Светлана Лубенец, Ирина Щеглова, Вера Иванова

Весенний подарок для девочек. Лучшие романы о любви

Светлана Лубенец Амулет для влюбленных

1. Странная Марина и расстановка действующих лиц вокруг нее

Кошка была жалкой, тощей и к тому же с абсолютно голым животом. Марина знала, что у кошек шерсть может выпадать не от ужасных болезней, а всего лишь от недостатка витаминов. У этой симпатяги наряду с голым животом была еще такая умильная мордаха с печальными желтыми глазами, что Марина обязательно взяла бы ее домой, если бы там уже не жили целых две кошки, Муся и Буся.

Мусю она два года назад самым натуральным образом нашла на помойке, застукав за пожиранием ржавых селедочных хвостов. Когда Мусю отмыли от селедки и грязи, она превратилась в рыжего полуперса с веселой беленькой мордочкой. Щечки кошки были украшены аккуратными круглыми рыжими пятнышками, за что она первоначально получила кличку Матрешка. Произносить это довольно милое, но длинное имя было неудобно, поэтому Марина однажды наскоро переименовала ее в Мусю. Кошке на переименование было решительным образом наплевать, потому что, прожив большую часть своей сознательной жизни безымянной, она принципиально не отзывалась ни на Матрешку, ни на Мусю, зато мгновенно и без перебоев откликалась на слово «на!».

Буся в прошлом году сама прибилась к квартире Митрофановых, проскользнув сквозь Маринины ноги в прихожую, где и поселилась. Была она простой дворняжьей породы, гладкошерстная, серо-полосатая. Марина любила обеих кошек одинаково горячей любовью, невзирая на явную разницу в происхождении. Полукровка Муся беспородную Бусю презирала и никогда с ней вместе даже не обедала на митрофановской кухне. Правда, настоящей причиной этого, возможно, было не столько веление части ее благородной крови, сколько волевой и беспардонный характер Буси, которая никого не подпускала к еде, пока сама не насытится. Маринина мама, скрипя зубами, самым героическим образом терпела присутствие в доме двух кошек, но вряд ли смогла бы вытерпеть появление третьей, даже такой замечательно-белой, с черными неровными пятнами на спинке. Марина еще раз почесала за ушком голоживотую симпатягу, которая тут же с готовностью прищурила свои желтые глаза и заурчала. Девочка тяжело вздохнула, легонько сбросила кошку с колен и пошла домой к Бусе и Мусе.

Мы так много сказали о Бусе с Мусей и о безымянной черно-белой кошечке, потому что именно они характеризуют Марину лучше всего. Марина Митрофанова, сколько себя помнила, всегда жалела всех и вся: кошек, собак, ворон, лягушек и даже хомяка Шурика, который жил у ее подруги Милки в трехлитровой банке. Марина посчитала, что Шурику в банке тесно, и отдала в его полное владение большую проволочную клетку, в которой не так давно почила в бозе ее престарелая морская свинка Машка.

Жалела Марина не только животных, птиц и земноводных. Она, например, жалела и довольно мерзкого вида старушонку, которая облюбовала для попрошайничества вход в соседний универсам. Марина всегда опускала в ее замызганный пластиковый стаканчик из-под йогурта деньги, оставшиеся от школьных завтраков, несмотря на то, что однажды собственными глазами убедилась: старушка гораздо богаче ее родителей, конструкторов карбюраторного завода «Вымпел». Марина стояла в очереди универсама как раз за старушонкой, когда та высыпала на блюдечко кассы мелочь из своего йогуртового стаканчика, двух карманов драной детской каракулевой шубенки и еще из неимоверно грязного мешочка непонятного происхождения. Ловкими пальцами пересчитав старушонкину мелочь, кассирша выдала ей на руки тысячу тридцать рублей наличными единовременно. Быстренько помножив в уме округленный в меньшую сторону, до тысячи рублей, дневной заработок старухи на двадцать календарных дней (положив ей, ввиду преклонного возраста, целых десять дней на выходные), Марина получила весьма приличную для людей со средним достатком цифру аж в двадцать тысяч. Конструкторы карбюраторного завода в месяц зарабатывали, конечно, побольше, но ненамного. Но если вы думаете, что с тех пор Марина перестала опускать в старухин стаканчик свою жалкую мелочь, то сильно ошибаетесь. Она все равно продолжала подавать старухе. Ей казалось, что если она пройдет мимо, то со старушонкой обязательно случится что-нибудь нехорошее, например, ей больше не подаст вообще никто, и она тогда непременно помрет от огорчения, потому что от голода — это вряд ли.

Нам пришлось так много времени уделить мерзкой старушонке, потому что теперь вам будет понятно непреодолимое тяготение Марины Митрофановой к Рыбареву и Криворучко. Хотя, пожалуй, о Рыбареве и Криворучко мы заговорили преждевременно. Есть смысл прежде рассказать еще кое-что, а именно: с детского сада Марина жалела и опекала неприкаянных, некрасивых и отверженных детей. Например, в младшей группе детского сада № 17 никто не хотел становиться в пару с Юрой Лякиным, который регулярно писался в кровать во время тихого часа, и от него вечно плохо пахло. Марина всегда приходила на выручку Лякину, когда тому не хватало пары. Ей в то время даже снились цветные сны про Юру: как она купает его в красном тазике, будто куклу-голыша, потом заворачивает в махровую простынку небесно-голубого цвета и укладывает спать в чистую свежую постельку на хрустящее белье в желтенький цветочек. Именно Юра Лякин был первой Марининой любовью, хотя он об этом не догадывался и поэтому в свои сухие периоды иногда ее даже поколачивал, хотя, надо отдать ему должное, не сильно.

Второй Марининой любовью стал Фелик Лившиц. С ним ее посадили за одну парту в первом классе. Мелкого и жутко кудрявого Фелика все дергали, щипали и дразнили Носопырой. Носопыра у Лившица действительно была неслабая: с внушительной горбинкой и круто вырезанными ноздрями. Марина тут же взяла Фелика под свое покровительство и любила его вплоть до девятого класса. На нынешнюю торжественную линейку, посвященную празднику Первого сентября, Лившиц неожиданно для всех явился сильно вытянувшимся, с несколько развившимися, модно постриженными кудрями и носопырой, которая перестала быть ему велика. Девчонки Марининого 9-го «Г» тут же постановили:

1) Что Лившиц стал похож на библейского персонажа.

2) Что ему больше не к лицу прозываться какой-то там Носопырой или даже Феликом, а потому стоит звать его полным именем — Феликс, и начали наперебой строить ему глазки.

Марина же моментально утратила к Лившицу интерес и даже пересела со старого места, на котором просидела целых семь лет, к своей подруге Милке Константиновой. На Маринино место к Феликсу тут же припорхнула Лена Слесаренко, а Маргарита Григорович, по прозванию Марго, опоздала, и потому ей пришлось довольствоваться не слишком выразительным Алешей Пороховщиковым.

Некоторое время Маринино жалостливое сердце оставалось пустым, пока она не сообразила, что в их 9-м «Г» есть, по крайней мере, еще двое, кто нуждается в ее опеке и покровительстве. Таким образом мы наконец и подобрались к Рыбареву и Криворучко.

Богдан Рыбарев, которого, смотря по обстоятельствам, звали то Рыбой, то Рыбарем, был абсолютно серым, неприметным троечником, временами сбивающимся на абсолютные «пары», и одновременно сыном школьной уборщицы тети Люды. Илья Криворучко, наоборот, являлся зубрилой, отличником и сыном директора фабрики детских игрушек «Карлсон». Понятно, что ему приходилось отзываться на Кривую Ручку или, на худой конец, на Карлсона.

Рыбарь занял освободившееся место в Маринином сердце по причине своей бедности. Никто в школе хуже его не одевался, если не считать всякую мелкоту, которая еще просто не доросла до осознания справедливости первой части поговорки «по одежке встречают». Мать Рыбаря, уборщица тетя Люда, имела, помимо Богдана, еще троих Рыбарей: близняшек Олю и Толю, которые учились в пятом классе, и первоклассника Ромочку. Все Рыбари, как один, были одеты в жалкие застиранные кофтенки и джинсики из магазинов секонд-хенда и одинаково презирались школьниками своей возрастной категории. Сначала Марина начала жалеть всех Рыбарей скопом, но потом решила не распыляться и сосредоточиться на Богдане. Она сама предложила ему к списыванию ежедневные домашние задания по любому предмету, а на контрольных пересылала записки с решениями уравнений и задач его варианта, хотя сама сидела на другом. На диктантах она садилась с Богданом за одну парту. Классная руководительница, которая одновременно была и русачкой, смотрела на это даже одобрительно, потому что в противном случае Рыбарь делал бы столько ошибок, что оценивать его работу приходилось бы отрицательным числом. Надо сказать, что Богдан Рыбарь принял неожиданно свалившиеся на его голову Маринины благодеяния благосклонно и даже сердился, если она вдруг заболевала накануне «контрошки» или диктанта.

Одновременно с Рыбарем Марина полюбила и Кривую Ручку (он же Карлсон). В отличие от Рыбаря, Илья Криворучко был весьма зажиточным человеком по причине директорства папы. Учился он отлично, а потому ни в чьей помощи на ниве образования не нуждался. Марина решила полюбить его за некрасивость, неказистость и низкорослость. В отличие от Рыбаря, Карлсон Марину боялся и был счастлив, когда ее по какой-нибудь причине не было в школе. Ему гораздо привычнее и спокойнее было получить очередной подзатыльник от Вадима Орловского, чем выслушивать, как Митрофанова стыдит Вадика за то, что он обижает слабого и беззащитного Карлсона. Карлсон и сам знал, что беззащитен, хотя иногда ему казалось, что его беззащитность уже почти незаметна постороннему глазу, но именно тут-то и вылезала Митрофанова и всем об этом напоминала.

К слову, тут надо сказать и об Орловском. Он являлся «первым парнем на деревне» 9-го «Г» и еще знаменитым хоккеистом юношеской сборной Марининого района. Он был длинноног и длинноволос. Волосы небрежно убирал в хвост, а ноги засовывал то в запредельной фирменности джинсы, то в такие штаны на молниях и заклепках, которым и названия-то еще не придумали. Девчонки млели, когда он с ними заговаривал, а имя его произносили с придыханием и нараспев: «Ва-а-ди-ик». Понятно, что при наличии выигрышных внешних данных, хорошей физической формы, материального благополучия, приличной успеваемости и общей счастливости Орловский абсолютно ничем не мог заинтересовать Марину Митрофанову. Она никогда без надобности не смотрела в его сторону, в случае необходимости называла строго официально Вадимом и никогда при разговоре с ним не закатывала глазки и не делала дебильного лица, как все остальные девчонки. Орловского это удивляло, задевало, и он все чаще останавливал взгляд своих светлых глаз на Митрофановой. Надо сказать, что он уже давно отметил и ладную Маринину фигурку, и пушистые светлые волосы, завязанные в такой же хвост на затылке, как у него самого, и ясные голубые глаза, и ямочки на щеках, появлявшиеся, когда она улыбалась. Он даже как-то пару раз после занятий попытался завязать с ней легкий треп, чтобы ненавязчиво, между делом, пригласить прогуляться, но она, сославшись на какие-то важные дела, тут же уходила домой. Неотразимому Вадиму Орловскому оставалось только сожалеть, досадовать и удивляться странной Марине Митрофановой.

А странная Марина последнее время тоже стала задумываться о своей странности. Все девчонки их 9-го «Г» помешались на любви. Основная их масса обожала Орловского, большая часть оставшейся от Вадика части сохла теперь по Феликсу Лившицу, меньшая — неконтролируемо распределялась между другими единицами мужского пола 9-го «Г» и за его пределами. Марина Митрофанова к концу первой четверти вдруг осознала, что любит Рыбаря и Кривую Ручку какой-то неправильной любовью: не романтической, каковая наблюдалась у большинства девчонок, а материнской, да к тому же еще и с ветеринарным уклоном. Она пичкала Рыбаря своими «домашками», как «породистую» Бусю — витаминами, чтобы у той лучше густилась шерсть. Она защищала Кривую Ручку от Орловского, опять же, как Мусю от нагловатой и самоуверенной Буси. И если раньше такая любовь еще могла хоть как-то пойти в зачет, то в 9-м классе, на пороге старшей школы, она угрожала выставить Митрофанову в весьма невыгодном свете.

Марина порадовалась тому, что вовремя разобралась в своем несоответствии общепринятым нормам, и решила срочно исправиться. Она собралась тотчас же взглянуть на Рыбаря и Кривую Ручку под другим углом зрения, чтобы выявить качества, за которые в них можно влюбиться до такой степени, чтобы жаждать вечерних свиданий и поцелуев, как в кино. Не думайте, что Марина решила по-настоящему влюбиться сразу в двоих. Она просто могла выбрать, поскольку было из кого. Начала она с Кривой Ручки и как-то сразу сникла. Независимо от угла зрения, особого наклона головы и даже освещения, Илья Криворучко на героя романа никак не тянул. Единственным, что показалось Марине достойным внимания в его персоне, была длинная шея. Если бы Илья был девчонкой, то такую шею, возможно, даже называли бы лебединой, но парня она совершенно не украшала, и Марина решила поскорей и напрочь о ней забыть. Она сходила в библиотеку, покопалась там на полках «Здоровье, физкультура и спорт», отыскала несколько методичек, рекомендующих комплексы упражнений по увеличению мышечной массы и строительству красивой фигуры. Особые надежды она возлагала на пособие доктора Свиридова по вису на турнике с отягощениями с целью увеличения общей длины тела. Всю эту литературу она выдала Кривой Ручке, велела проштудировать и сделать конспект по вису на турнике. Илья тут же пообещал все выполнить в лучшем виде и в максимально короткие сроки, лишь бы эта ненормальная Митрофанова от него поскорей отвалила.

Выполнив свой долг в отношении Кривой Ручки, Марина переключилась на Рыбаря. На первый взгляд он показался ей не столь безнадежен, как Илья. Если не опускать глаза на жеваную грязно-синюю куртку от спортивного костюма и коротковатые замызганные джинсики, а смотреть только на лицо Богдана, то в нем можно было увидеть многое, достойное самой пламенной любви. Во-первых, Рыбарь был абсолютным блондином с нежно-розовой кожей и серо-голубыми глазами. Во-вторых, как всем известный Григорий Александрович Печорин, он имел при этом темные ресницы и брови, что, как утверждал М.Ю. Лермонтов, являлось признаком породы у людей и лошадей. Если, опять же абстрагировавшись от куртки и джинсиков, оценить рост и фигуру Богдана, то результаты будут самые утешительные: в физкультурном строю Рыбарь стоял на втором месте после Вадима Орловского. Найдя в Богдане столько замечательных качеств, Марина решилась даже представить, на пробу, как он наклоняется к ней с высоты своего весьма приличного роста и целует ее в губы. Результатом этого представления оказалась дрожь во всем теле и мороз по коже. Митрофонова тряхнула головой и руками, прогоняя дрожь, и поняла, что Богдан Рыбарь вполне может стать героем ее романа, если в ближайшее же время выстирает свою грязную куртку и отпустит подгиб у джинсов.

Прежде чем мы перейдем к основным событиям нашего повествования, надо сказать еще об одном человеке: о некоей бабке Антонине. Не думайте, что мы опять вспомнили ту старушонку с йогуртовым стаканчиком. Имени той старушонки вообще никто не знал, и возможно, что под звонкий перезвон монет она и сама его давно забыла. Мы оставим ее спокойно стоять на посту у дверей универсама и займемся бабкой Антониной, которая жила на первом этаже Марининого дома и всю свою старушечью жизнь проводила у окна во двор.

Двор для обзора был очень удобен, потому что представлял собой правильный прямоугольник, образованный четырьмя домами. Вход во двор был всего один и находился аккурат напротив окна бабки Антонины. Благодаря ее неусыпному бдению, ни один сомнительный элемент не мог просочиться незамеченным во двор и сделать в нем какие-нибудь свои неблаговидные дела: что-нибудь распить или улечься спать на газон. Если кто-нибудь посторонний и намеревался сделать что-либо из выше перечисленного, бабка Антонина тут же выскакивала на улицу с чугунной сковородкой наперевес в одной руке и со сломанным мобильником, который бросил в нее внук, — в другой. Она размахивала сковородкой и делала вид, что звонит по мобильнику в милицию, и все сомнительные элементы предпочитали покинуть охраняемую территорию, поскольку рядом сколько угодно дворов, свободных от бабок со сковородками. Таким образом, благодаря Антонине двор процветал в прямом и переносном смыслах. Он был очень чистым, а летом утопал в цветах.

На этом польза от бдения бабки Антонины заканчивалась и начинался сплошной вред населению четырех домов. Ничто не ускользало от острого бабкиного взгляда. Она знала про жильцов абсолютно все: кто куда пошел, кто к кому пришел, кто с кем дружит, кто кого ненавидит, кто женился, кто развелся и кто с кем тайно целуется. Каждый, возвращаясь домой, при входе во двор приглаживал волосы, поправлял одежду и принимал самый благопристойный вид, на какой только был способен. И каждый ощущал себя при этом действующим лицом бесконечного сериала, который вечно смотрит из своего окна бабка Антонина. Она на своем подоконнике пила чай, поливала красную герань, ела суп и грызла куриные окорочка. Когда она успевала готовить себе еду, не знал никто.

Ну вот, теперь все действующие лица обозначены, расстановка сил ясна, и мы наконец можем рассказать нашу историю.

2. Боги Олимпа не против

— Познакомьтесь! Это моя бывшая ученица Элечка, — Людмила Ильинична представила своему 9-му «Г» тоненькую стройную девушку в голубом джинсовом костюме, расшитом стразами. — Хотя для вас она, конечно, не Элечка, а Элеонора Сергеевна.

Девушка слегка порозовела и смущенно улыбнулась, а Людмила Ильинична, обняв ее за плечи, торжественно продолжила:

— Элеонора Сергеевна оканчивает Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств по специализации «Режиссура театрализованных представлений и праздников», то есть всяческих массовых зрелищ, и ей нужно пройти преддипломную практику. Я предложила ей сделать это на базе нашего класса.

— Неужели она специально для нас поставит массовое зрелище? — хохотнул классный весельчак и балагур Вася Курослепов, которого в обиходе все, конечно, звали Курой. — Хорошо бы с эротическим уклоном!

9-й «Г» грянул богатырским смехом, а бедная Элеонора Сергеевна из розовой стала густо-малиновой. Людмила Ильинична, выпустив худенькие плечики бывшей ученицы, строго сказала Курослепову:

— Еще одно слово в подобном духе, и ты, Василий, будешь лишен до конца года абсолютно всех массовых зрелищ, включая дискотеки.

— Молчу-молчу! — поднял руки вверх Кура. — Без дискотек, Людмила Ильинична, я — не человек, вы же знаете! О! Заметили? — обратился он к классу, радостно сверкая серыми, чуть раскосыми глазами. — Я стихи сочинил: «Без дискотек я — не человек!» Впервые в жизни! Это только благодаря вам, Элеонора Сергеевна! — И он, вскочив со своего места, церемонно раскланялся перед вконец растерявшейся будущей режиссершей массовых зрелищ.

Девятиклассники опять дружно и с удовольствием рассмеялись.

— Элечка, не обращай на него внимания, — махнула рукой на Куру классная руководительница. — Вася, в сущности, неплохой парень, хотя и страшный балаболка. Его болтовня иногда очень утомляет, но в общем-то она довольно безобидна. Не сердись на него. Лучше расскажи ребятам, что ты хочешь им предложить.

Тоненькая и малиновая лицом Элеонора Сергеевна в молитвенном жесте сложила на груди детские ручки и сказала высоким звенящим голосом:

— Я хотела предложить вам организовать праздник для младшеклассников… — И она опять замолчала, нервно теребя застежку на курточке.

— Ты ведь уже даже придумала какой, — изо всех сил старалась помочь своей бывшей ученице Людмила Ильинична.

— Да… — выдохнула Элечка.

Она еще не знала, но все девятиклассники, не сговариваясь, уже поняли, что между собой будут называть ее только так.

— Ну! — опять подбодрила ее классная руководительница 9-го «Г».

Элечка улыбнулась ей подрагивающими губами и выпалила одним духом:

— Поскольку шестиклассники по литературе проходят мифы народов мира, то я предлагаю поставить праздник как раз на материале мифов и легенд Древней Греции.

— Чур, я буду Стимфалийской птицей! — опять выкрикнул Курослепов, снова сорвался с места и забегал взад-вперед по проходу, размахивая руками, как крыльями.

— Какая ж ты птица? — лениво возразил ему Вадим Орловский. — Ты — Стимфалийская Кура!

— А кто сказал, что курица не птица? — выкрикнул Вася, и его слова потонули в громоподобном хохоте одноклассников.

Не могла скрыть улыбки и Людмила Ильинична. Неожиданно открыто и наконец без смущения рассмеялась и Элечка.

— Ой, не могу! Насмешил! И я, честно говоря, удивлена такому глубокому знанию предмета. Стимфалийские птицы… Можно, конечно, и их включить, тем более что одна у нас уже есть, — глядя на Куру с доброй улыбкой, проговорила она.

— А у нас и свой Геракл имеется! — опять подал голос Орловский.

— Да? — доверчиво улыбнулась и ему Элечка. — И кто же?

— А вон он сидит! — Вадим показал на еле возвышавшегося над столом Кривую Ручку.

Класс опять покатился со смеху. Кривая Ручка еще более вжался в стол, а Элечка, подавившись готовой вырваться новой порцией смеха, осуждающе сказала:

— То, что вы сейчас сказали, молодой человек, вам не к лицу. Доброта вас украсила бы гораздо больше.

Орловский с кривой улыбкой отвернулся к окну, в классе установилась неприятная тишина, а Марина Митрофанова порадовалась, что достала для Кривой Ручки очень хорошие книги. Занимаясь по ним, он вполне сможет в ближайшем же будущем построить себе фигуру настоящего Геракла, и Орловский заткнется раз и навсегда и даже еще будет ему завидовать.

— Честно говоря, — нарушил всеобщее неловкое молчание Феликс Лифшиц, — эти греческие мифы уже надоели до тошноты. Все их без конца разыгрывают, будто бы больше и нечего. Мы сами в шестом классе их уже представляли. Между прочим, эта Стимфалийская птица, — он кивнул головой на Куру, — изображал кузнеца Гефеста, в материном фартуке с оборочкой и с надувным молотком. Помнишь, Васька?

— Еще бы! Я даже помню, как Леха Пороховщиков мне этот молоток гвоздем проткнул, и он у меня сдулся в самый ответственный момент.

— Вот-вот! У него молоток сдулся, а меня кто-то за поясок дернул, и мой, с позволения сказать, хитон из домашней простыни упал к ногам, когда я, будучи Купидоном, пытался пустить в кого-то стрелой из пластмассового лука ядовито-красного цвета.

— Ну… я даже не знаю… — огорчилась Элечка. — Вы можете предложить что-нибудь другое? Я, вообще-то, не против… Пожалуйста…

— А правда, ребята, что нам эти древние мифы? — подхватила мысль Феликса задушевная Маринина подруга Милка Константинова. — Давайте лучше поставим что-нибудь про любовь. Например, «Ромео и Джульетту».

— Ага! Шестиклашкам как раз только «Ромео с Джульеттой» и не хватает для полного счастья, — снисходительно заметил Константиновой Лившиц.

— Наверно, не обязательно для шестого класса, ведь так, Элеонора Сергеевна? — с надеждой спросила Милка.

— Мила! Ты немножко не поняла, что, собственно, нужно Элеоноре Сергеевне, — мягко возразила ей Людмила Ильинична. — Она постановщик не спектаклей, а театрализованных представлений, то есть массовых зрелищ.

— Ну… тогда… может быть, хотя бы без простыней? — скривив перламутровые губки, сказала Милка. — Я целиком и полностью поддерживаю Феликса: надоели уже всякие там Гефесты и Аполлоны с Афродитами.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво проговорила Элечка. — Даже, скорее всего, правы! И я рада, что вы до этого додумались! Жаль, что не я, — и она опять улыбнулась девятиклассникам. — Я сейчас, конечно, не готова к обсуждению чего-то другого, помимо греческих мифов, но я подумаю… Спасибо вам, что не отнеслись равнодушно к моему предложению.

Как только Элечка закончила говорить, из окна на ее лицо упал яркий луч солнца, сумевший наконец пробиться сквозь сизые тучи, с утра плотным слоем обложившие небо.

— Глядите, а боги Олимпа не против того, чтобы мы их оставили в покое! — завопил дурным голосом Кура. — Весь день за окном был сплошной мрак, а тут вдруг солнышко выглянуло. Одобряет старик Зевс наше решение!

И все опять засмеялись.

Когда Элечка ушла из класса, Милка вслух спросила:

— Что-то я не очень понимаю, что же такое массовое зрелище… Если уж спектакль не массовое зрелище, то я и не знаю, что тогда массовое…

— Массовое зрелище, Константинова, это, чтоб ты знала, — открытие Олимпийских игр или, к примеру, лазерное шоу, — ответил ей Вася.

— Ну и дурак ты, Стимфалийская Кура, — снисходительно покачала головой Милка. — Какое лазерное шоу можно организовать из древнегреческих мифов? Тут что-то другое…

— Насколько я поняла Элеонору Сергеевну, — вмешалась Людмила Ильинична, — она собиралась поставить такой праздник, где вы, одетые богами, проводили бы с шестиклашками всякие викторины, игры, а заодно проиграли бы несколько отрывков из мифов.

— Да ну-у-у… — протянула Милка. — Скукота одна…

Большая часть одноклассников с ней тут же согласилась.

— Знаешь, Маришка, — огорченно заявила Милка Константинова, когда они с Митрофановой шли из школы домой, — зря все-таки эта Элечка не ставит спектакли. Так хочется Джульетту сыграть, просто ужас… У меня обязательно получилось бы! Вот слушай: «Ромео! О-о-о-о! — душераздирающе крикнула она на всю улицу. — Зачем же ты, Ромео?..» Как там дальше-то… Не помнишь?

— Не помню, — улыбнулась Марина. — А чего ты так развопилась? Она же Джульетта, а не диджей.

— Так она ж, кажется, с балкона ему кричала… Или нет?

— Она не кричала, а сама с собой разговаривала.

— Ну… это почти одно и то же! — не огорчилась Милка и взахлеб продолжила мечтать дальше: — А чтобы Ромео непременно играл бы Феликс или Вадик Орловский. Тебе кто больше нравится, Феликс или Вадик?

— Никто, — буркнула Марина.

— Ой! Ну ладно врать-то! Всем они нравятся, а ей, видите ли, не нравятся. Я тебе, Мариночка, почему-то все всегда говорю, а ты мне — ничего. Даже обидно!

— Ну и чего ты мне такого секретного сказала? Что-то я ничего не помню.

— Как это что? Я буквально минуту назад честно и откровенно призналась, что мне нравятся Орловский и Лившиц, только я никак не могу понять, кто больше. Вчера мне казалось, что Вадик, а сегодня, когда он так некрасиво выступил с Кривой Ручкой, то я подумала, что Лившиц как-то интеллигентней… Ты-то как думаешь?

