфлет написал Марк Туллий. Но я могу об этом забыть. Так что тебе обещал Помпей? Тебе или… твоему брату?

— Он обещал… обещал вернуть брата из изгнания… Но это ведь многие обещали. Многие.

— О да! Многие обещали. — Клодий расхохотался. — Но не многие могут. А Помпей… Ведь ему это по силам? Если он захочет? Но вот захочет ли? Мне, к примеру, кажется, что нет.

Квинт вдруг вспылил:

— В конце концов, мы еще не рабы!

Гордо откинув голову, брат изгнанника вышел.

— И этот за Помпея! — пожал плечами Клодий. — На словах все — за Помпея. И, спрашивается, почему?

— Великий — за Республику, — мрачно сказал Зосим, о присутствии которого Клодий забыл.

— На словах. Все только слова. Республика Помпея — это кучка аристократов, захвативших сенат. Да, Помпей вполне ясен… Другое дело — Цезарь… Не могу решить, кто из них опаснее. А ты за кого? Вот ты — за кого бы голосовал?

— Мой голос ничего не значит.

— Если я дам вольноотпущенникам право голосовать во всех трибах, за кого ты будешь?

— За тебя, — сказал Зосим.

Вновь в дверях возник Этруск:

— Доминус, только что установили статую Свободы в храме. Просят тебя посмотреть.

— Ну что ж, пойдем, поглядим на мою Свободу! — рассмеялся Клодий, хлопнул в ладоши и направился к двери, едва сдерживая нетерпение — как будто он не храм шел осматривать, а торопился на свидание. — Свобода — моя Свобода — прежде всего!

III

На участке, где прежде стоял дом Цицерона, кипела работа.

Храм Свободы еще был не закончен: мастера трудились, укладывая мозаику на полу. Портик же только-только был начат — возвели стену и теперь устанавливали колонны. Повсюду суетились припорошенные известью люди. Кричали, ругались. Скрипели блоки, пахло смолеными канатами, опять же известкой, свежеструганным деревом и земляной смолой.[109]

Клодий остановился перед работником, что осматривал лежащие в плетеной корзине деревянные болты для скрепления плит.

— Думаешь, эти болты долговечны? — спросил Клодий.

— Э, доминус, такому дереву сносу нет, — отвечал плотник. — Я помру, ты помрешь, дети детей твоих отправятся за Ахерон — а они все будут как новые. А все потому, что дерево срублено после восхода созвездия Пса.

Клодий смотрел на царящую суету и улыбался. Это то, что нужно сейчас Риму, — Свобода, освобождение от старого, от ненужной шелухи, от всяческих пут.

Зосим, пришедший на стройку вместе с патроном, вошел вслед за Клодием в храм.

— Нравится моя Свобода? — спросил народный трибун, обходя мраморную статую.

Повернутая вбок женская головка с причудливо уложенными волнистыми волосами, тонкий профиль — на входящих Свобода почему-то смотреть не желала. Ткань — сразу видно, что тончайшая, обтекала совершенное тело: маленькие груди, изящный изгиб торса, округлые бедра.

— Красивая, — признал Зосим. — Какой-нибудь грек сделал на заказ?

— Брат привез из Греции. Раньше она стояла на могиле одной любвеобильной девицы, но я подумал, кому она там нужна? Пусть приедет в Рим и станет свободной.

— Могильный памятник продажной девки? — изумился Зосим. — Свобода?…

— Ну да. Продажней Свободы нет на свете богини. Одним она дает без всякой платы, с других требует миллионы. Обожает золотишко. Но сама Свобода — это неиссякаемый кредит. Да ты посмотри на нее, посмотри на ее профиль! Кого она тебе напоминает, а? Погляди! — крикнул Клодий с восторгом, будто в самом деле узрел перед собой богиню. Зосим всмотрелся. Несомненно, лицом она походила на Юлию, дочь Цезаря и жену Помпея. Чем дольше всматривался Зосим, тем разительней становилось сходство.

— Не может быть… — прошептал Зосим. — Невозможно…

— Разумеется, прежде она была немного другой. Но я позвал римского скульптора, и он усилил сходство. Разве она не достойна быть нашей Свободой?

— Но ведь когда-то это была…

— Не имеет значения. Тем и хороша Свобода, что ей безразлично, кем мы были, но лишь — кем мы стали.

— Странные речи ведешь ты подле богини, — потупился Зосим и глянул исподлобья на статую гречанки с лицом прекрасной Юлии. — Как бы она не покарала тебя, доминус.

— Храм еще не освящен, так что пока это только мраморное изваяние, и только. Мы можем говорить все что угодно. И потом, я уверен, моей Свободе нравятся мои речи. — Клодий улыбнулся статуе, как живой женщине, — обещающе и дерзко.

— Хозяин, ты где? — раздался снаружи голос Полибия, и на пороге, загородив свет, возник гладиатор. — Я тут письмишко принес. — Он протянул Клодию запечатанные таблички.

— От кого?

— От Помпея. Но не тебе. Бибулу. Письмоносец почти не сопротивлялся.

— Тебя не узнали?

— Надеюсь, что нет.

— Опять Бибул и Помпей!

Клодий бесцеремонно сломал Помпееву печать и принялся читать. Помпей просил Бибула обсудить в сенате вопрос о назначении его, Помпея, ответственным за снабжение Рима хлебом с правом назначать легатов и контролировать всех наместников в провинциях. Клодий ухватился за цоколь Свободы — у него потемнело в глазах. Великий нагло украл у народного трибуна бесценную задумку — через хлеб получить власть практически над всей Республикой, получить на целых пять лет военный империй и возможность распоряжаться огромными суммами.

Клодий перечитал письмо. Внизу мелким почерком была приписка. Клодий едва сумел ее разобрать: «Я готов поддержать оптиматов. Но законы Цезаря не трогать».

Что же получается? Помпей хочет заключить союз с аристократами, но при этом желает выглядеть чистеньким перед Цезарем.

Клодий заметался по храму. Неужели Помпей думает, что народного трибуна можно игнорировать?

Ну, нет, ты заплатишь за свое предательство, так заплатишь, Великий…

— Плохо дело? — сочувственно спросил Зосим.

— Фекально. — Клодий провел ладонями по лицу, будто стирал грязь. — Надо решать вопрос с хлебом.

IV

Храм Диоскуров[110] — Кастора и Поллукса — был одним из самых красивых в Городе, особенно теперь, после недавней перестройки. С его высокого подиума любили выступать ораторы, ища благосклонности толпы. В тени его портика не раз располагались преторы, чтобы вершить суд в присутствии народа. Капители его беломраморных колонн кудрявились листьями аканта и были раскрашены в желтый и красный цвета, а двери обиты медью, сверкающей, как золото, и кое-кто клялся, что это настоящая коринфская бронза.

На форуме, как всегда, толпился народ — пришли посудачить, узнать последние новости, встретиться с друзьями или купить что-нибудь в лавках. Многие не могли жить без форума, как без еды и питья, — им льстила мысль, что они стирают подметки своих кальцей о плиты мостовой не где-нибудь, а в центре мира.

Из лавки у самого входа в храм несся истошный крик: там этруск-дантист выдирал очередному пациенту зубы.

Помпей стоял на ступенях храма Кастора и Поллукса в окружении шести рослых парней-ветеранов, которые вернулись с ним с Востока. В тени храмового портика толкалось немало желающих переговорить с Великим. Один уже прорвался… ба! да это же Квинт Цицерон. Опять пришел хлопотать за братца.

Клодий легко взбежал по ступеням, отстранил двух просителей, терпеливо ждущих очереди, оттеснил бесцеремонно Квинта Цицерона.

— Мне надо с тобой поговорить, Гней Помпей. — Пока ему удавалось сдерживаться и ничем не выдавать своей ярости.

У Квинта лицо пошло пятнами. Гневлив Квинт Цицерон и несдержан — а вдруг возьмет и всадит кинжал меж лопаток? Нет, не посмеет. Дерзости не хватит.

— Говорят, ты теперь на стороне Цицерона и хочешь помочь говоруну вернуться в Рим? — дерзко спросил Клодий Великого.

На круглом лице Помпея, казалось, навсегда застыло удивленное выражение — постоянно приподнятые брови, продольные морщины на лбу. В нем чувствовалась сила — физическая и душевная сила старого солдата, и одновременно — какое-то неуместное смущение, почти робость.

— Наверное, он и так слишком сурово наказан тем, что его отрезали от меня. И от Города. Марк Туллий — мудрый человек.

— Слишком сурово наказан? — Клодий подался вперед. — Совсем не слишком. Он сидит в Фессалониках у своего друга-квестора, в доме что ни день, то пирушка, толпа приходит послушать его умные речи, он может писать свои сочинения, может делать все, что угодно, может завести молоденькую любовницу — его сварливая Теренция осталась в Риме. А он лишь стонет, рвет на себе волосы и рассылает всем мольбы о помощи. И этого человека ты называешь мудрым? Как же его стоицизм? Или философия больше не служит ему утешением?

По поводу стоицизма Помпей ничего сказать не мог.

— Я решил вернуть Цицерона, — заявил он напрямую.

— Ты решил примириться с оптиматами, Помпей! — взорвался народный трибун. — Возвращение Цицерона — это взятка твердолобым сторонникам старины — за то, что они дадут тебе полномочия по снабжению Рима хлебом и право распоряжаться казной. — Они смотрели глаза в глаза: ростом они были равны. — Не так ли?

— Неужели ты, Клодий, надеялся, что тебе поручат снабжение хлебом Города? Ты слишком молод, чтобы получить такое ответственное поручение.

— Но это мой план. Я его разработал — что делать и как. Я провел закон о бесплатном хлебе и…

— Очень хорошо. Но ты не представляешь всей сложности проблемы. Ты провалишь дело. Так что мне пришлось взять это дело в свои руки. Все помнят, что я прекрасный организатор, моя операция против пиратов…

— Я сообщу обо всем Цезарю! — перебил Клодий. — Он — тоже участник нашего соглашения. Цезарю положена Галлия, твоим ветеранам — земля, а мне — хлеб! И мы действуем через народное собрание, а не через сенат.

— То, что мы задумали с Цезарем, — недопустимо. Отстранить сенат от власти! Что же это такое?! Сенат должен управлять Римом. Так было всегда.

— Ого! — присвистнул Клодий. — Неужели дело зашло так далеко? Ты хочешь нарушить наш договор? Или ты забыл? Мы решили изменить Рим. Мы должны провести законы, которые сенат никогда не одобрит. Но пока мы вместе, сенат нам не страшен.

— Я тоже не одобряю всю эту новизну. Итак, решено: я займу позицию рядом с уважаемыми людьми.

— Знаешь, что я тебе скажу, Помпей? — Клодий зло усмехнулся. — Тебя стоит убить, чтобы ты не испортил отлично задуманное дело. А дом твой сжечь, как я сжег дом Цицерона.

Помпей отшатнулся. Шутит дерзкий? Или… не шутит?

Не дожидаясь ответа, Клодий сбежал по ступеням и подозвал к себе Зосима. Несколько мгновений они совещались, а потом направились к курии — Клодий собирался собственноручно прибить к дверям Гостилиевой курии[111] текст нового закона, по которому отныне сенаторам запрещено заниматься делом Цицерона.

Клодий едва сдерживался, кусая губы. Ярость в нем так и клокотала. Казалось, он все учел: и закон о бесплатном хлебе, и пути снабжения Города, и свое удачное возвышение, и возвышение своих людей, а в итоге — возможность распоряжаться миллионами. И вдруг его план крадут самым беззастенчивым образом.

— Полибий! — крикнул он, не в силах больше сдерживаться.

Верный гладиатор подскочил.

— Меч при тебе?

— Конечно, доминус.

— Тогда иди и убей Помпея.

Полибий изумленно заморгал:

— Убить Великого?

Клодий смотрел на него в упор.

— Гнея Помпея Магна, — отчеканил приказ народный трибун.

— Но он, говорят, в рукопашной силен, как никто.

— На форум Помпей приходит без оружия.

— Ну… конечно… Вообще-то это не так и сложно. Я смогу! — приободрил гладиатор сам себя. — Чего тут… смогу.

И Полибий стал протискиваться сквозь толпу. Клодий отвернулся.

Оглянулся лишь на крик. В этот раз орали не у дантиста. На ступенях храма кипела драка. Кого-то хватали, тот вырывался.

— Зосим! — крикнул народный трибун, догадавшись, что произошло. — Отбейте его!

— Так ведь там Помпей с ветеранами, — напомнил вольноотпущенник.

— Плевать! Если ты не отобьешь Полибия, мне придется закончить свои дни где-нибудь в Массилии. А этому недотепе — на кресте. Вперед! Скорее! — И Клодий толкнул Зосима в спину.

Зосим, прихватив человек десять гладиаторов, помчался к храму братьев-Диоскуров. Миг — гладиаторы взбежали наверх по ступеням. Что происходило дальше в тени портика, Клодий разглядеть не мог. Заметил лишь, что несколько человек подались в целлу,[112] и среди них — Помпей. Драка кипела еще несколько мгновений, а потом Зосим и его гладиаторы стали отступать, спускаясь по ступеням. Полибий был с ними.

V

Вечером Зосим заглянул в таблин патрона. Тот писал письмо — лист папируса успел закрутиться вновь, пока тростинка скользила по нему. Письмо было длинным. Значит, адресовано Цезарю.

— Доминус пишет о сегодняшнем покушении? — спросил Зосим.

— Пока еще не написал.

— А стоило бы.

— Отправь Полибия в Альбанскую усадьбу. Через месяц вернется, — приказал Клодий, не поднимая головы. — В конце концов, никакого покушения не было. — Однако тростинка перестала скользить по папирусу. — Ты меня осуждаешь?

— Нет. Ты мой патрон. Я не могу тебя осуждать.

— Не как мой клиент, просто как человек, осуждаешь или нет?

— Тебе это важно?

Клодий задумался:

— Не знаю… Наверное, нет. А впрочем…

— Это был неосмотрительный поступок, — сказал Зосим.

— Как осквернение таинств Доброй богини? — Клодий отшвырнул тростинку. Чернила брызнули во все стороны. — Вот что, Зосим! Раз покушение было, надо этим воспользоваться. Пошли наших людей покричать под окнами Великого и кинуть пару камней в его дверь. Раз он хочет помириться с оптиматами и украсть мой хлеб, то пусть сидит дома и никуда не выходит. — Клодий хотел взяться за письмо вновь, но передумал. — Прихвати с собой побольше факелов — Помпей вообразит, что вы пришли сжечь его дом.

Клодий улыбнулся. Да, атаковать Помпея — все равно что кидаться с палкой на ретиария.[113] Но вдруг ретиарий струсит?

— И еще… Пусть Этруск прихватит с собой ведерко с краской и напишет на стенах инсул: «Помпей — победитель Спартака!»

— Мы же писали это десять дней назад.

— Значит, надписи пора обновить. Как ты думаешь, Красса злят эти граффити?

— Он в ярости. Ведь Помпей присвоил единственную значительную победу Богатого.

— Вот и отлично.

VI

В этот день Клодий фактически не обедал — перекусил холодной телятиной, оливками и выпил вина. Было некогда. Не каждый день пытаются убить Помпея Магна. На «десерт» — разговор с Фульвией.

Клодий заглянул в перистиль. Уже стемнело, и между колоннами горели светильники. Фульвия сидела на скамье и о чем-то шушукалась со служанкой — светловолосая толстушка расположилась у ног госпожи и хохотала при каждом слове.

— Пышечка, посплетничай с кем-нибудь на кухне! — приказал Клодий рабыне.

Та поднялась, фыркнула, давая понять, что хозяин с ней не слишком вежлив, и вышла из перистиля, покачивая бедрами.

Клодий повернулся к супруге.

— Дорогая, я решил последовать твоему совету, но неудачно.

— Да, знаю, что ты не смог завалить этого толстого борова!

— Я заваливаю только молоденьких красоток, мужчины возраста Помпея меня совершенно не интересуют. А ты, милашка, гораздо лучше смотришься в постели, чем на форуме. Или хочешь напялить тогу?

Лицо Фульвии исказилось:

— Да как ты смеешь… Да я… — Она стиснула кулачки.

— Знаешь, о чем я подумал, Фульвиола?

— Разве ты умеешь думать?!

— Иногда! Когда ты не слишком меня злишь. Так вот, я подумал: как хорошо, что времена Катона-цензора прошли, а то бы он вычеркнул меня из списка сенаторов.

— За что? — уже притворно нахмурила брови Фульвия, ожидая какой-нибудь пикантной выходки.

— Да за то, что мы предадимся Венериным удовольствиям прямо здесь, в перистиле. И нас могут увидеть.

И Клодий расхохотался.

Картина XVI. Ссора с Цезарем

С того дня, как Полибий напал на Помпея, Великий не выходит из дома и не бывает в сенате. Впрочем, сенаторы не особо обременены делами. Единственное, чем они хотят заняться, — это возвращением Цицерона. Но я не позволяю. Так что сенаторы отдыхают.

По Великому я нанес еще один удар — отбил у него царевича Тиграна. Мои люди устроили засаду на Аппиевой дороге, когда царевича перевозили на загородную виллу, и напали на охранников. Эти дурни из охраны решили дать отпор, завязалась драка, один римский всадник получил удар кинжала в живот. К сожалению — или к радости — убитый оказался другом Помпея. Зато теперь царевич — мой. Тигран плясал от радости и за свободу обещал заплатить кругленькую сумму. Великий в бешенстве. Но по-прежнему боится выйти из дома.

Выборы прошли удачно — коллегии оказались на высоте. Выбраны те, кого поддерживали мои люди. Я сумел пропихнуть в преторы своего брата Аппия. Вот только среди народных трибунов оказалось слишком много сторонников Цицерона. Контролировать избрание десяти человек практически невозможно. Меня беспокоит новый народный трибун Тит Анний Милон. Он такой же мерзавец, как и я. Возможно, даже больший.

Вчера я обвинил Великого, что его ветераны препятствуют подвозу хлеба в Рим. Народ был в ярости, сбежался к дому Помпея, все с факелами.

Бедная Юлия, наверное, смертельно перепугалась.

Из записок Публия Клодия Пульхра

17 ноября 58 года до н. э

I

Клодий расхаживал по таблину взад и вперед. Он так и кипел. Разумеется, он что-то такое подозревал. Да, подозревал. Но от этого не легче. И вот он получил письмо!

«Помпей прав, — писал Цезарь, — снабжением Города хлебом должен заниматься Помпей, а не ты. Великий лучше справится».

Лучше справится? Он уже все провалил. Сорвал заранее разработанный план. Продовольствием никто всерьез не занимается, цены на хлеб бешено растут. Что ни день — то новое повышение. Толпы клиентов уже не помещаются в атрии по утрам. И нельзя выгнать этих несчастных, каждому надо хоть что-то дать. Деньги, проклятые деньги. Ассы, сестерции, денарии, и как можно больше. И вдруг Цезарь из Галлии:

«Нельзя расходовать на хлеб деньги из тех, что привез Помпей с Востока. Они нужны на покупку земли для его ветеранов».

О да, награды солдатам — о них нельзя забывать! А забывать о своих обещаниях можно?

С каждым днем хлеб дорожает. Проклятые торговцы! Они будто взбесились. Стая волков! Почуяли, что можно нажиться, и тут же принялись поднимать цены. И списки оказались огромны. Да откуда столько неимущих взялось? Такое впечатление, что весь Рим не работает, а лишь попрошайничает. Но кто тогда продает горячие сосиски в тавернах, кто торгует вразнос, кто изготовляет украшения, ткани, сыр, кто стирает, привозит овощи, кто подковывает лошадей? Кто строит, кто расписывает стены и укладывает мозаичные полы? Кто тачает кальцеи и сандалии, кто стирает тоги, кто…

Клодий уселся за стол и достал из футляра папирусный свиток — копию списка получателей хлеба — и велел позвать Гая Клодия. Своему клиенту народный трибун предоставил теплое местечко составителя списков неимущих. И народное собрание Гая Клодия на эту должность утвердило. Клиент как раз явился, и Этруск тут же с хитрой ухмылкой сообщил хозяину, что Гай пришел в толстой пушистой тоге с начесом, и на левой руке у клиента золотой браслет. Не медный, не серебро с позолотой, а именно золото, у Этруска на такие вещи глаз наметан. Гая позвали. Клиент явился, на ходу утирая ладонью рот; на новенькой тоге из пушистой шерсти темно-бордовое пятно — пил неразбавленный фалерн, жулик.

— Послушай, ты знаешь, кто это такие — Марк Аттий Грил, Марк Аттий Грек, Марк Аттий Пульпа… Что за дурацкие имена? Где ты нашел целый выводок бедных Аттиев?

— Вольноотпущенники булочника, — не моргнув, отвечал Гай. — Еще в январе получили свободу. Все по закону. Сам претор коснулся их своей палочкой, так что они теперь полностью свободные.

Клодий стал далее разворачивать свиток. Гай безмятежно наблюдал за патроном. Казалось, он не чувствовал за собой никакой вины.

— А эти? — ткнул пальцем в новое имя Клодий. — Серапион и Тимофей откуда взялись? Тоже вольноотпущенники?

— Ага. Из стекольной мастерской.

— Стекольщики! — взревел патрон. — Да знаешь ли ты, пустоголовый, сколько сестерциев платят за такой вот стеклянный бокал?! — Клодий вскочил и схватил со стола бокал зеленого стекла, украшенный узором из слезинок. — Да как ты смел вставить эти имена в список!

— Они клянутся, что хозяин им ничего не платит! Они с голоду помирали.

— Ты под суд пойдешь.

— Неужто ты мне грозишь судом, ты, патрон, мне — клиенту? С каких это пор мы можем друг против друга давать показания в суде? И вообще, патрону на клиента нападать — последнее дело, — с обидой в голосе проговорил Гай.

От такой наглости Клодий опешил:

— Гай, ты что, не знаешь, что в Городе голод?

— Знаю. Так это во всем Помпей виноват. Специально не дает подвозить хлеб и велит торговцам придерживать на складах зерно, чтобы ему отдали хлебные дела на пять лет. В сенате об этом только и говорят.

Надо же! Этот наглец рассказывает Клодию, о чем говорят в сенате.

— Нет, это ты, прохвост, виноват! Я тебе доверил списки составлять…

— Так что ж мне было делать? Не брать денег, когда за пазуху люди сами совали?

— Тебе не люди совали, а проходимцы, хозяева мастерских да лавок. Чтобы рабов не кормить, их на волю отпустили, а теперь чужих работников обязана кормить Республика.

— Ну да, — согласился Гай. — Они твое имя благословляют. Свободу полную получили, а кормежка даровая, как в рабском состоянии.

— И хозяева им наверняка приплачивают, — добавил Клодий ехидно.

— Я бы проверять не стал.

Клодий отшвырнул свиток. Папирус хрустнул, ломаясь в нескольких местах.

— В следующем году мой брат Аппий вступит в должность претора. Первым делом он обвинит тебя в стремлении к царской власти.

— Что?… — переспросил Гай. Подумал, что ослышался. — Но ведь это…

— Да, такое обвинение означает одно — неминуемую смерть.

— Это бред! Бред! — закричал Гай срывающимся голосом. — При чем здесь царская власть! Такому обвинению никто не поверит.

— Поверят. Вспомни, как обвинили Спурия Мелия лишь за то, что он в голодный год продавал хлеб беднякам по низкой цене. Его зарубили, как бессловесную скотину. Тебя даже не доведут до суда — освобожденные стекольщики забьют тебя по дороге. Того, кто желает стать царем в Риме, убивают.

— Погоди! Но я же не Спурий Мелий… — У Гая затряслись губы.

— Разумеется. Ты — Гай Клодий. И ты стремишься к царской власти, иначе зачем тебе вставлять в списки столько лишних имен? Ну конечно, затем, чтобы эти люди провозгласили тебя царем.

Гай Клодий лихорадочно соображал, чего хочет патрон.

— Доминус, доминус… Я давно собирался… клянусь… преподнести тебе подарок.

— Но забыл, — хмыкнул Зосим.

Гай взглянул на вольноотпущенника с ненавистью, но отругиваться не посмел.

— Каков же подарок? — с напускным равнодушием поинтересовался Клодий.

— Десять тысяч, — выдохнул Гай. — Половина того, что я получил.

— Никогда не поверю, что ты так дешево себя ценишь. Так сколько? Я ведь могу и проверить — отправлю Зосима к бывшим хозяевам твоих многочисленных Аттиев, он мигом сосчитает, сколько тебе запихали за пазуху, — все до последнего сестерция.

— Сто тысяч, — поспешно сказал Гай.

Клодий удовлетворенно улыбнулся.

— Ну что ж, эта цифра ближе к истине, но все равно сомнительно мала.

— Двести, — обреченно выдохнул Гай.

— Ладно, пусть будет двести.

Гай, еще не веря, что так дешево отделался, поспешил удалиться из атрия.

Клодий вздохнул. Ну почему среди его клиентов так мало честных людей, таких, как Зосим? Просто наказание какое-то — нужны честные люди, а их нет! Впрочем, это закономерно: на одного честного наместника провинции приходится десяток ворюг. Жалобы на вымогательства и превышение власти потоком идут в Рим. Жажда денег охватила всех. Так что не стоит слишком порицать Гая. Надо было самому проверить списки. И что теперь делать со всеми этими Аттиями? Да ничего… Обратно людей в рабство не загонишь, раз их отпустили. Но толку от этих стекольщиков никакого — в смысле политическом. И хлеба для них нет. Они как бы лишние. Чем же их всех кормить? Полномочия Клодия как народного трибуна через несколько дней истекут, хлебом станут распоряжаться новые народные трибуны. Или Помпей, если получит полномочия.

Но не думайте, друзья мои злобные, что Клодия так легко обойти. Он непременно что-нибудь придумает.

Интермедия

СНОВА АППИЕВА ДОРОГА

18 января 52 года до н. э

10-й час дня

I

Милон выбрался из носилок, сделал несколько шагов в сторону таверны и остановился.

— Что с Клодием? — спросил кандидат в консулы.

Вместо ответа Биррия наклонил свое копье, демонстрируя наконечник, на котором еще алела кровь.

— Клодий убит?

Гладиаторы Евдам и Биррия переглянулись.

— Ранен, — сказал Биррия. — Похоже, тяжело.

— Он выживет. Таверну можно взять штурмом?

— Проще простого, — заявил Биррия. — Как бабу завалить.

— Еще проще, — поддакнул Евдам.

Милон задумался. Одно дело, если бы Клодия убили вроде как случайно в драке, а другое — ворваться в таверну и прикончить Бешеного. Тут явное убийство, на случай уже не свалишь. Но дело начато, дороги назад нет.

— Взять таверну приступом и убить его, — отдал Милон приказ своим людям.

II

Клодий подозвал Зосима. Тот оставил свой наблюдательный пункт у окошка и подошел к патрону.

— Они ушли? — спросил сенатор.

Зосим отрицательно покачал головой.

— Может, его спрятать? — предложил хозяин.

— Найдут.

— Меч мне! — приказал Клодий. — Будем драться.

— Надо послать к ним глашатая для переговоров, время потянуть.

— Кого? Этруска?

Зосим глянул на забившегося в угол подделывателя печатей. М-да, с глашатаем у них явно проблемы.

Клодий вздохнул.

— Знаешь, сегодня, когда ехал по Аппиевой дороге, я вдруг подумал о знаменитом моем предке, Слепце. Мне ставят его в пример и даже не замечают, как мы схожи — он тоже был дерзок и плевал на условности и на сенат, делал то, что считал нужным. На самом деле, надо было быть очень дерзким, чтобы предлагать в Риме нечто новое, чтобы вымостить эту дорогу и построить первый водопровод. И на религиозные запреты он не обращал внимания — из-за того и ослеп. Я тоже пытаюсь проложить новую, невиданную дорогу, и это вызывает ярость. Если я погибну сегодня, мое имя будет проклято и втоптано в грязь. Мой капитолийский враг Цицерон постарается — уж ты мне поверь.

— Доминус…

— Вот что я скажу… если я тут застряну… — Клодий перевел дыхание и облизнул губы. — Ты беги. Спасайся. Ты должен написать подлинную историю моей жизни.

— Я без тебя не уйду, — прошептал Зосим. Он вдруг упал перед патроном на колени, обхватил его ноги руками и зарыдал. — Я не брошу тебя, брат, ни за что не брошу.

Никогда прежде Зосим не заикался о своем родстве, никогда покойный Аппий Клавдий не признавал в нем сына: быть отцом раба для римского гражданина — позорно. Зосим был доморожденным рабом, сыном рабыни, потом вольноотпущенником — и только. И раз он произнес это запретное «брат», значит, миг был действительно крайний.

— Прорвемся сквозь беды. — Клодий попытался придать голосу уверенности.

— Прорвемся, — отозвался Зосим. — Я обет дал — посвятить золотую чашу Доброй богине, если нам удастся уцелеть. И ты тоже дай какой-нибудь обет.

— Какой? Я ничего придумать не могу. У меня голова кругом идет…

— Обещай помириться с Цицероном.

— Он что, бог, твой Цицерон, чтобы я такие обеты давал?

— Вы должны помириться, — настойчиво повторил Зосим. — Неужели ты не понимаешь сам? Ради Республики…

— О боги, Зосим! Что ты болтаешь! Я вот-вот сдохну, а ты мне твердишь о Цицероне? Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом!

К ним подошел Полибий, опустился на корточки и преданно заглянул хозяину в глаза. Зосим спешно поднялся с колен.

— Стену надо заднюю разломать. Она из необожженного кирпича, едва держится. Скамью взять, как тараном ударить, и все дела.

— Моя таверна, — простонал хозяин.

— Не волнуйся, за все будет заплачено, если жив останусь, — пообещал сенатор.

— А коли нет? — беззвучно шевельнул губами хозяин.

Но этот вопрос обсуждать не стали.

Полибий кликнул рабов из тех, что посильнее, они подняли скамью и принялись крушить стену. Разом помещение наполнилось известковой пылью. Свет заволокло серым туманом, со всех сторон послышался надсадный кашель.

Зосим вернулся на свой наблюдательный пункт у окна. Люди Милона явно что-то замышляли. За спиной Зосима раздался грохот — скамья проломила стену. И почти сразу люди Милона кинулись в атаку. Несколько человек несли неведомо откуда взявшееся бревно.

Акт III

БИТВА ЗА РИМ

Картина I. Схватка на форуме

Помпей хочет вернуть Цицерона. Цезарь пока не согласен, хотя его старательно уговаривают. Сенат ожил. По наущению Помпея в Календы января сенат стал обсуждать вопрос о возвращении Цицерона. Решено поставить этот вопрос на голосование в комициях.

Больше всех старается народный трибун Тит Анний Милон. Он выпрыгнул на ростры, будто бог из машины. Говорят, на деньги Помпея Милон купил себе отборных гладиаторов.

Оставалась надежда, что плебс, прикормленный бесплатным хлебом, будет стоять за меня. Но я не учел, что ежегодная смена народных трибунов приучила толпу к непостоянству. Пролетарии следуют за белой тогой своего защитника и ждут только подачек. Им плевать, кто носит тогу народного трибуна. Паразиты, что увивались прежде вокруг меня, теперь очутились возле Милона. Я даровал им хлеб, а они восхваляют Милона. Минет год — толпа ринется к новому защитнику.

Разумеется, сторонники у меня остались — мои клиенты и самые преданные коллегии, а также избиратели из Палатинской трибы.[114]

По договору с Цезарем и Помпеем я, и только я, должен был руководить народным собранием и проводить нужные законы. А что получилось? Все рухнуло в Тартар! Помпей хочет помириться с сенатом, Цезарь тоже заигрывает с сенаторами и подкупает всех, кого может купить. Совсем недавно мы решили, что будем игнорировать сенат и максимально усилим народное собрание. Но Цезарь и Помпей испугались. Аристократы оказались им куда ближе, чем плебс. На самом деле они оба боятся толпы. Это наша римская беда — чуть сделаем шаг вперед и тут же, в испуге, назад, назад, к старому, знакомому!

Что ж, я тоже могу заключить договор с оптиматами. Но ведь это тупик. Это решение своих маленьких, кратеньких задачек — и не более того.

Но что дальше?

Из записок Публия Клодия Пульхра

23 января 57 года до н. э

I

Зосим еще до рассвета повел сторонников Клодия на форум, где должно состояться голосование по вопросу о возвращении Цицерона. Зосим должен был занять комиций[115] и не допустить до голосования людей Милона. Милон, разумеется, станет прорываться. Дело кончится большой дракой — в этом сомневаться не приходилось.

Клодий улыбнулся, предвкушая. В темной тунике в драке не так видна кровь, своя и чужая, в плаще, с мечом и кинжалом, он спускался на форум. За ним поспешали человек двадцать новобранцев-гладиаторов, эти парни с бритыми головами и плоскими лицами пока еще плохо представляли, что должны делать. Кое-кого из них Клодий тренировал лично и знал, что вояки они так себе. Впрочем, за бывшим народным трибуном следовали и ветераны предвыборных баталий. Уже рассвело, но все равно люди Клодия несли несколько факелов — если понадобится что-нибудь поджечь или пугнуть конкурента.

— Смотри-ка, Зосим возвращается! — воскликнул гладиатор, указывая на бегущего к ним человека.

— Что случилось? Вы не заняли комиций? — нахмурился бывший народный трибун.

— Там уже люди Милона, нашим не пройти, — отвечал Зосим.

— Все это — происки Помпея, — сказал Клодий. — Много у Милона людей?

— Прилично. Но меньше, чем у нас.

— Полибий все еще сидит в храме Кастора и Поллукса?

Зосим позволил себе улыбнуться:

— Полибия трудно откуда-нибудь выгнать. Он велел нашим людям разобрать ступени храма — теперь это настоящая крепость, и просто так к нему не прорваться. Он должен был обеспечить проход на форум нашим людям. Но почему-то не сумел.

— Ну что ж, хотя бы храм наш. Пошли! Эй, гладиаторы, устроимка Милону игры! — Клодий мстительно улыбнулся. — Голосования сегодня не будет! Цицерон не вернется!

— Не вернется! — подхватили клиенты хором.

Если старый говорун возвратится в Рим, он тут же побежит служить Помпею. Они объединятся с оптиматами, и Клодий окажется в одиночестве. Все намеченные перемены полетят в Тартар. И что тогда будет делать Цезарь?

«Нужны ли Цезарю перемены? И какие?» — вдруг ожег вопрос. Клодий даже сбился с шага. Он всегда считал, что у Цезаря есть какие-то огромные планы, грандиозные проекты переделки Республики. А вдруг нет? Вдруг ничего нет вообще?

Но Цезарь же сам говорил! Вот именно, что говорил Цезарь?… Клодий тряхнул головой, решив оставить рассуждения на потом, и двинулся дальше.

Для столь раннего часа на форуме было много людей. Стояли они подозрительно — группами; квиритов, надевших тоги, можно было счесть по пальцам, остальные были в плащах, а что прятали под плащами, нетрудно было догадаться.

— Вооружены? Нет? Вон тот точно с мечом, — бормотал Зосим, оглядывая толпу. — И тот, и вон тот тоже. А у этого палка. Или копье?

— Эй, Клодий, ты позабыл, что у нас новый народный трибун? — крикнул один из наглецов и, распахнув плащ, показал рукоять меча. — А ты теперь — простой гражданин. Так что лучше иди домой, трахать молодую женушку.

Оратор уже поднялся на ростры и начал речь. Клодий узнал Квинта, брата Цицерона. Вновь хлопочет за брата — теперь перед народом. Его мало кто слушал — в толпе толковали о своем.

— Ну вот, они опять за старое. Зосим, проберись-ка на ростры да столкни Квинта, чтоб не молол чепухи, — велел Клодий.

Однако выполнить приказ было не так-то легко. Едва Зосим двинулся к трибуне, как смуглый здоровяк пихнул вольноотпущенника в грудь, а второй взмахнул палкой, но Зосим пригнулся, и палка угодила стоявшему рядом зеваке в челюсть. Вмиг тога незадачливого квирита окрасилась кровью. Вокруг Зосима тут же образовалось пустое пространство — новобранцы-гладиаторы подались назад, не привычные к подобным сценам. Трусы! Они же собирались умирать на арене, а тут испугались палок и драки. Зосим выдернул меч из ножен и повернулся к нападавшим. Те отступили. Кто-то бросил Зосиму палку. Вольноотпущенник поймал ее левой рукой. Гладиаторы за его спиной сбились в кучу, не торопясь сражаться.

Клодий увидел в толпе народного трибуна Милона. Ну, как же! Стоило только Клодию стать частным лицом, как Милон принял на вооружение все методы предшественника.

— Все равно Цицерон не вернется! — крикнул Клодий.

— Посмотрим! — отвечал Милон, оглаживая складки пышной новенькой тоги.

Внешность у него была, как у греческого атлета, недаром Тит Анний выбрал себе в качестве прозвища имя борца Милона: широкие плечи, мощный торс, черные вьющиеся волосы; черты лица тоже больше схожие с греческими, нежели с римскими. Вот только рот у него был тонкогубый, изломленный ехидной усмешкой.

— А ну-ка! Проложим дорогу к рострам! — крикнул Клодий.

Он растолкал оробевших гладиаторов и встал в центре своего отряда, кто-то протянул ему короткую палку поувесистей, Зосим подался назад и очутился рядом, и они двинулись, рассекая толпу. Зеваки, что явились поглазеть, как будет унижен Клодий, тут же кинулись врассыпную. В двух или трех местах вскипели буруны стихийных драк; какой-то парень, придерживая руками клок сорванной с головы кожи, пронесся мимо Клодия. Пространство вдруг сузилось, форум стал тесен. Запах пота и чеснока, запах винного перегара, неуклюжее шевеленье тел и невозможность пробиться куда-то вперед… Куда — вперед? Да хотя бы к рострам.

Десятка три здоровяков с бритыми головами, с бычьими шеями, все в шрамах, с перекрестьями кожаных ремней на плоских животах, сомкнули строй и двинулись навстречу Клодию и его людям. Гладиаторы из опытных, те, кого называют «любимыми бойцами». Изрядно, как видно, потратились Помпей Магн с Милоном. Клодий поудобнее перехватил палку. Противники приблизились — из-под серых плащей сверкнула мутная синева стали.

Клодий тоже обнажил клинок. Зосим не подведет. Хорошо бы рядом был Полибий. Но испытанный гладиатор засел в храме Кастора и Поллукса. И ступени разобраны. Крепость, а не храм. Неужели не догадается помочь? Клодий огляделся. И тут увидел отряд, что двигался на форум со стороны улицы Аргилет. Впереди шел клиент Гай. А за ним толпой, в кожаных туниках, с палицами и мечами — башмачники. Увесистые кулаки, увесистые дубины. Вслед за башмачниками — торговцы книгами. Они спешили на помощь Клодию. Ну, Милон, поглядим, кто из нас на что способен!

Клодий ринулся в атаку. Звериными зубами клацнули мечи, кто-то взвыл от боли, кто-то захрипел, Зосим заорал от ярости, всаживая меч в плоть противника. Перед Клодием мелькнуло чье-то лицо, красное и влажное от пота, оскаленные зубы, повисшая на кончике носа мутная капля, трясущиеся от ярости синеватые бритые щеки. Клодий палкой отбил удар и тут же всадил клинок в живот краснорожему. Тот стал заваливаться на него, Клодий едва успел выдернуть меч и прикрыться телом умирающего от нового удара. Затем использовал убитого как таран — швырнул вперед, опрокинул противника и по телам обоих, как по мосту, ринулся в атаку. Меч его жалил, не убивая уже, но уродуя. А с фланга на Милоновых гладиаторов наседала коллегия с улицы Аргилет. Строй противника лопнул гнилой нитью, открылась дорога к ораторской трибуне. Здоровяк-гладиатор, нелепо прыгая на одной ноге, отступал. Бросив меч, он пытался зажать рану на бедре, но кровь била из-под пальцев струей. Кровь была повсюду — на лицах, на плащах и туниках, на мостовой. Долго придется отмывать форум.

Клодий почувствовал, как становится липкой туника на правом плече, и ощутил саднящую боль — он тоже был ранен, но, кажется, легко. Этого никто не должен видеть. Он, Клодий, — победитель. На нем может быть только чужая кровь.

Милон что-то приказал своим людям. Похоже, велел отступать.

— Эй, Тит Анний, как поживает твой друг Цицерон? — крикнул Клодий.

Народный трибун зашипел от злости, скинул тогу — под ней оказалась кольчуга — и кинулся на врага. Звон мечей, хрип в груди и вопль, похожий на всхлип. Ну как, Милон, нравится должность народного трибуна? Не языком нынче надо работать, а мечом. Вот удар, и вот еще! Отбивай! А такой? По левой руке Милона побежала алая струйка. Еще удар — отобьешь? Меч Милона, описав дугу, со звоном упал на мостовую.

— Твои доводы не убедительны! — захохотал Клодий, отирая пот с лица.

Милон рванулся, поднял меч.

— Он хочет снова драться! А ну-ка, Зосим, надавай-ка ему по заднице хорошенько, чтобы знал, что с Клодием спорить бесполезно.

Но Милон не полез вновь в драку: башмачники оказались крепкими ребятами, и народный трибун решил удалиться и увести своих людей с форума. За ним бегом припустил раб, неся в охапке новенькую белую тогу народного трибуна. Подоспевший Зосим ухватил за край, рванул на себя, раб упал, тога перепачкалась о плиты мостовой. Раб вскочил, однако тогу господина не выпустил. Несколько мгновений Зосим и Милонов слуга кружили на месте, вырывая друг у друга тогу. Наконец вольноотпущенник разжал пальцы, и раб вновь растянулся на мостовой.

Что было дальше — Клодий не видел, он повернулся к ораторской трибуне. Толпа вновь прихлынула, но для Клодия оставили свободным проход к рострам. Несколько башмачников сдерживали напиравших сзади. На миг Клодию показалось, что он вновь народный трибун. Но он был теперь только сенатором — одним из шестисот.

— Эй, квириты! — крикнул он. — Вы так полюбили Милона, что позабыли, кто дал вам бесплатный хлеб!

— А где он, твой хлеб? — тут же отозвались несколько голосов.

— С хлебом плохо, — забормотал какой-то старик с орлиным носом и впалыми щеками, норовя ухватить бывшего народного трибуна за руку. — Есть нечего. Модий[116] пшеницы выдали лишь в прошлом году. А нынче ничего не дают.

По манерам и осанке в старике с первого взгляда угадывался военный, и не из простолюдинов, но многолетняя нищета скрутила его и смяла.

Клодий остановился — идти вдруг стало некуда и незачем. Проход к рострам тут же закрылся. Сенатора окружили.

— Хозяин отпустил меня на свободу, — рассказывал тощий парень с длинными светлыми волосами, свисающими вдоль впалых щек. Его никто не слушал, но он продолжал говорить, бубнил за спиной, как номенклатор. — Заставляет работать и денег не платит — говорит, хлеб нынче бесплатный должен раздаваться. Я в списках, а ничего получить не могу. Что ж такое?

— Мне тоже хозяин не платит почти. Два асса в Календы дал, говорит, больше нет у него. Сам столовое серебро купил.

Было почти не разобрать слов — все говорили разом, каждый о своем. Только одно звучало отчетливо и на все лады: «Хлеб!» Если бы Помпей поддержал Клодия, никаких бы проблем с хлебом не было. Но Помпей припас это поручение для себя, решив, что добавит себе этим величия.

Клодий отстегнул от пояса кошелек и стал раздавать остатки армянских денег, плата за побег царевича Тиграна, — быстро же они улетели. Всем дай, дай…

Сенатор рассовывал по грязным, заскорузлым ладоням по два, по четыре асса. Счастливцам попадался целый денарий. Уж коли руки грязны — бедняки настоящие — нет у них пары квадрантов сходить в термы, помыться.

— Ты обещал эти деньги гладиаторам, если будут хорошо драться! — напомнил Зосим.

— Подумаешь, деньги! Еще найду! — беспечно откликнулся Клодий. — К тому же дерутся эти новички фекально.

Квинт Цицерон все еще стоял на рострах и что-то говорил, время от времени повышая изрядно охрипший голос. Его не слушали — все столпились вокруг Клодия. Его теребили, ему кричали наперебой.

— Я только что женился, жена ждет ребенка, — бормотал светловолосый.

Кто-то хватал Клодия за руку, кто-то — за плащ.

— А меня трижды вычеркивали из списка! — Лица кричащего Клодий не видел, сквозь толпу человек напрасно тянул к нему руку.

— Все — обман! Обманщик!

— Это Милон! Милон виноват!

Толпа все плотнее и плотнее обступала его. Уже не люди, и даже не тела, а некая студенистая тепловатая масса. Зыбь непрерывно шла по ней, и она вся дрожала — на холодном ветру, под начинавшимся дождем. Клодий не мог различить глаз, но чувствовал взгляд, упрекающий и молящий; не различал ртов, но слышал непрерывный ропот: «Хлеба!» Гладиаторов, что пришли с ним, оттеснили. Рядом был лишь Зосим. Из всей продажной толпы — один лишь верный Зосим. Ему почудилось, что он сжимает в руке вожжи, и кони рвутся, и в лицо пышет жаром. Фаэтон… Фаэтон! Почему ты не можешь удержать коней?

И тут толпа дрогнула и раскололась. Послышались вопли — истошные и совершенно нечеловеческие. Клодий поначалу не разобрал, что произошло. И лишь когда увидел посреди толпы Милона с мечом и подле него двух гладиаторов — Евдама и Биррию, знаменитых и страшных бойцов, понял, что противники не желают так просто сдаваться, и сейчас будет бой, куда злее прежней краткой стычки.

Те немногие, что еще были между гладиаторами и Клодием, порскнули в разные стороны. Один старик-ветеран замешкался. Он стоял на месте, не собираясь бежать, как, верно, стоял не раз и не два в когорте легиона, ожидая атаки. Старик погрозил Биррии кулаком.

Меч Биррии сверкнул, Клодий даже не различил удара — а ветеран закачался, сделал шаг, другой и стал валиться набок. Изо рта его, как из крана, полилась кровь.

Клодий и Зосим отступили, невольно смыкаясь плечами. Рядом оказался длинноволосый, в руках у него была короткая палка — прятал под плащом.

— Я тебя не оставлю, сиятельный, — пообещал длинноволосый Клодию и оскалился.

Биррия кинулся на Клодия, Евдам — на Зосима. Клодий схватился за рукоять меча и рванул клинок. Но недостаточно быстро. Биррия оказался молниеносен — его клинок резанул по пальцам. Рукоять Клодиева меча защитила, но не до конца, все равно острие повредило запястье. Клодий перекинул меч в левую руку и отступил почти вплотную к трибуне — ростры нависали над головой. Злобно скалились тараны кораблей — старинные, потерявшие раскраску под дождями, но все еще угрожающие. Биррия нападал, рассчитывая на легкую добычу. Чутье опытного бойца подсказывало гладиатору, что Клодий слабеет, и мощного удара ему не отбить. Время для атаки! Биррия сделал выпад и нанес прямой пронзающий удар. Это был его личный прием, отработанный годами: колющий удар; и если противник парировал (а это случалось далеко не всегда), гладиатор использовал силу отскока клинка и разил наискось, нанося удар такой силы, что никто и никогда не оставался в живых. Так было бы и в этот раз… если б… Да, если бы сенатор не держал меч в левой руке. Клодий подался назад и отбил удар влево, и годами отработанный прием сыграл с Биррией злую шутку: меч гладиатора рассек пустоту, и старый боец потерял равновесие. Клодий пнул противника в бок, затем рванулся к падающему гладиатору и ударил рукоятью в висок. Биррия растянулся на мостовой. А его место занял другой боец — такой же здоровый, но по-медвежьи неповоротливый.

Краем глаза Клодий заметил, что длинноволосый упал. А на помощь здоровяку, с которым дрался Клодий, подскочили сразу двое — чернявый коротышка и темнокожий атлет. Темнокожему Клодий пропорол бедро, но остались еще двое. Дело принимало дурной оборот. Квинт Цицерон застрял на рострах: он облокотился на узорную ограду трибуны, чтобы лучше видеть, как дерутся внизу, и время от времени кричал:

— Бей!

Лицо у Квинта было белое, он весь дрожал. Но не от страха — от наслаждения.

Тут подоспел Полибий: он наконец догадался выбраться из храма со своими подопечными. Полибий огрел здоровяка-гладиатора палкой по затылку, а чернявого подхватил под мышки и со всей силы приложил темечком к корабельному тарану.

Евдам, видя, что остался практически один, стал отступать, прокладывая себе дорогу среди новобранцев-гладиаторов. Новички благоразумно расступились, никто даже не пытался задержать отчаянного бойца.

Клодий наклонился над светловолосым. Лицо у того было залито кровью, но он дышал.

— Отнесите этого парня ко мне домой! — приказал Клодий гладиаторам. — Он славно сражался, пока вы прохлаждались. А ну-ка, Зосим, — усмехнулся он, — поднимемся на ростры и объясним квириту Квинту Цицерону, что ему пора заканчивать свою речь. Ты сам-то как?

Вольноотпущенник вложил меч в ножны и зажал рану подле ключицы — клинок Евдама все-таки задел его. Клодий невольно глянул на свою правую руку — кровь текла сильно, но пальцы, кажется, двигались. Плечо тоже все еще кровоточило. Да, в этот раз победа далась не так легко, как прежде.

— Полибий! — позвал Клодий. — Идем-ка со мной.

Они поднялись на трибуну. Квинт покосился на окровавленный клинок в левой руке Клодия, перевел взгляд на гладиатора. И сделал шаг вперед, надеясь, что его не тронут: он был безоружен и в тоге.

Клодий поднял меч и отрицательно покачал головой. Квинт остановился. Глянул затравленно на бывшего народного трибуна, потом на Полибия — тот нахмурил брови. Тогда Квинт шагнул назад, перелез через ограду и спрыгнул с ростр. Когда Клодий и гладиатор подбежали к краю трибуны, Квинт лежал внизу, раскинув руки. Лица его не было видно — голова Квинта покоилась на животе чернявого.

— Он разбился или притворяется? — спросил Зосим снизу.

— Притворяется, но мы сделаем вид, что поверили — не станем же мы его убивать!

II

Клодий сам прижег рану и перевязал себе руку — глава римской фамилии нередко лечил своих подопечных, прибегая к услугам медиков лишь в крайних случаях. Затем патрон наложил пластырь на рану Зосима. Она была неглубокой, но клинок перебил ключицу, и Клодий льняными бинтами обмотал руку и плечо так, чтобы рука оставалась неподвижной. Да, изуродовала тебя политическая борьба, мой друг Зосим. Сенатор подарил вольноотпущеннику аурей. Тот взял золотой и даже не поблагодарил — знал, что плата соразмерна.

Потом раненые слуга и господин глотнули неразбавленного вина.

— Хороший пластырь, — потрогал Зосим рану. — Совсем не болит.

— Отец говорил, это рецепт самого Аппия Клавдия Цека.

— Сегодняшнее действо мне не понравилось, — хмуро заметил Зосим.

— Фекально, — согласился Клодий.

— Так всегда бывает, — сказал Зосим. — Когда у тебя в подчинении всякий подлый сброд, за ним не уследить. Уж коли такими командуешь, без крови и насилия не обойтись. И чем дальше, тем больше крови и насилия.

— Я знаю, — отвечал Клодий.

— Так чего тогда мучаешься? — спросил Зосим.

— Я не мучусь, я думаю. Но чего-то не понимаю. Главное всегда ускользает. — Клодий вздохнул. — Я, как Фаэтон, который взялся управлять солнечной римской колесницей. Но золотая колесница слишком тяжела, а огненные кони безумны и непокорны, и, как ни натягивай вожжи, их не сдержать. — Зосим хотел достать табличку и стило, чтобы записать удачное сравнение, но постеснялся. Клодий провел здоровой ладонью по лицу. — Но теперь уже поздно что-то менять. Кони понесли. Помпей и Цезарь успели соскочить. У них другие планы — посмотреть, как я полечу вниз, а потом Юпитер, то есть сенат, испепелит меня. И уж затем кто-нибудь из моих бывших союзников взберется на колесницу и сыграет роль Гелиоса. Они забыли только, что роль Гелиоса — одна, а их двое. Ну, ничего, я попробую удержаться в колеснице. Куда-нибудь доскачем.

— Мы не можем сражаться со всем Римом, — сказал Зосим. — Рано или поздно Цицерон вернется.

— Значит, мне надо уступить?

— Тебе надо подниматься дальше по карьерной лестнице, избираться в эдилы.

— Мудрый совет.

— Ты станешь великим консулом, которого Рим навсегда запомнит, — предрек Зосим.

— Ну да… если Помпей и Цезарь позволят, — хмыкнул Клодий.

Картина II. Цицерон возвращается

Марку Туллию Цицерону все же позволили вернуться. По просьбе Помпея и с соизволения Цезаря. Кажется, говорун не понимает, какую цену придется за это заплатить. Ну, раз не понимает, пусть платит. Наверняка Цезарь сделал это мне в отместку. О мотивах Помпея и говорить не стоит…

В Риме постоянно растут цены на зерно. Пшеница нового урожая поспела и ссыпается в амбары. А в Риме — голод. Зерна для раздач почти нет, возле общественных амбаров с утра очереди, а в лавках хлеб есть, но по таким ценам, что к нему не подступиться человеку, не получившему наследства.

Едва Цицерон вернулся, как выступил с речью в сенате, а через два дня вышел на ростры. Хвалил себя, превозносил оптиматов, ругал меня, но не слишком злобно, и заодно предложил, чтобы Помпея избрали ответственным за снабжение хлебом на пять лет, с правом назначать пятнадцать легатов.

Ну, вот! Помпей украл мою должность. Может быть, он добудет хлеб для Рима. Может быть. Но ведь все равно у тебя ничего не получится, Великий. Хлеб из орудия власти ты превратишь в тягостную обязанность, потому что застрянешь у первого межевого камня, на котором будут выбиты слова: «Так не должно!»

Из записок Публия Клодия Пульхра

7 сентября 57 года до н. э

I

Вечером, когда отшумел форум, закончился в театре спектакль, и зрители разошлись, обсуждая не столько нынешние Аполлоновы игры, сколько цены в лавках, Марк Туллий Цицерон выслушал очередные поздравления и принял все приглашения на пирушки в свою честь. Были произнесены длинные речи, осушены кубки, клиенты, подхалимы, завистники, притворившиеся друзьями, и друзья, ставшие завистниками, покинули атрий в маленьком, неудобном и грязном наемном доме. Повсюду вещи лежали в корзинах и мешках, не распакованные с дороги, и бегали, натыкаясь друг на друга, рабы, возвращенные хозяину и не знающие, что делать. Цицерон остался наконец один и взялся за стило, раздумывая, что же написать другу своему Помпонию Аттику в Эпир.

Прежде всего, надо рассказать, как его встречал Рим, когда он въезжал в Город в канун сентябрьских Нон.[117] Настоящий триумф, да, да, настоящий триумф! В тот час Цицерону казалось, что он не просто возвращается в Город, а восходит на небо!

Но миновал день, другой… И Марк Туллий понял, что восхождение на небо было слишком суетливым.

Цицерон сидел за столом, смотрел на огонь масляного светильника и разглаживал скребком из слоновой кости лист папируса, приготовленный для длинного подробного письма.

Так о чем писать? О восторженном приеме? Или о том, что, вернувшись, он тут же произнес речь о предоставлении Помпею полномочий по хлебу? То есть льстил и угождал самым унизительным образом. Только сейчас, готовясь изложить произошедшее на папирусе, Цицерон понял, как это смешно и низко смотрелось со стороны, и испытал почти физическую боль. Неужели теперь он обречен льстить и пресмыкаться всегда и всюду?! И лишь потому, что за ним, человеком безродным, нет никого, он сам по себе, он — один?

Цицерон отбросил заточенную тростинку и ощупал мягкую, начинающую заплывать жиром грудь, как будто надеялся отыскать то место, где эта боль возникла.

Он согласился…

О боги, он согласился служить Цезарю, Помпею и Крассу.

Они нагло, мерзко, подло вырвали у него согласие. Почти под пыткой. Да нет, не почти, а под самой настоящей, самой страшной пыткой — пыткой одиночеством. И он не устоял. Что ему делать теперь? Что осталось ему? Лишь одно — демонстрировать смирение.

Если он скажет то, что думает, его сочтут безумным. Если будет говорить то, что требуют, — объявят рабом, если промолчит — сочтут побежденным.

Хорошо еще, хоть Клодию не потребовали служить!

Но разве можно что-то сделать, если Цезарь, Помпей и Красс объединились? Правда, говорят, что у Цезаря в Галлии дела не так уж блестящи. Говорят даже, что варвары устроили войскам проконсула ловушку, был полный хаос, почти поражение, и сам Цезарь дрался в первом ряду как простой легионер. Этот любимец женщин, этот сибарит, носивший тунику с бахромой, неженка-патриций, он бился с варварами, колол их мечом и отражал щитом смертельные удары. Улыбка скривила губы Цицерона. Он представил варвара (впрочем, он мог представить галла весьма смутно) в двурогом шлеме, обнаженного по пояс; в бесформенной, поросшей рыжим волосом лапище — огромный меч. Но не менее странно в этой ночной фантазии представлялся и Цезарь — не в дорогом начищенном доспехе, не в золоченом шлеме с гребнем, нет, Гай Юлий почему-то сражался в той самой тунике с бахромой, в какой пировал в обществе римских повес. Но этот несерьезный и такой невоинственный Цезарь даже в мыслях Цицерона выходил победителем: он опрокидывал одного варвара за другим, и щегольская его туника постепенно темнела от крови, из ослепительно белой становясь пурпурной.