— Если рассматривать с точки зрения интеллигентности, то Феликс, конечно, лучше, — согласилась Митрофанова.

— Слушай, Маринка! — Милка до невозможности округлила глаза. — Я, между прочим, давно хотела тебя спросить, зачем ты ко мне от Феликса отсела? Столько лет сидела, когда на него и смотреть-то было противно, а сейчас, когда девчонки за него драться готовы, ты, как последняя дура, без боя отдала свое место какой-то там Слесаренко! Может, вы с Лившицем поссорились или… наоборот? Меня и девчонки без конца об этом спрашивают…

— Что значит «наоборот»? — удивилась Марина.

— А то и значит, что, может быть, между вами сложились какие-то такие отношения, которые вы не хотите афишировать, а сами где-нибудь тайно встречаетесь…

— Совсем вы с девчонками с ума посходили! — Марина покрутила пальцем у виска, а сама при этом нервно думала о том, что если рассказать Милке про Рыбаря, то она, пожалуй, и не поверит.

— Значит, с Феликсом ты не встречаешься? — с большим подозрением еще раз спросила Константинова.

— Нет.

— А с кем встречаешься? — не сдавалась Милка.

— Ни с кем! — отрезала Марина. — Отстань от меня, Людмила, очень тебя прошу!

— Ах так, да? — всерьез разобиделась Константинова. — Ну и какая же ты мне подруга после этого? — Она остановилась посреди тротуара и уперла руки в бока, так что прохожим стало очень трудно ее обходить.

Марина вздохнула и решилась признаться во всем Милке, потому что в ее возрасте уже гораздо стыднее быть невлюбленной, чем влюбленной в несколько неперспективную личность.

— Ладно, пойдем, — потянула она за собой Константинову, — я тебе расскажу… Только дай слово, что воспримешь это адекватно.

— Адекватно — это как? — Милка не собиралась трогаться с места до тех пор, пока не будут расставлены все точки над «i».

— Ну… дай слово, что не будешь смеяться… — заглядывая Константиновой в глаза, попросила Марина.

— Смеяться?! — Милка тут же дала дорогу прохожим, потому что сообщение обещало быть интересным и с места стронуться стоило. — Кто ж над любовью смеется? Только бессердечные люди!

Когда подруги уселись на скамейку в скверике возле Марининого дома, Милка в предвкушении сногсшибательной новости смогла произнести всего лишь одно междометие, но в нем явственно слышалось все сразу: и вопрос, и дружеское участие, и подбадривание, и обещание никому не проболтаться, и главное — разрывающее ее на части любопытство:

— Ну!!!

— Ну… — Это повторенное Мариной «ну» было в тысячу раз беднее Милкиного, потому что в нем, кроме неуверенности, ничего другого, к сожалению, не сквозило. — Понимаешь… мне нравится один парень из нашего класса… который никому больше не нравится…

— И кто же это? — Константинова на всякий случай придвинулась к Марине поплотнее, чтобы ненароком в шуме улицы не пропустить какой-нибудь мелкой, но очень важной детали.

— Это… ты, конечно, не поверишь… но это Богдан Рыбарев… — слабым голосом выдохнула Марина.

— Да ладно… — скривилась Милка, так как сначала подумала, что подруга ее разыгрывает, но, увидев, как Маринино лицо сделалось багровым, в состоянии полного изумления прошептала: — Не может быть…

— Ну вот, я же говорила, что не поверишь… — Марина отвернула голову в сторону, так как боялась встретиться с Константиновой глазами.

— Вот, значит, к чему привели все эти «домашки» с «контрошками»… — проронила растерянная Милка. — Или ты из любви их ему и решаешь, как проклятая, а?

— Не знаю я, Милка, что было сначала, а что потом, — сказала Марина и опять представила, как Рыбарь склоняется к ней с высоты своего очень хорошего роста, чтобы поцеловать в губы. Как и во время предыдущего представления, ее пробрала дрожь, и она зябко поежилась.

— Знаешь, Маринка! — собрала свою волю в кулак Милка Константинова. — Тебе срочно надо его разлюбить, потому что это уже не «Ромео и Джульетта», а натуральный «Собор Парижской Богоматери» получается! Тоже нашла себе Квазимодо!

— Никакой он не Квазимодо! — обиделась за Рыбаря Марина. — Ты вот завтра присмотрись к нему получше!

— А то я на него за столько лет не насмотрелась!

— Да вы все, кроме как на Орловского с Лившицем, ни на кого больше и не смотрите! Прямо как стадо…

— Несмотря на то, что ты по этому поводу думаешь, — возмутилась Милка, — я очень хорошо представляю Рыбины брючатки по колено и не пойми какого цвета куртенку от спортивного костюма. Мне кажется, что он их не снимает с самого детского сада.

— Ну и что! А рост! А лицо! Ты представляешь себе его лицо? — горячилась Марина.

— Лицо… — задумалась Милка. — Лицо у него какое-то белое, по-моему…

— Естественно белое, не негр же он!

— Рост у него, конечно, ничего… неплохой рост… — начала сдавать позиции Константинова. — А вот лицо… Если честно, так я и не очень помню, какое у Рыбаря лицо… Завтра придется присмотреться.

— Вот-вот, — подхватила Марина, — ты сначала присмотрись, а потом уж и говори, кто Квазимодо, а кто — нет.

На следующий день после первого же урока Милка отвела Митрофанову к окну и с ошеломленным лицом прошипела ей в ухо: — Ты, Маринка, того… права… Рыбарь-то, пожалуй, не хуже Орловского будет, в своем роде, конечно. Такой интересный блондин… Скандинавского типа… Как это ты разглядела? Только неплохо бы его слегка отстирать… Ну да ладно, это и потом не поздно будет сделать. Пожалуй, люби его. Разрешаю! — Она улыбнулась и добавила слова Васьки-Куры, которые сделались в 9-м «Г» любимой крылатой фразой, подходящей к любой ситуации: — Боги Олимпа не против!

3. Треугольные скалярии и нерешенные задачи по физике

Илья Криворучко перелистывал выданные ему Митрофановой книги и не знал, как ему лучше поступить: гордо бросить их ей в лицо со словами: «Забери и больше не смей ко мне приближаться!» — или все-таки сделать конспект и начать заниматься, поскольку фигурой он, надо честно признаться хотя бы самому себе, совершенно не блещет. Он закрыл книги, сложил их перед собой стопочкой и решительно признался себе еще и в том, что ту блестящую фразу о неприближении к нему Митрофановой он никогда не сможет ей сказать, потому что собьется сразу же на первом слове «забери». Эта ненормальная Марина парализует его своим взглядом, как удав. И чего она к нему привязалась?

Илья подумал еще немного и решил сделать себе заодно и третье признание. Заниматься этими полезными упражнениями ему здорово лень и неохота. Почему лень, понятно каждому дураку, а неохота, потому что занятия будут отвлекать его от другого. Он, Илья Криворучко, разводил аквариумных рыб и очень серьезно подходил к этому делу. У него было целых три аквариума: два прямоугольных и один круглый. В прямоугольных аквариумах жили довольно-таки обычные, хотя и очень красивые рыбки: меченосцы, скалярии, моллинезии, а в круглом — тепловодные золотые. Золотых рыбок было три штуки. Одна, которую Илья назвал Изабеллой, была скорее даже не золотая, а блестяще-рыжая, будто бы медная и хорошо начищенная, с огромными выпученными глазами и прозрачным апельсиновым хвостом. Две другие, Дашка и Машка, имели тоже шикарные вуалевые хвосты и телескопические глаза. Дашка была бледно-золотистая, как любимая мамина перламутровая помада, а Машка — лимонно-желтая с двумя черными пятнами по бокам. Из-за этих пятен отец дразнил ее Буренкой, но Машка, похоже, и не думала обижаться, поскольку никогда никаких Буренок в глаза не видела.

Илья любил ездить на Кондратьевский рынок, где собирались аквариумисты, и если бы у него была возможность, то скупил бы, наверно, все разновидности рыбок, которые только ему попадались. Но такой возможности у него не было. Мама увлечение сына не одобряла, потому что рыб не любила. Ей казалось, что аквариумы портят ее до мелочей продуманный интерьер. Илья с трудом отвоевал свои три аквариума, но если бы не отец, то и это вряд ли бы удалось. Директор фабрики детских игрушек в тот день, когда дома разгорелась целая битва по поводу нахождения в нем аквариумов, твердо сказал маме, которой, в общем-то, перечил довольно редко, что сын имеет право в своей комнате делать то, что просит его душа. Душа Кривой Ручки просила гораздо большего, чем три жалких аквариума, но пока вынуждена была удовлетворяться тем, что есть.

Илья вздохнул, опять придвинул к себе Маринины книги и уставился на обложку той, что в стопке лежала сверху. На ней был изображен накачанный молодой человек с огромными бицепсами и мускульными шашечками на животе. Красиво, конечно, ничего не скажешь…

Странная все-таки эта Митрофанова. Чего она к нему пристала? Неужели ей в самом деле хочется, чтобы у него была такая фигура? Зачем ей это надо? Какая ей разница, есть ли у него шашечки на животе или нет? А может, она в него влюбилась? Илья подумал об этом нечаянно и тут же испугался, будто сказал глупость вслух при всем классе. Разве ж можно в него влюбиться? Да никому и никогда! Он посмотрелся в стекло круглого аквариума и решил, что даже отражающееся в нем лицо, сплюснутое и вытянутое по горизонтали, все же симпатичнее того, которое он ежедневно видит в зеркале. Но, с другой стороны, если взять, к примеру, Пушкина… Тоже не Голливуд и низенький к тому же… Конечно, он, Илья, стихов не пишет, но зато учится лучше всех в классе. На прошлой неделе победил в очень крутом конкурсе по физике для школьников, который устраивал питерский университет. Директриса в честь его победы даже линейку параллели девятых классов собрала, а декан физмата, который уже вручал ему диплом в университете, специально приехал в школу и подарил еще и авторучку — настоящий «Паркер». Может быть, Митрофановой это и понравилось? Нет, она еще раньше эти книги притащила… И вообще, давно зачем-то вяжется… А здорово было бы, если бы она и вправду в него влюбилась! В конце концов, имеет он право помечтать? Вот если бы она действительно в него влюбилась, то он мог бы ей подарить… Изабеллу…

Кривая Ручка второй раз за вечер испугался своих ужасных мыслей. Разве можно расстаться с Изабеллой? Он посмотрел в аквариум. Огненная рыбка, будто на ниточке, висела в воде как раз напротив него и лениво шевелила своим царским хвостом и прозрачными плавниками. Куда она смотрела огромными выпуклыми глазами, понять было невозможно. Наверно, куда-нибудь мимо Ильи… от обиды… Кривая Ручка постучал пальцем по стеклу, утешая Изабеллу, но она, похоже, обиделась всерьез и уплыла в глубь аквариума. Конечно, он не отдаст Изабеллу. Не потому, что жалко, а потому, что за теплолюбивыми рыбками без привычки трудно ухаживать: температуру поддерживать и всякое такое… Он лучше подарит Марине скалярий! Точно! И Илья, боясь третий раз за вечер испугаться и передумать, взял специальную баночку с металлической ручкой на крышке, с которой обычно ездил на Кондратьевский, и отсадил в нее из прямоугольного аквариума двух красавиц скалярий: жемчужно-серую и черную, тоже с очень красивыми, будто бы рваными хвостами.

Одевался он быстро, стараясь не думать вообще ни о чем, чтобы нечаянно не явилась мысль, которая заставит его выпустить рыбок обратно в аквариум. Он ни о чем не думал вплоть до того момента, как очутился перед квартирой Митрофановой, а как очутился, сразу подумал, что надо срочно бежать обратно. И он так и сделал бы, если бы дверь не открылась и из нее не вышла бы Марина Митрофанова.

— Криворучко, ты? — удивилась она. — Книги принес?

— Нет… Я п-пришел спросить, м-можно мне их еще н-немного подержать у себя? — заикаясь и краснея, залепетал Илья.

— Конечно, можно. Я могу их продлить, а если ты хочешь, то можно их и на твой абонемент переписать. У тебя есть абонемент в районной библиотеке?

Кривая Ручка согласно кивнул, хотя никакого абонемента ни в какой библиотеке у него не было.

— Так что, перепишешь книги на себя? — спросила Марина.

Он опять кивнул, и Митрофанова в ответ удовлетворенно улыбнулась. Глядя на эту улыбку, от которой на ее щеках образовались две симпатичные ямочки, Кривая Ручка окончательно понял, что готов ради этих ямочек на все, на что ранее никогда готов не был. Он решительно выставил вперед банку с рыбками и очень храбро сказал:

— Вот…

— Ой! Кто это? — восторженно пропела Марина и вгляделась внутрь банки. Из прозрачной толщи воды на нее таращили немигающие глаза две плоские треугольные рыбки с рваными хвостами. Поскольку они назывались скаляриями, Кривая Ручка так и сказал:

— Это скалярии…

— Очень красивые, — продолжила изъявлять восторг Марина. — Белая и черная, прямо как день и ночь!

— Это тебе… — удивляясь неиссякаемости собственной храбрости, сказал Кривая Ручка.

— Если ты думаешь, что за книги мне что-то должен, то…

— Нет, это не за книги, — перебил ее Илья, — а так просто… Подарок…

— Спаси-и-ибо, — протянула Марина и посмотрела на него благодарными глазами.

Кривая Ручка понял, что угодил Митрофановой так, как даже и не рассчитывал угодить. Он несколько сконфузился и не знал, что делать дальше, но Марина его выручила.

— Подожди меня здесь. — Она указала на подоконник лестничной площадки. — Я отнесу рыбок домой, а потом ты меня проводишь… в одно место, а по пути расскажешь, чем их кормить, ладно?

Что мог ответить на это Кривая Ручка? Конечно же, он ответил:

— Ладно, — и послушно сел на прожженный сигаретами и исписанный подоконник.

Митрофанова вернулась довольно быстро, и они вместе спустились вниз на лифте. В кабине Илья старался держаться от Марины на почтительном расстоянии, чтобы не так резко бросалась в глаза ужасающая разница в росте. На улице это делать уже стало затруднительно, тем более, что Митрофанову эта разница почему-то совершенно не смущала, и она так и норовила приблизиться к Кривой Ручке вплотную.

Илья как раз успел пробубнить все необходимое о жизнедеятельности треугольных скалярий и их правильном питании, когда они с Мариной подошли к дому напротив митрофановского.

— Ну, мне сюда, — улыбнувшись и вновь обретя лицом чудесные ямочки, сказала Марина. — Спасибо тебе, Илюша. Такие рыбки! Восторг! Мне еще никто не делал такого удивительного подарка! Ты — первый!

С этими словами Марина скрылась в подъезде, а гордый собой Илья направился к собственному дому, и чем ближе он к нему подходил, тем меньше в нем оставалось гордости и тем больше росли беспокойство и неуверенность. Конечно, со скаляриями он выступил очень удачно, ничего не скажешь, но этот дом напротив митрофановского чем-то ему здорово не понравился. Пораскинув как следует своими аналитическими мозгами, которые по достоинству оценил даже физмат питерского университета, Кривая Ручка понял, что ни к кому в этом доме, кроме Богдана Рыбаря, Марина пойти в гости не могла по той простой причине, что, кроме вышеозначенного Рыбаря, в нем никто из их 9-го «Г» не проживал. Теоретически, конечно, Митрофанова могла зайти в любую другую квартиру. Практически — тоже. Но сердце Кривой Ручки, который в этот момент почувствовал себя самым что ни на есть жалким Карлсоном, подсказывало, что все дело тут именно в белобрысом и туповатом троечнике Рыбаре. Марина уже давно зачем-то помогала учиться этому бездельнику, а на завтра физик Борис Петрович как раз назначил контрольную по решению задач. Кривая Ручка учуял соперника, который запросто мог заполучить Митрофанову без борьбы и скалярий, одним только своим могучим ростом и бестолковой белобрысой головой. На несколько минут Илья даже пожалел о том, что его мозги так рационально устроены и умеют решать задачи сами, но потом прогнал эти дурные мысли, съежился внутри своей черной куртки и печально побрел к дому в том же меланхолическом настроении, в каком пребывал, разглядывая Маринины книги по строительству красивой фигуры.

Меланхолия Кривой Ручки была не напрасной. Марина Митрофанова поднималась на четвертый этаж старого дома и радовалась, что лифта в нем нет. Не спеша, медленно преодолевая этаж за этажом, она пыталась успокоиться и утихомирить бешеное биение собственного сердца. Она действительно пообещала Рыбарю помочь подготовиться к контрошке по физике. Эта ее помощь ничуть не отличалась бы от всех предыдущих, если бы она несколько дней назад не решила любить Богдана совсем другой, нежели прежде, любовью. Казалось бы, дело должно упрощаться тем, что сам Рыбарь об этой перемене и не догадывался, но у Марины почему-то ноги стали ватными, а в ушах даже слегка позванивало. Она уже ничем не напоминала ту Марину, которая по-детски радовалась криворучковским скаляриям. Она была бледна, томна и испуганна.

— Проходи, — по-деловому пригласил ее в квартиру Рыбарь, провел в комнату и сразу усадил за стол. — Так! Вот задачник! Решаешь по каждому разделу контрошки по одной задаче и пишешь вот на этих бумажках мелко, но разборчиво. Ясно?

— Ясно, — выдохнула Марина.

— Ну и хорошо, — обрадовался Рыбарь, — а я пока за Ромкой и близнятами во двор сбегаю. Кормить их надо.

Рыбарь, накинув куртку, выбежал из квартиры, а Митрофанова придвинула к себе задачник. Прислать Богдану на физике готовое решение, как она это делала на контрольных по математике, Марина не могла. Борис Петрович бдительно следил, чтобы на его уроках никто никому не подсказывал. Поэтому единственным вариантом был тот, который придумал сам Рыбарь: Марина четко записывает ему решение возможных задач, а он на контрольной пытается решить свои по аналогии. Вообще-то, у них тетрадь по физике была полна решениями аналогичных задач, но Рыбарь, похоже, никогда и не трудился их записывать. Зачем надрываться, если придет странная Митрофанова и своим аккуратненьким почерком все перепишет на маленькие бумажонки, называемые в народе шпорами.

Марина смотрела в задачник, но буквы и цифры складывались не в условия задач, а в весьма странные узоры, растекающиеся по страницам. Она пыталась заставить их собраться в строчки и даже пыталась удержать в таком положении растопыренными, как на фортепианной клавиатуре, пальцами, но результат был нулевой.

Через некоторое время в квартиру ворвался взъерошенный Рыбарь.

— Ты представляешь, эту мелкоту не загнать домой обедать! Уже третий раз во двор бегаю. А мать потом мне трепку задаст, что дети не кормлены.

Он сорвал с плеч куртку, в сердцах бросил ее на продавленный диван, подошел к Митрофановой и спросил:

— Ну, как дела? Много решила?

У Марины от страха и напряжения потемнело в глазах.

— Нет… Я н-не решила, — промямлила она так же, как совсем недавно мямлил и заикался перед ней Кривая Ручка.

— Почему? — справедливо возмутился Рыбарь.

— Потому что…

Марина под его взглядом, как под гипнозом, во владении которым ее тоже подозревал Илья, поднялась со стула и оказалась перед Рыбарем совсем рядом, как в своих видениях. Он удивленно смотрел на нее с высоты своего замечательного роста и был очень хорош собой: и серыми глазами с голубизной, и темными ресницами, и розовой, разгоряченной после бега по лестнице кожей, и растрепанными белокурыми волосами, падающими на лоб криво постриженной челкой.

— Потому что… — снова попыталась заговорить Марина.

Но она так и не знала, как лучше объяснить свою сегодняшнюю неспособность к решению физических задач. А Рыбарь вдруг все понял сам. Он нервно отбросил со лба волосы и точно так, как и виделось Марине, нагнулся к ней и поцеловал, правда, не в губы, а в щеку. И тут же отскочил в сторону и жутко покраснел, будто сделал что-то ужасное, стыдное и неприличное. Марина, как электрон, оттолкнувшийся от одинаково заряженной частицы, резко подалась в другую сторону. Они остановились на безопасном расстоянии и расширившимися глазами с ужасом смотрели друг на друга.

— Я не хотел… — после некоторого молчания сказал Рыбарь.

— Я понимаю… — отозвалась Марина и сделала шаг к столу. — Я сейчас все тебе решу.

— Нет! — он быстро захлопнул задачник.

— Но как же… — совсем растерялась Марина. — Ты же получишь «два»…

— Ну и что! Пусть!

— Тогда я пойду…

— Иди…

Марина развернулась к выходу, но Богдан, будто выстрелом, остановил ее вопросом:

— Ты меня теперь презираешь?

— Нет, — не поворачиваясь, ответила Марина и выбежала из квартиры Рыбаря.

На лестнице она столкнулась с оравой маленьких Рыбарят, которые, очевидно, все-таки проголодались и направлялись обедать. Младший Ромочка тащился последним, вяло похныкивая. Марина наклонилась к нему и спросила:

— Что случилось? По какому случаю ревешь?

— А чего они меня не ждут? — всхлипнул мальчишка, показывая на близнят, которые уже молотили кулаками в дверь своей квартиры.

Марина заметила, что у Ромочки такие же светлые, серо-голубые глаза, как у Богдана, и смешные тоненькие, темные, тоже породистые, бровки домиком.

— Не ждут? Да ну и что! Подумаешь! — Она пригладила ему белые вихры и заверила его: — Ты сейчас отдохнешь и их догонишь. — И она прикоснулась губами к розовой щечке рыбаренка, как бы отдавая поцелуй, подаренный ей Богданом.

Дверь квартиры наконец распахнулась. Близнецы вихрем ворвались внутрь, а Богдан выскочил на площадку за Ромочкой. Они встретились с Мариной глазами и опять в ужасе отпрянули друг от друга: Рыбарь попятился назад в квартиру, а Марина вихрем вылетела на улицу. Она прижалась спиной к двери подъезда и никак не могла унять бешено бьющееся сердце. Как же теперь ходить в школу? Как встречаться с Богданом? У нее ж просто-напросто разорвется сердце! Но разве не этого она хотела? Все было, как в ее видениях: он наклонился и поцеловал. А что не в губы, так это даже лучше, потому что если бы в губы, то она вообще умерла бы на месте.

А Богдан Рыбарев в этот момент пытался накормить своих мелких Рыбарей. При этом он вывалил на пол полкастрюли макарон, сжег пустой чайник и положил Ромочке целых три сосиски вместо двух. Ромочка очень обрадовался такому своему необыкновенному везению, а близнецы громко возмутились вопиющей несправедливостью, но Богдан так и не понял, чего они все от него хотели. Ромочка на всякий случай с быстротой хомяка принялся откусывать от трех сосисок одновременно, а старший Рыбарь в состоянии полнейшей прострации удалился в комнату, где прилег на продавленный диван и задумался. Чего это на него нашло и, главное, зачем? И будет ли теперь странная Марина решать за него контрольные и домашки? Вообще-то она, кажется, как раз хотела решить задачи по физике, но он не дал. Зря… Или не зря? Что такое эти глупые задачи по сравнению с теплотой ее бархатной щеки, которую он до сих пор ощущал на своих губах? Он провел по ним тыльной стороной ладони, будто стирая Маринины следы, но они не стерлись. Губы горели, и Богдан понял, что ему не нужно больше от этой девочки никаких задач. Была бы сама Марина где-нибудь рядом, так близко, чтобы еще хоть один раз посметь коснуться ее щеки.

А в доме на соседней улице в состоянии полного неудовлетворения сидел перед круглым аквариумом Илья Криворучко. Он смотрел на застывшую в воде Изабеллу и думал о том, что зря жался и камуфлировал свою жадность под трудность ухода за теплолюбивыми рыбками. Если бы Марина Митрофанова увидела огненно-золотую Изабеллу, то еще совершенно неизвестно, пошла бы она в гости к Рыбарю или поспешила бы обратно в свою квартиру, чтобы устроить эту красавицу у себя на жительство. Говорят же, что скупой платит дважды. Как это верно! Он, Илья, гнусный жадный Карлсон, сначала натуральными деньгами заплатил за рыбку, а теперь еще дополнительно платил ужасными переживаниями в виде впервые в жизни испытанной жуткой ревности.

4. Квадратное поле любви

Вадим Орловский нынешним утром, в понедельник, решил наконец объясниться со странной Мариной Митрофановой и положить конец своим переживаниям. Скорее всего, Марина даже не может помыслить, что он положил на нее глаз. Конечно, кто такая Марина? Всего лишь миленькая девочка, каких толпы ходят по их средней школе. А он, Вадим? Да за его благосклонный взгляд те же толпы девчонок, фланирующие по коридорам, могут запросто затоптать друг друга, если им сказать, что та, которая добежит до него первой, будет танцевать с ним всю следующую дискотеку.

Он оглядел себя в зеркало. Как говорится, все при нем: настоящее мужское волевое лицо со стальными глазами и квадратным, как у голливудских героев, подбородком, густые волнистые волосы, широкие плечи и длинные ноги. Этого одного хватило бы любой девчонке за глаза и за уши, а он, в дополнение ко всему, еще и спортсмен, и учится хорошо, и во всякой там литературе с чувствительными стишками разбирается. Придется, конечно, прикинуться раздавленным великой любовью, но за Маринкины ямочки на щеках, пожалуй, стоит и притвориться. Главное, чтобы она наконец посмотрела на него заинтересованным взглядом, а там он решит, что с ней дальше делать.

Вадим натянул свои любимые черные кожаные брюки в обтяжку и новый бежевый джемпер с треугольным вырезом, в котором красиво смотрелся на смуглой коже тусклый латунный амулет. Он его еще ни разу не надевал, потому что мать совсем недавно привезла эту штучку из какой-то поездки. «Это тебе на счастье и удачу, — сказала она, застегивая на шее сына блестящий замочек черного каучукового шнурка. — Баловство, конечно, но вдруг в чем-нибудь поможет!» Вадим, сам не зная зачем, поцеловал амулет и направился в школу объясняться в любви странной Марине Митрофановой.

Когда он увидел Марину, то решил, что она несколько приболела и пришла в школу, видимо, только из-за контрольной по физике. Она была очень бледной и какой-то взъерошенной. Похоже, что она даже поссорилась со своей подругой Милкой Константиновой, потому что все перемены простаивала одна возле окна напротив того кабинета, в котором должен был проходить следующий урок.

На последнем уроке, которым была химия, в кабинет заглянула Людмила Ильинична и попросила всех прийти на классный час для новой встречи с Элеонорой Сергеевной. Вадим вырулил с химии вслед за Мариной и увидел, что она почему-то прошла мимо их кабинета и начала быстро спускаться по лестнице в раздевалку. Он понял, что более удобного момента для разговора с ней не стоит и ждать, и решил тоже пренебречь классным часом во благо личной жизни. Он подождал, пока Митрофанова оденется, потом натянул свою крутую, тоже кожаную, куртку на молниях и вышел на крыльцо школы.