Цицерон вздохнул и мотнул головой, прогоняя странное видение.

Как бы то ни было, в доспехах или в легкомысленной тунике, но Цезарь победил. Шестьдесят тысяч варваров из племени нервиев[118] погибли, и теперь Цезарь занимается их соседями — не сразу и вспомнишь названия всех варварских племен.

«Триумф… триумф…» — пронеслось в голове Цицерона, и ядовитый язычок зависти кольнул истомленное бедами сердце консуляра.

Тут явилось новое видение. Он представил себя в колеснице, в одежде триумфатора — пурпур и золотое шитье, венок тоже золотой. И вот Цицерон над толпой, его встречают криками, а перед его колесницей на повозке простой и грубой, со скрипящими, воющими на разные голоса колесами, униженный, в цепях, плачущий… Клодий.

Цицерон вздрогнул и даже оглянулся — как будто подозревал, что кто-то мог подглядеть его видение. Что это с ним? Какие-то невозможные фантазии! Вот по дороге в Рим Цицерону мерещилось, что он разговаривает со Сципионом Африканским,[119] победителем Ганнибала, и всячески Сципиону доказывает, что гражданская слава ничуть не меньше славы военной, и даже пытается поставить себя в пример. А тот насмешливо спрашивает:

— Что же ты так упрашивал о милостях Цезаря и Помпея?

Марк Туллий стал оправдываться перед давно умершим Сципионом и приводить какие-то нелепые и ненужные доводы — это Сципиону-то! Который с ледяным равнодушием удалился из Города, раз Рим в тщеславной суете не мог выдержать великую славу своего гражданина.

Да, перед Сципионом Африканским никак не оправдаться. Это открытие было столь неприятным, что Марк Туллий постарался как можно быстрее его забыть и в самом деле не вспоминал несколько дней, занятый радостными хлопотами. А теперь вдруг вспомнилось. Да так отчетливо, что даже показалось, будто Сципион Африканский стоит рядом и осуждающе качает наголо обритой головой.

Когда-то Сципион воскликнул:

«Пользуйся моим благодеянием без меня, родина! Благодаря мне стала ты свободна, благодаря мне все увидят, что ты свободна! Если я стал больше, чем тебе полезно, я ухожу!»

Как хорошо сказано! Ах, как хорошо! Но кто из нынешних мог бы так воскликнуть? Почему-то сразу представилось лицо Цезаря — чуть женственное, горбоносое, и умный, какой-то совершенно невыносимый взгляд. Ну, уж этот — точно нет. Помпей, Красс… Сам собой получился язвительный смешок. И этим людям должен служить Цицерон!

— Если бы я мог… — простонал Цицерон.

Он чувствовал, как трещит его хребет, сгибаясь в отвратительном рабском поклоне.

Когда-то Цицерону казалось, что он сможет встать в один ряд с аристократами, и его имя будут произносить с той же неуловимой интонацией естественного почтения, с какой произносят имена Корнелия Лентула Спинтера, Метелла Целера, Домиция Агенобарба, Порция Катона…

Да, Катон стоит ста тысяч…

Но аристократы всегда относились к Марку Туллию снисходительно, всегда презрительно кривили губы, шушукались за его спиной, отпускали плоские шуточки и — всегда! всегда! всегда! — считали себя выше.

Цицерон смотрел на оранжевый кружок огня, висящий над бронзовым носиком светильника, и все обиды, накопленные за долгие годы, вдруг ожили и принялись немилосердно когтить душу.

Как несправедлива Фортуна! Ну почему! Почему те, чьи взгляды он разделял, с кем соединяла его амицития, презирают и отталкивают его и принуждают идти к тем, другим, кому он не хочет служить, кто погубит Республику. Погубит. Да, там Помпей Великий, к которому он всегда питал душевную склонность. Но дело триумвиров отвратительно. Неужели никто не видит, что Цезарь хочет подлинно царской власти и ничего больше ему не нужно? Гай Юлий крадется к диадеме, а Помпей, будто слепец, потворствует тестю. И Красс помогает. И Цицерон теперь должен помогать.

Когда-то Сулла захватил власть, но она ожгла его, и Сулла отдернул руки и сложил полномочия. За что римляне его теперь ненавидят? За проскрипционные списки и казни без суда и следствия? Да нет же, нет! Ненавидят за то, что никто не осмелился привлечь Суллу к суду, когда тот перестал быть диктатором. За свою трусость его ненавидят, за жалкую рабскую трусость! Республика дает каждому силу смотреть друг другу в глаза. Но Республика гибнет. И никому нет до этого дела. Только один Марк Туллий Цицерон, новый человек, выскочка, оплакивает ее, как единственное горячо любимое дитя. Оплакивает, но защитить не может.

А Клодий, говорят, поссорился с Цезарем и враждует с Помпеем. Но не будет же Цицерон помогать Клодию!

Боль вновь сдавила сердце. Цицерон смотрел на неподвижный рдеющий огонек и ощущал, как растет с каждым вздохом, с каждым мигом липкая, тяжелая тоска и сознание невозвратной потери.

Но к чему горевать? Он уступил. Он согласился. Он будет отныне мягче ушной мочки.

Он так им и скажет: «Я мягче ушной мочки». Им понравится.

Проклятье! Но ведь так нельзя! Нельзя!

Стоит позавидовать беспринципным, их способности продаваться, их отсутствию совести. Но ведь совесть — это сознание.[120] Куда же деваться от сознания? Пусть нет Республики, нет сената, нет судов, нет достоинства, но сознание все-таки есть!

Во всем виноваты оптиматы: они его оттолкнули, глупые, крикливые, упрямые! Да, они виноваты, а не он! А больше всех виноват Гортензий, этот напыщенный болтун. Не помог в трудный момент.

Предатель Гортензий! Он хуже Клодия! Хуже всех… Хуже!

Цицерон макнул отточенную тростинку в чернила и принялся писать.

Писал он не Помпонию Аттику. Аттику он напишет потом. А сейчас — памфлет, дерзкий, язвительный памфлет на Гортензия. Пусть узнает, каково это — предавать Цицерона!

II

С обеда коллегии Клодий вернулся голодным. Немного вина, да и то разбавленного, ломоть хлеба, оливки, несколько копченых рыбешек — вот и вся закуска на «пиру». Подобные обеды — единственное средство борьбы с голодом. Клодий оплатил все расходы — цифра оказалась фантастической, — но вряд ли кто-то назовет его угощение щедрым. А Клодий, если хочет стать в будущем году эдилом, должен быть очень щедр.

Клодий проверил записи. Денег почти не осталось. И взять неоткуда.

— Зосим!

Вольноотпущенник, весь день проведший на ногах и теперь задремавший на скамье в таблине, вскинулся и протер глаза.

— В чем дело, доминус?

— Немедленно отправляйся к медникам и закажи слитки общим весом в две тысячи фунтов. Вели позолотить. Заказ сделай у двух или трех мастеров, и пусть держат это в тайне.

— Что ты задумал? — Зосиму показалось, что ослышался. — Зачем нам медные слитки?

— Как квиндецемвир, толкователь Сивиллиных книг, я имею право входить в сокровищницу храма Юпитера на Капитолии. Хранитель сокровищницы — мой большой должник. Мы подменим две тысячи фунтов золота, что лежат под троном Юпитера, позолоченной медью.

— Доминус, ты хоть понимаешь, о чем говоришь?! Если кто-то узнает, тебя убьют!

Да, Клодий знал, что смертельно рискует. Но ведь он и так рисковал — всегда и всюду. А теперь он непременно должен нанести удар — неожиданный и дерзкий.

— Никто не узнает. Это золото уже не раз пытались отдать беднякам, но сенаторы всегда были против. Час настал. Пока Помпей добывает хлеб, Город сдохнет с голоду. Это золото Потид продаст, купит хлеб в Сицилии через моих клиентов, и они привезут зерно в Рим. Мы собьем цены на хлеб и прекратим голод.

Зосим сокрушенно покачал головой:

— Ты не боишься?…

— Нет. Ты будешь молчать, Потид — тоже.

— А Юпитер?

— Что — Юпитер? На его сокровища я спасу жизнь римлянам. Уверен, что царь богов одобряет мои действия.

Картина III. Бои местного значения

Всем известно, что наш Великий снабжает Милона звонкой монетой. Заодно Милон выманил огромные суммы у Цицерона. И пусть теперь говорун пожалуется, что совершенно разорен. Банда Милона и так велика, а он продолжает скупать гладиаторов.

Однако зря Милон вообразил себя хозяином Рима. За выборы кандидаты в консулы платили деньги мне, а не ему.

С Цезарем я рассорился окончательно: он хочет сделать эдилом на следующий год не меня, а Ватиния, что был народным трибуном в год консульства Цезаря. По закону Ватиния Цезарь получил Галлию и Иллирию на пять лет. Но и я помог Цезарю на выборах! Неужели он забыл?!

Из записок Публия Клодия Пульхра

Ноябрь 57 года до н. э

I

С начала октября банда Милона контролировала Город и разгоняла всякий раз комиции, не давая избрать эдилов. Клодий не сомневался, что получит магистратуру, если выборы состоятся. Милон был уверен в том же и потому срывал комиции изо дня в день. При встрече Милон смеялся противнику в лицо и говорил, что Красавчику эдилом не бывать. Милон чувствовал себя непобедимым — за ним стоял Помпей. А Великий, найдя в Милоне верного союзника, вообразил, что может управлять Городом, достаточно лишь заплатить народному трибуну и его гладиаторам. Теперь Помпей мог отомстить Клодию за прошлогоднюю осаду дома и не допустить избрания.

Но Клодий не привык отступать. Со своим отрядом он попытался пробиться сквозь ряды Милоновых наемников и провести людей к урнам для голосования.

С грохотом захлопнулись ставенки ближайших лавок, рабы и служанки кинулись бежать, роняя из корзин на мостовую только что купленные оливки, пучки зелени и кочаны капусты. Лишь одноногий попрошайка остался сидеть возле закрытой лавки, с любопытством наблюдая за происходящим.

Началось настоящее побоище. Гладиаторы Милона дрались отчаянно, люди Клодия — тоже. Сам кандидат орудовал палкой и мечом. Зосим не отставал. Не драка уже — настоящее сражение.

— Бешеный! Бешеный! — вопил кто-то из гладиаторов Милона, отступая.

— Бешеный! — подхватили, как клич, люди Клодия.

Помпей стоял в толпе в окружении десятка своих ветеранов и наблюдал за дракой с кривой усмешкой. Он был уверен, что Милон одолеет, — людей у нынешнего народного трибуна было больше, чем у Клодия, а Милоновы гладиаторы Евдам и Биррия убивали с ловкостью заправских мясников. Но Клодий не сдавался. Помпей хочет сражения — отлично! Клодию плевать, что Помпея называют Великим, что он победил киликийских пиратов и Митридата. Главное — Помпей нарушил их договор!

Клодий во главе своих людей вновь и вновь кидался в атаку. Гладиаторы Милона, не ожидавшие такого натиска, попятились. Удары палок обрушивались на головы, на выставленные для защиты руки. В толпе не прикроешься щитом, а умения отбивать удары многим недоставало. Тех, кого не могли сбить с ног палки, разили мечи.

Бой уже кипел возле Помпея. Полибий сцепился с новичком-гладиатором. Удар меча рассек новичку артерию на руке. Кровь брызнула струей и окатила тогу Помпея. Кто-то крикнул, что Великий убит, волна ужаса прокатилась по форуму, и почти сразу же драка прекратилась. Все побросали палки и кинулись врассыпную…

— Великий! Великий! — неслось с разных сторон.

— Кровь! Кровь! Глядите, кровь! — Люди с суеверным ужасом указывали на мостовую, как будто только сейчас увидели алые кляксы на плитах.

Помпей снял окровавленную тогу — страсть к красивым жестам, — и велел отнести ее домой и взамен принести чистую, а сам завернулся в плащ одного из ветеранов. Рабы притащили перепачканную тогу домой. Передавали ее друг другу, ахали, охали, делали вид, что старательно прячут от беременной хозяйки, чтобы тут же и показать, да еще при этом состроить самые многозначительные мины. Бедняжка Юлия решила, что Помпей уже не жилец, упала в обморок, у нее начались преждевременные роды.

Глупец Помпей! Он уже получил свою долю — самую красивую, самую умную, самую обворожительную женщину в Риме. Это даже больше, чем ему причиталось. Так пусть не мешает другим делать то, что они считают нужным. Потому что сам Помпей Магн не знает, что нужно сделать, чтобы навести порядок в Республике. А Клодий знает.

II

Прошло всего несколько дней после сражения на форуме, и Цицерон так осмелел, что приказал рабочим, что возводили для него новый дом, разломать храм Свободы и разбить статую, хотя было оговорено, что после выборов, сделавшись эдилом, Клодий храм разберет и перенесет на новое место. Узнав об этом, Клодий со своими людьми кинулся на участок. Храм еще стоял, но четыре колонны из портика были выломаны, и фронтон обрушился. Прекрасная Свобода с лицом Юлии валялась в грязи. Впрочем, у нее уже не было лица — нос и подбородок отбили, а голову отделили от торса, будто отрубили топором. Клодий поднял мраморную голову и завернул в плащ. Ярость душила его.

— Прогоните этих скотов! — выдохнул он сквозь зубы.

Его люди принялись кидать камнями в рабочих, и те, побросав инструменты, пустились наутек. Кто-то швырнул факел и подпалил соседний дом, принадлежавший Квинту Цицерону.

«О, бессмертные боги! Что мы делаем! Мы же губим Город! — в отчаянии хотел закричать Зосим. — Хорошо, что Ганнибал не стоит у ворот, а то бы конец пришел Риму!»

Но он промолчал. Взял из рук патрона изуродованную мраморную голову Свободы и понес домой.

А Клодий в сопровождении Полибия и Этруска кинулся в соседние кварталы и стал кричать:

— Свобода!

Отныне он всем — да, всем, и рабам, и вольноотпущенникам! — даст права, какими обладают римские граждане. Все будут отныне голосовать в комициях, хозяев лишат права убивать рабов, вину невольников будет определять суд. Разве не позор, что люди, которые считают себя самыми свободными в мире и так гордятся своей Республикой, владеют другими людьми?!

И что же, кто откликнулся на его призыв? Два или три человека осторожно высунулись из дверей, но тут же скрылись. Эта трусливая покорность взъярила Клодия больше, чем подлые увертки Цицерона.

— Кажется, они не очень смелы! — раздался рядом насмешливый женский голос, показавшийся знакомым.

Он резко обернулся. Женщина стояла рядом — то ли вышла из ближайшего дома, то ли из переулка. Она улыбалась. В первый миг Клодию показалось, что это — прекрасная Юлия. Потом понял — нет, не она. Но все же сходство было разительным. Лет ей было примерно столько же, сколько и дочери Цезаря. Такая же белая кожа, изящная шея, похожая на стебель цветка, и глаза — черные, живые. Женщина улыбалась, будто думала о чем-то своем, тайном. И голос был, как у Юлии. Невыносимость этого сходства совершенно парализовала Клодия — он подался вперед, потом отступил, пропуская незнакомку и ее служанку, потом пошел следом, даже не отдавая себе отчета, что идет за красавицей.

Она обернулась и спросила по-гречески:

— Твои псы тебя сопровождают на свидания, или ты приходишь один?

— К тебе я приду один, — с улыбкой отвечал Клодий, уже догадавшись, что перед ним очень дорогая гетера.

— Один вечер со мной может тебя разорить, Красавчик.

Было что-то очень волнующее в этом сходстве продажной девки с пронубой Юлией. Клодия не оставляло чувство, что скромница Юлия, переодевшись, строит мужчине глазки на улице и торгуется о цене.

Нет, конечно, это не может быть Юлия — у бедняжки несколько дней назад случился выкидыш, ей сейчас не до любовных утех. Перед Клодием всего лишь гетера.

— Цена не имеет значения, — сказал он упрямо.

Он шел за ней целый квартал. Один из встречных бросил на женщину изумленный взгляд. Видимо, и его поразило сходство.

Гетера подвела Клодия к двухэтажному дому. Ни одно окно не выходило на улицу. Совершенно глухая беленая стена, и в стене — черная узкая дверь.

— Сегодня вечером. Здесь. Принесешь десять тысяч сестерциев. Клянусь Венерой, ты эту ночь никогда не забудешь. Но одно условие: ты придешь один.

Если тебя кто-то будет сопровождать, ему придется ждать за дверью.

— Не волнуйся, красавица, мне не нужен помощник в постели. Но ты не назвала свое имя.

— Эвридика.

— Значит ли это, что я стану твоим Орфеем?

III

Хозяина в тот вечер сопровождал лишь один Полибий. Впрочем, после того, как Клодий постучал в дверь и ему открыли, гладиатор отправился в таверну, где можно было выпить вина с пряностями и просидеть до утра.

Клодию показалось, что в доме, кроме хозяйки, никого нет — было слишком тихо. Рабы всегда производят слишком много шума, постоянно куда-то бегают, болтают, стараются попасться господину на глаза. Здесь же сама Эвридика отворила гостю дверь и повела в глубь дома. В триклинии все было готово для изысканной пирушки: на столе чаши с вином, закуски, ложа убраны пурпурными тканями. Впрочем, кто-то в доме все же был: из-за занавески, тоже пурпурной, лился звук кифары. Сейчас, вечером, Эвридика показалась Клодию божественно красивой — щеки ее горели естественным румянцем, на шее сверкало ожерелье из золотых пластинок, а длинная туника была сшита из тончайшей ткани, и без труда можно было различить острые груди с темными сосками и темный треугольник лона — под тунику хозяйка ничего не надела. На плечах ткань была сколота золотыми фибулами с крупными жемчужинами.

Клодий положил рядом с хозяйкой мешок с деньгами, снял перевязь с мечом и бросил на свое ложе. Странно, что не было даже прислуги, чтобы снять сандалии и омыть ноги. Зато на пурпурной ткани лежали венки.

Эвридика улыбнулась.

— Отведай вина. Я не стала его разбавлять — оно великолепно. — Она взяла чашу точь-в-точь так, как это делала Юлия, — кончиками пальцев, и точно так же, как это делала пронуба, пригубила.

У Клодия все поплыло перед глазами. Он смотрел, как она ставит чашу на стол, как наклоняется, как выгибает шею.

— Юлия! — закричал он.

Женщина вздрогнула и повернула голову.

— О чем ты? Кого ты зовешь?

— Ты — Юлия. Меня нельзя обмануть. Ты решила мне отомстить. Так, да?

— Мы лишь сегодня с тобой познакомились. Клодий, какая месть? О чем ты говоришь?

— Ты — Юлия! — Он задыхался. — Ты решила отомстить за своего нерожденного ребенка. Ты винишь меня. Я знаю. Что ты сделаешь со мной? Убьешь?

— Что с тобой, Клодий? Ты вроде бы ничего не пил.

Он вскочил со своего ложа, кинулся к ней.

— Вино… мы лишь начали…

Он не дал ей договорить — впился губами в ее губы. Почувствовал, что она пытается его оттолкнуть.

— Я платил не за вино!

Он рванул ее тунику так, что ткань затрещала, и фибулы полетели на пол. Он был уверен — если промедлит, ему помешают.

— Прекрати!

— Ты — Юлия! — воскликнул он без тени сомнения.

Он окинул взглядом ее нагое тело. Гладкий живот не рожавшей женщины. Он провел ладонью от колена к бедру.

— Если тебя это возбуждает, называй меня Юлией, — проговорила она, приподнимаясь на локтях и глядя на него сузившимися темными глазами — глазами Юлии, — в которых читалось вожделение. И ни тени смущения, ни тени стыда.

— Да, меня это возбуждает. — Он сбросил тунику. — Я трахал жену Цезаря, теперь настал черед его дочери.

Он вновь поцеловал ее и укусил за губу. Ощутил во рту солоноватый привкус крови. Его это тоже возбуждало. Он всадил в нее свое копье. Она застонала, выгнула шею, лицо ее запрокинулось, и он не видел больше ее глаз. Ее острые ноготки вонзились ему в спину. Красотка обхватила его ногами. Развратная дрянь. Не Юлия?

А вдруг Юлия?…

Он очнулся, как от наваждения, встал, схватил свою чашу неразбавленного вина и выпил залпом…

IV

Проснулся он в какой-то комнате, которую никогда прежде не видел. Голые оштукатуренные стены, запах гнилой соломы и мочи. Комната освещалась через узкую щель наверху, под самым потолком. По полосе света Клодий понял, что наступил день. Он лежал на грязном жестком тюфяке на полу голый, если не считать набедренной повязки, и голова раскалывалась от чудовищной боли.

А ведь он выпил всего лишь одну чашу вина. Это он помнил точно. А потом его потянуло в сон…

Клодий поднялся, брезгливо потрогал тюфяк — ткань была жирная от грязи. Он сделал шаг, другой, ткнулся в стену. Повернулся и, разглядев наконец дверь, шагнул к ней. Дверь оказалась заперта. Почему-то это его не удивило. Обдирая ногти, полез к щели под потолком. Не дотянулся. Прислушался. За «окном» кто-то прошел, сказал что-то раздраженно, что именно — расслышать не удалось. Шаги удалились. Стало тихо. Судя по всему, щель под потолком выходила в соседнюю комнату. Клодий вновь растянулся на тюфяке.

Вчерашнее развлечение вспоминалось, но с трудом, какими-то осколками. Юлия-Эвридика на ложе, покрытом пурпурными тканями, бесстыдно раздвигала колени, и блики от ярких тканей рдели на ее бедрах. Гетера играла роль матроны, которая хотела выдать себя за гетеру. Все запуталось и вместе с тем прояснилось.

Клодий вскочил и в ярости ударил плечом в дверь. Сверху посыпались штукатурка и известь, и дверь дрогнула, но устояла. Он налетел на нее снова. Отскочил.

И вдруг дверь распахнулась. Перед ним стояли Евдам и Биррия. Этого Клодий не ожидал. Он попятился, а гладиаторы кинулись к нему, заломили руки и вывели из темной комнатушки в соседнюю, просторную и с большим окном. Здесь, в кресле, подперев голову и саркастически разглядывая пленника, сидел Милон.

— А, Красавчик! В Риме всем слишком известна твоя слабость. Хорошенькие женщины. И еще болтают, что ты втюрился в жену Помпея. Нельзя так выставлять свои чувства напоказ. Нельзя. Чувства нас губят.

— Что ты собираешься делать? — спросил Клодий.

Он почувствовал, что гладиаторы держат его уже не так крепко, и дверь напротив, — скорее всего, она должна вести в перистиль, — приоткрыта. Если удастся прорваться в сад — оттуда при известной ловкости можно выбраться на крышу и…

— Ничего я не собираюсь делать, — пожал плечами Милон. — Поживешь у меня в гостях, пока пройдут комиции по выбору эдилов, а потом я, может быть, тебя отпущу. Если будешь себя хорошо вести.

— Ты хоть догадываешься, что с тобой будет?

— Да ничего со мной не будет. Ты почище штучки выкидывал, пока был народным трибуном. А тут как раз мои полномочия истекают, я решил поучиться у тебя и быть таким же дерзким, как ты, Красавчик. В крайнем случае, меня тоже начнут кликать Бешеным. Нас будет два Бешеных в одном Городе. Это даже забавно.

Клодий закашлялся вполне натурально. Согнулся пополам. Когда человек кашляет, его, разумеется, держат не так крепко. Распрямляясь, Клодий сумел высвободить левую руку и заехал Евдаму кулаком в челюсть. Потом пихнул локтем Биррию и рванулся из комнаты. Он не ошибся: дверь вела в перистиль. И в садике никого не было. Беглец вскочил на плечи мраморному Аполлону и потянулся к крыше.

Не успел. Следом вылетел Биррия. Ударил мечом снизу вверх. Клодий почувствовал, как клинок вспорол кожу, и по бедру заструилась кровь. Все же он ухватился за черепицу и… Она, проклятая, посыпалась вниз.

Клодий рухнул на мраморные плиты перистиля.

V

Он вновь оказался на том же тюфяке. Есть ему не давали, лишь к вечеру принесли чашу с водой. Он выпил и провалился в липкий, тяжелый сон. Он не хотел спать, он боролся. Иногда ему удавалось осилить дремоту, но тут же вновь впадал в забытье. Наконец он пришел в себя — будто кто-то тряхнул его за плечи и разбудил. Он не знал, сколько прошло времени. Воняло отвратительно. Все тело болело. Он ощупал бедро и замычал от боли. Рану кое-как перевязали, но она, кажется, воспалилась. Неужели он сдохнет в этой вонючей комнатке? Сколько же времени прошло? День? Два? Пить хотелось невыносимо. Он стал искать кувшин с водой и не нашел. Но он помнил глухой стук глиняного сосуда о каменный пол. Клодий прислушался — как будто тот звук все еще висел в воздухе, и по нему можно было отыскать кувшин. Взмахнул рукой. Пальцы ухватили узкое горло. Он поднес кувшин к губам… Но на дне не было ни капли. Проклятый сосуд, годный лишь на черепки… Разбить его! И Клодий разбил. Вдруг почудилось, что зажурчала вода, вытекая из расколотого глиняного чрева! Клодий рухнул на тюфяк. Он будет так лежать неподвижно и ждать, когда принесут новый кувшин. Его скоро должно принести. Очень скоро. Сейчас. Он знает, что кувшин должны сейчас принести…

— Я схожу с ума! — одернул он себя.

Ему вдруг показалось, что дверь в комнату открыта. Он встал, но дверь исчезла — перед ним была глухая стена. И из этой стены вдруг высунулась голова Помпея. Одна голова, отдельно от тела.

— Милон, так нельзя поступать. Если этот человек умрет, тебя отправят в изгнание, — произнесла голова. — Даже если отпустишь, тебе не отвертеться от суда.

— Он похитил у тебя царевича Тиграна, да еще содрал с того за освобождение несколько миллионов! — отвечала возникшая неведомо откуда голова Милона. Она висела подле с головы Великого, только чуть ниже.

— Тигран — заложник. А твой пленник — римский гражданин и бывший народный трибун.

— Ну и что?! Этот человек нам мешает. Можно не убивать его, а всего лишь изуродовать лицо, выжечь на лбу клеймо и отправить на рудники под именем моего раба, что умер сегодня утром. Клодий исчезнет навсегда.

— Ты этого не сделаешь! Это страшное преступление — объявлять свободного рабом! За это полагается смерть. — Голова Помпея нахмурила брови. — Надо поступать как должно! Всегда! Я добивался всего, не нарушая законов Рима! И всегда получал больше, чем просил! Но только по закону.

Голова Помпея исчезла. А голова Милона сказала:

— Дурак!

VI

Поздно вечером в дом Клодия пришла немолодая женщина, судя по всему, служанка богатой госпожи, и сказала, что хочет видеть самого преданного хозяину человека. Ее провели к Зосиму. Женщина окинула критическим взором изуродованное лицо вольноотпущенника и сообщила:

— Велено передать, что твоего патрона Клодия держат в доме Милона — в том, что на склоне Палатина. Милон не хочет его отпускать.

Зосим попытался ее расспросить, но она не сказала больше ни слова, закуталась в гиматий и ушла. Этруск, последовавший за нею незаметно, узнал, что посланница вернулась в дом Помпея в Каринах. Вряд ли Великий отправил бы женщину с тайным поручением. Тогда выходило, что ее прислала Юлия?

Впрочем, раздумывать не было времени. Зосим и Полибий собрали всех, способных держать оружие, и утром повели их на приступ Милонова дома. Гладиаторы во главе с Полибием били в ворота бревном, а другие, ведомые Зосимом, приставили лестницы к стенам и попытались через крышу проникнуть внутрь — в перистиль и атрий. Поначалу все шло удачно: Зосим спрыгнул в перистиль и ворвался в таблин. из-за двери услышал зов Клодия:

— Сюда! Я здесь! На помощь!

Зосим с гладиаторами кинулся на крик. Но тут появился Евдам. Двое гладиаторов сдерживали грозного бойца, пока Зосим открывал дверь и выводил патрона из его карцера. Эти двое уже валялись на полу в лужах собственной крови, когда Зосим вытащил хозяина в атрий. Зосим обреченно обнажил меч, понимая, что ему в одиночку с Евдамом никак не сладить — от Клодия помощи ждать не приходилось. Но тут дверь рухнула, и в атрий ворвался Полибий. Несколько человек кинулись к Евдаму, а Полибий и Зосим вынесли хозяина из дома. Клодий был почти как неживой и весь горел — до кожи было не дотронуться! Но только беглецы ступили на улицу, как подоспели отборные гладиаторы Милона, и бой закипел с новой силой. Этот отряд Милон тайком держал в своем втором доме, доставшемся ему в наследство от деда. Гладиаторов Клодия зажали с двух сторон. Бой шел беспорядочный и кровавый — крики, стоны, звон металла. Натиск был слишком силен, люди Клодия внезапно пали духом и побежали.

«Назад, трусы, назад!» — кричал Зосим.

Какое там! Вокруг него осталась кучка самых преданных. Полибий бился яростно. Зосим тоже сражался и хоть как боец уступал Полибию, но сумел тяжело ранить одного из людей Милона.

Пока Полибий и Зосим дрались, четверо рабов положили Клодия на плащ и понесли. Тем временем Полибий сумел разрубить мечом канат на штабеле сосновых балок, что привезли на соседний участок для строительства, и балки рухнули на гладиаторов Милона. Одного или двоих придавило. Кому-то бревно сломало руку. Полибий и Зосим кинулись бежать.

Клодий на миг пришел в себя — он чувствовал, что его несут куда-то, и самодельные носилки раскачиваются при каждом шаге, слышал шлепанье сандалий, ругань сквозь зубы, крики: «Скорее, скорее!» Сквозь неплотно сомкнутые веки он видел мельканье теней и различил Зосима, который внезапно остановил бегущих и склонился над патроном. Убедившись, что хозяин дышит, вольноотпущенник прикрикнул на рабов:

— Быстрее, скоты!

Рабы внесли раненого в атрий и положили на пол.

— С ума сошли! — закричал Зосим. — Поднимайте!

Носильщики бросились поднимать, у одного выскользнул из рук край плаща, и если бы Зосим не подхватил патрона, Клодий бы пребольно стукнулся головой об пол. Зосим, кряхтя, поднял господина на руки, как ребенка, и перенес на ложе.

Губы Клодия прошептали:

— Скотина…

Слово «скотина» относилось к Милону.

Ночью, ближе к утру, прибежал раб Цицерона узнать, что творится в доме Клодия, повертелся в вестибуле, никого не встретил и ушел.

VII

Разумеется, на следующий день Клодий не присутствовал в сенате. Зато брат Аппий посетил заседание и вечером явился с неприятным известием — до того как Клодий соберется с силами, бывшего народного трибуна постараются привлечь к суду за поджог, беспорядки и прочие дерзкие выходки. Штурм Милонова дома — одно из обвинений. Якобы сам Клодий захватил соседний дом и оттуда руководил атакой гладиаторов.

Клодий был еще слаб, как ребенок, еще лихорадка трясла его, и кожа горела, но все равно он послал к сестрице за парадной лектикой и носильщиками и велел отнести себя на следующее заседание сената в курию. Когда он вошел, на него воззрились с любопытством и одновременно со страхом, будто он был уже не человеком, а лемуром. Он плохо понимал, что происходит на заседании, о чем один за другим говорят сенаторы. Но, когда ему дали слово, он выступил — путано, невнятно, под возмущенное шиканье. Но это не имело значения. Главное — не допустить, чтобы сенаторы поставили вопрос на голосование.

С закатом — а ноябрьский день короток — заседание сената прекратится само собой. Катон изобрел обструкцию, теперь к ней прибегают все, у кого достаточно крепкие голосовые связки. Однако Клодий проговорил лишь полчаса — дольше не смог.

Как ни странно, его спас Цицерон. Получив слово, Марк Туллий обрушился на старинного врага с заранее приготовленной речью. Начал издалека, с детства, оскверненного блудом и кровосмешением, потом добавил киликийцев, которые чуть ли не все подряд тешились с Клодием, — полная чепуха, в которую никто, разумеется, не поверил; потом появились неугодные избиратели, которых Клодий якобы зарезал собственноручно в своем доме. Через два часа пустословия дело дошло то пиратов, которые все до одного оттрахали Клодия, — обвинение самое обидное из всех обидных, ибо в юности Публий действительно однажды попал в плен к пиратам.

Когда весь этот бред обрушился на Клодия, он пытался возражать и опровергать, но вдруг стало не хватать воздуха, в глазах потемнело, и будто игла впилась в сердце: рана еще не зажила, и лихорадка возвращалась каждый вечер. Шатаясь, он вышел из курии и прямо на ступенях упал. Цицерон выскочил следом, глянул на привалившегося к колонне Клодия, самодовольно ухмыльнулся и неспешно вернулся назад, чтобы объявить сенаторам, что у Смазливого очередной приступ бешенства. Клодий хотел подняться, но увидел, что солнце уже скрылось, небо быстро гаснет, а к курии бегут его люди с факелами. И впереди Зосим.

Сторонники Клодия подняли крик, и заседание прекратилось. Решение так и не было принято.

VIII

Мраморную голову Свободы Клодий похоронил у себя в перистиле. Возможно, спустя сотни лет ее найдут. Хотя никто не будет знать, что это — Римская Свобода с лицом прекрасной Юлии.

Картина IV. Суд над Милоном

Объявлено, что Цезарь покорил всю Галлию. Невероятно! Это огромная страна с множеством племен, цветущими городами, миллионами населения. Неужели галлы так легко отказались от независимости? Спору нет, у этого человека грандиозные планы. Цезарь готов добиваться невозможного. Как Катилина. Как я.

Ну что ж, теперь я — эдил, и значит, трогать меня нельзя. А вот Милона — как раз можно. И Милона будут судить, уж я об этом позабочусь. Сам Помпей хочет его защищать, в надежде, что само имя защитника гарантирует Милону оправдание. Судьи не осмелятся пойти против Великого. В принципе, это уже не важно, Милон проиграл — коллегии вновь под моим руководством.

Из записок Публия Клодия Пульхра

7 февраля 56 года до н. э

I

— Пятнадцать дней… О, всемогущие боги! Пятнадцать дней… Это невозможно… — Помпей твердил эти слова, вместо того чтобы повторять начало заготовленной речи в защиту Милона.

Великий сидел в таблине, держа руки над жаровней. Помпей вообще легко переносил и холод, и жару, как и положено старому солдату, крепкому телом и духом. Но в такую погоду старые раны ныли.

Пятнадцать дней молебствий за победу Цезаря над какими-то жалкими галльскими племенами! Пятнадцать дней! Ни за кого столько не молились. И что такого Цезарь совершил? Подумаешь, какое-то племя перебито. Якобы шестьдесят тысяч человек — ну, и что хорошего в этом? Он, Помпей, победив киликийских пиратов, оставил пленников в живых, просто переселил их подальше от моря. Да и кто считал эти тысячи? Может, их было всего шесть. Взята какая-то крепость, какой-то жалкий городишко, — никто и не помнит, как он называется. Нет, нет, не надо лгать самому себе: городишко не так мал, если после осады Цезарю удалось продать в рабство пятьдесят три тысячи пленных, — одернул сам себя Помпей. Но все равно! Разве эти победы стоят победы над Митридатом? Да, да, над самим Митридатом, который в консульство Суллы и Помпея Руфа[121] захватил провинцию Азия и велел перебить в один день сто тысяч римских граждан вместе с их семьями и слугами. Только Помпей настиг убийцу, разбил его окончательно и заставил покончить с собой, отомстив много лет спустя за резню.

Галлия вся покорена! Уж это точно вранье. Оттого, что какие-то два народца поддались Риму, остальные племена вряд ли покорятся с такой охотой. А сенаторы-то! Сенаторы! Так обрадовались, будто каждому из них дали по миллиону сестерциев. Пятнадцатидневные молебствия! Еще в прошлом году Цезаря едва не разбили наголову, и только молодой Публий Красс, который командовал конницей, спас «гениального полководца» от разгрома. Но теперь это не в счет! Теперь все не в счет! И победы Помпея — тоже! Нынче существует один Цезарь! Только он!.. Так что же — в Риме теперь будет царь? Ну, нет! Уж лучше вовсе не быть, чем быть по царскому разрешению.

Чем Цезарь лучше других? Чем прославлен? Разве мало следов от ран на теле Помпея?

Он вытянул левую руку. Длинный бугристый шрам шел от плеча к локтю. Шрам так и не побелел с годами. Это памятка о битве с войсками Квинта Сертория. Тогда Помпей вступил в рукопашный бой и отрубил противнику руку, а сам получил эту страшную рану. Ее даже не успели перевязать толком, потому что один из флангов Помпеева войска был разбит, а сам Помпей, бросив врагам своего коня с золотой уздечкой и роскошной сбруей, бежал. Это было… О, боги, сколько же лет назад это было?

Теперь воюет Цезарь, и воюет с азартом мальчишки, а ведь он младше зятя всего на шесть лет. Гней Помпей за свою жизнь навоевался, нет никакого желания вновь отправляться в лагерь, жить в палатке, садиться на боевого коня. Всего этого было в его жизни предостаточно. Теперь он счастлив — в своих поместьях и садах, на ложе рядом с Юлией, в венке из цветов. Ничего ему больше не надо — ни других женщин, ни новых побед.

Юлия…

Будто откликаясь на его зов, она подошла сзади, обняла за шею, прижалась щекой к его щеке.

Что-то говорила — Помпей даже не слышал, что. Лишь его собственное сердце отчаянно билось в ушах. Пятнадцать дней… Она протянула сжатую в кулачок руку.

— Что здесь, угадай?

Он сказал: колечко.

Она раскрыла ладошку. На ней лежали две великолепные геммы на сардониксе. Одна изображала профиль Помпея, другая — Юлии.

— Чудесно, правда?…

Он посмотрел на нее растерянно и виновато. И хотя в мыслях против нее лично он не позволил себе ни единого упрека, его вдруг охватило жгучее чувство вины. Он крепко поцеловал ее в губы.

— Чудесно… — повторила она, и теперь это слово относилось к его поцелую.

Он тут же размяк — как-то совершенно неприлично. Она растрепала его непокорные волосы и тихо рассмеялась. Ах, так! Он подхватил ее и закружил, едва не сбив жаровню с углями. Она была на удивление легкой, хрупкой и почему-то напоминала ему цветок нарцисса — то ли белизной и прозрачностью кожи, то ли задумчивым взглядом, который порой останавливался на каком-нибудь предмете и делался отрешенным, то ли тем, что любила подолгу смотреть в серебряное зеркало, сосредотачиваясь при этом как-то не по-женски. У нее были тонкие руки, тонкий стан и крошечные ступни, которые напоминали ступни ребенка. И только бедра выдавали в ней женщину, которая уже рожала. Но родила так неудачно…

Он осторожно опустил жену на скамью с мягкими подушками. Дом Помпея никогда не был особенно просторен, а теперь, после многих походов, и вовсе сделался тесен из-за бесчисленной восточной утвари, драгоценных тканей и чеканного серебра. Но Юлия, казалось, не обращала внимания на сокровища. Она огибала их, скользя, как изящная либурна, следуя своим намеченным, ей одной известным курсом. Он никогда ее не оставит, и пусть оптиматы сколько угодно требуют, чтобы он с ней развелся. Нет! Нет! И нет!

Оптиматы! Они всегда подозревали, что Помпей жаждет стать царем. Это он-то, распустивший свои легионы по домам после победы над Митридатом, как того требовал закон. Он, Великий, всегда поступал как должно, ибо долг для него, солдата, долг перед Республикой — превыше всего. Но отцы-сенаторы этого не замечали! И вспоминали о Помпее, только когда позарез была нужна его помощь!

Так пусть теперь заискивают перед Цезарем! Пусть! А он, целуя эти красиво очерченные розовые губы, забудет, сколько дней и за кого будут молиться…

Но пятнадцать дней! Это совершенно невозможно!

II

Выйдя из дома, Помпей ненадолго остановился в вестибуле и бросил взгляд на ростры, что украшали стены его дома. Эти тараны сняли с кораблей пиратов, которых Помпей разгромил так легко и молниеносно. Да, военные победы давались ему несомненно легче, чем гражданские.

Помпей направился на форум с решимостью, будто на поле битвы. Сегодня и вправду сражение — судебный процесс над Милоном. От Карин до форума путь недолгий — Помпей не успел даже толком повторить защитительную речь.

Исполненный важности, он поднялся на ораторскую трибуну — ее тоже украшали ростры, как его дом. Это добрый знак. Помпей произнес первую фразу. И тут люди Клодия начали кричать и свистеть.

Несколько мгновений Помпей стоял растерянный, с открытым ртом. Потом нахмурился, топнул ногой, принял еще более величавую позу и вновь заговорил. Видно было, как он открывает рот, но слов никто расслышать не мог из-за криков и свиста. Клодий стоял возле ростр и наблюдал за спектаклем. Это была плата за месяцы Милонова господства. Но кончились полномочия народного трибуна Милона, а Клодий избран эдилом. Теперь Клодий — магистрат, а Милон — лишь частное лицо. Мир опять перевернулся.

«Ну, нравится тебе, Милон, подобное положение дел? — мысленно насмехался Клодий. — Могу ответить за тебя: не нравится. Я получу то, что хочу. А вы с Помпеем не получите ничего».

Помпей весь покраснел от натуги, пытаясь перекричать толпу, — ведь он отдавал команды на поле боя, и его слышали в схватке сражений. Но здесь не вышло. Башмачники с улицы Аргилет орали особенно громко. Великий охрип, сорвал голос, безнадежно махнул рукой и сошел с ростр. Клодий поднялся по ступеням походкой уверенной и непринужденной. Но едва он открыл рот, как завопили люди Милона. Их оказалось немало — крики неслись с разных сторон. Люди Клодия кинулись к орущим — в двух или трех местах завязались драки, но тише при этом не стало. Клодий перестал напрягать голос и лишь шевелил губами — все равно в этом гомоне ничего не услышать. Однако он не собирался уходить с трибуны. Он ждал, пока Полибий и Зосим сладят в толпе с несколькими особенно наглыми крикунами. И лишь толпа чуть притихла, Клодий выкрикнул:

— Кто морит людей голодом?

— Помпей! — отозвались его люди с разных сторон. Казалось, вопит вся площадь.

— Кто хочет сделаться царем Рима? — вновь выкрикнул он.

— Помпей! — гремел форум.

— Кто верный пес Помпея?

— Милон!

Прихлебатели Милона и Помпея пытались кричать, чтобы заглушить оратора. Тогда люди Клодия окружили их и стали плевать в лицо. Когда в тебя плюют, особо не поразеваешь рот.

Кажется, это последнее привело Помпея в ярость: он сделал знак своим ветеранам, и человек пять или шесть кинулись на ростры. Но тут им дорогу перекрыл Полибий с несколькими гладиаторами. У самой трибуны началась свалка.

И вдруг Клодий заметил, как сквозь толпу, в сопровождении двоих или троих преданных людей, торопливо прокладывает себе путь Цицерон, но не к трибуне торопится, а прочь с форума. Бежит наш смелый «Спаситель отечества», клянусь Геркулесом, бежит!

Клодий обвел взглядом форум. Дальше говорить бесполезно — никто никого больше не слушал. Но и с ростр не сойти. Ветераны Помпея по-прежнему дрались с Полибием и его людьми.

Клодий кликнул Зосима и Этруска — те как раз стояли под рострами.

— Держите меня!

И спрыгнул.

Отвратительно в Риме нынче судят. И ничего с этим не поделаешь!

Картина V. Сестра моя Клодия

Сенаторы спешат в Луку,[122] где их поджидает Цезарь, явившийся с золотом из Галлии. Каждый мечтает о своей доле, все торопятся к раздаче, не слишком задумываясь, за что им платят. В Луку поедут Красс и Помпей. Мой брат Аппий уже у Цезаря. Прислал письмо. Ждут меня. Я поеду, как только закончится суд над Целием Руфом, что затеяла моя сестрица Клаудилла.

Цезарь что-то замышляет. Что он может предложить? Что, кроме золота? В любом случае я возьму золото — оно не помешает. Но мне все это не нравится — и суд над Целием, и сборище в Луке.

Из записок Публия Клодия Пульхра

4 апреля 56 года до н. э

I

Клодия сидела в кресле, бессильно уронив красивые руки. Служанка вынула шпильки из ее волос, но и только. Волоокая по-прежнему была в столе и дорогой вышитой палле,[123] что упала с плеч и теперь причудливо стлалась по полу. Рабы бегали, шушукались. Многие были хмельны. Кто-то хихикал в углу, пересказывая подробности судебного разбирательства, кто-то бесстыдно обнимался, не дождавшись темноты.

После смерти Метелла Целера рабы вели себя в доме как хозяева, и Клодия им потакала. Формально она находилась под опекой братьев, на самом деле — чудила, как хотела.

— Бани готовы? — спросила хозяйка, пристав, и тут же вновь села. В комнату заглянула Псекада, выкрикнула: «Сей миг, домна!» — и скрылась.

Услышав шаги, Клодия резко повернулась.

— Ты! — В ее голосе отчетливо звучал упрек.

— Кто же еще? — Клодий критическим взглядом окинул сестрицу. — Такое впечатление, как будто тебя поимела целая когорта.

— Мерзавец! — Она швырнула в него первым, что попалось под руку, — попался стеклянный флакон с духами. Клодий поймал флакон и поставил на причудливо изукрашенный одноногий столик. Придвинул стул и сел напротив сестры. — Обвинитель фекальный!

— Я?

— А кто же? Разве не ты помогал обвинять Целия Руфа?!

— Лишь потому, что не мог оставить тебя без поддержки. Мне вообще не хотелось лезть в эту свалку. Лучше скажи, что заставило тебя напасть на Целия, да еще не посоветовавшись со мной? Сестричка, я теперь эдил, сражаюсь с лавочниками и смотрителями водопровода, как заметил наш обвиняемый, встретив меня в суде. Я, конечно, сказал пару гневных слов в его адрес, но моя речь не имела успеха.

— Цицерон все устроил, защитничек! Он убедил судей, что Целий невиновен. Чтоб Марка Туллия вытащили за ноги! Чтоб их обоих вытащили за ноги!

— Девочка моя, разве я не говорил тебе, чтобы ты не затевала это дело, оно безнадежное. Говорил или нет? Зачем ты решила обвинить Целия Руфа в отравлении, да еще стала требовать с него денег? Целий Руф — не тот человек, который любит платить. Я же рассказывал тебе, каких трудов мне стоило получить с него плату за пристройку. Зачем тебе понадобилось лезть в этот процесс? Все равно бы Руфа не осудили, представь ты хоть сотню, хоть тысячу доказательств. Никого не осуждают. Меня оправдали, Милона оправдали, моего клиента Гая Клодия оправдали. Теперь Целия Руфа оправдали. Судьи лишь бренчат золотом. Я же предупреждал тебя. Почему ты не поверила?

— Тебе плевать на меня! Ты думаешь только о своих интригах!

— Не надо лезть в безнадежные дела.

— Я не позволю никому меня бросить! Никому! Я сама… сама… — краем паллы она прикрыла глаза. Плечи ее вздрагивали.

— Но у тебя же сейчас есть любовник…

Она отрицательно замотала головой. Неужели никого? Клодия сделалась целомудренной — кому бы поведать такое!

— Я хотела, чтобы этот подлец вернулся, чтобы…

Она высморкалась в край накидки и бросила ее на пол.

— Он прислал двух своих рабов — якобы с подарками. Их привели ко мне, а они… они… — У нее прыгали губы.

— Почему ты мне не сказала?

— Я никому не могла сказать. Рабы… — выдавила она сквозь слезы. — Этого никто не должен знать.

— Их имена?

— Если ты убьешь их, все догадаются. Оставь.

В первый миг ему показалось, история выдуманная. Потом понял — не совсем. С рабами она спала, но по своей прихоти — господин не делит больше с нею ложе, так пусть его рабы займут место бывшего любовника. А потом взъярилась — за свою слабость, за свое унижение — на Целия Руфа.

Столько лет она считала себя повелительницей и вдруг поняла — сама поняла — что никакая она не повелительница, а всего лишь старая шлюха. Теперь Цицерон ее ославил и унизил публично, — он свою речь непременно издаст, — и красавица Клодия останется в людской памяти старой шлюхой, и только.

— Их имена, — повторил Клодий ледяным тоном.

— Грил и Посидоний.

— Посидоний? Этот сладкий, что подставляет ягодицы всем подряд?

— Мне плохо. — Она бросилась ему на шею. Он обнял ее по-братски, без намека на какую-то чувственность. — Что мне делать, скажи? Так тошно…

Клодий усадил сестру в кресло. Погладил по волосам. У корней — там, где они отросли, — было много серебряных нитей.

Она попыталась взять себя в руки.

— Плевать на Цицерона! Поеду в Байи! Прогулки на лодке, пирушки, приятные молодые люди, которые готовы… — Она замолчала. Губы ее вновь задрожали. — Цицерон, чтоб ему в Тартар провалиться, попрекал меня этими поездками! Он называл меня шлюхой! А сам… сам… приставал ко мне, клянусь. В моих же садах! Пытался затащить в беседку, как легионер первую встречную девчонку в захваченной деревеньке.

Только теперь Клодий заметил, как она постарела. Возле глаз морщины, щеки обвисли, наметился второй подбородок. Сейчас она выглядела лет на десять старше брата. Два года назад — всего два года — она была само совершенство. Стареющая матрона поймала взгляд Клодия и, несомненно, поняла его мысли.

— Ты, случайно, не купаешься в молоке диких ослиц? — спросила подозрительно.

— Нет, я ем по утрам экскременты новорожденных поросят. Это секрет вечной молодости.

Она сосредоточенно сдвинула брови. Кажется, не могла понять, шутит он или нет.

— Давай со всеми помиримся, — предложил он. — Будем хорошими, будем, как все, перестанем будоражить Город. Наш брат Аппий в Луке — хочет помирить меня с Цезарем и Помпеем. Помпей поедет в третий день до апрельских Ид.[124] Впрочем, не он один. Многие отправляются поглазеть на это трехголовое чудовище, как прозвал триумвират Варрон. Говорят, всего поедет около двухсот сенаторов. Видишь, как все хотят мириться. И мы с тобой будем мирные-премирные. — Он взял ее за руку и принялся перебирать пальчики.

— Катулл отправился на Восток, — сказала она. — Кто будет писать мне стихи?

— Он вернется, и ты с ним помиришься.

— Мы стареем, Публий. — Она тяжело вздохнула и попыталась улыбнуться. Не получилось. — Ты тоже не мальчик. А все рвешься куда-то, все кричишь, как подросток, который только-только надел тогу и бегает на зеленое Марсово поле упражняться с мечом и копьем.

— Сказал же, не буду. Мир. Встречаемся у Цезаря. Цезарь всех помирит. Даже меня с Цицероном. Помпея со мной и Крассом. Вот увидишь. Мы будем ходить к Цицерону в гости. Я и ты. Будем хвалить ум Помпея, доблесть Красса, смелость Цицерона. И все вместе — добродетели Цезаря.

— Ты не болен, Публий? — Она засмеялась сквозь слезы и положила ладонь ему на лоб. — Мне кажется, у тебя жар.

— У меня всегда жар. Как у Александра Македонского.

— Все вы, мужчины, одинаковы. Только бы сравнить себя с Великим Александром.

— А с кем еще сравнивать? Ну, скажи, с кем?

— С Сократом.

— Я похож на Сократа? — Клодий провел пальцем по тонкому, с горбинкой, носу. — Похож на человека, который призывает не отвечать насилием на насилие? А?

— Публий, я, наверное, скоро умру, — сказала она, глядя куда-то мимо брата. — Мне сегодня Метелл приснился. Будто он пришел в спальню, хотел предаться со мной Венериным усладам — и не смог. Стал кричать. Страшно кричал. Совсем как при жизни. Я проснулась. А в спальне никого, я одна. На улице весна, погода чудная. Я вышла в перистиль. Сидела и плакала.

Она обняла его и принялась целовать куда более страстно, чем положено сестре целовать брата. Он ощутил приторный запах сирийских духов и запах пота, и еще едва уловимый, но явственный запах несчастья и утраты. Он осторожно высвободился из ее объятий.

— Давай, — сказал он, — будем только братом и сестрой.

II

Клодий зашел в пристройку к Целию Руфу. Тот собирался уходить: по случаю выигранного дела у Цицерона устраивалась пирушка, и Целий, разумеется, был зван.

— Я ненадолго, Красавчик Язон, — сообщил Клодий, садясь на скамью и окидывая взглядом таблин.

Комната была заставлена ларями, ларчиками, статуэтками, на скамье и ложе ворохом лежали пурпурные ткани, хранящие, впрочем, многочисленные пятна вина и воска. Целий Руф умел веселиться. Да и кто нынче в Риме не веселится? Никогда прежде в Городе не бывало столь многолюдных пирушек, начинавшихся так рано; никогда прежде дерзкие выходки не были так популярны. Всякое упоминание о суровости старины, о прежней доблести вызывало язвительный смех. Каждый сопливый наследничек знатного рода считал своим долгом выкинуть какую-нибудь дерзость, чтобы о нем денек или два поговорили на форуме.

— Слушай, в другой раз… — Целий нетерпеливо повернулся — рабыня поправляла складки тоги, но никак не могла уложить их так, чтобы понравилось хозяину.

— Сегодня! — проговорил Клодий упрямо и бросил на квартиранта взгляд исподлобья.

— Ну, хорошо! Только быстро.

— Продай мне своих рабов Грила и Посидония.

— Зачем тебе? Тем более… Посидоний. А… — Целий понимающе улыбнулся. — Наскучили красотки. Только учти, Грил для этого совершенно не пригоден.

— Не волнуйся, я найду для него работенку.

Целий нахмурился: было ясно, что Клодий затеял очередную авантюру, только не понять — какую. Но Целий не так глуп, как, видно, вообразил Клодий.

— Нет! Я своих рабов не продаю! — Целий Руф повернулся к Клодию спиной, давая понять, что разговор закончен.

— У меня твой вексель на четыре тысячи сестерциев. Просроченный. — Клодий помахал в воздухе клочком папируса. Вексель этот в качестве очередного подарка Клодию отдал Потид, не рассчитывая получить по нему ни асса.

— Орк! — выругался Целий Руф. — Послушай…

— Я отдаю тебе вексель, — перебил его Клодий. — А ты отдаешь мне рабов.

Четыре тысячи! Нет, эти двое не стоили столько. И все же… Зачем они Красавчику? Хочет выведать какие-то тайны Целия? Но Грил и Посидоний ни во что существенное не посвящены. Да, знают кое-какие амурные делишки господина. Да что в этом такого? Всем известно, что Целий Руф среди римских развратников может считаться олимпиоником, но даже Цицерон его за это не осуждает. Суд над Целием уже состоялся, оправдательный приговор вынесен, второй раз по тому же делу не обвинишь! Надо поговорить с этими двумя…

— Завтра утром, — предложил Целий Руф.

— Сегодня и сейчас.

Руф заколебался. Что же делать? Вексель хотелось получить. Но ведь просто так Клодий деньги не платит.

— Поклянись, что ничего не замышляешь против меня! — предложил Целий.

— Клянусь Юпитером, — охотно отвечал Клодий. — Против тебя лично я ничего не замышляю.

— Ну, хорошо, эти двое твои. Давай сюда вексель!

Целий Руф схватил клочок папируса и тут же порвал. Не то чтобы он был доволен собой — нет. Но он торопился на пирушку.

Посидония и Грила тут же увел Полибий. Больше их никто и никогда не видел.

Картина VI. Триумвират как он есть

Я всем — или почти всем — рассказывал, что в Луку не поеду.

«Во-первых, — говорил я, — в Городе у меня, как у эдила, хлопот — не продохнуть. Во-вторых, в Луку поехал брат Аппий, он все проблемы и уладит…»

На самом деле я отправлюсь в самый последний момент. Уже высланы вперед люди со сменными лошадьми. Поеду быстро, явлюсь внезапно и…

Нет, нет, о будущих планах не говорим! Как советовал Питтак: «Задумал дело — не говори о нем».

Вот и Помпей делает вид, что отправляется по своим хлебным делам, а на самом деле — в Луку. Ну что ж, будем подражать Великому.

Чего можно ждать от встречи в Луке? Цезарь пишет, что он помнит о нашей амицитии. Надо же! А мне показалось — забыл.

Из записок Публия Клодия Пульхра

25 апреля 56 года до н. э

I

Маленький провинциальный городок Лука окружен со всех сторон горами. Куда ни глянешь — синие предгорья, а за ними сверкают нестерпимой белизной заснеженные вершины Альп.

За несколько дней городок преобразился. Тревожимая прежде лишь отголосками близкой войны, питаемая неясными слухами из дальней и загадочной столицы, с появлением Цезаря Лука вдруг обратилась в центр Республики, из захолустья — в осколок пестрого буйного Рима. Первым делом из городка исчезла тишина, — отныне всюду крик, шум, смех, скрип колес, ржанье лошадей, стук молотков, и перезвон — явственный перезвон монет повсюду, будто их непрерывно пересыпают из рук в руки, кидают о мостовую, на пол, на прилавки; монеты звякают в кошельках, в ладонях. Казалось даже, что некий тревожащий запах — запах богатства — плавает в воздухе, перебивая ароматы жареного мяса, острый запах рыбного соуса, кислый — вина, едкий — мочи. Запах дыма, благовоний на алтарях, цветов; тяжкий дух кожи и металла легионерского снаряжения, конского пота и навоза; смолистый — свежего дерева; запах известки; запах свежего хлеба, — все смешалось в воздухе преображенного по императорской воле городка.

Вот возле лавки менялы толпятся легионеры: один со свежим шрамом на подбородке, другой — с синяком под глазом. Они что-то толкуют старику с хитрыми живыми глазами, тот кивает, шепчет в ответ льстиво и вновь кладет на весы два золотых массивных торквеса, потом вновь что-то записывает на восковой табличке и, наконец, торжественно объявляет цену, наверняка бесстыдно занижая, потому как физиономии легионеров начинают багроветь, а у того, что со шрамом, дергается щека. Но меняла не трусит. С какой стати ему трусить, когда подле стоит самоуверенный молодой человек — не солдат, но и не провинциал, сразу видно — из свиты Цезаря. В присутствии его легионеры не посмеют обнажить клинки. Впрочем, меняла понимает, что во всем надо знать меру, и добавляет еще несколько серебряных монет. Легионеры соглашаются, сгребают денарии в металлические кошельки на поясах и с серьезным, даже торжественным видом шествуют в ближайшую таверну, откуда слышны громкие голоса, смех, крики. Все улицы запружены повозками, военными, купцами, рабами, как только что познавшими горький вкус неволи, так и теми, кто уже не помнит, каково это — быть без хозяина. Много прибывших вслед за господами столичных рабов — этих сразу можно отличить по той нагловатой манере держаться, которая свойственна мелкой сволочи в услужении у властителей мира. Столичность выдают их довольно чистые туники из тонкой шерсти, плотные плащи, тщательно уложенные и завитые волосы и манера разговора — лениво-доверительная, со смешками и непонятными для посторонних намеками, невнятная речь, слова без окончаний вместо прежде звонкой латыни.

Кое-где мелькают тоги аристократов; не редкость и широкая пурпурная полоса сенатора на тоге под плащом. А вот впереди знатной особы, чья физиономия знакома по заседаниям в курии, шествуют ликторы. Клодий пригибается к шее лошади, надвигает капюшон дорожного плаща пониже — чтобы его не узнали.

На тесном городском форуме бойкий коротышка-вербовщик объясняет пяти юношам, как здорово будет служить в войсках Цезаря. Загибая пальцы, вербовщик перечисляет все преимущества. Юноши посмеиваются, пихают друг друга локтями и изображают на лицах отчаянную решимость. Сразу видно, что они уже готовы встать под значки императора. Младшему лет шестнадцать, остальным — от восемнадцати до двадцати. Хорошая служба во вспомогательных войсках обещает дар римского гражданства. «Римское гражданство» — звучит завораживающе для парней, которые и Рима никогда не видели. Для нынешнего времени года еще довольно холодно — парни кутаются в плащи, а штанины закатали повыше, чтобы не вызывать насмешек. Возможно, в мечтах они уже видят себя в курии, в тогах с пурпурными полосами.

— Где здесь дом у фонтана? — спросил Клодий у какого-то прохожего, что вел мула под уздцы, — в повозке мелодично позвякивали амфоры.

Погонщик поклонился вместо ответа и кивнул куда-то в сторону.

Клодий повернул коня.

Зосим и Полибий ехали сзади. Этруск вел под уздцы вьючную лошадь. Фонтана они не нашли — лишь родник, бьющий из скалы. Вода стекала в чашу бассейна, отделанного грубо отесанными плитами. Возле столпились пять или шесть молоденьких служанок, пришедших с кувшинами. Но уходить они не торопились. Рядом с колодцем прирос к стене дома наскоро слепленный деревянный сарайчик с кожаной занавеской вместо двери. У входа сидела сморщенная старуха с обмотанной шерстяным лоскутом седой головой и проваленным беззубым ром. За спиной ее высился белокурый галл, не похоже, что раб. Скорее, свободный, находящийся в услужении. Напротив служанок, пересмеиваясь, стояло несколько легионеров. Они разглядывали красоток, выбирая. Наконец кожаная занавеска откинулась, наружу выбралась девчонка лет шестнадцати, одернула короткую тунику, выхватила из рук подружки кувшин, зачерпнула из бассейна и кинулась бежать, на ходу расплескивая воду, — как бы не заругалась хозяйка за слишком долгое отсутствие. Следом неспешно вышел легионер — без кольчуги, в одной красной военной тунике, прицепил плащ и, зажав меч с перевязью под мышкой, направился к колодцу. Повернувшись к остальным спиной, задрал тунику и принялся мыться.

— В термы иди, Луций! В термы! — загоготали его дружки. — Неужели квадранта жаль?

— Тестикулы от холодной воды отвалятся!

А следующая парочка под улюлюканье и смех уже лезла в старухин сарайчик.

Дому, где остановился Аппий Клавдий и куда держал путь Клодий, как раз и принадлежала стена, к которой прислонился сарайчик любви. Привратник наблюдал за происходящим. Привратник был не стар, но, видать, скуп, так как уже не в первый раз пересчитывал медяки в своем кошельке и все не решался потратить асс-другой на одну из девчонок.

— Аппий Клавдий дома? — спросил Клодий.

— У себя, доминус, — закивал привратник. — Только что ему перекусить понесли из ближайшей таверны. Если что, так в «Жирном петухе» хорошие колбаски и лепешки с сыром. А похлебка густая, с горохом и свиным салом и всегда горячая-прегорячая. Могу послать мальчишку, он тебе, доминус, принесет.

Клодий поглядел на своих спутников. Те сглатывали слюну.

— Пошли кого-нибудь за похлебкой. И про хлеб и колбаски не забудь.

Клодий бросил привратнику денарий. Тот поймал на лету, осклабился, демонстрируя хищные острые зубы. Неужели и теперь не пойдет в сарайчик? А что если дать ему золотой? Нет, если дать золотой, точно не пойдет.

II

Аппий ел, сидя в комнатушке, единственным окном выходящей в атрий. К дневной комнате примыкала спальня без окон. Вот и все жилье пропретора Сардинии. Рабы и ликторы Клавдия, как выяснилось, спали в пустой кладовке. Там, верно, придется ночевать и спутникам Клодия — свободного помещения в эти дни в Луке было не отыскать. Многие аристократы устроили себе за городом временные палаточные поместья. Но скупец Аппий взял с собой слишком мало людей, так что придется довольствоваться наемным помещением.

— Хорошо, что ты приехал. — Аппий ел курицу и запивал разбавленным вином с пряностями. — Я уже обо всем переговорил с Цезарем. Пошлю сейчас ему записочку. Цезарь хочет помириться с тобой, а тебя помирить с Помпеем.

— Честно говоря, не понимаю, зачем мне с ними мириться?

— Ты распоряжаешься выборами в Городе, это теперь многие признают. Во всяком случае, Цезарь признает, — доверительно сообщил старший брат.

— Что-то не замечал. Красс здесь?

Аппий кивнул.

— Чем же Цезарь их всех купил?

— Как — чем? Золотом, — хмыкнул Аппий. Сам он свою долю, сразу видно, получил.

— Нет, должно быть что-то еще. Чего хочет Красс? Легионы? Легионы и право вести войну, а?

— Не знаю, — отмахнулся Аппий. На его красивом лице появилось раздраженное выражение, и в чертах вновь проступило что-то обезьянье. — У тебя тоже нужда в деньгах — придется устраивать пышные игры, как эдилу. Попроси Цезаря — он даст.

— Что потребует взамен?

— Помириться с ним и с Помпеем.

— И только? — Клодий недоверчиво покачал головой. — И только?

Аппий неловко заерзал, поднялся, прошелся по комнате. Но, чтобы расхаживать, совершенно не было места, и Аппий сел.

— Цезарь так говорит.

Да, Цезарь говорит. Но только Клодий уже давно не верит Цезарю.

Аппий смотрел на брата выжидательно.

— Хорошо, попробую быть им другом вновь. Надеюсь, меня не попросят мириться с Цицероном.

III

Перед домом, где поселился Цезарь, всегда бурлила толпа. Сегодня это была толпа особенная — больше сотни ликторов собрались на улице, пока лица, которых они сопровождали, обсуждали с Цезарем свои важные дела.

Самые стойкие продолжали держать связки на плечах, но большинство сложило их, так что из фасций образовалась своего рода поленница. Шесть ликторов Аппия Клавдия присоединились к остальным.

Братья прошли в атрий. Здесь было не протолкнуться. С таблина сняли занавеску, и вторую дверь, что вела в перистиль, тоже открыли, так что атрий, таблин и перистиль образовали одну большую залу.

Цезарь стоял в глубине этой залы, ближе к перистилю, в алом палудаментуме, обшитом золотой бахромой. Клодий огляделся. Помпея не было видно. Возможно, Великий уже побывал с утра и ушел, находя унизительным топтаться вместе с другими в очереди за милостями. Клодий тоже был не намерен дожидаться, он бесцеремонно отстранил очередного сенатора и подошел к Цезарю. Тот рассматривал две большие жемчужины, лежащие у него на ладони.

— А вот и курульный эдил Публий Клодий, смертельный враг Цицерона. Как поживает Цицерон? Он пишет, что стал мягче ушной мочки.

— Мягче губки для подтирки задницы. — Клодий не смог скрыть злости.

— Яркое замечание. Но не совсем верное. Иногда мой Марк Туллий позволяет себе быть упрямым. Хотя в итоге все же уступает. Время от времени приходится напоминать Цицерону о данном обещании.

— Тем более ценна любая его поддержка твоих начинаний в сенате, — вмешался в разговор Аппий Клавдий. Его голос вдруг сделался липким от лести.

— Я ее ценю, — улыбнулся проконсул. — Прекрасный дар моря, — задумчиво проговорил он, перекатывая жемчужины с ладони на ладонь. — Жемчуг — моя слабость. Сознаюсь. Но не настолько я его люблю, чтобы заказать из жемчуга свой портрет, как Помпей… Кстати о Помпее. Что у тебя с ним за ссора?

Клодий был уверен, что Цезарь завел разговор о жемчуге, чтобы «ненароком» перейти к интересующей его теме.

— Он украл у меня хлеб.

— Много? — улыбнулся Цезарь.

— Весь. Я уже писал об этом. На сорок миллионов.

— Представь, Великий сказал, что ты пытался его убить.

— А-а… Вполне может быть.

Цезарь не удивился, лишь сказал сухо:

— Он мой зять.

— Я помню.

— Моя девочка его любит.

— Я его не убил. Но мог бы откусить ему ухо, как это случилось с двумя знаменитыми гладиаторами. Кажется, то было во времена Гракхов.[125]

Цезарь вновь перекатил жемчужину с правой ладони на левую.

— Надо помириться с Помпеем. Он вполне вменяем, уверяю тебя.

— Я хочу завтра поговорить с тобой. Лично с тобой. Без свидетелей.

Клодий глянул на наместника Галлий и Иллирии вызывающе. Он ожидал, что Цезарь откажется. Проконсул вновь медленно перекатил жемчужины на правую ладонь.

— Хорошо. Завтра утром. В первом часу. — Он задумался. — Мой человек зайдет за тобой. Возьмешь с собой лишь одного вольноотпущенника Публия Клодия Зосима.

Картина VII. Планы, планы, планы…

Кого еще может взять в союзники Цезарь, кроме меня? И кто может помочь мне? Мне — никто. Никто из знаменитых и именитых. Но я делаю вид, что нуждаюсь в них. Пусть верят, что я от них зависим. Чего хочет Цезарь? Он просит Галлию еще на пять лет — этот вопрос уже обсуждался в сенате, и сенат обещал — после очередного золотого вливания — и Галлию на пять лет, и легатов, и легионы. Дело за небольшим — провести закон через народное собрание. Да, в Галлии еще воевать и воевать. И, главное, там еще хватает золота. Значит, новые пять лет наместничества. Никому не давали провинцию на такой долгий срок. И столько легионов тоже никому не давали. Армия Цезаря постоянно увеличивается. Но распустит ли он потом свои легионы по домам, как положено по закону и как это сделал Помпей?

Мне почему-то кажется, что нет. Двинет войска на Город? Но Цезарь говорит о своих планах лишь тогда, когда начинает их осуществлять. Так что мои сомнения развеются лишь тогда, когда он провозгласит себя диктатором. Что может выставить Рим против его легионов? Святость померия? Популярность Помпея? Традиции? Богов? Сенаторов в их красных башмаках?

Почему никто над этим не задумывается?! Ах, нет, Цицерон задумывается, он чует грядущую тиранию, но прислуживает Цезарю. Не могу же я помириться с Цицероном!

Из записок Публия Клодия Пульхра

26 апреля 56 года до н. э

I

Они ехали верхом. Рядом. Цезарь в своем палудаментуме, в начищенных доспехах, но с непокрытой головой. Клодий — на гнедом жеребце, в тунике и дорожном плаще. На приличном расстоянии за ними верхом на низкорослых галльских лошадках — Зосим и слуга Цезаря, тоже из вольноотпущенников.

Пахло свежей зеленью, влагой. Земля, отогретая после зимы, дышала.

Кони медленно ступали вдоль журчащего по каменистому руслу ручья.

— Слышал, твои представления на Мегализийских играх не поразили Рим, — сказал как бы между прочим Цезарь. — Почему? Что был за спектакль?

— Я поставил комедию Теренция.

— Лучше бы пригласил канатных плясунов.

— Плясуны тоже были. И дрессированные пантеры, прыгающие сквозь горящие огненные обручи, и лев, которому дрессировщик клал руку в пасть.

— Чем же не понравились представления?

— Слишком мало пантер, и львов убили.

— Да, это вряд ли могло восхитить римлян. Но что-то еще не понравилось? Ведь так?

— Я позволил рабам явиться в театр и посмотреть спектакль с последних рядов. Оптиматы были в ярости. Кто-то даже демонстративно покинул театр.

— Хотел позлить оптиматов?

— Я хотел дать людям повеселиться. — Клодий сделал ударение на слове «людям».

— Так что ты собирался сказать мне? — спросил Цезарь с едва заметной усталостью в голосе.

— Поговорим о будущем. — Клодий поглядел на сверкающие снегами вершины Альп. После ночного дождя горы казались синими, а прозрачная голубизна небес густела, стекая к отрогам. Две невозможные синевы — воздуха и тверди — стремились друг к другу, но между ними сверкала и слепила белизна снегов. Печально, но у людей нет подобных красок — только у богов. — Ни ты, ни Помпей не поддержали меня в вопросе о хлебе.

— Зато ты поддержал Бибула и его нападки на меня.

— Не спорю, я доставил и тебе, и Помпею несколько неприятных мгновений. Но все же куда меньше, чем вы, отняв у меня хлеб.

— В итоге ты устроил в Городе хаос.

— Из хаоса произошел наш мир. Из хаоса можно создать что угодно. А мой хаос — это видимость, спектакль, часть хорошо продуманного плана. Я не позволяю сенату вновь обрести силу. То есть исполняю наш замысел. В одиночку. Если Катон и его партия переиграют меня, оптиматы разделаются с нами.

— С нами? — переспросил Цезарь.

— С тобой и со мной. С Помпеем они, так и быть, помирятся.

— Ты вообразил себя Атлантом, который держит на плечах небесный свод и заодно охраняет золотые яблоки Гесперид.

— Нет, я всего лишь эдил, в чьи обязанности входит следить за водопроводом и устраивать игры. И мне удалось победить на выборах Ватиния. Иначе бы этот тип украл водопровод моего предка Аппия Клавдия Слепого, потому что он крадет все, что можно и что нельзя украсть. А ты поддерживал этого типа. Не меня, а его! Что у Ватиния есть, кроме его огромного зоба? Какие достоинства? Продажный ворюга…

Цезарь рассмеялся.

— Зато его не надо долго упрашивать. Он делает все по первому приказанию и не ломается, как Цицерон. И не устраивает дерзкие авантюры, как ты.

— Разве ты сам не устраиваешь авантюры? Разве завоевание Галлии — не авантюра? Каковы твои планы, Цезарь? Получить еще на пять лет Галлию? Этот вопрос уже обсуждают в сенате, даже Цицерон «за». Но дальше-то что? А? Вся эта драка — не за будущее, а за сегодняшний день. Но только ты с твоим умом способен заглянуть в будущее. Ты, а не Помпей. — Цезарь слушал, не перебивая. Но выражение его лица Клодию не нравилось все больше и больше. — Я помню о нашей амицитии и готов на многое.

— Ну, раз так, то помирись с Помпеем. Сегодня на обеде подай руку Великому и предложи свою дружбу. У меня есть план, как сделать Помпея и Красса верными союзниками без твоих бесконечных военных упражнений на форуме.

— Ты поможешь им стать консулами на следующий год?

— Кто тебе сказал? — Цезарь едва заметно нахмурился.

— Я догадливый.

Цезарь нахмурился еще больше.

— Сам посуди, что ты еще можешь обещать этим двоим, кроме консульства? Да, год они пробудут консулами, обеспечат тебе Галлию. А потом все опять пойдет псам под хвост.

— Что — все? Очередные выборы?

Они доехали до берегов реки. Места здесь были удивительные по своей красоте даже для Италии. На правом, низком берегу располагался военный лагерь, только не временный, а постоянный, успевший превратиться в маленький городок. Легионеры в одних шерстяных туниках, насквозь промокших от пота, ремонтировали дорогу. Дорогу, по которой из Галлии будут течь невиданные богатства.

Увидев всадников и узнав своего императора, легионеры побросали лопаты и, вскинув руки в приветствии, заорали:

— Аве, Цезарь! Аве!

От этого крика конь под Клодием шарахнулся в сторону и встал на дыбы. Всадник едва сумел его удержать. Конь Цезаря лишь пряданул ушами.

— Аве, Цезарь! Аве!

В вопле слышались восторг и обожание.

— Что это за поселение?

— Раньше здесь был этрусский город. А теперь цветущий военный лагерь,[126] — с улыбкой отвечал Цезарь.

— Военный лагерь под боком у Рима?

— Надо же мне где-то держать мои гарнизоны.

— Сенаторам это не понравится.

— Они вскоре поймут, что глупо противодействовать Фортуне.

«Ого! — мысленно воскликнул Клодий. — Цезарь уже отождествил себя с Судьбой!»

Да, Цезарь действительно способен прозревать будущее. Только он видит его иначе, чем Клодий.

А с чего, собственно, Клодий решил, что у Цезаря есть какой-то тайный умный план переустройства Республики? А что если весь план Цезаря — это замена слов «мы», «Республика», «сенат» одним коротким и универсальным «я»?

Клодий был достаточно умен, чтобы понять: Цезарь дал ответ на его вопрос. А также достаточно хитер, чтобы ничем не выдать своего разочарования.

II

Цезарь сделал вид, что помирился с ним. И Клодий сделал вид, что мирится с Цезарем. И с Помпеем тоже мирится. Клодий подал руку Великому, и тот ее пожал. Сенаторы, знатные бездельники, откупщики, Цезаревы легаты — все были зрителями этого маленького спектакля. Никто не верил в искренность сказанных слов, но все понимали, что начинается следующий акт пьесы под названием «Борьба за власть», и гадали, каково будет новое распределение ролей. Никто не сомневался, что Цезарь — главный. Но главную роль получил и Помпей. Он опять будет царить на просцениуме Рима. А кто еще? Догадливые поворачивали головы, разыскивая в толпе лысого старика.

Ну, конечно же, Марк Красс Богатый!

— А, Клодий! Если ты здравствуешь, то хорошо! — хмыкнул Красс. — Ну, как, богатые игры ты нам устроишь? Много будет пантер? А сколько гладиаторов? Говорят, их у тебя с избытком!

Все засмеялись.

— Своим гладиаторам я почти всем уже дал свободу. — Клодий сделал заметную паузу. — С гладиаторами иметь дело опасно.

Явный намек на войну Спартака.

— Я не боюсь гладиаторов, — тут же отшутился Красс.

— Их теперь никто не боится — после того как Помпей вырвал с корнем эту войну.

Красс позеленел:

— Спартака разбил я! Я! А Помпей лишь поймал шесть тысяч беглых и распял вдоль Аппиевой дороги.

— Конечно, ты победил Спартака! — поддакнул Клодий. — Но великая слава Помпея сама по себе называет именно его победителем рабов и отбирает у тебя победу. С этим ничего не поделаешь. С Помпеем никто не может сравниться.

Красс оскалился, как будто собирался укусить Клодия.

— Даже Цезарь, покоритель всей Галлии, не сравнится с нашим Великим, — продолжал курульный эдил. — Вот только… Да, если кто-то из римлян завоюет Парфию, тот превзойдет Помпея. Но Парфию никому не удастся завоевать. Даже сам Великий не сможет. Тут нужен гениальный полководец!

Клодий видел, что Красс взбешен. Улыбнулся — но только про себя — и отошел в сторону, потому что заметил — Цезарь очень внимательно его слушал. Теперь Красс подался к Цезарю, прозвучало, и не раз, слово «Сирия». Значит, после консульства старый скряга хочет получить в управление Сирию и оттуда начать поход на Парфию.

Итак, главные роли распределены. Цезарь щедро платит галльским золотом за исполнение пьесы. Настолько щедро, что цена на золото упала с четырех до трех тысяч сестерциев за фунт. И только тебе, Цезарь, никому более, назначены за твои победы пятнадцатидневные молебствия. Даже за Помпея не молились так долго. За Помпея — только десять дней.

III

В комнате, где ночевали Клодий и его старший брат Аппий, стояли присланные Цезарем ивовые корзины, наполненные золотыми монетами. Так выглядела амицития Цезаря.

Аве, Цезарь! Аве!

Картина VIII. Выборы

Никто не сомневается, что Красса и Помпея изберут консулами. Один Катон суетится. Остальным все равно. Рим смирился — раз это неизбежно, значит, пусть будут Помпей и Красс. А потом Помпей отправится в Испанию, а Красс — в Сирию. Красс хочет идти на парфян.

С Кипра Катон привез семь тысяч талантов — все имущество царя, и передал деньги в казну. Я тут же отправил ему письмо с поздравлениями и с просьбой поглядеть отчеты — как это он умудрился выколотить из маленького Кипра такую огромную сумму. Вот что значит — честный человек! Катон ответил кратко: книги с отчетами сгорели по дороге. Надо же! Какая беда! Катону нечем подтвердить свою исключительную честность. Он так гордится своими добродетелями, как уродливая девица — тем, что еще ни с кем не предавалась Венериным утехам. Говорят, у него есть книга о том, как заведовать казной. Катон купил ее за пять талантов, чтобы подготовиться к должности квестора, и никому больше не показывает. Как будто другие не должны заботиться о казне! Но Катон хочет быть единственным честным человеком в Городе, чтобы блистать своей тусклой добродетелью на ярком фоне чужих пороков.

Теперь он поддерживает меня, ведь только благодаря мне он совершил поездку на Кипр, которой очень гордится. Главное, говорит Катон, действовать по закону. В моих полномочиях он никогда не сомневался. В отличие от моего капитолийского врага Цицерона.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Конец января 55 года до н. э

I

Деньги в открытую раздавали сами соискатели — Красс и Помпей. Да и что им скрывать? Желающих конкурировать с ними за должности не нашлось. В римских выборах есть одна особенность: не важно, сколько квиритов придет на голосование. Все решают те, кто явился первым и за кем осталось Марсово поле, на котором происходят выборы.

Правда, Катон еще пытался бороться. Он уговорил Луция Домиция Агенобарба выставить свою кандидатуру, агитировал за него, как мог, убеждал всех, что голосовать римляне будут не за Домиция лично, а за принцип, за Свободу свою, в конце концов. Такие вот метаморфозы — Свобода неожиданно для всех приняла облик рыжего Агенобарба.

Катон буквально пихал в спину своего кандидата, демонстрируя его избирателям, как заботливый папаша демонстрирует засидевшуюся в девках дочурку.

Ветераны Цезаря и Помпея нагло отбирали кормушку у Клодия и его избирательных коллегий. Но это кратковременное изменение сил: Красс уведет легионеров в Сирию, Помпей должен послать своих ветеранов в Испанию, отпускники Цезаря, что теперь будоражат Город, уже в феврале вернутся в Галлию. А Клодий останется в Риме.

Помпей и Красс вели себя так, будто их уже избрали. При встрече они с преувеличенной любезностью приветствовали Клодия. Зато Публий Красс, столкнувшись на улице с бывшим народным трибуном, лишь сухо кивнул и прошел мимо. Молодой легат только что прибыл из Галлии вместе с солдатами Цезаря, чтобы обеспечить Помпею и Крассу недостающие голоса. Вот и сейчас за молодым Крассом следовало с десяток ветеранов. А за Клодием — Зосим с Полибием и десять гладиаторов. Но Клодий не собирался ни с кем драться. Он хотел пройти мимо. Хотел. Но почему-то остановился и спросил молодого Красса:

— Ты прибыл для выборов?

— Для выборов. После я отправлюсь вместе с отцом в поход. В Парфию.

— Что?… Ты не вернешься к Цезарю?

— Нет! — Публий Красс приосанился. — Цезарь дал мне тысячу галльской конницы для Парфянского похода.

Клодий на миг опешил.

— Что твоим галлам делать в Парфии? Они сдохнут там от жары.

— Публий Клодий! — Молодой Красс презрительно скривил губы. — Что ты понимаешь в военном деле? Ты всю жизнь сидишь в Городе и устраиваешь драки на форуме. А мой отец спас Суллу в решающей битве за Рим у Коллинских ворот.

— Когда ты был учеником Цицерона, ты говорил куда лучше, поверь мне. Возможно, Цезарь научил тебя сражаться. Так возвращайся к Цезарю, Красс!

— Видно, правду говорят о тебе, Клодий… — Молодой легат сделал многозначительную паузу. — Будто Добрая богиня поразила тебя безумием после твоего кощунства. Ты и в самом деле чокнутый. Похоже, ты забыл, что я командовал у Цезаря кавалерией и покорил всю Аквитанию, пока ты трахал своих сестер!

— А кто будет трахать твою юную женушку, когда она останется вдовой?

Публий шагнул вперед, оглянулся. Силы были примерно равны. Но его солдаты не имели навыков боя на узких римских улочках. В шеренгу здесь не построишься. У гладиаторов Клодия было явное преимущество. Крассу хватило благоразумия отступить.

— Парфянский поход не популярен в Италии. Кажется, он нужен лишь старику Крассу, — усмехнулся Зосим, глядя, как удаляется молодой легат со своей свитой.

— Я был на Востоке с Лукуллом и кое-что понимаю в военном деле. Легкая галльская конница окажется бессильной против персидских катафрактариев, — проговорил Клодий.

Но молодой Красс его уже не слышал.

II

Почтари Цезаря каждые десять дней доставляли почту из Галлии в Рим. Они ехали целый месяц, чтобы сообщить столице, что творится в далекой провинции. Но писем от Цезаря Клодию не было. И денег не было. Впрочем, Цезарь и не обещал в этот раз ничего: за выборы платили Помпей и Красс. Зато пришли два послания от приемного отца Фонтея. Они были написаны с разницей в три дня и отправлены с одной оказией.

«Публию Клодию, сыну Аппия, Пульхру, в Рим.

Мы готовимся к новому походу. В этот раз Цезарь планирует отправиться в Британию. Все легионеры твердят наперебой, что там много жемчуга. Представь, сынок, жемчуг! Я имею дело с торговцами, но никогда не слышал от них, что с этого острова привозят жемчуг. Да и какая иная ценная добыча там может быть? Красивые ткани? Дорогие рабы? Ничегошеньки там нет. Однако легионеры не задают таких вопросов. Будь здоров».

Британия? Ну, конечно! Вслед за Галлией Цезарь объявит себя еще и покорителем Британии. Уж Британию Александр Великий не покорял.

Клодий сломал печать на втором письме.

«Дорогой сынок, — писал Публий Фонтей, — тут на днях удалось мне подслушать разговор Цезаря с одним из его людей. Не самый, я скажу, хороший разговор. Я решил тебе написать. Предупредить, чтобы ты знал правду. Хотя говорят, что истина рождает ненависть. Эту фразу один раз сказал император, вроде бы она из какой-то нашей латинской пьесы. Рядом с Цезарем можно набраться всяких красивых фраз, и латинских, и греческих! Что за человек! Умнейший. И, главное, денежки никогда не придерживает. Деньги ему нужны, чтобы тут же отдавать другим — тем, кто с ним рядом. Легионеры его обожают. Так вот, о том разговоре. Я зашел в преторий и, ожидая Цезаря, присел к огню и накинул поверх своего плаща еще плащ колона,[127] что лежал на скамье, — было очень холодно. Цезарь вошел с одним из своих вольноотпущенников — тот отправлялся с молодым Крассом в Рим, а затем должен был сопровождать легата в Парфию. Цезарь не знал, что я рядом, думал, это один из его колонов, который не понимает по-гречески. Он догадывается, что я обо всем пишу тебе, и при мне никогда не сообщает ничего тайного. Так вот, Цезарь зашел и стал напутствовать вольноотпущенника по-гречески. Велел доносить Цезарю все, что происходит у Красса. И пока молодой Красс будет в Городе, и когда отправится к отцу в Парфию. И еще он сказал такую фразу: „Молодой Красс — хороший полководец. Но старику я не доверяю. Если старик вернется из Парфии живым, ему очень повезет. Я уже просил Публия Красса беречь мою конницу. Будет жаль потерять этих всадников. Ну, а ты береги легата“».

Клодий отложил таблички. Вот как! Занятно. Значит, Цезарь не верит в победу Красса. И, скорее всего, никогда не верил. И одновременно всячески толкал Красса в поход. Выпихивал Богатого из Рима.

Цезарь, Цезарь, что же тебе нужно? Легионы? Британия? Что еще? Неужели всего лишь царская власть?

III

Рано утром Агенобарб со своими людьми при свете факелов отправились на Марсово поле.

Клодий в этот раз не торопился. Полибий и Зосим выведут людей Клодия лишь на рассвете — ветераны Помпея и ветераны Цезаря уже заняли Марсово поле с ночи, чтобы обеспечить доступ только нужным людям. Утро выдалось холодное, низины были затоплены синим туманом, лишь вершины холмов возвышались. Спустившись с Палатина, Клодий погрузился в синюю пелену, идущий впереди факелоносец зябко передернул плечами, а факел его зачадил. Впереди замелькали неясные тени, расплылись желтые пятна чьих-то фонарей. Клодий невольно замедлил шаги и положил ладонь на рукоять кинжала. Два клиента, идущие следом, спешно приблизились к своему патрону.

Из тумана вынырнул человек, потом другой, они прыжками пронеслись мимо и скрылись. Лица бегущих с остановившимися выпученными глазами, как у глубинных рыб, казались неживыми. Впереди кто-то кричал. Заунывно, протяжно, на одной ноте. Один из мятущихся огней погас. Факелоносец Клодия остановился, вглядываясь в туман и пытаясь разобрать, что же происходит впереди. Лицо его застыло и сделалось рыбьим, как у встреченных беглецов. Уже явственно слышались крики и звон железа, тяжкое дыхание и топот тяжелых кальцей. Клодий увидел бегущих навстречу — человек двадцать, а то и более. Они, не останавливаясь, пронеслись мимо, последний, приотставший, хромал, и при свете факела можно было разглядеть, что щека его распорота и течет кровь. Пола тоги была вся в грязи, беглец постоянно на нее наступал и чуть не падал. Вслед за раненым трусил в своей белоснежной тоге кандидат Агенобарб, вмиг утративший восхитительную спесь.

— Разве ты не идешь на поле? — с деланным удивлением спросил Клодий, уже догадываясь, что произошло.

Агенобарб безнадежно махнул рукой:

— Ну его в Тартар, это консульство. Жизнь дороже. На следующий год изберут.

Уже когда Агенобарб и его спутники скрылись и туман начал потихоньку редеть, навстречу Клодию попалась еще одна группа. Три человека вели раненого сенатора; его тога безобразным комом была заброшена на здоровое плечо. Локоть сенатора и шею наскоро обмотали тряпками, сквозь бинты проступала кровь. Присмотревшись, Клодий узнал в пострадавшем Катона.

— Пусть Агенобарб вернется! — кричал Катон, напрасно пытаясь вырваться из рук клиентов и размахивая здоровой рукой. — Пусть он вернется. Он должен бороться до конца!

Поравнявшись с Клодием, Катон сурово глянул на бывшего народного трибуна:

— Идешь устраивать очередное побоище?

— Нет, я буду вести себя тихо. Не хочется, чтобы перед поездкой меня отделали, как тебя.

— Я выставлю свою кандидатуру в преторы! Не позволю Помпею захватить власть!

— Смелым Судьба помогает, — усмехнулся Клодий. Он, правда, подозревал, что Фортуна помогает не смелым, а хитрым.

Катон не ответил, лишь погрозил кулаком, губы его беззвучно шевельнулись. Еще несколько человек попалось навстречу. Они несли на плаще неподвижное тело; голова, вся в крови, свесилась, волосы превратились в красные сосульки. Один из носильщиков что-то бормотал и постоянно оглядывался. Клодий остановился. А, собственно, зачем он идет на поле? Раз Агенобарб бежал с выборов, то теперь остались только два кандидата — Помпей и Красс. Их изберут независимо от того, явится на выборы Клодий или нет. Так какой смысл идти? Правда, Помпей заплатил Клодию за голоса его сторонников. Ну что ж, обещание надо держать — пусть Гай Клодий ведет коллегии на выборы. А сам Публий Клодий Пульхр может не спешить…

Клодий повернулся и зашагал домой.

Картина IX. Театр

Всю первую половину года меня не было в Риме — ездил с посольством в Византий, а на самом деле собирал «подарки» с провинциалов — многим из них я помог во время своего трибуната. Теперь наступило время пожинать плоды. Но из Византия я привез до смешного мало — каких-то пару миллионов. Неловко даже называть сумму, но всем вру, что чудесным образом разбогател.

Авл Габиний восстановил Птолемея Авлета на троне. Царь на радостях прикончил свою старшую дочурку Беренику, которая отняла у него царство и правила Египтом в последние годы. Заодно прирезали еще кучу богатых граждан, чтобы пополнить опустевшую царскую казну. Надеюсь, дурнушка Клеопатра окажется счастливее сестрички. Я искренне желаю ей удачи. Вспоминает ли она наши встречи в усадьбе Помпея на Альбанском озере? Я вспоминаю.

Помпей занят своим театром. Красс насильно набирает солдат в свои легионы. Это похоже на продажу в рабство. Старик Красс вообразил, что своей славой затмит Великого.

Вернулся я в Рим как раз к открытию театра Помпея.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Начало октября 55 года до н. э

I

Место сенатора Клодия было в орхестре. Но Клодий почти не следил за представлением. Напротив него была консульская скамья, и Клодий смотрел на прекрасную Юлию, что сидела рядом с мужем. Сенатору показалось, что дочь Цезаря стала еще красивее. Клодий достал вощеные таблички, стило и попытался нарисовать профиль Юлии. Но ничего не получилось, и он спешно разровнял воск.

Когда утреннее представление закончилось, Помпей вместе с Цицероном отправился осматривать статуи, которые специально для театра привез из Греции Помпоний Аттик, преданный друг Марка Туллия.

Юлия осталась на месте. Служанка принесла ей чашу с прохладительным напитком. Просторная стола из тончайшей ткани не могла скрыть изящества ее фигуры. Вот только руки и шея ее сделались еще тоньше, и теперь Юлия казалась особенно хрупкой.

Клодий поднялся и направился к Юлии.

— Если ты, прекрасная Юлия, здравствуешь, то это замечательно, — сказал он с улыбкой, останавливаясь перед женой консула.

Она бросила на него взгляд и опустила ресницы.

— Надеюсь, что и ты здравствуешь, сиятельный.

— По-моему, ты сердишься на меня. Думаешь, что я вел себя самым свинским образом.

Он внимательно посмотрел на ее нижнюю губу. Нет ли следа от укуса? Но нет, никаких следов. Нежные розовые губы даже не были накрашены.

— Сержусь? За что? Все решает случай, его игра. Фатум. Случайная драка, случайно кровью забрызгали тогу Гнея, случайно я увидела ее и решила, что мой муж убит. И то, что начались преждевременные роды, — тоже случай.

— Ты достойна счастья, боголюбимая Юлия.

— Я счастлива. Но я помню, что боги завистливы. Если бы я родила Гнею сына, это было бы счастьем чрезмерным. Но все равно я счастлива. Так счастлива, что чувствую — это не может продлиться долго. Я скоро умру… — Она произнесла это легко, с улыбкой.

— Не говори так! — Он схватил ее за руку. — Я не позволю!

Юлия повернулась и глянула ему в глаза — как тогда на пиру.

— Разве это в твоей власти?!

Она высвободила руку из его пальцев, но при этом продолжала смотреть ему в глаза. И вновь будто невидимая нить натянулась меж ними.

— «Каждый человек — кузнец своей судьбы», — это была любимая поговорка моего предка Аппия Клавдия Слепого. Он заставил римлян воевать с Пирром до победы.

— Если ты таков, как знаменитый Цек, то заставь римлян победить самих себя. — Юлия отвела взгляд.

— Я попробую.

Клодий почувствовал, что сердце его наполняется неведомой прежде решимостью, желанием свершить невозможное. Он резко повернулся и зашагал вверх по лестнице, к мраморному храму Венеры Победительницы, где стоял Помпей со своими ликторами, и подле — Цицерон. Храм устроили здесь, чтобы обойти запрет, так как в Риме нельзя было возводить постоянные каменные театры. Помпей уверял, что попросту построил храм, а при нем… небольшой такой театрик.

Меж скамьями сновали торговцы сырными пирогами и горячей колбасой, разносчики вина и холодной кипяченой воды. На лице Помпея застыло самодовольное выражение. Но из-под надменной гримасы, как из-под плохо надетой театральной маски, выглядывало раздражение и недовольство собой.

— Роскошный театр, такого и у греков нет, — рассуждал стоящий рядом с Помпеем Цицерон. — Хотя этот театр и походит на тот, что в Митиленах.

— Нет, там театр на склоне горы, а мы возвели это грандиозное сооружение посреди поля. Я велел заложить мощный фундамент, каких греки никогда не делали. Римляне умеют воевать и строить. И строят на века. Я сверх меры удивлюсь, если кто-нибудь соорудит нечто подобное. А, вот и Клодий, наш Византийский посол! Как посольство? Надеюсь, все прошло успешно.

Клодий ответил что-то вежливо-безличное, все равно Помпей не слушал, его интересовала только собственная персона и то, что этой персоны касалось, — сейчас это были игры в честь освящения храма Венеры Победительницы и театра.

— Как тебе представления? — спросил Помпей, всем своим видом показывая, что ожидает от своего друга, сенатора Клодия, похвал.

Цицерон демонстративно отвернулся: даже дружба Клодия с Великим не заставит примириться «Спасителя отечества» с Бешеным.

— Зрелище пышное, но скучноватое. Зачем было выводить на сцену шестьсот мулов в «Клитемнестре»? Или нести три тысячи кратеров в «Троянском коне»?[128] Я, признаться, долго боролся с Морфеем во время этой процессии, заснуть мне не давали соседи, которые вслух считали кратеры. Но Морфей все же одолел, и я проснулся лишь тогда, когда с просцениума в орхестру грохнулся служитель вместе с чашей. Многие тоже пробудились. Акустика в театре прекрасная. Кстати, неужели все кратеры были серебряные?

— Разумеется, серебряные. — Помпей надулся, обиженный словами Клодия.

— Я критикую совершенно по-дружески, — заверил тот.

— А вот Цицерону постановки понравились.

— Главное, что они понравились театральным критикам и прежде тому, кто выбирал пьесы, — ловко ускользнул от ответа Марк Туллий.

— Я буду вспоминать эти спектакли, когда поеду в Испанию. А впрочем, я не знаю, стоит ли мне ехать туда, — изобразил легкое раздумье Помпей. — Испания — удобная провинция, отрезанная от внешних врагов; ею можно управлять через легатов, а самому находиться подле Рима. Галлия или Сирия куда хуже защищены и находятся в непосредственном соприкосновении с противником.

— Испания — великолепная провинция, — поддакнул Цицерон. — Все завидуют твоему блестящему положению. И моему блестящему положению…

— Зачем ехать куда-то, если можно жить с красавицей-женой в усадьбе под Римом, — в свою очередь поддакнул Клодий. — К тому же, находясь рядом, можно контролировать Город, не так ли, Марк Туллий?

Цицерон позеленел:

— К чему разговаривать с этим потерявшим рассудок человеком? Клодий — скотина, животное, мразь! В юности он подставлял анус всем богатым фиглярам без разбору!

— В моем театре нужно забыть обиды, — прервал Цицерона консул.

Клодий расхохотался.

— Ну вот, у него опять приступ безумия! — воскликнул Цицерон.

— Я смеюсь в театре — что ж тут безумного? А ты ругаешься непотребно. Безумие, что ты порочишь меня перед Помпеем, с которым мы теперь друзья. Ведь мы друзья с тобой, консул? — Помпей величаво кивнул. — Всеобщее согласие, о котором Марк Туллий твердит на каждом шагу, я воплощаю на деле.

Цицерон обиделся, как девчонка, — даже слеза блеснула. Слеза или гноинка?

— Что ты такого можешь воплотить?!

— У меня множество планов. К примеру, я предлагаю консулу привлечь на свою сторону вольноотпущенников и даровать им права, равные правам римских граждан.

— Это невозможно! — оборвал его Помпей.

— Почему?

— Невозможно!

— Республика изменилась, она стала огромной, а управляют ею по-прежнему. Мы многое должны переиначить, чтобы наладить наше Государство. Необходимо создать в Городе специальные преторские когорты для наведения порядка.

«Ну что же ты, Великий! Укради у меня и эту идею! Я разрешаю! Только защити Рим от Цезаря!»

— Невозможно! — почти в ужасе выкрикнул консул. — Ничего нельзя менять! Надо лишь вернуть староримские добродетели.

— То, что изменилось навсегда, нельзя вернуть!

— Помпей — мой друг. И Цезарь — мой друг, — пробубнил Цицерон. — Твоя дружба лишь порочит Помпея. Клодий, ты порочишь Государство.

— О каком Государстве ты говоришь? — насмешливо спросил Клодий.

— О том, которое без меня обойтись не может! — с торжеством в голосе заявил Цицерон.

— Он невыносим! — довольно громко воскликнул Помпей и дал знак ликторам идти вниз, к орхестре. Потом неспешно двинулся сам.

Толпа клиентов заторопилась следом. Цицерон растерялся, закрутил головой, что-то сказал вслед консулу — что, никто не расслышал. Марк Туллий постоял немного в нерешительности и пошел вниз. Ведь он для себя выдумал новое правило — все время быть подле Помпея — и с начала года старательно этому правилу следовал.

Заставить римлян изменить себя — невозможно. Такое под силу лишь богу из машины, но нет такой машины, чтобы доставила бога к людям.

II

В последний день игр, устроенных Помпеем, был день слонов. Их показывали в Большом цирке и всех перебили. Чернь была в восторге, но многие морщились или даже отворачивались, не желая смотреть, как серые гиганты рушатся на арену, беспомощно задирая колонны-ноги, как свиваются кольцами хоботы, хватая липкий от крови песок. И тут Клодий вскочил с места и стал кричать, что слоны похожи на людей, что они так же разумны, как люди. И подло — О, боги, подло! — убивать этих умных зверей. И тогда вдруг зрители затопали ногами, засвистели; кто-то швырнул в Помпея тухлым яйцом — не долетело; кто-то выкрикивал проклятья; женщины обнимались и плакали, повторяя, точно заклинание: «Они как люди… как люди!» На окровавленную арену посыпались венки и цветы, ненужный знак почтения убитым гигантам, а бестиарии[129] сбились в кучу в конце овальной арены и мрачно смотрели на трупы слонов, ругая вполголоса Помпея и переменчивых зрителей, которые позабыли, что меньше получаса назад один из бестиариев был затоптан раненым животным.

«Они как люди!» — гремел Большой цирк.

Помпей сидел на своей консульской скамье красный как рак. Юлии рядом с ним не было.

III

На другой день обнаружили, что золото, которое хранилось под престолом Юпитера, исчезло — его заменили двумя тысячами фунтов позолоченной меди. Золото это, согласно преданию, лежало в храме еще со времен Камилла,[130] во время пожара храма было спасено и вывезено из Рима в Пренесту в те дни, когда Сулла шел на Рим. Потом его вернули и провезли по улицам в триумфе, и вновь поместили в храм Юпитера, который все еще восстанавливался.

Кому пришло в голову проверить хранилище — неведомо. Но когда под троном Юпитера вместо золотого запаса Рима обнаружилась медь, тут же приказали схватить хранителя. Тот успел разломить гемму на кольце и принять яд. Так что на вопрос, куда делось золото, хранитель ответа не дал. Молва вдруг обвинила в краже консула Красса. Мол, тот несметно богат, потому и украл. Но сам Гней Великий обвинил в краже золота Цезаря — якобы оно исчезло еще в год консульства Помпеева тестя. Цезарь был слишком далеко, чтобы ответить зятю. В итоге виновного не нашли, и разговоры о краже быстро прекратились. Да и что такое две тысячи фунтов по нынешним меркам? Каких-то шесть миллионов сестерциев. У многих молодых повес долгов куда больше.

Картина X. Катулл и Юлия

Скупка голосов в самом разгаре: кандидаты в консулы обещают раздать миллион той центурии, что пойдет голосовать первой. Нужда в деньгах на подкуп огромная, процент на ссуду повысился в Иды[131] в два раза. Клиент Потид подарил мне полмиллиона — он разбогател необыкновенно. Мой брат Аппий, консул этого года, выдал за Марка Юния Брута свою дочь. Говорят, будто Брут — незаконный сын Цезаря. Может быть, и выдумка. Но что Цезарь был в любовных отношениях с матерью Брута Сервилией — это точно. Марк Юний Брут обожает философию, особенно Платона, и терпеть не может крови. Старшую племянницу Аппий год назад выдал за Гнея Помпея, старшего сына Великого. Беда с этими девчонками — их надо пристраивать, искать им женихов. Жаль, у Цезаря нет сына — я бы свою новорожденную дочурку Клодию просватал за наследника Гая Юлия.

Цицерон бегает с процесса на процесс, защищает, кого прикажут защищать Помпей или Цезарь. Бедняга! Это в такую-то жару!

Поэт Катулл много пьет. Сестрица Клодия им интересовалась.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Первые числа сентября 54 года до н. э

I

Клодий не думал, что Катулл примет его приглашение. На отправленное письмо поэт не ответил, но на следующий день явился к обеду; возможно, в надежде увидеть Клодию. Но на обеде никого больше не было, кроме хозяина и единственного гостя. Катулл не удивился. Он лишь пожелал, чтобы вино не разбавляли, и Клодий выполнил просьбу. Подавали устрицы, камбалу и грибы. На горячее баловались зайчатиной. Катулл пробовал все с брезгливой гримасой и бросал куски, едва тронув зубами. То-то лары обрадуются щедрым дарам! И слуги на кухне — вместе с ларами, доедая рыбу с подливкой из полбы.

Стол накрыли в перистиле — жара была страшная, никто в Риме не помнил такой духоты. Вода в фонтанах текла теплая, почти горячая, вода в Тибре — тоже была теплая и к тому же воняла.

— Твоя последняя эпиграмма на Цезаря едкая, как солдатская моча. Это похоже на личную месть:

«Славно два подлеца развратных спелись Хлыщ Мамурра[132] и любострастник Цезарь», — процитировал Клодий. — Уж не ревнуешь ли ты?

— Мою сестру Клодию к Цезарю?

Поэт вздрогнул, как от физической боли:

— Неужели ты думаешь, что такую шлюху, как твоя сестра, в самом деле можно любить?

— Думаю, что да, можно любить!

Спору нет, его сестра не отличалась строгостью поведения, но она никогда не была вульгарной. Молва грязнила ее зло и не всегда справедливо.

— Можно… — то ли подтвердил, то ли передразнил Катулл.

— А твои стихи, разве в них не говорилось о любви? — Клодий припомнил, как рыдал Катулл, как рвался, узнав об измене Клодии, как проклинал Целия Руфа.

— При чем здесь стихи? Я пишу их Лесбии. Лесбия — не твоя сестра. Или ты не знаешь, что поэты выдумывают свои чувства? Когда стило скребет воск на табличке, человек во мне засыпает, и говорит мой гений. Он общается с духом Клодии, рождая стих. Мой гений расправляет крылья… Но мой гений — это не я, юнона Клодии — это не Клодия. Юнона-Лесбия… Да, мне больно, но я не могу разделить восторг моего гения. Я вижу, что она — дрянь, я знаю, что она — шлюха. Но мой гений подле нее воспаряет ввысь. Так рождаются стихи, и в них звучат два голоса — влюбленного гения и несчастного человека. Я читаю свои стихи всяким мерзавцам, всем подряд, кто только согласен слушать. Это забавно: все принимают мои стихи за истину и стараются разглядеть в распутной Клодии мою Лесбию. Ха-ха! — Катулл скривил губы, изображая смех. — Одни поражены, другие не верят. Но все почему-то считают меня фантазером и торопятся открыть мне глаза, рассказывая, какова на самом деле моя Лесбия.

Клодий усмехнулся: несколько лет назад он говорил с юношей, который постоянно краснел и смущался, и был польщен, что знатная матрона допустила его в свой дом и в свою постель. Теперь перед Клодием был человек еще молодой, но изможденный, с запавшими щеками, с синими кругами вокруг синих глаз, с заострившимся носом и капризно изломленным ртом; на лбу его блестели бусинки пота. Поэт возлежал за столом в тунике с длинными рукавами — нелепая восточная мода, позорящая Рим, — и жеманно изгибал кисть руки, поднося к губам бокал фалерна. Он лениво цедил слова, он даже век не открывал полностью. Не понять, лень то была или болезненная слабость.

— От чего я по-настоящему страдаю, так это от нищеты, — проговорил Катулл. — Отец отказывается оплачивать мои долги. Надоело выпрашивать у него каждый асс и слышать попреки.

Клодий положил на столик перед Катуллом кожаный мешок.

— Что это?

— Деньги.

Катулл несколько мгновений смотрел на туго набитый кошель.

— Квадранты? — спросил он, кривя губы.

— Золото.

— А, значит, от Цезаря. — На самом деле деньги были не от Цезаря — от сестрицы Клодии. Но этого хозяин гостю сообщать не стал. — Ему ну оч-чень не нравятся мои эпиграммы! — Катулл решительно отодвинул кошель. — От него — не возьму. Ни асса.

— Почему ты его ненавидишь? Если не из-за сестры, то почему?

Катулл повернул к Клодию больное лицо:

— Почему я должен его любить? Люди Цезаря слишком много воруют. Ты не знаешь, почему они столько воруют? Ты видел дом Мамурры? Видел? Этот тип отделал стены мраморными плитами, как будто построил не жилой дом, а храм. Я не люблю, когда воруют. Римляне не должны воровать. Это нас позорит. Рим нельзя позорить. Позор Мамурры ложится на меня. Я чувствую его серую плесень на моем лице. — Катулл стал яростно тереть щеку. — Когда кто-то оскорбляет богов, он оскорбляет себя. Когда кто-то ворует, он обкрадывает нас. Вор крадет нашу доблесть. Где наша доблесть? Где? Где? — Катулл стал ловить что-то невидимое в воздухе.

— В провинциях все воруют. Быть нынче честным — своего рода позерство, жажда легкой славы. Цезарь не обращает внимания на такие мелочи. Зато он умнее других, дальновиднее других. Ты зря назвал его полузнайкой.

— Тем хуже. Цезарь убивает Республику. Он схватил ее за горло и медленно погружает ей нож в живот. А мог бы спасти. За это я его ненавижу. За то, что умен. И за то, что он не делает то, что должен делать. Почему?! — в ярости закричал Катулл. И лицо его по-детски скривилось, губы задрожали. — Почему?!

Клодий не успел ответить — в триклиний заглянул Зосим и поманил патрона.

Клодий вышел.

— Что случилось?

— Тут такое дело… Прибежала одна женщина… ну, она вольноотпущенница Помпея, и… Говорит, Юлия рожает и никак родить не может. Служанку послали за самой умелой повитухой, а она не нашла. Совершенно обезумела, кинулась по богатым домам — спрашивает, нет ли у кого повитухи. К нам вот постучала.

— Погоди! Где эта женщина?

— Да на кухне сидит. Ей дали немного вина. А то она ехала верхом на муле. Помпей сейчас в своей подгородной усадьбе.

— Послушай… — Клодий провел ладонью по щеке. — Бритву мне. А впрочем, не надо! Задержи эту женщину. Скажи, у нас в доме как раз гостит самая лучшая в Риме повитуха. Она у Фульвии роды принимала и осталась на время. Ясно?

Он бросился в комнату жены. Та уже раздевалась. Служанка в спальне стелила кровать.

— Ты рановато. Я еще не готова, — кокетливо улыбнулась Фульвия. — Разве поэт уже ушел?

— Я не к тебе. То есть… Сейчас некогда!

— Новая авантюра? — Фульвия состроила рассерженную гримасу своему отражению в серебряном зеркале.

— Позови повитуху, что принимала роды, — приказал он служанке. — Скажи ей, чтобы одевалась. Немедленно. Мы едем.

— Что? — Фульвия перестала строить гримасы зеркалу и повернулась к мужу. — Что ты еще придумал? Куда собрался?

Он выхватил из ее рук серебряное зеркало, погляделся. Ладно, бриться не будет, так сойдет. Потом схватил со столика коробочку из слоновой кости и напудрил щеки толченым мелом.

— Неважно. То есть, наоборот, очень важно. Зови повитуху! И вели оседлать Упрямца. Поскачем верхом — так быстрее. — Он вытолкнул служанку из комнаты. — Мне нужно что-нибудь из твоей одежды. Что могла бы надеть немолодая солидная женщина.

— Нет, точно сумасшедший, — прошептала Фульвия.

— У тебя есть парик? Ты говорила, что купила белый парик из галльских волос.

— Ну, купила. И что?

— Давай сюда.

— Он тебе будет мал.

— Ерунда. Как-нибудь натяну.

Клодий вывалил кучу жениной одежды прямо на пол. Ненужное отбрасывал — шелковые платья полетели во все стороны. Наконец нашлась туника из тонкой шерсти — ее Фульвия надевала во время беременности.

— Что ты задумал? — повторила Фульвия.

— Юлия рожает и родить не может. Я приведу к ней повитуху.

— А сам-то ты при чем? Ты что, медик?

— Нет! Но я должен там быть!

— Зачем?

— Должен!

— Послушай, что ты переживаешь? Если Юлия не может родить, ей рассекут живот и вытащат ребенка. Сам Цезарь, говорят, так родился.

— Она не выдержит — умрет от боли.

— Ах, бедное, хрупкое существо. Ты сумасшедший, Клодий! Если тебя опознают, то прикончат. Тут же, на месте! Это тебе не таинства Доброй богини. Помпей лично выпотрошит.

— Выкручусь. Теперь мне нужна палла.

Вернувшаяся служанка без удивления наблюдала за переодеванием хозяина.

— Доминус, возьми лучше мой гиматий, — предложила она. — И парик ни к чему надевать. Голову шарфом обмотай, удобно будет, и голове не так жарко. Духотища жуть какая!

— Зачем тебе это нужно, а? Ты что, ее любовник? — не унималась Фульвия.

— Дура!

— Не смей меня ругать!

— Да ты сама ругаешься, как старый центурион!

— Да, ругаюсь! А ты — попридержи язык.

Клодий пожал плечами: спорить не было времени.

— Где повитуха?

— Ждет в атрии, — сообщила служанка.

Он схватил женины тряпки, гиматий и выбежал из комнаты.

— Обращайся со мной, как со своей служанкой, — велел он повитухе. — Звать меня… Фульвией.

Клодий назвался именем жены — так проще откликаться на чужое имя. Да и мало ли Фульвий среди вольноотпущенниц, что находятся в услужении?

II

— Живая девочка, слабенькая, конечно. Слышишь, Фульвия? — сказала старуха.

Из-за кожаной ширмы его повитуха вынесла крошечного синюшного ребенка. Младенец слабо пискнул, изо рта вывалился комок слизи. Тут же старуха взяла девочку из рук повитухи и стала обмывать.

— Ля-ля-ля… — заголосила малютка и примолкла.

— Как Юлия? — Клодий поставил на пол котел с горячей водой.

— Очень слаба.

Клодий подошел на цыпочках к ширме и глянул. Если бы знал, что его тут же убьют за это, — все равно бы подошел.

Юлия лежала, накрытая белой простыней. Лицо было совершенно неузнаваемое. Серое, измятое, мокрое. Волосы разметаны по подушкам. Подле изголовья по обычаю горела восковая свеча.

Клодий отошел от ширмы. Молоденькая служанка поднесла повитухе воду с вином. Та сделала глоток и передала чашу Клодию.

— Без тебя, — затараторила служанка, восхищенно глядя на повитуху, — наша госпожа ни за что бы не родила. Грек-медик сказал, что можно сделать сечение и вынуть ребенка, но Юлия не выживет при этом. Хозяин отказался и даже обещал прибить грека, если тот еще раз такое предложит. А теперь все хорошо… все хорошо… — повторяла служанка как заведенная.

Вообще, в комнате было слишком много женщин. Слишком душно, слишком дымно, слишком сильно воняло потом и горящим маслом — сразу двадцать светильников чадили в тесном помещении.

Никто не надеялся, что Юлии удастся разродиться. Однако удалось. Ребенок, правда, вышел синюшный — уж очень долго длились роды. Но если боги помогут… Боги должны помочь!

Клодий опустился на скамью. Как только повитуха закончит свои дела, они уйдут. А пока… да, пока… несколько мгновений он побудет рядом…

— Плохо дело, — потянула его за рукав туники старуха — она была здесь главной.

— Что еще? — Он разлепил глаза. Неужели заснул? Ну да, сел и заснул, будто в Тартар провалился. — Утро уже? — В комнате по-прежнему было душно и пахло горящим маслом, да еще почему-то горелым мясом. Кого они жгли?

— Светает.