Каково же было его удивление, когда его чуть не сбил с ног Рыбарь с зажатой под мышкой жиденькой своей куртешкой. Он даже не заметил, что чуть не протаранил Орловского насквозь, и помчался вслед за Мариной. Он догнал ее, и они остановились друг против друга на углу школы. Вадим видел, как Митрофанова заставила Рыбаря надеть куртку, и они пошли вдвоем по направлению к скверу за домами их района. Изумленный и рассерженный тем, что срывается обещавшее быть таким удачным мероприятие, Орловский пошел вслед за одноклассниками. Ему даже не пришлось особенно скрываться от них, потому что ни Марина, ни Рыбарь ни разу не обернулись и вообще не обращали на окружающую обстановку ровным счетом никакого внимания. Они о чем-то говорили, искоса посматривая друг на друга, а Вадим никак не мог взять в толк, о чем умненькая девочка Марина Митрофанова может говорить с таким кретином, как Рыбарь. На повороте к следующей аллее они остановились напротив огромного красно-бордового куста барбариса. За его нарядными ветками и спрятался Вадим, оказавшись, таким образом, совсем рядом со странной Мариной и ее странным пристрастием в лице дремучего Рыбаря. Он хорошо их видел и слышал, хотя не сразу понял, о чем между ними идет речь.

— Ну и что ты мне на это скажешь? — не своим голосом спросил Марину Рыбарь.

— Ничего… — очень тихо ответила Митрофанова.

— Мне уйти? — опять спросил Рыбарь.

— Нет… — еще тише ответила девочка.

— Так что же тогда? — чувствовалось, что Рыбарь совершенно растерялся.

А дальше произошло то, чего лучше бы Орловскому не видеть. Марина вдруг уткнулась своим хорошеньким лицом в страшенную куртку Рыбаря, а он обнял ее и даже поцеловал в висок, который находился как раз на уровне его глупых губ. Вадим почувствовал подступившую к горлу дурноту. Ничего себе! Вот так номер! Марина Митрофанова и какой-то занюханный Рыбарь! Да что же это такое! Неужели он, Вадим, опоздал? До чего же глупо! Ждал, ждал удобного момента, и на тебе!

Он с посеревшим лицом опять взглянул на пару за ярким кустом. А Митрофанова с Рыбарем наконец оторвались друг от друга, взялись за руки и пошли в глубину сквера. Орловский прислонился к соседнему тополю. Его длинные ноги в замечательных кожаных штанах отказывались ему повиноваться, пальцы вцепились в каучуковый шнурок на шее, с силой дернули его, и латунный амулет на счастье и удачу врезался в ладонь. Вадим посмотрел на замысловатый вензель на тускло-желтом диске и, скривившись, забросил его в густоту бордовых веток.

Да что же с ним такое? Почему так ноет и разрывается что-то внутри, под стильным бежевым джемпером? Он ведь просто хотел осчастливить миленькую, но простоватую Марину, подарить ей себя… на время, а потом, возможно, и отчалить, если она ему вдруг надоест. И что теперь? Не может же быть, чтобы он так смертельно влюбился! Ладно бы в красавицу Ольгу Рогожину из 9-го «А» или хотя бы в одноклассницу — фифу Марго, а тут всего лишь Митрофанова, которую он до этого года видел каждый день, но ничего особенного в ней не замечал. Нет, тут что-то не так. Скорее всего, его вывело из себя, что она обнималась с Рыбарем. Если бы хотя бы с Феликсом, и то не было бы так обидно. Впрочем, если бы с Феликсом, то это было бы гораздо хуже. С Рыбарем, пожалуй, можно побороться и… победить. А вот с Феликсом? Можно и мимо пролететь. От него последнее время девчонки тоже, как мухи, мрут. Они с ним антиподы: Феликс — жгучий темноглазый брюнет, а Вадим — светлый шатен, и поклонницы между ними до сих пор распределялись довольно-таки равномерно, почти не пересекаясь.

Орловский наконец отлепился от тополя и пошел к дому. Может, забыть про эту странную Марину и дело с концом? Как жил без нее раньше замечательным образом, так и дальше будет жить. Та же Марго или Милка Константинова прямо-таки едят его глазами. Стоит только поманить, и дело в шляпе. А может, и манить никого не надо? Ну их, девчонок! Одна морока и такая боль… такая боль… Никогда еще Вадим такой не испытывал…

А в школе, между тем, шел своим чередом классный час 9-го «Г». Вместо древнегреческих мифов Элечка предложила девятиклассникам поставить праздник по славянской мифологии и русским народным сказкам.

— К сожалению, славянские мифы почти не сохранились или позднее были переработаны народом в сказки, — заявила она, — поэтому мы можем использовать только мифологических персонажей. Вот, например, кто-нибудь знает, кто такой Полкан?

Васька Кура, который после представления Стимфалийской птицей считал себя с Элечкой уже на короткой ноге, выкрикнул:

— Полкан — это неблагодарная рыжая тварь, которая живет на школьном дворе, питается дарами нашей кухни, а после этого еще имеет наглость хватать всех проходящих мимо за ноги!

— Да-да, так все и говорят, что Полкан — собачье имя, — улыбнулась Элечка, — а на самом деле, Полкан — это полуконь-получеловек, вроде кентавра.

— И правда, девочки, — обернулась к приятельницам Милка. — Пол-кан — полконя! Здорово!

— Интересно, и кого же вы планируете нарядить этим полуконем? — опять спросил Элечку Кура.

— Пока я ничего не планировала. Я вам пока просто предлагаю устроить младшеклассникам путешествие по трем царствам. Помните: Медное царство, Серебряное и Золотое? А в каждом царстве — свои представления, свои условия, задания, загадки. А конечной целью будет клад, который найдет тот из отрядов, который первым преодолеет все придуманные нами препятствия.

— Клад? Золото, бриллианты? — опять встрял неугомонный Кура.

— Я думаю, что гораздо лучше, чтобы там было что-нибудь сладкое и вкусное, — заметила Людмила Ильинична.

— Ну? Как вам такое предложение? — спросила девятиклассников Элечка и опять сделалась розовой и испуганной.

— Можно, — снисходительно разрешил ей проводить данное мероприятие Кура.

— Лучше бы, конечно, про любовь, — высказала свое мнение Милка, — но про царства… пожалуй, тоже ничего… Хорошо, что без простыней. Можно я буду царевной какого-нибудь царства? Желательно Золотого!

— Нашлась тоже Золотая царевна! — усмехнулась Марго, демонстративно коснувшись прядей тяжелых пепельных волос. — Ты же рыжая!

— Не рыжая, а каштановая, — возмутилась Милка. — В конце концов, я только попросилась в Золотое царство, но вполне согласна и на Медное. А если ты думаешь, что сама вытянешь на Золотую царевну, то это вряд ли. Еще на Серебряную — куда ни шло… да и то…

— Почему это вы вдруг распоряжаетесь царствами? — вступила в перебранку Лена Слесаренко. — Царств всего три, а девочек у нас целых десять, и всем хочется участвовать! Надо, чтобы все было по справедливости, правда, Лешка? — И она, поскольку стеснялась Феликса, в которого последнее время была влюблена, ткнула в спину сидящего перед ней Пороховщикова.

— Вот ненормальные! — усмехнулся Алексей. — Вы еще устройте всеобщие равноправные выборы с тайным голосованием!

— А что? Это мысль! — подхватил Кура. — Давайте-ка устроим девчонкам шоу «Индекс популярности»! Я завтра принесу три больших конверта, напишу на них названия царств, а ребята положат туда скрученные бумажки с фамилиями претенденток на престолы. Как вам идейка?

Класс одобрительно зашумел, и Элечка еле пробилась через усиливающийся гул:

— Ну, я вижу, вы уже загорелись! Я тогда, пожалуй, пойду писать сценарий, ладно?

Элечку, конечно, отпустили с миром, а потом — и Людмилу Ильиничну, пообещав в лучшем виде убрать класс и сдать на вахту ключ. После ухода взрослых к доске выскочила Милка и заверещала:

— Я считаю, что «Индекс популярности» надо устроить и парням! И царевичи в царствах пригодятся! Я завтра тоже принесу конверты. Больших у меня, правда, нет, но я думаю, что сгодятся и маленькие. Готовьтесь, девчонки, завтра выберем себе царевичей!

— Ой, да про вас и так все ясно, — встал со своего места Пороховщиков и повесил на плечо рюкзак. — Вы все выберете своего любимчика Орловского.

— Точно, — согласился Кура, — а в другое царство — Фельку. Интересно только, кого в третье? Милка, выбери меня, умоляю! Я тебе этого никогда не забуду!

— Нет, Васька, ты уж оставайся лучше Стимфалийской птицей! У тебя здорово получается! — захохотал Пороховщиков и направился к выходу.

За ним засобирались домой и остальные. Убирать класс остался один Кура, чем совершенно не огорчился. Он помахал для вида шваброй, замел особо крупный мусор под шкаф и тоже побежал домой.

…Кривая Ручка шел домой в самом дурном расположении духа. Конечно, ему не очень-то и хотелось участвовать в этих детских играх в царства, но все-таки обидно, что его никуда не выберут. Одно дело, когда тебя выбирают, а ты — презрительно отказываешься, и совсем другое — когда никому нет до тебя никакого дела. Но и это еще не самое ужасное в сегодняшнем классном часе. Самое ужасное в том, что на нем не было Марины Митрофановой вместе с Рыбарем. Конечно, не было еще и Орловского, но Кривая Ручка гораздо больше боялся Рыбаря.

Он и сам не заметил, как за размышлениями дал некоторый крюк и вместо собственного дома неожиданно оказался у митрофановского. Около него как раз и стояли Рыбарь с Митрофановой. По их лицам было понятно все. Илья резко повернул назад. Жить дальше жалким Карлсоном и Кривой Ручкой не хотелось. Надо было срочно что-то предпринять, но он не знал, что и каким образом.

В не менее отвратительном настроении шел домой из школы и Феликс Лившиц. Он тоже заметил отсутствие на классном часе Марины Митрофановой и Орловского. О Рыбаре он даже и не подумал, потому что, во-первых, вообще никогда о нем не думал, а во-вторых, видел, как Вадим побежал вслед за Мариной, которая спускалась в гардероб. Он уже давно заметил, как Орловский пялится на Марину, и приходил от этого в бешенство. Зачем ему Марина, когда вокруг него и так вьются толпы других жаждущих его внимания девчонок? Вот ему, Феликсу, нужна только она. Он влюблен в Марину с самого первого класса, когда она одна только и воспринимала его как человека. Конечно, пока он был презираемым Носопырой, то и подумать не мог о том, чтобы предложить ей свою дружбу.

В этом августе, рассматривая себя в зеркале, он очень удивился, когда понял, что здорово вырос за лето и даже лицом изменился к лучшему. Он, конечно, этому порадовался, но такого интереса к себе со стороны девчонок даже и представить не мог. Он так надеялся, что и Марина посмотрит на него заинтересованно, но она почему-то вдруг взяла и пересела к Милке Константиновой, ничего не объясняя.

Феликс каждый день собирался подойти к ней и спросить, что случилось, но все откладывал, чтобы получить еще парочку лишних подтверждений нынешней своей привлекательности. Как раз вчера Лена Слесаренко, новая соседка по парте, пригласила его к себе на день рождения. Поскольку раньше Феликс никогда такой чести от девчонок не удостаивался, то решил, что час его пробил и можно наконец подойти со своими предложениями к Митрофановой. И что же теперь получается? Получается, что он опоздал? Вот если бы Слесаренко пригласила его пару дней назад, тогда бы он уже вчера объяснился с Мариной. Или не объяснился? Надо быть честным хотя бы с собой. Он боялся подойти к Марине. Самым вульгарным образом трусил, за что и наказан. С Орловским тягаться трудно. Если бы Феликс был девчонкой, то он сам наверняка бы выбрал Вадима…

Таким образом, странная Марина, сама того не подозревая, оказалась в центре некоего квадратного поля любви, в углах которого находились четверо ее одноклассников. И каждый из них считал, что имеет особенные права на Митрофанову: Феликс — по причине длительности и проверенности временем своего сильного чувства, Орловский — потому что сам выбрал себе Марину из многих претенденток на его благосклонность, Кривая Ручка — по той причине, что Марина сама выбрала своими заботами его. А уж о Рыбаре и говорить не приходится. С ним, с Рыбарем, и так ясно. И если остальные трое еще в чем-то сомневались и соизмеряли свои надежды с возможностями, то Богдан Рыбарев был готов пойти за Марину на любые страдания и самую мученическую смерть.

5. «Индекс популярности» и игра ва-банк

Марина собиралась в школу, то и дело замирая от сладкого предчувствия новой встречи с Богданом. Богдан! Какое удивительное имя! Богдан! Данный Богом! Кому? Собственной матери, конечно, но и ей, Марине, тоже. Как здорово, что она догадалась переменить свою любовь с ветеринарным уклоном на настоящую. Это же совсем несравнимые вещи: любовь, которая не что иное, как всего лишь жалость и забота, и любовь, которая — ЛЮБОВЬ, такая вот — вся из больших букв!

— Маринка! Сейчас сыр с бутерброда шлепнется на пол! — уже не первый раз за утро мама вывела дочь из состояния грез наяву. — О чем ты все время думаешь?

— Так… Ни о чем особенном, — вздрогнула Марина, сыр шлепнулся-таки на пол, его тут же подхватила ловкая Буся и потащила на коврик в прихожей, где любила лакомиться крадеными, а потому особенно сладкими кусочками. Муся жалко пищала на почтительном расстоянии от Буси, но Марина знала, что ей ничего не перепадет. Она отрезала ломтик для Муси и сунула его ей прямо в острые зубки.

— Кошкам сыр нельзя, — сердито сказала мама, — ты же знаешь.

— Тебе с твоим больным желудком тоже нельзя есть острое, а ты ела вчера маринованные огурцы, — отбила мамин выпад Марина.

— Как контрольная по физике? Написала? — спросила мама, поскольку, кроме огурцов, она вчера ела еще и копченую колбасу, и ей захотелось поскорее перевести разговор со скользкой темы на другую.

— Конечно. Когда проверят, не знаю, но меньше четверки не будет, это точно.

— А Рыбарев? — опять спросила мама, опасаясь, как бы разговор все-таки не сполз на копченую колбасу.

— А что Рыбарев? — испугалась Марина. Какой ужас! Зачем мама спрашивает о Богдане? Неужели она их видела?

— Ты же сама говорила, что ходила готовить его к контрольной по физике. Разве нет?

— Нет! — быстро ответила Марина. — Я сначала хотела пойти, но потом не пошла…

— Почему?

— Так… Расхотелось…

— Ну и правильно, — согласилась мама. — Почему это ты должна к нему ходить? Надо — сам пусть прибежит, не развалится.

Мама допила последний глоток кофе, сунула чашку в раковину, бросив дочери: «Сполосни, опаздываю», — и помчалась в комнату одеваться на работу.

Марина, прислонившись к стене, отходила от испуга. Мама ничего не должна знать про их новые отношения с Богданом. Вообще никто из взрослых ничего не должен знать, потому что они все испортят, как все испортили в прошлом году Маргарите Григорович и Сереге из бывшего 8-го, нынешнего 9-го «Б». Эти гнусные взрослые устроили за ними тотальную слежку. Серегина мамаша чуть ли не поселилась в школе, чтобы оградить сыночка от Марго, а Людмила Ильинична каждый классный час вела со своими учениками такие воспитательные беседы, от которых их всех тошнило. Марина помнит, как униженная Григорович рыдала в туалете оттого, что они с Серегой просто дружили и даже ни разу не поцеловались, а их обвинили во всех грехах. В этом году Марго и Серега обходят друг друга за километр, а кому от этого лучше? Только Серегиной мамаше, которая несколько лет теперь может спать спокойно, поскольку у сыночка выработалась стойкая аллергия на девчонок. А Маргошка стала нервной, злой и заранее подозревающей всех в тех самых грехах, в которых ее несправедливо обвиняли.

Марина натянула куртку и спустилась в лифте на первый этаж. Там, в полутемном тамбуре между двух дверей, ее поджидал Богдан. Марина попала прямо в его объятья и тут же почувствовала теплые губы на своей щеке.

— Нет! — испугалась она и отпрянула. — Увидят! Пошли лучше в школу.

И они пошли по тротуару на почтительном расстоянии друг от друга, но все равно вместе.

У классной доски толпились ребята и оживленно переговаривались. На ее зеленом поле висели прилепленные прозрачным скотчем три больших желтых конверта. На одном из них кривыми синими буквами было написано слово «Золотое», на другом — «Серебряное», на третьем — «Медное». Ребята засовывали внутрь конвертов какие-то маленькие скрученные листочки. Все были так увлечены этим занятием, что Марина с Богданом поняли — на их приход никто не обратил внимания. Ошибались они жестоко. Три пары зорких глаз видели, как в дверях кабинета Рыбарь пожал пальцы Марине Митрофановой, а она вздрогнула и залилась румянцем.

Богдан прошел к своей последней парте, а Марина, бросив на стул сумку, подскочила к доске и протиснулась поближе к Милке.

— Людмила, что тут происходит? — спросила она подругу.

— Как это что? Парни царевен выбирают! Для Элечкиного праздника. Ах да… — вспомнила она, — тебя же не было на классном часе… Поскольку ты мне ничего не хотела вчера рассказать, я даже не стану спрашивать, где ты была. — Милка метнула быстрый взгляд в сторону последней парты и зашипела Марине в ухо: — Хотя, не буду скрывать, я заметила, что и твоего любименького Рыбаря тоже не было на классном часе.

— Я тебе все расскажу, Милка, только без свидетелей, — и Митрофанова кивнула на одноклассников, — а ты мне про царевен объясни.

— Ну, так и быть, — согласилась Константинова и с большим удовольствием принялась объяснять Марине суть происходящего.

— Ну что? Все положили? — оглушительно крикнул Васька Кура и напустился на Пороховщикова. — А ты, я гляжу, уже второй раз подходишь к «Золотому» конверту! Так всякий может!

— Ну и что же, что второй? Я первый раз не положил, потому что решил переписать понятнее… Хотя, какое твое дело, что я решил?! — не остался в долгу Лешка.

Кура не удостоил его ответом, оглядел еще раз класс, увидел за последней партой Богдана, спокойно читающего учебник, и гаркнул еще громче:

— Э! Рыбарь! Греби сюда! Тут у нас мероприятие! Нечего уклоняться!

Богдан нехотя закрыл книгу, подошел к Куре и спросил:

— Ну?

— Шляешься, понимаешь, где-то, когда люди делом занимаются!

— Ты про что это? — не понял Богдан.

— Про то! Про классный час, вот про что! Видишь, на доске висят конверты?

— Ну!

— Не «ну», а в каждый конверт ты должен положить по записке, где напишешь фамилию девчонки, которая тебе больше всех нравится.

— Это еще зачем? — Лицо Богдана мгновенно сделалось красным.

— Затем, что у нас тут разыгрывается шоу под названием «Индекс популярности». А потом девчонки из нас лучших выберут.

— Я в этом не участвую.

— Почему?

— Не хочу.

— Он просто у нас еще маленький, — расхохоталась повернувшаяся к ним Марго. — Он даже и не знает, как это кто-то кому-то может нравиться!

— Ты-то мне уж точно не нравишься, — буркнул Богдан.

— Взаимно, — презрительно усмехнулась Григорович, но по лицу ее было видно, что она сильно уязвлена.

— Так будешь писать? — Кура оттеснил от Рыбаря взбешенную Марго. — Или я снимаю конверты!

— Ладно, напишу. Объясни только, почему их три и что означают надписи на них.

Кура принялся объяснять, а Марина, будто оглушенная, замерев на месте, стояла в толпе. Ей почему-то казалось, что одноклассники специально затеяли все это, чтобы вывести их с Богданом на чистую воду.

Рыбарь как раз засовывал в последний конверт записку, когда прозвенел звонок на урок. Кура снял конверты с доски и протянул их классной руководительнице.

— Людмила Ильинична, сохраните, пожалуйста, до конца дня, — попросил он и обратился к классу: — А вы все приходите сюда после последнего урока. Проведем второй гейм под названием «Индекс мужской популярности» и подведем общие итоги голосования по всем номинациям! Константинова, ты конверты приготовила?

Милка яростно закивала головой.

Весь день прошел под знаком «Индекса популярности». Девчонки без конца строили предположения, кто станет Золотой царевной. Большинство сходилось во мнении, что эта корона достанется Маргарите Григорович.

— Конечно, у Маргошки самая выигрышная внешность и самые длинные волосы, — сделала свой вывод Милка, взвесила на руке хвост Марининых волос и неудовлетворенно скривилась. — Из ее волос такую косу можно заплести, как у сказочной Царь-девицы! Один твой Рыбарь, наверно, и будет против нее. Кстати, ты обещала мне кое-что рассказать. Я вся — внимание!

— Да, собственно, и рассказывать-то особенно нечего, — смутилась Марина.

— Скажешь тоже — нечего! Разве я не угадала, что вы на пару смылись с классного часа?

— Да, мы ушли вдвоем.

— И где были?

— В сквере за домами.

— И что там делали?

— Гуляли.

— Гуляли и все?

— А что же еще?

— Кто-нибудь кому-нибудь хоть в любви-то объяснился?

— Нет…

— Ну, дураки!!! — Милка закатила вверх глаза, выражая тем самым полное разочарование в умственных способностях подруги и ее Рыбаря. — И о чем же вы тогда говорили?

— О разном…

— Знаешь, Маринка, о разном ты могла бы и со мной поговорить, а с парнями надо о другом разговаривать!

— О чем? — растерялась Марина.

— О чувствах, вот о чем!

— Чего о них разговаривать, если и так все понятно?

Милка задумалась.

— Ну… не знаю… — наконец проговорила она. — Зачем же тогда гулять с парнем, если вести себя так, будто проводишь время с подругой? Должно же быть какое-то отличие… Вот ты мне скажи, было какое-нибудь отличие или нет?

У Марины тут же разгорелась щека, которую целых два раза поцеловал Богдан, но рассказывать об этом Милке ей почему-то не хотелось. И о том, как она уткнулась лицом ему в грудь, тоже.

— Да так… — сказала она, отвернувшись в сторону, чтобы подруга не видела ее одиноко покрасневшей щеки. — Есть, конечно, отличие, но его не объяснишь словами…

— Ну… ты хотя бы… счастлива? — не отставала Милка.

— Я не знаю, — честно ответила Марина. — Я очень взволнована и думаю все время только о нем.

— А что ты думаешь?

— Я думаю… хорошо, что он есть на свете…

— И все-е-е? — разочарованно протянула Константинова.

— А это, между прочим, совсем не мало.

— А вот скажи, ты его фамилию положишь в «Золотой» конверт?

— Конечно…

— Насмешишь народ, честно тебе говорю. Один твой голос и будет за него.

— Ну и что?

— Удивляюсь я тебе, Маринка, как ты можешь идти против общественного мнения? Если узнают, что ты втрескалась в Рыбаря, хохотать будут до упаду.

— Ты-то, надеюсь, не будешь? Ты же сама заметила, что он…

— Ну, заметила, так что? Больше ведь никто не замечает. Слышала, как Маргошка над ним прикольнулась?

— Меня это не волнует.

— Да-а-а… — опять протянула Милка. — Хорошо, что еще хоть в Рыбаря влюбилась… Спасибо, что не в Кривую Ручку.

— Илья, кстати, тоже очень хороший парень. Скалярий мне подарил. Просто так, представляешь, бескорыстно!

— Это еще что такое — скалярии? К компьютеру какие-то прибамбасы?

— При чем здесь компьютер? Скалярии — это аквариумные рыбки, красивые очень.

— Зачем тебе рыбки, если у тебя и аквариума-то нет?

— Придется завести, а пока они в трехлитровой банке живут.

— И ты хочешь сказать, что он тебе за просто так подарил рыбок?

— Конечно.

— Я не перестаю удивляться твоей наивности, Маринка! Никто в наше время ничего за просто так не делает!

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что эта несчастная Кривая Ручка, этот микроскопический Карлсон в тебя влюбился, вот что!

— Да ладно… — испугалась Марина. — Как он мог влюбиться?

— Ну, ты прямо как Маргошка, честное слово! Если он мелковат и, прямо скажем, страшноват, то это вовсе не значит, что он влюбиться не может. Ему, между прочим, тоже скоро пятнадцать будет.

— И что же теперь делать? Отдать ему скалярий обратно?

— Совсем с ума сошла? Это же все равно, что оскорбить: мол, ты такой уродец, что мне и рыбок твоих не надо.

— А что же тогда?

— А ничего. Подарил и подарил. Сделай вид, что ты бестолковая и ничего не поняла, что, кстати, вполне соответствует истине. Впрочем, если хочешь, то запросто можешь поменять Рыбаря на Кривую Ручку. У тебя ума хватит!

— Я удивляюсь, как у тебя ума хватает всякую ерунду городить! — возмутилась Марина.

— А что я такого сказала? Вот возьми и влюбись в Кривую Ручку. Расшатай общественные устои до конца!

— Не могу я в него влюбиться, потому что… Не могу — и все! Сама должна понимать!

После уроков Людмила Ильинична отдала Куре желтые конверты, а сама ушла на педсовет. Васька убрал их в свою сумку, заявив классу:

— Чтобы над девчонками не довлели результаты нашего голосования, сначала проводим второй гейм, а потом все вместе конверты и вскроем.

Одноклассники нашли его резоны справедливыми. Девчонки принялись писать записки, а ребята собрались на двух партах в конце класса, откуда с нетерпением на них поглядывали.

В «Золотой» конверт Марина опустила, конечно, записку с фамилией Богдана, в «Серебряный» — Васьки Куры, а в «Медный», поколебавшись немного, — Кривой Ручки.

Когда последняя девочка отошла от прилепленных на доске конвертов, Васька достал свои желтые. В напряженной тишине он начал читать фамилии и раскладывать листочки кучками. Результаты поразили всех. Корону «Золотого царства» получила Марина Митрофанова, собрав четыре голоса. По два голоса на «Серебряный престол» получили Лена Слесаренко, Маргарита Григорович и Милка Константинова. По результатам подсчета голосов из конверта «Медного царства», лидировала маленькая беленькая и кудрявая Катя Волкова.

Милка, с удивлением посмотрев на пораженную подсчетом голосов Марину, обратилась к замершему классу:

— Как вы понимаете, я ничего не имею против Маринки, но по другим кандидатурам вам придется переголосовывать. У нас с Марго и Ленкой одинаковое число голосов…

— У меня есть некоторое сомнение в честности голосования, — подала голос Григорович. — Вполне возможно, что кто-нибудь один четыре раза написал фамилию Митрофановой — и все дела.

— Тогда записок было бы больше, — не согласился с ней Кура. — А их в каждом конверте по одиннадцать — ровно столько, сколько в классе парней.

— Все равно здесь что-то не так, — не унималась Марго. — Никогда не замечала такого острого восторга мужской половины класса в адрес Митрофановой.

— Да мне его и не надо, — дрожащим голосом сказала Марина.

— Видите! Она и сама чувствует здесь какой-то подвох, — обрадовалась ее дрожанию Григорович. — Ну что, ребятки, а не слабо признаться, кто Митрофанову написал?