— Так в чем дело?

— Иди, скажи Помпею, что плацента не вся вышла.

— Что? — Клодий почувствовал, как внутри противно холодеет. — Это плохо?

— Очень. Уж поверь, я сотни родов принимала. Я знаю. Часть оторвалась и осталась внутри. Нужна операция. Иди, скажи Помпею. С ним медик-грек. Медик должен помочь. У него инструменты должны быть.

— Орк! — Клодий стиснул зубы. Старуха стояла над ним, как Немезида с растрепанными седыми волосами. За что? О, боги, да за что же ей такое?…

И в то же время Клодий чуть не расхохотался: он вдруг понял, что посылают именно его — «служанку» чужой повитухи — чтобы ни на кого из своих не навлечь гнев хозяина.

— Где он? — спросил Клодий.

— В саду, в беседке с Феофаном пьет. Помпей велел медика сюда не пускать.

Клодий поднялся. Шарф на голове сбился и сполз на шею. Он наскоро намотал его снова, провел ладонью по щеке. Ну вот, опять щетина. Наверняка мел со щек осыпался, трудно в таком виде принять Клодия за женщину. А впрочем, плевать. Уже на все плевать.

Он вышел в сад. В самом деле светало. Ночь почти не принесла прохлады. В такую жару умирают быстро.

Помпей не спал. Не найдя никого лучше в сотрапезники, он пировал в беседке вместе с медиком-греком и Феофаном из Митилен, для которого Помпей лично добился римского гражданства. Они возлежали в венках из виноградных листьев, как три вакханта. Увидев в проеме фигуру в женском наряде, все приподнялись. Впрочем, Феофан тут же ткнулся лицом в подушки — он был пьянее других.

— Ну, что? — Помпей отер потный лоб. Мягкое, круглое его лицо совершенно не подходило к фигуре атлета-тяжеловеса.

— Девочка. Жива.

— А Юли… я? — Помпей смотрел, не мигая, на вестника, и в глазах, замутненных хмелем, был страх.

— С Юлией неладно… — Помпей вздрогнул. — Нужна операция. — Клодий выразительно глянул на грека и добавил: — Плацента.

— Девочка моя… — Великий не понял, о чем ему говорят. — Моя Психея! — Помпей вдруг размахнулся и швырнул чашу. Серебряный кубок, угодив в колонну беседки, превратился в безобразную лепешку. Брызнуло светлое разбавленное вино.

— А ты можешь? То, о чем он говорит? — Великий повернулся к медику.

— Могу… — тот икнул.

— Тогда иди, — приказал кратко Помпей. И потянулся к кувшину с вином.

«Не пей! — хотел крикнуть Клодий. — Не пей! Никто не знает, что будет… Никто не знает».

Клодий повернулся и пошел назад к дому, грек в просторном хитоне семенил за ним.

— Что такое? Что случилось? Ребенок же родился.

— Плацента не вся вышла.

Грек споткнулся и едва не упал, — в последний миг ухватился за мраморную Нимфу, стоявшую у дорожки. Солнце всходило. Розовые облачка яркими лоскутами лежали на прозрачном небе. Солнце взойдет, облачка растают, жара вновь набросится на истомленную землю. Клодий уже чувствовал ее дыхание, ее грядущий ожог, и дышал часто и тяжело — так сейчас дышала Юлия в своей тесной комнатке за кожаной ширмой.

— Я не смогу! — простонал грек.

— Сможешь!

Грек отступил на шаг и беззвучно зашевелил губами:

— Аполлон-врач, Асклепий и Панакея…

— Иди, — повторил Клодий приказ Помпея. И, ухватив медика за ворот хитона, потащил за собой.

Картина XI. Юлия и Катулл

Я люблю этот сумасшедший Город. Уж не знаю, кто кого свел с ума — я его или он — меня.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Начало сентября 54 года до н. э

I

Катулл то ли был пьян, то ли не спал всю ночь. Глаза у него были круглые, сумасшедшие, на губах — идиотская ухмылка. Поэт не уходил? Или вернулся? Клодий с трудом вспоминал вчерашний день.

— Мне нужен хороший медик, Красавчик, — заявил поэт.

Только сейчас Клодий заметил, что все еще одет в женскую тунику с длинными рукавами и спит он в перистиле на скамье. Если судить по пятнам солнечного света на противоположной стене, то уже за полдень.

— Мне нужен медик, — повторил Катулл, по-прежнему нелепо улыбаясь. — Пусть вскроет мне вены так, чтобы было не больно. Говорят, ты неплохо разбираешься в ранах, Красавчик. Можешь это сделаешь для меня?

— Ты рехнулся? Что за чушь ты еще придумал?

— Я устал… устал… — Лицо поэта плаксиво скукожилось. — Ты не знаешь, как я устал… Утром просыпаюсь, и мне тошно… — Клодий вспомнил, что сестра его когда-то говорила точно такие же слова. Теперь она в Байях; пишет, что болеет. — Потому что вот здесь, — Катулл ударил себя кулаком под ребра, — вот здесь — противно. Помоги мне… Только чтобы не больно. Я боли боюсь… Устал…

— Прекрати! — отмахнулся Клодий, сполз с ложа, сунул ноги в сокки, зачем-то поднял валявшийся на полу гиматий, отшвырнул, дошел до коридора на кухню и крикнул: — Эй, кто-нибудь, вина с водой, и похолоднее. — Хотя сомневался, что сейчас в римском раскаленном котле может найтись прохладная вода. Старожилы сказывали, никогда не бывало такого зноя. Выборы перенесли не из-за беспорядков или соперничества, а из-за жары. Даже улицы опустели, даже форум. Весной было наводнение, многие усадьбы затопило, водный поток сносил дома. А сейчас Италия задыхается от зноя. О боги, что ж такое? Природа просто сошла с ума.

Клодий вернулся, уселся рядом с Катуллом на ложе.

— Ты стихи пишешь. Рим читает. Все в восторге. Чего тебе еще надо? Неужели это тебя не радует?

— Сейчас нельзя радоваться… — прошептал Катулл. — Наш мир гибнет, все рушится. Нельзя смотреть — все причиняет боль. Нельзя слышать, — он коснулся пальцем уха, — боль входит в мозг. Гений Рима уходит. Мы теряем нашу Лесбию… — Он хотел сказать — «Наш Рим», но оговорился. И сам этого не заметил. — Я кричу от боли. Было время, я думал, что можно остановить падение, сила вернется. Но не вернулась. Лесбия не вернулась… Я не хочу видеть, как Рим умрет. Я хочу умереть раньше.

— Сочини эпиграмму на кого-нибудь.

Катулл судорожно сглотнул:

— Во рту постоянно горечь… — Он провел пальцами по губам, поморщился. — И бок болит… — В глазах его стояли слезы. — Что же это такое? Какая подлость вокруг! Какая подлость! Я видел вчера красивую девочку. Милочка… свежесть цветка. Я остановился и смотрел. Я думал… вот она — красавица. А подойдет какой-нибудь мерзавец, похотливый козел, и гнилой слюной испачкает ее свежие губки. Опять кончились деньги. Я говорю безумно, знаю. Но ведь и ты безумен, бешеный Клодий.

Пришла служанка с кувшином. Этруск поставил на стол две серебряные чаши.

— Принеси что-нибудь перекусить. — Клодий вдруг понял, что голоден, как коршун. — А ты пей! — Он протянул чашу Катуллу.

Поэт сделал почти через силу несколько глотков, и его вырвало на пол. Почти одной желчью.

— Да ты болен, — пробормотал Клодий.

— Может, вместе умрем? — предложил Катулл. — Ты ведь тоже поэт. Или почти поэт. У тебя душа поэта. Впрочем, неважно. Все неважно.

— Хочешь, я тебя с сестрой помирю? — предложил Клодий. — Она согласна. Она тебя любит.

Катулл хихикнул:

— Зачем мне твоя сестра-старуха? Мне любая молоденькая даст. Любая…

В перистиль вошел Зосим. По тому, как осторожно он двигался, будто по невидимой черте ставил ступни, как понурил плечи и голову, Клодий понял, что известие плохое. То есть страшное известие.

Зосим остановился. Глянул исподлобья.

— Ну… — протянул Клодий.

— Юлия умерла. Народ валит к Помпею. Хотят хоронить ее публично, чтобы речи произносились на форуме.

— Юлия? Такая красавица… — пробормотал Катулл. — Если бы я мог заплакать, я бы заплакал. Ну, что же ты не плачешь, Катулл? Поплачь немного… Где слезы? Где? — Он принялся тереть глаза, но слезы не потекли.

Клодий будто окаменел. А когда очнулся, сказал:

— Напиши стихи на смерть Юлии.

— Ну уж нет! — Катулл гордо расправил плечи. — Нет! — Поэт погрозил Клодию пальцем. — Твой Цезарь хочет меня купить. На смерть Юлии — значит, во славу Цезаря. Я все понял. Сразу же. Меня не обманешь.

Клодий его не слушал, кинулся в таблин, ключом открыл сундук и достал сестрицын мешок с деньгами. Вернулся к поэту.

— Возьми эти деньги и напиши на смерть Юлии стихи. Для меня! — Он попытался вложить мешок в руки поэта.

— Не купишь! — Катулл бросил мешок на пол и погрозил Клодию пальцем. — Твой Цезарь меня не купит! — Он поднялся и попятился к выходу.

Клодий развязал мешок, схватил горсть монет и швырнул в Катулла.

— Бери деньги! Бери!

Катулл успел прикрыть лицо, но все равно монеты больно ударили по плечу и боку. Зосим схватил хозяина за руки, пытаясь прекратить безумие. Катулл кинулся бежать. Клодий вырвался из рук Зосима и запустил горсть монет поэту вдогонку. Золотые кругляки зазвенели, раскатываясь по мозаичному полу.

— Она умерла! — кричал Клодий. — Ее уже не будет никогда! Не будет! Ненавижу! Всех ненавижу!

— Так нельзя, — строго сказал Зосим. — Катулл ни в чем не виноват.

Клодий тяжело дышал. Глаза его налились кровью, пот скатывался по лицу, губы дрожали. Прозвище Бешеный сейчас подходило ему как никогда.

— Он виноват в том, что умеет писать прекрасные стихи. А я — нет… Не умею… Не могу… Я не способен написать ни строчки в память Юлии. Почему?… Почему?! — Он закрыл лицо ладонями и разрыдался.

Юлия умерла. Он не сумел ее спасти… не сумел. О Боги! Он бы отдал все оставшиеся ему дни, чтобы на несколько часов обрести божественный дар Катулла. Он бы написал на смерть Юлии эпитафию, самую лучшую из эпитафий — и умер. О боги, боги, он потерял свою Юлию! Свою Свободу!

Интермедия

БУНТАРЬ

68-67 годы до н. э

I

Ему снилась Аппиева дорога. Святилище Доброй богини возле Бовилл. Снилось, будто он ранен, и его несут на руках, кровь течет по груди… и боль, боль во всем теле.

Он открыл глаза и увидел над собой полог кожаной палатки. Пахло дымом, кожей, потом. Посреди палатки стояла закопченная бронзовая подставка, и на цепочке висел черный светильник. Тлел желтый огонек. Пахло горелым маслом. Видно было смутно, но все же видно. Голова почему-то болела. Особенно — висок. Все тело было влажным от пота и совершенно обессиленным, бескостным. Трудно было даже пошевелиться. Преодолевая слабость, Клодий поднял руку к голове и нащупал повязку. Заскорузлая грязная тряпка. Он ранен? Странно, но он не помнил, что произошло.

Он приподнялся на походном ложе и огляделся. Вокруг раскиданы вещи, оружие — ясно, что кто-то рылся в его вещах.

«Искали письма», — догадался Клодий.

Снаружи послышались голоса. Он счел за лучшее вновь растянуться, до подбородка натянул одеяло.

В палатку вошли двое: бородатый грек в просторном темном балахоне и загорелый, начинающий лысеть римлянин в красной тунике, из-под которой виднелись кривоватые ноги, и в красном плаще, обшитом бахромой. На перевязи у него висел короткий меч с золоченой рукоятью.

Двое переговаривались шепотом. Клодий разобрал слова «рана» и «смертельная». Похоже, лысого человека в палудаментуме это известие не расстроило. Клодий старательно вслушивался в разговор, но больше ничего не разобрал. Он не окликнул этих двоих. Дело в том, что он начисто забыл, кто они. Нет, он знал их когда-то. Вот этот, бритый — кажется, Клодию родственник. Но как его звать?

Напрасно раненый напрягал память — он помнил Рим, помнил день битвы у Коллинских ворот, помнил расправу Суллы над самнитами, помнил смерть отца. Помнил поцелуй старшей сестры, Клодии, накануне ее свадьбы. Но где он сейчас, и кто этот кривоногий человек в палудаментуме — ясно — командующий, но какими легионами и где? — вспомнить не удавалось.

Вошли еще человек шесть. Все вдруг заговорили разом. Медик — а теперь Клодий не сомневался, что человек в просторных одеждах был медиком — что-то объяснял остальным. Раненый лежал неподвижно, уставившись в потолок. Медик тронул его руку, потом приподнял веко.

Люди вокруг ложа засуетились. Тогда Клодий повернул голову и зачем-то сказал:

— Клянусь Юпитером… — хотя не знал, к чему призывает Юпитера и в чем хочет клясться.

Голос был сдавленный, хриплый; два слова удалось выдавить с трудом.

Все смолкли. Командующий сказал:

— Этот человек нас опять обманул.

Клодий прикрыл глаза. Он слышал, как люди покидают палатку. Медик остался. Звякал инструментами. Что он собирается делать? Лечить или…

Раненый сел на кровати, схватил медика за его дурацкую одежку и притянул к себе:

— Убью!

И изо всей силы толкнул в грудь. Медик вылетел из палатки. Зато инструменты и сумка с мотками белого чистого полотна остались. Клодий сорвал пропитанную кровью тряпку с головы и принялся осматривать трофеи. Понюхал пузырьки с лекарствами. Отец его, Аппий, знал толк в лечении ран и Клодия кое-чему научил. Ага, вот это, кажется, подойдет. Публий рискнул взять комок мази из глиняного сосуда, обмазал рану на виске, затем обмотал голову льняным бинтом. Он не помнил, что произошло, но чувствовал, что находится в смертельной опасности.

Пока никого не было, он поискал съестное. Ничего не нашел, кроме баклаги с вином. Глотнул. Вино было приличное. Лесбосское. Клодий вновь забрался под одеяло. Рядом положил кинжал. Кто-то откинул полог палатки и вошел. Но не медик. Мальчишка лет пятнадцати или шестнадцати, в светлой тунике и накинутом поверх сером плаще. Он боязливо покосился на лежащего и на цыпочках стал красться к сумке, которую оставил медик. Сам служитель Эскулапа побоялся вернуться за брошенным имуществом и послал ученика. Мальчишка здорово трусил. Клодий следил за ним из-под ресниц и усмехался одной стороной рта. Парнишка наконец добрался до сумки и принялся спешно сгребать в нее инструменты. Уронил какой-то скальпелек на землю, полез под ложе. Потом выпрямился и, пересилив страх, поглядел на раненого.

Тогда Клодий сел на кровати и выдохнул:

— Ууу!

Парень заорал и кинулся вон из палатки.

Клодий усмехнулся.

Странно: почему он один и никого рядом? Где рабы? Где сопалатники, в конце концов? И, будто откликаясь на его немой вопрос, в палатку вошел молодой легат в доспехах с золочеными накладками на груди. Вошедший сразу направился к ложу и склонился над раненым.

— Публий, ты как? Я только что вернулся и узнал…

Клодий заставил себя вспомнить, что перед ним его старший брат Аппий.

— Клянусь Геркулесом… — только и смог пробормотать еще раз Клодий.

— Тихо! — Аппий зажал ему рот рукой. — Я буду с тобой все время. Боюсь, Лукулл тебя убьет.

Значит, тот кривоногий тип, обряженный в красный плащ с бахромой, и есть Лукулл. Клодий хотел спросить, в чем он так провинился перед командующим, за что тот горит желанием его прикончить, но тут в палатку ввалилось человек десять — в этот раз легионеры, загорелые, покрытые шрамами ветераны многих кампаний.

— Как там наш друг? — спросил седой легионер со шрамом на подбородке. — Живой?

— Живой, — отвечал Аппий.

Легионеры как будто не поверили. Бесцеремонно отстранив Аппия, легионеры окружили раненого.

Клодий попытался улыбнуться. Губы, во всяком случае, дернулись.

— В самом деле, очухался. Вот что, Публий, если что, нас кликни! — сказал седой. — Если что, мы кому надо кровь пустим, не впервой. — Седой ветеран подмигнул.

Другие солдаты радостно загалдели. Один из них конфисковал баклагу с вином, легионеры выпили за здоровье «друга Клодия». После чего, не торопясь, покинули палатку. Аппий перевел дыхание. Кажется, старший брат не на шутку перетрусил. И немудрено: эти загорелые до черноты, изуродованные войной головорезы сражаются на Востоке еще со времен Суллы. Они начали свою службу бунтом и убийством командующего и точно так же грозили ее закончить. Клодий обращался с ними, как со старыми друзьями, и они сразу признали в нем своего. Теперь он вспомнил, как с этими ветеранами отразил внезапную атаку катафрактариев. Никто не знал, что делать с закованными в броню конниками; дротики отскакивали от металла, короткие римские мечи были совершенно бесполезны. Клодий первым поднырнул под лошадь и вспорол кинжалом брюхо. Ему на руки хлынула горячая кровь и выпали жгуты вонючих внутренностей. Он успел отскочить до того, как лошадь и всадник рухнули. Закованный в металл человек беспомощно дергался, не в силах подняться. Подоспевший легионер сдернул с катафрактария островерхий шлем и ударил мечом. А потом рядом зашатался и стал падать еще один всадник, потом еще один… По всему полю валялись изуродованные груды металла вперемежку с окровавленной плотью. А Клодий, облитый кровью с головы до ног, носился среди убитых и хохотал.

Вечером после боя Клодий с ветеранами вылакал все вино из запасов командующего. Может, за этот «подвиг» и возненавидел его Лукулл?

— Если б не наша сестрица, ты бы был уже мертвец. — Аппий глотнул из баклаги и протянул ее раненому.

«Ну да, Лукулл — мой родственник, — вспомнил вдруг Клодий, — муж моей младшей сестры».

После взятия Тигранокерта старика (для юного Клодия пятидесятилетний Лукулл был стариком) охватила какая-то сладострастная жажда золота. Огромная добыча казалась Лукуллу малой, его легионерам — тоже.

Но не из-за добычи вышла ссора. Лукуллу не нравилась дружба шурина с легионерами и странный титул «друг солдат», которым ветераны наградили мальчишку. Лукулл постарался унизить молодого амбициозного родственника, отнял у него отряд и поручил охранять продовольствие. Клодий взорвался. На военном совете он обозвал Лукулла скрягой, заявил, что тот обманывает ветеранов, которым давным-давно вышел срок службы. Лукулл позеленел и обозвал Клодия смазливым сосунком, чьи бешеные выходки ему надоели. Клодий расхохотался в ответ:

— А мне надоело выслушивать насмешки солдат и пересчитывать твоих мулов и верблюдов, груженных золотом. Лучше бы командующим назначили Помпея — жаль, что Великий слишком долго возился в Испании с Серторием.

Один из адъютантов Лукулла выхватил кинжал. Клодий — тоже…

II

Поутру в палатку Клодия вошли ликторы с фасками на плечах, следом явился Лукулл — в ярко начищенных золоченых доспехах, в шлеме с гребнем и опять же в красном своем палудаментуме. За ним, вместо невзрачного медика, следовали легат и два центуриона.

Аппий Клавдий по-прежнему дежурил подле брата. Лукулл говорил довольно долго, но смысл сказанного сводился к одному: наказывать родственника за попытку взбунтовать войска командующий так и быть не станет и приказывает Клодию вернуться в Рим.

Но Клодий подозревал, что Лукулл с удовольствием вернул бы его в Рим в виде урны с прахом, но что-то его удерживало от столь решительного шага. Возможно, присутствие Аппия. Вечером в лагере появился Зосим, взъерошенный, грязный; привез бурдюк с каким-то местным напитком, который, несмотря на протесты, заставил хозяина выпить, отчего у Клодия начался жесточайший понос.

Неведомо, помогло ли лекарство Зосима, или сила молодого организма взяла свое, но через пару дней Клодию стало гораздо лучше, и он покинул зимний лагерь Лукулла в Гордиене. Так кончилась его военная карьера и началась гражданская.

III

Поправляться после ранения Клодий поехал к младшей сестре Терции в Киликию. Его сопровождал Зосим, который ходил за хозяином, как за ребенком, угадывал желания и даже учил заново говорить, по слогам произнося каждое слово, и рассказывал о последних событиях. Клодий потихоньку вспоминал не слишком удачный лично для него, Клодия, поход Лукулла.

До Тарса раненого везли в повозке.

Терция, супруга наместника Киликии, только-только прибывшего в провинцию, встретила брата с распростертыми объятиями в своем дворце. Терции не исполнилось еще и двадцати, а ее супругу, Марцию Рексу, было под пятьдесят. Он принадлежал к знатному роду, одному из самых знатных, недаром прозвище в их роду было Рекс, то есть «царь». Патриции Марции утверждали, что ведут свой род от римского царя Анка Марция, хотя многие сомневались в этом родстве.

Прибытию брата Терция обрадовалась необыкновенно. Чего нельзя сказать о ее муже. Поначалу проконсул даже не хотел, чтобы Клодий жил у них в доме, и все норовил выставить раненого шурина за дверь. Но Терция настояла, чтобы Клодию не просто нашли какое-нибудь жилище, а чтобы в его распоряжение отдали небольшую постройку, примыкавшую одной стеной к дворцу проконсула, и где до той поры квартировались трое писцов, юрисконсульт и пять или шесть прихлебателей наместника из его преторской когорты. Поскольку Клодий никуда не выходил, ему и обед носили со стола наместника, и служанку, молоденькую, но весьма искусную в Венериных удовольствиях, Терция приставила к брату, имея снисхождение к его возрасту. Сама она каждое утро являлась к раненому, непременно с цветами, и даже кормила его, вкладывая кусочки мяса и хлеба в рот. В такие моменты ему приходилось сгибать ноги в коленях, чтобы подозрительная неровность одеяла не привлекла внимание сестры. Но она заметила. Она все замечала. Терция гладила его по волосам и целовала в губы. Слишком нежно целовала.

И вдруг однажды утром принялась ласкать совершенно уж беззастенчиво.

— Что?! — только и выдохнул Клодий, вложив в этот возглас все оттенки недоумения.

Терция на миг растерялась, потом вновь кинулась его целовать. Он попробовал ее отстранить, но не очень настойчиво.

— Публий, ведь ты спишь со старшей… так ведь? — Он не стал отрицать, хотя в то время еще не был любовником Волоокой. — Так почему не можешь со мной предаться Венериным удовольствиям?

Клодий кивнул в сторону двери.

— Ну и что! Ну да, я замужем, а какой от этого толк? Какой?! Рекс ничего не может. Он даже мочится с помощью раба. А я — женщина. Молодая женщина…

И красивая женщина, мог бы добавить он. Его сестра.

— Почему, если ты делаешь это с ней, не можешь со мной? А?

Она бесцеремонно откинула одеяло, радостно хихикнула, увидев, что он возбужден, задрала столу и уселась ему на бедра. Острое блаженство отразилось на ее лице.

— Ну же! Ну!

Он стал двигаться.

Она стонала и выкрикивала нечто бессвязное. Он хотел остеречь ее, чтобы так не голосила, — но забыл все слова и лишь убыстрял и убыстрял движения.

— А-ах… — Она уронила голову набок. Потом поникла, прижалась к нему.

«Я спал с собственной сестрой», — усмехнулся про себя Клодий.

И не почувствовал по этому поводу никакого раскаяния.

IV

Однажды в таверне Тарса Зосим разговорился со старым греком. Тому было лет за семьдесят, белая борода доходила до груди, белые тонкие волосы реяли, как пух. Старик назвался Феофаном из Александрии, философом. Потягивая лесбосское вино, он рассказал, что собирается ехать в Александрию и ищет толкового помощника. Молодой человек должен в совершенстве владеть греческим, потому как старик хочет сделать копии с некоторых рукописей Александрийской библиотеки. Зосим, услышав такое, потерял дар речи. Почудилось ему, что сами боги послали старика в эту таверну.

Не долго думая, Зосим бухнулся в ноги ученому.

— Меня возьми! — воскликнул он.

Старик окинул снисходительным взглядом молодого долговязого парня со светлыми варварскими глазами и отрицательно покачал головой:

— Ты же не грек!

— Я обучен грамоте — и греческий знаю, и латынь. Я учился вместе с сыновьями Аппия Клавдия.

— Нет уж. У меня уже есть один бездельник — грек из Неаполя. Я-то думал, он ученый парень, а этот тип увязался за мной в надежде задарма попутешествовать и теперь затевает драки в каждой таверне.

Зосим продолжал упрашивать, но напрасно. Феофану нужен только грек; философ стоял на своем, как царь Леонид у Фермопил. Но и Зосим не желал сдаваться. Философ направился домой — Зосим последовал за ним. О том, что он раб, что надо еще упросить хозяина отпустить его в Александрию, Зосим не думал. Он был уверен: если уломает старика, все устроится самым лучшим образом.

Старик вошел в ветхую, покосившуюся пристройку с подгнившей, криво висящей дверью. С крыши угрожающе свешивалась черепица. Зосим остановился на пороге. Поднял руку, чтобы постучать, но робость мешала. И тут из дома донеслись крики:

— Опять ничего не сделано! Где вода? Где масло для светильника? А это что? Это, я спрашиваю, что?! — Старик уже не кричал — визжал.

Послышался глухой удар — похоже, что философ обломал свою клюку о чью-то спину.

Зосим успел вовремя отскочить. Дверь распахнулась, и на улицу выбежал парень с курчавыми каштановыми волосами, белозубый, румяный, роста пониже, чем Зосим, но куда шире в плечах.

— Старый дурень! — завопил здоровяк. — Ищи себе другого дурака, пусть он тебе угождает! А я возвращаюсь в Италию. Ты кто? — Он повернулся к Зосиму. — А, понял! Ты хочешь служить у этого дурня, подбирать крошки с его стола и подставлять спину под удары его палки.

Зосим смутился. Еще миг назад он бы ответил: «Да». Но сейчас отрицательно покачал головой.

— Так в чем дело? — спросил здоровяк, упирая руки в бока.

— Я ищу на время слугу для хозяина. Мы возвращаемся в Италию. Двое его рабов умерли в походе от плохой воды. Рабов он покупать не намерен, хочет нанять кого-нибудь.

— Так бери меня! — радостно воскликнул здоровяк и хлопнул Зосима по плечу, так что раб покачнулся. — Посмотри на мои мускулы! — Он поиграл плечами. Мускулы под оливковой кожей вздулись буграми. — Меня зовут Полибий.

— Полибий? — переспросил Зосим. Надо же! Тезка знаменитого историка, описавшего поход Ганнибала и ужасную битву под Каннами.

— Ну, да! Полибий! В Неаполе меня многие знают. А кто твой хозяин?

— Публий Клодий Пульхр, — отвечал Зосим не без гордости.

— Уж не тот ли красавчик, что приехал к наместнику в гости? Говорят, в ювелирной лавке он оставил пять тысяч сестерциев?

— Он самый, — кивнул Зосим.

— Ну так что же ты стоишь? — Полибий вновь хлопнул Зосима по плечу, в этот раз так сильно, что все же сбил с ног. — Веди меня скорей к своему господину. Он как — вздорный или не очень? Больно дерется, когда сердит?

— Меня он никогда не бьет.

— Не бьет? Ну, и зря. Рабов надо бить, чтобы помнили, что они рабы.

Они зашагали к дворцу наместника.

— Послушай, а твой хозяин не может и меня сделать своим рабом? — спросил вдруг Полибий.

Зосим подозрительно посмотрел на неаполитанца.

— Ты что, не римский гражданин?

— В Неаполе я прожил три года. Родом я из Эпира.

Среди провинциалов попадались ловкие люди, жаждущие сделаться римскими гражданами. Они сговаривались с каким-нибудь знатным римлянином, платили деньги и продавались якобы в рабство, а хозяин тут же отпускал их на свободу. Вольноотпущенник еще, конечно, не римский гражданин, но положение у него зачастую лучше, чем у провинциала, и — главное! — его будущим детям обеспечено римское гражданство. Но Полибий на такого дельца не походил. Сразу видно, что за душой у него ни асса.

— Зачем тебе быть рабом? — удивился Зосим.

— Удобнее. Надо только хорошего хозяина найти. Я давно уже себе господина высматриваю. Да только всякая мразь попадается. Вот если твой хозяин — хороший человек, я рабом у него стану.

Зосим закусил губу, чтобы не закричать: «А я свободным хочу быть! Свободным! Будь я сейчас свободным, поехал бы в Александрию, к книгам!»

Он отвернулся, чтобы Полибий не видел его лица.

V

Скорее всего, за их кораблем следили от самой гавани, — едва галера вышла в море, как появились сразу две триремы. Пурпурные паруса, блеск оружия и тараны на носах кораблей не оставляли сомнения — за Клодием пустились в погоню киликийские пираты. В последние годы морские разбойники буквально парализовали торговлю на всем Внутреннем море и теперь грабили не только корабли, но и усадьбы на побережье.

— Налегай! — кричал надсмотрщик, бегая меж гребцами и хлеща по смуглым спинам плетью.

Но гребцы почему-то не собирались налегать на весла. Напротив, они лишь зло скалились и норовили увернуться от ударов. Некоторые вообще перестали грести. Надеялись, что на пиратском корабле станут пировать да обнимать красивых девчонок, а на весла сядет кто-то другой.

Преследователи вмиг догнали галеру. Драться не имело смысла — Клодий и его спутники могли сражаться, но остальные обреченно опустили руки. Хозяин галеры трясся, глядя, как обитый железом ростр крушит борт его суденышка. Трое гребцов оказались нанизанными на сосновые щепы, как на вертела.

— А, римлянин! — закричал капитан пиратского корабля, приметив на палубе галеры белую тогу. — За римского гражданина я беру выкуп не меньше десяти талантов. Как звать-то тебя?

— Публий Клодий Пульхр.

— Ты патриций или плебей?

— Патриций.

— Тогда двадцать талантов выкуп. — Капитан, загорелый парень с черными курчавыми волосами и наглой ухмылкой, перепрыгнул на палубу захваченного корабля. На пирате была пурпурная туника, изрядно замызганная, на перевязи висел меч с золотой рукоятью, украшенной огромным рубином. За капитаном с гиканьем перелетело человек пятнадцать, пираты кинулись шарить по кораблю. Галера, получившая пробоину, тем временем кренилась на правый борт. — Свита с тобой какая?

— Два человека.

— Немного. Ладно, так и быть, за них ничего не возьму. — Пиратский капитан окинул хищным взглядом галеру. — Что в тюках?

— Серийские ткани, доминус, — дрожа, отвечал хозяин.

— Серийские ткани! И ты, старый жадюга, даже не взял с собой приличной охраны! А ну тащите на мой корабль тюки! Живо! Живо! И ты! — Он толкнул Зосима в спину. — Шевелись, если не хочешь подкормить здешних рыбок. И прихватите с собой нашего патриция.

Клодия вмиг перенесли на палубу пиратского корабля. Капитан с обезьяньей ловкостью последовал за ним. Пираты кидали тюки с добычей прямо под ноги своим гребцам. Один из тюков прорвался, и сверкающая, как солнце, ткань расстелилась под ноги темно-коричневым от загара и грязи рабам.

— А мы! Нас! — вопили гребцы на тонущей галере — вода уже заливала скамьи у правого борта.

— Некогда! Да и некуда. Хозяина хватайте, может, за него кто и заплатит. И рулевых. У меня рулевой подох от пьянки в прошлом месяце. Гребцов своих хватает.

— Хоть цепь разомкни, — предложил Клодий. — Они доплывут до берега.

— Глядите, нам попался добрый римлянин! С каких это пор ты заботишься о рабах, волчара? А?

— Я дам тебе еще десять талантов выкупа, клянусь Юпитером.

— Надо же! Еще десять! Да я вижу по твоей наглой роже, что у тебя нет и двух талантов, и все твое богатство — одни долги! Эй! — крикнул он двум чернокожим здоровякам. — Отведите-ка нашего красавчика на корму и держите там, не спуская с него глаз. Он должен мне тридцать талантов.

— Ты не отпустил гребцов! — закричал Клодий.

— Ну и что? Ты обещал мне тридцать талантов — значит, заплатишь тридцать. Гребцы пускай себе идут на дно.

— Освободи их, гиенье отродье!

Клодий с неожиданной ловкостью развернулся — охранники не держали его, но лишь стояли по сторонам — и ударил капитана в челюсть. Удар был такой силы, что пират отлетел к борту. Чернокожие здоровяки тут же скрутили римлянина. Пират медленно поднялся, стер кровь с разбитой губы, подошел к Клодию и смерил его взглядом. Тот отвечал взглядом не менее дерзким.

— Что мне сделать с твоей наглой рожей? А? — спросил пират. — Думаешь, я изуродую эту смазливую морду? Может быть — потом. Пока повышаем цену. За этот удар — еще десять талантов. Итого — сорок.

— Парень хорошо считает, ну прямо Архимед, — пробормотал Полибий.

— Доминус, — застонал Зосим. — Если так будет продолжаться, к утру мы задолжаем этому типу уже сотню талантов.

— Да, сорок талантов, — пробормотал пират. — Но, клянусь Посейдоном, этого мало. Вот что… Я передумал. Надо тебя проучить, чтобы в другой раз не обзывался подлыми кличками. Я не твой раб!

И пират замахнулся. Неведомо, хотел он выполнить угрозу или планировал только попугать надменного пленника. Но Зосим повис на руке пирата:

— Не смей!

Киликиец ударил свободной рукой Зосима, и тот рухнул на палубу. Пират схватил раба за волосы, несколько мгновений рассматривал дерзкого, потом пальцем с острым, кривым ногтем рванул губу — щека лопнула, как парус под ударом ветра, струей брызнула кровь. Пират пнул раба в грудь, и тот опрокинулся на палубу — прямо к ногам своего господина.

— Ты, римлянин, должен мне пятьдесят талантов. Еще десять — за своего раба. Потому как это очень дорогой раб.

VI

Рыбачья лодка весь день шла с острова Крит под парусом. Ветер был попутный, но Зосима это не радовало. Он сидел, скорчившись, на корме, не обращая внимания на то, что две триремы следуют параллельным курсом. Скорее всего, это корабли киликийских пиратов, но хозяева Внутреннего моря не трогают рыбачьи лодки — разбойники ищут добычу покрупнее. Зосим прикрыл глаза и подставил изуродованное лицо лучам солнца. Он мечтал, чтобы лодка плыла и плыла и никогда не достигла бухты, в которой стоят пиратские корабли. О боги, почему вы не можете исполнить это желание? Ну почему?

— Эй, Зосим! — крикнул рыбак. — Трирема-то плывет по наши души. Попытаемся удрать?

Зосим обернулся. Пиратский корабль несся по волнам, разрезая волны. Его таран, размалеванный под хищный оскал зверя, целился в лодчонку.

— Куда ж мы удерем? — пробормотал Зосим — щека еще не зажила, и слова получались невнятные.

Рыбак стал разворачивать посудину, чтобы трирема в самом деле не раскроила ее пополам, а Зосим как зачарованный смотрел на приближающийся корабль. Ну вот, сейчас пираты захватят его в плен. Только не велика достанется им добыча. Потому как у Зосима, кроме нескольких серебряных монет, которые он должен отдать рыбаку за перевозку, ничего нет. Правда, есть еще драгоценный перстень хозяина. Его Зосим возил с собой, чтобы показать царю Птолемею Кипрскому вместе с письмом. Клодий просил у царя деньги в долг, чтобы заплатить выкуп. Птолемей расхохотался и сказал, что может дать Публию Клодию Пульхру два таланта. А более у царя Кипра свободных денег нет.

Теперь Зосим плыл назад с этим ответом, понимая, что везет смерть своему господину.

А трирема все приближалась.

«А может быть, лучше, если она меня утопит?» — подумал Зосим с надеждой.

— Это не пиратский корабль, — сказал рыбак, глядя на трирему из-под руки.

— А чей же?

— Это один из кораблей Помпея. Разве ты не знаешь, что Помпей собрал огромный флот, чтобы разделаться с пиратами?

Теперь и Зосим видел, что корабль не пиратский: на палубе блестели кольчуги и шлемы воинов, вдоль бортов висели римские щиты, возле мачты громоздилась катапульта, а на корме полоскался красный вексиллум.[133]

— О, боги! — простонал Зосим.

— Эй, рыбаки! — крикнул с триремы по-гречески римлянин, перевешиваясь через борт. — В ближайшей бухте прячутся пираты?

— Прячутся! — заорал Зосим, вскакивая и едва не опрокидывая лодку. — Они там! Там! — Он махнул в сторону знакомой бухты.

— Их много?

— Два корабля. На одном восемьдесят бойцов. На другом — семьдесят. Не считая пленных и гребцов. Но гребцы все рабы и закованы.[134]

— Тем лучше.

— Возьми меня на борт! — закричал Зосим. — Я — посланец Публия Клодия Пульхра. Он в плену у пиратов.

— Забирайся!

Зосим швырнул кошелек со всем содержимым рыбаку и велел пришвартоваться к триреме.

VII

Когда римская трирема боднула тараном стоящий на якоре пиратский корабль и легионеры, хватаясь за снасти, стали перепрыгивать через борт, Зосим рванулся следом, но загорелый матрос-родосец схватил раба за тунику.

— Куда! — гаркнул матрос сорванным голосом. — Стой! Вмиг положат дурака.

— Там мой господин! Его могут убить!

— Не волнуйся! Мы уже не первый пиратский корабль захватываем, ни разу пленникам кровь не пустили.

Бой кончился быстро. Пираты побросали оружие и столпились у мачты. Их повязали под радостные крики гребцов. Непонятно было, на что те надеялись, уж не на то ли, что римляне их освободят?

Внезапно на палубу к Зосиму перескочил Полибий.

— Я порвал ему хлебальник — здесь и здесь! — хохотал грек, пальцем рисуя на своем лице улыбку от уха и до уха. Зосим заметил на пальцах у Полибия кровь. — Да будет здорово то, что я трогаю. Прежде чем он сдох, я порвал ему пасть! — Полибий исполнил что-то вроде победной пляски.

— Как он умер? — Зосим с трудом ворочал языком.

— Один из римлян проткнул его мечом. Эту мразь выпотрошили, как дохлую рыбину. А я порвал ему пасть…

Зосим отвернулся — тошнота подступила к горлу. Он склонился над бортом и выблевал — то ли ненависть к человеку, который только что умер, то ли страх всех этих дней. И тут кто-то положил ему руку на плечо.

— Море спокойное, — услышал он насмешливый голос Клодия. — Что ж ты блюешь, Зосим?

Раб ничего не ответил и мешком сполз к ногам хозяина. Во рту был горький вкус желчи. Клодий стоял над ним. На белой тоге алело несколько пятен.

— Э, Зосим! Все позади! Приди в себя! Процитируй что-нибудь подходящее из греков! К примеру, Тимофея:

«А зеленогривое море

Рубцевала

Красная роса кораблей,

И все было боль и крик».

Ну, вижу, тебе сразу полегчало.

Как только заговорим о стихах, тебе становится лучше, я знаю.

Зосим поднялся, цепляясь за борт.

— Кстати, где деньги Птолемея? Пятьдесят талантов в кошельке не привезешь. Выкуп мне теперь не нужен, но пятьдесят талантов…

— У меня только письмо. — Зосим торопливо протянул запечатанный свиток Клодию.

— Только письмо? — Клодий удивленно приподнял бровь. — Одно письмо? — повторил он, беря свиток и ломая печать.

Патриций пробежал глазами по строчкам. Птолемей писал по-гречески.

— Царь предлагает в долг два таланта. Два таланта мне, Клодию Пульхру? — Лицо бывшего пленника пошло пятнами, губы задергались, и патриций принялся в ярости рвать и мять свиток. Очутись сейчас Птолемей Кипрский перед ним, он бы задушил царя голыми руками. — Он отказался меня спасти! Он меня… — Клодий задохнулся. — Не подойди корабли Помпея, меня бы отправили на корм рыбам!

— Похоже на то, — кивнул Полибий.

— Ну что ж, Птолемей Кипрский, ты еще вспомнишь эти два таланта. Клянусь Юпитером Всеблагим и Величайшим.

И, повернувшись, Клодий зашагал на корму, где стоял легат Помпея.

Акт IV

ГАЛЛЬСКАЯ ВОЙНА

Картина I. Непокорная покоренная Белгика

Юлия умерла. Теперь союз Цезаря с Помпеем вряд ли продлится. Оптиматы облепили Помпея, как мухи медовые соты. У Цезаря один выход — заключить дуумвират[135] со мной. В принципе, мне плевать на Цезаря — с Римом я могу справиться единолично. Милон только мешает.

Итак, я решил увидеться с Цезарем. А Цезарь — в Галлии.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Начало декабря 54 года до н. э

I

Клодий гнал Упрямца по дороге. Полибий и Зосим скакали следом. Дорога — это преувеличение. Не Фламиниева, по которой Клодий выехал из Рима. Та — мощеная, да так, что дождевая вода не застаивается, а стекает в кюветы. А эта — лишь просека, правда, ровная, будто по линии прочерченная. Через бурную, наполненную осенними дождями речку перекинут был только что срубленный деревянный мост.

Еще годы и годы пройдут, прежде чем превратится эта просека в подлинно римскую дорогу. Землю устилала палая листва — кони ступали бесшумно, лишь изредка фыркали, в холодном воздухе от их влажных боков поднимался пар. Местность была холмистая, лес — первозданный. Наверное, и тысячу, и две тысячи лет назад эти холмы выглядели точно так же. И как тысячу лет назад, лес стоял тихий и мрачный — голые ветви сплетались в черную густую сеть. Что там, в глубине, за черными колоннами вековых дубов — неведомо. Невдалеке послышалось хрюканье. Всадники, не сговариваясь, осадили коней. Не сразу разглядели стадо полудиких свиней, что рыскало меж деревьев, разрывая пятачками палую листву в поисках желудей.

— Свинопаса солдаты убили, а всех свиней переловить не сумели, — предположил Зосим. — Поймать? — просительно глянул на хозяина.

Клодий на миг задумался, потом отрицательно мотнул головой: свинку Зосим поймает — в этом сомневаться не приходилось. Зато остальные поднимут визг. В прошлый раз из-за убитой свиньи они все трое чуть не лишились жизни. Клодий невольно тронул грудь: ушиб над левым соском все еще давал о себе знать. Хорошо, что панцирь оказался прочным.

Ровная просека кончилась, дальше петляла лесная дорога, ехать по ней было боязно, но и поворачивать назад не хотелось. Лагерь Цезаря должен быть рядом. Но вот где точно? Известно только, что проконсул стоит возле какого-то городка. Неужели эта дорога — в город? Клодий миновал Савернское ущелье в горах Восег и теперь воображал, что попадет в область обжитую, где повсюду поля, деревни и города. А попал в край совершенно дикий, с дремучими лесами и редкими деревеньками. Больше всего Клодий опасался, что сбился с дороги и вместо того, чтобы следовать к Дурокортору[136] и оттуда к Самаробриве,[137] угодил в девственный Ардуенский лес.[138] Как теперь добраться до Самаробривы, Клодий не представлял. Зосим предлагал повернуть назад и дождаться, когда Цезарь сам явится в Верону или Луку. Но в ответ Клодий всякий раз отрицательно качал головой, ибо встреченные возле Нового Кома Цезаревы почтари рассказали: император только что из Британии и пока не думает возвращаться в Ближнюю Галлию, а сидит в Самаробриве. Почтари настоятельно отговаривали ехать к Цезарю, говорили, что в Белгике неспокойно, на дорогах полно всякого сброда, в лесах — и подавно, и лучше всего пристать к каким-нибудь купцам или работорговцам, у которых всегда бывает надежная охрана. Вместе с работорговцами Клодий ехать отказался, да и вряд ли кто-то сейчас, зимой, по опасным дорогам сунется в этот дикий край.

Вдруг повалил снег, и за густой пеленой тут же исчезла дубрава. Клодий невольно остановился. Зосим подъехал к нему, кутаясь в лингонский плащ из толстой кусачей шерсти. Запасливый Зосим купил три плаща с капюшонами у торговцев в Новом Коме. Полибий чуток приотстал. Он постоянно крутил головой, высматривая что-то за белой завесой, и даже откинул капюшон, чтобы лучше видеть.

— Хотелось бы знать, далеко еще до жилья? — спросил Клодий.

Ясно, что они заблудились. Тот старикашка с длинными седыми космами, в просторных штанах на кожаных подтяжках и в мохнатой меховой куртке, явно указал им ложный путь.

— Жилье где-то рядом, — сообщил Зосим, втягивая ноздрями воздух. — Дымком пахнет.

Дымом и в самом деле пахло. Даже слишком. А может, рядом римский лагерь? Легионеры обед готовят, а хворост притащили сырой, вот и дымят на всю Белгику.

Клодий хлестнул Упрямца. Но тот не захотел идти — присел на задние ноги, оправдывая свою кличку.

— Неужто жрать не хочет! — изумился Зосим.

Жеребец все танцевал, грыз узду и выгибал шею.

Так и из седла вылететь недолго. Вдруг совсем рядом послышалось ржание. Упрямец пряданул ушами, фыркнул, рванулся вперед, да так припустил, что Зосим и Полибий на своих галльских лошадках тут же отстали. На всякий случай Клодий вытащил из фаретры[139] дротик и перехватил поудобнее: за каждым деревом могла таиться засада. И вправду, меж деревьев мелькнул темный силуэт — будто кто-то скакал параллельно лесной дороге.

— Стой! — крикнул Клодий.

Тот, за деревьями, не отозвался. Упрямец понесся быстрее. Тень за деревьями не отставала. Снегопад вдруг прекратился так же внезапно, как и начался. Земля теперь была аккуратной, белой, кое-где лишь рыжела листва. И вдруг неизвестный всадник вылетел из-за стволов, что-то выкрикнул и помчался вперед. Клодий натянул узду, пытаясь остановить коня. Но Упрямец на то и упрямец, чтобы не слушаться ни узды, ни плети; он вынес наездника прямиком к отряду, что загородил дорогу. Всадников было семеро — Клодий мгновенно их счел и так же мгновенно понял, что это не римляне. Но римской конницы нет и в войсках Цезаря — вся союзническая. А эти — не поймешь, чьи союзники, кому служат — Цезарю или самим себе, грабя по дорогам.

— Я следую к проконсулу Гаю Юлию Цезарю! — крикнул Клодий.

Пусть эти парни и не знают латыни, но имя Цезаря наверняка слышали. Клодий не ошибся — тут же два камня из пращи полетели в его сторону. Но оба — мимо. Клодий надвинул маску шлема на лицо и, ударив пятками лошадь, прицелился и метнул дротик. Однако угодил не во всадника, а в лошадь. Смертельно раненное животное сделало какой-то невероятный прыжок, из ноздрей хлынула кровь, и лошадь стала валиться набок. Седок вмиг соскочил на землю и выхватил меч из ножен. Широкий тусклый клинок длиннее, чем у римской спаты. За спиной закричал Зосим — не от страха или боли, а для пущей силы, кидая дротик. Попал, если судить по ответному воплю. Клодий ударил пятками Упрямца, тот ринулся на галлов. Из-под маски Клодий почти ничего не видел — маску пришлось поднять. Рядом оказалась спина, покрытая косматой медвежьей шкурой. Галл развернул коня к Зосиму, а Клодий оказался у варвара за спиной. Доспехов под звериной накидкой не было — Клодий всадил меч под лопатку и успел выдернуть прежде, чем здоровяк стал валиться с лошади. Маленький отряд галлов распался — двое сражались с Полибием и Зосимом, двое кинулись наутек. Нельзя было дать им уйти. Клодий вложил спату в ножны и кинулся в погоню. На миг — очень краткий — возник пеший галл, целивший копьем в лицо. Клодий пригнулся — будто чья-то чужая рука вдавила лицо в спутанную конскую гриву. И тут же выпрямился — вовремя. Галлы удирали в чащу, а между ними и римлянином громоздилось поваленное бурей дерево. Клодий натянул повод, и Упрямец взвился. Всадник чудом удержался в седле. Они летели вместе — конь и всадник. Наконец копыта жеребца коснулись влажной земли и заскользили. У Клодия все внутренности перетряхнуло. Страха не было — лишь гулко бухало в ушах. Он будто держал себя как коня — в узде и направлял — по следу! По следу! Дротик метнул. Промахнулся. Хотел схватить новый — ладонь соскользнула с древка. Упрямец уже настигал первого беглеца. Тот оборотился, чтобы не ударили в спину. Клодий увидел светлые вздыбленные волосы и светлые же усы. Галл одной рукой натягивал повод, в другой был меч. Клодий обнажил спату. Всадники столкнулись. Галл ударил — и опять спас нагрудник. От боли Клодий задохнулся. Новый удар. Рукоять меча вырвало из ладони. Клодий не сообразил, как сам очутился на земле. Перекатился по палой листве, инстинктивно спасаясь от удара. И во время очередного кувырка увидел, как Упрямец встал на дыбы и впился зубами в шею вражеской лошади. Та тоже поднялась на задние ноги. Но Упрямец был куда мощнее галльской лошадки. Жеребец хрипел от ярости, а лошадь галла лишь беспомощно била копытами. Шея ее была вся в крови, и морда тоже — удилами порвало губы. Тут лопнул повод, галл вылетел из седла и грохнулся на спину. И сверху повалилась его же лошадь.

Тем временем второй варвар мчался к римлянину — нацеливаясь ударить копьем. Клодий рванулся к оброненному мечу. Споткнулся, покатился по земле. Наконечник копья лишь черканул по шлему. Клодий вцепился в рукоять спаты. Вороной конь противника плясал рядом. Клодий, стоя на одном колене, резанул клинком по ногам несчастную животину. Вороной припал на передние ноги, и всадник кувырнулся через голову, шлем свалился. Клодий кинулся к упавшему галлу, но несчастная лошадь вдруг попыталась встать на изувеченные ноги, и Клодий подался назад. Галл успел схватить копье, металлическое жало высунулось из-за раненой лошади, целясь римлянину в живот. Клодий отбил копье вправо и вниз и тут же обрушил меч на гриву светлых волос. Но галл оказался проворен. Древко копья легко скользнуло в его ладонях и вскинулось над головой. Клинок разрубил древко, но варвара почему-то не задел. Клодий зарычал от ярости и нанес колющий удар, рассчитывая пронзить галла насквозь. Но клинок встретил скрещенные половинки копья и ушел в сторону. В тот же миг оба осколка копья, как два хищных зуба, нацелились Клодию в грудь.

Все решила скорость. Меч римлянина смел обломки копья и тут же с разворота рубанул по незащищенной шее… Струя теплой крови ударила Клодию в лицо. Галл выронил обломки и схватился за рану. Пальцы вмиг сделались красными, будто их облили киноварью.

А Клодий зачем-то опустил маску шлема, потом поднял, сбросил шлем, схватил ком снега и принялся стирать кровь с лица.

Бой был кончен. Сердце все еще страшно стучало. Клодий как будто испытывал восторг, но без радости — мрачное, пугающее торжество. Почти одновременно подскакали Зосим и Полибий.

— Ну и дела! — проговорил гладиатор. Лицо его раскраснелось, а глаза были сумасшедшие, пьяные. На щеке кровь — похоже, не своя.

Зосим поймал Упрямца и подвел к хозяину.

— Как он? — Клодий стряхнул с ладоней красные комья снега и похлопал коня по шее.

— По-моему, не ранен. Но лучше его в поводу вести. Надо галльскую лошадку прихватить. Лучше — парочку. Все равно в лесу пропадут.

Галльские лошади не желали даваться в руки. Все же одну удалось схватить, но Клодий осторожничал — не стал садиться на незнакомую конягу, велел Полибию вести за собой, а сам зашагал по дороге, держа дротик наготове. Начинало смеркаться. Дымом пахло все сильнее. Меж деревьев стало просвечивать белым, и вдруг открылась полянка в низине: несколько теснящихся друг к другу хижин с низкими стенами, обнесенные частоколом. Галльская деревня. Сказать точнее, одни эти стены от хижин и остались — черные дымящиеся остовы на свежевыпавшем снегу. Частокол был наполовину повален, будто великан толкнул и опрокинул. Кое-где еще продолжало тлеть, и от тепла снег растаял, так что можно было разглядеть рухнувшие стропила, битые черепки, поваленные загородки да прочий сор. Соломенные крыши исчезли.

Возле крайней хижины, от которой остались лишь несколько обгорелых бревен да черный очаг, валялись три трупа. Снег их припорошил — будто сама природа пыталась снарядить убитых в последний путь. Зосим спрыгнул с коня и перевернул мертвецов на спину, чтобы лучше разглядеть. Все трое — мужчины. Два тела, нагих и грязных — скорее всего, кто-то пытался придвинуть трупы к огню, но потом оставил это занятие. Третий — в красной военной тунике, хотя и без кольчуги. На правой ноге уцелела калига.[140] Лицо ударом дубины было превращено в кровавую кашу.

— Наши, — сказал Зосим. Он всегда называл римлян «наши». А потом, будто опомнившись, добавлял: «римляне». Сейчас не добавил.

— За провиантом пришли. А их тут деревенские прикончили, — предположил Полибий. — Сегодня.

— Деревню сожгли не сегодня. И чего-то эти ребята, что повстречались нам на дороге, не похожи на деревенских, — проворчал Зосим. — Это наверняка люди Амбиорига, о которых нам говорили. Из убитых двое — фуражиры, с них одежду сняли, а третий — легионер, военную тунику оставили.

— Надо отсюда убираться. До темноты, — сказал Клодий.

— Куда убираться? — пожал плечами Зосим. — Ночью на дороге не лучше. Да и кони упрели. Их бы выводить сейчас, да овса насыпать и напоить. Самим бы поспать. Этих троих надо спрятать, ветвями закидать, чтоб потом свои могли вернуться за ними и похоронить по-человечески.

Путники переглянулись. Деревня не годилась для ночлега — все дома были разорены. Все, кроме одного. Не сговариваясь, они двинулись к единственной уцелевшей хижине на горушке. Верно, ветер, что гнал огонь по деревне, хижину эту миновал. Надо сказать, постройка была неказиста — стены чуть повыше человеческого роста, крыша покосилась, вокруг хижины — молодые елочки. Деревянная дверь скрипнула на крюках, отворяясь.

Внутри было темно, огонь в очаге не горел. Клодий распахнул деревянную ставенку на оконце и тогда сумел различить ложе, прикрытое косматой шкурой, пучки трав под стропилами, дубовый стол, на полках медный кувшин и глиняные плошки. И кувшин, и плошки были работы весьма недурной.

— Здесь и заночуем, — сказал Клодий. — Зосим, разведи огонь в очаге. А ты, Полибий, лошадьми займись.

— Так ведь заметят огонь, — предостерег Зосим.

— Кто заметит? Мертвяки? Не помирать же нам тут от холода.

Вскоре огонь радостно прыгал на сухих ветках, что заранее были сложены в очаге. Зосим вынул из сумки копченый поросячий бок, баклагу с вином, сыр и хлеб.

— Может, у хозяев есть припасы? — Взгляд его остановился на огромном деревянном сундуке. — А ну-ка, что там? — Ударом ноги Зосим откинул крышку.

Внутри сидела девчонка лет четырнадцати, с соломенными волосами и чумазым личиком, в длинной рубахе из некрашеной шерсти. Она испуганно ойкнула и прикрыла лицо ладошками.

— Вот и добыча, — сказал Зосим, схватил девчонку за локти и вынул из сундука.

— Ты кто? — спросил Клодий.

Девчонка не отвечала — лишь трясла головой и дрожала всем телом.

— Кто римлян убил, а? — спросил Зосим.

— Кого? — спросила она.

— Тех, что на краю деревни лежат.

— Не видала!

— Врет, — предположил Зосим. — Что с нею делать?

Клодий пожал плечами. Может, и не врет. Судя по всему, она прячется в сундуке уже несколько дней. А тех троих убили сегодня. Забрели сдуру на пепелище. Тут их и порешили.

— Есть хочешь? — спросил Клодий, отрезая кинжалом кусок свинины.

Девчонка затрясла головой.

— Так уж и не хочешь?

Она выглянула из-под ладошки. Есть ей, конечно, хотелось нестерпимо.

— Отпусти ее, — приказал Клодий.

Зосим разжал пальцы. Девчонка тут же бросилась к двери. Зосим хотел вновь схватить, но Клодий предостерегающе поднял руку, и девчонка выскочила из хижины.

— Убежит, — предположил Зосим.

— Куда ей бежать — ночью-то? Ей отлить надо.

Девчонка вскоре вернулась, присела на краешек скамьи, схватила кружку и жадно выпила вино, потом запихала кусок мяса целиком в рот. Зосим смотрел с интересом — подавится или нет? Клодий достал из кошелька серебряный денарий.

— Гай Юлий Цезарь! Где он? Понимаешь?

Девчонка хитро покосилась на Клодия:

— Чего не понять-то? Помаю… — сказала на вполне приличной латыни. — Цезарь стоит в Самаробриве.

— Ого, да она у нас ученая.

— Я из Провинции,[141] — объяснила она, — мой отец торговал с галлами. В Белгике мы редко бывали. Далеко.

— Тебя он с собой возил? — усомнился Зосим.

— А куда меня деть? Только в прошлом году со мной случися злая-презлая лихорадка. Он меня оставил в деревне у старухи-лекарки, обещался через месяц вернуться, но до сих пор не приехал.

— Откуда ты знаешь, где лагерь проконсула?

— Так деревенские к нему в лагерь три дня назад солому возили и зерно. А я ездила поглядеть, нет ли там отца. — Она вздохнула и покачала головой. — И не нашла.

— Завтра дорогу покажешь, — сказал Клодий.

— Кажу. — Она ловко выхватила из пальцев Клодия денарий. — А ты сам откуда? Из Провинции?

— Из Рима.

— Из Рима! — ахнула она.

— В Рим хочешь поехать? — внезапно предложил Клодий.

— Ага. — Девчонка нахмурилась и посмотрела на него подозрительно. — Только учти, я — свободна. У моего дяди в Массилии маслом торг.

Клодий фыркнул. Свободная! Свободная, если живет в союзном городе или деревне под охраной родни — тогда ее не тронут. А кто на пустынной дороге во время войны разбираться станет, свободная она или рабыня?

Вернулся Полибий, глянул на гостью внимательно и жадно, потом зыркнул на хозяина, будто спрашивал: «Можно?» Клодий отрицательно покачал головой. Полибий понял, отвернулся, скорчил зверскую рожу. Гладиатор, как только видел доступную красотку, так у него туника спереди топорщилась — фаллос у Полибия был, как у Приапа. Зосим понимающе усмехнулся: захочет эта девчонка — приведет их по лесной дороге в лагерь Цезаря. А не захочет — придут они через болота в какое-нибудь тайное поселение, и там римлян вмиг порешат.

— Проведешь завтра в лагерь Цезаря — денарий второй дам, — пообещал Клодий.

— Два! — Девчонка хитро покосилась на висящий на поясе бронзовый кошелек римлянина. — По денарию за нос.

— Он — гладиатор. — Клодий кивнул в сторону Полибия. — Значит, не в счет.

— Все в счет. Он, небось, не хуже тебя бьется. — Она приметила бурые пятна на плаще Полибия. С лица чужую кровь гладиатор успел стереть снегом.

Наблюдательная. Клодий усмехнулся. Лицо наверняка сажей нарочно вымазала — вообразила, так страшнее будет. Умыть — очень даже миленькая мордочка. Недаром Зосим на нее все время пялится. И сажа на щеках его не отпугивает.

II

Утром Клодий и его спутники двинулись в путь. Девчонке дали одежду — Клодиеву, поскольку Зосим и Полибий были куда крупнее хозяина. Женское платье она спрятала в мешок, нарядилась в тунику и плащ. В хозяйских тряпках отыскались для нее и галльские штаны. Впрочем, все путники носили короткие кожаные штаны до колен — с голой задницей на лошади далеко не ускачешь. Длинные волосы девчонка убрала под войлочный подшлемник. А вот лицо мыть не стала.

Звали ее Полла. Но, может, она и врала. До Массилии далеко, никто не проверит, чья она на самом деле дочь и кому доводится племянницей.

— Я вас лесной тропой проведу — так быстрее, там лихие люди не встретятся, — пообещала Полла. — До Медвежьего приюта доберемся. Оттуда до римского лагеря вмиг доскачем.

Что их провожатая подразумевала под мигом, Клодий выяснять не стал. Ясно было, что Самаробрива не за соседним холмом.

В седле Полла держалась отлично, что и неудивительно, если она постоянно путешествовала с отцом. На всякий случай повод ее лошадки Зосим сыромятным ремнем привязал к своему седлу, а то ударит девица лошадку пятками — лови ее потом по всему Ардуенскому лесу.

— Попробуешь удрать — меж лопаток дротик всажу, — пообещал Клодий. — Не погляжу, что девчонка.

Полла через силу рассмеялась:

— Зачем мне врать? Сказ был — доведу — значит, доведу.

Разговор сам собой смолк. Зосим хмурился и поглядывал по сторонам. Клодий натянул повод, осадил Упрямца и пропустил девчонку с Зосимом вперед. Полибий ехал последним.

Было холодно, снег не таял, из ртов шел пар. Попоны на лошадях покрылись инеем. Путники выехали из леса, и тропинка исчезла. Они спустились в долину.

Клодий тревожно поглядывал вперед — перед ними были белые поля и небольшие холмы, но на этих полях там и здесь проступали, будто нехотя, ржавые пятна. Болото. Заведет девчонка в трясину, перережет сыромятный ремень, бросит спутников в гиблом месте, а сама умчится.

— Не так резво, а то вмиг провалимся, прямиком в Тартар, — предупредил Клодий.

— Да не бойсь! — обернулась к нему Полла. — Вишь, камни? То метины.

Ехала она вроде как уверенно. Но все равно неприятный холодок притаился под ребрами. В отпечатках конских копыт тут же собиралась ржавая вода. Да уж, след приметный, кто захочет их отыскать — вмиг отыщет.

Путь по болоту занял часа два, а может, и больше. Клепсидры под рукой не было — не проверишь. Наконец болото кончилось, вновь подступил лес — в этот раз не дубовая роща, а сумрачный еловый бор. Ветра не было. Снег, выпавший накануне, так и лежал на мохнатых ветках.

— Скоро Медвежий приют. Хижины за деревьями вишь? — Девчонка ткнула пальцем вперед.

Клодий кивнул: круглые соломенные крыши, осыпанные снегом, с ровными сизыми струйками дыма в морозном воздухе, казались большими смешными игрушками, забытыми в лесу. Никакой ограды вокруг деревни не ставили, в трудный час жителей укрывали леса и болота.

Собаки затявкали, где-то заржала лошадь. Упрямец радостно отозвался и понесся вперед, будто был не жеребцом, а летучей тварью.

Путники выехали прямиком к домам. Бойкий ручеек бежал в низине, у деревянного мостка женщина полоскала какие-то тряпки.

Заметив незнакомых, она закричала и, подхватив корзину с недомытым тряпьем, кинулась бежать. Клодию не понравилось ее поспешное бегство, он пустил жеребца вслед, но дротик доставать не стал. Упрямец перемахнул ручей одним скоком. Женщина добежала до ближайшей хижины и нырнула внутрь. Тотчас на пороге появился светловолосый здоровяк-галл. На нем были лишь туника с длинными рукавами да кожаные штаны. Лицо — белое и какое-то рыхлое, будто из снега слепленное. Что-то было не так с этим великаном, которого пошатывало из стороны в сторону, будто дерево на сильном ветру. Не сразу Клодий понял, что у галла не хватает кисти на правой руке. Следом за галлом из хижины выскочила давешняя женщина, схватила мужчину за плечо и потащила назад. Взгляд, который она бросила на Клодия, дружеским назвать было никак нельзя. Мужчина послушно ушел. Им на смену из жилища выбежал паренек лет шестнадцати, веснушчатый, рыжий; и у этого правая рука была короче левой, на повязке из древесной коры и мха проступила кровь. Парень глянул на путников и скрылся в хижине, как в норе.

— Далеко до лагеря? — Клодий развернул Упрямца, оглядываясь по сторонам.

По спине пробежал озноб.

В остальных хижинах тоже наверняка прятались люди, но не спешили навстречу. Римлянин ощущал себя отличной мишенью.

— Я тут многих знаю, — проговорила девочка. Но прежней уверенности в голосе уже не было. — Надо к Забияке зайти, он нас накормит. У него ветчины можно купить.

— Я бы не стал ходить в этой деревеньке по гостям, — заметил Клодий сухо.

В толстых лингонских плащах приезжие, конечно, могли сойти за галлов. Но оружие, а также темные волосы и бритые лица выдавали римлян.

— Они меня знают, — заявила Полла. — Я Забияке отвар готовила, когда он болел.

Она спрыгнула с лошади и решительно направилась к хижине с пышной соломенной крышей. Сбоку был пристроен плетеный загон для свиней, в котором сейчас было подозрительно тихо. Клодий спешился, а Полибию и Зосиму приказал сидеть в седлах и ждать. Полла распахнула дверь. Парнишка лет семи вскочил со скамьи, постоял и вновь сел, не отрывая взгляда от вошедших. Хозяин лежал в постели. Лицо у галла было желтое, нездоровое. Клодий глянул на правую руку. Кисти не было — виднелась культя, обмотанная корой и мхом. Выше повязки рука покраснела и раздулась. Хозяин лежал недвижно, прикрыв глаза. Даже не касаясь его кожи, Клодий почувствовал сильный жар, идущий от увечного. И еще — запах… Этот запах ни с чем нельзя было спутать.

— Забияка! — воскликнула Полла и осеклась. Глянула на Клодия. Потом что-то спросила на местном наречии.

Хозяин разлепил веки — на одно мгновение. Губы шевельнулись. С трудом галлу удалось выдавить пять или шесть слов. Клодий вздрогнул, расслышав имя Цезаря.

Полла обернулась и глянула на римлянина. Глаза ее потемнели, а подбородок запрыгал.

— Несколько человек из их поселка напали на фуражиров Цезаря и убили. На другой день пришли солдаты и всем мужчинам отрубили руки.

Могла бы и не объяснять. Клодий уже догадался, что произошло.

— Забияка, он ведь не простой — на консилий ездил, на тот, что римский проконсул скликал.

— Консилий? — переспросил Клодий.

— Ну, да! Проконсул зазвал вождей от всех наших племен и от городов лучших людей к себе. Он там им всякое обещал, они ему клятву давали. Так вот, от здешних жителей выбрали Забияку.

Клодию показалось, что кто-то ударил его под ребра — не сильно, но так, что дыхание прервалось на миг. Консилий — съезд представителей племен и городов…

«Провинций, областей и городов», — мгновенно переиначилось в голове.

Римлянин подошел к кровати. Осмотрел руку, тронул кожу повыше повязки. Ран в своей жизни он, как и всякий римлянин, перевидал немало.

— У этого парня священный огонь.[142] Еще вчера можно было ампутировать руку, и он бы остался жить. Вот здесь отрезать… — Клодий провел ладонью возле плеча. — Но теперь он умрет.

— Лекаря в деревне нет, — прошептала Полла.

— Я бы мог.

— Ты? — удивилась девушка.

— Римляне могут все, — сказал Клодий с мрачной усмешкой. — Но сегодня уже поздно.

В хижину заглянул Зосим, огляделся.

— И где твоя ветчина? — спросил насмешливо у Поллы.

— Не мы одни ветчину любим, — отозвался Клодий. — Тут до нас любители побывали.

— Надо торопиться, а то не успеем до темноты добраться до Самаробривы, — предрек Зосим. — Я велю Полибию сделать факелы. На всякий случай.

Он шагнул к двери, но выйти не успел — в хижину ввалился здоровяк-галл. У этого с руками было все в порядке. Более того, в правой — огромная дубина. В следующий миг удар этой дубины пришелся Зосиму по ребрам, и вольноотпущенника отшвырнуло к стене. Галл развернулся, и дубина смела со стола глиняные плошки. Но и только — Клодий вовремя пригнулся и прежде, чем галл замахнулся вновь, ударил мечом. Но не достал — острие лишь вспороло кожу на груди. Но тут же, не давая опомниться, Клодий ринулся вперед и всадил варвару в бок кинжал по самую рукоять. Удар был смертельный — клинок угодил в печень. Для верности римлянин ударил мечом в горло. Галл повалился на пол и захрипел.

Полла запоздало взвизгнула.

— Откуда он? — пробормотал Зосим, не в силах разогнуться от боли и держась за бок. — Тут все без рук…

— А он рукастый. Соседушка в гости пришел. — Клодий обтер клинок меча о тунику варвара.

Дверь вновь распахнулась, грохнула о стену снаружи, и в хижину влетел Полибий. Левая половина его лица распухла, кровь из носа залила подбородок, а веки на глазу плотно сомкнулись. Единственным видящим глазом Полибий оглядел хижинку, увидел Поллу и как зверь прыгнул на нее, опрокинул, взгромоздился коленями на живот, рванул одежонку.

— Дрянь! Ууу! — выл гладиатор, скалясь половиной рта — то ли насиловать хотел девчонку, то ли сразу душить.

— Оставь ее… — простонал Зосим, но гладиатор будто и не слышал.

Клодий шагнул к гладиатору, примерился и саданул кулаком по затылку. Полибий обмяк и скатился к ногам своего господина. Двумя руками Клодий схватил за шиворот Полибия и оттащил в сторону. Полла плаксиво кривила губы и пыталась соединить на груди разорванную тунику. На шее и груди у нее проступали, темнея, следы пальцев.

— Вставай, — приказал ей Клодий, — помоги Зосиму сделать факелы. Попытаешься удрать — убью.

Она закусила прыгающую нижнюю губу, молча кивнула, вскочила и на всякий случай спряталась за спину Зосима. Клодий поискал мальчонку, что прежде был в хижине. Приметил под одеялом рядом с умирающим холмик — вот где укрылся зверек, как только началась драка.

Клодий выдернул свой кинжал из раны убитого и тоже вытер о тунику галла. Шагнул к двери, обернулся. Мальчонка выглянул из-под одеяла. Кому он теперь достанется? Верно, какой-нибудь работорговец заберет его в свой обоз да продаст на рынке. Если, конечно, соседи не приютят. Но кому в трудную годину нужен лишний рот?

Клодий бросил несколько медных ассов на стол.

— Не бойся, — сказал зачем-то, хотя мальчишка его наверняка не понял, а умирающий вряд ли мог услышать.

— Пошли! — приказал Зосиму. — Ветчину будем лопать в другом месте. — Он наклонился и встряхнул лежавшего неподвижно Полибия. — Вставай, гладиатор! Отдыхать будешь в лагере Цезаря. Слышишь?

Тот промычал в ответ что-то несвязное, судорожно вздохнул и разлепил глаза. Вернее, один глаз, второй не пожелал открыться.

— Ну, и тяжелая у тебя рука, — пробормотал гладиатор, растирая затылок. — Сначала галл приложил, потом ты. Скоро на мне живого места не останется.

— В карауле надо уметь стоять, — заметил Клодий. — Зосиму скажи спасибо за то, что тебя одного оставил.

— Так это ж я ему предложил зайти… Говорят, у галлов полно золота…

— Значит, ты получил свою долю.

III

Лошади им попались выносливые, а продвижению маленькой кавалькады никто не препятствовал.

На снегу виднелись следы, оставленные мулами и людьми. Кое-где можно было различить отпечаток подошвы, подбитой гвоздями. Калиги галлы не носят, значит, следы римские. Вот рядом виднеются отпечатки подков. Ясно, что недавно здесь прошли солдаты Цезаря, проехали тяжело груженные повозки.

Но до темноты добраться в лагерь Цезаря Клодию и его спутникам не удалось. Заночевали в лесу — отыскали припорошенный снегом шалаш свинопасов, здесь и устроились, тесно прижавшись друг к другу на еловых ветвях. Полибий в наказание караулил до третьей стражи, потом его сменил Зосим. Клодий встал на дежурство в четвертую стражу — перед рассветом. Полла тут же вылезла из шалаша.

— Холод колотит. Сон гонит. — Она присела к костру, протянула ладошки к весело прыгающим огонькам. — Тишь какая. Мертвь.

И вправду мерзлый лес застыл недвижно, заледенел. Внезапно тишину прорезал протяжный волчий вой. Лошади вскинулись, захрапели, стали рваться. Клодий шагнул к ним, похлопал Упрямца по шее, успокаивая.

Полла повесила над костром котелок с водой, всыпала туда три горсти полбы. Оструганной сосновой веткой мешала варево и смотрела на огонь.

— О чем дума, римлянин? — спросила она, улыбаясь огню.

— Думаю, какая у тебя будет рожица, если умыть.

Она фыркнула.

— Тебе нравится Зосим? — продолжал свой допрос Клодий. — Он надежный. Не продаст. Не предаст.

— Мне все равно.

— В каком смысле?

— В женском. Уж если разбирать, кто по сердцу, а кто нет, лучше сразу на себя руки наложить. — Она бросила на него странный взгляд. То ли ненавидящий, то ли… — Кто трахает, тот и мил.

— А Полибий?

— Пусть хоть Полибий. Только чтоб больно не делал.

— Зачем же тогда в сундуке хоронилась?

— Чтоб не убили.

— Замуж хочешь?

— Зачем? Чтоб ночью и днем один и тот же урод трахал?

Играет шлюху, или в самом деле война ее так изувечила? Клодию показалось, что играет.

— Давай, я тебя за Зосима сосватаю? Пойдешь? Ты ему нравишься, я заметил.

— А он мне — нет. Я бы за тебя пошла.

Клодий усмехнулся:

— У меня жена в Риме.

— Красивая?

— Очень.

«Но стерва», — добавил про себя.

Стало светать, Клодий разбудил своих спутников. Торопливо съели пахнущую дымком кашу, Полибий щепой выскоблил котелок. После горячей каши стало теплее и веселей на душе. Клодий хлопнул гладиатора по плечу:

— Башка болит?

Гладиатор потер шею:

— Да уж, приложил ты меня. Из-за девки…

— Это не девка, — поправил хозяин. — Это наш проводник. К римлянам — или прямиком к Стиксу.

Я предпочитаю встретиться с Цезарем. Харон подождет.

Казалось, цель близка. Но то был обман дороги. Днем останавливались только раз, перекусить хлебом и сыром, лошади устали, их повели в поводу, потом, ближе к вечеру, вновь поскакали верхом. Только когда стемнело и пришлось зажечь факелы, дорога вывела путников к частоколу. Перед ними был римский лагерь, но не слишком большой — Клодий полагал, что с Цезарем зимует куда больше воинов. Над частоколом лагеря грибами возвышались сторожевые башни. Не похоже, чтобы рядом был какой-то город. Где же Самаробрива?

— Кто идет? — окликнул путников сверху караульный.

Огромный факел, закрепленный на сторожевой башне, вырезал на дороге перед оградой пятно света.

— Сенатор Публий Клодий к проконсулу из Рима! — отозвался Зосим.

— Это лагерь легата Квинта Туллия Цицерона.

— Вывела, называется! Сучка! — ругнулся Полибий.

— Все равно, открывай ворота, — потребовал Зосим.

— Ждите! — Легионер послал за кем-то из центурионов.

Клодий видел, что солдаты внимательно наблюдают за незваными гостями. Значит, опасаются засады. Думают, откроют путникам ворота, а следом из темноты налетят галлы…

— Меня зовут Луций Ворен! — сообщил широкоплечий здоровяк, появляясь на башне. Следующий вопрос он задал по-гречески, зная, что галл ему не ответит, на латыни из местных кое-кто лопочет, но по-гречески говорят только люди Цезаря:

— Ну и что ты, сиятельный, забыл у нас в глуши?

— Я искал лагерь проконсула, но сбился с дороги, — отвечал Клодий, тоже на греческом.

— Далеко ж ты заехал, сенатор.

Ворота отворились, и путников пропустили внутрь.

— Легат Квинт Цицерон уже лег спать. Я помещу вас в одном из своих бараков. Только учтите: со жратвой в этом году фекально.

Услышав такое сообщение, Полибий тяжко вздохнул. Зосим, как всегда, держался стоически. Вид барака не привел путников в восторг, но и не разочаровал. Стены были сложены из толстых бревен, крышу сделали на галльский манер соломенной, в очаге весело плясал огонь, так что внутри было тепло.

— Вон те три ложа свободны, — сказал Ворен. — Ребята ушли в лес и не вернулись.

— Да, мы уже заметили, что в Белгике маловато друзей римского народа,[143] — подтвердил Клодий.

— Ничего, римский меч вмиг превратит их в друзей. Или в покойников, — хмыкнул Ворен.

— Термы, цирки, дороги, — сказал сенатор.

— Что?

— Представь, зимний день, морозец, а ты платишь квадрант, заходишь в термы и купаешься в бассейне с горячей водой. Или сидишь в парилке, выскакиваешь, ныряешь в прохладный бассейн. Искупался, перекусил и в библиотеку. Какой меч может поспорить с подобным чудом? — Клодий вздохнул, он бы и сам сейчас не отказался от горячей ванны.

— Пока что мы сооружаем зимние лагеря, — отвечал Ворен и, подумав, добавил: — Но дороги уже начали строить.

Едва Клодий рухнул на набитый соломой тюфяк, так сразу провалился в сон, как в черный, глубокий колодец.

Очнулся он от криков и странного гудения над головой. Поначалу не понял, что происходит. Лишь когда сверху что-то упало и ожгло руку, он вскочил. Над его головой пылала соломенная крыша. Зосим ворвался в барак — видимо, выбегал узнать, что случилось.

— Галлы! — закричал вольноотпущенник. — Галлы штурмуют лагерь.

— Вовремя мы прибыли! — Клодий схватился за оружие, Зосим — за мешок с едой. Полибий помог хозяину надеть проклятый доспех, уже изрядно натрудивший плечи. Клодий прихватил с собой весь запас дротиков — не стенные, конечно, но все равно сгодятся.

— Зосим, оставь ветчину, шлем надевай! — приказал Клодий.

Втроем они позже всех выскочили из пылающего барака.

— Ты с моей центурией — на стену! — приказал Ворен, выныривая из-за угла. — Твои люди пусть растаскивают и тушат солому.

Клодий последовал за Вореном и его солдатами.

— Давно не сражался, сиятельный? — спросил центурион.

— Я каждый день бьюсь, — усмехнулся Клодий.

— Значит, живучий. Я тоже живучий. Победим! Вот здесь! — указал он Клодию место. — Пока не дам приказа уйти.

IV

Когда Клодий проснулся утром, Полла сидела рядом на кровати и заплетала волосы в косы. Зосим тоже был в бараке — чистил оружие куском акульей шкуры. На дубовом чурбаке лежал кусок хлеба и стояла чаша с каким-то сомнительным напитком. Клодий пригубил. Вино? В лагере Квинта?

— Зосим раздобыл. Где — не знаю. Он добычливый. — Она бросила эту похвалу небрежно, как косточку от маслины. Была бы постарше, поняла бы, что добычливый — это очень важно для главы семьи. Это важнее всего остального.

Полибий спал, завернувшись в волчью шкуру, что досталась ему вместе с ложем убитого. Клодий поежился — крыши над бараком больше не было. Все тело болело, особенно правое плечо — вчера он сражался вместе со всеми, в основном, метал дротики со стены в атакующих галлов.

— Что будем делать? — спросил Зосим.

— Обороняться, — сказал Клодий. — Других занятий пока не предвидится.

Полла слушала их разговор молча. Клодий положил ей на колено золотой. Она взяла, повертела монету в руках.

— Золото мне никто не давал. Я запомню.

Полла обернула косы вокруг головы, натянула войлочный подшлемник и тут же превратилась в мальчишку-колона в услужении у трибуна или легата.

— Надолго мы здесь застряли? — спросила девушка, изменяя голос так, что теперь ее уж точно можно было принять за мальчишку.

— У твоих друзей-галлов надо спросить.

— Надолго, — вместо хозяина ответил Зосим.

В барак заглянул Ворен. В ночной битве его ранили в правое плечо, но рана оказалась пустяковой — мало ли отметин на теле центуриона. Луций Ворен был коренаст, ловок, во внешности — что-то медвежье, но от медведя ловкого и скорого на удар могучей лапы. Зашел центурион к новоприбывшим не случайно.

— Вы, ребята, наверняка решили перекусить, — с хитрой усмешкой сказал Ворен и глянул на ломоть хлеба на чурбаке.

— Луций, старина! — засмеялся Клодий. — Ты наверняка мечтаешь о ветчине.

— Удивительно! Как ты угадал мои мысли?!

Центурион и Клодий уставились на Зосима. Вернее, на его мешок, изрядно похудевший, но все же сохранивший некоторые округлости форм.

— Ветчина? — пробурчал Зосим. — Откуда у нас ветчина?

— Копченый поросячий бок, — подсказал Клодий.

С вздохом Зосим извлек из мешка поросячий бок, вернее, то, что от него осталось, — несколько ребер, покрытых коричневым мясом. Ворен облизнулся, и рука его непроизвольно потянулась к кинжалу, но так и застыла на рукояти. Вольноотпущенник отдал поросячий бок патрону. Тот вытащил свой кинжал и одним махом рассек копченые ребра. Половину протянул центуриону.

— Ого! Сегодня у нас на обед будет отличная похлебка! — воскликнул центурион, прижимая поросячий бок к серебряным фалерам, что крепились ремнями на груди его лорики.[144]

— Приглашаю на пир, соратники!

Когда центурион вышел из барака, Клодий хлопнул вольноотпущенника по плечу:

— Не печалься, Зосим! Все равно поросячий бок никак не мог пережить сегодняшний вечер.

— Да я не печалюсь, — улыбнулся вольноотпущенник. С каждым днем лицо его приобретало все более стоическое выражение. — Все думаю, как бы сложилась моя судьба, если бы я убежал от тебя.

— Что? — Клодий недоверчиво хмыкнул. — Ты врешь! Не может быть такого! Ты хотел бежать?! Ты?!

Зосим замялся:

— Ну, не в том смысле убежать, чтобы стать беглым. Но уйти… Еще в Тарсе я хотел просить, чтобы ты разрешил мне уехать в Александрию. Вместе с одним ученым греком.

Полибий, услышав признание, подпрыгнул на ложе:

— Ты собирался пойти в услужение к этому самовлюбленному седому комару, от которого я сбежал?!

— Ну, да… собирался. Но передумал. Вместо этого привел тебя к доминусу.

Клодий выслушал разговор с любопытством.

— Почему ты ни словом не заикнулся об этой истории?

— Ты бы меня отпустил, доминус?

— Наверное. Я же обещал тебе свободу. Значит, отпустил бы. Так почему ты остался?

— Я… Не знаю. Просто понял, что должен остаться.

Картина II. Квинт Цицерон, брат Марка

Квинт Цицерон обрадовался мне, как будто я был его старым другом. Поначалу он почему-то вообразил, что я стал легатом Цезаря и, переодевшись галлом, явился сюда от проконсула. Известие, что я прибыл сам по себе, Квинта разочаровало. Положение наше отчаянное, но все стараются держаться, даже раненые. Потому что альтернатива одна — перерезать себе горло.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Декабрь 54 года до н. э

I

Легат Квинт Цицерон не мог спать. Его шатало от усталости, но все равно он не мог сомкнуть глаз. Все предыдущие ночи римляне плели палисады, укрепляли стены да мастерили стенные копья. Отдохнуть удавалось часа два или три, и то не раньше третьей стражи. Даже если Квинт засыпал, то ему снилось, что на самом деле он не спит, а лежит с раскрытыми глазами и вслушивается в тревожные звуки за стенами претория. От переутомления у него появилась привычка постоянно морщиться и напряженно всматриваться прямо перед собой, даже если было светло.

Легат остановился возле деревянных бараков второй когорты. Раненые, из тех, кто мог двигаться, выбрались на воздух. Один готовил на костерке какое-то подозрительное варево, опираясь на деревянный костыль, второй, сняв повязку с ноги, накладывал густую зеленую кашицу на подживающую рану. При этом он морщился и строил зверские рожи.

— Я поставил пять сестерциев на Пулиона, — сказал тот легионер, что готовил похлебку. — Он храбрее.

— Безумнее, — отозвался раненный в ногу.

— Пулион сильный, как Орк. А Ворен не из нашей центурии. Я на чужаков не ставлю.

— Ворен победит.

— Говорят, Ворен — оборотень и в полнолуние может волком обернуться.

— Вранье.

— Я тоже думаю, что вранье. Но слышал, как он воет по ночам волком. Говорят, он своих легионеров с собой зовет, и они все вместе воют на луну.

— Гаю вчера ногу отпилили, — сказал раненый, не поднимая головы, — то ли легату Цицерону сказал, то ли своему товарищу, навалившемуся всем телом на костыль. — Он не орал — мычал только да железный гвоздь грыз.

— Помрет, наверное, — отвечал легионер на костыле.

— Выкарабкается.

Квинт все же сообразил, что разговор затеян для него, и вошел в барак. Почти все его легионеры были ранены — многие уже по два или три раза. Чуть ли не каждый день приходилось отбивать атаки. Галлов было много, а у Квинта Цицерона — всего один легион, ставший на зимние квартиры. Эх, если бы кто-нибудь добрался до Цезаря с письмом! Тогда бы помощь пришла. А так — сгинут они здесь, перебьют всех рано или поздно.

В бараке пахло мерзостно — потом, гноем, кровью, испражнениями. Даже свежий запах хвои, жженого дерева и лекарских настоек не мог перебить устоявшуюся вонь. Гай лежал на деревянном ложе, накрытый своим военным плащом и поверх — двумя одеялами, своим и чужим. Но все равно его бил озноб — зубы так и плясали.

— Я велю принести тебе вина, — проговорил легат. У него осталось еще пять бутылок фалерна. Сам он уже вина не пил — держал для таких тяжких случаев.

Гай закусил прыгающую нижнюю губу, приоткрыл веки и едва заметно мигнул, давая понять, что благодарит. Он пытался даже что-то выговорить, но издал лишь короткий всхлип.

В бараке было холодно. Соломенная крыша сгорела во время недавней атаки галлов, и теперь деревянное строение покрыли тесом да еще сырыми шкурами, чтобы дерево не вспыхивало при попадании горючих снарядов. Крышу закончили только вчера, и барак не успел прогреться. Не так рассчитывал Квинт Цицерон провести эту зиму. Впрочем, зима не обещала быть спокойной с самого начала: недаром император не уехал обратно в Цизальпинскую Галлию, остался зимовать в двух днях пути от Квинта Цицерона, в Самаробриве. Только как до него добраться? Легат Лабиен, дерзкий и удачливый вояка, тоже недалеко, на границе с областью треверов,[145] но и к нему гонцу не пробиться.

Цицерон вышел из барака и двинулся по виа принципалис.[146] Центурион, сидевший у костра, заметил легата, поднялся и пошел следом. Квинт кутался в плащ, но все равно его трясло. В лагере повсюду слышался перестук топоров: праздных не было, с утра даже раненые, кто не из тяжелых, — за работой. Несколько солдат на костре варили кожу — запасы продовольствия подошли к концу.

«Скоро друг друга станем есть», — усмехнулся Цицерон и стал подниматься на сторожевую башню.

Несколько дней назад ушел к Цезарю посланец — раб одного из союзников-галлов. Обещал тайными тропами пробраться к проконсулу в Самаробриву. Если доберется, то Цезарь приведет подмогу и разобьет галлов. В том, что Цезарь разобьет галлов, никто не сомневался. Если гонец не дойдет — они здесь все погибнут. Предыдущие посланцы не дошли.

Квинт остановился на площадке рядом с часовым.

— Пароль, — проговорил машинально.

— «Надежда лагеря», — отозвался легионер.

— Тихо? — спросил легат, оглядывая возведенную вокруг римского лагеря галлами стену. По всем правилам военного искусства построили, научились. Варвары всегда быстро учатся.

— Тихо, — отвечал солдат.

— Это хорошо, — кивнул Цицерон.

Если тихо — значит, гонца не поймали. Головы прежних посланцев-неудачников, надетые на колья, красовались над галльским валом. Вал высокий — выше человеческого роста. И ров широк — не меньше пятнадцати футов шириной. Железных инструментов у галлов не было: копая ров, дерн они снимали клинками мечей, а землю вынимали руками и уносили в плащах. Варвары… Здесь, во рву, их полегло немало на седьмой день осады, когда они яростно кидались на римские укрепления. Галлы подступили вплотную — им было не податься назад и не отойти. Квинт был со всеми на стене; он сам себе казался катапультой, с механическим однообразием мечущей дротики. О том, что он не механический, а живой, напоминала лишь боль в натруженной руке. Кажется, он и не боялся в те часы. Квинт прикрыл глаза, будто проверял себя — не обманывает ли память? Странно, но он не боялся. Одна мысль была: сделать все, как надо, спасти лагерь. А то попрекнут: неопытный, изнеженный, старый. Однако в тот день, когда ветер ревел в кронах деревьев, как сумасшедший, и разносил огонь с загоревшихся соломенных крыш по всему лагерю, они выстояли. Смогли. А сколько еще смогут? Приступы — чуть не каждый день.

Хорошо, успели завезти осенью много леса — теперь есть чем стены надстраивать и бараки ремонтировать, и обогреться тоже можно. А вот с хлебом и фуражом — беда. И легионеры просто валятся с ног от недосыпа и усталости.

Квинт отвернулся от вражеского лагеря и стал глядеть на соседние холмы, поросшие лесом. Фиолетовые стволы на фоне зеленого, под сине-стальным небом. И тут вдруг понеслась снежная кутерьма, будто невидимая рука сыпанула птичьим пухом из горсти. И Квинт подумал, что мир этот, холодный и недужный, все равно удивителен и до боли красив.

Квинт на миг прикрыл глаза, и тут в голову ему пришла какая-то дивная фраза, будто птица прошелестела крыльями. Квинт даже рот приоткрыл — хотел выкрикнуть эту фразу, так она была хороша. Но слова прошелестели и пропали. Их спугнул крик.

Квинт поглядел вниз. Несколько галлов пытались вытащить вмерзшие в землю тела своих товарищей, и тут налетел на них центурион второй центурии Тит Пулион. Пулион метнул пилум, наконечник вонзился одному из галлов в грудь и переломился. Варвар покачнулся и рухнул на товарища. Вмиг в Пулиона полетели пять или шесть дротиков. Центурион успел укрыться за тяжелым щитом, но два дротика пробили щит насквозь. Пулион схватился за меч, но не мог двинуться с места: дротики сделали его щит неподъемным, а галлы продолжали обстреливать и не давали носа высунуть. Легат смотрел на этот неравный поединок, раскрыв рот, будто на захватывающем спектакле. Ор стоял страшный, даже часовой рядом с легатом вопил: «Беги!» Кричали легионеры на стене, кричала охрана ворот. Галлы тоже вопили, но на гребне своего вала не показывались, лишь головы их мелькали за укреплениями — боялись ловушки. Лишь один отряд участвовал в этой неравной схватке.

Тем временем варвары прекратили стрелять: решили, что римлянин либо ранен, либо убит, и надо бы посмотреть, что с ним. Галлы побежали к застывшему за щитом центуриону. А из римского лагеря мчался вечный соперник Пулиона — Луций Ворен во главе десятка легионеров. Возле щита и укрывшегося за ним Пулиона римляне и галлы сошлись. Ворен налетел на варваров с мечом, ударом тяжелого щита с умбоном, как тараном, сбил с ног вожака, остальные подались назад. Тут и Пулион вскочил и кинулся на галлов, бросив изуродованный щит. Легионеры тем временем обступили его, прикрыли щитами, и все вместе двинулись к воротам. Кто-то был ранен: по снегу частили алые капли. А со стены римляне принялись метать дротики, чтобы отогнать галлов от своих.

— Опять решили храбростью помериться! — улыбнулся Квинт Цицерон.

— Как же, храбростью, — хрипло отвечал часовой — от крика сел голос. — С голодухи животы подвело, вот и полезли в драку. Лучше уж в драке погибнуть, чем от голода подыхать.

Ворота лагеря распахнулись, пропустили римлян и закрылись.

А в галльском лагере крик поднялся пуще прежнего. Через несколько мгновений на копье рядом с изрядно подгнившими появилась новая голова — очередной посланец так и не добрался до Цезаря. Легат пошатнулся — показалось, что чья-то ледяная рука сдавила сердце.

— Эй, сюда! — крикнул вниз часовой. — Легату плохо!

Два легионера, стуча калигами, кинулись наверх по обледенелой лестнице, чтобы свести Квинта вниз. Один из легионеров был ранен несколько дней назад — на левом предплечье белела заскорузлая повязка. Второй давился хриплым изматывающим кашлем. На обоих поверх туник были надеты лагерные кожаные лорики без стальных пластин — в такую стужу не походишь с утра до вечера в броне. Значит, эти двое не из дозора, а сами бегут, по зову сердца.

Квинт спустился вниз, легионеры по очереди поддерживали его — боялись, что упадет, как в прошлый раз, когда после бессонной ночи ему вдруг сделалось плохо.

У подножия башни ожидал его Клодий. Он был в кольчуге, в шлеме, но все же отличим от других — то ли повадкой, то ли осанкой. Есть у римских нобилей что-то такое в манере держаться, такому не научишься — это с рождения в крови. Квинт Цицерон подобными манерами не обладал и потому втайне завидовал смертельно всем этим Клавдиям, Юлиям и Метеллам.

— Легат, гонца поймали, — сказал Клодий.

— Знаю.

— Если не доберемся до Цезаря, нам конец. Надо послать кого-нибудь. Сегодня же.

— Галлы этого ожидают. Сегодня никто не пойдет.

— Я пойду. Я и мой проводник, — сказал Клодий.

Квинт Цицерон от такой дерзости растерялся: прежние гонцы все были галлами, из тех, что оставались верны римлянам, — но и они не пробились к Цезарю. А этот, пришлый, неженка, патриций, вообразил, что сумеет.

— Как ты проберешься? — только и спросил легат.

— Неважно. Дай мне письмо. Я его доставлю.

Вот уж вправду говорят, что этот человек безумен.

Но кто знает, вдруг Фортуна улыбнется безумцу?

Квинт в сопровождении двух легионеров направился в преторий. Клодий последовал за ним.

«Пусть уходит, — обреченно подумал Цицерон. — Если Бешеного убьют, брат Марк обрадуется до смерти. Только жаль, если убьют сейчас».

В маленьком домике горел огонь, и было тепло. Колон подкидывал в очаг поленья. Заметив легата, колон вскочил, схватил со стола серебряный кубок и протянул господину. В кубке была какая-то настойка, пахло сосновыми шишками.

— Силы укрепляет, — заверил колон.

Цицерон сделал глоток и скривился. Настойка была горькой.

— Пей, — потребовал самозваный целитель.

Квинт проглотил, содрогнулся всем телом, присел к огню. То ли от непривычного тепла, то ли от мерзкого напитка бросило в пот — не жаркий, а болезненный, холодный.

«Не доживу до весны, — подумал вдруг легат. — Не для моего хилого тела такие испытания».

Он расстегнул ремешки и снял шлем, но войлочный подшлемник оставил. Колон накинул ему на плечи волчью шкуру мехом внутрь. Сразу стало теплее. Квинт тряхнул головой, будто сказал кому-то: «Нет, не выйдет», взял вощеные таблички, написал по-гречески послание Цезарю и запечатал своей печатью. К галлам попадет — не прочтут.

Клодий грел у огня руки и ждал, пока легат напишет письмо.

— Уйду сегодня вечером, — сказал он как о решенном. — Предупреди часовых. Из лагеря нас выйдут двое.

— Коней где возьмете?

— Украдем у галлов.

Безумие… опять безумие!

Клодий неожиданно сказал:

— Тебе не нравится, что я здесь. Очень не нравится. Ты меня боишься, Квинт. Моих замыслов боишься. Я знаю, ты все время пишешь брату, как Цезарь относится к моим письмам, отвечает ли, что император обо мне говорит, каким тоном. Так ведь?

Квинт лишь беззвучно шевельнул губами, не зная, что и сказать.

— Оберегаешь Цезаря, как свою добычу.

Клодий расхохотался, взял запечатанное послание из рук растерявшегося легата и вышел. Квинт сидел неподвижно.

— Пусть он погибнет, пусть его убьют по дороге… — прошептал едва слышно.

Потом вдруг сообразил, что если Клодия убьют, то и ему, Квинту, и его легионерам — конец. О, боги, верно, разум у него совершенно помутился. Так что же — молиться, чтобы Бешеный уцелел? Выходит, так.

Легат тяжело вздохнул, взял папирусный свиток и, щурясь, ибо свет от очага плясал и неверно освещал папирус, попытался прочесть написанное. Разобрал несколько слов, бросил ненужное занятие и стал записывать дальше…

Это было длинное, день за днем сочиняемое в осаде письмо брату Марку в Рим. Когда удастся отправить послание — неведомо. И удастся ли вообще? Но Квинт все равно писал. Потому как старший брат до всяких сведений был жаден и желал знать обо всем. Интересно, чем сейчас Марк Туллий занят? Верно, отделывает заново отстроенный дом, украшает перистиль, закупает греческие статуи. Или новую усадьбу Квинта обустраивает. Только ли увидит Квинт эту усадьбу? Легат вздохнул и стал писать на папирусе будничное:

«В лагере почти все больны или ранены. Вряд ли хоть один из десяти совершенно здоров. Я, слава богам, цел. Только испытываю невозможную усталость. Даже спать не могу — лягу на походную свою кровать и цепенею…»

Квинт покосился на ложе. В претории горел огонь, но все равно постель была ледяная. Ложишься в нее, как в могилу.

«Брат мой Марк, поход в Британию был не слишком успешен, а нынешняя зима и вовсе дикая. Летом случилась сильная засуха, хлеба уродилось мало, вот и встали мы на зимние квартиры по разным местам. Галлы тут же на нас набросились. Варвары предлагали мне сдаться, клялись, что вся Галлия под оружием, германцы перешли Рейн, а лагеря Цезаря и всех его легатов осаждены. Они сказали мне, что Сабин погиб и с ним пятнадцать когорт. Мне предложили выйти из лагеря вместе с воинами. Но я понял, что это ловушка. Брат Марк, нам не дойти сейчас никуда — мои люди сами умрут в пути, их не надо убивать. Разумеется, этого галлам я не сказал. Я ответил, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов. Пусть галлы сами сложат оружие, а я уж похлопочу перед императором о прощении для них — всем ведома его справедливость. И вот что ни день, мы отражаем новые атаки. Одна надежда теперь — на Цезаря».

Квинт Цицерон прекратил писать и огляделся, прикидывая, где спрятать свиток, чтобы римляне его нашли, если помощь опоздает и галлы возьмут штурмом или измором лагерь. Квинту очень хотелось, чтобы о его мужестве узнали свои. Брат Марк мог бы поместить этот эпизод в одну из своих книг.

Мысль, что геройский его поступок так и останется неизвестным, приводила Квинта в отчаяние. Внутренне он уже почти смирился с тем, что погибнет в Белгике. Но смириться с тем, что о его доблести не узнает Рим, он не мог.

II

Клодий тем временем снаряжался для опасного предприятия. Упрямец для предстоящего не подходил — слишком непокорный, да и заметный. И через укрепления его тайком не проведешь — как уже сказал Клодий, лошадей придется красть у галлов. Одежду он взял галльскую — штаны, шапку и лингонский плащ. Волосы, правда, у него были каштановые, а лицо бритое, но это не беда — у Поллы срезали почти под корень светлые ее волосы, и она окончательно сделалась похожа на мальчишку-колона, каких держат для всяческих услуг в лагере. Из ее волос Зосим быстро соорудил усы хозяину, приклеив смолой к верхней губе. Потом каштановые волосы Клодия смочили водой, засыпали известью и гребнем начесали так, чтобы они встали дыбом. Сзади ремешком привязали пучок светлых волос. Получилось отлично. Издали — настоящий галл, никто не остановит его, не окликнет.

Полла смеялась, глядя на эти метаморфозы. Пришел Луций Ворен, принес трофейный галльский меч в ножнах. С Вореном они сделались друзьями с первого дня, вернее, с той ночи, когда начался штурм лагеря.

— Металл отличный, — сказал Ворен. — Все хочу отыскать какого-нибудь местного кузнеца и увести с собой в Италию. Риму мечи еще долго надобиться будут — не последняя война, чует мое сердце.

Клодий кивнул — его сердце подсказывало то же самое.

Из съестных припасов брать было почти нечего — сухари да баклагу с водой, куда чуть-чуть добавили вина. Галл бы взял с собой в дорогу пращу. Но Клодий почти не владел пращей, потому захватил пару пилумов. Меч, как всегда, у бедра. Кинжал — у пояса. Под мохнатым галльским плащом — прочный панцирь. Шлем надевать не стал, шлемы все были римские. Ну что ж, от троих отобьется без труда, а вот от пятерых — вряд ли. А галлы не ездят по одному. Если какой-нибудь знатный отправляется в дорогу, с ним целая толпа, и все верхами. Всадники у галлов отменные. Зато их пехота против римской ни за что не устоит.

Поллу нарядили мальчишкой-слугой. В темноте их спустили со стены на веревке, и гонцы крадучись двинулись к вражескому лагерю. Полла умела ходить бесшумно. Клодий — тоже.

Картина III. Проконсул Галлий и Иллирии

Было бы забавно, если бы легатом у Цезаря был не Квинт Цицерон, а Марк, и я бы спасал, рискуя жизнью, своего злейшего врага. Впрочем, разве не все равно, кто легат — Марк или Квинт? Я спасаю Зосима, Полибия и Луция Ворена. А вместе с ними — целый легион.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Декабрь 54 года до н. э

I

В этот раз Полла не сбилась с дороги, и в лагерь Цезаря они успели добраться на другой день до темноты. Факелы зажгли, но лишь для того, чтобы их заметили издалека в начинавших сгущаться зимних сумерках. Лагерь стоял у реки, а чуть далее, за частоколом и деревянными римскими башнями, высились стены Самаробривы, города амбианов, сложенные из камня и древесных стволов.

Все же пришлось подождать, пока солдаты бегали докладывать Цезарю. Ворота наконец отворились, и гонцов впустили внутрь.

Клодия провели к императору. В деревянном претории было не слишком тепло, но возле стола горели сразу три бронзовых светильника. Цезарь просматривал какие-то записи. Без доспехов и палудаментума он выглядел как-то не воинственно. Длинные волосы поредели на висках, так что лоб, и без того большой, казался просто невозможно высоким, расчерченный наподобие буквы «Т» двумя вертикальными и двумя горизонтальными морщинами. Щеки сильно запали — не хватает зубов, предположил Клодий — и к тому же небриты — в знак траура. Скорее всего, небритость и длинные волосы — это траур по Юлии. Хотя странно, что мужчина так долго скорбит…

Цезарь отложил стило и поднялся встречать гостя.

— Далеко же ты забрался. Да и зима выдалась тревожной, — заметил император.

— Это точно, я не скучал в дороге, — признался Клодий.

— Я велел принести еды. Ты один?

— Со мной лишь проводник-галл.

— Вас разместят в палатке моей контубернии.[147]

— Я сожалею о смерти Юлии…

— Разве у нас нет другой темы для разговора?

Слова императора, по меньшей мере, удивили.

Клодий был уверен, что Цезарь, потерявший единственную дочь, испытывает страшную боль, но всеми силами ее скрывает. Хорошо, не будем говорить о Юлии. Сенатор лишь кашлянул и протянул Цезарю запечатанные таблички.

— Что это?

— Мне удалось прорваться сквозь галльские позиции с письмом Квинта Цицерона. Он осажден нервиями в собственном лагере. Почти все его люди ранены. Запасы на исходе. Они едва держатся. Положение отчаянное.

Колон принес миску с горячей похлебкой, и Клодий набросился на еду. Вдруг разболелось горло, и стало трудно глотать. Этого только не хватало — здесь захворать.

Цезарь отложил письмо легата.

— Еще один лагерь… — проговорил император, глядя на огонь светильника и размышляя вслух. — Сейчас же велю готовиться к выступлению. Но добраться быстро не смогу — легионы не укомплектованы, так что двигаться надо с осторожностью. Придется ждать подкреплений.

— А что с лагерем Квинта? — спросил Клодий — горячая похлебка на удивление быстро кончилась. — Ему надо как-то сообщить, что ты идешь на помощь, иначе он подумает, что я не добрался, как и другие, и сдастся. Или солдаты так падут духом, что галлы возьмут лагерь штурмом.

— Да, гонца надо послать. Но кого? Никто не знает дорогу. Без проводника — верная смерть.

— Я знаю дорогу. Мне даже проводник не нужен.

— Ты сильно рискуешь.

— Я же Бешеный, должен рисковать.

— Хорошо. Я дам тебе письмо на греческом. Обернутый вокруг дротика папирус метнешь через стену. Так проще и безопаснее — тебе не нужно будет проникать в лагерь. И возвращайся в Самаробриву. К тому времени я уже выступлю.

Цезарь тут же взял лист папируса и стал писать.

— Ты слышал, что случилось с легионом и пятью когортами новобранцев Титурия Сабина и Котты? — спросил он.

— Да, знаю. Они угодили в ловушку и погибли. Их лагерь был в землях эбуронов. Сами галлы нам сказали об этом.

— Без подробностей, — уточнил Цезарь. — Мне сообщили кое-какие детали. Вождь Амбиориг доставлял поначалу им провиант, потом взбунтовался, перебил солдат, валивших лес, и хотел штурмом взять лагерь. Наши отбили атаку, и галлы отступили. Тогда Амбиориг пошел на хитрость — он вызвал Сабина на переговоры и стал клясться, что восстал против римлян не по своей воле, а потому, что все галлы восстали. — Рассказывая, он продолжал писать. — И вот Амбиориг предлагает из дружеских чувств Сабину с его людьми оставить укрепления и идти в лагерь Квинта Цицерона, до которого всего пятьдесят миль, или к Лабиену, до которого много дальше. Сам Амбиориг дает клятву, что беспрепятственно пропустит римлян через свои ряды. Сабин поверил… — На лице Цезаря мелькнула презрительная гримаса. Или это только померещилось Клодию в неверном блеске светильника? — Несмотря на протесты Котты — ибо Котта был против, Сабин повел на рассвете солдат вместе с огромным обозом из лагеря. Они тут же спустились в опасную котловину, и галлы их окружили. Атаковать не стали — обстреливали издали, чуть наши высунутся из рядов. Сабин совсем потерял голову, бегал и суетился. Решено было построить солдат в круг,[148] а потом Сабин согласился ехать на переговоры, Амбиориг дал ему слово. Котта слову варвара не поверил и наотрез отказался покинуть солдат. Сабин же отправился к галлам. Амбиориг тут же велел убить Сабина и его людей. Как только эбуроны прикончили наших, они закричали: «Победа! Победа!» и кинулись на оставшихся. Котта погиб. Остатки легиона пробились в лагерь и здесь отражали штурм до ночи, а ночью покончили с собой. Лишь немногие во время схватки проскользнули сквозь галльские ряды и ушли лесом, им посчастливилось добраться до лагеря Лабиена. Лабиен прислал мне гонца с подробным рассказом. Пока не отомщу за их смерть, я буду носить траур. Так что траур по Юлии перешел в траур по моим соратникам.

— Кому будешь мстить?

— Эбуронам. Всему племени. Но лишь ему одному. Верные не должны пострадать. Как только мои легионы двинутся в их земли, эбуроны побегут в леса и болота. Идти туда мелким отрядам — смертельно опасно. Нет, я не буду посылать моих людей, я созову со всех сторон союзников и разрешу грабить эбуронов, продавать в рабство и убивать. Пусть в галльских лесах галлы убивают галлов. — Лицо Цезаря передернулось, но тростниковое перо продолжало скользить по папирусу. — Даже имени эбуронов не останется.

— Так можно? — спросил Клодий.

— Вполне. Я всегда был достаточно милосердным, и меня никто не обвинит в природной жестокости. Жестокость бессмысленна. Лишь только я вижу, что кто-то из вождей готов подчиниться, уступить, пусть после бунта или даже войны, я протягиваю такому руку. Пусть это будет новый способ побеждать — состраданием и великодушием. Насчет того, до какой степени это возможно, мне кое-что приходит на ум, и многое можно придумать. Я прошу всех подумать об этом. — Цезарь закончил письмо и отложил тростинку.

— А та деревня, где всем мужчинам отрубили руки? Это тоже милосердие?

— Они напали на наших фуражиров, но я сохранил им жизнь. Галлы просили защитить их от германцев, — продолжал Цезарь, — наши союзники просили. Долг перед союзниками, долг патрона нельзя забывать.

— Сами они не могли себя защитить?

— О, нет! Знаешь, чем галлы отличаются от римлян? Они не умеют сопротивляться бедам. Насколько галлы смело и решительно начинают любые войны, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений.

О да, римляне обладают удивительной стойкостью — этого у них не отнимешь. Никто не верил, что после Канн Рим сможет устоять против Ганнибала. А он не только устоял, но и весь круг земной — или почти весь — привел под свою власть.

Цезарь взял пилум, обернул вокруг него папирус, запечатал своей печатью и отдал Клодию.

— Выеду завтра утром, — сказал Клодий.

II

Полла лежала на деревянной самодельной кровати, накрывшись солдатским походным плащом, — одну из постелей любезно уступил Клодию писец Цезаря.

— Друиды говорят, сами мы не умираем, — сказала девушка. — Умирают только тела. Наши души вновь возвращаются и проживают новые жизни. Ты веришь в это?

— Может быть и так.

— Я верю. Как думаешь, кем ты будешь в новой жизни?

— Я… — Он задумался. — Буду править Римом. Прекрасным городом, самым прекрасным в мире, куда краше Афин или Александрии.

— Странно. Ты об этом мечтаешь? А я мечтаю, что мы с тобой будем жить в Массилии, ты сделаешься торговцем оливковым маслом. Я буду твоей женой. У нас будет трое детей. Все трое — мальчики.

— Массилия мне не нравится. Туда уезжают наши ссыльные. Мне бы не хотелось каждый день вдали от Рима видеть их кислые рожи.

— Тогда у нас будет небольшое имение, и мы будем растить хлеб, — предложила Полла. — Ты будешь высекать из мрамора статуи и подписывать их каким-нибудь знаменитым греческим именем — так делает один римский изгнанник в Массилии. Я его знаю. Его Венеры и Марсы стоят почти в каждом атрии нашего города.

— Ну, не знаю, смогу ли выдать обрубок мрамора с греческим именем за творение Мирона. Этому надо учиться. Все, что я сделал в своей жизни, — это статую Приапа для своей Альбанской усадьбы.

— Ты не похож на других. — Она смутилась на миг, или, вернее, изобразила смущение. — Тут для тебя хлеб и сыр.

Она соскочила с постели, положила перед ним на дубовый чурбак, служивший столом, ломоть хлеба и половину головки сыра. Клодий не стал говорить, что уже поел. Отрезал кинжалом кусок сыра. Она смотрела, как он ест, почти восторженно.

— А ты сама? — Он подвинул в ее сторону кусок хлеба. Губы ее изломились — то ли улыбка, то ли плаксивая гримаса стянула лицо.

Он налил из кувшина в чашу разбавленное вино, протянул ей, она отпила.

— Никто не приметил, что ты женщина? Женщине в лагере быть нельзя.

Она затрясла головой.

— Ну и прекрасно.

Он лег на кровать, притянул ее к себе. Она не сопротивлялась.

III

Бросить просто так в лагере свою спутницу Клодий не мог — она оказала ему услугу, возможно, спасла жизнь не только ему, но и всему лагерю Квинта Цицерона. Клодий должен был вернуть благодеяние. Потому надо было спешно утром, до того, как поедет назад, найти для девушки пристанище в Самаробриве.

У всех городских ворот стояли римские караулы. Солдат в Самаробриву не пускали без пропусков. Таков приказ Цезаря: чтобы легионеры не проникали в город союзников и не безобразничали. Развлекаться солдатам позволялось за городской чертой. Тут уже построили несколько харчевен, лавок и лупанариев. Диплом сенатора,[149] разумеется, открыл Клодию ворота Самаробривы.

Почти сразу удалось отыскать какого-то торговца из Провинции и снять в его доме комнатку для Поллы. Романизированный галл, правда, потребовал плату за полгода вперед и цену заломил совершенно бессовестную, как будто это была комната не в каком-то крошечном городке в Белгике, а в самом Риме. Но Клодий не торговался, ему хотелось устроить девушку и знать, что ей ничто не угрожает. К тому же времени искать другое пристанище не было. Полла относилась к его хлопотам равнодушно. Казалось, ее не занимало, будет ли у нее завтра крыша над головой, или ее бросят посреди дороги, как дешевую солдатскую потаскушку. Клодий отдал ей все золото, какое было при нем, все равно в пути к лагерю Цицерона и обратно оно не понадобится.

Прощаясь, крепко поцеловал девушку в губы.

— Мы еще увидимся, — пообещала она.

Картина IV. Друиды

Галлия восстала. Но галлы проиграют. Потому что римляне есть римляне, и у римлян есть Цезарь.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Конец декабря 54 года до н. э

I

Клодий ехал рысью. Данное поручение его не слишком беспокоило — дорогу он знал. Ехать было не так уж далеко, главная опасность исходила от галльских отрядов. Правда, вид у Клодия был совершенно варварский, а его дар лицедейства и тут сослужил неоценимую службу. Вот только Клодий почти не знал местного наречия. С помощью Поллы он выучил пять или шесть слов, как показалось Клодию, самых необходимых. Но он не был уверен, что поймет, если его о чем-нибудь спросят аборигены.

Езда в одиночестве располагала к раздумьям — о себе, о Цезаре, о Риме. Встреча с Цезарем удивила. То, что император не пожелал говорить о Юлии, — это решение понятное и естественное для римлянина, который прячет свою боль, а не выставляет напоказ. Но о римских делах Цезарь не обмолвился ни словом, и это показалось странным. Как будто он здесь, в Галлии, уже не зависел от того, что творилось в Городе. Казалось, императора волновали только местные проблемы: восставшие галлы и попавшие в засаду легионы. «Полузнайка», — называл Цезаря покойный Катулл. Полузнайка… Так чего хочет этот полузнайка, и почему в Риме его так боятся?… Да, Цезарь по одну сторону Альп, Рим — по другую. На галльское золото Цезарь покупает себе сторонников. На сокровища Востока Помпей их перекупит. Потом начнут сорить золотом оптиматы — но у тех возможностей куда меньше. Наконец Клодий предложит свою цену — через клиента Гая место в списке на бесплатный хлеб. Но ведь так нельзя — постоянно перекупать друг у друга горстку продажных бездельников. Когда-то народный трибун Ливий Друз пытался опереться на провинциалов. Друза убили, но дело кончилось войной. Право голосовать италики получили. Но то — лишь название, а не подлинные голоса. Если создать консилий…

«Консилий», — цокали копыта по мерзлой земле…

Одним этим решением Клодий купит себе надолго — на всю жизнь — тысячи голосов. Ему мнилось в шелесте деревьев, что он слышит эти голоса. Одним ударом он свалит и Цезаря, и Помпея…

«Консилий», — ударяли о землю копыта.