Эти слова поначалу были встречены дружным молчанием. Марго удовлетворенно усмехнулась, но тут от группы ребят отделился Рыбарь и четко произнес:

— Один голос мой.

— А-а… — безразлично отмахнулась от него Григорович. — Это не считается. Кто еще признается? Или все четыре голоса — рыбаревских?

— Я тоже написал фамилию Митрофановой, — из гущи парней раздался высокий детский голос Кривой Ручки.

Марго расхохоталась так, что из ее накрашенных глаз брызнули слезы и несколько размазали искусно подведенные глаза.

— Ой, не могу! Никак и Карлсон наконец проснулся? Ну а еще кто? — спросила она, продолжая насмешливо и все-таки с явным неудовольствием разглядывать Кривую Ручку и Рыбаря.

— Ну, допустим, что я, — со своего места с очень бледным лицом поднялся Феликс Лившиц.

Марина в ужасе зажмурилась, а Лена Слесаренко истерично крикнула:

— Тогда я вообще снимаю свою кандидатуру и отказываюсь участвовать в ваших идиотских детских играх!

Она схватила свой яркий рюкзачок и выбежала из класса. Григорович уже совсем не хотелось искать четвертого поклонника Марины Митрофановой, но со своего места поднялся Вадим Орловский, который в сложившихся обстоятельствах, когда в дело все-таки встрял Лившиц, решил сыграть ва-банк.

— Я тоже написал ее фамилию. И сразу хочу сказать еще одно, чтобы больше ни у кого не было никаких вопросов. — Он повернул взволнованное лицо к Митрофановой, которая больше всего мечтала в этот момент провалиться сквозь землю, и сказал: — Ты мне очень нравишься, Марина… И я был бы рад, если бы ты… если бы мы… — Он запутался, сбился, а Марина вслед за Леной в не менее страшном волнении вылетела из класса, забыв на парте свою сумку.

Вадим, бледный, в тон Феликсу, не глядя на одноклассников, опустился на стул. Ему и хотелось бы ринуться вслед за Мариной, но он и так уже выступил на пределе своих возможностей. Длинные ноги в модных кожаных штанах не держали своего хозяина. Вслед за Мариной из класса вылетел Рыбарь.

— Да-а-а, — протянул Кура. — Вот вам и шоу! Хоть на телевидение идею продавай!

Марго, в отличие от блеклого колера Вадима и Феликса, была пунцового цвета. Она шумно выдохнула, встала с места и, бросив всем: «Пока», хотела выйти из класса.

— Ну уж нет! — перекрыл ей дорогу Кура. — Мы сейчас ваши голоса посчитаем и тебе учиним допрос с пристрастием. А то ишь, разошлась тут, главный арбитр!

— Да пожалуйста! — Марго швырнула сумку на подоконник и села с ней рядом. — Подумаешь, испугал!

Милка отлепила от доски конверты и начала подсчитывать голоса. Безусловным лидером, то есть претендентом на Золотую корону, как и предполагали, оказался Орловский. Серебряная корона доставалась Лифшицу, что тоже удивлений не вызвало. А вот после оглашения результатов, касающихся Медного царства, в классе опять повисла настороженная тишина. Милка зачитала шесть разных фамилий одноклассников, которые получили по одному голосу. Четырех голосов удостоился Кура. Всеобщее недоумение вызвало, конечно, не это. Васька, несмотря на свою дикую болтливость, был в классе довольно популярной личностью, и корона Медного царства досталась ему по праву. Неожиданным оказалось то, что одним из кандидатов на Медный престол кто-то посчитал Рыбаря, другим — Кривую Ручку, и что ни в один из конвертов никто из девчонок не положил бумажки с фамилией Пороховщикова.

Первым не выдержал, конечно, сам Пороховщиков. Он ледяным взором окинул Марго и медленно, не торопясь, но с вызывающе прямой спиной вышел из класса. Григорович нервно кусала губы, не поднимая ни на кого глаз.

— Надо же, какие миленькие результаты! — сказала наконец она. — Помнится, Стимфалийская Кура, ты хотел меня допросить. Так вот я во всеуслышанье заявляю, что фамилию этого придурка Рыбаря в Медное царство вписала не я и Карлсон — тоже не мой герой.

— Ой! Погодите! — проговорила Милка. — Тут в «Золотом» конверте еще одна бумажка завалялась! — Она развернула крохотный листок из тетради в клетку и прочитала: — Богдан Рыбарев.

— Чего-чего? — презрительно переспросила Марго. — Рыбарь — и в «Золотом» конверте? А ты ничего не перепутала, Константинова?

— Нет! — отрезала Милка, потому что очень хорошо знала, кто положил в конверт листок с фамилией Богдана.

Вадим Орловский тоже знал. Он поднялся, чтобы уйти, но тут решительно, с грохотом, соскочила с подоконника Марго. Она окликнула его таким же звенящим голосом, каким он только что говорил с Мариной, и сказала:

— Так вот! Я тоже ничего не боюсь! И мне плевать, что подумает Кура или кто-то еще… Я листок с твоей фамилией положила в «Золотой» конверт, потому что ты мне нравишься, как тебе… Митрофанова… И если она тебе откажет, а она откажет… то знай, что я… — Тут Марго все же не выдержала, всхлипнула и тоже выбежала из класса.

Орловский в изнеможении прислонился к стене.

В этот момент в класс вошла Людмила Ильинична, вернувшаяся с педсовета.

— Ну как? Выбрали царевен с царевичами? — весело спросила она и осеклась, потому что лица ее подопечных веселыми назвать нельзя было даже с большим натягом. Она в страхе прислонилась к стене рядом с Вадимом и спросила: — Что случилось?

— Ничего особенного, всего лишь поговорили, — ответил ей Орловский и наконец вышел из класса. За ним, не глядя на классную руководительницу, стали расходиться и остальные.

— Куда же вы? Постойте! — пыталась остановить их Людмила Ильинична.

Но никто не хотел говорить о том, что только что произошло, потому что в общем-то ничего особенного и не произошло. Как сказал Орловский, всего лишь поговорили.

В конце концов в классе остались лишь Милка с Курой да груда мятых бумажек на двух первых партах.

— Вы тоже ничего мне не расскажете? — с обидой спросила их классная руководительница.

— Могу сказать только, что мероприятие вашей Элеоноры Сергеевны, похоже, загнулось на корню, — ответил ей Кура и тяжело вздохнул.

6. Плоды скалярий и амулет на счастье

Алеша Пороховщиков шел домой и думал о том, что если бы он был девчонкой, то непременно разрыдался бы. Такого расклада он никак не ожидал. Он знал, конечно, что ему особенно не на что рассчитывать, но не мог даже предположить, что не получит вообще ни одного голоса. Даже Кривая Ручка кому-то симпатичен, а он… Все эти царства — чушь собачья! Никому до них и дела нет! Главное — это твое положение в классе. Выходит, что он, Алексей Пороховщиков, хуже всех, хуже самого захудалого Рыбаря.

А какова оказалась Марго? Сама ведь в этом году пересела к нему прямо первого сентября. Разве он ее звал? И ведь не просто сидела! Глазки строила, старалась будто бы невзначай коснуться его локтем. Он кому хочешь поклянется, что это было именно так. И его раздувало от гордости, что самая красивая девчонка в классе выделила его из одноклассников и всячески намекала, что не равнодушна к нему. Они даже несколько раз возвращались домой из школы вместе, и Марго смеялась и липла к нему самым откровенным образом. Он как раз намеревался в пятницу, на дискотеке по случаю окончания первой четверти, пригласить ее на танец и откровенно обсудить складывающиеся отношения. И что же теперь? Выходит, что она посмеялась над ним. Зачем? И что же ему теперь делать? Честно говоря, хотелось удавиться.

Вместо того чтобы идти домой, Алеша повернул в сторону сквера за домами, одну из аллей которого они сажали всей школой. Деревца были еще маленькими, худенькими, с двумя-тремя веточками, на которых не сохранилось уже ни одного листочка. Взрослые деревья и кусты еще были украшены разноцветной листвой, а эти малыши не выдержали наступающих холодов. Пороховщиков горько вздохнул, потому что показался себе таким же жалким и голым, как эти маленькие деревья. И так же, как они, он был на виду, и каждый мог показывать на него пальцем и смеяться в голос. Нет, пожалуй, ему здесь нечего делать.

Пороховщиков хотел повернуть домой, но заметил в конце аллеи красную куртку Митрофановой. Она сидела на спинке скамейки, а ноги ее утопали в желтой листве, сугробом лежащей на сиденье. Сам не зная зачем, он побрел к ней.

— Сидишь, яблоко раздора? — спросил он Марину и уселся с ней рядом на спинку скамьи. Митрофанова ушла раньше — значит, не знает еще о его позоре, а потому не будет смеяться, и с ней одной пока еще можно говорить на равных.

— Сижу, — односложно ответила Марина.

— И о чем думаешь?

— О разном.

— Не хочешь, не говори…

— А ты зачем пришел сюда?

— Ноги почему-то принесли, — честно ответил Алеша.

— Там… еще что-нибудь случилось из ряда вон?..

— Случилось, — не стал врать Пороховщиков.

— Что? — испугалась Марина и съехала по спинке в груду листьев.

— Да так… Тебя это не касается. Меня, знаешь ли, вынесли… — Он сам удивился, что признался Митрофановой, а потом даже похвалил себя за это. Что ж, пусть она лучше от него узнает, чем от кого-нибудь другого в искаженном виде. Всем известен школьный испорченный телефон.

— Что значит «вынесли»? — не поняла Марина.

Пороховщиков вкратце рассказал, что произошло в ее отсутствие.

— Знаешь, Лешка! — с жаром начала его утешать Митрофанова. — Это все какая-то ерунда! Кто-то подстроил… Или, скорее всего, эти дурацкие выборы вообще ничего не значат! Подумаешь, какие-то царства… Детские игры! Тебя всегда все уважали… Да ты и сам знаешь! Это так… не бери в голову… Случайность! Вот увидишь, никто и не вспомнит завтра!

Пороховщиков смотрел в глаза странной Марине, и ему очень хотелось ей верить. Она действительно была странной. Сколько он ее помнил, она почему-то всегда кого-то опекала, кому-то помогала, брала на себя чужие проблемы. Он вспомнил, что и сам ей обязан. В прошлом году, в походе, когда он растянул ногу, именно она бегала к реке, чтобы через каждые десять минут менять ему холодные тряпки компресса, а потом два дня туго бинтовала его ногу собственной косынкой. Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное, и он сказал:

— Зато ты у нас сегодня на высоте! Сам Вадик пал перед тобой ниц. Все девчонки в полном осадке.

Марина вздрогнула, съежилась внутри своей яркой куртки и ответила:

— Он ведь посмеялся. Неужели ты не понял?

— Я не смеялся, — услышали они за спинами голос Орловского, и оба одновременно обернулись.

— Лешка, извини, конечно… но не мог бы ты сейчас уйти, — попросил Вадим. — Мне с Мариной поговорить надо.

Пороховщиков спрыгнул со скамейки, растерянно пожал плечами и быстро пошел к дому. Его настроение после разговора с Митрофановой существенным образом улучшилось, тем более что и в голосе Вадима он не услышал ни ноты презрения. Может, Марина права и это голосование — чистое недоразумение? А если Марго так подло поступила с ним, то он завтра же отсядет от нее к Рыбарю на заднюю парту, и дело с концом!

Клен, мимо которого Пороховщиков проходил, бросил ему в лицо яркий рыжий лист. Лист мазнул по щеке своей «пятерней» и спланировал на дорожку. Алеша улыбнулся расхулиганившемуся клену и решил, что жизнь в общем-то совсем неплохая штука.

А Вадим Орловский смотрел на странную Марину и не знал, как начать разговор. Митрофанова сидела на скамейке, полузарытая в листья, и боялась даже пошевелиться.

— Я сказал правду, Марина, — все-таки начал Вадим. — Это не просто слова… Я весь измучился… Я и сам не ожидал, что буду без конца о тебе думать…

— Но я не могу, Вадим! — Марина выбралась из листьев и чуть не плакала.

Ей было его жаль. Она теперь точно видела, что он говорил правду. По своему обыкновению, ей очень хотелось бы ему помочь. Но ведь если она поможет ему, то принесет горе Богдану, а если поможет Богдану, то несчастным останется Орловский. Про Кривую Ручку с Феликсом она старалась в этот момент даже и не думать. Марина впервые находилась внутри такого заколдованного круга, когда от нее зависело все и одновременно ничего не зависело.

— Я знаю, — сказал Вадим. — Я видел вас с Рыбарем…

— Как? Когда? — ужаснулась Марина. — Ты подсматривал? — Она почему-то решила, что он прятался в темном тамбуре ее подъезда, где она получила второй поцелуй от Богдана.

— Нет, — Орловский покачал головой. — Вернее, подсматривал, но я не ожидал, что вы здесь будете… В общем, я не специально…

— И что же ты хочешь? — выдохнула вконец растерянная Митрофанова.

— Сам не знаю… Я подумал, что ты должна знать, что мне нравишься… Вдруг у вас что-нибудь не заладится с Богданом, а ты будешь знать, что я… Словом, я буду ждать тебя, Марина! — Он подумал о том, что говорит Митрофановой почти те же слова, что кричала ему в классе Марго, махнул в отчаянии рукой и пошел прочь в глубину аллеи.

Марина обхватила голову руками. Еще сегодня утром она была так счастлива! Зачем все это на нее свалилось? Она этого не выдержит!

А в то же самое время Илья Криворучко разглядывал в зеркало свои тощие бицепсы и сравнивал их с теми, которые были у парня на обложке Марининой книги. Сравнение было явно в пользу парня, но поскольку Кривая Ручка успел сделать пару упражнений, то глядел на него уже не так завистливо, как раньше. Главное ведь встать на путь совершенствования, а он уже встал, и значит, теперь все будет идти вперед по нарастающей и усугубляющей!

Несмотря на то что Марго пыталась сегодня на классном часе его оскорбить, это ей не удалось. Один голос за него все-таки был. И этот голос стоит всех остальных! Ну кто, кроме Митрофановой, мог написать его фамилию? Да никто, потому что, кроме нее, никто не обращает на него ровным счетом никакого внимания. Стало быть, это она! Скалярии все-таки дали свои плоды! Если бы он не пожалел для этого дела Изабеллу, то, возможно, плоды объявились бы раньше или были бы гораздо тучней, чем сейчас. Но надо отметить, что и нынешние плоды весьма неплохи. И кто знает, может быть, совсем скоро они будут ездить на Кондратьевский вместе с Мариной.

Кривая Ручка хотел сделать еще парочку упражнений, но решил, что для начала и этих довольно. В наращивании мускулатуры главное — постепенность. Так и в книге написано. Он перевернул лицом к столу парня на обложке и вспомнил Орловского. Как он сегодня выступил перед Митрофановой! Пожалуй, он, Илья, так не смог бы. Побоялся бы. Но Орловскому его храбрость не поможет. Марина его не любит, это ясно, как день. Вот Рыбарь — это хуже… Илья видел, как Богдан пожал Митрофановой руку, когда они вошли сегодня в класс, а она покраснела. Если бы ей не было дела до его пожатия, то она бы не краснела, а обозвала бы дураком. А она не обозвала… Нет, пожалуй, на Кондратьевский они с Мариной поедут еще не скоро…

Феликс Лившиц, как уже говорилось ранее, видел, что Орловский положил глаз на Митрофанову, но такого блестящего тактического хода, какой тот продемонстрировал на курином шоу, он от него не ожидал. При всех признаться в любви! Супер!!! Конечно, он сказал «нравишься» и все такое, но все же поняли, что он влюблен. Вообще-то, это и так видно невооруженным глазом, даже если бы он промолчал, но сказать при всех — это поступок! Девчонки аж рты пораскрывали, а Маргошка прямо-таки позеленела от зависти. А вот что по этому поводу думает Митрофанова, совершенно неизвестно.

Вообще-то любить Орловского — это стандарт, а Марина странная и может среагировать нестандартно. Хорошо бы, чтобы эта ее нестандартность обернулась против Вадика. Да, скорее всего, и обернется. Никогда Марина Митрофанова не смотрела в сторону Орловского. У него, Феликса, все-таки есть шансы. Хотя он и не говорил вслух о любви, но вперед Вадима признался, что выбрал в Золотые царевны Марину. Вообще-то первым что-то там пролепетал Кривая Ручка. Неужели он тоже влюбился в Митрофанову? Ему, бедолаге, светит ровно столько, сколько в былые времена светило Носопыре.

Феликс невесело усмехнулся и зачем-то потрогал свой тонкий прямой нос с небольшой горбинкой. Сколько он из-за него вытерпел! А теперь Лена Слесаренко идет на всякого рода ухищрения ради этого же самого его носа. Смешно, честное слово. Плачет, наверно, сейчас где-нибудь. Но он не чувствует себя перед ней виноватым. Он ее ничем не завлекал, ничего не предлагал, никуда не приглашал. Это она к нему уселась за парту, а не он к ней. Может, конечно, и с Кривой Ручкой в будущем произойдет какая-нибудь метаморфоза, но в этом году она ему явно еще не угрожает. При всей своей странности вряд ли Марина на него позарится.

Феликс улыбнулся, вспомнив щуплую фигурку и детское личико Карлсона, и остановился посреди тротуара, вдруг заодно вспомнив и Рыбаря. Первым ведь заявил о Митрофановой не Кривая Ручка! Первым назвал ее имя Рыбарь! А вот это уже гораздо хуже… Рыбарь у девчонок успехом не пользуется, но это временно. Он парень непрестижный, поскольку сын уборщицы и очень плохо одевается. Но если девчонки все-таки пренебрегут шмотьем и неаристократическим его происхождением, то увидят, что он ничуть не хуже Вадика. И странная Марина Митрофанова вполне могла первой разглядеть Богдана. Пожалуй, уже разглядела… Неслучайно они сегодня одновременно пришли в класс. Феликсу даже показалось, что они держались за руки. Вернее, это тогда он решил, что ему показалось, а сейчас-то он понимает, что так оно и было на самом деле.

Настроение бывшей Носопыры испортилось окончательно.

А странная Марина, из-за которой в классе бушевали такие страсти, в конце концов совершенно замерзла, сидя на скамейке в сквере. Она ждала Богдана. Они не успели ни о чем договориться, но ей казалось, что он должен догадаться прийти сюда, где они впервые испытали удивительное чувство ошеломляющего счастья. Но Рыбаря почему-то не было. Марина еще не успела узнать номер его телефона, а запросто заявиться к нему домой, как в былые времена ради физики с математикой, теперь она не могла. Она еще раз всмотрелась в даль дорожки, в конце которой уже начали сгущаться легкие сумерки, и встала со скамейки, брызгами взметнув в стороны разноцветные листья.

Возле нарядного куста барбариса Марина остановилась. Здесь Богдан поцеловал ее… нежно-нежно, едва ощутимо… в висок… Она вздохнула и решила отломить от куста несколько бордовых веток. Если прогладить листочки горячим утюгом, то они высохнут, но не потеряют цвета и останутся гладкими. Такой букет может стоять в вазе всю зиму и напоминать… напоминать…

Марина шагнула на газон и отломила пушистую ветку, потом вторую, третью. Над головой она увидела еще одну, с особенно огненными листьями и даже сохранившейся кистью темно-красных ягод. Она встала на носочки, наклонила к себе ветку, и на землю скользнуло что-то блестящее. Она нагнулась и подняла с газона тускло-желтый диск. Как монетка, но с петелькой. Наверно, для цепочки или шнурка. На одной стороне изображено что-то вроде цветка с шестью листьями, а на другой тонкими извивающимися линиями — что-то очень изящное, похожее на разросшуюся в цветочный куст букву «ж». Наверно, кто-то потерял и, может быть, ищет… Марина на всякий случай огляделась по сторонам. Никого рядом не было. Что ж, пусть эта штучка будет теперь ее амулетом… на счастье… с того места, где ее так трогательно поцеловал Богдан. Она сунула подвеску в карман и побежала к дому.

Во дворе в щель приоткрытого окна на первом этаже ее окликнула бабка Антонина:

— Маришка, погоди!

Митрофанова остановилась. Бабка нагнулась куда-то под подоконник и вытащила оттуда на свет маленького рыженького котенка.

— Может, возьмешь? Гляди, какой мурзилка!

— Ой, какой хорошенький! — восхитилась Марина и тут же огорченно отказалась: — Я не могу, баба Тоня. У меня и так дома две кошки. С третьей меня мама и на порог не пустит.

— Ну… как знаешь! — Бабка посадила рыжика на подоконник. — Тогда Люське из пятой квартиры отдам. В подвале кошка недавно окотилась. Я всех котят раздала, а этого специально тебе держала. Видишь, подрастила даже. Специально не говорила. Подарок тебе сделать хотела.

— Ну-у-у… баба Тонечка, говорю же, что не могу взять. Знаете, как мне хочется, но не могу…

— Ладно, Люське отдам! — буркнула бабка Антонина и обиженно хлопнула створкой окна.

7. Массовое помешательство 9-го «Г»

Когда на следующий день Марина спускалась на лифте, то очень надеялась встретить в тамбуре между двух дверей Богдана Рыбарева. Но его там не было. У Марины от огорчения защипало в носу. Она прогнала закипавшие на глазах слезы и вышла во двор. После темного подъезда ей пришлось зажмурить глаза, так ярко светило осеннее солнце. Когда она глаза открыла, то вынуждена была зажмуриться второй раз, потому что очень испугалась того, что увидела. А увидела она огромные буквы, написанные розовым мелом на асфальте. Из букв складывалось выражение, которое вместо испуга вызвало бы восторг у любой другой девчонки, потому что там вызывающе розовело: «Марина! Я тебя люблю!»

Митрофановой, которая, как известно, была странной, захотелось сделаться маленькой-маленькой, чтобы никто не мог ее заметить и связать с ней эти ужасные розовые буквы. Поскольку маленькой сделаться ей не удалось, она низко-низко опустила голову и рысью побежала со двора на улицу. Остановившись только на крыльце школы, она тяжело дышала и раздумывала, кто же мог такое натворить и что будет, когда надпись увидит мама. Хоть домой не ходи…

Неужели это написал Орловский? Вряд ли… Ему это ни к чему, он уже все ей сказал. Тогда, может быть, Кривая Ручка? Милка же говорила, что скалярий он ей принес недаром. Нет… не может быть… Такие большие буквы и такой маленький Карлсон… Свой голос за нее, кажется, отдал еще и Феликс, но, скорее всего, его выбор не имеет никакого отношения к чувствам. Просто ему показалось, что Марина сможет хорошо сыграть царевну, только и всего. И вообще, у него со Слесаренко роман. Значит… значит, автор розового послания Богдан…

У Марины совсем упало сердце. Зачем он это сделал? Ей не нужны такие демонстративные доказательства! Лучше бы он сказал то же самое ей наедине. Что с ней сегодня сделает мама? Только бы не выбросила Бусю! Она давно грозится это сделать. Ленивая Муська без конца спит, а темпераментная Буся разодрала обивку дивана, двух кресел и обои в углу прихожей. Вчера вечером мама как раз говорила, что Буська скоро допрыгается.

Марина хотела зайти в дверь школы, но, что называется, приросла к крыльцу. По его высокой лестнице взбегал Богдан. Маринины губы начали складываться в улыбку, которая вынуждена была тут же, едва родившись, умереть. Богдан Рыбарев, не глядя на Митрофанову, прошел мимо и исчез в дверях школы. Марина проводила его широко распахнутыми глазами и осталась стоять, олицетворяя всем своим видом глубочайшее потрясение. В эдаком аллегорическом виде ее и застала Милка Константинова.

— Чем это ты такая оглоушенная? — весело спросила она и пристроилась у перил рядом с Мариной.

— Я ничего не понимаю… — только и могла прошептать Митрофанова.

— Честно говоря, я тоже, — согласилась Милка. — Я тебе еще вчера хотела позвонить, но… некогда было…

Константиновой очень хотелось, чтобы Марина спросила, чем же она была так сильно занята, но Митрофанова промолчала.

— Конечно, после того как Орловский тебе прилюдно в любви признался, про других тебе слушать уже неинтересно, — обиженно прогундосила Милка.

Марина с похоронным лицом посмотрела на подругу и сказала:

— Ты же знаешь, что мне нет дела до Орловского.

— Ну и дура.

— Ага… — согласилась Марина, нисколько не обидевшись.

— Ну… раз мы с тобой совершенно солидарны в этом вопросе, может быть, ты наконец спросишь меня, что я вчера делала?

— А что ты вчера делала? — послушно спросила Марина.

— С Василием гуляла, вот что!

— С каким еще Василием?

— Ну даешь! С Курослеповым!

— С Курой, что ли? — на всякий случай уточнила Марина.

— Знаешь, мне кажется, что это прозвище к нему совершенно не подходит. Мы уже давно выросли из всяких там детских кличек. Разве тебе так не кажется?

— Кажется, — довольно равнодушно согласилась Митрофанова.

Милка наконец сообразила, что с подругой происходит что-то не то, и испуганно спросила:

— Слышь, Маринка, ты в порядке?

— Не очень, — честно призналась Марина.

— Так что случилось-то?

— Богдан… он прошел мимо…

— И что?

— Не знаю…

— Так пошли узнаем!

— Нет! — Марина вцепилась в спасительные перила.

— Совсем с ума сошла, — констатировала Милка. — Вы что, вчера поссорились?

— Мы вчера не виделись.

— Так что же случилось? Я ничего не понимаю!

Поскольку Марина молчала, Милка поняла, что пора брать инициативу в свои руки.

— Так! Все ясно! Стой тут… или нет… лучше за шиповником! Я сейчас приду! — прокричала она уже из дверей школы.

Марина на ватных ногах спустилась с крыльца и зашла за угол школы. Там, в густых колючих зарослях шиповника, девочки всегда выясняли отношения, а мальчишки прятались для перекура. Митрофанова прислонилась к кирпичной стене школы и приготовилась ждать долго-долго, может быть, даже всю жизнь. Она готова была состариться тут и умереть, но… лишь бы перед смертью последний раз увидеть Богдана. Марина услышала, как прозвенел звонок на урок, и уже совсем собралась заплакать, когда за кустами наконец появилась Константинова.

— Вот он, твой ненаглядный, — сказала она и отступила в сторону. Окаймленный кудрявыми ветками шиповника, перед Мариной стоял Богдан.

— Я, пожалуй, все-таки пойду на химию, — сказала Милка, но двое стоящих друг против друга одноклассников ее не услышали. Она возмущенно пожала плечами и действительно побежала на урок.

— Почему? — только и смогла вымолвить Марина, но Богдан ее понял.

— Что тебе теперь я? — с нехорошей усмешкой сказал он.

— Не понимаю…

— Все ты понимаешь. Ты теперь наверняка с Орловским будешь…

— С чего ты взял?

— Любая девчонка была бы с ним. Был бы я девчонкой, и то бы не устоял.

— Но как же это можно? Ведь мы же с тобой… — Пораженная его словами Марина даже не знала, что возразить.

Богдан с подозрением посмотрел на нее и пробормотал:

— Не хочешь же ты сказать…

— Хочу! Хочу! — Марина бросилась к нему. — Мне никто, кроме тебя, не нужен! Ты только поверь!