А если расписать еще по трибам вольноотпущенников, то тогда Римом будет править Клодий. Один только Публий Клодий…

Надо принять закон о консилии. Принять закон, против которого восстанут все — и Цезарь, и Помпей, и сенат. Весь вопрос в том, как Клодию всех обхитрить?

«Консилий…» — шелестело в кронах.

Вокруг стоял дикий галльский лес, торжественный, холодный, чужой. То и дело с ветвей обрушивались пласты снега. Навстречу пока никто не попадался, и Клодий ехал безостановочно. Лишь однажды опасность оказалась близка, но ему повезло: еще издали он услышал голоса и успел спрятаться в низине, среди зарослей ивняка. Отряд богатого галла со свитой неспешно проследовал по узкой лесной дороге и скрылся. Дальше Клодий ехал уже прямиком через лес — все на восток. Вскоре впереди он заметил дымы. Сомнений не было: впереди лагерь Квинта Цицерона, а вокруг — галлы. Дальше через дубовую рощу он скакал прямиком, ни от кого не таясь. Главное — пройти через укрепления нервиев. И опять ему повезло: на него не обратили внимания — он был какой-то до невозможности свой, ни у кого не вызывал подозрений. Возле галльского вала Клодий остановился. Пробираться дальше было бессмысленно — его тут же заметят и всадят в спину с десяток дротиков и стрел. Метнуть же пилум с письмом при его сноровке было делом нехитрым. Клодий наметил крайнюю башню и бросил пилум. Видел, как наконечник вонзился в бревно, дротик согнулся, но не сломался. Держите подарок, ребята! Он представил, как кто-то из легионеров, непременно раненый и уж точно — голодный, возможно, его новый друг Луций Ворен, шепча проклятия в адрес галлов и молитвы своенравной Фортуне, обходит караулом лагерь. И видит дротик. Видит, к дротику что-то привязано. Он спешно лезет по ступеням и выдергивает наконечник. Осторожно, боясь поверить в удачу, снимает записку и бегом — непременно бегом — мчится к легату. Квинт Цицерон, взяв папирус и увидев греческие буквы, вдруг хватается за грудь и едва не падает. Пытается читать — слезы застилают глаза. Наконец, стерев ладонями ненужную влагу и держа записку на вытянутой руке, — уже не молод и вблизи видит плохо — Квинт читает…

— Всемогущие боги! — только и восклицает он. — Цезарь идет нам на помощь…

И тут все кричат:

— Дым! Дым! Вдали дым!.. Мы спасены!

Фальшивый галл повернул коня и помчался назад.

И опять его никто не остановил.

II

Клодий перевернулся с бока на бок.

— Тихо ты! — прикрикнул на соседа пленник-фуражир.

От фуражира воняло: он сидел в этой каменной домовухе уже несколько дней, а по нужде пленников не выпускали.

Клодий шикнул на фуражира, но тот разорался пуще прежнего. Остатки сна улетучились. Клодий сел, обхватив колени руками. Заснуть стоило больших усилий — просто потому, что было смертельно холодно. Галлы отобрали плащи, Клодию оставили одну шерстяную тунику и кожаные штаны. Спали пленники на земле. Женщина, что лежала справа, тоже зашевелилась. Ее привели вчера днем, сильно избитую. Волосы у нее были светлые, годами молода, а миловидна или нет, не разобрать — лицо в кровоподтеках. Она ничего не говорила. Когда фуражир полез к ней со своими нежностями — не оттолкнула. Позволила задрать разорванную юбку и предаться Венериным удовольствиям. Только не похоже, чтобы она сама получала удовольствие. Потом к ней пристроился воришка-галл, что попался два дня назад, и тоже не получил отказа.

— Ты будешь? — спросила она Клодия. И когда тот отрицательно покачал головой, принялась поправлять одежду.

Помещение, где их держали, Клодий прозвал карцером, по аналогии с той тюрьмой, что находилась подле форума. Стены были сложены из известняковых, грубо отесанных плит — ни окон, ни дверей. Сверху этот то ли дом, то ли колодец был накрыт деревянным щитом. Меж досками — широкие щели, так что днем просачивалось немного света, но опять же, и растаявший снег, и дождь — все текло вниз. Раз в сутки щит поднимали, и на веревке в яму спускали один на всех кувшин с водой и кидали лепешку — прямо в грязь. Пленники лепешку поднимали, разрывали на части и ели. Воды не хватало, и когда шел снег — а в последние дни он шел часто — его собирали в ладони, ловили губами. Холод и жажда — в этом сочетании было что-то совершенно изуверское. Испражнялись тут же — в один из углов, где земляной пол был ниже; в этом углу образовалась вонючая лужа.

— Уже сегодня, — сказала женщина, поглядывая наверх.

Сквозь щели в щите просачивался свет наступившего зимнего дня.

— Почему так думаешь? Может, не сегодня? — Воришка хихикнул.

Он все время смеялся — к месту и нет. Нигде так беспричинный смех не раздражает, как в вонючем карцере. Накануне вечером Клодий не выдержал и одним ударом подбил воришке глаз.

Тот не стал драться — не та сила. Забился в угол, отругивался:

— Чего злишься? Девку поиметь не можешь, вот и злишься.

Сегодня Клодий сдержался, бить наглеца не стал. Потер верхнюю губу — она все еще болела после того, как с него содрали наклеенные усы. Глупо попался. Впрочем, попадаются всегда глупо — зажали с двух сторон и гнали по лесу, как зайца. Когда лошадка под Клодием пала, он схватился за меч. Но драться с ним не стали — набросили сеть и скрутили, как зверя. Потом долго везли на повозке. Куда — Клодий понятия не имел, подозревал, что тащат его в глубь Ардуенского леса, откуда живым не выбраться. В пути его покормили лишь раз и понемногу давали пить. Галлы переговаривались на своем языке. О чем — догадаться он не мог. Несколько раз звучало имя «Цезарь». Всякий раз его произносили с ненавистью. Судя по злобному тону, дела у Цезаря шли не так уж плохо. Несмотря на многочисленность галлов, Цезарь их побеждал.

Клодий пытался представить, как должны ненавидеть римлян жители этого дикого края. Пытался — но не мог. Здесь вода останавливалась, здесь заканчивался римский мир.

Щит наверху заскрипел — стражники отпихнули его в сторону и спустили кособокую деревянную лестницу. Первым наверх полез фуражир. Потом — женщина. Она чуть не упала — сразу две руки подхватили ее наверху и выволокли из «карцера». Снаружи долетал странный гул — будто море билось о скалы. Неужели — берег моря близок? Быть не может…

Воришка поглядел на Клодия и оскалился:

— Ну, вот и все. Всем конец.

Он вскарабкался по ступеням наверх. Клодий помедлил…

«А что если удастся удрать?» — Он стал подниматься. Выбрался наружу и огляделся. Стало ясно, что удрать невозможно.

Перед ним колыхалось не море, а огромная толпа. При виде нового пленника она взревела — этот гул слышал римлянин внизу. В плотной толпе вооруженные галлы образовали проход для пленников. Воины в три ряда окружили «карцер». Клодий медленно спустился по каменным ступеням. Один из охранников ударил его тупым концом копья в спину — подгонял. Клодий старался ни на кого не глядеть. Внезапно накатила слабость, и римлянин едва не упал. Из прохода между людьми он вдруг вышел на открытое пространство и тут увидел огромное чучело, сплетенное из веток, чем-то похожее на уродливую человеческую фигуру. К плетеному человеку была приставлена лестница. И на макушке этой лестницы стоял воришка. Мгновение — и он скрылся внутри плетеной куклы. Клодий огляделся. Вокруг чучела оставалось довольно много пустого места, но дальше теснилась толпа. Человек к человеку — без просвета. Два бородатых старца в длинных белых одеждах руководили действом. В руках у одного был витой посох. Несколько юношей в таких же белых балахонах что-то распевали. Что — Клодий не понял. Только от этих песнопений у него мороз пробежал по коже. Он кинулся на ближайшего галла — ростом тот был пониже Клодия и казался куда слабее, — и попытался отнять копье. Не вышло. Сзади римлянина тут же схватили за локти, ударили по голове и оглушили.

Очнулся он, лежа на чем-то мягком, и не сразу понял, что это — человеческое тело. Причем живое, шевелящееся. Клодий сообразил, что его тоже запихали внутрь плетеного чучела. Чучело было набито людьми. Здесь их гораздо больше, чем в «карцере». Кто-то рядом бормотал проклятия на латыни.

— Кто ты? — спросил Клодий.

— Легионер Тит Теренций, — отозвался голос из полумрака. — Ты римлянин?

— Сенатор Публий Клодий. Рад встрече с тобой, Тит!

— Сейчас порадуемся, это точно, — заверил легионер. — Эх, кабы у меня было солдат хоть на пять человек больше, я бы показал этим волосатым!

— Уж хворост подносят, — сообщил воришка. Он сидел на ногах Клодия и глядел в щели между прутьями, сообщая, что творится снаружи. — Сейчас подожгут и нас поджарят. Жареный сенатор… — Воришка захихикал.

— Орк! — выругался Тит. — Дрянная смерть.

Клодий был с ним вполне согласен. Он слышал, как шуршат связки сухого хвороста, прислоняемые к плетеному чучелу. Попытался встать, уперся локтем; лежащий под ним застонал.

— Тихо ты! — остановил Клодия Тит. — Под тобой раненый. Ему дротик в живот угодил. Наконечник так в ране и остался.

— О, боги! — закричал Клодий.

— Кого ты зовешь? — спросил Тит. — Кого из богов?

— Не знаю… всех, кто услышит.

— Нас посвятили Таранию, — сказал воришка. — Это вроде вашего Юпитера. Ты рад?

Клодий не отвечал: он слушал, как весело трещит огонек, облизывая сухой хворост. Попытался всунуть пальцы меж прутьев, надеясь вырвать их или сломать. Но куда там! Плетенка была редкой, но ровной — разве что детский мизинец мог протиснуться в отверстие. Напрасно Клодий кровенил ногти — прутья не подавались. А дым меж тем клубился и заползал внутрь. Все стали давиться кашлем. Уже чувствовался жар. За частой решеткой вовсю плясали оранжевые языки. А прежде неподвижные людские тела зашевелились. Даже легионер с раной в животе засучил ногами. Вой несся снаружи — торжествующий вой толпы.

— Там, где чучело прогорит, надо проломиться наружу, — крикнул Клодий Титу.

Огонь с одной стороны разгорался сильнее, и пленники устремились туда, где жар был пока меньше. Все заволокло дымом, и куда ни поворачивался Клодий, всюду натыкался на локти, колени, ногти, зубы. Какой-то здоровяк отшвырнул его к решетке — то есть к самому огню. Обожгло спину и локоть. К запаху дыма примешалась вонь горелого мяса. Клодий ударил почти наугад, вышло — здоровяку под подбородок. Тот осел мешком. Клодий взгромоздился ему на спину. Под тушей здоровяка кто-то отчаянно бился и визжал. Плевать! Главное — перед ним вместо черных квадратиков — сплошной оранжевый овал. Решетка прогорела! Клодий сорвал с лежащего под ним здоровяка тунику, обмотал руку шерстью и несколькими ударами выбил часть решетки. Он уже почти ничего не видел — слезы бежали ручьем, кашель душил.

— Тит! — крикнул он. — Наружу! Сейчас!

Обмотал голову тряпкой — она уже тлела — и рванулся через проем. Обожгло все тело разом, особенно правый бок. Клодий кубарем покатился по земле, сорвал с головы тлеющую тряпку. Вскочил. И вовремя — рядом в землю вонзилось копье. Он схватил его. Подставил древко под чей-то клинок. Ударил ногой в пах и уж потом — древком, как палкой. Тит очутился рядом. То есть Клодий догадался, что это Тит — по измазанному сажей лицу, по всклокоченным волосам и красной военной тунике, рваной и грязной.

— Хватай его меч! — крикнул Клодий.

Впрочем, легионеру подсказывать не пришлось — Тит уже вооружился трофейным клинком. Вдвоем они рванулись в толпу — туда, где за людскими головами синел зимний лес. Женщины завизжали. Мужчины — все при оружии — пытались с ними драться. Галлы норовили рубить, Тит же колол — спорилась у него кровавая работа. Всякий раз легионер опережал галла. Клодий действовал не так успешно — его шатало, руки двигались невпопад, кашель душил. Чем его огрели по голове, Клодий не понял — то ли палкой, то ли клинком плашмя. Перед глазами поплыло…

А потом Клодий увидел, что вокруг уже нет толпы. Сам он сидит на влажной земле, а прямо на него несутся всадники. Узнал доспехи из мелких чешуйчатых пластин и красные туники. Впереди размахивал спатой молодой военный в сверкающих доспехах и золоченом шлеме с гребнем.

— Это пленные римляне! — крикнул военный трибун своим всадникам, осаживая коня. — Помогите им. Остальные где?

— Там! — Тит, стоящий рядом, махнул клинком в сторону костра.

— Гасить! — приказал трибун.

Его воины спешились. Не слишком-то ловко для конников. Один чуть не свалился с седла и ухватился за раздвоенную луку. Тут только Клодий сообразил, что перед ним легионеры, для быстроты посаженные на коней.

Клодия била дрожь — после жара костра и схватки он вдруг почувствовал ледяной холод. Его шерстяная туника превратилась в обгорелые клочья. Один из солдат накинул свой плащ на плечи спасенному сенатору.

Легионеры выдернули из ограды колья и стали раскидывать горящие ветви. Несколько человек по цепочке передавали от колодца деревянную кадку. Кто-то в шлеме носил воду. А посреди оранжевых угольев полз черный червяк и дрыгал какими-то тощими черными отростками. Руками? Легионеры подняли его и отнесли в сторону. Кто-то поднес очередную бадью с водой и облил. Человек зашелся в крике. Кто это? Воришка-галл? Или кто-то другой? Ему не повезло. Он будет жить еще несколько часов, прежде чем обгорелая кожа стянет его грудь тугой пеленой и парень задохнется.

Клодий хотел подняться, но не сумел. Жгло плечо и бок. Саднило в груди, душил кашель.

— Спалить всю деревню! — приказал военный трибун. — Потом уходим. — Он повернулся к Клодию. — Цезарь не велит нам углубляться в Ардуенский лес, но проводник обещал показать, где держат наших пленных, и вот мы здесь. Цезарь одержал большую победу над галлами, наших было всего два легиона, а галлов — шестьдесят тысяч. Император победил.

Разумеется, Цезарь всегда побеждает!

Клодий опять попытался представить, как должны ненавидеть жители этих краев незваных пришельцев. И опять — не представилось.

— Мой меч, — сказал Клодий. — Мой галльский меч. Его подарил мне Луций Ворен. Найдите мой меч.

— Бери любой!

— Нет. Только тот. Его забрал какой-то вождь. Лицо бритое, светлые усы, и ростом выше меня на голову. Меч у него. Найдите.

Военный трибун передернул плечами и что-то сказал двум легионерам. Те сразу же ушли: похоже, подходящий галл у них имелся. Вскоре они принесли Клодию меч Луция Ворена.

— Не терплю, когда у меня отнимают подарки, — пробормотал римлянин.

Военный трибун посадил сенатора на коня позади себя. Назад ехали не так скоро, потому как вели с собой сотню связанных пленников: женщин, мужчин и детей. Те отнеслись к внезапной перемене судьбы со странной покорностью — никто не пытался выпутаться из веревок, никто не пробовал бежать.

На дороге, совсем недавно прорубленной в девственном лесу, их нагнал один из легионов, что двигался в Самаробриву. Легионеры несли на шестах все, что может понадобиться солдату в его военных трудах, ибо киркой и лопатой римляне орудовали чаще, чем пилумом и мечом.

Клодий перевел взгляд с легионеров на придорожное дерево. Кора с вековой сосны была стесана, и на сочащейся смолой древесине были вырезаны цифры — так, за неимением милевого столба, легионеры отметили путь, который они прошагали от Рима.

Наверное, в тот миг Клодий окончательно поверил, что Галлия обречена.

Картина V. Возвращение в лагерь Цезаря

Бывает такое время, когда рушатся все стены, исчезают все запреты, двуликий Янус молодым своим ликом обращен на все четыре стороны будущего. Ничто не определено и все разрешено. Все, кроме бездействия.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Январь 53 года до н. э

I

«Когда ты начнешь разрушать Республику? Когда ты нападешь на Рим? Я хочу знать твои замыслы, император!» — эти слова Клодий готов был произнести как ультиматум при встрече с Цезарем.

Но, войдя в преторий, ничего подобного не произнес, понимая, что Гаю Юлию Цезарю смешно предъявлять ультиматумы.

Впрочем, император охотно делился планами, но планами ближайшими. Удачно завершив поход против нервиев, император вновь собрал галльских вождей и то запугивал их, то успокаивал и сулил благоденствие. Вся Галлия волновалась. Теперь Цезарь планировал ехать в Лютецию.[150] Там будет вновь уламывать, интриговать, твердить о бесконечном милосердии римлян.

Клодий слушал, изображая напряженное внимание, но все больше и больше убеждаясь, что Цезарь затеял невероятную авантюру, решив привести галлов под власть Рима. Если получится, это будет походить на чудо, дар богов, а не на свершение обычного человека.

Император выглядел усталым, почти больным, куда хуже, чем в тот вечер, когда Клодий впервые увидел его в претории. Накануне у Цезаря был припадок падучей. Эту болезнь иногда называют Священной. Великий Александр, говорят, страдал ею. Возможно, Цезарю льстило даже это болезненное — в прямом смысле — сходство с неповторимым завоевателем мира.

— Ты мне так и не рассказал, что нового в Риме, — как о чем-то незначительном спросил Цезарь, будто спохватился.

— Помпей всем распоряжается, ни на кого не оглядываясь, — Клодий преувеличивал, и преувеличивал намеренно.

— Да, Помпей. Он слишком уверен, что в самом деле велик, — ясно, что Цезарь не хотел пока ссориться с Помпеем.

— Его невозможно в этом переубедить! — подхватил Клодий.

— Самое лучшее убеждение — деньги. Зачем тратить время и убеждать кого-то, если любой краснобай может через три дня превратить союзника в твоего злейшего врага? Уж лучше я куплю сторонника. Это более надежно и менее хлопотно.

Цезарь нахмурился. О чем он подумал в этот миг? Что не в силах купить Помпея? Или о том, что экспедиция в Британию не оправдала надежд — британского золота, о котором твердили сочинители легенд, Цезарь не нашел, зато встретил совсем не радостный прием у аборигенов. Впрочем, так ли обманулся Цезарь? Он жаждал покорять, покорять и покорять. А золота хватает и в Галлии.

— Нет, в Ближнюю Галлию этой зимой мне уже не вернуться! — покачал головой император. — Что поделывают остальные мои друзья-враги?

Помпей его больше не интересовал.

— Катон грозит судом за нарушение международного права. Требует выдать тебя варварам.

Цезарь задумался. Клодию показалось, что император его не слышит. Лицо Цезаря было непроницаемым. Лишь слабая усмешка теплилась в углах губ. На несколько мгновений Гай Юлий превратился в каменное изваяние. Но улыбка… Улыбка! С каждым мигом она не нравилась бывшему народному трибуну все больше.

— У Катона нашлось не слишком много сторонников. Но он продолжает кричать о справедливости, — повысил голос Клодий.

Цезарь будто очнулся.

— Ну конечно, справедливость! Как же без нее! Друг мой, в политике не может быть справедливости. Здесь действует другой закон: вслед за несправедливостью должна прийти справедливость, за войной — мир, за грабежом — право. Так клапан в трубе сначала должен открыться, чтобы пропустить воду, а потом закрыться, чтобы не дать ей вытечь, так и в политике вслед за завоеванием должно следовать мироустройство. Лишь сочетание справедливость-несправедливость позволяет в этом мире что-то сделать. Справедливость и только справедливость — это топтание на месте. Несправедливость и несправедливость — только разрушение. Так, уничтожив Карфаген и Коринф, римляне совершили несправедливость. Но эти города должно вновь отстроить. И я восстановлю Карфаген и Коринф.

— Одно уравновесит другое?

Цезарь отрицательно покачал головой.

— Ничто не равноценно. Моя внучатая племянница Октавия не может заменить Юлию ни мне, ни Помпею. — Цезарь едва заметно вздохнул.

Сенатор насторожился. Даже подался вперед, но боль в обожженном боку заставила его охнуть и выпрямиться. Что же получается? Цезарь, едва узнав о кончине единственной дочери, предложил Помпею в жены тихую, бесцветную Октавию? Горевал и вновь устраивал сватовство? И что Помпей? Отказался? Судя по всему — да.

— Как твоя семья? — продолжал император. — Что братья?

«Сейчас спросит о сестре», — подумал Клодий.

Угадал — Цезарь в самом деле поинтересовался здоровьем Волоокой.

— Болеет, — кратко ответил сенатор. — Мне кажется, смерть Катулла ее поразила, хотя она это и скрывает.

— Бедняга Катулл! — Похоже, что император сказал «бедняга» совершенно искренне. — Я просил прислать мне последние его стихи. Марк Цицерон называет Катулла модернистом. Что ж, в этом названии что-то есть.

— Эпиграммы Катулла не слишком лестны для тебя. Но особенно — для твоего Мамурры.

— Ха!.. Какое открытие! Друг мой, это издержки власти. Обидно, конечно, но приходится терпеть подобные уколы. Ведь на самом деле это не более чем уколы. Лишь тиран бесится, читая на себя эпиграммы.

Слово «тиран» прозвучало так невинно, что Клодий вздрогнул. Намеренно произнес его Цезарь или нет? Разумеется, намеренно. В этом слове был вызов, сенатор должен был его принять. И он принял.

— Народ не смирится с монархией, — повторил Клодий слова Катулла. — Мы должны это учитывать. Рим слишком долго был республикой.

Клодий заметил — не мог не заметить, — как Цезаря резануло это «мы». Живые глаза Цезаря вдруг сделались холодны — их будто льдом затянуло. И бывший народный трибун вдруг понял, что император никогда ни вслух, ни мысленно не объединял себя с ним. Да и ни с кем вообще.

— О каком народе ты говоришь? Ты же знаешь, как продажна толпа, и как алчут славы аристократы, ты знаешь. Глупцы пытаются подражать старику Катону. Нелепые мимы! Над ними можно лишь посмеяться! — Цезарь осклабился, как будто собирался хохотать. Но вышла лишь болезненная гримаса. — Но самое противное, что эти актеришки могут выкинуть любую гадость, лишь бы доказать, что над ними не стоило смеяться, что их надо было принимать всерьез. Они постоянно мне мешают! А я должен действовать: Риму нужна новая, совершенно невероятная слава. Такая, перед которой померкнет слава прежней Республики, увянут лавры Сципионов и Тита Фламинина, и Эмилия Павла. — Каждое слово Цезарь произносил так, будто гвозди забивал в стену храма Юпитера Капитолийского, отмечая конец эпохи.

Клодий слушал. Он был готов согласиться с каждым словом Цезаря, был готов, но… что-то задевало его до глубины души — его, человека, отнюдь не склонного к чувствительности, готового в словесной перепалке бить не щадя и в ответ получать и словесные, и любые другие удары. Но он не понимал, что именно задевает его.

— Для этого надо превзойти славой Александра. — Клодий изо всех сил имитировал доброжелательность — как Цезарь, точь-в-точь.

— Я покорил Испанию, Галлию, Британию, — последовал ответ.

— Да, да, Александр не успел завоевать западные страны. Но Восток принадлежал ему. Персия и Египет. Даже Индию он пытался завоевать.

Нет, Клодий не будет таранить стену. Он, как Филипп Македонский, подгонит к воротам ослика, груженного золотом. Но золотом воображаемым — сокровищами Парфии, Египта, Индии. Индии, которую так и не покорил Великий Александр. Клодий знал, какие кости бросает на стол, — Цезарь уже и сам думал о Парфии. В победу Красса ни один из них не верил.

— Парфия… — повторил Цезарь. — Победить Парфию… Разумеется, если мне повезет. Счастье во всем играет большую роль, особенно в делах войны. У Рима больше не будет врагов — мы усмирим варваров на всех границах, и это будет совсем другой мир, доселе невиданный. Римский мир. И для этого надо получить Парфию.

— Провинцию Сирию, — подсказал сенатор. — С правом ведения войны.

Цезарь ненадолго прикрыл глаза, а когда вновь открыл, перед Клодием сидел делец, готовый заключить выгодную сделку.

— Прежде я должен стать консулом, а это не так просто, учитывая, что Катон собирается отдать меня под суд, как только я сложу свои полномочия проконсула.

Очень недурное начало. Судя по всему, император хочет пока действовать законным путем. То есть хочет подкупать нужных людей и получать такие законы, которые позволят ему сразу же из проконсула сделаться консулом, а потом опять проконсулом, только уже в Сирии. Но без помощи Клодия ничего этого Цезарю не добиться.

Сенатор выдержал паузу — небольшую, но достаточно эффектную.

— Нам не страшен Катон. Я выставлю свою кандидатуру в консулы на тот же год, что и ты. И обеспечу наши выборы. Через комиции проведу закон о том, чтобы ты с одним легионом продолжал быть наместником одной из Галлий и выдвинул свою кандидатуру в консулы заочно. В сенате я обуздаю оптиматов, а закон через народное собрание провести нетрудно. Достаточно иметь среди народных трибунов нужного человека — лучше, для надежности, двух. Все эти годы — до наших выборов — я не подпущу к курульным креслам твоих самых ярых врагов, прежде всего Катона и Марцеллов. Кандидатуры друзей не гарантирую. Но врагов не будет.

Цезарь молчал. Он прекрасно понимал, что Клодий потребует плату, и плату соразмерную.

— Что взамен? — наконец спросил он, в свою очередь выдержав многозначительную паузу.

Клодий улыбнулся — но лишь про себя.

— Поддержать мою кандидатуру, как я поддержу твою, прислать в Город ветеранов на выборы. И утвердить в комициях во время нашего консульства мой закон о преторских когортах для охраны Города, а затем обеспечить мне полномочия проконсула с военным империем для наведения порядка в Риме и Италии.

В этот раз Цезарь проглотил слово «нашего» и даже не поморщился, как когда-то на пирушке глотал прогорклое масло.

— Сейчас я собираюсь выставить свою кандидатуру в преторы, — добавил Клодий.

— Что получу я?

— Десять легионов за счет казны для завоевания Парфии, с правом самому назначать легатов. Я найду какого-нибудь молодого шалопая и проведу в народные трибуны, чтобы он служил нам и обезопасил от нападок сената.

— Тебе понадобятся деньги на преторские выборы. — Цезарь положил перед Клодием запечатанный свиток. — Это поручительство к моему аргентарию Оппию. Еще возьмешь десять миллионов наличными здесь, у моего казначея.

Клодий дернул ртом, но ничего не сказал. Предложение денег означало, что Цезарь дал согласие. Впрочем, у Клодия не было иллюзий по этому поводу: власть Цезарь не уступит никому — ни Помпею, ни Клодию, ни сенату. Ни даже консилию, если его удастся создать. Но пока соглашение императора устраивает. И Клодия — тоже.

— Мне нужен эскорт, — сказал Клодий. — Сумма ведь немаленькая.

— Поедешь с моими гонцами. Через два дня они повезут почту в Рим. Каждые десять дней я отправляю гонцов с охраной.

II

В Самаробриве Клодий Поллы не нашел. Поначалу он решил, что к исчезновению девчонки причастен Полибий, но, глянув в преданные собачьи глаза, понял — не виноват парень. Сама улизнула. Пока войско маневрировало, пока Клодий был в плену, а Цезарь громил галлов, исчезла Полла. Что ж, в войну со многими так бывает — только вчера жил человек, а назавтра исчез, нет его — и все.

Клодий зашел в маленькую деревянную таверну за городскими стенами, которую держала какая-то предприимчивая тетка, вдова торговца, застрявшая в Белгике с товаром и рабами. Посетителей было — не протолкнуться. Римские писцы и торговцы, юрисконсульты; галльские князьки, каждый с многочисленной свитой. Длинные волосы, обсыпанные известью, шлемы из луженой бронзы, меховые куртки, золотые торквесы, плащи, кольчуги, мечи и кинжалы — все вдруг сплелось в причудливый узор, старый мир Галлии рушился, рождался новый. Мир Галлии римской.

Клодий поискал свободное место и приметил римлянина в дорогих доспехах и красном плаще. Свой золоченый шлем молодой римлянин положил подле локтя. Светлые волосы, прямой нос и маленький упрямый подбородок. В первый миг Клодию показалось, что это Публий Красс. Как же так? Ведь Публий сейчас в Парфии. Потом догадался, что это не Публий, а Марк Красс, старший сын старика Красса. Марк служил квестором в Галлии, и Цезарь вызвал его с легионом, велев сняться с зимних квартир.

Клодий подошел и уселся за стол рядом. Красс смерил его равнодушным взглядом и… не узнал. В самом деле, трудно было вообразить, что римский сенатор очутился здесь посреди зимы и восстания в далекой дикой Белгике. Потом всмотрелся, ахнул…

— Приветствую тебя, Марк Лициний Красс, — сказал Клодий.

Квестор всмотрелся, ахнул:

— Сенатор Публий Клодий?

— Не ожидал меня здесь увидеть?

— Если честно, то да.

— По-моему, это здорово! — с преувеличенным восторгом воскликнул сенатор, внимательно наблюдая за собеседником.

— Что? — не понял Красс.

— Единая Европа. Сначала — Македония, потом — Греция, потом — Испания. И, наконец, Галлия. Лишь германские племена пока нам неподвластны. Но Цезарь уже переходил через Рейн. Так что и германцы изведали силу римского оружия.

— Да, будет, куда уезжать в изгнание — места на выбор.

— Не слышу восторга в голосе.

Красс глянул на Клодия исподлобья:

— Вся Галлия волнуется. Каждый день приходят известия, что племена совещаются о войне, и шлют друг к другу послов, и собираются в дебрях, в потаенных местах. Что если они объединятся? — Красс наклонился к собеседнику и понизил голос: — Они нас раздавят. Я тут прикинул: галлы смогут выставить не менее миллиона. А тысяч триста — в один день. У проконсула только шестьдесят тысяч.

Клодий пожал плечами.

— Все равно Рим победит.

— Да, Рим победит! — через силу рассмеялся Красс. — Мой отец победит парфян, Цезарь — галлов, а потом… — Молодой Красс замолчал, не в силах представить, что будет потом.

«Если бы можно было найти НЕЧТО, — подумал Клодий, — столь же абстрактное, как Доблесть, Верность или Слава, которых обожествляют римляне, и это безличное НЕЧТО, как новый царь, объединило бы меня, Цезаря, Красса и Помпея, каков бы тогда был этот мир?»

В душном и плотном воздухе таверны ему представилась огромная триумфальная арка выше неба, она заслоняла грозовые облака, и в ее лазурном проеме всходило золотое солнце.

Клодий тряхнул головой.

«Чушь! — одернул он себя. — Я должен переиграть Цезаря, Красса и Помпея. А триумфальная арка мне не нужна».

III

— Говорят, что ты в Цизальпинскую Галлию возвращаешься? — спросил центурион, наблюдая, как грузят в повозки кожаные мешки, оружие и прочую кладь.

Клодий глянул на ветерана и, к своему удивлению, узнал центуриона Ворена.

— Луций! — Сенатор кинулся обнимать старого вояку.

— Осторожно, сиятельный! — Тот поднял левую руку, и Клодий увидел, что рука заканчивалась теперь чуть пониже локтя, и культя обернута куском кожи. — Со мной еще человек десять, из тех, что служить больше не могут. Рабов берем с собой — нам Цезарь подарил по рабу на каждого. Еще скотину гоним. С почтарями боимся ехать — добра много при себе. Коли ты поедешь — так мы с тобой. Думал, еще повоюем вместе с императором, да не выйдет! В койке теперь мне только воевать! — Центурион расхохотался, обнажая белые ровные зубы. — Землица у меня имеется — во времена Суллы отец получил, оливы насадил, ну, так теперь сяду на эту землю, как-нибудь прокормлюсь. А тебе, сиятельный, мы все дыханием обязаны. Мы теперь твои должники и клиенты — ты нам жизнь спас.

— Послушай, Ворен, если я в Рим тебя позову, приедешь?

— А то как же! Я же сказал — твой клиент до последнего дыхания.

— Земляков с собой приведешь?

— Это еще зачем? — насторожился Ворен.

— Голосовать.

— Опять эта морока… Да мы у себя в городской совет достойных людей выбираем, зачем нам твои столичные свары.

— Погоди! — Клодий поднял руку. — Прийти надо будет только один раз. Потом у себя будешь голосовать.

— Что? — не понял Ворен. — Ну, да ладно, один раз — куда ни шло. А больше — ни-ни.

Картина VI. Золото Ардуенского леса

Кое-кто сочтет эту историю выдумкой. Я бы тоже счел, если бы мне рассказали подобное. Возможно, кто-то подумает, что все загадочное, связанное с этим происшествием, придумано мной для оправдания. Но, клянусь Геркулесом, я никогда не искал оправданий для содеянного ни перед богами, ни перед людьми. Да и смешно богам обижаться на двуногих тварей, что мнят себя разумными, — все равно что нам, людям, выставлять претензии волам или собакам. Хотя и такое бывает. У говоруна Цицерона есть одна фраза: земля для богов и людей. Чтоб мне не жить, хорошо сказано! Вот только зачем земля богам?

Из записок Публия Клодия Пульхра

Февраль 53 года до н. э

I

Выступили в четвертую стражу в темноте, чтобы за день покрыть как можно больше миль и выбрать удачное место для ночлега. Они двигались уже часа три, когда едущий впереди проводник-галл что-то закричал и остановился. Клодий и центурион Ворен подскакали к нему. На дороге, закутанный в шкуру, изваянием высился всадник. Сквозь морок летящей ледяной крупы с дождем было не разобрать, что там впереди — отставший от своих путник или целый отряд.

— Эй, кто ты! — крикнул Ворен голосом, привычным к командам.

— Доминус Клодий с вами? — долетело из-за снежной пелены.

Всадники переглянулись. Клодий рассмеялся — он и сам не знал, почему ему стало весело.

— При нас! — рыкнул Ворен. — Никак, пришел проводить его душу к Стиксу?

Всадник не ответил, двинулся навстречу римлянам. Ворен выдернул из притороченной к лошади фаретры дротик. Ненужная предосторожность. Всадник по-прежнему был один: никто не спешил к нему из-за деревьев на подмогу. Когда он подъехал, Клодий сообразил, что перед ним Полла в странном наряде из медвежьей шкуры — искусно выделанная голова зверя была наброшена на голову капюшоном. Такие шкуры носят знаменосцы в легионах. На девушке из галльского племени «зверский» наряд смотрелся более чем странно.

— Не думал тебя вновь встретить, — сказал Клодий.

— И я не думала, что тебя встречу. — Она обхватила его руками за шею, поцеловала в губы и спросила шепотом: — Хочешь разбогатеть, милый?

— Разумеется, я возьму тебя с собой в Рим! — отвечал Клодий громко и пересадил девушку на своего коня.

Подоспевший Полибий ухватил ее низкорослую лошадку за повод. Клодий ударил жеребца пятками и выехал вперед, чтобы их никто не слышал.

— Ну, и где твои сокровища?

— Там, в лесу, есть капище. Миль пять надо проехать по лесу, и в самой чаще — наше святилище.

— Ну да, а вокруг крепкие ребята-галлы с дубинами, мечами и луками. Нет, красавица, не выйдет. Я, конечно, могу поверить во многое, даже в то, что в полдень не светло. Но в то, что там нет ловушки, я никогда не поверю.

— Разумеется, там ловушка, — тут же призналась Полла. — Но мы сможем ее обойти.

— И много золота?

— Конная статуя богини Эпоны, — шепнула Полла на ухо Клодию. — Вокруг нее еще статуи, поменьше. И тоже из золота. Работа вам, римлянам, не понравится, на греческую не похожа, но металла много. Я все это тебе дарю. Знаешь, почему? Да потому, что я люблю тебя.

Клодий придержал коня, подождал, пока остальные окажутся рядом. Метель тем временем разыгралась не на шутку, снег валил и валил — и это после недавней оттепели. Если они сейчас свернут в лес, четверть клепсидры не успеет вытечь, как их следы уже заметет. Но золотая статуя…

— Там, в лесу, в пяти милях отсюда, святилище Эпоны и куча сокровищ, — сказал Клодий, когда остальные с ним и Поллой поравнялись. — А подле сокровищницы нас поджидают галлы. Это ловушка.

— Я, конечно, люблю золотишко, — признался Ворен. — Но жизнь я люблю куда больше.

— Золотая конная статуя, — уточнила Полла: голосок у нее в тот миг был точь-в-точь как у сирены. — Нужна тяжелая повозка, чтобы ее увезти.

Ворен закряхтел.

— А что делать с засадой? — спросил Клодий, уже внутренне готовый ввязаться в очередную авантюру, и даже не из страсти к золоту, а лишь потому, что такая возможность подвернулась. Впрочем, золото ему пригодится. Очень даже. Тем более, за эти деньги не придется потом отчитываться.

Но он не был уверен, что галлы согласятся преподнести Публию Клодию этот дар.

— … Я знаю дорогу в обход. Мы подойдем с другой стороны, оттуда нас не ждут, — завораживающе звенел голосок Поллы.

— Надо в ближайшем селении оставить почтарей, обоз и рабов, — решил Луций Ворен, — а сами вместе с охранниками верхами поскачем к святилищу. Не волнуйся, я не хуже любого в бою сгожусь. — Трое его спутников кивнули, подтверждая. — Щит ремнями привяжу к плечу.

Как тяжеленный римский щит — деревянный, обтянутый войлоком, с металлическим умбоном, весящим фунтов тридцать,[151] Ворен собирался держать на культе, Клодий дознаваться не стал. Но поверил, что Ворен справится.

Легионеры, составлявшие охрану обоза, радостно загудели. За снежной пеленой им уже мерещился блеск золотых статуй.

Полибий и Зосим переглянулись. Полибий был явно возбужден, Зосим же уныло равнодушен — он покорно склонял голову перед фатумом, а вернее — перед выбором своего патрона.

— Повозку надо взять, большую пустую повозку, — ворковала Полла. — Чтобы статую привезти.

— И еще крепкие веревки и блоки, — добавил Ворен. — Если статуя золотая, то ужас до чего тяжелая должна быть.

— Вдруг она слишком даже тяжелая, и нам придется ее бросить? — обеспокоился Зосим.

Ворен расхохотался:

— Чтобы римский центурион не смог утащить с собой добытое золото? Где ты такое видел?! Мы ее разобьем. Долото и молот — вот что нам еще нужно.

II

Снег был залит кровью. Полибий ходил среди убитых и снимал золотые торквесы с мертвецов. С полсотни трупов — пятьдесят торквесов, вот и вся добыча. Волосы галлов, обсыпанные известью, стояли дыбом даже после смерти, а лица скалились, будто еще надеялись достать зубами врагов. Один из легионеров пробил пилумом грудную клетку галлу, но тот еще дергался. А его убийца уже затих, ткнувшись щекой в снег возле врага. Снег подтаивал вокруг мертвого, но все еще теплого лица римлянина. Вокруг ног легионера снег тоже подтаял, а тот, что не подтаял, — пожелтел. Мочевой пузырь после смерти опорожнился.

Атака римлян была вполне ожидаемой — никто не стоял к нападавшим спиной, их встретили лицом к лицу. Но ярость и дикость галльских воинов уступила отлаженной машинерии легионеров. Римляне спешились еще загодя и в атаку шли, сомкнув строй. Галлы кинулись на римлян, едва завидели тех за редкими стволами подле поляны. Варваров встретил дождь из пилумов. За первым залпом последовал второй. А потом одновременно мечи ударили — будто огромный зверь вонзил зубы в людскую плоть…

Клодий со своими людьми остался верхом и прикрывал левый фланг этой атаки — посреди зимнего леса разыгрывалось сражение по всем правилам. Надо было зорко смотреть, чтобы римлянам никто не вышел в тыл. Легионеры быстро прорубились на поляну и принялись добивать галлов без всякого азарта, как будто делали привычную, но изрядно поднадоевшую работу.

У одного из галлов — видно, вождя — были прочная кольчуга и меч с золотой рукоятью. Случилось так, что именно Ворен столкнулся с вождем. Размашистые и мощные удары галла сыпались на римлянина со всех сторон. Но Ворен ловко скрывался за щитом и пытался достать галла жалящими и точными ударами меча. Привязанный к культе, щит центуриона был уже изрядно изувечен. Клодий хотел прийти на помощь Ворену, но тут на него самого налетели сразу два галла… А когда эти двое растянулись на снегу, однорукий Ворен тоже лежал на земле, и сверху на него навалился вождь. Клодий спешился и кинулся к центуриону. На том месте, где обычно у человека находятся нос и рот, у Ворена зияла красно-черная дыра, и еще поблескивало что-то белое. Клодий не сразу сообразил, что это выбитые зубы. Ворен был еще жив и даже моргал, но при каждой попытке вздохнуть он захлебывался кровью и хрипел. Полибий и Зосим вытащили умирающего из-под грузного галльского тела и привалили к огромному, в три обхвата, мерзлому дубу.

Ворен дергал единственной рукой и тыкал себя в грудь. Видимо, под доспехами и туникой вез завещание. Многие солдаты им дорожат куда больше награбленной добычи. Клодий кивнул, давая понять, что завещание он передаст в случае чего, а пока… Да, пока рано уступать Танату бравого центуриона. Клодий из кошеля на поясе достал бронзовое стило, тем удобное, что трубка была полой, затупил раздвоенное его жало о ближайший камень, чтобы не пораниться самому ненароком, а потом галльским кинжалом рассек раненому трахею и вставил в прорезь трубку. Теперь Ворен мог дышать и не захлебываться кровью, и его успеют довезти до ближайшей деревушки. В глазах Ворена мелькнула надежда — страстная упрямая надежда: на залитой кровью поляне, после безумной и бессмысленной схватки ему дарили жизнь, дарили в тот миг, когда и надежды на жизнь никакой не осталось.

— Ну, и где твоя золотая Эпона? — спросил Клодий у девчонки — она носилась вокруг нескольких грубо отесанных продолговатых камней, сложенных друг подле друга, и выкрикивала что-то бессмысленно-радостное.

— Вот она, вот скачет! Ты что, не видишь? — засмеялась Полла, тыкая рукой куда-то поверх капища.

Она наклонилась, зачерпнула горсть окровавленного снега и принялась жевать; талая розоватая влага стекала по подбородку. Полла вновь захохотала и резво вскарабкалась на капище.

— Иди сюда! Сюда! — Она протянула Клодию руку, маня за собой. — Вот же она, вот! — Полла погладила ладонью невидимое изваяние богини. — Золотая! Так вся и горит!

Клодий поднялся по камням вслед за обманщицей.

— Вот же она! — повторила Полла.

Клодий протянул руку и ощутил под пальцами твердость невидимого металла.

— Бери, римлянин! Бери все! — захохотала девушка, отступая. — Вы уже взяли Галлию. Бери теперь богиню! Я дарю себя тебе! Дарю!

И вдруг рухнула вниз. Клодий ринулся за ней — но ударился о невидимую преграду, и сквозь снежную кутерьму вдруг сверкнули желтым металлические копыта. Клодий отшатнулся и слетел вниз. Упал на спину, но почти не ушибся: внизу под снегом толстым слоем лежала палая листва. Он тут же вскочил — так ему показалось. Но там, где должно было быть тело Поллы, остался лишь отпечаток на снегу. Он завертелся на месте, озираясь. Полла исчезла.

— Это все фокусы друидов, — шепнул Зосим. — Надо бы уходить отсюда поскорее. Смеркается. До темноты не успеем вернуться.

— Ты зарубки делал на деревьях, как я велел? — спросил Клодий, все еще осматривая камни в поисках следов Поллы.

— Как велел, доминус. И фонарь при мне.

Полибий уже был в седле. Ворена Клодий с Зосимом усадили на лошадь позади гладиатора, привязав ремнем к Полибию, чтобы раненый не свалился. В знак благодарности Ворен пожал руку Клодию. Пожатие было на удивление сильным — этот парень не собирался умирать.

— Подождите! — Клодий вернулся к капищу, мечом сорвал пучок дерна, потом, обдирая в кровь ногти, отвернул один из плоских камней.

Под верхним камнем были дерн, гравий, палая листва. Такое впечатление, что все насыпано недавно. Клодий поддел клинком полосу дерна. Под ним сверкнуло желтым.

— Ого! — захохотал Полибий.

Он дернулся — хотел спрыгнуть с лошади, позабыв, что сзади привязан Ворен.

— Спокойно! — Клодий поднял руку. — Ворен, ты будешь сказочно богат!

Центурион лишь энергично махал рукой — ибо после операции Клодия онемел.

Двое отставных легионеров уже резали скальпами[152] дерн, лишь клочья летели в стороны. Из-под земли и снега вдруг появились два золотых копыта лошади…

— Повозка нам пригодится, — сказал Зосим, — пойду, подгоню ее поближе.

Картина VII. Марк Антоний, старый друг, новый враг

Да, мы заключили с Цезарем договор, но я ни на палец не верю императору. Каждый из нас будет держаться соглашения лишь до той поры, пока это выгодно. Он милосерден не потому, что добр от природы, — о, нет! Он считает, что милосердие привлекает к нему сердца народа. Так что не стоит полагаться на милосердие человека, который добр по расчету разума. Но пока он присылает мне золото, я — его союзник. Каждый из нас задумывает свое. Вопрос лишь в том, кому улыбнется Фортуна. Пока я прикроюсь этим союзом, как щитом, и слава Цезаря станет моей славой.

Теперь я почти уверен — у Цезаря нет никакого плана насчет Республики, кроме плана получить огромную, неограниченную власть. Прежде всего, власть над десятками легионов, чтобы завоевать весь мир.

Выборы на следующий год уже вот-вот начнутся. Я поддерживаю кандидатуры Публия Плавтия Гипсея и Квинта Метелла Сципиона. Они не слишком большие друзья Цезаря — и Плавтий, и Метелл близки к Помпею, но для меня теперь главное, чтобы Милон не прошел. А поскольку эти двое — мои друзья, то против Цезаря они не будут выступать, если я не подскажу.

Оптиматы совершенно обессилели — они лишь цепляются за условности, за свои оскорбленные чувства, за незыблемые традиции, за семейные культы, за громкозвучность имен, за право урвать кусок, за право грабить провинции, за право грызться друг с другом в сенате.

Теперь в Городе схватки происходят чуть ли не каждый день. Без охраны не выйти из дома. Но скоро все кончится. Скоро. Надо лишь убрать Милона.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Конец июля 53 года до н. э

I

По возвращении из Галлии он уже не застал в живых сестру Клодию. Теперь Публий, при жизни бывший ее опекуном, улаживал финансовые дела покойной. Он продал сестрину виллу в Байях, о которой ходило столько мерзких слухов, и купил себе новый дом на Палатине — роскошный особняк Марка Эмилия Скавра, за четырнадцать миллионов восемьсот тысяч сестерциев. Дом этот огромными своими помещениями и крикливой роскошью походил на дворец какого-нибудь царька — чего стоил один атрий, украшенный восемью колоннами из черного, без единого пятнышка, лукулловского мрамора. Колонны эти, тридцати восьми футов высотой, привез Марк Эмилий в год своего эдилитета для временного театра. Театр тот простоял один месяц, а потом увеселительное заведение разобрали, и восемь самых больших черно-мраморных колонн Марк Эмилий потащил в свой новый дом на Палатин. Когда смотритель клоак увидел такое безобразие, тут же запретил перетаскивать колонны и стоял на своем, пока не получил поручительство на все расходы по ремонту канализации, если непомерная тяжесть проломит своды подземных стоков.

В принципе, особняк этот был Клодию не нужен — у него был уже новый дом на Палатине, стена к стене с восстановленным домом Марка Цицерона. Но, узнав, что продается дом Скавра, Клодий не мог устоять. Почему — и сам не знал. Он купил этот дом, потому что должен был его купить. И слово «должен» выдавало весь характер тяжкой неволи, в которую он угодил. Милон швырял деньги направо и налево, и Клодий, соревнуясь с Милоном, должен был превзойти его во всем, и в безумствах — тоже. Прежний дом пришлось продать, чтобы хоть как-то покрыть непомерные расходы на новое жилище.

Новый дом стал символом его превосходства, залогом победы на предстоящих выборах. Клодий не сомневался, что получит должность претора. Это была не самая сложная задача. Куда труднее было не допустить Милона до консульской власти. Клодию быть претором при консуле Милоне? Нет, это невозможно!

Но Клодий не сомневался, что одолеет, ибо он найдет силы, которые сломят Милона. Он прибегнет к оружию, которого римляне боятся как огня, боятся больше, чем наводнения, больше, чем нашествия галлов.

— Что скажешь, если я предложу освободить всех рабов, а потом и рабов, и вольноотпущенников уравняю в правах с римскими гражданами? — спросил Клодий однажды утром у Зосима.

Тот не знал, что и ответить.

— Рабов нельзя сразу превратить в граждан, — сказал Зосим наконец.

— Ты — сторонник рабства? — изумился Клодий.

— Нет. Но многих рабов и так через шесть лет отпускают на свободу, — проговорил Зосим не очень уверенно. Ему было обидно, что сам он выслуживал свою вольную потом и кровью в смысле самом прямом, а другим свобода достанется просто так, даже если они были трусами, лентяями и предателями.

— Обычно! — передразнил Клодий. — Обычно, но не обязательно. Даже совсем не обязательно. Эти люди — наш последний резерв. Других нет. Как говорится, дело дошло до триариев.[153]

— Дело может кончиться хаосом, — предрек осторожный Зосим.

— Или тиранией. Но придется рискнуть. Когда Рим доходит до самого края, он всегда сулит свободу рабам — во времена Ганнибала из них формировали легионы, Сулла отпустил тысячи рабов на свободу, и все эти новоявленные Корнелии стояли за него горой. Теперь вновь настал час опасности и смуты. Воображаю, как будет кричать Цицерон, какие проклятия сыпать на мою голову.

— Я все эти годы думаю и не могу понять… — начал и замолчал Зосим.

— Что не можешь понять?

— Из-за чего вы поссорились.

— Теперь это не имеет значения. Мы лишь считаем обиды.

В тот же день Клодий объявил, что, сделавшись претором, добьется, чтобы вольноотпущенники получили право голоса не только в городских, но и в сельских трибах. Это был дальний расчет, с прицелом на консилий: Клодий заранее обеспечивал себе значительную долю голосов, ибо вольноотпущенники составляли примерно четверть населения Республики. Да, Клодий знал, что рискует: пока что это заявление не могло принести ему голосов ни плебса, ни аристократов, зато злило и тех, и других. Но Клодию было плевать на опасности, он шел к цели. Дорога сворачивалась перед ним спиралью, и он шагал по ней, забирая все круче и круче. У него были планы насчет рабов, и хотя он не готовил еще законодательных предложений, но говорил открыто, что в будущем ограничит срок рабства десятью годами, подавая надежду тем, кто этой надежды был лишен. И рабство как таковое скоро кончится само собой, и всем от этого будет только благо, потому что вместо рабства будет просто десятилетний контракт на работу, а раб всегда трудится без охоты, и римляне сами это скоро поймут. А еще он даст рабам право голоса, и с согласия своего господина рабы будут голосовать в трибе хозяина. Клодий, говоря это, внутренне улыбался — он-то знал, что слово «согласие» — оружие обоюдоострое. Свобода — странная богиня. Если она томится в неволе, надо очень плотно закрывать двери и навешивать один замок за другим. А если приоткроешь щелку — она вмиг вырвется, улетит, и тогда никакая сила ее не удержит!

Клодий, принимая бесчисленных гостей в своем огромном атрии, украшенном сверкающими черными колоннами, рассказывал о своих безумных проектах, ни минуты не сомневаясь, что его все равно изберут, потому что Клодий не может провалиться на выборах.

А он, все такой же красивый, как и много лет назад, с шапкой каштановых кудрей, с точеными чертами и бледной кожей, голосом порой резким, порой чарующим, требовал от Рима невозможного. Слушатели зачастую его не понимали, но кивали в ответ. Стоило кому-нибудь упомянуть при нем имя Помпея — он начинал насмешничать, стоило сказать доброе слово о Милоне — он начинал язвить. Он заказал карикатурные статуэтки Милона и Марка Туллия и выставил в своем атрии на видном месте.

На салютации по утрам к нему всегда являлись сотнями, так что огромный атрий едва вмещал желающих; плебс на улицах приветствовал его неизменно восторженными криками; толпа следовала за ним по пятам, куда бы он ни шел; он по-прежнему был для них народным трибуном, хотя срок его полномочий давно истек. Зосим или раб-номенклатор, если Зосима рядом не было, записывал на вощеные таблички просьбы и имена просителей. К толпе неимущего свободного люда теперь прибавились еще и рабы. Невольники показывали сенатору свои рубцы от плетей и клейма, выжженные за малейшие провинности. Одни просили защитить от жестокости хозяев, другие — снять с них металлические ошейники.

«Подождите, — говорил он им, — скоро вас сможет наказывать только суд и только за преступления, а у каждого в суде будет защитник, как закон требует этого для римских граждан».

Его слова тут же передавали из уст в уста и немилосердно искажали; ему целовали руки; его имя благословляли и проклинали одинаково горячо. Почти никто из аристократов не верил, что Клодий ведет эти речи всерьез, зато рабы верили безоглядно. Но кое-кто из знати догадывался, что он не шутит, — и ненавидели люто.

Странно, но он так сумел повернуть дело, что, при всей дерзости его предложений, в сенате у него тоже появились сторонники. Видимо, кое-кому нравилась мысль привести к избирательным урнам своих вольноотпущенников и рабов. Клодий умел не только убеждать, он умел очаровывать. Не испытывая больше недостатка в деньгах; он многим помогал, но именно помогал, а не подкупал. В курии теперь с ним здоровались почтительно, ибо знали, что на выборах от этого человека будет зависеть получение должности претора или консула; и те, кого он открыто поддерживал, чувствовали себя уже почти что избранными. Если рядом оказывался Цицерон, то сенаторы непременно отводили Клодия в сторону, чтобы перемолвиться с самым таинственным видом о какой-нибудь безделке, но при этом дружески похлопывали Бешеного по плечу. Эти маленькие комедии лицемерия были призваны одновременно польстить Клодию и позлить Цицерона.

Марк Туллий при виде этих изъявлений в дружбе бледнел, потом зеленел и бежал писать жалобные письма Аттику. Клодий ощущал почти физическую боль, которую испытывал этот человек. И еще ненависть — неистребимую ненависть к своей персоне. Казалось, эта ненависть лишь усиливалась от того, что «Спаситель отечества» теперь числился среди друзей Цезаря и вынужден был, изнывая от отвращения, защищать в суде мерзавца Ватиния, давнего Цезарева услужника. Ну, как же, великий оратор! Кто еще сможет убедить суд, что Ватиний невиновен? Все равно что доказать, будто в полдень не светло. А Цицерон способен доказать все что угодно. Во всяком случае, судьи сделают вид, что поверили.

Но какое дело Клодию до Ватиния или Цицерона? У него своя дорога, и он шел по ней, не оглядывался, чтобы проверить, кто следует за ним.

Квинтилий был месяцем событий, а сказать точнее, месяцем грома, который рокочет сам по себе, ибо молний не видно. Наконец были избраны консулы на этот год — а до того целых полгода Город и вся Республика жили безвластно под бессильной опекой интеррексов,[154] каждый из которых правил пять дней и, значит, не правил вовсе. После многочисленных подкупов и скандалов ставленники Цезаря и Помпея провалились, и к власти прорвались оптиматы. Клодий не препятствовал. Напротив, он постарался получить как можно больше денег во время этой кампании. Пусть сенаторы считают его своим — пока. Пусть опустошают свои кошельки — он наполнит свой. Богатство само по себе привлекательно.

А потом раскатом грома небывалой силы накрыло Рим. Пришли известия совершенно чудовищные, в которые никто не хотел поначалу верить, — будто Красс потерял всю армию и убит во время переговоров, и сын его Публий погиб в бою. Молодой Красс оказался совершенно беззащитным со своей легкой галльской конницей против тяжелой кавалерии парфян и парфянских лучников. Публий Красс пытался занять оборону на холме, но римлян засыпали стрелами, и молодой легат, раненный, с перебитой рукой, уже не в силах сражаться, велел прикончить себя, лишь бы не попасть в плен живым.

Красс-отец, уже видевший голову младшего сына насаженной на вражеское копье, уже осознавший, что разбит и надеяться почти не на что, отправился к парфянам на переговоры. Назад он не вернулся. Уцелел лишь квестор Гай Кассий Лонгин с небольшим отрядом конницы.

Рим застыл, пораженный… А потом… Нет, Рим не стал посыпать голову пеплом, он просто отвернулся от Востока и стал смотреть в сторону Галлии, ожидая, что Цезарь обрадует сенат и римский народ известиями о небывалых победах. Победы были, но Галлия продолжала бурлить.

Ну что же, Цезарь, у тебя еще будет возможность разбить парфян и затмить всех Катонов, Фламининов, Сципионов, Эмилиев Павлов, Клавдиев, Фабиев и Камиллов величием своей одинокой фигуры. Но, скорее всего, если тебя, Цезарь, до этого не убьют, ты сложишь голову там, где сложил ее Красс. А побежденная армия ни на что не может претендовать.

И тогда Рим достанется Публию Клодию Пульхру. Сенат будет отстранен, власть перейдет к народному консилию. Кто сказал, что Республика не дает насладиться властью всласть? Просто вы не знали, как ею пользоваться.

II

Клодий увидел знакомые носилки на Священной дороге, возле книжной лавки. Он не мог обознаться — то была лектика его сестры Клодии, теперь принадлежавшая ему. Да и рабы — бывшие сестрины носильщики. Клодий помнил этих рослых здоровяков — сестра жаловалась, что они съедают в день на три асса мяса каждый. У него вдруг возникла странная мысль, что там, в носилках, может быть умершая Клодия. Он ее любил, несмотря ни на что, он тосковал по ней; она снилась ему ночами.

Нелепая догадка вдруг обернулась уверенностью вопреки всякой логике. Там она, прекрасная Лесбия поэта, его Волоокая!

Он пока не видел, кто сидит внутри, — лишь занавески колебались, и абрис неверной тени можно было угадать сквозь белизну тончайшей ткани. Возле носилок стоял здоровяк с бычьей шеей — Марк Антоний — и любезничал с сидевшей в носилках женщиной. Теперь Клодий слышал женский голос, но не мог понять, кому тот голос принадлежит. Он хотел услышать голос Клодии. Он должен был услышать ее!

Марк Антоний захохотал и попытался схватить женщину в носилках за руку. Клодий сделал несколько шагов и разглядел ту, что сидела внутри. Это была его жена Фульвия. Глаза ее блестели, щеки раскраснелись. Она кокетливо выдергивала ручку из лапищи Марка. Троица праздных шалопаев, из тех, что вечно слоняются под рострами, глазели на занятную сцену во все глаза.

— Рад видеть тебя, женушка, — сказал Клодий ледяным тоном.

Фульвия игриво хихикнула.

— Я тут беседую с Марком Антонием о поэме Лукреция.[155] Ему не нравится. — Ее трудно было смутить. Вернее, ее невозможно было смутить. Марк Антоний глупо улыбался, как будто поэма Лукреция была чем-то веселым.

— Не знал, что Марк у нас поклонник поэзии, тем более такой, — съязвил Клодий. — Может быть, он даже заучил какой-нибудь стих наизусть?

— Он сказал мне, — с восхитительной наглостью продолжала Фульвия, — что ему нравятся такие строки:

«Так весь мир обновляется вечно;

Смертные твари живут, одни чередуясь с другими,

Племя одно начинает расти, вымирает другое,

И поколенья живущих сменяются в краткое время,

В руки из рук отдавая, как в беге, светильники жизни».

— Замечательно, — поддакнул Марк Антоний.

— Значит, ты не веришь, что душа твоя бессмертна? — спросил Клодий.

Антоний беспомощно глянул на Фульвию.

— Душа? — переспросила она и изумленно вскинула подведенные сурьмой брови. — Неужели ты, Клодий, когда-нибудь думаешь о душе? Ты!

Марк Антоний вдруг разразился гомерическим хохотом, найдя слова Фульвии забавными.

— И вообще, мне душно. — Матрона демонстративно провела ручкой по лбу. — Домой! Скорее! — прикрикнула она рабам.

Носильщики тут же припустили со всех ног.

— Тебе что, мало твоей актерки Кифареды, что ты решил приударить за моей женой? — Клодий повернулся к Марку.

Тот был на голову его выше и раза в два шире в плечах. О физической силе Антония ходили легенды.

— А, Клодий, вождь рабов, решивший всех нас сделать клеймеными, — отвечал Марк Антоний, нагло ухмыляясь.

— А, Марк Антоний! Знаменитый оратор! Говорят, ты собирался вчера держать речь на форуме, но вместо слов из твоих уст полезла блевотина, потому как ты перебрал накануне неразбавленного вейского вина. Хорошо, что кто-то из друзей подставил тебе свой плащ, а то бы весь форум оказался заблеванным.

Марк Антоний побагровел, выдернул меч и кинулся на Клодия. Но тому удалось ускользнуть. Клодий взлетел по ступеням ближайшей книжной лавки и встал в узком проеме, выставив вперед меч. Марк Антоний ринулся за ним, надеясь на свою бычью силу. Но сила в этот раз не помогла. Клодий отбил удар, нацеленный ему в живот, и сам сделал выпад, Марк Антоний отшатнулся и слетел вниз. Поднялся, покосился на свой меч. От клинка осталась ровно половина. Клодий привез свой меч из Галлии, он был длиннее, и, главное, металл был куда лучше римского.

Марк Антоний выругался.

— Тебя все равно прирежут, как жертвенную свинью, — крикнул он так, чтобы услышали зеваки.

— Твой конец будет не лучше, — посулил Клодий.

Марк Антоний зарычал и вновь кинулся в атаку.

И вновь его клинок укоротился вдвое, а сам он опять очутился внизу.

— Я еще буду трахать твою жену! — пообещал он и удалился с гордым видом.

III

Вернувшись домой, Клодий даже не пожелал разговаривать с Фульвией. Он прошел в таблин, затянул занавеску и долго сидел в одиночестве, читая. Потом что-то писал.

Когда Зосим заглянул в таблин, его патрон сворачивал свиток. Зажав конец пергамента под подбородком, Клодий наматывал рукопись на скалку, вращая рожки из слоновой кости. Зосим, как завороженный, наблюдал за действиями патрона. Свитки Клодий спрятал в футляр. Футляров было два, свитков — восемь.

— Мои записи за шестнадцать лет, — сказал Клодий. — Кстати, ты написал свою историю Рима, как собирался?

Зосим отрицательно мотнул головой.

— Что так? Недосуг?

В ответ — неопределенное пожатие плеч.

— Все пишут нынче, — усмехнулся Клодий, поглаживая красный сафьян футляра. — Мир рушится, и все торопятся что-нибудь сочинить напоследок. Лукреций — поэму о природе вещей, Катулл — стихи о моей сестрице, Цицерон — философские трактаты, Варрон — научные труды, Цезарь — записки о Галльской войне. Вот и мы с тобой сочиняем. Тебя это не смущает?

— Нет, доминус.

— Почему?

— Когда человек пишет, он соревнуется сам с собою, а не с кем-то другим.

— Утешил, ничего не скажешь! С собой соперничать хуже всего — тут никогда не победишь. — Клодий хитро прищурился. — Хочешь, подарю тебе свои записи?

— Доминус!

— Ну, конечно! — Мысль подарить записки Зосиму показалась удачной. — Вот! — Он вложил оба футляра вольноотпущеннику в руки.

— Зачем? — Зосим не знал, чего в этом подарке больше — доверия или насмешки.

— Как — зачем? Ты выскоблишь в пергаментах все, что не понравится, и напишешь на них свою историю Рима, как давно мечтал. Экономия материала. Палимпсест.[156] Вся наша жизнь, вся наша история, в конце концов, только палимпсест.

— Я не могу.

— Что не можешь? Написать историю?

— Соскоблить твой текст. Ведь ты столько лет писал!

Клодий пожал плечами:

— Это сейчас тебе кажется, что не можешь. Но потом ты это сделаешь, я знаю. И долго не раздумывай. — Клодий похлопал вольноотпущенника по плечу. — Я чту старое правило: патрон должен помнить услуги клиента. И я помню. Так что, Зосим, как только мы расправимся с Милоном, я куплю тебе уютный домик с садом где-нибудь недалеко от Рима, ты женишься, будешь жить в тишине и покое и писать свою историю, книгу за книгой.

Зосим охнул, как от боли.

— Не хочешь, чтобы я больше служил тебе? — воскликнул с упреком. Но патрон лишь сильнее сжал плечо вольноотпущенника.

— Ты же мечтаешь об этом, знаю.

— Я хочу лишь служить тебе, доминус.

— Что ж получается? Ты второй раз отказываешься от тихого сидения в библиотеке?! — Клодий рассмеялся.

— Получается так, доминус, — улыбнулся Зосим и в эту минуту вдруг сделался необыкновенно похож на патрона. С годами сходство меж ними только росло. Даже раны они порой получали схожие, манера говорить, манера держать голову — все больше и больше Зосим копировал брата.

— Кстати, ты не слышал, в Городе еще не говорят о консилии?

— Насколько я могу судить, пока ничего.

— Отлично, просто отлично! Я кое с кем поделился своими планами. Боюсь, рановато. Сначала мы должны подготовить сторонников в провинции, а потом уже в Городе объявить о проекте нового закона. Но надо действовать быстро, пока оптиматы пребывают в растерянности, пока никто из народных трибунов не осмелится наложить вето. О, боги! Иногда мне кажется, что не кровь стучит у меня в висках, а время. Я сумею разорвать его круг. Я превращу его в дорогу. И я пройду… Ты понимаешь, Зосим, я пройду там, где время останавливается! — Клодий вскочил и сделал по таблину несколько шагов.

Потом вновь сел. Зосим ничего не ответил, лишь в знак верности коснулся правой руки патрона.

— Знаешь, я по несколько раз в день прикидываю, что бы было, если бы я погиб в Галлии? Наверняка начались бы беспорядки, поджоги, Помпей воспользовался бы ситуацией и постарался захватить власть. Цицерон был бы наверху блаженства. Но вышло так, что мне выпала как бы вторая жизнь. Я родился заново. И вот, все еще страдая от ран, я вершу дела совершенно удивительные. — Клодий улыбнулся.

Он вновь поднялся и прошелся по таблину.

— Как только я стану претором, предложу народному собранию утвердить пост префекта ночной стражи. И назначить этим префектом тебя. Нынешнюю службу надо реорганизовать. Набрать куда больше людей — вольноотпущенников и государственных рабов, организовать пожарные команды и отряды для охраны в ночное время. Мне нужен порядок в Городе. И городские когорты одни с этим не справятся. Ну как, возьмешься?

— Да, доминус.

Разве верный Зосим мог ему отказать? Он как вьючный мул потянет любую поклажу, не требуя ни славы, ни награды. А впрочем, почему его не наградить? Всем, всем надо воздавать за доблесть, никого не забывая. Клодий повернулся и глянул на золотой ларец, стоящий на ларе с книгами, — подарок Птолемея Авлета. Не раздумывая, он взял ларец, отпер и подошел к Зосиму.

— Подставь руки, — приказал Клодий.

Вольноотпущенник спешно положил свитки на пол и протянул руки, патрон высыпал ему на ладони все, что оставалось в ларце, — жемчужины, золотые украшения с инкрустацией из цветной смальты, золотые монеты. Часть просыпалась на пол.

— Это твое, — сказал Клодий кратко. Потом поставил рядом с Зосимом ларец. — Он тоже твой.

— Зачем было тогда высыпать? — пожал плечами Зосим и принялся собирать с пола монеты и жемчужины. Подумал и положил свитки в ларец — место истраченного золота заняли рукописи.

— У нас с тобой еще очень много дел, Зосим, — принялся перечислять задачи Клодий. — Во-первых, создать консилий, затем — сократить выдачи хлеба. С появлением консилия нам не нужны будут эти тысячи паразитов в Городе. Устроим римские колонии в Карфагене и Коринфе, выведем туда тысячи неимущих — пусть работают, торгуют, богатеют, а не шатаются с утра до вечера по форуму. — Он бессовестно крал чужие идеи, и это ему нравилось. — А самая сложная задача — заставить Цезаря переправить свои легионы из Галлии прямиком в Сирию, на покорение Парфии.

— Такое возможно? — усомнился Зосим.

— Вполне. — Клодий улыбнулся. — У меня есть заклинание, которое подействует на Цезаря безотказно.

— Какое? — спросил Зосим. Он знал, что патрон ждет этого вопроса.

— Слава Александра! Слава Александра заставит Цезаря отправиться в Египет и Парфию. И, возможно, в Индию. И я в этом ему препятствовать не буду. О, наши недруги на Востоке еще рано хоронят Рим. У нас еще столько сил! — Клодий сжал кулаки.

IV

Уже когда Зосим ушел к себе в комнату, в таблин влетела Фульвия.

— Я не позволю тебе так со мной обращаться! — Кулачки ее были сжаты, глаза горели.

— Как — так? — Клодий казался невозмутимым.

— Ты относишься ко мне, как к пустому месту! Ты же видел меня и Марка…

— Ты хочешь, чтобы я тебя ревновал?

— А ты что, не ревнуешь?

— У меня есть повод?

— Опять ты все перевернул!

— Так есть у меня повод или нет?

Он подошел к ней вплотную и на всякий случай взял ее за руки, чтобы она не вцепилась ногтями ему в лицо.

— Ты хочешь развестись со мной и жениться на Октавии, на этой дурочке, что находится с Цезарем в родстве.

— Октавия уже просватана.

— Ну и что? Цезарь разорвет помолвку.

— Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я женился на Октавии?

— Прекрати! — Она клацнула зубами. — Или я тебя укушу.

— А ведь Марк Антоний — родственник Цезаря. Может быть, это ты решила породниться с императором? А?

Фульвия попыталась вырваться, но безуспешно.

— Ты — мерзавец! Мерзавец! — закричала она.

— Или тебе нравятся такие мужчины? Громоздкие? Тяжелые?

Она задохнулась от ярости и попыталась пнуть мужа коленом в пах, но тот успел согнуть ногу, и ее коленка пребольно ударилась о его. После чего Клодий наконец разжал руки. Фульвия упала на стул и разрыдалась.

— Мне больно, — запричитала она.

— Больно? Неужели? А я был уверен, что тебе нравится, когда тебе причиняют боль. Знаешь, милашка, у меня в Альбанской усадьбе есть два раба — Грил и Посидоний. Они вращают мельничный жернов уже несколько лет. Так вот, милочка, если ты мне изменишь, если я поймаю тебя с этим бугаем Марком, — тут лицо его страшно исказилось, — то я отдам тебя сначала на потеху этим двум рабам, а потом велю им перемолоть тебя на мельнице вместо зерна.

Слезы на глазах Фульвии высохли.

— Ты шутишь… — только и сумела она выдавить. На мужа в этот миг она смотрела с восторгом: его ярость и его жестокость действовали на нее возбуждающе.

Клодий скривил губы:

— Если подобная перспектива тебя веселит, то считай мое обещание шуткой.

Картина VIII. Помпей Великий, Милон и Цицерон

Декабрь 53 года до н. э

I

Кавсиний Схола зачастил в Рим к своему старому другу Публию Клодию. Возможно, потому, что у Клодия теперь водились денежки, и Кавсиний уже и раз, и другой брал в долг. Однако помогал другу кандидат в преторы отнюдь не бескорыстно. Взамен на обещание повременить с отдачей долга Клодий получил от Кавсиния обещание подготовить к лету всех жителей Интерамны к приезду в Город на голосование по одному очень важному вопросу. Что за вопрос — Клодий объяснять не стал. Кавсиний Схола попытался подпоить клиента Гая Клодия и вытянуть у того, о чем идет речь. Гай Клодий пил охотно и даже сделался довольно болтлив. Во всяком случае, он со значительным видом намекнул, что речь идет о каком-то важном законе, столь важном, что Клодий заранее разыскивает по всей Италии людей, которым когда-то оказывал услуги, подкрепляет давнюю дружбу деньгами, а взамен просит всего лишь привести в нужный день всех римских граждан на голосование. Из Этрурии, где у Клодия обширные имения, к нему что ни день приезжают посланцы, и это уже замечено, и тревожит врагов. Назревало что-то грандиозное, невиданное — Клодий оплетал сетью всю Италию, готовясь нанести удар. Кавсиний Схола не стал допытываться — какой именно, и на следующий день уехал к себе в Интерамну. Так что на следующий вечер, сидя за чашей в таверне, Гай Клодий, привыкший к пирушкам, испытывал странную пустоту — накануне он делал значительные намеки, и вдруг больше никто не пытается выведать планы его патрона. А планы были столь необычные, что молчать о них становилось все труднее и труднее…

И тут напротив Гая уселся Феофан из Митилен…

II

Милон старался не выказывать раздражения при встрече. Напротив, он улыбнулся как можно любезнее, приветствовал Великого голосом льстивым, почти слащавым, и только после повторного приглашения опустился на стул подле жаровни. Сам Помпей расхаживал по таблину, что свидетельствовало о сильном волнении. В загородной усадьбе Великого обстановка была, как и в те дни, когда здесь проживала Юлия. Ее бюст, поражающий сходством, стоял в углу таблина, и мраморная Юлия смотрела на гостя нарисованными глазами. Только взгляд этот был какой-то напряженный, будто Юлия всматривалась во что-то, но никак не могла разглядеть. На ложе, стоящем между ларем с книгами и жаровней, примятое, пестрело нашитым узором явно самодельное покрывало — незаконченная работа Юлии. Все здесь напоминало о ней. А между тем говорили, что Помпей собирается жениться вновь.

— Ты слышал? — голосом обвинителя спросил Помпей, останавливаясь перед Милоном. — Слышал, что задумал Публий Клодий?

— Рассказывают, что он собирается фактически уравнять в правах вольноотпущенников и римских граждан, — ответил Милон. — Но это, кажется, не тайна.

— Я о другом. Ты что-нибудь знаешь о консилии?

Милон замялся:

— В первый раз слышу. А что это такое?

— Ха! — Помпей погрозил кому-то. Видимо — Клодию. — Новая выдумка Бешеного. Он хочет отменить народное собрание и устроить выборы в свой консилий по всей Республике. От каждой общины — определенное число граждан. Консилий будет собираться в комициальные дни[157] и решать все вопросы, которые прежде решало народное собрание.

— Погоди! Что ж это такое? А сенат?

— Вот именно, сенат! — Помпей вскинул руки к потолку. Этот жест он позаимствовал у Цицерона. — Сенат будет растоптан! Бешеный уничтожит оптиматов, уничтожит!

— Комиции не примут подобный закон.

— Не примут? Очень даже примут. Гай Клодий, клиент Бешеного, проболтался Феофану из Митилен, что Клодий по всей Италии готовит своих сторонников — чтобы они прибыли в Город и проголосовали за его консилий. Этрурия уже вся на его стороне. Ты должен не пропустить этого человека в преторы.

— А как же ваша амицития? Как же соглашение между тобой, Клодием и Цезарем?

— Соглашения давно уже нет. К тому же, я уверен, консилий Цезарю тоже не понравится.

— Клодия надо остановить. — Милон выразительно глянул на Помпея. — Но боюсь, что на выборах его никак не завалить. Пусть одна половина оптиматов его ненавидит, но с другой половиной он в родстве. Палатинская триба — вся его. Коллегии, в большинстве, тоже. Пролетарии его носят на руках, теперь и среди провинциалов у него немало сторонников. И я уверен, если Гипсей и Метелл Сципион станут консулами, эти бесцветные личности будут все начинания Клодия поддерживать.

— Хорошо! — воскликнул раздраженно Помпей — сразу видно, решение далось ему непросто. — Я не буду поддерживать Метелла Сципиона. Ты станешь консулом.

Милон пожал плечами:

— Это не решит проблему. Завтра Бешеный устроит новые игры.

Помпей вновь заколебался. Он был, как старый конь, который никогда прежде не брал такой высоты, а упрямый ездок бил его пятками и гнал перепрыгнуть. Ну же!

И Великий решился:

— Убей его! Тогда убей его! Возьми и убей! Все! Хватит! Его сатурналии кончились! — выкрикнул он, как команду легиону.

— Ладно… — проговорил задумчиво Милон. — Но кто меня прикроет, когда я его зарежу? Многочисленные Клавдии тут же потянут меня в суд.

— Его брат Аппий только что отбыл в Киликию как проконсул управлять провинцией, его племянники — глупые щенки, которые только-только пробуют зубы на форуме. Тебя всегда защитит Цицерон.

— О, конечно… Вот только…

— Но мы должны все устроить, как должно.

— Что — как должно? Убийство? — не понял Милон.

— Все должно выглядеть так, будто Клодий напал на тебя, а ты защищался. Его нетрудно будет подловить, клянусь Геркулесом!

Милон задумался. Он не ожидал, что Великий может предложить такое.

— Нужно, чтобы кто-то из доверенных людей Клодия нам помог… Постой! Ведь этот Гай Клодий, который проболтался насчет консилия, теперь у нас в руках. Так? Если он не хочет, чтобы о его промашке стало известно патрону, он нам поможет, а несколько тысяч сестерциев и вовсе сделают его усердным. — Тонкие губы Милона раздвинулись в змеиной усмешке.

— Мы делаем это во благо Республики, и, кто нас не поддержит, тот враг народа,[158] — прошептал Помпей.

Интермедия

СНОВА АППИЕВА ДОРОГА

18 января 52 года до н. э

11-й час дня

I

Зосим сидел на корточках подле патрона. От большой потери крови движения Клодия сделались вялыми, и руки поднимались как-то нехотя, и даже дышал он с трудом и видел смутно — особенно в густой известковой пыли, что окутала все помещение таверны.

— Дай-ка сюда его плащ и тунику, — сказал Полибий.

— Что? — не понял Зосим.

— Его плащ и тунику. Я надену, они примут меня за хозяина. Я отвлеку скотов, а ты уводи Клодия.

— Полибий, ты не похож на Клодия.

— Ерунда! Роста мы почти одного с ним, цвет волос — тот же. Главное — одежда. Если я накину плащ, все бросятся на меня — в первый миг. Не бойся, я не поддамся, — хмыкнул гладиатор. — Я покажу Милоновым скотам, как надо сражаться. Давай, не подведи, Зосим!

От удара дверь треснула, и содрогнулась вся таверна. Вновь посыпалась известь. Стало почти ничего не видно.

— Скорее! — Зосим закинул руку раненого патрона себе на плечо. — Уходим!

Дверь уже трещала — доски выламывались одна за другой, и три полосы света, будто чьи-то огромные пальцы, протянулись в таверну.

Зосим едва не закричал от ужаса. Там, на дороге, он не испытывал страха, а теперь вдруг будто кто ледяной рукой стиснул сердце. От нового удара дверь рухнула, и люди Милона хлынули внутрь. Сразу стало тесно — не понять, где свой, где чужой. Били палками наугад, разили мечами. Дыра, пробитая скамьей, была рядом, и кто-то в эту дыру сейчас выползал, наружу, в кусты, к спасению. Зосим схватил ползущего за лодыжку, и тут же беглец обернулся и полоснул вольноотпущенника кинжалом по руке. Зосим увидел прищуренные глаза и фиолетовое пятно на лбу. Этруск. Зосим выпустил ногу клейменого. Потому что в этот миг в таверне закричали сразу пять или шесть голосов:

— Вот он! Он!

И послышалось смачное шлепанье — будто кто-то отбивал огромный кусок мяса на кухне.

Зосим охнул, протолкнул Клодия в дыру и сам полез следом.

II

Люди Милона ворвались в таверну. Они устремились сразу к задней стене, рассчитывая, что именно там укрылся раненый Клодий. В известковой пыли, как в тумане, мелькнул щегольской плащ сенатора. Сразу несколько человек кинулись на добычу.

Полибий прижался к стене, отбивая удары. В пыли, как в чадном дыму, люди Милона, хмелея от крови, убивали рабов Клодия. То из одного угла таверны, то из другого слышался истошный визг. Прежде смелые, люди Клодия не кинулись бежать — они отражали удары палками и мечами, а растеряв оружие, вцеплялись нападавшим в волосы или даже кусались. Но они как будто утратили разом умение побеждать и гибли бесполезно, как гибли римляне под Каннами. Напрасно хозяин таверны схватил медный котел с кипящей похлебкой и плескал в нападавших — из-за тяжести котла он был медлителен, и бойцы Милона успевали увернуться от его кухонной лавы, пока Евдам не ударил кабатчика копьем в шею. Хозяин стал валиться набок, хрипя, и выронил котел. Горячая жидкость хлынула под ноги дерущимся. Люди падали, визжали от боли. Стало уже вовсе не разобрать — где свои, где чужие. Полибию даже почудилось, что никого из своих не осталось, что вокруг только враги беснуются и кричат. На миг показалось, что у стены увидел он себя с мечом в деснице. Его двойник бился отчаянно.

— Держись! — крикнул Полибий.

В тот же миг его двойник исчез. Бежал в пробитую дыру или погиб — Полибий так и не узнал.

Человек пять или шесть атаковали гладиатора. Он сражался с нападавшими долгие-долгие мгновения, пока один из клинков не вспорол Лжеклодию кожу на лбу, и хлынула кровь, заливая глаза. Почти сразу же Полибий ощутил удар под ребра, и его прибило к стене. Еще один удар — вновь в лицо. И третий — в шею, копьем. Боли не было. Он чувствовал, как клинки и наконечник копья разрывают его плоть, как кровь бьет из ран и сбегает по коже. Но это была не боль. Странно — он все еще жил. Еще даже сумел поднять руку с мечом и полоснуть по чьей-то наглой роже, что оказалась слишком близко.

— Меня не убить! — зарычал он и подался вперед.

Новый удар пронзил его насквозь. Кожа лопнула на спине, и меч вышел под лопаткой. На миг ноги оторвались от земли, и гладиатор повис на пронзившем его клинке. Глянул в глаза убийце. Увидел черное мельтешенье зрачков и разинутый рот, из которого несло луком.

— Биррия! — хотел выкрикнуть он. Но лишь теплое облачко вылетело изо рта.

Биррия стряхнул с клинка его тело в известковую пыль, под ноги дерущимся.

Тут же бездыханное тело ухватили за руки и поволокли из таверны. По дороге пинали в бока, сорвали плащ и тунику — и так, обнаженного, кинули в пыль перед носилками Милона. Тот стоял очень бледный, теребя фибулу дорожного плаща на груди, и, когда убитый привалился к его ногам, Милон нервно хихикнул и подался назад.

— Что с ним делать? — спросил Биррия.

Милон молчал, глядя на изуродованный труп. Лицо, залитое кровью и перепачканное в пыли, напоминало чудовищную маску. Лишь один полуоткрытый глаз смотрел незряче и страшно. Окровавленный рот растянулся в безобразной улыбке — один из ударов рассек губы. Милон попытался сосчитать раны на теле — и сбился.

— Так что с ним делать? — повторил Биррия.

— Бросьте здесь. В Риме будут счастливы, что он подох, — отозвался Милон.

— Едем в Ланувий? — спросил кто-то.

— Нет! — отрезал Милон. — Теперь — в Альбанское имение Клодия. Там его мальчишка.

III

Зосим бежал вдоль дороги за кустами — к Риму, как будто рассчитывал от Бовилл добежать до самой столицы. Тело потерявшего сознание Клодия казалось неимоверно тяжелым. И все же Зосим, пригибаясь, волок его на спине, не останавливался ни на миг. Вольноотпущенник бросил и меч, и кинжал — лишняя тяжесть, совершенно ненужная, — оторвал ремень от сандалия и связал им руки патрона. Потом накинул руки себе на шею и так нес Клодия.

— Не смей умирать, — бормотал Зосим сквозь зубы, чувствуя, как пот заливает лицо. — Не смей. — Он вдруг вспомнил, что пожертвовал — так ему казалось — ради патрона Александрийской библиотекой, ярость охватила его, и он закричал во весь голос: — Не смей!

Раненый ответил ему слабым мычанием.

«Донесу его до тех дубов и упаду», — решил Зосим, приметив несколько могучих деревьев впереди.

Наконец и силы Зосима иссякли. Он рухнул на траву и долго лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Клодий подле него не двигался — лишь порой вольноотпущенник слышал, как патрон стонет в беспамятстве. Когда же Зосим немного отдышался, оказалось, что почти совсем стемнело. Лишь на западе теплилась желтая полоска.

И тут Зосим услышал стук копыт — кто-то скакал по дороге из Рима. Зосим прислушался. Всадник был один. Топот замер — конный остановился. Странно. Очень странно. Впрочем, раздумывать было некогда. Вольноотпущенник пожалел, что бросил меч — сейчас бы пригодился. Но все равно Зосим должен отнять у путника лошадь, иначе Клодий умрет до утра.

Как говорит его патрон: «Смелым Судьба помогает!» Крадучись, Зосим подобрался к дороге и скорчился за гробницей. Одинокий всадник застыл неподвижно. В отблеске догорающего заката можно было лишь смутно различить его фигуру. Что он делает? Как будто раздумывает, ехать ему дальше или нет. А впрочем, не важно! Нужна лошадь! Зосим ринулся вперед, вцепился в беспечного седока и вмиг стащил на землю.

— Помо… — Крик тут же замер — Зосим ударил всадника в живот; затем выхватил из ножен на поясе путника меч, но убивать не стал, лишь пнул побольнее жертву в бок.

Несчастный вновь закричал. Конь, испугавшись, шарахнулся в сторону, вскинул задом несколько раз и поскакал по дороге.

— Стой! — завопил Зосим и кинулся за конем.

Но куда ему, усталому, тягаться с четвероногим.

Вскоре скакун исчез в темноте. Зосим остановился. Бежать дальше было опасно — можно натолкнуться на Милона и его людей. К тому же Зосим вполне мог потерять место, где спрятал патрона.

Зосим потрусил назад. Человек, на которого он напал, пошатываясь, вставал на ноги.

— Упустил коня, разбойник, — злорадно проговорил ограбленный. — Посмотрим, что я с тобой сделаю!

Наверное, в ярости Зосим мог бы угостить этого типа ударом меча, вот только голос показался знакомым.

— Схола! — изумился Зосим.

— Откуда ты меня знаешь? — Ограбленный растерялся.

— Я же — Зосим. Вольноотпущенник Клодия.

— Зосим? Идиот! Зачем ты на меня напал?

— Мне лошадь была нужна — патрона в Рим отвезти. Его сильно ранили.

— Где он?

— Там, под деревьями. Нам удалось бежать.

— О, боги, ну надо же… — Кавсиний сокрушенно замотал головой. — И что мы теперь будем делать?

— Не знаю.

— Надо вернуться в таверну и разведать, что там, — решил Кавсиний Схола.

— Опасно. Вдруг Милон решил вернуться в Рим, и мы с ним столкнемся?

— Другого выхода нет. До Города нам с раненым никак не добраться. А в таверне можно найти помощь. Может быть, встретим кого из рабов. Главное — найти какую-нибудь повозку или носилки.

IV

Уже давно стемнело, когда сенатор Секст Тедий миновал святилище Доброй богини, а затем подозрительную таверну — в окнах ни огонька, и вокруг ни души. Первыми шли четверо рабов с факелами, затем охранники и, наконец, носильщики с лектикой. Разглядев в свете факелов носилки сенатора и его охрану, два человека поспешили навстречу. Сенатор высунулся из носилок, а люди его сомкнулись и обнажили на всякий случай мечи. Незнакомцы остановились.

— Доминус, сенатор Тедий! Наконец-то! — закричал один из них. — Там сенатор Публий Клодий. Его тяжело ранили люди Милона. Помоги! Во имя Судьбы, помоги!

Секст Тедий не поверил поначалу, решил, что это нелепая уловка грабителей, которые решили воспользоваться темнотой и напасть на припозднившегося путника, но при свете факелов заметил разорванную тунику и кровавые пятна на ткани.

— Я — Кавсиний Схола, — сказал второй. — Друг Публия Клодия. Ты же меня знаешь.

Сенатор не был уверен, что перед ним действительно Кавсиний, — тот был весь в пыли, губа разбита. Но все же Секст Тедий кивнул. И велел одному из своих рабов проверить, правду ли говорят эти двое.

Раб вскоре вернулся.

— Там в самом деле Публий Клодий. Его прячут в кустах. Но только, похоже, он мертвый.

Сенатор Секст Тедий выбрался из носилок и пошел к указанному месту. Двое вынесли недвижное тело на дорогу. Клодий был в одной набедренной повязке, плечо перевязано, повязка набухла кровью. Волосы сенатора были в пыли и потому казались седыми. А лицо — каким-то необыкновенно умиротворенным. Тедий наклонился, пытаясь уловить дыхание раненого. Но дыхания не было. Клодий умер.

— Он прожил, — сказал Тедий, распрямляясь.

— Нет, он жив, просто без сознания, — замотал головой Зосим. — Он жив, жив!

Несчастный вольноотпущенник походил на помешанного. Его не стали переубеждать.

Сенатор велел достать из своих вещей тогу и завернуть в нее тело Клодия, подумал и уступил свои носилки. Носильщики бегом устремились в Город, а сам Секст Тедий пешком двинулся со своими людьми назад в усадьбу.

V

Каждому встречному носильщики и уцелевшие люди Клодия кричали, что несут убитого народного защитника в Город. Вскоре уже изрядная толпа, освещаемая немногочисленными факелами, валила по Аппиевой дороге к Риму. Если попадались встречные, они поворачивали назад, если люди Клодия нагоняли попутчиков, те тоже вливались в толпу.

Когда в темноте процессия достигла Города, ей навстречу стал сбегаться народ с факелами. То там, то здесь вспыхивали огни — весть, что Милон убил Публия Клодия, распространялась по Риму мгновенно.

Кто-то успел предупредить Фульвию, и, когда толпа достигла нового Клодиева дома на Палатине, двери были распахнуты, и Фульвия с распущенными волосами и в разорванной одежде кинулась навстречу носилкам. Она вопила, каталась по полу, выкрикивала что-то бессвязное. А может, и не слишком бессвязное — в ее воплях можно было отчетливо разобрать имена Цицерона, Милона и Помпея.

Народ все сходился. Уже все пространство перед домом было запружено, и даже на форуме собиралась толпа, как будто Клодий намеревался там выступать. Человек двадцать бегали по Риму с факелами и кричали, что ищут Милона, хотя нелепо было его искать в Городе, если еще накануне он из Города выехал.

Среди этого горя, похожего на всеобщее помешательство, один Клодий оставался невозмутим. Он лежал, перепачканный в дорожной пыли и крови, завернутый наскоро в чужую сенаторскую тогу, посреди своего огромного атрия с черными колоннами; и пламя факелов вспыхивало алым на фоне сверкающего мрамора. Огромный атрий был уже полностью забит людьми, и каждый норовил тронуть убитого за руку и заглянуть в лицо.

Акт V

ПОЖАР

Картина I. На следующий день…

19 января 52 года до н. э

I

Утром со всех сторон на форум сбегались люди, толпа ярилась, рыдания перемежались проклятиями. Больше других суетился клиент убитого Гай Клодий. Он всем и каждому подтверждал, что Милоном убит Публий Клодий, потрясал кулаками, грозил расправой убийцам и требовал сжечь тело народного любимца не где-нибудь, а прямо здесь, на форуме! Пусть проклятые оптиматы увидят, что смерть Клодия им даром не пройдет! Месть! Месть!

— Месть! — подхватила толпа и ринулись в Гостилиеву курию, где столетиями заседал сенат Рима.

Второпях вытащили из курии деревянные скамьи и сложили костер подле. Из близлежащих домов снесли на форум все сколько-нибудь подходящее для огня — свое и чужое. Потом на руках принесли тело Клодия и водрузили на огромный костер. Он лежал под наклоном и, казалось, взирал на сошедший с ума Город с высоты, наблюдал за происходящим и торжествовал, наслаждаясь любовью толпы и своей властью над нею.

Костер подожгли с трех сторон, сухое дерево мгновенно вспыхнуло, огонь перекинулся на Гостилиеву курию. Никто даже не пытался ее тушить. Толпа как зачарованная смотрела на пылающее здание, кто-то даже принес амфору масла и плеснул на ступени.

Вместе с телом народного трибуна умирала в огне мятежа Республика.

II

Люди Милона ворвались в Альбанскую усадьбу Клодия на рассвете. Ключница только-только поднялась и резала хлеб, чтобы накормить домашних — рабов и свободных. Работы в этот зимний день предвиделось немного: женщины собирались шить из старых туник лоскутные одеяла, несколько человек должны были поправить упавшую изгородь на дальнем поле, остальным поручалось заняться починкой мотыг и плугов к предстоящему севу. Да еще с десяток бездельников оставались в доме, где заново штукатурили хозяйские покои.

И тут, как банда разбойников, налетели люди Милона. Управляющий и двое вольноотпущенников попытались встать у них на пути. Тибр во время наводнения остановить было бы легче. Вольноотпущенники тут же были убиты, а управляющий схвачен, связан и притащен на кухню в виде самом жалком. Следом неспешно вошел Милон. Женщины завизжали, но тут же смолкли, в ужасе зажимая ладонями рты.

— Где мальчишка Клодия? — спросил кандидат в консулы, усаживаясь на скамью, где обычно сиживали рабы за вечерней трапезой, жадно поглощая густую похлебку, сваренную из бобов вместе со стручками и заправленную оливковым маслом.

Управляющий трясся, как осенний лист.

— Так где мальчишка? — повторил Милон спокойным, почти равнодушным тоном.

— Не знаю, — наконец выдавил управляющий и покосился на кинжал, который Биррия накалял на огне. — Клянусь Юпитером, не знаю!

— А кто знает?

Управляющий беспомощно шлепнул губами. Но тут вновь глянул на светящийся красным кинжал и плаксиво выкрикнул:

— Галикор знает! Он прибежал вечером, сказал, что от господина, и сам спрятал куда-то мальчишку.

— Где этот Галикор?

— С другими рабами.

Милон дернул в сторону Биррии подбородком.

— Приведи Галикора.

Управляющего отпустили, и старик рухнул на пол мешком.

— Доминус, так ведь нельзя, — простонал он, утирая с разбитой губы кровь.

— Твой хозяин мертв, — злорадно ухмыльнулся Милон.

Управляющий заскулил.

Два раба Милона притащили Галикора. Тот даже не сопротивлялся, шел спокойно, зная, что вырваться и убежать не удастся.

— Где мальчишка? — спросил Милон.

— Какой мальчишка? — глядя в потолок, спросил Галикор.

Сверху, из спален прислуги донесся женский визг — это люди Милона добрались до двух хорошеньких служанок, что жили в усадьбе и присматривали за хозяйским сыном.

— Маленький Публий.

— Не знаю.

— Вытяните ему руку, — приказал Биррия рабам, что держали Галикора.

Гладиатор махнул кинжалом и разом отсек сразу четыре пальца у пленника. Тот зарычал от боли и стал валиться навзничь. Его тут же поставили на ноги, плеснули водой в лицо.

— Где щенок? — теперь спрашивал Биррия, поигрывая кинжалом перед лицом Галикора.

Он что-то промычал в ответ. Его вновь облили.

— Не знаю… — выдавил пленник.

Новый взмах кинжала — и большой палец упал на пол. Часто-часто закапала кровь — лезвие успело остыть и не прижгло сосуды.

— Тестикулы ему отрежь, — посоветовал Евдам.

— Нет, он от боли сдохнет, — деловито заметил Биррия. Он схватил раба за волосы, наклонил голову набок и отсек ухо.

Потом склонил обезображенную голову на другую сторону.

— Учти, молчун, скоро очередь дойдет до языка, а потом — до тестикул.

— Я ничего не знаю, — прохрипел Галикор.

III

Биррия в бешенстве пинал обезображенное тело раба, когда на кухню ворвался покрытый пылью посланец из Рима.

— Клодий жив! — выкрикнул он.

Все к нему обернулись, один Милон не двинулся.

— Абсурд! Мы оставили его на дороге. Он был дохлый.

— Это был его гладиатор. А сам он спасся. Кольцо… сенаторское кольцо… его нашли на теле?

— Абсурд! — повторил Милон. — Он не мог спастись. Его убили.

— Что будем делать? — спросил Биррия.

— Возвращаемся в Рим, — подумав, решил Милон. — Я — кандидат в консулы. Или вы забыли? Биррия и Евдам, вы получите свободу. — Он поднялся. — Теперь мне никто не помешает стать консулом Рима. И прирежьте на всякий случай управляющего.

IV

Клодий умер. Его плоть растерзали на Аппиевой дороге, она сгорела на костре, и все, что осталось, — это кучка пепла, который безутешные родственники собрали в урну.

Вдруг мелкими показались все обиды, смешными — амбиции, а смерть — не такой уж страшной по сравнению с тем, что не успел он свершить за оставшиеся годы. Всю жизнь он был надменным ребенком, капризным баловнем, всеобщим любимцем, которому все и всё время должны прощать его дерзкие выходки. Он стремился к власти, интриговал, обманывал, стравливал друг с другом своих врагов. Он обольщал толпу и женщин, он враждовал с самыми могущественными римлянами. И вот он умер. Его прошлое было лишь фундаментом, который теперь скроется в песке времени.

Республика всегда представлялась ему огромным домом, облицованным мрамором, с крышей из бронзовой черепицы. Клодий распахнул двери и вошел. В просторном атрии гулко отдавались шаги, и полосы света перемежались густыми тенями. Теперь он наконец входил в этот дом, который так часто видел в своих мечтах. Он обошел бассейн с зеленоватой дождевой водой и распахнул дверь в ближайшую комнату. Какие-то люди встретили его — знакомые и незнакомые, он отвечал на их приветствия и шел дальше. Все новые и новые двери распахивались. Все новые и новые комнаты он проходил, все больше становилось людей, знакомые попадались реже. Вот снова атрий, только поменьше; библиотека, экседра, вновь комнаты… Он шел и шел, и казалось, анфиладе не будет конца. И вдруг распахнулась дверь, а за нею — тьма. Ничего. Пустота. Небытие. Вечность.

И посмертная слава. Слава бунтаря и мятежника.

Картина II. Милоновы хлопоты

21 января 52 года до н. э

I

Вечером в атрий Клодиева дома влетел весь грязный, в пыли и крови, раб и рухнул на пол — то ли от изнеможения и ран, то ли заранее вымаливая пощаду.

— Кажется, он из Альбанской усадьбы, — проговорил Зосим.

Раб всхлипнул и пополз к ногам своей хозяйки на коленях. Фульвия побледнела, хотя казалось, что это невозможно.

— Мой мальчик… Публий… — прошептала она. — Его убили?

— Милон и его люди ворвались в усадьбу. Мы ничего не могли сделать, — забормотал посланец. — Они убили двух наших, убили управляющего, а Галикора пытали страшно. Все разгромлено, разбито, над женщинами надругались. Никого не выпускали. Они ушли только на рассвете сегодня.

— Публий… — повторила Фульвия.

— Мы не знаем.

— Что значит — не знаем?

— Галикор где-то его спрятал, и никто теперь не ведает — где.

— Зосим, ты знаешь? — Вольноотпущенник отрицательно покачал головой. — Тогда бери людей и немедленно скачи в усадьбу. Найди моего мальчика.

Зосим вдруг представил, что где-нибудь в искусственном гроте или в кладовке, в одиночестве, закутанный в чей-то грязный плащ, замерзший, голодный, испуганный, сидит малыш и таращит глазенки, пытаясь разглядеть в темноте, кто там копошится в углу и шуршит…

Зосим его найдет. Непременно найдет… Ведь Зосим может все.

II

Стемнело, но Город продолжал бурлить. Цицерон делал вид, что это его не волнует. В тот миг, когда пришло известие об убийстве Клодия, «Спаситель отечества» так обрадовался, что захлопал в ладоши, потом воздел руки к потолку и принялся обнимать всех и каждого. Теперь сторонники Клодия носились по улицам, и Марк Туллий опасался даже выйти за дверь. Ну что ж, тем больше времени можно посвятить ученым трудам.

Цицерон только что пообедал и теперь собирался поработать и записать несколько рубрик нового трактата. В последнее время он много сочинял и даже говорил всем, что рад отойти от политики, отойти от форума, от вечных интриг и дрязг и предаться философии.

Но написать удалось всего лишь несколько слов — явился Милон. Он был с дороги, весь в пыли, раздражен и готов на все.

— Когда выборы? — спросил Милон хмуро. — Я спрашиваю, назначили консульские выборы?

— Еще нет, а…

— А! — передразнил Милон. — Вот нам всем и «а»! Надо срочно провести выборы, пока сторонники Клодия не открутили нам головы. Я пытался встретиться с Помпеем, но он заперся у себя в усадьбе и не пожелал принять. Как бы кто ни подумал, что Великий меня поддерживает! Я направился домой, но тут меня поджидала толпа — встретили камнями и накинулись с палками! Чуть не убили! Мои люди отгоняли нападавших от дома стрелами, но я все равно не смог к себе пройти. И что теперь? Что? Я должен стать консулом, и как можно скорее, иначе родичи Клодия потащит меня в суд.

Цицерон вздохнул и протер глаза — по привычке. Сейчас они не гноились.

— Видишь ли… Я был сегодня у Великого. Я говорил с ним.

— И что? — нетерпеливо перебил Милон.

— Катон предлагает избрать консула без коллеги, чтобы навести порядок в Городе.

— То есть диктатора? — Милон весь подобрался.

— Консула без коллеги, — повторил Цицерон. — И… — Он опять вздохнул.

— Это будет Помпей?

— Мы все мечтали, что так и будет. К его дому еще утром приносили консульские фаски.

— О, боги… — прошептал Милон и упал на стул. Ноги его не держали. — Если я не стану консулом, меня убьют. Орк! Орк! Орк! Вели принести вина.

— Теренция не любит… — Цицерон глянул на гостя и осекся. — Хорошо, я пошлю кого-нибудь.

Вина принесли — просто потому, что с обеда еще осталось немало разбавленного хиосского.

— Где твой Тирон? — спросил Милон, озирая таблин.

— Он очень болен и потому сейчас живет в моей Формийской усадьбе. Я дал ему свободу…

— А, свободу. Я тоже обещал свободу своим рабам. Тем, кто дрался лучше прочих. — Милон осушил чашу и немного успокоился. — Зачем вино разбавили? Воды я мог напиться у фонтана. Если меня не изберут консулом, то точно отдадут под суд.

— Я буду тебя защищать, — пообещал Цицерон.

— Да ну! Неужели? И ты надеешься, что меня оправдают?

— Пока есть дыхание, есть надежда. Сторонники Клодия сейчас без серьезной поддержки — старший брат Аппий уехал в провинцию, Цезарь занят делами в Галлии, а Гипсей и Метелл Сципион, если не получат консульства, на всех озлятся…

— Толпа, вся эта свора — его поддержка! — Милон презрительно скривил тонкие губы. — Когда они заорут на форуме в тысячу глоток, кто осмелится меня оправдать? А? Я спрашиваю, кто?

— Ну, дело не такое уж и сложное. Ты защищался, он нападал…

Милон нехорошо улыбнулся.

— А потом я ворвался в его Альбанское имение, прикончил несколько рабов и управляющего, одного раба запытал до смерти, пытаясь отыскать мальчишку.

— Ты убил маленького Публия? — Цицерон побледнел. — Он же… Ему же… кажется… года четыре? Или пять?

— Нет, я его не убил! Не нашел! Рабы надежно спрятали звереныша. Ну, так что? Будешь меня защищать? — Милон расхохотался при виде растерянной физиономии «Спасителя отечества».

— Я обещал, — выдавил с трудом Цицерон, как будто во рту у него застрял кусок сырого теста.

Картина III. Консул без коллеги

Апрель 52 года до н. э

I

Никогда прежде Судьба так не ополчалась на Милона. Даже после гибели Бешеный мог погубить Милона. И многих вместе с ним.

Племянники Клодия обвинили Милона в попытке убийства и в организации насильственных действий. Милон раздавал тысячи и тысячи сестерциев направо и налево, но это не помогало — все брали деньги, но никто не возвысил голос в его защиту.

Один Цицерон, расхрабрившись, решил защищать Милона на суде.

Помпей был наверху блаженства — избранный консулом без коллеги, то есть полновластным диктатором, он упивался властью. Помешать ему никто не мог: Клодий погиб, а Цезарю было не до Рима — в Галлии полыхало восстание. Кажется, Цезарь даже не знал, что происходит в Городе, — в январе он приезжал в Цизальпинскую Галлию, но почти сразу вернулся назад, за крепостную стену Альп — во главе восстания встал популярный галльский вождь Верцингеторикс. Рим отныне принадлежал Помпею. Да только он не знал, что делать со своим приобретением! Если бы у него имелись хоть какие-нибудь планы, как обуздать толпу и излечить смертельно больную Республику. Но он этого не знал.

Суд на Милоном состоялся в первой половине апреля. Когда Цицерон, защитник Милона, выбрался из носилок и увидел форум, сверкающий от оружия, — Помпею пришлось выставить стражу, чтобы разъяренная толпа не растерзала Милона, — у великого оратора сразу сел голос. Марк Туллий собирался построить защиту на утверждении, что именно Клодий готовил Милону ловушку, а Милон только защищался. Но вид вооруженной охраны и гул толпы лишили Марка Туллия красноречия и остатков и без того невеликого мужества. Прозвучавшая речь «Спасителя отечества» оказалась куда короче заготовленной, да и ту он произнес невыразительно и торопливо. Милон, глядя на своего старого друга, скрежетал зубами и шепотом поминал Орка.

Кавсиний Схола, вызванный свидетелем в суд, так красочно описал ужасное нападение на Аппиевой дороге, убийство Клодия, его рабов и свободных, в том числе и несчастного трактирщика, что у многих навернулись на глаза слезы. То, что хозяин таверны был римским гражданином, ставилось Милону в вину особо. Потом заговорили о нападении на усадьбу и убийствах вольноотпущенников и рабов.

Ясно было, что теперь Милону ни за что не вывернуться, его ждут распродажа имущества и ссылка в Массилию. А там — нищенское существование. Ибо долгов у Милона было столько, что никакие распродажи не могли их покрыть.

II

Через несколько дней Гай Клодий был обвинен в организации беспорядков, нападении на дом Милона и попытке поджечь курию. Гай Клодий был осужден и отправлен в изгнание.

Картина IV. Великое Галльское восстание

Осень 52 года до н. э

I

«Публий Клодий Зосим, если ты здравствуешь, то это хорошо, а я здравствую, — писал из Галлии вольноотпущеннику приемный отец Клодия Публий Фонтей. Привычка собирать сведения была в нем неистребима, и, пока он не нашел нового покровителя, делился добытыми материалами с Зосимом. — Я маялся несколько дней животом, но теперь поправился. Ты просил меня писать обо всех галльских делах, надеясь составить в скором времени книгу. Я с радостью выполняю твою просьбу. Мы только что одержали победу под Алезией. Что это было за сражение! Верно, какой-нибудь поэт напишет о нем поэму на манер греческой Илиады. Только стихами можно описать подвиги римской доблести. Сколько мы вырыли рвов! Сколько возвели стен, ловушек для врагов! Цезарь велел сделать два кольца укреплений. Внутреннее — одиннадцать миль в окружности, а наружное — четырнадцать. Сорок дней легионеры копали рвы по пять футов глубиной, и рвы эти утыкали заостренными стволами, а обрубленные сучья выставили наружу. Таких стволов мы натыкали пять рядов, снизу связали, чтобы их нельзя было вырвать. Мы назвали эти укреплениями „могильными столбами“. А перед рвами, опять же в пять рядов, выкопали ямы, и дно этих ям утыкали заостренными кольями, сверху прикрыли хворостом. Солдаты называют их „лилиями“. Жуть!..»

Зосим пропустил пару рубрик — перечисления всех ухищрений, придуманных Цезарем во время осады.

«На помощь Верцингеториксу, осажденному в Алезии, подошло ополчение в 250 тысяч человек…»

«Наверняка цифра завышена вдвое, — отметил про себя Зосим. — Но за эту победу Цезарю придется назначить двадцатидневные молебствования».

Скоро, возможно, будут молиться за победы целый месяц… или целый год… Или не молиться вовсе.

Итак, Цезарь победил — прибывшие на подмогу галлы не сумели пробиться сквозь наружные укрепления, а те, что вышли из крепости под командованием Верцингеторикса, не смогли прорвать внутренний круг. В грандиозном сражении полегло немало галльских вождей. Цезарь едва поспевал руководить сражением, Фонтей утверждает — император сам рубился в рукопашной. И, как всегда, отличился Лабиен.

В итоге Алезия сдалась, Верцингеторикс сдался… Глупец, глупец — теперь сидеть ему в тюрьме, поджидая Цезарева триумфа. А после триумфа его задушат. Помпей не задушил бы. Может быть. А Цезарь задушит, хотя он и милосерден.

Огонь, разумеется, в Галлии еще не затушен, еще помнят свободу многочисленные племена, так что император Цезарь в Рим пока не вернется. Взяв Алезию, Цезарь направился в страну эдуев, а Лабиен с двумя легионами — зимовать в страну секванов.

«Я говорил с Лабиеном перед тем, как он выступил, — писал Фонтей. — Он раздражен. Все превозносят Цезаря, забыв, сколь велики заслуги Тита Либиена. Ах, не хватает ему милости Фортуны. А Тит Лабиен необыкновенно честолюбив. Но подле Цезаря он останется всего лишь легатом Цезаря.

Будь здоров».

Зосим отложил письмо, прибавив полученный свиток к тем, что грудой лежали в его каморке. Если бы Клодий был жив, он бы наверняка воспользовался полученными известиями, проблемами Цезаря, завистью Лабиена… Порой ведь сведения стоят дороже золота.

А теперь…

Никто уже не остановил Цезаря. Он явится со своими легионами в Рим, как когда-то пришел Сулла, и начнется гражданская война.

Зосим открыл сундук и принялся складывать туда свитки. Со смертью патрона он сделался полностью независим. Самое время удалиться в какой-нибудь крошечный городок, к примеру, в Комо, что расположен на берегу озера, снять домик, закопать в саду ларец Авлета с частью золота, жемчуг продать и ни от кого больше не зависеть…

Эпилог

27 ноября—7 декабря 43 года до н. э

I

Всадник скакал всю ночь, несмотря на пронзительный ветер и дождь. Утром он свернул с дороги в придорожную усадьбу. Здесь он соскочил с коня и сказал два или три слова привратнику. Тот испуганно ахнул, замахал руками. Из дома выскочили двое рабов, из тех, что всегда при хозяине: одетые чисто, с завитыми волосами. Гостя провели в атрий. Занавеска, ведущая в таблин, была отдернута — хозяин принимал соседей, что явились поутру приветствовать его или о чем-то просить. Гость бесцеремонно отстранил одетых в тоги граждан и, подойдя к хозяину, что-то шепнул тому на ухо. Римлянин побледнел. Он что-то пробормотал, схватил гостя за руку и провел в небольшую боковую комнату. Здесь они поговорили с четверть часа, причем говорил в основном гость, а хозяин лишь слушал, иногда воздевая руки к небу и повторяя: «О, бессмертные боги!» Гость выпил чашу неразбавленного вина и почти сразу покинул дом. Его уже ждал свежий конь. Гость ускакал. А в маленькой усадьбе начался переполох — забегали рабы, запричитали женщины, начались торопливые сборы. Хозяин же, не обращая внимания на сутолоку и суету, сидел у себя в таблине, задернув занавеску, и писал письма.

Тем временем всадник продолжал свой путь. Иногда он позволял коню переходить на шаг, потом вновь пускал его в галоп: к вечеру он должен был добраться до Рима. При этом всадник старался не привлекать к себе внимания. Однако проскочить незамеченным мимо богатой повозки, в которой ехал сенатор с супругой, ему не удалось.

— Луций! — окликнул его человек лет сорока, выглядывая из повозки. — Я думал, ты вместе с Октавием.[159] И вдруг — здесь. Ну и дела!

Досада изобразилась на загорелом лице Луция. Видя, что он узнан, всадник откинул капюшон и подъехал к повозке. Конь его был весь в мыле. Сенатор брезгливо повел из стороны в сторону рукой, отгоняя острый запах лошадиного пота.

— От меня пахнет не лучше, — проговорил Луций, наклоняясь к повозке. Потом вновь выпрямился и огляделся. За повозкой ехали двое верхами. Под юношей была рыжая фракийская кобыла. С первого взгляда было видно, что лошадь отличная.

— Сиятельный, — проговорил Луций, глядя сенатору в глаза со странной усмешкой. — Поменяй ту рыжую кобылу на моего затраханного конька, и я сообщу тебе одну интересную новость.

— Ты смеешься, Луций! — Сенатор попытался изобразить улыбку, но почему-то не смог. — Что за новость такая, что за нее надо отдать отличную лошадь?

— Потому что взамен ты получишь жизнь, — все так же с усмешкой на губах продолжал Луций.

И, вновь наклонившись к носилкам, что-то зашептал на ухо сенатору. Тот побелел, хотя был смугл от природы. Стал белее занавесок на окошке своей повозки, пальцы невольно вцепились в тончайшую ткань, сминая ее и разрывая вдоль.

— Это так, — добавил Луций и многозначительно кивнул.

— Тит! — крикнул сенатор юноше внезапно охрипшим голосом. — Отдай ему Красотку, а сам садись ко мне в повозку. Да скорее же ты!

— Да благословит тебя Юпитер! — отвечал Луций, вскакивая на рыжую кобылу.

Он надвинул капюшон на глаза и помчался галопом к Риму, оставив позади себя медлительную повозку сенатора и его спутника.

II

День клонился к закату, но было еще светло, и потому Марк Туллий Цицерон работал у себя в таблине. Он писал свой огромный труд, который назвал в подражание Платону «Законы». «Государство» было уже написано. А вот «Законы» почему-то не получались. Марк Туллий даже не брался за папирус — писал стилом на вощеной табличке и вновь разравнивал тупым концом бронзовой палочки написанное. Ничего не выходило. Кажется, задача проста: описать, как должно быть устроено справедливое общество, где гражданам радостно жить, где никто никого не боится, где и рабы, и хозяева живут одной семьей, много трудятся и ежечасно и ежедневно заняты делами своей семьи, своего города, всей страны… Так просто… все заняты всем… Но что-то не ладилось. Почему-то в памяти постоянно всплывало горбоносое тонкое лицо Цезаря, взгляд его живых глаз, глубокие складки вокруг рта. Вот он сидит в своем курульном кресле, отделанном золотом и слоновой костью, и слушает выступление Цицерона. То есть его самого. Марк Туллий Цицерон, консуляр, «Спаситель отечества», как ничтожный вольноотпущенник на салютациях, умоляет и низко льстит. Восхваляет, намекает, сравнивает несравнимое, лишь бы Цезарь милостиво кивнул, лишь бы разрешил вернуться в Рим изгнанным друзьям Марка Туллия, за которых знаменитый оратор униженно просит.