Богдан отстранился и спросил:

— Скажешь, что сможешь на виду у всех сесть со мной за одну парту?

— Конечно, смогу, — кивнула Марина. — Что тут такого?

— Тогда пошли прямо сейчас!

— Но… мы же здорово опоздали…

— Это-то как раз и хорошо. Все увидят, что мы пришли вместе, опоздали вместе, сядем вместе… Потянешь?

— Пошли, — решительно сказала Митрофанова и первой выбралась из-за спасительных кустов.

После того, как в класс зашли Марина с Богданом, химия была сорвана. Химичка, Ольга Федоровна, была незлой женщиной, а потому разрешила опоздавшим войти без чтения им нотаций, как, впрочем, поступала всегда. Богдан еще за дверями взял Митрофанову за руку и, не отпуская руки, повел ее к своей последней парте. На его месте сидел Пороховщиков, который переместился туда, чтобы быть подальше от Марго. Под сумасшедшим взглядом Рыбаря ему пришлось встать и водвориться на прежнее место.

Григорович на его перемещение не обратила никакого внимания, потому что во все глаза смотрела за реакцией на происходящее Орловского. Вадим низко опустил голову, обхватив ее руками. Лена Слесаренко насмешливо посматривала на Феликса Лившица, который, глядя в стол, нервно кривил побледневшие губы. Милка Константинова развернулась всем корпусом вправо, чтобы посмотреть, как явление Митрофаной с Рыбарем воспримет Кривая Ручка. А на его маленьких щеках разгорелись ярко-малиновые пятна, зато кончик носа, наоборот, побелел.

Ольга Федоровна пыталась вызывать учеников к доске, но девятиклассники путались в самых простеньких реакциях и абсолютно ничего не соображали. Поставив пять двоек, она решила, что это уже гораздо больше, чем надо, и принялась объяснять новую тему. В классе было очень тихо, но учительница чувствовала, что говорит впустую. От тугой наэлектризованной тишины ее слова отскакивали, как маленькие резиновые мячики, и вылетали в распахнутую форточку. На последней парте алели щеки Марины Митрофановой и Богдана Рыбарева, и все внимание класса было сосредоточено на этом двойном вызывающем пожаре.

— Ты знаешь, Элечка, это какое-то массовое помешательство! — взволнованно жаловалась своей бывшей ученице Людмила Ильинична. — Им совершенно ни до чего нет дела, кроме своих запутанных отношений! Я даже не знаю, сможем ли мы раскачать их на задуманный тобой праздник.

— Да что случилось-то? — Испуганная Элечка опустилась на стул перед учительницей.

— Любовь!!! Массовая сумасшедшая любовь!!! Прямо не знаю, что делать!

— Фу-у-у… — выдохнула Элечка. — А напугали-то… Любовь, Людмила Ильинична, — так ведь в их возрасте это совершенно нормально! Нас вспомните!

— И это ты говоришь мне? Я все прекрасно помню! Конечно, у всех это бывает. Но не с таким же надрывом! Не с таким же помешательством! Ты представляешь, половина мальчишек влюбились в одну девочку, а остальные девчонки готовы ее разорвать на куски. Интригуют со страшной силой!

— Но так всегда и бывает! — не сдавалась Элечка. — Вспомните, как все наши мальчишки влюбились в Таню Вельскую, миниатюрную балеринку. Даже на балет начали ходить чуть ли не строем. А мы, девчонки, однажды перед концертом ее туфельки балетные… как их там… пуанты… залили зеленкой. Специально в медкабинете выпросили.

— Да, что-то такое припоминаю, — согласилась Людмила Ильинична. — И тем не менее я очень встревожена. Все нервные, взвинченные, ведут себя очень вызывающе, уроки готовят кое-как. Позавчера диктант писали, так без слез не взглянешь на их каракули и ошибки!

— Может быть, вам поговорить с ними по душам? Отдельно с девчонками, отдельно с мальчишками…

— Знаешь, в прошлом году я уже села в галошу с этими задушевными разговорами. Сама себе противна. Одна моя девочка дружила с парнишкой из параллельного класса. Хорошо так дружили, чисто и красиво, а его мамаше не нравилось. Она всю школу на ноги поставила. Меня обязали еженедельно проводить воспитательные беседы. Ужас, что я несла! Думаю, что после этого они уже меня не воспримут серьезно и со вниманием.

— А что та девочка?

— Маргарита?

— Ее зовут Маргаритой?

— Одноклассники называют ее Марго. Очень красивая девочка.

— В нее все и влюблены?

— В том-то и дело, что нет. В другую. Хорошую, но внешне очень простенькую, обыкновенную. Никак не пойму, в чем дело? Даже самый видный парень и тот в нее влюбился. Страдает — просто кошмар какой-то! И другой тоже. Красавец с библейским лицом, глаз не оторвать!

— А она? Как ее зовут? Кого она выбрала?

— Мариной зовут. Так вот эта Марина Митрофанова без ума от… совершенно другого мальчика! А этот другой… В общем, я в нем почему-то не очень уверена… А началось все, между прочим, с твоих царств. Вернее, началось-то, конечно, раньше, но царства усугубили.

— Как это?

— А вот так! — И Людмила Ильинична рассказала Элечке про шоу Васьки Куры под названием «Индекс популярности».

— Надо бы это все как-то использовать… — выслушав учительницу, задумчиво произнесла Элечка.

— Эля! Как ты можешь такое говорить? Разве можно играть на их чувствах? Если сделать что-нибудь не так, можно и до суицида довести!

— Да я совсем про другое. Я думаю, что эту их энергию, которую они тратят на борьбу друг с другом и с несчастной любовью, надо направить в другое русло.

— В какое еще русло?

— Не знаю еще, но придумаю… Все-таки мы поставим праздник, вот увидите! Только мне придется еще раз все переделать.

8. Черные дни странной Марины

Меловые буквы про любовь к Марине сделались постоянной достопримечательностью ее двора. Менялся только их цвет. У того, кто их писал, кончался мел одного цвета, и он начинал другой кусок. Дождь своими сильными струями и машины широкими шинами безжалостно стирали надпись с асфальта, но на следующий день она как ни в чем не бывало появлялась снова. Маринина мама говорила, что выследит этого ненормального и надает ему чувствительных подзатыльников, потому что ей из-за его выходок уже стыдно выходить во двор. Маринин папа возражал жене в том смысле, что ничего стыдного не может быть в том, что их дочь внушает молодым людям такие сильные чувства. Мама беспокоилась, что бабка Антонина из своего окна-телевизора все видит и наверняка со своими приятельницами перемыла уже все кости Марине. Сама Марина утверждала, что баба Тоня к ней хорошо относится и ни за что ничего плохого говорить про нее не будет. На это мама требовала, чтобы дочь все-таки вела себя скромнее и старалась впредь не вызывать в молодых людях таких сильных чувств, о которых говорит папа, поскольку все эти сильные чувства понадобятся ей только потом, в весьма отдаленном будущем, а сейчас ей надо только хорошо учиться, помогать по хозяйству и убирать за своими кошками. Марина и сама с радостью не вызывала бы ни у кого никаких чувств, тем более, что они, эти посторонние чувства, страшно злили Богдана. Он клялся, что как-нибудь не выдержит и убьет Орловского. Марина уверяла, что к меловым буквам Вадим не имеет никакого отношения. Эти ее уверения еще больше сердили Рыбаря. Он зло бросал Марине: «А ты откуда все про него так хорошо знаешь?» — и сразу после подобных разговоров уходил домой, не прощаясь.

Вообще все, что так хорошо началось в тот день, когда Марина пришла к Богдану решать задачи по физике, ныне превратилось в кошмар. После того, как еще три одноклассника принародно признались в своей симпатии к Митрофановой, для нее начались черные дни. Душу Богдана Рыбаря, как ржа железо, разъедала страшная, мучительная ревность. Он подозревал Марину в змеиной хитрости, двуличности, триличности и даже расчетверении. В каждом ее жесте, повороте головы, самом невинном слове ему чудились насмешка, издевательство и, не побоимся этого слова, глумление над его высокими чувствами. Марина, как могла, уверяла его в своей единственной в своем роде любви к нему, но он только сатанински смеялся и говорил, что провести его ей не удастся. Марина опять отсела к Милке Константиновой, которая предлагала ей попеременно:

а) немедленно же послать Рыбаря подальше со всеми его идиотскими подозрениями;

б) столь же немедленно оправдать все его подозрения, потому что Орловский и Лившиц гораздо лучше, чем он;

в) в знак протеста завести роман с Кривой Ручкой, чтобы все отвесили челюсти и окончательно обалдели.

Марина Милкины предложения всерьез не воспринимала, а вместо того чтобы по маминой просьбе хорошо учиться, грызла на уроках колпачки шариковых ручек. Она вдрызг изгрызла их целых четыре штуки, но так и не придумала, что ей предпринять, чтобы исправить положение.

Однажды поздно вечером, стоя перед окном бабки Антонины, поскольку из-за запрудивших двор машин больше стоять было негде, они в очередной раз выясняли с Богданом отношения.

— Знаешь, Богдан, — печально подытожила разговор Марина, — я не хочу больше оправдываться перед тобой. Мне это надоело.

— Раз оправдываешься, значит, есть за что, — ядовито бросил ей Рыбарь.

— Это ты меня все время вынуждаешь оправдываться!

— Если бы ты не чувствовала себя виноватой, то я не смог бы тебя вынудить! Разве не так?

— Все, больше не могу, — выдохнула Марина. — Мне хочется плакать от того, что ты придумываешь про меня всякие ужасы…

— Вот видишь… — опять завелся Рыбарь, но Марина, больше не слушая, отвернулась от него и пошла домой. Она действительно с трудом сдерживала слезы. Милый, хороший, любимый, самый главный! Ну почему он ей не верит?

Марина зашла в пустую квартиру. Родители ушли на день рождения к маминой сестре, и встречать ее явилась одна Муся.

— Мусенька! — Марина взяла на руки теплое, мягкое существо и прижалась щекой к рыжей пушистой спинке. — Как бы я хотела тоже быть кошкой! С вами не случаются такие ужасные истории. — Она огляделась по сторонам и спустила кошку на пол. — Интересно, а где же Буся? Буська! — как можно громче крикнула она, но вторая кошка на зов хозяйки не явилась.

Встревоженная Марина, забыв свои неприятности, обегала всю квартиру, все любимые кошкой углы, открыла все шкафы и двери. Буси нигде не было.

— Буся! Бусенька! Бусечка! — на разные лады звала Марина, но кошка так и не появилась.

Девочка выскочила на лестницу, обегала все площадки и лестничные закоулки, но Буси нигде не было. После горького разговора с Богданом пропажа кошки доконала Марину. Она выбежала на улицу и, давясь слезами и размазывая их по лицу, самым несчастным голосом стала звать свою любимицу. В конце концов на первом этаже с громким стуком распахнулось окно, и сердитый голос бабки Антонины спросил:

— Ты, что ли, Маришка, голосишь?

— Я… — пролепетала Марина.

— С ума сошла, уже двенадцатый час!

— У меня Буся пропала…

— Рыжая, что ль?

— Нет, серая, полосатая…

— Тоже мне пропажа! Скатертью ей и дорога! Таких полосатых в каждом подвале кишмя кишит!

— Что вы такое говорите, баба Тоня? — ужаснулась Марина. — Я же ее люблю-ю-ю…

В этом протяжном Маринином «люблю-ю-ю» было столько горя, что бабка Антонина даже испугалась:

— Да где ж это видано, чтобы из-за какой-то кошки так убиваться? Найдется твоя Буся! Вот увидишь! Завтра же прибежит! Погуляет и вернется! А ты, Маришка, немедленно иди домой, потому как уже поздно и темно! Не ровен час… Иди, милая, иди…

Марина, заливаясь слезами по Богдану и Бусе, приехала к себе на восьмой этаж и обнаружила, что дверь квартиры захлопнулась, а ключи она в спешке с собой не взяла.

— Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! — прокричала сама себе Марина и опять съехала на лифте вниз. Ждать родителей в темном и грязном подъезде ей не хотелось.

На улице было темно и холодно. Хорошо, что она не успела снять куртку, когда заметила пропажу Буси, а то бы совсем замерзла. Марина потопталась у подъезда и решила выйти из двора на улицу, потому что там было светлее. Она обошла три легковушки, которые загораживали выход из двора, и столкнулась с какой-то темной фигурой. Она ойкнула и отпрянула. Фигура повернулась лицом к ней. В отблесках уличных фонарей она узнала Феликса. Марина ойкнула еще раз, когда увидела в его руках мел.

— Так, значит, это ты… — еле слышно сказала она.

— А ты думала — кто? — с вызовом спросил Феликс.

— Я старалась об этом не думать, — честно призналась Марина.

— Ты так говоришь, будто тебе было неприятно…

Марина промолчала, потому что не могла его огорчить словами о том, что приятно ей не было.

— Все равно не надо было, — сказала она.

— Мне надо было, потому что… я больше не мог носить это в себе. Скажи, почему ты в этом году пересела от меня к Милке?

Марина пожала плечами. Она не задумывалась о своем поступке серьезно. Пересела, и все. Просто ей показалось, что Лившиц больше в ней не нуждается. Она так и сказала ему:

— Я решила, что ты и без меня теперь обойдешься.

— Что значит «обойдешься»? — гневно выкрикнул Феликс. — А если я скажу, что никак не могу без тебя обойтись, что тогда? Может быть, ты снова сядешь рядом со мной?

— Но зачем, Феликс? Теперь же Лена Слесаренко…

— Мне наплевать на Лену Слесаренко! Я не Лену люблю! Я тебя люблю! — Лившиц впервые громко сказал эти слова, которые столько раз произносил мысленно. Звучание их ему понравилось, и он сказал еще раз: — Я люблю тебя, Марина!

— Нет! Нет и нет! — закрылась от него руками Митрофанова. Она уже больше не могла сдерживаться и щадить его чувства. — Вы и так мне все испортили! Столько горя принесли! Хватит уже…

— Разве любовь может принести горе?

— Еще как может… Мне она только горе и приносит…

— Потому что твой Рыбарь… он… В общем, я не понимаю, что ты в нем нашла.

— А я не понимаю, что ты во мне нашел…

— Ты не такая, как все.

— Ерунда… Я пойду… — Она повернулась к дому.

— Марина, — остановил ее Феликс, — ты все-таки знай, что я все на свете отдал бы, если бы ты… — Он резко наклонился, поцеловал ее куда-то в переносицу и быстро пошел по улице по направлению к своему дому.

— Это он? — прозвучало у Марины за спиной.

Она растерянно обернулась. Перед ней стояли родители. Папа смущенно потирал себе щеку, а мама готова была взорваться и отвесить дочери хороший подзатыльник, но ее, видимо, смущало, что это место хорошо просматривалось из окна бабки Антонины. Хотя ее окна были темными, но бабка вполне могла подглядывать за ними. Известно же, что из темной квартиры гораздо виднее то, что делается на улице. — Я тебя спрашиваю, это он?! — раздраженно повторила мама, железными пальцами вцепившись дочери в локоть и потащив ее к подъезду.

— Да… — дрожащим голосом ответила Марина.

— Зачем было сочинять, что ты не знаешь, кто пишет эту ерунду, если вы уже целуетесь при всем честном народе?

— Мы не целовались…

— Хватит врать! — дернула ее за руку мама. — Я видела собственными газами! Представляю, что завтра будет всему двору рассказывать бабка Антонина!

— Оля, по-моему, ты преувеличиваешь размеры происшедшего, — попытался остановить разбушевавшуюся жену папа. — Ну что такого ужасного случилось, чтобы так переживать? И кому какое до этого дело?

— Ты не знаешь женщин!

— Ну почему же не знаю? По-моему, я живу как раз среди сплошных женщин, включая кошек. И, между прочим, уже очень продолжительное время.

— Папа! У меня пропала Буся! — тут же вспомнила Марина.

Папа хотел сказать, что это не страшно, а, наоборот, даже хорошо, но не посмел. Дочь смотрела на него глазами, полными такого горя, что он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Пропала, и хорошо! — Мама была настроена воинственно и жалеть дочь не собиралась. — И нечего уходить от вопроса! Кто этот мальчик, с которым ты целовалась? Я его в темноте не разглядела.

— Я не целовалась, мама, — прошептала Марина из глубин расстегнутой папиной куртки. — Это мой одноклассник… Феликс…

— Ну… хорошо хоть Феликс… По-моему, у него очень приличные родители… Но это все равно не дает тебе права вести себя, как…

— Как кто?!! — Марина вынырнула из папиной куртки и уставилась на маму уже не горестными, а такими обиженными глазами, что та поперхнулась следующим предложением и не стала его произносить.

— Ладно, — гораздо тише сказала она. — Идем домой. Но напоследок я все-таки скажу, что целоваться можно бы начинать и попозже, у тебя еще бездна времени впереди…

Дома Марину ждала еще одна неприятность. На письменном столе лежала на боку трехлитровая банка, в которой жили скалярии Кривой Ручки. Все учебники и тетради были залиты водой, а рыбок не было.

На следующий день Марина в школу не пошла. Она совершенно не знала, как ей там себя вести. Она и так каждый день мучилась, когда нечаянно встречалась взглядом с Орловским, а теперь еще прибавился и Феликс… Она так надеялась, что с его стороны выбор ее в золотые царевны не имел никакого отношения к чувствам, а оказалось, наоборот, еще хуже, чем с Вадимом… Кроме того, надо было заняться приведением в порядок вымокших школьных принадлежностей, и еще она очень надеялась, что вернется Буся.

К трем часам дня Буся так и не вернулась, зато совершенно неожиданно в гости заявился Кривая Ручка.

— Ты что, заболела? — спросил он Марину высоким тонким голосом.

— Да, слегка, — решила она несколько слукавить, а потом вдруг догадалась, что положение необходимо усугубить, чтобы он не собрался проведать своих скалярий, и сказала: — Вообще-то, может быть, у меня даже что-нибудь заразное… я пока еще не знаю…

— А что у тебя болит? — Кривая Ручка очень уютно устроился между двумя дверями митрофановской квартиры и в ближайшее время явно никуда не собирался уходить.

— Голова… и вообще…

— Ну, это не заразно, — со знанием дела ответил Кривая Ручка и полез в свою школьную сумку. Он достал из нее майонезную баночку, в которой шевелились маленькие красновато-коричневые черви. — Вот! Это для твоих скалярий. Они очень любят. Мотыль называется. Давай покормим!

— Да ты знаешь, Илья… Они вообще-то не голодные… Я их недавно кормила…

— Но не мотылем же! Я тебе сушеных дафний оставлял, а это — живой белковый корм. Очень полезный для аквариумных рыб.

— Понимаешь, Илья, мне сейчас не до мотыля, потому что… потому что… у меня кошка убежала, представляешь? Уже двое суток дома нет.

— Хорошо, что скалярии не могут убежать, правда? — улыбнулся Кривая Ручка, и Марина решилась. Все равно ведь придется признаться, а потому чем скорее, тем лучше.

— Дело в том, — осторожно начала она, искоса поглядывая на одноклассника, — что кошка сбежала наверняка потому, что опрокинула банку с рыбками… Знала, что ей здорово попадет…

— Опрокинула… И что? — Кривая Ручка несколько позеленел.

— Ну… и ты же… должен же понимать… она же кошка…

— И что? — Илья был уже плотно салатного цвета.

— Я, конечно, не видела, но думаю, что она их… съела…

— А кого же ты тогда недавно кормила? — схватился за соломинку Кривая Ручка.

— Да это я так сказала… чтобы тебя не огорчать…

— То есть ты хочешь сказать, что моих сортовых скалярий съела какая-то кошка?

— Почему это «какая-то»? Это очень хорошая кошка! Очень умная! Ничуть не хуже твоих скалярий!

— Ну знаешь!! — два восклицательных знака явственно читались в каждом зрачке Кривой Ручки. — Я тебе своих почти что самых лучших рыбок принес, — он не смог соврать, памятуя об Изабелле, — как самой любимой женщине, а ты!!! — Третий восклицательный знак изображала уже вся его щуплая фигурка. — Я даже не мог предположить, что ты способна так посмеяться над моими чувствами!

— Я не смеялась, Илья! — отчаянно закричала Марина уже в лестничный пролет, потому что Кривая Ручка с грохотом скатывался по лестнице вниз.

Митрофанова вздохнула и вернулась в квартиру. За что ей такое наказание? Она не хотела никому никаких неприятностей! Почему все сложилось против нее? Ей не нужны никакие Золотые царства, никакие скалярии, никакие возвышенные чувства Кривой Ручки и Вадима с Феликсом! Она даже готова навсегда проститься с Бусей, только бы рядом был Богдан, который последнее время совершенно спал с лица и был взвинчен и расстроен до предела. Она могла бы даже как-нибудь на время пожертвовать собственной жизнью, если бы после этого Рыбарь поверил в ее сильную и нежную любовь к нему.

Марина тронула рукой щеку, которая все еще хранила память о парочке поцелуев Богдана, и вздрогнула от нового громкого звонка в дверь. Она решила, что вернулся Кривая Ручка, чтобы прокричать ей еще что-нибудь оскорбительное, и с самым несчастным лицом открыла дверь. В квартиру влетела веселая, буйноволосая и розовая с холода Милка Константинова.

— Че, заболела? — спросила она, кинула сумку на диван, а сама со всего маху шлепнулась в кресло и, не собираясь слушать ответ Марины, затрещала: — Ты представляешь, мне сейчас Василий в любви признался! Я говорю ему, мол, врешь ты все, потому что нельзя так быстро полюбить, потому что мы еще и недели не встречаемся. А он говорит, будто бы любил меня еще с пятого класса, только боялся признаться. Как ты думаешь, стоит ему поверить?

— При чем тут я? Сама-то как думаешь?

— Я думаю, что врет он про пятый класс, но мне все равно приятно. А с тобой-то что? — Милка вдруг заметила осунувшееся лицо подруги. — Что врач-то говорит? Что-нибудь серьезное?

— Какой еще врач?

— А ты что, не вызывала? Думаешь, так пройдет? Что у тебя — насморк, кашель?

— У меня, Милка, гораздо хуже, чем насморк. Во-первых, у меня Буся пропала, а во-вторых — вообще все пропало… — И Марина наконец от души расплакалась.

— Ну… что касается этой бестии Буськи, то ты меня прости, но туда ей и дорога! Я очень хорошо помню, как она напрудила мне хорошую лужу в новые туфли. А что у тебя еще пропало?

— Все, все пропало! Ты же знаешь… Богдан… он… — рыдала Марина, — Богдан меня подозревает во всяких ужасах… он меня не любит, Милка… Когда любишь, то невозможно так себя вести… Когда любишь, нельзя не верить…

— Ты прекрасно знаешь, что я к этому Рыбарю отношусь точно так же, как к твоей Буське. Два сапога — пара! Кстати, у меня такое чувство, что им, то есть Рыбарем, заинтересовалась Маргошка.

— Как? — подняла к ней заплаканное лицо Марина. — Она же все время смеялась над ним.

— Понимаешь, сегодня опять приходила Элечка со своим праздником. Вечно тебя нет, когда она приходит! Так вот она опять все переиграла. Она, видишь ли, поняла, что мы находимся в таком возрасте, когда нам неинтересно заниматься с малышней, а потому она предлагает провести праздник-игру в параллели 9-х классов, а наш 9-й «Г» ей нужен в качестве ведущих и организаторов. А поскольку она все-таки планирует сделать праздник на основе славянской мифологии, то от нас ей нужны люди как раз со славянской внешностью. Понимаешь?

— Нет.

— Честно говоря, я тоже не сразу поняла, что она на Рыбаря зарится. Мне казалось, что он на скандинава похож или на прибалта, а она решила, что он чистый славянин. Так что наш «Индекс популярности» оказался никому не нужен, потому что Элечка теперь сама себе выбрала Рыбаря и Маргошку. Григорович сначала скривилась, как от лимона, а потом, видимо, к мысли о Рыбаре привыкла, и домой они сегодня из школы вместе шли, представляешь?

— Кто?

— Да говорю же: Маргошка и твой Рыбарь!

— Не может быть… — Марина сделалась такой же зеленой, каким совсем недавно перед ней стоял Кривая Ручка.

— Честное слово, но ты зря так расстраиваешься.

— Да? А ты не расстроилась бы, если бы твой Кура куда-нибудь пошел с Григорович?

— Во-первых, я тебя уже просила не употреблять по отношению к Василию глупых детских кличек, а во-вторых, он никогда никуда не пошел бы с Григорович, потому что признался мне в любви. Рыбарь тебе в любви признавался?

— Нет… Он другое, конечно, говорил…

— «Другое» не считается! И чтобы покончить с этой неизвестностью и неопределенностью, я тебе предлагаю спросить его конкретно про любовь.

— Ну тебя, Милка… скажешь тоже… Как это я его спрошу?

— Очень просто — великим и могучим русским языком! Кстати, знаешь, что еще сказала Элечка?

— Что?

— Что если мы поможем ей организовать этот ее праздник, который ей зачтут в качестве преддипломной практики, то после него будет дискотека, на которой она нам обещает живую музыку. Но ты ни за что не догадаешься, какую!

— Ну?

— Не «ну!», а «Носорогов»!

— Каких еще носорогов?

— Таких! МузТV не смотришь?

— «Носоро-о-огов»?

— Вот именно! Оказывается, их солист Кирилл Верейский — Элечкин двоюродный брат.

Марина удивленно покачала головой. Конечно, в другое время она прыгала бы от радости, узнав, что на их школьной дискотеке будет играть такая клевая группа, как «Носороги», которых даже МузТV крутит, но сейчас радоваться в полной мере не могла.

— Ну ладно, засиделась я тут у тебя, — засобиралась домой Милка. — Уроков задали кучу! Списывать задания-то будешь?

Марина кивнула и быстренько переписала из Милкиного дневника задания себе на листок, проводила ее до дверей и уселась перед телефоном. Милка права. Надо наконец все выяснить, и как можно скорее, потому что дольше тянуться этот кошмар не должен. Она сняла трубку и решительно набрала номер Богдана. Когда он отозвался, Марина сказала:

— Мне нужно выяснить один вопрос. Дай слово, что ответишь честно.

— Ну… я постараюсь… — замялся Богдан.

— Нет. Ты не старайся, а ответь честно. Хорошо?

— Хорошо, — согласился он, и Марина опять отметила в его голосе нотку раздражения. Она глубоко вздохнула и дрожащим голосом спросила:

— Скажи, Богдан, ты меня любишь?

Трубка молчала.

— Ты меня любишь? — в отчаянии повторила Марина. — Не молчи! Я хочу правды!

— Знаешь, я думаю, что нам лучше некоторое время не встречаться… — Голос Рыбаря показался Митрофановой скользким и липким.

— Я тебя спрашиваю про другое. Я спрашиваю, ты меня любишь? — зачем-то упорствовала она, хотя все было и так понятно.

Видимо, Рыбарь все-таки решился поставить точку в их истории, потому что громко крикнул: «Нет!» — и бросил трубку.