«Ненавижу», — прошептал Марк Туллий и изо всей силы всадил стило в вощеную табличку.

Неважно, что Цезарь мертв, убит в Мартовские Иды 710 года от основания Города,[160] чувство стыда не стало от этого меньше. Заговорщики в курии Помпея — О, знак! О, символ! — истыкали мечами и кинжалами тело диктатора. Цезарь кидался, как бешеный пес, от одного убийцы к другому, он кричал, пока один кинжал за другим, один меч за другим втыкались в его беззащитное — человеческое, всего лишь человеческое! — тело. Цицерон задрожал, представив на миг, какую боль диктатору доставляли эти торопливые удары, что кромсали его тело, но не могли убить. Потом Цезарь упал и даже, говорят, пытался расправить складки тоги, чтобы прикрыть изувеченное тело перед смертью. Вранье! Красивая сказка цезарианцев! Не мог он во время этой свалки, драки, корчась от боли, лежа в луже крови, уже в агонии, ничего расправлять. Вранье! Более всего Цицерон негодовал на эту выдумку. Потому как она, эта выдумка, почему-то перечеркивала доблесть Брута и Кассия, дерзнувших убить тирана. Сам Цицерон был уверен, что Брут и Кассий проявили доблесть. Но эта расправленная тога вносила смятение.

Справедливые законы… надо немедленно придумать справедливые законы, и тогда все поймут… И смогут… Ведь смогли наши предки придумать такое устройство Рима, что просуществовало сотни лет. А сколько опасностей отразили! Ганнибала осилили. А мы? Мы! Неужели ничего? Цицерон задумался, подпер голову рукой.

Занавеска на двери таблина дрогнула. Внутрь заглянул немолодой раб, давно уже живущий в фамилии Марка Туллия.

— Приехал какой-то человек. Он отказался себя назвать, но говорит, что дело срочное. Он издалека. Лошадь совершенно загнал.

Марк Туллий вышел в атрий. В центре, наклонив голову, будто собирался с кем-то спорить, и заложив пальцы за кожаный ремень, на котором висел меч в ножнах, стоял молодой человек лет двадцати пяти, загорелый, темноволосый, с орлиным носом. Небритые щеки его отливали синевой, волосы были спутаны и в пыли, на серой тунике — былые пятна соли от высохшего пота. Плащ спутник сбросил.

— Луций! — Марк Туллий удивился, как удивился сенатор, столкнувшись с молодым человеком на дороге. — Ты же в преторской когорте[161] Октавия.

— Был, — кратно сказал тот. — Тебе надо покинуть Город сейчас же, сиятельный.

— Почему… Зачем?

— Октавий помирился с Марком Антонием.

— Ну… Об этом ходили слухи… — Цицерон замолчал на полуслове, видя, что Луций отрицательно качает головой.

— Октавий, Марк Антоний и Лепид несколько дней сидели на острове и совещались, что им делать дальше. У них нет денег, казна пуста. Зато есть множество врагов. Они составили проскрипционные списки и внесли туда всех, кого посчитали своими врагами. Всех, кто занесен в список, велено убить. Их имущество будет конфисковано. Марк Антоний потребовал, чтобы ты был в списке. И ты, и твой сын, и твой брат, и племянник. Октавий пытался тебя отстоять… говорят. Но Марк Антоний был неумолим. Твои гневные речи против него, твои филиппики он тебе никогда не простит.

Цицерон открыл рот, хотел что-то сказать и не смог. Он лишь тяжело, судорожно дышал.

— Завтра утром, максимум — к вечеру эта троица будет здесь, — продолжал Луций. — Каждый — со своей преторской когортой. В Городе начнется бойня.

— Нет… Это невозможно… — Марк Туллий опустился на мраморную скамью. — Проскрипции… Нет… Это же… это же все знают, что это такое. Так было при Сулле. Кровавый террор. Отрубленные головы. Толпа разрывает людей на части. Нет… Я все время говорил, что Цезарь готовит нам расправу, что душа его сулльствует и проскрибствует! Но этот мальчик… Гай Октавий, он же любил меня и сенат… Нет!

— Да, — сухо сказал Луций. — Надеюсь предупредить как можно больше народу. Беги, сиятельный. Немедленно.

— Куда?

— Я бы отправился в Сицилию. К младшему Помпею.

— Сейчас же зима! — в отчаянии воскликнул Цицерон. — Море постоянно штормит. Как плыть-то…

— Предупреди брата. Меня ждут другие. — Луций вышел.

Цицерон сидел несколько мгновений, не в силах сдвинуться с места.

«Истинный закон, неизменный, вечный…» — прошептал он. Потом поднялся. Его шатало. Так, шатаясь, вернулся он в таблин, посмотрел на лежащие в футляре свитки. «Законы» так и остались недописанными. Смерть… Нет… Нет… он еще может… он должен… Что? Что еще можно сделать? Только бежать. Один раз он уже уезжал в изгнание. Публий Клодий, этот подлец, которого толпа носила на руках — буквально — выгнал Марка Туллия из Рима. Тогда казалось — Цицерону никогда не вернуться. Все было кончено, жизнь оборвалась. Сколько слез! Сколько отчаяния! Сколько писем с мольбами друзьям! И что же! Не прошло и двух лет, как он вернулся. Как его встречали! Как встречали! Будто триумфатора. А вдруг и теперь, через год, через два… Он вернется. И его будут встречать… Он на миг закрыл глаза и представил приветственные крики и… Вдруг вспомнил Помпея. И сердце сжалось. Помпей мертв. И Катон мертв. Да, Катон стоил ста тысяч.

Клики приветствия в мозгу как-то сами собой стихли. Он позвал раба и велел укладывать вещи.

«Хорошо, что Клодия убили, и он не видит моего позора», — подумал Цицерон.

III

Марк Туллий сидел, скорчившись, на корме. Подле него расположился брат Квинт. Какие-то тюки, связанные наспех и уже рассыпавшиеся, подпирали бок консуляра. Племянник Квинт стоял у борта. Вернее, не стоял, а висел, распластавшись, издавая булькающие звуки. Марк Туллий зажал рот рукой — тошнота вновь подкатила к горлу. Немного отпустила. Волна ушла. Но сейчас ударит новая. Вот сейчас, сейчас… Подняло… опустило… И долго еще… очень долго. Тога была вся мокрой — брызги воды раз за разом окатывали пассажиров и моряков.

— Держитесь крепче, — сказал капитан. — Сейчас десятый[162] вал пойдет. Может и смыть.

— Я говорил, надо было служить Цезарю, — бормотал брат Квинт. — Я говорил… Мой сын мне постоянно повторял: будущее за Цезарем. Незачем цепляться за Помпея.

— Октавий — мерзавец… — с трудом выдавил Марк Туллий. — Он обещал вернуть… Республику.

— Он лгал, — отрезал Квинт. И посмотрел на сына. Тому было совсем плохо. — Им всем плевать на Республику.

Море штормило. Его всегда штормит в это время. Навигация давно закрылась. Но в этот раз, заслышав раскаты бури, куда более страшной, чем серые зимние валы, капитаны выходили в море.

Куда они плывут, Марк Туллий толком не знал. Бегут… просто бегут. Пока бегут — живы. Республика умерла. Марк Туллий ее уже оплакал — как мать единственного и горячо любимого сына.

«Закон — правильный разум в согласии с природой…» «Истинный закон, неизменный, вечный…» Нет, нельзя еще умирать. Нельзя. Надо закончить «Законы».

Марк Туллий зажал рот рукой, пытаясь справиться с новым приступом рвоты. Не смог. И до борта не сумел добежать — повернулся, вытянул из размотавшегося тюка какую-то ткань, и туда его вырвало. «Не могу больше, не могу, уж лучше смерть», — пульсировало в голове.

Квинт хотел встать.

— Сиди, — приказал капитан. — Сиди.

Кораблик поднимался на новой волне. Медленно карабкался. Через силу. Сейчас поднимется, ухнет вниз. Вниз… Марку Туллию казалось, что вот-вот внутренности выскочат из горла.

— К берегу… Не могу, — простонал он. — К берегу. В гавань!

IV

— Мы не успели… — сказал Ветулин. — Резня уже началась. Первым пал народный трибун Сальвий. Центурион явился на пир, устроенный Сальвием, велел всем оставаться на своих ложах, отрубил народному трибуну голову и оставил обезглавленное тело на ложе. Гости так и застыли, боясь пошевелиться, и созерцали окровавленный труп хозяина.

Луций пожал плечами:

— Я показал тебе копию списка. Разве ты не предупредил народного трибуна?

— Предупредил. Но он сказал, что не верит. Он никому не враг, а уж тем более Октавию и Антонию. Все повторял: такого не может быть. Упрямец! Ну что ж, теперь распростерт на ложе, безголовый.

Луций кивнул:

— Я сказал Септимию, что он в списке, и что он ответил? Я спрячусь в печной трубе, там меня не найдут. Жена будет носить мне еду.

— Дурак, у его жены — молоденький любовник, она его точно выдаст, — покачал головой Ветулин.

Луций горько усмехнулся:

— Смешно, правда, смешно, когда сенатор сбрасывает пушистую белую тогу с пурпурной полосой и надевает серую, драную, всю в пятнах от пота, тунику раба. — Лицо его вдруг перекосилось, вместо усмешки проступила гримаса ненависти и боли. — Мы все станем рабами! Все!

Ветулин ничего не ответил, лишь спросил:

— Что остальные?

— Многие пришли. С ними — вооруженные рабы и вольноотпущенники.

— Ждать больше нельзя. Надо пробиваться из Города. Деньги возьми, чтобы заплатить капитану корабля.

Из маленькой комнаты рядом со спальней они перешли в атрий. Здесь уже собрались человек двадцать. Все были одеты по-дорожному. Люди разного возраста, но в основном преобладали немолодые. Многие огрузнели, покрылись жирком, но все еще помнили, что такое сражаться и уметь держать строй.

Ветулин встал во главе. Из погреба, раскидав мешки с зерном и перебив часть амфор с лесбосским вином, принесли припасенные мечи и дротики. Они хранились еще со дня убийства Цезаря — тогда в Городе царил хаос, и каждый ожидал, что толпа, опьяненная чувством безнаказанности куда сильнее, чем вином, кинется грабить богатые дома.

Теперь оружие пригодилось.

Отряд, собранный Ветулином, двинулся по узкой улице.

— Почему ты перешел на нашу сторону, Луций? — спросил Ветулин. — Ведь тебе ничто не угрожало. Октавий тебя ценил.

— Разве может римлянин с подобным мириться? — отвечал тот.

— Республика умерла…

— Но мы живы.

Они дошли до перекрестка и здесь, как раз возле крошечной часовенки ларов, столкнулись с отрядом триумвиров. Во главе шагал центурион. За ним — с десяток солдат. Кажется, центурион не ожидал увидеть столько людей вместе. Вернее, он готовился преследовать испуганных беглецов, которых будет весело гнать и бить, а тут ему навстречу вышли вооруженные люди.

— Огонь! — крикнул Ветулин.

Четверо человек из первого ряда метнули дротики. Двое из солдат упали. Центурион остался невредимым. У его людей дротиков не было — только щиты и мечи: они готовились убивать безоружных.

Первый ряд людей Ветулина разомкнулся и отступил, вперед шагнула следующая четверка. Центурион разинул рот в крике. Луций закричал и метнул дротик. Видел, как падает солдат. В свете факелов блеснула кольчуга, окрашиваясь кровью. Смерть… Больше дротиков бросать не имело смысла. Рванулись друг на друга. «Только бы удержали строй», — взмолился Луций. Удержали. Сумели. Глухой удар, сшибка. Улица слишком узка. Луций видел глаза центуриона — под надбровными дугами два пятна ненависти. Два темных пятна. И вдруг расплылись, будто чернилами залило кусок папируса. Темнота, чернота. Но в этот раз темнота не чернил, а крови. Тело опрокинулось, и по нему, как по мосту, Луций ринулся дальше. Солдаты дрогнули. Повернули. Кинулись бежать.

— Направо! — скомандовал Ветулин. — Там легче пробиться.

Потянуло дымом. Впереди заалело пламя.

— Ну вот, уже грабят, — крикнул кто-то за спиной.

Только он ошибся. Это был не грабеж. Когда они вывернули к богатому дому Стация, нижние этажи были объяты пламенем, но до верха огонь еще не успел добраться. Толпа зевак наблюдала, как из верхнего этажа старик-хозяин, выбив оконную решетку, выбрасывает вещи. Как только падал очередной ларец или кусок ткани, люди стервятниками кидались на добычу. Несколько женщин и детей подбирали с мостовой рассыпавшиеся монеты.

— Берите! Берите все! — кричал старик, разражаясь безумным хохотом. — Мало? Неужели мало? А вот это? — Старик выбросил из комнаты бюст. Мраморная голова грохнулась на мостовую, но почему-то не разбилась. Лишь нос откололся. Голова подкатилась Луцию под ноги. В красном блеске пожара ему показалось, что это голова Цицерона.

— Стаций! — крикнул Ветулин. — Мы уходим из Города. Ты с нами?

— Ха! Куда мне, старику! Мне и здесь хорошо! Гляди, как тут весело! — Стаций вылил на мостовую масло из кувшина.

Огненный язык, вырвавшись из окна, тут же разбух, пламя радостно загудело. Один из рабов, что пытался подобрать ларчик из сандалового дерева, извиваясь, подполз к огню. Но огонь был хитрее. В следующий миг пламя охватило засаленную рабскую тунику. Раб бросился бежать, огонь лишь разгорелся. Парень упал, стал кататься по мостовой. Остальным было не до него — старик пригоршнями швырял вниз монеты.

— Уходим, — сказал Ветулин. — Как бы нас не попытались перехватить.

Они двинулись дальше. На следующем перекрестке им повстречались шестеро солдат — возможно, из того отряда, что они прежде разбили. Едва заметив вооруженную толпу с факелами, солдаты кинулись наутек. Луций помчался следом. Настиг одного, ударил по спине мечом плашмя. Тот споткнулся, стал падать. Луций припечатал парня подбитой гвоздями подошвой калиги к мостовой.

— Лежать, — прохрипел. И еще раз ударил — по голове, чтобы не смел ослушаться.

Один из солдат обернулся, кинулся было на помощь товарищу, потом передумал, метнулся в переулок. Луций настиг и его. Зазвенела сталь, на миг соприкоснувшись, затем — треск, так трещит полено, раскалываясь на лучины, — меч Луция вошел солдату в шею.

Луций, хмелея от крови, хотел ринуться дальше в погоню, но Ветулин его остановил:

— Нам не туда.

— Отбросы арены!

— Нам не туда. Уходим.

— Эй, Октавий! Антоний! — закричал Луций. — Вы никого не получите! Слышите, никого! Мы будем сражаться! У нас есть Секст Помпей! Сын Великого!

— Надеюсь, они не получат Цицерона, — сказал Ветулин и добавил тихо: — Хотя бы.

V

Носилки покачивались на ходу. Рабы не шли — бежали. Куда его несут? Ах да, кажется, в усадьбу. Там можно будет лечь… уснуть… Тошнота вновь подступила к горлу. Что же они так раскачивают носилки? Надо прикрикнуть на них. Они стараются. Не надо кричать. Они хотят его спасти. Зачем? Он так устал.

Умереть — значит, отдохнуть. Он был уже не против смерти. Он уже не боялся. Почти.

Рабы торопились. Вот их сандалии зашлепали по мощеному двору усадьбы. Носилки аккуратно опустили. Марк Туллий выбрался, опираясь на сильные руки и плечи носильщиков. Покачнулся, как пьяный. Кто-то поддержал его под локоть. Прислуга высыпала из дома встречать хозяина. Не ожидали, что он приедет из Города зимой. Верно, разленились… отдыхали… О, как он мечтает отдохнуть! Ничего не надо — только отдохнуть. Цицерон прошел в спальню и лег на кровать, закутавшись в тогу. Раб принес кувшин с разбавленным вином, но Марк Туллий даже не повернулся. Он лежал, не двигаясь.

Кричали вороны. Они преследовали Цицерона от самого моря, иногда спускаясь к носилкам так низко, будто собирались вцепиться в волосы рабам или оторвать кусок ткани от обивки носилок. Теперь самая нахальная птица уселась на окно и расхаживала взад и вперед. Неужели это конец? Неужели?… Цицерон почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Уже не раз приходилось ему переживать подобное отчаяние — когда Клодий выгнал его из Рима и консуляр, все потеряв, отправлялся неведомо куда, не представляя, как будет жить и что делать дальше… Тогда у него были друзья. Помпей Великий, Катон… Их нет больше. Помпей проиграл битву при Фарсале, где полегли тысячи и тысячи сторонников Республики, и бежал, чтобы быть предательски зарезанным в Египте. Говорят, перед смертью Великий процитировал своего любимого Софокла:

«Когда к тирану в дом войдет свободный муж,

Он в тот же самый миг рабом становится».

Наверняка, вымысел. То есть про то, что Великий цитировал стихи, вымысел. А про тирана и раба — все правда. Жена или сын придумали историю с цитатой, когда на их глазах в лодке, что плыла к берегу, Великому в спину всадили меч. Катон покончил с собой в Утике, лишь бы не признавать власть тирана Цезаря, лишь бы не склонять перед лысым развратником головы. Катон стоил ста тысяч.

Ворон все расхаживал по подоконнику, все каркал…

Цицерон поплотнее закутался в тогу. Было очень холодно. Но консуляр не дрожал — просто ощущал, что холодно. Может быть, он уже умер, как многие его друзья? Как те, кто пал при Фарсале. Сколько их там осталось, на том проклятом богами поле? Кто их считал? Кто… Цезарь? Или Марк Антоний? Мерзавец Антоний… Мерзавец… Мерзавец… Хуже Клодия. И Октавий хуже.

Марк Туллий так надеялся, что после убийства Цезаря еще можно что-то сделать — повернуть корабль, вновь распустить парус и плыть, плыть, вопреки всем штормовым ветрам, и пусть все видят удивительную неправдоподобную славу Республики.

Да, тиран умер, Марк Антоний перепугался и готов был помириться с убийцами Цезаря. Цезарианцы возлежали за одним столом с убийцами, изображая примирение. Республиканцы торжествовали и мнили, что спасли Государство. Никто не обратил внимания на этого хилого мальчишку Октавия, которого Цезарь по своему завещанию усыновил. Октавий так льстил, так обманывал, так лицедействовал, что обманул всех… всех… И Марка Туллия в том числе.

Когда уже все сделалось яснее ясного, надо было пробраться в дом Октавия и покончить с собой в его атрии, дабы вызвать духа мщения, который будет преследовать хилого тирана до самой могилы.

Цицерон слабо улыбнулся. Это было бы хорошо, так хорошо, что… невозможно. В дом Октавия пробраться не удастся, Цицерона схватят раньше. Да и нет никаких духов мщения, не надо обольщаться. Убийцы уже идут по следу. Имя Цицерона в самом начале списка. Вместе с сыном Марком, братом и племянником — так сказал Луций.

Ворон все каркал… Проклятая птица!

Хорошо, сын Марк сейчас в войсках Брута, туда ни Октавию, ни Марку Антонию не дотянуться. Но что будет с Квинтом и племянником? И с самим Цицероном?

О боги, что же такое случилось с Республикой? Неужели нельзя было ее спасти?

— Я слишком поздно встал… я был один… — прошептал Цицерон.

Ворон закричал надсадно, пронзительно и стал биться об оконную решетку.

В атрии послышался шум. В соседней комнате забегали рабы. Кто-то закричал. Марк Туллий не шевелился. Подумаешь — кричат, бегают. Зачем? Двое слуг влетели в спальню, один опрокинул столик с кувшином. Звеня, тот покатился по полу.

— Доминус, надо бежать. Прибежал мальчишка, сын привратника, говорит, видел совсем недалеко центуриона с солдатами. Мы унесем тебя, посадим на корабль. Скорее…

Корабль… Сейчас, зимой! О боги! Опять качка! Опять тошнота… Кишки выворачивает наизнанку, во рту постоянно вкус желчи. Нет уж, лучше смерть!

Раб поднял опрокинутый кувшин.

— Прости, доминус, я принесу еще вина. — Он прижал кувшин к груди. Кажется, его зовут Антеем. Ну да, Антей. Он и силен, как титан. На нем светлая, довольно чистая, хотя и поношенная туника. Раз в год своим рабам Марк Туллий раздавал по две туники. Как раз на праздники Компиталий.[163] В этом году рабы не получат свои туники.

— Не надо. Возьми себе, — пробормотал Марк Туллий.

— Что? — не понял тот.

— Кувшин возьми себе. Больше я ничего не могу тебе дать.

Антей швырнул кувшин на кровать, поднял Марка Туллия с кровати, взвалил на плечо. Понес, будто Цицерон был не взрослым, грузным человеком, а ребенком.

Носилки уже были готовы. Цицерон с трудом забрался в них. Рабы подхватили его и понесли глухой тропой, что спускалась к морю. Антей шагал впереди, сжимая увесистую дубину. Куда бежать? В армию к Бруту?! О боги, боги, за что?!

Тут послышался топот — кто-то ломился сквозь заросли наперерез.

Цицерон приказал рабам остановиться и опустить носилки. Шум приближался, замелькали за деревьями бронзовые шлемы. Марк Туллий высунулся наружу, подпер голову рукой и так застыл недвижно, ожидая. Ветер трепал его длинные седые волосы. Цицерон смотрел, как бежит к нему центурион с обнаженным мечом. Антей перехватил палку поудобнее, готовясь дать отпор.

— Не надо, — сказал Марк Туллий.

Центурион подбежал и остановился. Он тяжело дышал. Несколько мгновений он смотрел на Марка Туллия. На красном лице пот блестел в складках щек, на подбородке. Улыбка тронула его мокрые губы, центурион схватил консуляра за длинные седые волосы, запрокинул голову и перерезал горло. Тело Цицерона обмякло, осело. Рабы закричали. Закричал и центурион, размахиваясь и перерубая шею. Голову швырнул солдату. Потом схватил правую руку Цицерона, вытянул и принялся рубить. Меч затупился. Один удар, другой. Обивка носилок и лорика центуриона сделались красными. Орк! Какое неподатливое тело. Антей присел на корточки и закрыл лицо руками. Один из носильщиков согнулся пополам — его рвало. Наконец рука была буквально отпилена и брошена в кожаный мешок, куда прежде положили голову. То-то обрадуется Марк Антоний, когда получит такой подарок. А еще больше обрадуется жена его Фульвия…

VI

Марк Антоний сидел за столом в триклинии, когда ему принесли голову Цицерона. Антоний вскочил, взял голову в руки. Несколько мгновений вглядывался в мертвые черты и ухмылялся.

— Ну что же ты, Марк, не ругаешь меня, Марка! — захохотал Антоний. — Что же не произносишь очередную гневную филиппику, понося меня и позоря как гладиатора. Раскаиваешься, верно? Поздно раскаиваться. Поздно.

Антоний смахнул жареного поросенка на пол и водрузил отрубленную голову на серебряное блюдо.

— Она пахнет мерзко! — наморщила носик Фульвия, при этом без отвращения разглядывая мертвую голову и вывалившийся изо рта позеленелый язык.

— Это сладкий запах! — захохотал Антоний и опрокинул залпом кубок неразбавленного фалернского вина.

— Почему он молчит? — спросила Фульвия. Вытащила из волос шпильку и с силой вонзила в язык. — Это тебе за все, — прошептала. — И прежде всего — за Клодия, — шепнула в мертвое ухо.

— Завтра я велю прибить голову Марка Туллия к Рострам. Пусть граждане Рима полюбуются на своего знаменитого оратора. — Марк Антоний протянул наполненный кубок жене. — Пей, дорогая. Это не вино. Это кровь Республики.

Он хотел сказать — Цицерона. Но почему-то оговорился…

Здесь обрывается рукопись Публия Клодия Зосима, написанная на выскобленных пергаментах, — палимпсест.

Приложение

Историческая справка о политическом устройстве Римской республики

Высшая государственная власть империй принадлежала одному народу. В эпоху Республики старшие магистраты получали эту власть из рук народа лишь на время. Империем обладали консулы, преторы, проконсулы, пропреторы, диктаторы и цензоры. Консулов, преторов и цензоров выбирало народное собрание — комиции. Комиции собирались либо на специально огороженном участке за форумом комиций, либо на Марсовом поле.

Различались центуриатные и трибутные комиции. В центуриатных комициях происходили выборы консулов, преторов, цензоров. Центуриатным комициям принадлежала высшая судебная и частично законодательная власть. В центурии граждане были записаны по своему социальному положению, в трибы — по месту жительства. В трибутных комициях выбирали курульных эдилов, квесторов, принимались законы, рассматривались судебные дела. Всего было тридцать пять триб, из них четыре — городских. При голосовании считали не общее количество голосов, а лишь решение каждой трибы: проголосовала данная триба «за» или «против». Количество голосов в каждой трибе было различным, и чем больше избирателей записано в одну трибу, тем меньше значил каждый отдельный голос. Так считают голоса на выборах в Соединенных Штатах Америки, за кого из кандидатов проголосовал тот или иной штат.

Высшими магистратами в Республике были два консула. Они избирались на один год и обладали равной властью. На следующий год бывший консул мог получить провинцию в управление — в этом случае он становился проконсулом. В I веке до н. э. консулы вступали в должность 1 января. Второй по значению магистратурой была должность претора. Как и консулы, преторы избирались на один год, занимались в основном судейскими делами. Из преторских самой почетной была должность городского претора. Претор мог по поручению сената командовать войсками. Так претор Марк Лициний Красс возглавил армию, посланную против Спартака. После истечения срока магистратуры бывший претор мог получить провинцию в управление. В этом случае он становился пропретором.

В особых случаях консул назначал диктатора сроком на шесть месяцев для какого-нибудь конкретного дела: например, провести священный обряд, но чаще — для командования войсками, если консулы не могли справиться с этой задачей. Через шесть месяцев диктатор слагал с себя полномочия. С назначением диктатора вступал в силу режим чрезвычайных полномочий, диктатор имел право казнить любого.

Особо почетной была должность цензора. Два цензора избирались раз в пять лет. В их обязанности входило составление списка граждан по разрядам в зависимости от имущественного положения. У цензоров были и другие функции: пересмотр списков сената и надзор за нравами. В их ведении находились государственные доходы.

Квесторы ведали казной, это была низшая должность в иерархии, введенной Суллой. Избрание в квесторы давало право заседать в сенате. Следующей ступенью была должность эдила. Эдил занимался благоустройством Города и следил за порядком. В его обязанности входила также организация игр.

Для защиты граждан от произвола магистратов была введена должность народного трибуна. Народные трибуны выбирались только из плебеев на год, вступали в должность 10 декабря, обладали правом накладывать вето на законы. С 457 года до н. э. ежегодно выбирали десять народных трибунов. Во времена Цезаря талантливый народный трибун мог заставить народное собрание проголосовать за любой нужный ему закон — лишь бы собратья-трибуны не наложили вето.

Народ был высшей апелляционной инстанцией. Приговоренный к смерти мог аппелировать к народу, и только народ окончательно утверждал смертный приговор римского гражданина. Однако этот закон неоднократно нарушался. Так Гай Марий, известный военачальник, инициатор реформы армии, победитель тевтонов и кимвров, захватив власть в Риме, устроил в Городе настоящий террор. Луций Корнелий Сулла, вернувшись после войны с Митридатом в Италию, разгромил сторонников Мария; сам Гай Марий к тому времени умер и потребовал от сената назначить себя диктатором на неограниченный срок. Именно Сулла установил последовательность занятия должностей и обязательное прохождение одной должности за другой, с возрастными ограничениями.

Сулла — «изобретатель» проскрипционных списков, куда по его желанию как врагов народа заносили имена неугодных граждан. Проскрибированные подлежали убиению, а их имущество конфисковывалось. Закончив проведение реформ в пользу аристократии, Сулла сложил с себя полномочия диктатора. Были вновь избраны консулы, а сам Сулла якобы удалился от дел. Единственным, кто осмелился открыто упрекнуть Суллу в попрании законов, был Катон Младший, тогда еще ребенок.

Римская республика, созданная для нужд небольшого города, в I веке до н. э. переживала жесточайший политический кризис. Армейская реформа Гая Мария фактически противопоставила армию гражданскому обществу. Большинство римских граждан не могло осуществить свое право голоса, прежде всего потому, что не могли приезжать из отдаленных областей Италии на выборы. Подкупы во время выборов достигли невиданных размеров. Казнокрадство в провинциях стало обычным делом: редкого наместника не пытались притянуть к суду после истечения срока полномочий. Римом правили несколько аристократических семейств, которые не могли и не хотели провести необходимые реформы.

Об устройстве армии

Основной организационной единицей римской армии был легион. Он состоял из десяти когорт тяжеловооруженной пехоты и набирался из числа римских граждан со времен Мария — обычно из бедняков. Набор производил сенат или наместник в своей провинции. Рекруты приносили присягу на все время службы. Численность легиона — около шести тысяч солдат. Но у Цезаря в легионах было обычно три-четыре тысячи.

Кроме основной легионной пехоты, римская армия имела вспомогательные пешие и конные войска. Конницы из римских граждан в армии Цезаря не было. В кавалерии служили либо дружественные галлы, либо наемники — германцы, испанцы и нумидийцы.

Высшими офицерскими чинами были легаты. Они обычно командовали легионом или соединением легионов, всей конницей — Публий Красс; легат мог отвечать за набор войска или постройку флота. В Галльскую войну у Цезаря было около двадцати легатов.

Военные трибуны обычно происходили из всаднического сословия. В республиканское время военные трибуны, которых было по шесть на каждый легион, по очереди по два месяца командовали легионом. Но Цезарь не доверял трибунам из-за их малого опыта. В его армии военные трибуны находились под началом легатов, командовали небольшими отрядами, были адъютантами и т. п.

Квестор, помощник наместника провинции, заведовал войсковой кассой, но в случае необходимости мог выполнять чисто военные обязанности, например, командовать легионом.

Одной из самых ответственных должностей в армии была должность центуриона. В центурионы выслуживались из солдат, в то время как высшие офицеры занимали должности лишь благодаря своему знатному происхождению. Поэтому центурионы имели куда больше опыта и знаний. Старший центурион командовал всей когортой.

Примечания

1

Подлинные слова Цицерона, Цезаря, Помпея и других исторических лиц этого романа не выделены кавычками, дабы не затруднять чтение. Стихи Катулла, Теренция, Лукреция и т. д. приводятся в кавычках.

Даты в начале глав даны в обозначениях юлианского календаря, в тексте даты указаны по римскому календарю. До реформы календаря, проведенной в 46 году до н. э. Юлием Цезарем, несоответствие между официальным и истинным календарями порой доходило до двух месяцев. До реформы календаря месяцы март, май, квинтилий июль и октябрь имели по 31 дню, февраль — 28, прочие месяцы — по 29 дней. Месяц август назывался во времена республики секстилием.

2

Пульхр означает «Красавец».

3

Претор — вторая после консула высшая магистратура в Римской республике. Преторы, как и консулы, избирались на год, занимались в основном судебными делами, но претор мог по поручению сената командовать войсками. После магистратуры бывший претор пропретор получал провинцию в управление одну из преторских провинций. Должность претора, согласно конституции Суллы, можно было занимать не ранее тридцати девяти лет.

4

Вольноотпущенник — бывший раб, получивший свободу. Практика отпуска рабов на волю была широко распространена. При отпуске на волю раб давал клятву, что будет выполнять определенные обязанности для своего бывшего хозяина. При освобождении вольноотпущенник получал личное и родовое имя господина, а рабское имя становилось третьим именем, прозвищем. Так, полное имя Зосима в романе — Публий Клодий Зосим. Секретарь Цицерона Тирон после освобождения получил имя Марк Туллий Тирон.

5

Доминус — почтительное обращение раба или слуги к хозяину, сына к отцу, равный к равному так не обращался.

6

Консулы — два высших магистрата в Римской республике, избирались на один год. На следующий год бывший консул мог получить провинцию в управление — в этом случае он становился проконсулом. Выборы на 52 год до н. э. задержались из-за постоянных беспорядков в Риме, год начался, а консулы так и не были выбраны.

7

Курульное кресло — официальное кресло римских магистратов — складной стул без спинки, отделанный драгоценными металлами и слоновой костью.

8

Клиент — бедный свободный гражданин или вольноотпущенник, находящийся под покровительством патрона, должен был следовать за патроном на форум, являться по утрам на приветствия салютации, мог вести по поручению патрона его денежные дела. Не давал против патрона показаний в суде. Свободный клиент мог взять родовое имя патрона — отсюда Гай Клодий, Секст Клодий, имена клиентов Клодия.

9

Патрон — покровитель бедных свободных граждан своих клиентов и своих вольноотпущенников, а также зависимых общин и провинций. Так Цицерон и Клодий по очереди были патронами Сицилии. Некоторые слова и выражения имеют в романе то значение, какое они имели в Древнем Риме.

10

Гиматий (греч.) — плащ.

11

Клепсидра — водяные часы, обычно рассчитанные на один час.

12

Галлия — территория нынешней Северной Италии, Франции и Бельгии. Делилась римлянами на Ближнюю и Дальнюю Галлию. Под Ближней Галлией подразумевались уже завоеванные до Цезаря провинции — Нарбонская Галлия и Цизальпинская Галлия, полученные Цезарем в управление после консульства 59 года до н. э. Транспаданской Галлией назывались колонии к северу от реки Пад, совр. По, Трансальпинской — колонии, лежащие за Альпами, иначе — Косматая Галлия.

13

Сестерций — серебряная монета во времена Республики, весом примерно 4 г.

14

Асс — наиболее распространенная медная монета весом примерно 27 г, равна 1/4 сестерция.

15

Время римское. Шесть часов дня — полдень. Всего дневных часов было двенадцать. Ночь делилась на четыре ночных стражи. Ночных часов тоже было двенадцать. В зависимости от продолжительности дня менялась и продолжительность дневных и ночных часов.

16

В таверне был специальный стол, сложенный из кирпича, в него замуровывались глиняные горшки, в которых готовая пища долго не остывала. Во многих квартирах в городах не было кухни, горожане питались в тавернах, где всегда была горячая еда. Такой вот римский общепит.

17

Денарий — серебряная монета, равная 4 сестерциям или 16 ассам.

18

Ростры — ораторская трибуна на форуме, украшенная таранами рострами трофейных кораблей.

19

Квирит — полноправный римский гражданин.

20

Марк Марий Гратидиан — родственник Гая Мария, зверски убит по приказу Суллы во время проскрипций — толпа разорвала его на куски. Руководил расправой Луций Сергий Катилина. Гай Марий ок. 157-86 годов до н. э. — известный военачальник, выходец из Арпина как и Цицерон, победитель Югурты не без помощи Суллы, победитель тевтонов (102 год до н. э.) и кимвров, (101 год до н. э.) Семь раз избирался консулом. Был женат на тетке Гая Юлия Цезаря — Юлии. Провел военную реформу — армия фактически превратилась в профессиональную, в легионы стали набирать римских граждан из бедноты, которые прежде не имели права служить. Отныне легионеры рассчитывали только на жалованье и своего командира. В конце жизни — организатор террора в Риме. Умер почти сразу после вступления в должность консула в седьмой раз.

21

Проскрипционные списки — списки граждан, подлежащих убиению без суда и следствия.

22

Сулла — диктатор в 82–79 годах до н. э. Луций Корнелий Сулла (138-78 годы до н. э.) начал свою карьеру у Мария квестором, принимал участие в войне с тевтонами и кимврами. Впервые в римской истории штурмом взял Город. Победитель Митридата — война закончилась не окончательным разгромом, а подписанием Дарданского мира. Во время войны с Митридатом Сулла взял Афины и устроил там резню, но сохранил в неприкосновенности постройки. После заключения мира с Митридатом вернулся в Италию, вновь захватил Рим, разгромил сторонников Мария — сам Марий к тому времени умер и потребовал от сената назначить себя диктатором на неограниченный срок. Считается создателем римской конституции. Именно Сулла установил последовательность занятия должностей и обязательное прохождение одной должности за другой, с возрастными ограничениями. Сулла — «изобретатель» проскрипционных списков, куда по его желанию как врагов народа заносили имена граждан; проскрибированные подлежали убийству, а их имущество конфисковывалось. Однако был диктатором недолго, сложил с себя полномочия. Были выбраны консулы, а сам Сулла якобы удалился от дел. Единственным, кто осмелился открыто упрекнуть Суллу в попрании законов, был Катон Младший, один из героев этого романа, в те годы еще ребенок.

23

Вестибул — площадка или дворик перед входом в дом, ограниченная с боков крыльями дома.

24

Лектика — парадные носилки.

25

Лупанарий — публичный дом.

26

Эдил — магистрат, ответственный за порядок и благоустройство Города.

27

Оптиматы — аристократическая «партия» в Риме. Деление политической римской элиты на оптиматов и популяров-демократов довольно условное. Оптиматы — богатые, консерваторы, «лучшие» — так можно определить эту часть общества и их сторонников в сенате.

28

Малый атрий — гостиная, приемная. Атрий — парадный зал, зал приемов, обычно первое помещение, куда попадал каждый входящий в дом. Освещался через отверстие в потолке, под которым находился мелкий бассейн для дождевой воды.

29

Всадники — второе после сенаторского сословие в римском обществе. На заре Республики они в самом деле служили в коннице, но во времена Цезаря и Цицерона превратились в сословие торговцев и ростовщиков, из всадников происходили откупщики-публиканы, которые брали на откуп налоги провинций и часто доводили провинции до разорения. Жадность откупщиков вошла в поговорку.

30

Новый человек — выскочка, безродный человек, достигший успехов. В Древнем Риме новый человек — это тот, чьи предки не занимали высших государственных должностей, он сам поднялся наверх благодаря личным качествам.

31

Фибула — металлическая застежка в виде броши.

32

Перистиль — небольшой внутренний садик с колоннадой и бассейном посередине, обычно украшенный скульптурами.

33

Таблин — комната хозяина, что-то вроде кабинета, обычно располагалась рядом с атрием, отделялась от атрия кожаной занавеской.

34

Триклиний — столовая. Обычно в ней располагались три ложа буквой «П». Посередине ставился стол. Самым почетным было среднее ложе.

35

Инсула — многоквартирный дом, в четыре-пять этажей. Дословно — остров.

36

Аллоброги — одно из галльских племен, в то время уже находившееся под властью Рима в провинции Нарбонская Галлия.

37

Торквес — золотое шейное украшение, распространенное у галлов.

38

Эргастул — тюремное помещение, карцер для рабов.

39

Регия — резиденция великого понтифика.

40

Великий понтифик — в Древнем Риме — жреческая должность.

41

Полотняный фонарь — фонарь, в котором вместо стекол полотно, и внутри горит свеча.

42

Амицития — политическое единомыслие, дословно — «дружба».

43

Внутреннее море — Средиземное море.

44

Ноны — седьмой день марта, мая, июля, октября и пятый день остальных месяцев. Третий день до Нон декабря — это 3 декабря.

45

Карины — аристократический район в Риме.

46

Номенклатор — раб с хорошей памятью, который подсказывал господину имена встречных и членов его трибы избирательного округа. Был незаменим во время выборов, хотя использовать номенклаторов в этот период запрещалось.

47

Пирр — царь Эпира, с которым римляне вели войну в 280–275 годах до н. э.

48

Фаски — связки прутьев, с топориками или без.

49

Календы — первый день месяца.

50

Новоизбранный консул — избранный на следующий, в данном случае на 62 год до н. э.

51

Кальцеи — башмаки, римские высокие сандалии в отличие о греческих, которые носили рабы.

52

Фамилия — все домашние древнего римлянина, родственники, вольноотпущенники и рабы.

53

Орел аквила — серебряный орел с золотой молнией в когтях был со времен Мария знаком легиона.

54

Конкубина — любовница, сожительница.

55

Консуляр — бывший консул.

56

Квестор — казначей. Первая должность в иерархии, введенной Суллой, которая давала право заседать в сенате. Клодий получил должность квестора в Сицилии. В 75 году до н. э. квестором в Сицилии был Цицерон.

57

Гракхи — народные трибуны, погибшие в борьбе с сенатом. Тиберий Семпроний Гракх, народный трибун 133 года до н. э., автор закона об ограничении пользования землей, создал комиссию по перераспределению земли. Был обвинен в стремлении к царской власти и убит сенаторами под предводительством Сципиона Назики. Его тело бросили в Тибр. Был женат на тетке Клодия Клавдии. Гай Семпроний Гракх, младший брат Тиберия, народный трибун 123 и 122 годов до н. э., предложил ряд законопроектов о реформе судов и раздачах дешевого хлеба. Сенаторы попытались отменить его законы в 121 году до н. э., возникли беспорядки, Гай погиб.

58

Термин — бог, олицетворяющий священность границы.

59

Авентин — холм, на котором селились плебеи, в отличие от Палатина, на котором жила знать.

60

Интерамна — город в Умбрии, в 140 км от Рима (100 римских миль).

61

Салютации — утренние приветствия со стороны клиентов патрону.

62

Комиции — народное собрание. Комиции собирались либо на специально огороженном участке за форумом комиций, либо на Марсовом поле. Различались центуриатные и трибутные комиции. В центуриатных комициях происходили выборы консулов, преторов, цензоров. Центуриатным комициям принадлежала высшая судебная и частично законодательная власть. По центуриям граждане были расписаны по своему социальному положению, по трибам — по месту жительства. В трибутных комициях выбирали курульных эдилов, квесторов, принимались законы, рассматривались судебные дела. Всего было тридцать пять триб, из них четыре — городских. Народ был высшей апелляционной инстанцией. Приговоренный к смерти мог апеллировать к народу, и только народ окончательно утверждал смертный приговор римского гражданина.

63

Аргентарий — делец, банкир.

64

Дальняя Испания — одна из двух испанских провинций Рима.

65

Спата — меч всадника, клинок у спаты длиннее, чем у гладиуса — меча пехотинца.

66

Пилум — дротик.

67

Марсово поле находилось за чертой священного померия городской границы, то есть вне Города. Переступать померий полководцу, не сложившему с себя империй, и его войску было запрещено. Формально даже носить оружие в Риме было нельзя. Но это во времена поздней Республики не соблюдалось. Единственный запрет, который не нарушали, — это запрет приходить на заседание сената с оружием.

68

Триумф — торжественный въезд полководца в Город. Полководец мог получить триумф, пока не сложил с себя военную власть. Если он пересекал линию померия, то тем самым отказывался от военной власти, и триумф ему уже не могли назначить. Решение о том, чтобы даровать полководцу триумф, принимал сенат.

69

Талант — греческая денежная единица и единица веса. 1 талант равен 26,2 кг серебра или 60 минам; 1 мина равна 100 драхмам; 1 драхма равна 1 денарию и 4 сестерциям.

70

Стола — просторное женское платье.

71

Квадрант — мелкая медная монета, равная 1/4 асса.

72

Массилия — Марсель.

73

Адвокаты — то есть защитники, сочувствующие, обычно друзья или родственники, которые приходили выразить поддержку обвиняемому.

74

Игра слов — третье имя cognomen «Цицерон» означает «горох».

75

706 год от основания Города — 48 год до н. э.

76

Карцентум — двухколесная римская повозка с кожаным откидным верхом.

77

То есть сложил военную власть, после чего не мог претендовать на триумф, но мог выставить свою кандидатуру в консулы.

78

Байи — модный курорт, который славился распущенностью нравов.

79

У каждого рода был свой особый культ, связанный с семейными преданиями, который тщательно поддерживали. При усыновлении и переходе из рода в род усыновляемый оставлял культ своего рода и клялся блюсти культ рода приемного отца. Разумеется, для Клодия все это было уже пустой формальностью.

80

Пульпа — фарш.

81

Катафрактарий — тяжеловооруженный персидский всадник. И человек, и конь были защищены броней. Вооружен катафрактарий был тяжелым копьем и мечом.

82

Триумф Помпея справлялся 28 и 29 сентября 61 года до н. э. В доюлианском календаре в сентябре было 29 дней. 29 сентября — день рождения Помпея, ему исполнилось в 61 году до н. э. 45 лет.

83

Серийский — китайский.

84

Экседра — небольшая гостиная в древнеримском доме. Иногда экседру устраивали в портике, то есть делали полукруглую выступающую колоннаду.

85

Кратер — большая чаша для смешения вина с водой.

86

Киаф — черпачок, которым наливали вино в кубки.

87

Серторий — сторонник Гая Мария, талантливый полководец, с которым не слишком успешно воевал Помпей. Серторий долгое время удерживал за собой Испанию и, в конце концов, был предательски убит. Плутарх посвятил ему одно из жизнеописаний.

88

Календы — первый день месяца. Календы марта — 1 марта.

89

Яникул — холм на правом берегу Тибра.

90

В данном случае это военный термин.

91

Дубовый венок — венок победителя.

92

Марк Теренций Варрон (116-27 годы до н. э.) — римский ученый и писатель. На политическом поприще дошел до должности претора, республиканец и сторонник Помпея, был легатом Помпея во время его войны с пиратами. Командовал войсками Помпея в Испании, но неуспешно, был прощен Цезарем, с которым вскоре сблизился. Марк Антоний включил Варрона в проскрипционные списки, но Варрону удалось спастись. Однако книжная коллекция Варрона была опустошена. Варрон был величайшим римским ученым и оригинальным писателем. Он написал 74 произведения из разных областей знания в 620 книгах. Среди его трудов энциклопедия в девяти книгах, которая охватывала грамматику, диалектику, риторику, геометрию, арифметику, астрологию, музыку, медицину и архитектуру. Несомненно, Варрон был самым образованным человеком того времени.

93

Триумвират — коллегия трех. В истории первым триумвиратом назван союз Цезаря, Помпея и Красса, вторым — союз Октавиана, Марка Антония и Лепида после убийства Цезаря.

94

Квинтилий — июль.

95

Байи — модный курорт, который славился вольностью нравов.

96

Большая клоака — закрытый канализационный сток. Город был оснащен водопроводом и канализацией, общественными смывными туалетами. По Большой клоаке можно было проплыть на лодке.

97

Эвоэ-эван — возглас в честь Вакха.

98

Тогу вместо столы носили уличенные в измене мужу матроны, а также продажные девки.

99

Гарум — острый рыбный соус.

100

Сокки — мягкая кожаная обувь, что-то вроде домашних тапочек.

101

Народные трибуны вступали в должность 10 декабря.

102

Пронуба — почтенная женщина, состоящая в первом браке.

103

Тессера — жетон на получение выигрыша.

104

Фавоний — теплый западный ветер.

105

Палудаментум — плащ главнокомандующего.

106

Киней — приближенный царя Пирра, философ.

107

Коллегия квиндецемвиров — коллегия пятнадцати. Квиндецемвиры иначе — жрецы священнодействий — хранители Сивиллиных книг. По запросу сената книги открывали, чтобы получить ответ касательно происходящих событий. Квиндецемвиры читали книги и давали свое толкование. Публий Клодий был одним из них.

108

Термин «партия» не является анахронизмом. Выражение «партия Помпея» или «партия Клодия» встречается в источниках именно в том смысле, в каком использовано здесь, — группа сторонников определенной личности, то есть объединение не по политическим взглядам, а вокруг лидера.

109

Земляная смола — асфальт.

110

Диоскуры — Кастор и Поллукс, братья-близнецы, сыновья Юпитера, Зевса и Леды, боги-покровители воинов и моряков.

111

Курия — здание, где заседал сенат. Она, как и храмы, была освященным местом.

112

Целла — внутреннее помещение храма.

113

Ретиарий — гладиатор, выступающий на арене с трезубцем и сетью. «Бросаться с палкой на ретиария» — римская поговорка.

114

Палаштинская триба — одна из четырех городских триб избирательных округов.

115

Комиций — место рядом с форумом для голосования по трибам (см. примеч. 62).

116

Модий — мера сыпучих тел, равен 8,75 литра.

117

То есть 4 сентября.

118

Нервии — одно из галльских племен, проживали на территории современной Бельгии.

119

Сципион Африканский Старший — участник II Пунической войны. Взял штурмом Новый Карфаген в Испании, разгромил карфагенян в битве при Илипе. Затем перенес войну в Африку, ночной атакой уничтожил две армии Карфагена, разбил еще одну армию, собранную пунийцами в битве на Великих равнинах, и, наконец, одержал победу над Ганнибалом в битве при Заме в 202 году до н. э. Был противником полного уничтожения Карфагена. Из-за разногласий с сенатом удалился в деревню и жил там до самой смерти.

120

В латинском языке слово conscientia означает одновременно и совесть, и сознание.

121

88 год до н. э.

122

Лука — город в Северной Италии, современная Лукка.

123

Палла — женская накидка.

124

То есть 11 апреля.

125

Реальный факт.

126

От этого названия сохранилось одно слово — «Флоренция». В центральной части города легко различить план римского военного лагеря.

127

Колон — здесь: денщик.

128

«Клитемнестра» — предположительно, трагедия Невия, «Троянский конь» — трагедия Ливия Андроника. Известно из писем Цицерона, что эти две пьесы ставились в театре Помпея.

129

Бестиарий — гладиатор, который сражался с животными.

130

Римляне утверждали, что Камилл отбил это золото у галлов в 390 году до н. э.

131

Иды — середина месяца, 15-е число марта, мая, квинтилия июля и октября, 13-е — остальных месяцев.

132

Мамурра — начальник инженерного дела в войсках Цезаря, префект фабрум, который нажился на этой должности в Галлии.

133

Вексиллум — флаг, прямоугольный кусок ткани на древке.

134

На римских военных кораблях матросы и гребцы набирались из союзников и были свободными людьми.

135

Дуумвират — союз двух.

136

Дурокортор — Реймс.

137

Самаробрива — Амьен.

138

Ардуенский лес — Арденнский лес.

139

Фаретра — колчан. У всадника мог быть при себе колчан для легких дротиков.

140

Калига — солдатский башмак, подбитый гвоздями.

141

Провинция — Нарбонская Галлия (современный Прованс).

142

Священный огонь — гангрена.

143

Друг римского народа — титул, который обычно даровали вождю союзного племени.

144

Лорика центуриона — кожаная рубаха, на которую были нашиты металлические пластины, по форме похожие на крупные чешуины. Легионеры во времена Цезаря носили кольчуги. Пластинчатые, лорики легионеров, сделанные из нескольких скрепленных друг с другом полос железа, — более поздние доспехи, приблизительно I века н. э.

145

Область треверов — область в долине реки Мозель.

146

Виа принципалис — улица лагеря, которая шла между палатками-бараками легионеров и палатками военных трибунов. Квадрат римского лагеря делился на четыре части двумя улицами — виа принципалис и виа преториа.

147

Контуберния — здесь: сопалаточники, свита полководца. Контубернией также назывались восемь человек, проживавшие в одной палатке.

148

Построиться в круг — то есть построиться в каре.

149

Диплом — дословно: сложенный вдвое. Здесь: пропуск на проезд по всем римским территориям.

150

Лютеция — Париж.

151

Щит легионера скутум весил во времена Цезаря не менее 10 кг. Держали его на вытянутой руке, единственная ручка располагалась внизу.

152

Скальпа — нож для резки дерна.

153

Триарии — третий ряд римского войска, в котором стояли самые надежные бойцы. Во времена Цезаря это построение уже не применялось, но поговорка сохранилась и означала: подошли к последней черте.

154

Интеррекс — дословно: междуцарь. Правитель, который назначался на пять дней, если консулы не были по каким-то причинам избраны.

155

Тит Кар Лукреций (ок. 97–55 г. г. до н. э.) — римский философ и поэт, автор поэмы «О природе вещей», научного трактата в стихах, где последовательно изложено учение Эпикура. Благодаря поэме Лукреция некоторые научные идеи античности были воскрешены в работах европейских ученых. Поэма была посмертно издана Цицероном, хотя сам Цицерон не был последователем Эпикура.

156

Палимпсест — рукопись, написанная после того, как первоначальный текст был удален. Обычно такое проделывали с пергаментом.

157

Комициальные дни — дни, когда могло собираться народное собрание.

158

Враг народа — римский политический термин. Hostis publicus переводится как враг народа или враг отечества, враг общества.

159

Приемный сын Гая Юлия Цезаря, будущий император Октавиан Август.

160

Мартовские Иды 710 года от основания Города — 15 марта 44 года до н. э.

161

Преторская когорта — свита полководца, в которую входили его охрана, писцы, адъютанты, юрисконсульты, молодые люди из аристократических семей, желающие сделать карьеру.

162

В античности считалось, что самый сильный — десятый вал, а не девятый.

163

Компиталии — праздник, в котором участвовали также и рабы. Устраивался 3 января. Цицерон в одном из своих писем писал, что не хочет приезжать в усадьбу в этот день, чтобы не доставлять рабам своим хлопоты в день общего праздника.

Content

Марианна Алферова
Соперник Цезаря

Пролог

18 января 52 года до н. э.

I

II

Акт I РИМ. ДВЕНАДЦАТЫЙ ЧАС

Картина I. Катилина

5 ноября 63 года до н. э

I

II

III

Картина II. Цицерон

67 ноября 63 года до н. э

I

II

III

Картина III. Эпистолярный жанр

23 декабря 63 года до н. э

I

II

III

Картина IV. Конец заговора

5 декабря 63 года до н. э

I

II

III

IV

Интермедия ТРИ БРАТА

Осень 82 года до н. э

I

II

Акт II ПРЕТЕНДЕНТЫ

Картина I. Таинства Доброй богини

3 декабря 62 года до н. э

I

II

III

Картина II. Дело о кощунстве

18 января 61 года до н. э

I

II

III

Картина III. Ошибка Цицерона

8 мая 61 года до н. э

I

II

III

Картина IV. Сицилия

Август 61 года до н. э

I

II

III

Картина V. Мой друг Цезарь

17 июня 60 года до н. э

I

II

III

Картина VI. Те же и Клодия, по прозвищу Квадрантия, возлюбленная поэта

11-12 января 59 года до н. э

I

II

III

Картина VII. Отец мой Фонтей

5 мая 59 года до н. э

I

II

III

Картина VIII. Те же и Фульвия

25 июля 59 года до н. э

I

II

III

Картина IX. Опять моя сестрица Клодия

Конец июля 59 года до н. э

I

II

III

IV

V

Картина X. Народный трибун и молодожен Публий Клодий

17-19 октября 59 года до н. э

I

II

Картина XI. Вопрос о хлебе

3 января 58 года до н. э

I

II

Картина XII. Прощальный выход Цицерона

Начало марта 58 года до н. э

I

II

Картина XIII. Путь в изгнание

20 марта 58 года до н. э

I

II

III

IV

Картина XIV. Дурнушка Клеопатра

Июль 58 года до н. э

I

II

III

Картина XV. Помпей, враг мой

11 августа 58 года до н. э

I

II

III

IV

V

VI

Картина XVI. Ссора с Цезарем

17 ноября 58 года до н. э

I

Интермедия СНОВА АППИЕВА ДОРОГА

18 января 52 года до н. э 10-й час дня

I

II

Акт III БИТВА ЗА РИМ

Картина I. Схватка на форуме

23 января 57 года до н. э

I

II

Картина II. Цицерон возвращается

7 сентября 57 года до н. э

I

II

Картина III. Бои местного значения

Ноябрь 57 года до н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Картина IV. Суд над Милоном

7 февраля 56 года до н. э

I

II

Картина V. Сестра моя Клодия

4 апреля 56 года до н. э

I

II

Картина VI. Триумвират как он есть

25 апреля 56 года до н. э

I

II

III

Картина VII. Планы, планы, планы…

26 апреля 56 года до н. э

I

II

III

Картина VIII. Выборы

Конец января 55 года до н. э

I

II

III

Картина IX. Театр

Начало октября 55 года до н. э

I

II

III

Картина X. Катулл и Юлия

Первые числа сентября 54 года до н. э

I

II

Картина XI. Юлия и Катулл

Начало сентября 54 года до н. э

I

Интермедия БУНТАРЬ

68-67 годы до н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

Акт IV ГАЛЛЬСКАЯ ВОЙНА

Картина I. Непокорная покоренная Белгика

Начало декабря 54 года до н. э

I

II

III

IV

Картина II. Квинт Цицерон, брат Марка

Декабрь 54 года до н. э

I

II

Картина III. Проконсул Галлий и Иллирии

Декабрь 54 года до н. э

I

II

III

Картина IV. Друиды

Конец декабря 54 года до н. э

I

II

Картина V. Возвращение в лагерь Цезаря

Январь 53 года до н. э

I

II

III

Картина VI. Золото Ардуенского леса

Февраль 53 года до н. э

I

II

Картина VII. Марк Антоний, старый друг, новый враг

Конец июля 53 года до н. э

I

II

III

IV

Картина VIII. Помпей Великий, Милон и Цицерон

Декабрь 53 года до н. э

I

II

Интермедия СНОВА АППИЕВА ДОРОГА

18 января 52 года до н. э 11-й час дня

I

II

III

IV

V

Акт V ПОЖАР

Картина I. На следующий день…

19 января 52 года до н. э

I

II

III

IV

Картина II. Милоновы хлопоты

21 января 52 года до н. э

I

II

Картина III. Консул без коллеги

Апрель 52 года до н. э

I

II

Картина IV. Великое Галльское восстание

Осень 52 года до н. э

I

Эпилог

27 ноября—7 декабря 43 года до н. э

I

II

III

IV

V

VI

Приложение

Историческая справка о политическом устройстве Римской республики

Об устройстве армии

Примечания