Марина Митрофанова не могла даже плакать. С каменным лицом она прошла к дивану, рухнула лицом вниз на подушку и отключилась. Пришедшие с работы родители пытались ее разбудить и заставить лечь как следует в нормальную постель, но она брыкалась, отмахивалась, и они в конце концов оставили ее в покое. Марина проспала до утра. Утром она решила, что жизнь ее кончена, и пошла в школу только потому, что мама была дома по причине своего выходного, а объясняться с ней Марине не хотелось. Кроме школы, идти ей было некуда, а к прогулкам погода не располагала — лил такой немилосердный дождь, что, добежав до школы, Марина промокла до нитки.

9. Выбери меня…

В классе обсуждали Элечкин праздник. Честно говоря, никому не хотелось разыгрывать славянские мифы перед другими девятыми классами. И перед малышней-то не очень хотелось, но там уж как-нибудь можно было что-нибудь из себя изобразить, эдак снисходительно и не всерьез. Перед ровесниками выглядеть смешно никому не улыбалось. И скорее всего, Элечкина задумка снова накрылась бы медным тазом, если бы она не предприняла абсолютно верный с точки зрения как стратегии, так и тактики ход с «Носорогами». Оттянуться под живую музыку мечтали все, а девчонки даже уже успели прожужжать своим знакомым, что в ближайшем же будущем познакомятся с самим Кириллом Верейским, поскольку Элечка им это твердо обещала.

Марине, по причине уязвленного самолюбия и абсолютно разбитого сердца, глубоко безразличны были как славянские мифы, так и Кирилл Верейский вместе со своими «Носорогами». Она с хмурым лицом села на свое место и решила хотя бы пробежать глазами параграф по истории, поскольку вчера на нервной почве проспала весь вечер и впервые в жизни не подготовилась ни к одному уроку. Краем глаза она все-таки успела заметить, что перед Богданом, сидящим за своей последней партой, стояла Марго, и они о чем-то оживленно переговаривались. На Орловского с Лившицем Марина вообще старалась не смотреть даже и краем глаза.

Со звонком рядом с Мариной плюхнулась Милка и затараторила:

— Я тебе вчера забыла сказать, что мы наотрез отказались наряжаться во всякие самопальные костюмы, вроде древнегреческих простыней, и Элечка предложила в обычную одежду добавить только некоторые этнографические элементы: парням — какие-то там пояса, что ли, а нам — так называемые височные кольца на обруче. Обещала помочь сделать, а пока книжку дала, чтобы мы себе узоры выбрали. Мне, знаешь, понравился один, отгоняющий злых духов.

Больше Милка ничего рассказать не успела, потому что началась история.

В этот день Марина получила три двойки подряд, и получила бы четвертую с пятой, если бы последними уроками не были русский с литературой, которые вела их классная руководительница.

— Марина, ты не заболела? — спросила Людмила Ильинична, когда увидела в дневнике Митрофановой три разноцветных «лебедя» с размашистыми подписями разгневанных учителей.

— Я здорова, — твердо сказала Марина.

— У нее душа болит, — ядовито вставила Григорович.

— Я бы на твоем месте подумала о своей душе. По-моему, она у тебя чернеть начинает. Себя лучше вспомни в прошлом году! — строго оборвала ее учительница, перевела взгляд на Марину и спросила ее: — Может быть, тебя отпустить домой?

Митрофановой не надо было домой. Ей вообще никуда не надо было, но она послушно покидала в сумку учебники и вышла из класса, а потом и из школы. Дождь уже кончился, но всюду разлились, отражая холодное стальное небо, огромные лужи. Марина отправилась на свое любимое место в сквер, но скоро поняла, что предприняла это напрасно. Ее светлые кроссовки на первой же аллее мгновенно увязли в жидкой грязи. Она повернула назад и столкнулась лицом к лицу с Орловским.

— Тебя тоже отпустили? — спросила Марина только для того, чтобы он не успел первым сказать еще что-нибудь такое, отчего она на его глазах немедленно бросится в соседний водоем.

— Не отпускали. Я просто ушел.

— Зачем? Неужели тебе мало моего унижения? Хочешь, чтобы все вслух над нами хохотали?

Вадим посмотрел куда-то вбок и сказал совсем не то, что от него ожидала Марина:

— Знаешь что, поехали в цирк!

— В цирк?

Орловский кивнул.

— Мне цирка и здесь хватает, — пробормотала Митрофанова. — И вообще, я не люблю цирк. Там животных мучают.

— Все равно, пошли! — Он опять не обратил внимания на ее слова и потащил к выходу из сквера.

Потом они долго ехали на троллейбусе. Марина молчала. Вадим тоже ничего не говорил, только посматривал на нее из густоты своих длинных волос, с которых съехала и где-то потерялась резинка.

Билеты остались только на самый последний ряд, откуда арена казалась маленькой и лиц выступающих было не рассмотреть, но это оказалось даже неплохо. Артисты кордебалета в танцах выстраивались в красивые фигуры, и особенно хорошо видно это было как раз с верхних рядов. Воздушные гимнасты исполняли свои сложные пируэты тоже перед самыми глазами Марины с Вадимом. Животных никто не мучил, поскольку был будний день, и в программе значились не самые главные номера. В общем, сама того не ожидая, Митрофанова получила большое удовольствие от бравурной музыки, ярких блестящих костюмов, смелости и ловкости цирковых артистов. Возвращаясь домой, она уже улыбалась, и жизнь не казалась ей беспросветной.

Возле подъезда Митрофановых Орловский задерживаться не стал. Он сказал Марине: «Не падай духом», закрутил раздуваемые ветром волосы узлом, засунул их под куртку и пошел домой. Марина смотрела ему вслед и никак не могла понять, радоваться ей или огорчаться тому, что с ней происходит без всякого ее на то желания.

А в классе после ухода Митрофановой с Орловским Феликс Лившиц опять нервно кусал побледневшие губы. Вадим опять сделал ход конем. Как он быстро догадался пойти вслед за Мариной! Он, Феликс, тоже догадался, но всего минутой позже, а в этой минуте и оказалось все дело. И ушел Вадик красиво. Никакой реакции на вопросы Людмилы и на ядовитые реплики Марго. Лившиц не удержался и обернулся на Рыбаря. Тот смотрел в стол. Лицо его было пунцовым, и даже сквозь белые волосы проглядывала красная кожа. Что же такое предпринять, чтобы переиграть Орловского? Меловые буквы уже не помогут. Вчерашний день. Что же любит Марина? Чем же ее взять? Одна надежда на праздник, затеянный Людмилиной Элечкой. Эта самая тоненькая Элеонора Сергеевна вовсе не так проста, как прикидывается: она далеко не все сказала одноклассникам. Его, Феликса, она еще накануне поймала у школы и предложила сыграть Чернобога. Чернобог являлся злым славянским божеством, и Элечка долго упрашивала Лившица, чтобы он согласился. В конце концов она стала говорить Феликсу нескончаемые комплименты на предмет его необыкновенно выразительной внешности, и он сдался, тем более что она обещала ему настоящий театральный костюм с латами, шлемом и прочими прибамбасами. Он догадывался, что она не только ему, а и некоторым другим втайне от остальных раздала какие-то роли, но в обиде не был. Возможно, в этом-то и будет вся соль мероприятия. Может быть, он в этом костюме сможет произвести впечатление на Митрофанову? Поскольку его лицо в начале праздника, по задумке Элечки, будет закрыто забралом или черной маской, может быть, он сумеет придумать что-нибудь такое, что поразит Марину в самое сердце? Что-нибудь вроде тайны Железной Маски…

Богдана Рыбарева раздирали на части противоречивые чувства. Он никак не мог разобраться в собственных переживаниях и мучился не меньше остальных действующих лиц этой истории. С одной стороны, он отчетливо осознавал, что с уходом Марины его жизнь теряет что-то очень важное, нужное, красивое и ничем не замещаемое. С другой стороны, при ней он постоянно ощущал себя больным, поскольку никак не мог поверить в то, что она может отказаться от Вадима Орловского, от которого «тащатся» все остальные девчонки. Ему казалось, что после свидания с ним Марина бежит к Вадиму, и они вместе смеются над его глупостью и бедностью. Он наконец понял, как скромно, если не сказать смешно, одет, какая дикая у него обувь и какие уродливые школьные принадлежности. Он выстирал и отгладил все свои немногочисленные футболки, джинсы, свитера и даже верхнюю куртку, но лучше выглядеть не стал.

Богдан понимал, что матери, которая одна тянет их четверых, не суметь одеть его по последней моде, и ей не жаловался. Он тихо и мучительно страдал. Он не спал всю ночь после того, как на прямой вопрос Марины крикнул ей в трубку «нет!». Богдан, вообще-то, не знал, «да» или «нет», и посчитал, что честнее будет сказать «нет». И когда он одним словом отказался от нее, ему показалось, что он умирает без Марины, а на другой день похвалил себя за то, что разорвал эти бесперспективные отношения, не доведя их до того позорного финала, когда Митрофанова сама его бросит.

Последнее время ему стала уделять подозрительно много внимания Марго Григорович, которая раньше говорила одни сплошные гадости и колкости. Богдан ей не верил так же, как и Марине, но решил воспользоваться всем, что она ему предлагает. Марго — не Марина! В лице Марго он отомстит всем: плейбою Орловскому, новоявленному красавчику Лившицу, обманщице Митрофановой и вообще всей этой жизни, которая загнала его в угол и не выпускает на волю.

Когда Рыбарь в гардеробе надевал свою свежевыстиранную куртку, рядом с ним опять пристроилась Марго.

— Домой? — односложно спросила она, и Богдан понял, что Григорович снова собирается его провожать.

Он усмехнулся. Марго добровольно взяла на себя мужскую роль, а он, похоже, мог, как девчонка, позволить себе перед ней покапризничать и пококетничать. Интересно, что она задумала? Но, что бы ни задумала, ничего у нее не выйдет!

— Домой, — ответил Рыбарь и, как мог, нагло посмотрел ей в глаза. Марго не только своих глаз не отвела, а наоборот — заглянула так глубоко внутрь Богдана, что могла, как ему показалось, увидеть даже содержание его желудка.

Они шли к дому Рыбаря и напряженно молчали. В конце концов он не выдержал первым и спросил:

— Ты теперь всегда будешь меня домой провожать?

— А тебе разве не нравится? — сделала невинные глазки Марго.

— Нравится, конечно… — издевательским тоном ответил Рыбарь. — С тобой я ничего не боюсь. Знаешь, ко мне из 48-го дома Макс Иванов пристает. Может, дашь ему по шее?

Изумленная Марго остановилась, а Рыбарь расхохотался:

— Что, даже и портфель мой не понесешь? — И он покрутил перед носом Григорович своей потрепанной школьной сумкой.

— Приколоться решил? — покачала головой Марго. — Молодец! Не замечала раньше за тобой такого остроумия.

— Мне кажется, ты меня вообще не замечала, и я никак не могу понять, с чего вдруг заметила.

— Может, ты мне понравился?

— Чем же?

— Всем.

— Неужели ты, Марго, поумней ничего не можешь придумать?

— А хочешь, я скажу честно?

— Валяй!

— Я действительно тебя не замечала, пока некоторые, которых не будем называть по фамилии, первыми не заметили. Я удивилась, пригляделась и поняла, что они правы. Есть в тебе кое-что.

Как Рыбарь ни пыжился, но не покраснеть не сумел. Как все блондины, он запылал сразу всем лицом и пробормотал:

— Врешь ты все…

— Не вру. У нас в классе в последнее время принято все говорить в глаза, вот я и говорю.

— Насколько я слышал, — Рыбарь почти справился с волнением и начал говорить вполне спокойно, — такую же правду ты совсем недавно при всех сказала Орловскому.

— Отказываться не буду. Но то дело старое. Модно быть влюбленной в Орловского, вот я и была. А теперь у меня глаза раскрылись, и я решила выбрать тебя.

— И тебя даже не смущает, что я могу тебя… не выбрать?

— А куда тебе деваться?

— То есть? — изумился Рыбарь.

— В общем… я все вижу… Богдан…

— Что именно?

— Что надо! — резко оборвала разговор Марго. — Пошли! — И она потащила его к подъезду, а потом вверх по лестнице до рыбаревского четвертого этажа.

На площадке она поставила на подоконник свою модельную сумочку, потом вырвала у Рыбаря его замызганную сумку и бросила к своей. Богдан изумленно и встревоженно хлопал глазами, а Марго подошла к нему близко-близко. Она была высокой девушкой, гораздо выше Марины, и наклоняться к ней ему было не нужно. Ей тоже было вполне комфортно, и поэтому она, больше не церемонясь, обвила его шею руками и так поцеловала в губы, что у бедного Рыбаря потемнело в глазах и он моментально забыл о том, что собирался в лице Марго отомстить всем женщинам сразу, включая и саму жизнь.

— Ну что? — спросила Григорович. — Сможешь меня не выбрать? — и, не давая ему ответить, поцеловала снова.

Богдан понял, что хотя бы на этот момент он уж точно выбирает ее, а там… дальше… он еще посмотрит…

10. «Битва диких зверей» и мучительные вопросы

Марина рассматривала книгу по славянской мифологии и искала себе узор на стилизованное височное кольцо к мероприятию Элечки. Все девчонки купили себе тоненькие стальные обручи по десять рублей в соседнем со школой киоске с залежалой бижутерией, чем до слез растрогали и умилили продавщицу, которая уже и не чаяла сбыть этот товар. Обручи решено было спустить на лоб, а на уровне висков прикрепить в несколько рядов небольшие картонные диски. Выбранные девчонками узоры Элечка обещала распечатать на компьютере в цвете тусклого золота. Распечатки надо будет наклеить на картонные диски и украсить всякими висюльками: вязанными из ниток, из проволоки или из сутажных шнуров, как для макраме, — у кого как получится.

Вообще-то все это Марину абсолютно не интересовало, и она занималась подбором узора только ради Милки, которой дала слово. Она лениво переворачивала страницы, пока вдруг не увидела очень знакомый узор — разросшуюся кустом и запутавшуюся в собственных ножках букву «ж». Это оказалась выполненная в виде растительного символа буква славянской азбуки, называющаяся «живете — живите!».

Марина побежала в прихожую, вытащила из кармана куртки найденный в сквере тускло-желтый диск и положила перед собой на стол. Надо же! Точно такая же «живете!». Ну-ка, а что на обороте диска? Марина уже гораздо более заинтересованно стала листать страницы Элечкиной книги. Вот же! Шестилучевой знак солнца — один из важнейших в древней славянской культуре. Конечно, она возьмет себе в узор эти символы. Наверно, неслучайно ей чуть ли не с неба свалилась эта странная подвеска. Кто мог потерять амулет? Можно ли ей носить его? Конечно, он чужой, но не вешать же на кусте барбариса объявление: «Кто потерял славянский символ солнца?» Пожалуй, она его все-таки наденет. У нее и цепочка есть старинная, бабушкина. Никто не знает, из какого она металла, но по цвету почти такая же, как найденный диск.

Марина порылась в шкатулке и из кучи перепутавшихся между собой дешевеньких украшений вытащила бабушкину цепочку. Диск красиво лег на серый свитерок. Митрофанова полюбовалась новым украшением в зеркало и вдруг, повинуясь порыву, спрятала его под одежду. Конечно же, амулеты не носят у всех на виду. Пусть символ солнца и буква «живете» хранит ее от бед, и пусть никто об этом даже не догадывается. Положив руку на спрятанную от посторонних глаз подвеску, она опять уселась за стол и задумалась.

Вообще-то никакой амулет не спасет ее от того, что происходит в школе. Там каждый день после уроков несколько одноклассников что-то втайне от всех репетируют к Элечкиному празднику. Главные роли отведены Богдану и Марго. Их теперь все время можно видеть вместе. Вряд ли они ежеминутно репетируют. Марина чувствовала, что между ними что-то происходит. Она никак не могла понять, почему Богдан не верил в ее чувства, но так легко сдался Марго. Неужели потому, что она красавица?

Конечно, Марине до нее далеко… Марго вполне могла бы взять титул «Мисс Петербург». Она высокая, длинноногая, с прямыми пепельными волосами до пояса и необыкновенного цвета огромными глазами. В книжках такой цвет, кажется, называют фиалковым. Красавица! Пусть красавица, но Марго всегда была лучше всех, она не менялась. А вот как мог Богдан так измениться за столь непродолжительное время? Марина очень хорошо помнит, как дрожал его голос, когда он говорил, что готов ради нее на все. Она помнит его взволнованное лицо, растревоженные глаза, теплые нежные губы… Неужели все ложь? Или все в этом мире столь недолговечно и ничему не стоит верить? Или все-таки Марго и Богдан только репетируют? Как хочется в это верить!

На следующий день Марина имела несчастье убедиться в том, что репетиции — отнюдь не самое главное занятие Рыбаря и Григорович на данном жизненном этапе. Лучше бы, конечно, ей в этом не убеждаться, но как из песни слова не выкинешь, так и из жизни, к сожалению, не вычеркнешь неприятности.

После уроков Богдан остался дежурить по классу. Марина видела, как Марго уселась в своей любимой позе на подоконник. Конечно, помогать ему она не собиралась, но наверняка решила его подождать.

Марина уже надела куртку в гардеробе, когда ее вдруг будто что-то ударило в грудь. Она остановилась на выходе из школы, потом резво развернулась и сломя голову бросилась в кабинет русского языка. Ее старенькие кроссовки ступали беззвучно, дверь кабинета несколько дней назад перестала скрипеть старыми ржавыми петлями, поскольку трудовик наконец смазал их машинным маслом. В классе Марина появилась очень тихо, что и сыграло роковую роль: она увидела… как Марго и Богдан целуются, стоя в луже, разлившейся из опрокинутого ведра. Марина удалилась так же тихо, как вошла, только с лестницы спускалась медленно, как во сне. На школьном крыльце ноги у нее совсем подкосились, и она вынуждена была присесть на холодный выступ высокого каменного вазона с пожухлыми астрами. Сколько она просидела в состоянии полного недоумения, сказать бы Митрофанова не смогла. Она очнулась, когда почувствовала, что кто-то трясет ее за воротник куртки.

— Марина! — услышала она наконец голос Орловского. — Тебе плохо? Что случилось?

Она поднялась с вазона и срывающимся голосом проговорила:

— Отведи меня, пожалуйста, в цирк… или в зоопарк… или в лес… к диким зверям…

Орловский понимающе усмехнулся и кивком головы пригласил ее следовать за собой. Около его подъезда Митрофанова остановилась и с ужасом отрицательно замотала головой.

— Не беспокойся, — сказал Вадим, — дома никого нет. Мне надо собраться на тренировку. Ты меня чуть-чуть подождешь, и я отведу тебя к самым настоящим диким зверям. Посмотришь на их битву, — и он улыбнулся Марине, которая выжать из себя ответную улыбку так и не смогла.

Все то время, что Орловский укладывал в большую спортивную сумку свое хоккейное снаряжение, Митрофанова, нахохлившись, просидела в прихожей на низенькой скамеечке. Она отказалась и от обеда, и от чая, и даже от дивана в комнате. А дальше все развивалось по уже знакомому сценарию. Они довольно долго — или несчастной Марине так показалось? — ехали на автобусе в спортивный комплекс, где была крытая хоккейная коробка с искусственным льдом. Марина так же, как и в прошлый раз по дороге в цирк, молчала, а Орловский искоса поглядывал на нее и покусывал прядку длинных волос. Внутри огромного помещения вокруг льда размещалось несколько ярусов дощатых сидений без спинок. Вадим посадил Марину на самый верхний ряд, где можно было опереться спиной на ограждение, и сказал:

— У нас сегодня товарищеская встреча с соседним клубом «Надежда». Это больше тренировка, чем матч, но ты все равно поболей за нас. На нашей форме синие полосы, а у «Надежды» — зеленые. Мой номер — 12.

— Дюжина… — вяло отметила Марина. — Хорошо, что не 13…

— Наверно. Для меня вообще число 12 — счастливое. Сегодня, кстати, двенадцатое ноября… А у тебя есть счастливое число?

— Нет. У меня последнее время все числа и дни несчастливые.

— Я думаю, это временно, — попытался утешить Орловский и, не слушая ее невнятного ответа, пошел переодеваться к игре.

Марина огляделась. На скамейках сидело мало народу. Наверное, такие же случайно забредшие сюда люди, как она, или девушки хоккеистов.

Когда на лед вышли команды, Марина, даже не видя еще номера на форме, узнала Вадима по кудрявому хвосту, выбивающемуся из-под шлема. На лед выскочил мужчина, наверно, тренер, подбежал к Орловскому и сердито заправил хвост ему за одежду. А дальше началась битва за шайбу. Марина не понимала ничего, но через некоторое время почувствовала, что больше не опирается на проволочное заграждение, вся подавшись вперед, ближе ко льду. Она рассердилась на себя, отпрянула назад и приняла независимую позу, вспомнив, что человеку, страдающему от несчастной любви, не к лицу так горячиться. Она поникла плечами и пригорюнилась, но к концу первого периода опять поймала себя на том, что следит только за номером 12: мечтает, чтобы он забил гол, и люто ненавидит парней в форме с зелеными полосами, которые мешают ему провести шайбу к воротам. Со свистком судьи хоккеисты командами собрались в разных сторонах поля со своими тренерами, которые что-то им оживленно говорили и отчаянно жестикулировали, очевидно, недовольные ничейным счетом. Номер 12 поднял голову к Марине и махнул ей рукой. Она опять с неудовольствием отметила, что почему-то неконтролируемо радостно помахала ему в ответ.

К концу матча Марина уже сидела на первом ряду, потому что оттуда было гораздо лучше видно. Ей, увлеченной игрой, уже не надо было ни на что опираться спиной. Когда матч закончился, она чуть ли не до слез обиделась на жизнь за то, что победила какая-то «Надежда» с зелеными полосами, причем с глупым счетом 1:0. Вадим подъехал к Митрофановой, сдернул шлем и виновато улыбнулся. Лицо его было разгоряченным, красным, мокрые прядки волнистых волос облепили лоб, щеки, лезли в глаза и в рот. Он двумя руками убрал их с лица и огорченно сказал:

— В самом деле, надо подстричься. Мешают… И тренер ругается…

— Не надо! — вырвалось у Марины. — Так красиво… — она замолчала, в очередной раз удивившись самой себе.

Орловский сделал вид, что не заметил ее замечания, и спросил:

— Как тебе эта «битва диких зверей»?

— Не такие уж вы и дикие. Вели себя довольно интеллигентно. — Марина улыбнулась. — Знаешь, я неожиданно увлеклась и очень за вас болела. Жаль, не помогло…

— Я переоденусь, — сказал он, видимо, не желая говорить о проигрыше, — и приду за тобой.

Когда они ехали домой, Вадим пытался объяснить Марине хоккейные правила, а потом все-таки решился сказать и о проигрыше.

— Понимаешь, наш Сан Саныч сегодня выпустил на лед двух новых защитников. Откуда-то их выкопал, хочет ввести в команду… Вот и результат! — разгорячился он. — Они же ничего не могут! Слабаки!

— А где старые защитники? Куда их дели? — удивилась Марина.

— Никуда не дели. Один болен, а второй — переехал в Москву, в спортивный интернат. Его в какой-то элитный клуб пригласили. Не смог отказаться.

— А ты смог бы?

Орловский пожал плечами.

— Не знаю. Сейчас мне кажется, что отказался бы.

— Почему?

— Не хочу уезжать из Питера.

Марина решила больше ни о чем не спрашивать. Она опять вспомнила Богдана с Марго, и сердце отозвалось такой болью, что впору было закричать. Игра, ненадолго было увлекшая ее, закончилась, и Марина опять оказалась один на один со своей бедой. Вадим будто почувствовал, что про хоккей Митрофановой говорить больше неинтересно, и тоже замолчал. У Марининого подъезда он опять сразу простился и, перекинув на другое плечо огромную сумку, быстро зашагал к своему дому.

С трудом втолковав маме, где и с какой стати она так долго была, Марина уселась за уроки. Посредине алгебраического уравнения она задумалась об Орловском. Что он собой представляет, этот любимец девочек их 9-го «Г»? Вадим всегда казался Марине самовлюбленным эгоистом. Она ненавидела его за то, что он без конца шпынял и без того забитого Илью Криворучко. А сейчас вдруг вспомнила, что в прошлом году в походе именно Орловский туда и обратно нес два рюкзака: свой и Кривой Ручки, который выдохся на первом же километре. Орловский вечно изводит едкими замечаниями Ваську Куру и в то же время, как только потребовалось, пошел вместе с ним драться двое на двое с парнями из 10-го «А», которые почему-то вязли к Курослепову.

Пожалуй, он очень неоднозначен, этот Вадик. И волосы у него действительно красивые, жалко их стричь… Кстати, он уже два раза приходил ей на помощь… Допустим, он надеется, что она из благодарности воспылает к нему пламенными чувствами, а потому действует из корыстных интересов. Но почему тогда он так быстро уходит? Почему больше ничего не говорит? Пожалуй, интерес он у нее уже вызвал… А остальное? Разве может быть «остальное», если у нее так болит сердце по Богдану? А что, если Рыбарев вдруг бросит Марго и вернется к ней? Обрадуется ли она? Наверно, обрадуется… Но простит ли? Марина опять, как наяву, увидела целующихся Богдана и Марго и чуть не заплакала. Она все это время так живо ощущала на своей щеке губы Богдана, что, пожалуй, не сможет ему простить, что он мог поцеловать другую…

11. Ускользающие надежды и Элечкин праздник

На праздник, придуманный Элечкой, многие учащиеся 9-го «Г» возлагали самые большие надежды.

Феликс Лившиц, примерив латы и шлем, полагающиеся Чернобогу, решил, что в этом одеянии предстанет перед Мариной Митрофановой в самом выгодном свете. А когда она, ошеломленная его мужской красотой, потеряет на некоторое время контроль над собой, он тут же возьмет ее в оборот, перестанет наконец трусить и стесняться и самыми красивыми словами скажет ей еще раз о своих чувствах. А в первом же танце, на который он ее непременно пригласит на последующей за представлением дискотеке под обещанных «Носорогов», можно будет, пожалуй, и поцеловать ее как-нибудь посущественней, чем это получилось у него на улице возле ее двора, хотя, конечно, и не слишком вызывающе, чтобы не шокировать присутствующих.

Илья Криворучко сначала идти на праздник не хотел, потому что ничего хорошего для себя не ожидал. Потом он решил, что сходить, пожалуй, все-таки стоит, поскольку в полутемном дискотечном зале можно будет незаметно объясниться с Митрофановой на предмет того, что он здорово погорячился в прошлый раз со скаляриями. Конечно, рыбок жалко, что там говорить, но, с другой стороны, она, Марина, ему гораздо дороже всяких скалярий. Если на дискотеке Митрофанова будет в настроении, то, может быть, удастся даже в знак примирения предложить ей Изабеллу и сразу же пригласить ее к себе домой, в криворучковскую квартиру, что гораздо лучше вульгарных плясок под глупейших «Носорогов». Если даже по какой-то уважительной причине Марина не согласится покидать дискотеку, то это тоже ничего, потому что прощение наверняка будет все же получено, что откроет перед ним, Ильей, новые перспективы.

Богдан Рыбарев ждал праздник так, как ничего и никогда в своей жизни еще не ждал. Во-первых, опять же впервые в жизни, он будет на виду — он будет самым главным, и на этот раз не в коротеньких джинсиках, из которых вырос еще в прошлом году, а в настоящем театральном костюме, который ему здорово идет. Во-вторых, рядом с ним будет самая красивая девушка не только параллели 9-х классов, но, пожалуй, и всей их средней школы. И с этой девушкой он не только будет стоять рядом на сцене и вести праздник, он будет с ней танцевать на виду у всех. Для дискотеки у него тоже наконец появилась нормальная одежда. Он уломал мать, чтобы она купила ему на вещевом рынке черные брюки из плотного шелка и голубоватый, почти под цвет глаз, джемпер с пушистой сизой ниткой. Конечно, вещи были недорогие и простенькие, по сравнению с прикидом Вадика или Лехи Пороховщикова, но Богдану они здорово идут, а в дискотечной полутьме вообще никто не догадается, что он оделся в самом дешевом и непрестижном месте. И Марина Митрофанова увидит, что он ничуть не хуже Орловского или Лившица, что он равный им, что до него не надо снисходить и не надо поднимать его до себя. Он, сын уборщицы тети Люды — такой же, как все, и даже лучше, потому что сама Марго Григорович готова за него в огонь и в воду. А потом, после дискотеки, он сможет сколько хочет целовать красавицу Марго, а она не будет против и даже сама поцелует его так, что у него рухнет вниз сердце и дрогнут колени. Вон, тот же Пороховщиков смотрит на него врагом, потому что он-то думал, что Марго будет с ним, а она не с ним… Она для других Марго, а для него, Богдана, она Риточка, Ритуля… Пожалуй, с Мариной все было бы куда сложнее. Наверно, хорошо, что все сложилось именно так, как сложилось. Все-таки интуиция его не подвела, когда он, еще не совсем в себе разобравшись, крикнул в телефонную трубку «нет!».

Алексей Пороховщиков тоже ждал Элечкин праздник и последующую за ним дискотеку. Он решил приударить за Слесаренко назло Маргошке, учитывая, что Лене, судя по всему, не обломился Феликс. Может статься, что Григорович и не заметит его вызова, поскольку увлечена неожиданно приобретшим популярность Рыбарем, но какое-то шестое чувство подсказывало Алексею, что с этим Рыбарем не все так просто.

Лена же Слесаренко даже и не мечтала о Пороховщикове. Она надеялась, что Феликс Лившиц, увидев ее в новом потрясающе красивом платье, поймет наконец, насколько она интереснее странной Марины Митрофановой, и все еще у них будет хорошо, как в бразильском или, может быть, даже отечественном сериале.

А вот Вадим Орловский почти ни на что не рассчитывал. Он видел, как Марина страдает по Рыбарю, но, в отличие от всех, не удивлялся. Он и сам глубоко страдал, а потому очень хорошо понимал Митрофанову. В самом деле, если бы ему вдруг сейчас вместо Марины предложили какую угодно замену в лице самой красивой и умной девятиклассницы планеты, разве он согласился бы? Да он с презрением отверг бы все эти предложения! Вот и для влюбленной в Рыбаря Марины он, Вадим, ничто. Всего лишь суррогат, подделка, тень… Конечно, не зря говорят, что надежда умирает последней. Конечно, он надеялся… Но надежда была весьма слабой, ускользающей и призрачной.

Марина же за полчаса до вышеозначенного мероприятия безучастно сидела перед Милкой Константиновой и вполуха слушала ее бесконечную болтовню. Ей, правда, все же пришлось встрепенуться, когда Константинова понесла уже натуральную дичь.

— Ты, Милка, совершенно ненормальная! — попыталась привести подругу в чувство Марина.

— Может, и так, но надо же как-то его встряхнуть!

— Зачем же его встряхивать?

— Потому что наши отношения превратились в нечто застойно-заскорузлое. Вокруг тебя такие африканские страсти бушуют, а тут сплошная тишь да гладь!

— Я бы на твоем месте радовалась, что у вас с Курой, то есть с Василием, все так хорошо складывается.

— И чего радоваться? Скучно же!

— Ты, наверно, в него все-таки не влюблена, — сделала вывод Марина.

— Почему это не влюблена? — рассердилась Милка. — Если ты — так сразу и влюблена в свою Рыбу недожаренную, а как я — так и влюбиться не могу, да?

— Можешь, конечно, только не влюбилась. Это я тебе со всей ответственностью заявляю и собственным опытом клянусь! Если бы ты влюбилась, тебе и в голову не пришло бы всякое встряхивание Куры. Ты чувствовала бы себя счастливой и изо всех сил старалась бы уберечь свое счастье от каких бы то ни было встряхиваний.

— Ну… не зна-а-аю… — протянула Константинова. — Конечно, у меня нет такого богатого опыта личной жизни, как у тебя, но все-таки мне кажется, что Васька мне нравится…

— А кому он не нравится? Васька очень даже симпатичный во всех отношениях парень. Но «нравится» — это совсем не то, что «влюблена».

— В таком случае, поскольку ты тоже считаешь Куру вполне достойным любви, встряхивание ему никак не повредит. Оно как раз наоборот даст самые положительные результаты!

— Ничего не понимаю, — сокрушенно покачала головой Марина.

— Объясняю, специально для непонятливых! — Милка отошла от зеркала, перед которым без устали вертелась, и уселась против подруги на диван. — Ты утверждаешь, что я не влюблена. Я не утверждаю обратного, потому что ты посеяла-таки во мне некоторые сомнения. Я решила сегодня на дискотеке построить глазки Пороховщикову, поскольку Маргошка его кинула и он нынче абсолютно свободен.

— Зачем? — ужаснулась Митрофанова.

— Затем, чтобы посмотреть на реакцию Ку… то есть Василия.

— Ужас!!!

— Никакого ужаса! Если он в меня по-настоящему влюблен, то обязательно вскипят страсти, и кто знает, может быть, и я в него влюблюсь, как сумасшедшая.

— А если ничего не вскипит?

— Тогда я все равно не в проигрыше, потому что Лешка — тоже парень ничего, а ни одного голоса не получил в «Индексе популярности» только лишь по несчастливому стечению обстоятельств.

— Знаешь, Милка, вот я вокруг Богдана не киплю страстями. Я тихо отошла в сторону, но сама знаешь, как переживаю. Может ведь и с Васькой так случиться.

— С Васькой так не может случиться, потому что он мужчина и должен за женщину биться, драться и сражаться. И если он не даст в зубы Пороховщикову, значит, тоже в меня не влюблен, а так только… прикидывается… И вообще, хватит тут разговоры разговаривать! Через пятнадцать минут начало! — Она бросила взгляд на часы и охнула: — Какое через пятнадцать! Там уже все началось! Побежали!

Уже около школы даже сквозь плотно заклеенные к зиме окна слышны были песни, музыка и веселый смех. В школьном актовом зале действительно вовсю было развернуто придуманное Элечкой действо. Под народные инструменты в виде дудок, сопелок, трещоток множество молодых людей в ярких костюмах весьма ритмично и весело отплясывали какой-то национальный танец. Они уже успели вовлечь в него учителей и несколько самых храбрых школьников. С румяной девушкой с большим количеством разноцветных бус на груди лихо отплясывал никогда и ничего не стесняющийся Василий по прозвищу Кура.

— Ты только посмотри! — указала на него Марине Милка. — Вот у кого всегда хорошее настроение. Я собираюсь ему изменить с Пороховщиковым, а ему — хоть бы что!

— Так он ведь даже и не догадывается об этом! — встала на защиту Куры справедливая Митрофанова. — И вообще, Милка, как ты думаешь, откуда тут такая прорва народа? Кто они такие?

— А-а, ты как всегда ничего не знаешь! Видишь ли, Элечка так увлеклась своим празднеством, что подбила на него весь свой курс и даже кучу ребят с другого факультета по специализации «Русское песенное искусство»… так, кажется, называется… А еще тех, кто народными танцами занимается и народными инструментами. Это у них будет общая преддипломная практика. Еще Элечка говорила, что если все пройдет хорошо, то они и дипломную работу такую же сделают уже в масштабе города летом, на день рождения Санкт-Петербурга. А если кто из нас захочет, то сможет участвовать вместе с ними. Нет, ты только посмотри на эту Стимфалийскую Куру! — без всякого перехода снова весьма раздраженно выпалила Милка. — На меня — ноль внимания!

Марина улыбнулась и подумала, что сегодня Людмила Константинова, возможно, и не станет изменять Ваське с Лехой Пороховщиковым, что очень хорошо и правильно. Потом она даже и не заметила, как Милка куда-то исчезла, потому что была очень занята — с восхищением и восторгом разглядывала народные костюмы студентов университета культуры. Вроде бы и много всего наворочено: и вышивки, и кружева, и ленты, и бусы, а какая красота и гармония! К кокошникам девушек прикреплены настоящие многоярусные височные кольца с той самой схемой макрокосма, которую Марина рассматривала в Элечкиной книге: тут и символы небосвода, и солнца, и земли, и растительности и даже символ женщины, дающей миру новую жизнь. Первый раз за свои четырнадцать лет Марина пожалела, что никогда ранее не интересовалась народной культурой и традициями. Как это интересно, а главное, красиво!

А в массовый танец позволили себя вовлечь уже довольно много девятиклассников. Марина тоже чувствовала подъем настроения и желание слиться с оживленными массами. Одно дело, когда народные песни поют толстые старушки в платочках и передниках, и совсем другое — когда молодые и красивые парни и девушки, которые не так уж намного старше Марининых одноклассников. Песни сменяли одна другую, и все были веселые, ритмичные, оживленные. Школьный зал взревел восторгом, когда к дудкам и трещоткам вдруг неожиданно присоединились со своей электронной музыкой известные всему городу «Носороги». За шумом и песнями никто и не заметил, как они разместились со своей аппаратурой на сцене.

— Танцуют… вернее, пляшут — все!!! — крикнул в микрофон знаменитый Элечкин брат Кирилл Верейский — Итаа-а-ак: «Полюшка-Параня»!!!

Инструменты «Носорогов» наполнили своим звучанием весь зал. Парни в народных костюмах молодецки гикнули, свистнули и грянули:

— «Ой ты, Полюшка-Параня, ты за что любишь Ивана?..»

— «Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява!» — не менее решительно и громко ответили им их однокурсницы.

Марина поймала себя на том, что постоянно улыбается, несмотря на то, что причин для веселья у нее вроде бы нет. Она увидела пляшущую рядом с Курой Милку и рассмеялась вслух. Девчонки вынимали из карманов и сумочек свои обручи с самодельными височными кольцами и надевали их на лоб, потому что все это было уже не стыдно, а, наоборот, здорово. И все жалели, что этнографических элементов у них мало, и готовы были бы сейчас вырядиться и в народные рубахи, и в сарафаны с кокошниками.

Марина вдруг заметила недалеко от себя Вадима Орловского с рассыпавшимися по плечам светлыми волнистыми волосами. Рядом с ним пританцовывала девушка в расписном кокошнике с «ящерами», заканчивающими ярусы височных колец, с трещоткой в руках. Она пела, тоже улыбаясь и заглядывая ему в глаза:

— Кудри вьются до лица! Люблю Ваню-молодца!

Вадим неловко топтался рядом и смущенно улыбался. Он, как и многие другие, не был силен в народных танцах, но все же никуда от девушки не уходил. Ему тоже явно нравилось происходящее. Почувствовав Маринин взгляд, он обернулся, и улыбка на его лице погасла. Он с удивлением уставился куда-то ниже митрофановского лица, потом кивком извинился перед девушкой с трещоткой, протиснулся к Марине и спросил:

— Откуда у тебя это?

— Что? — почему-то испугалась она.

— Вот… — он дотронулся рукой до Марининой шеи. — Амулет… Откуда?

Марина двумя руками закрыла желтый диск, который наконец все могли видеть в вырезе ее нарядной блузки.

— Это так… Он не мой… Понимаешь, я его нашла… в сквере. Случайно. Он упал мне прямо под ноги с ветки барбариса… Подвеска со славянской символикой, и я решила, что она подходит к празднику. Думаешь, мне нельзя ее носить? Честно говоря, я и сама сомневалась…

Орловский смотрел на Марину такими сумасшедшими глазами, что она даже испугалась и решила уйти. Он схватил ее за руку и сказал:

— Тебе можно его носить. Я точно знаю. Только тебе одной и можно… Не снимай его, пожалуйста…

— Я и не снимаю… — одними губами прошептала она.

В этот момент по залу прошел какой-то непонятный гул. Музыка и песня оборвались, и все замерли в недоумении. Через зал, расталкивая окружающих, прошел человек в блестящих латах, шлеме и в развевающемся черном плаще. Он легко вскочил на сцену, звякнув металлическими частями своего костюма, и повернулся к залу. Его лицо по самые губы закрывала маска, руки были в перчатках с раструбами, в одной из них зажато копье, на поясе висел меч, а на груди на массивной цепи — изображение человеческого черепа.

— Веселитесь? — в полной тишине произнес черный человек. Голос Марине показался знакомым, но все-таки она не узнала его. — Напрасный труд!

Черный воинственный человек замер на сцене, а с двух сторон к нему на сцену поднялись Богдан Рыбарев и Маргарита Григорович. Марго выглядела настоящей Царь-девицей: в роскошном кокошнике, в расшитом серебром голубом платье с многочисленными сверкающими ожерельями и с толстой пепельной косой, перекинутой на грудь. Когда Марина взглянула на Богдана, то чуть не лишилась чувств. Он тоже был необыкновенно хорош в красном кафтане с золотым оплечьем и с расшитым поясом с кистями — настоящий Иван-царевич из русской народной сказки. Богдан подошел к краю сцены, показал на черного человека и прочел:

— Шумящ оружием проходит Чернобог; / Сей лютый дух поля кровавые оставил, / Где варварством себя и яростью прославил; / Где были в снедь зверям разбросаны тела; / Между трофеями, где смерть венцы плела, / Ему коней своих на жертву приносили, / Когда победы русичи просили…

Дальше Марина уже плохо слушала и еще хуже понимала. Чернобог строил какие-то козни всем пришедшим на праздник и даже группе «Носороги», вызывая на помощь к себе всяких ужасных существ из славянской преисподней. С ним боролись духи и боги добра, тот самый Полкан — получеловек-полуконь — и все присутствующие в зале девятиклассники и гости. Марина во всеобщем веселье не участвовала. Она смотрела только на Богдана и не могла даже отвернуться. В глазах ее кипели слезы. Она нервно теребила бабушкину цепочку, на которой висел славянский амулет. Почему-то он ей совсем не помогал.

Когда в конце концов неутомимый Васька Кура отыскал где-то спрятанный Русалочий Жезл, с его помощью Чернобог со своей пищащей и визжащей свитой был наконец полностью обезврежен. Когда он снял шлем и черную маску, все увидели Феликса Лившица и бурно зааплодировали его столь удачному артистическому дебюту. Даже Марина несколько оживилась. Всегда несколько замедленный и флегматичный, Феликс сумел так здорово и точно сыграть темпераментного и решительного злодея, что это потрясло и ее, хотя она и не слишком внимательно следила за разворачивающимся сюжетом праздника. Она улыбнулась Лившицу, когда поймала его взгляд, и даже показала поднятый вверх большой палец. Видимо, ее похвалы он ждал больше всего, потому что просто расцвел от удовольствия.

Артистам аплодировали долго, потом на сцену вытолкали смущенную Элечку, тоже долго хлопали ей и выкрикивали разные хвалебные слова. Потом к Элечке запрыгнул парень с кинокамерой и прокричал в микрофон, что заснял весь праздник на пленку и все желающие могут посмотреть на себя, когда захотят, и даже сделать себе копию. В качестве завершающего аккорда студенты университета культуры спели еще одну очень зажигательную песню и уступили место «Носорогам». Артисты ушли переодеваться, в зале замерцали огни цветомузыки, и началась долгожданная дискотека.

12. Дискотека, которой для некоторых участников этой истории лучше бы не было вообще, а для других — совершенно наоборот

Марина в отсутствие Милки, которая то ли изменяла Куре, то ли, наоборот, неотлучно находилась при нем, почувствовала себя лишней и даже совсем было собралась уйти домой, когда из толпы неожиданно вынырнул Кривая Ручка и обратился к ней своим тонким срывающимся голосом:

— Ты, Митрофанова, не сердись на меня.

— Я и не сержусь, — пожала плечами Марина. — Чего мне сердиться?

— Ну… из-за этих… из-за скалярий.

— Это ты меня извини, что так получилось. Мне и самой их жаль. Красивые были рыбки.

Кривой Ручке очень понравилось, что Марина перед ним извинилась, и он решил поинтересоваться и ее пропажей:

— А кошка твоя нашлась?

— Нет.

— Может, еще вернется?

— Вряд ли. Уже много времени прошло.

Кривая Ручка не знал, что еще спросить у Митрофановой, а потому, несмотря на так еще и не уменьшившуюся разницу в росте, все же решил пригласить ее на танец, тем более, что «Носороги» очень кстати заиграли красивую медленную песню про любовь. Он откашлялся, поправил волосы и открыл рот для приглашения, но ему пришлось тут же его закрыть. Марину уже уводил от него переодевшийся в цивильное Феликс Лившиц.

Илья даже сам не ожидал, что так огорчится. Конечно, Лившиц классно сыграл Чернобога, но это не дает ему никакого права на Митрофанову, тем более, когда у других уже было все на мази. Под «другими» Кривая Ручка, конечно же, подразумевал себя, поскольку со скаляриями только что все очень хорошо разрешилось. Он отошел к стене и, с самым мрачным видом поглядывая на более удачливого соперника, стал ждать, когда танец закончится.

А Феликс Лившиц, сойдя со сцены и, главное, сняв спасительную маску, разом утратил большую часть своей смелости и решительности. Дома он думал, что маску не станет снимать до самого конца дискотеки, чтобы взять Марину таинственностью и непредсказуемостью, но после окончания представления понял, что не сможет ее не снять. Он почувствовал, что роль Чернобога ему удалась, и очень хотел пожать лавры успеха. Если бы он не снял маску, то кто бы узнал, что именно он, Феликс, такой классный артист? Теперь, когда все всё узнали и овации стихли, он жалел, что поддался соблазну. Как сейчас приступить к разговору с Мариной? Он немного подумал и решил все же оттолкнуться от своего успеха. Может быть, один успех приведет за собой другой?

— Как тебе наше шоу? — спросил он Митрофанову.

— Очень понравилось, — ответила Марина, которая смутно представляла сюжет того, что он назвал «шоу». Если бы Феликс знал Марину получше, он вообще не стал бы задавать этот вопрос. Она никогда не смогла бы никого огорчить, даже если бы представление показалось ей отвратительным. — А ты был просто великолепен! Я даже не подозревала за тобой таких способностей!

— Ты, похоже, вообще отказываешь мне в каких-либо способностях, — горько сказал Феликс.

— С чего ты взял? — спросила Марина и поняла, что разговор сейчас опять сползет на ту тему, которую ей очень не хотелось бы обсуждать.

— Ты все время смотришь мимо меня.

Митрофанова решила промолчать, но оказалось, что и это можно использовать против нее.

— И все время молчишь… — сказал Феликс.

— Знаешь что, — Марина решила наконец поставить все точки над «i», — давай решим сейчас все раз и навсегда.

— Давай, — вяло отозвался Лившиц, понимая, что дело его, скорее всего, проиграно.

Тут «Носороги» закончили одну мелодию и почти без остановки принялись за другую. Марина опять положила руки на плечи Феликсу, а Кривая Ручка у стены сделался землистого цвета, чего никто не заметил по причине дискотечной затемненности помещения.

— Мне очень не хотелось бы тебя огорчать, Феликс, — печально начала Марина, — но я не могу дать тебе то, чего ты от меня хочешь. Я прямо скажу: я люблю другого… — И она еле удержалась, чтобы не заплакать, оттого что любовь ее к Богдану такая же напрасная, как и Феликсова — к ней.

— А он тебя не любит, — очень жестоко сказал Лившиц.

— Я знаю, — выдохнула Марина и так низко опустила голову, что Илье Криворучко показалось, что она положила ее на плечо Феликса.

Этого он вынести уже не мог. Он давно говорил себе, что надо что-то делать. А сейчас понял, что сделать это «что-то» надо немедленно, не откладывая дела в долгий ящик. И предпринять стоит нечто до того кардинальное и для него ранее не свойственное, что все сразу испугаются, растеряются и больше никогда не посмеют называть его не только Кривой Ручкой, но даже и Карлсоном. А Марина сразу поймет, как жестоко ошиблась, когда вместо него выбрала себе Лившица.

Кривая Ручка оторвался от спасительной стены и направился к сцене, где совершенно распоясавшиеся «Носороги» играли одну мелодию за другой и не давали ему никакой возможности пригласить Митрофанову к Изабелле.

Таким образом, Илья Криворучко временно оставил Марину с Феликсом, как ему казалось, без присмотра, но он не знал того, что за ними уже давно и напряженно следили целых две пары глаз. Одни, карие и красиво подведенные, принадлежали Лене Слесаренко. Эти глаза, как два темных озера в половодье, быстро наполнялись все прибывающей и прибывающей влагой, готовой вылиться прямо на специально сшитое к дискотеке платье из тонкого золотистого шелка. Сквозь то и дело набегающие волны слез Лена видела, как Феликс смотрит на странную Марину, и понимала, что ее чудесного платья он даже и не заметил. Когда «Носороги» быстро сменили одну мелодию другой, а Лифшиц с Митрофановой остались в толпе на второй танец подряд, Лена неконтролируемо всхлипнула, развернулась к выходу и попала прямо в объятия Пороховщикова, который согласно своему плану как раз шел ее приглашать на танец. Сил бежать дальше у Слесаренко не было, и она разрыдалась на груди у ошалевшего от такого везения Алексея. Он обнял Лену за плечи и повел к выходу из зала, чтобы подальше от посторонних глаз утешить, одновременно заинтересовывая и очаровывая ее собственной персоной.

Другие глаза, следившие за Мариной с Феликсом, принадлежали, разумеется, Вадиму Орловскому. Вадим сидел верхом на одном из сдвинутых к выходу из зала стульев и надеялся только на свой амулет, висевший на груди у Митрофановой. Раз уж он, привезенный ему мамой на удачу и счастье, таким чудесным образом попал к любимой девушке, то это что-нибудь да значит. Надо только не отчаиваться и выждать. Кроме того, Лившиц серьезной опасности не представлял. Главное, чтобы Марго держала Рыбаря покрепче. Вон они танцуют невдалеке. Но что-то Вадиму не нравится, как из-за плеча Богдана Маргошка бросает на него пламенные взгляды. Пожалуй, стоит сделать вид, что он ничего не замечает.

Орловский отвернулся от Марго и вздрогнул от шума и криков, донесшихся из коридора. Он соскочил со своего насеста и побежал на шум. Под стендом о военно-патриотической работе ожесточенно дрались два парня, а рядом визжали, пытаясь их разнять, две девчонки. В одной, зареванной и с размазанной косметикой, он узнал Лену Слесаренко, а во второй — огненную Милку Константинову. Парни так ожесточенно молотили друг друга, катаясь по полу, что Вадим никак не мог понять, кто есть кто. Он, невероятно напрягшись, оттащил за плечи одного, а второго с трудом отодрал тоже прибежавший на шум драки дежурный учитель физкультуры. Друг против друга, тяжело дыша и отплевываясь, стояли Васька Кура и Леша Пороховщиков.

— Идиоты! Неужели не понимаете, что дискотеку закроют? — сказал физкультурник. — Скажите спасибо, что за грохотом этих «Носорогов» директриса ничего не слышала. Даете слово, что прекратите драку?

Кура вырвался из рук Орловского и, ни на кого не глядя, пошел по направлению к выходу.

— Вася, подожди! — крикнула Милка и побежала за ним, скользя по линолеуму высокими каблуками.

Физкультурник отпустил Пороховщикова, погрозил ему кулаком и пошел к залу, дальше контролировать ситуацию в самой гуще веселящихся. Алексей прислонился к стене. Под глазом у него быстро набухал фиолетом синяк, из разбитой губы текла кровь. Лена, забыв свои неприятности, подскочила к нему и своим кружевным платочком начала вытирать разбитое лицо.

— Вы чего? — только и мог спросить у Пороховщикова удивленный Вадим.

Честно говоря, Алексей не знал, с какой стати Кура налетел на него и повалил на пол, но при Лене он такого сказать не мог. Он, скривившись, будто бы от жуткой боли, мужественно проронил:

— Так… Это наши с ним мужские дела…

— Больно? — участливо спросила Слесаренко.

— Терпимо… Но я ему тоже врезал не слабо…

По залу уже пронесся слух о драке парней из 9-го «Г», и к стенду о военно-патриотической работе стеклись одноклассники.

— Что тут случилось? — спросила Марго.

— Ты опоздала, — усмехнулся Вадим. — Уже все закончилось. Можно снова идти танцевать.

— Мне кажется, — сверкнула она глазами, — что я поспела как раз вовремя. Раз уже время танцевать, то я… приглашаю тебя!

Орловский удивленно отпрянул и посмотрел на стоящего рядом с Марго Рыбаря. У Богдана вытянулось лицо, он непонимающе взирал на происходящее.

— Спасибо за приглашение, — смутился Вадим, — но… я сегодня не танцую…

— Неужели ты сможешь отказать… влюбленной в тебя девушке? — в той тишине, которая только и могла быть в коридоре дискотеки в перерыве между танцами, с вызовом спросила Марго.

Одноклассники замерли в ожидании развязки. Орловский мучительно придумывал, как выйти из создавшейся ситуации, а Рыбарь не своим голосом проговорил:

— Рита, как же так…

— Так, как есть! Я его люблю! — И Марго ткнула длинным ногтем в грудь Вадима.

— Но Рита! — в отчаянии крикнул Рыбарь.

— А ты вообще молчи! — развернулась к нему Григорович. — Думаешь, ты мне нужен? Да ни одной минуты! Мне просто надо было наказать вашу Маринку… эту юродивую… эту кошатницу… Да-да, тебя! — и Марго ткнула ногтем в только что подошедшую к одноклассникам Митрофанову. — Гляди, как Рыбарь легко от тебя оторвался! Стоило только поцеловать его покрепче! А что, Орловский, — она повернулась к Вадиму, — хочешь я и тебя сейчас поцелую? При всех! Тут же забудешь свою Митрофанову!

Вадим с ужасом смотрел и на Марго, и на побледневшего до синевы Рыбаря, и на растерянную Марину, и на Феликса, еще держащего после танца ее за руку, и совершенно не представлял, что в этой ситуации лучше сделать. Наверно, произошло бы еще что-нибудь столь же ужасное, если бы вдруг неожиданно не погас свет. В зале сначала обрадованно закричали и завизжали, а потом поняли, что музыки вообще-то тоже не слышно, и загомонили уже встревоженно и возмущенно. По коридору забегали какие-то люди, потом в дверях началась давка. Из зала раздавались крики директрисы и учителей, которые призывали всех к спокойствию, поскольку, скорее всего, произошла какая-то авария электросети.

Дискотека, таким образом, была закрыта, и в темноте никто не видел, как выбрался из школы и поплелся к дому раздавленный Рыбарь. Он забыл в гардеробе свою единственную куртку, но ему и без нее было жарко. Он рванул ворот новенького джемпера. Нитки треснули, и оторвавшийся голубой лоскут дал возможность холодному ноябрьскому ветру охладить его пылающую отчаяньем грудь. Что же это с ним случилось, невероятное и невозможное? За что он так наказан? Что такого ужасного он сделал? Богдан задавал себе все новые и новые вопросы только для того, чтобы не отвечать на них, потому что сразу, еще в школьном коридоре, понял, в чем провинился. Это ему за предательство. Это ему за Марину, за то самое «нет!» в телефонную трубку.

Он забрался с ногами на подоконник у своей квартиры в вечно темном подъезде. Здесь его поцеловала Марго, и он сразу расплавился и растекся маслом. Как же! Самая красивая девушка школы — и в его объятиях… Как хорошо, что сейчас никто его не видит! По лицу Богдана, обжигая, текли самые настоящие горючие слезы. Последний раз он плакал лет в шесть, когда у него во дворе отобрали игрушечный паровоз. Уже тогда, будучи еще совсем карапузом, он дал себе слово никогда больше не плакать, чтобы не радовать своим отчаяньем врагов, но сегодня удержаться не мог. Такого кошмара с ним еще никогда не случалось.

А в школе под неверный свет свечей, которые принесла запасливая завхоз, девятиклассники пытались найти в гардеробе свои вещи. Вадим повесил куртку с краю, поэтому сразу нашел ее, а потом довольно быстро отыскал и ярко-красный Маринин пуховик. Они оделись и вышли на крыльцо.

— Сегодня уже поздно и для цирка, и для хоккея, — сказал Орловский. — Давай просто пройдемся по улице, а то от всех этих впечатлений аж голова кругом.

Марина, не отвечая, зашагала рядом. С крыльца завистливым взглядом их провожал Феликс и думал о том, что у него так ничего и не получилось сегодня, как, впрочем, и всегда. В отличие от Чернобога, у него все-таки очень нерешительный характер. Вот, к примеру, сейчас он вполне мог бы, как Кура на Лешку, налететь на Орловского и дать ему в ухо, повалить его в грязь, а потом, может быть, даже и здорово пострадать от тяжелого кулака Вадика. Марина наверняка как-нибудь на это среагировала бы. Может быть, даже бросилась вытирать с его лица кровь, как Слесаренко — с Лехиного. Так нет, он, Феликс, стоит, смотрит вслед любимой девушке, уходящей с другим, и даже не трогается с места. Так вообще можно все на свете растерять. Вот и Лены что-то уже не видно рядом… Эх, зачем родители воспитали из него такого интеллигента, которому очень непросто вмешаться в чужие отношения и настаивать на своем? Взять Вадика! Все знают, что Митрофанова к нему равнодушна, так он все равно от нее не отстает, что, кстати, очень правильно. Капля камень точит… Может, и Орловскому чего отвалится, учитывая мерзкую историю с Рыбарем. Феликс горько вздохнул, поднял ворот куртки, защищаясь от порывов почти уже зимнего ветра, и понуро потащился домой к своим очень интеллигентным родителям.

…Марина с Вадимом шли в сторону сквера, не замечая холода, и молчали. Каждый вспоминал то, что с ним произошло за последнее время, взвешивая все на собственных весах справедливости. Орловский считал, что Рыбарь получил от Марго по заслугам, а Марина, как всегда и всех, жалела Богдана. Она представляла, как тяжело теперь ему будет явиться в класс, и понимала, что помочь ему уже ничем не сможет. Она жалеет его, но не простит… Никогда… Как ни старалась бы…

Одноклассники дошли до знаменитого куста барбариса, уже абсолютно голого и некрасивого, и Марина замедлила шаг. Она незаметно глянула на Орловского. Почему она так упорно отказывается от него? Он вовсе не так плох, как она раньше о нем думала. Во всей этой истории он, пожалуй, держался достойнее всех. А какой чистый у него профиль… И эти чудесные густые волосы… Марина остановилась, повернулась к молодому человеку и еле слышно попросила:

— Вадим, поцелуй меня…

Орловский вздрогнул от неожиданности. По лицу его пробежала волна не очень понятных Митрофановой чувств, и она повторила, громче и настойчивей:

— Поцелуй меня… пожалуйста…

Вадим едва коснулся губами ее щеки.

— Нет, не так… — прошептала Марина. — По-другому, как говорила Марго…

Орловский не очень хорошо представлял, как это «по-другому». Несмотря на свой имидж школьного плейбоя, он не целовался никогда в жизни. Конечно, в фильмах он видел и кое-что покруче поцелуев, но жизнь — это вам не кино… это совсем другое… Собрав в кулак всю свою волю, он обнял Марину, приник к ее губам, и они оба чуть не задохнулись этим своим первым настоящим поцелуем. Наверно, именно его им и не хватало, чтобы их отношения наконец сдвинулись с мертвой точки. Вадим, правда, смог еще подумать, что мамин амулет все-таки сделал положенное ему дело, а вот Марина ни о чем не думала. Она вся растворилась в новых ощущениях, не замечая ни ветра, свистящего в ушах, ни первого снега, который будто специально посыпал с черного неба аккурат к их первому поцелую.

Если вы думаете, что за этими романтическими описаниями мы забыли про Кривую Ручку, то ошибаетесь. Мы как раз собирались оставить Марину с Вадимом одних у куста барбариса, поскольку им совершенно не нужны свидетели, и заняться Ильей. Как вы помните, его мы покинули в тот момент, когда он, рассерженный навязчивостью Феликса Лившица и нескончаемостью мелодий, играемых «Носорогами», подобрался к самой сцене. Сначала он был одержим желанием перерезать этим «Носорогам» какой-нибудь провод аппаратуры, чтобы они, захлебнувшись своими любовными песнями, замолчали раз и навсегда, а Феликс вынужден был бы отвязаться наконец от Митрофановой. Чтобы осуществить задуманное, у него в кармане даже было кое-что острое, а именно: купленное перед дискотекой бритвенное лезвие на ручке для чистки зазеленевших стекол аквариума.

Но мы уже отмечали ранее, что наряду с неказистой внешностью Кривая Ручка имел очень ладно скроенные мозги по части точных наук. Умный Илья быстро прикинул физические последствия перерезания электрического провода. По всему выходило, что такими своими действиями он может вызвать короткое замыкание в сети и даже, в наихудшем варианте, настоящий пожар. Конечно, при этом возникнет паника, давка, и пострадает не только ненавистный Феликс Лившиц, которому туда и дорога, но и, возможно, Марина Митрофанова, чего не хотелось бы.

Кривая Ручка подумал немного и довольно быстро догадался, как решить дело без пожара и давки. Он выбрался из зала и прокрался, никем не замеченный, к физкультурному залу, где на стене находился распределительный щиток. Кривая Ручка открыл металлическую дверцу и всего-навсего опустил вниз рычаги двух автоматов. Тут же погас свет, «Носороги», как он того и хотел, захлебнулись на полуслове, но больше ничего хорошего из своих действий Кривая Ручка не извлек. В кромешной тьме школьного здания он долго не мог, во-первых, найти выход из коридора, а потом ему долго не удавалось отыскать в гардеробе свою курточку. Одеваясь, Илья с огорчением думал о том, что дело он сделал великое — прекратил по своей воле дискотеку, но никто не знает, что это сделал именно он, и потому от позорных кличек, вроде Кривой Ручки и Карлсона, ему избавиться так и не удастся.

Когда он выскочил на крыльцо, то увидел Феликса, мрачно смотрящего вдаль. Он проследил за его взглядом и тоже понял, что проиграл. Если со слегка замедленным Лившицем еще можно было бы тягаться с помощью применения элементарных знаний закона Ома, то справиться с самим Вадимом Орловским никакой надежды у него не было.

13. Несбывшаяся надежда бабки Антонины

На следующий день, в воскресенье, с самого утра к Марине Митрофановой явилась Людмила Константинова.

— Все-таки ты была не права! — заявила она с порога. — Все-таки я очень даже влюблена!

— Рада за тебя! — рассмеялась Марина. — Только вот интересно, в кого: в Ваську или в Пороховщикова?

— Ясное дело, в Василия!

— Значит, ты все-таки изменяла ему на дискотеке с Лешкой?

— Не-а! — помотала головой Милка.

— Тогда я вообще ничего не понимаю… Почему же они дрались?

— Видишь ли, я ему не изменяла, но сказала, так… между прочим… что будто бы Пороховщиков положил на меня глаз и вообще… будто бы пристает…

— То есть ты натуральным образом Лешку подставила, просто оговорила, да?

— Ну… допустим… Только в этом ничего ужасного нет, а даже наоборот!

— Как это ничего ужасного нет, если у Лешки синяк во все лицо?!

— Синяк — явление временное, зато Леночка Слесаренко, возможно, будет при нем постоянно.

— Да? — удивилась Марина.

— Вот именно! Прикинь, она думает, что Лешка из-за нее с Васькой дрался!

— С чего ты взяла?

— С того! Ты вот Пороховщикова жалеешь, а он, между прочим, этот синяк будет как орден носить. Он, если хочешь знать, на Ваську совсем не сердится и даже просил его никому не говорить о недоразумении, чтобы Леночку оставить в счастливом заблуждении.

— Ну и ну! — только и смогла проговорить Марина.

— Да! Вот такие дела! — подытожила Милка.

— Ясно. А поскольку Кура… то есть Василий полез из-за тебя в драку, то ты решила в него как следует влюбиться?

— Видишь ли, я думаю, что я и так уже была… в общем, на грани… А теперь у нас так хорошо, так хорошо, что ты даже не представляешь! Я его догнала и… в общем, утешила… Мы так целовались, так целовались… тебе, конечно, этого еще не понять…

Марина вздрогнула. Еще как понять! При воспоминании о Вадиме ее бросало в дрожь. Она не знала, как ей теперь относиться к самой себе. Какой же она оказалась отвратительной, ветреной и непостоянной. Еще вчера днем она умирала от несчастной любви к Богдану, а вечером уже целовалась с Орловским и, похоже, была неприлично счастлива. Она не могла простить Рыбареву предательства, а сама в первый же подвернувшийся момент предала его самым подлым образом, да еще тогда, когда он, оскорбленный и униженный, так нуждался в ее поддержке.

— Ну а ты что теперь намерена делать? — услышала она Милкин голос.

— В каком смысле? — не поняла Марина.

— В прямом. Рыбарь-то теперь опять один. Маргошка его здорово отделала!

— Я тут ни при чем, — скромно опустила глаза Митрофанова.

— Понятно, что ни при чем. Я спрашиваю, что ты станешь делать, если Богдан опять к тебе подкатится?

— Он не подкатится…

— А если подкатится? Простишь?

— Нет, — твердо ответила Марина.

— Да ну? — вскинула брови Милка. — Наша жалостливая Марина да не поможет нуждающемуся в любви и утешении?

— Не помогу.

— Ты решила сменить имидж?

— Дело не в имидже…

— А в чем?

— Не знаю еще, Милка. Скорее всего, Богдан опоздал. Все у меня к нему перегорело…

— Неужто? — хитро улыбнулась Константинова. — А к кому загорелось? Неужели к Феликсу? Он тебя глазами прямо-таки поедом ест! И вообще, я видела, как ты с ним целых два танца подряд танцевала. Так к нему загорелась-то?

— Нет.

— Ну… не к Кривой же Ручке…

— Нет.

— Что-то ты, подруга, очень односложно отвечаешь. Неужели… все-таки Вадик? — Милка аж привстала с кресла.

— Нет, — так же решительно ответила Марина, потому что, честно говоря, никак еще не могла в себе разобраться.

— Значит, ни к кому? — зловеще сузила золотистые глаза Константинова, как делала всегда, когда собиралась обидеться.

— Не обижайся, Милка. Все еще вилами на воде писано. Радуйся лучше, что все у тебя с Василием прекрасно.

При упоминании о Куре лицо Константиновой расплылось в улыбке, и она забыла про Маринины проблемы и сложности.

— Ладно, некогда мне тут с тобой, — сказала она. — Мы сегодня с Васей на концерт идем в «Юбилейный».

— Кто там выступает? — спросила Митрофанова, чтобы окончательно отвлечь от себя подругу.

— Какая-то группа. Какая разница! Главное, что мы с Васей… — она чмокнула Марину в щеку и умчалась по своим делам.

Марина еще улыбалась, вспоминая Милку с Курой, когда в дверь опять позвонили. Улыбаясь, она и открыла дверь. Перед ней стояла… Марго Григорович. Митрофанова в полном столбняке застыла на пороге напротив первой красавицы своего класса.

— Пройти-то позволишь? — усмехнувшись, спросила Марго.

— Да… конечно, проходи, — посторонилась Марина. — Раздевайся.

— Нет, я ненадолго, — буркнула та и, уже больше ни о чем не спрашивая, прошла в Маринину комнату и уселась на диван, положив одну длинную ногу на не менее длинную другую. Митрофанова молча уселась на стул против нее.

— Что у тебя с ним? — без всяких предисловий спросила Марго.

— С кем? — пролепетала Марина, хотя прекрасно понимала, кого она имеет в виду.

— С Орловским.

— Не знаю…

— Вот и чудесно! Раз не знаешь, то очень тебя прошу, отойди в сторону!

Марина то ли поежилась, то ли пожала плечами.

Марго оторвала спину от дивана и вся подалась к Митрофановой, утратив вдруг свое превосходство и снисходительность первой красавицы к местной дурнушке.

— Прости меня за Богдана! — горячо сказала она. — Хочешь, при всем классе извинюсь: и перед тобой, и перед ним? И у вас все еще может наладиться… Стоит только захотеть!

— Я не хочу, — твердо сказала Марина.

— Значит… значит… ты все-таки… с Вадимом? — В лицо Марго бросилась краска. Оно как-то вдруг скривилось, сморщилось и стало некрасивым. — Ты скажи… — она с трудом подбирала слова. — Ты… значит… все-таки… его любишь?

Марина задумалась, вспоминая поцелуи Орловского и свое необыкновенное состояние невесомости и полета. Она не знала, что ответить Марго, но та и не нуждалась в ее ответе. Она заговорила сбивчиво и нервно:

— А я люблю его! Ты понимаешь, люблю так, что ты себе даже представить не можешь! Ты вот тут плечами пожимаешь и молчишь, а для меня в нем — все! И я тебя умоляю, оставь его! По тебе вон и Феликс сохнет… А он ничуть не хуже Вадима! Да и Рыбарева стоит только поманить…

По лицу Марго текли слезы пополам с дорогой косметикой. Марина сама готова была расплакаться вместе с ней.

— Ну… я даже не знаю… — начала сдавать позиции она. — А вдруг он… ну… не захочет быть с тобой?

— Это уж мое дело. Главное, ты отойди в сторону! — Марго, видя колебания Митрофановой, решила ковать железо, пока горячо. — Обещаешь? Скажи, обещаешь?

— Ну… я попробую, — не очень решительно проговорила Марина, почему-то ощущая себя Золушкой, которой по жесткому требованию мачехи предстоит надеть свою хрустальную туфельку сестре.

— Спасибо! — Григорович подскочила к Марине, поцеловала ее в щеку, так же наскоро, как Милка, и быстро ушла, оставив в комнате теплый и свежий запах духов.

В понедельник в школу Марина шла, как на эшафот. Она совершенно запуталась в своих чувствах. Все воскресенье она прождала звонка Орловского, чтобы как-то с ними, с чувствами, определиться, но так и не дождалась. В конце концов она решила, что Вадим получил от нее после дискотеки все, что хотел, и больше она его не интересует. Самое неприятное заключалось в том, что это почему-то сильно ее расстраивало. Но, с другой стороны, при таком положении дел гораздо проще будет передать Орловского с рук на руки Марго, как она ей и обещала.

В гардеробе Митрофанова столкнулась нос к носу с Вадимом. Оба они нервно дернулись, отскочили друг от друга и стали подниматься в класс по разным лестницам. Около дверей в кабинет они опять столкнулись. Орловский с совершенно потерянным лицом уступил Митрофановой дорогу. Она прошла в кабинет на подгибающихся ногах и остановилась, натолкнувшись, будто на преграду, на обращенные к ней напряженные лица сразу нескольких человек. Перво-наперво ее хлестнула недобрым взглядом Марго, когда увидела, что вслед за ней в класс зашел Орловский. Потом Марина увидела горестный взгляд Феликса, потом — затравленный — Кривой Ручки. На Рыбарева она даже и не стала смотреть, чтобы не расплакаться от переполнявших душу чувств.

Марина уселась на свое место и тут только заметила, что стул рядом пустует. Она огляделась в поисках Милки. Та весело помахала ей рукой с парты, за которой обычно сидели вместе Кура с Орловским. Марина почему-то здорово испугалась и еще раз огляделась. В классе произошла некоторая перегруппировка. Не только Милка пересела к предмету своей весьма укрепившейся любви. Улыбающаяся Лена Слесаренко сидела рядом с Пороховщиковым, а Марго Григорович — уселась на место Лены к Феликсу. Посреди класса в замешательстве стоял Орловский. Пустовали только два стула: один — за последней партой около Богдана, вторым был тот, на котором до этого дня сидела Милка Константинова.

Марина от ужаса покрылась страшными мурашками и задрожала сразу всем телом. Только бы Вадим выбрал стул рядом с Богданом! Только бы он сел туда! Она умоляюще посмотрела ему в глаза, но он то ли не понял ее взгляда, то ли решил разом обрубить все концы. Он шлепнул на стол свой рюкзак и сел рядом с ней.

Все уроки Марина просидела рядом с Орловским с деревянной спиной и прижатыми локтями. Она боялась ненароком коснуться его даже краем одежды. На одной из перемен к ней подошла разгневанная Марго.

— Ты же обещала! — зло шепнула она в ухо Митрофановой.

— Ты же видела… он сам… — промямлила Марина.

— Могла бы сказать, чтобы сел к Богдану!

— Слушай, Марго! Отвяжись от меня, а! — Глаза Марины наполнились слезами. — Сейчас у нас химия. Заходи в класс первой и садись к Орловскому, а я… сяду к Феликсу.

Григорович кивнула и отошла, а Митрофанова до крови закусила губу, чтобы не разрыдаться. Она специально задержалась в коридоре после звонка, чтобы войти в класс последней. Она вошла, когда Орловский и Марго со злыми лицами стояли друг против друга возле ее парты. Марина отвела глаза и увидела радостно-просветленное лицо Феликса. Похоже, он решил, что Григорович освободила возле него место специально для Марины. Митрофанова горестно вздохнула и, чтобы зря не обнадеживать Лившица, прошла к последней парте и села рядом с Богданом. Неизвестно, что сделал бы Орловский, если бы в класс не вошла химичка и не призвала бы всех к порядку. Из РОНО неожиданно для всех прислали проверочную работу, и надо было срочно начинать ее писать, поскольку заданий было больше обычного. Вадим с грохотом опустился на стул. Довольная таким решением вопроса Марго изящно присела рядом.

Контрольная давалась Марине с трудом. Она все время ловила себя на том, что смотрит на склоненные головы Марго и Орловского и проверяет, на сколько приблизились они друг к другу по сравнению с началом урока. Голова Марго явно сдвигалась в сторону Вадима, а он писал уже на самом краю стола, повернувшись к ней спиной.

О Богдане, который сидел рядом, Марина почему-то даже не думала и очень удивилась, когда он локтем подвинул к ней записку. Она развернула листок, вырванный Рыбарем из контрольной тетради, и прочитала: «Ты сможешь меня простить?» Митрофанова небрежно черкнула «да», потому что прощение Богдана уже не имело для нее того великого смысла, какой она вкладывала в это слово всего несколько дней назад. Сегодняшнее прощение было обычным жестом вежливости и снисходительности к не очень красивым поступкам человека, с которым ничего ее не связывает.

Рыбарь же понял ответ Марины совсем не так. Проверочная работа моментально перестала его занимать. Он чертил прямо в контрольной тетради немыслимые узоры в предвкушении последующей встречи с Мариной. Хоть она и написала «да», он все равно будет еще и еще умолять ее о прощении, каяться и фигурально посыпать голову пеплом. Он расскажет ей, как мучится сознанием безобразности своего поступка, объяснит, что Марго была всего лишь затмением, помрачением рассудка, и что лучше Марины никого нет на всем белом свете. А потом он поцелует ее нежно-нежно, и все будет так прекрасно, как не было даже в момент их первого свидания. Он так расчувствовался, что даже забыл о своем дежурстве по классу. Ему срочно надо было бежать домой, чтобы приготовиться к встрече с Мариной. Надо было вымыть голову, отгладить шелковые брюки и пришить болтающийся лоскут на новом голубом джемпере.

Марина убирала класс одна и радовалась тому, что одна. В конце концов она взяла себя в руки и справилась с «самостоялкой» довольно быстро. Она видела, как закончил писать Орловский, как сдал тетрадь и быстро вышел из класса. Вслед за ним бросила свою тетрадь на кафедру Марго и тоже выскочила в коридор. Что ж! Так и должно было случиться. Она сама отдала Вадима Григорович, а Марго уж своего не упустит. Марина представила, как Орловский обнимает Маргошку, и наконец всласть наревелась, уткнувшись в тряпку для мытья доски.

После школы она отправилась в универсам, так как мама попросила ее купить хлеба, макарон, молока и рыбы для оставшейся в одиночестве Муси. Как всегда, Марина опустила несколько монеток в йогуртовый стаканчик уже известной старушки, по-прежнему несущей свою нелегкую службу у дверей магазина, и, нагруженная тяжелыми пакетами, побрела к дому.

Она была убеждена, что с четырьмя одноклассниками, добивавшимися ее благосклонности, все уже решено раз и навсегда, и даже не могла предположить, что все они, как один, ждут ее во дворе, ежась от холода и пряча красные носы в воротники курток.

За ними уже довольно давно наблюдала из-за своих гераней бабка Антонина и размышляла, кому ее любимице Маришке стоит отдать предпочтение. Один из четверых был уж слишком мал ростом и неказист. Конечно, если бы Марине надо было бы идти замуж, то она, пожалуй, присоветовала бы ей как раз этого. Такие страшненькие — самые верные мужья, хотя, конечно, бывает и наоборот, если вспомнить хотя бы Степаниду из родной Антонининой деревни под названием Комаровка. Степанидин муж — хромой и низенький Николай — гонял свою красавицу Степаниду по деревне, как сидорову козу. В общем, пусть этот, щупленький, еще погуляет да подрастет. Оставив Кривую Ручку, Антонина поправила очки и переключилась на Орловского. Хорош, ничего не скажешь! Одни ноги чего стоят! Но этим-то он как раз и плох. Да за такими ногами небось полрайона девок бегает, а он в них, как в соре, роется. Вон как форсит: на таком холоду — и без шапки. А волос богат! Ой богат! Ну да не в кудрях счастье! А вот третий — Людмилки из соседнего дома Рыбаренок — тоже красивый да высокий вымахал, только уж больно непутевый. Людмилка все время жалуется, что учится плохо. А кроме того, она, Антонина, слышала, как однажды вечером во дворе этот Рыбаренок что-то очень сердито выговаривал Маришке. На сердитых, говорят, воду возят. Вот пусть себе и возят, а девчонке незачем терпеть его выговоры. Пожалуй, из всех четвертый — самый годящий. Она видела, как он чуть ли не каждый вечер ползал по асфальту и буквы про любовь вырисовывал. Видать, с ума по Маришке сходит! И собой ничего, казистый…

Антонина решительно дернула раму, уже заклеенную бумажными полосками на зиму, распахнула прямо в ноябрьскую стужу окно и поманила к себе Феликса. Он очень удивился, но все-таки подошел.

Антонина вытащила из-за горшка с геранью маленького, тщедушного котенка, самой что ни на есть дворовой серо-полосатой расцветки, и сбросила его на руки растерявшемуся Лившицу.

— Держи крепче! — из щелки, в которую дуло гораздо меньше, чем в открытое окно, прокричала ему бабка Антонина. — У Маришки недавно любимая кошка пропала, точь-в-точь такая же полосатая. Сама хотела ей котенка подарить, но уж так и быть, ты отдай. Может, она гораздо больше тебе-то обрадуется.

Бабка Антонина как раз успела закрыть окно, а Феликс вернуться на оставленную позицию под навесом детской беседки, как во двор вошла Митрофанова. Антонина, гордая собой оттого, что все для Маринки сделала, чтобы ей проще было выбирать, приникла к окну, из которого сильно дуло по причине оторванных бумажек.

Марина, увидев четырех молодых людей, чуть не выронила тяжелый пакет с продуктами. Она переводила изумленные глаза с Кривой Ручки на Феликса, с Феликса на Богдана, а потом на Орловского и мучительно соображала, как ей со всеми ними быть. Она извиняющимся взглядом скользнула по лицу Кривой Ручки, который сразу же решил немедленно и по-настоящему заняться упражнениями для развития мускулатуры, чтобы уж в следующем году сразить эту странную Митрофанову окончательно и бесповоротно. А Марина долгим взглядом посмотрела в глаза Богдана и отрицательно покачала головой. Рыбарь удрученно опустил голову, чтобы никто не видел опять готовые пролиться слезы.

Марина, улыбаясь, подошла к Феликсу, погладила котенка и почесала ему за ушком. Котенок жалобно мяукнул и выгнул спинку, а Феликс Лившиц стоял ни жив ни мертв.

— Прости, Феликс, — тихо сказала Марина и, не глядя больше на котенка, очень похожего на пропавшую Бусю, повернулась к Орловскому, сидящему на перилах беседки.

По лицу его пробежала тень, он спрыгнул с перил и тут же отвернулся в сторону, с трудом сдерживая рвущиеся из груди чувства. Митрофанова сунула ему в руку свой пакет с продуктами, и они пошли по направлению к ее подъезду.

Бабка Антонина в сердцах чертыхнулась, быстро пробормотала: «Свят, свят, свят», перекрестилась и в большом огорчении задернула шторы, чтобы не видеть больше эту странную Марину и ее длинноногого и длинноволосого кавалера.

Ирина Щеглова Принцесса на балконе

1. Особняк и прабабушка

У нас в квартире пол кривой. То есть при желании по нему можно кататься, как с горки. От дивана к балконной двери — вж-жжжж-ик! Довольно приличный уклон получился за двести-то лет. Да, нашему дому что-то около двухсот. Точнее, не дому, а особняку, потому что мы живем в старом центре, где все дома такие. Особняк когда-то принадлежал старинному дворянскому роду. Красный кирпич, белая отделка, два входа: парадный и черный. Сохранился кусок стены с аркой, куда въезжали кареты, даже двор с его службами. Теперь, конечно, все в ветхом состоянии, закрыто-заколочено. Но я знаю — раньше тут располагались каретный сарай и конюшня, флигель, сторожка, амбар, людская…

Кто-то скажет: круто! Может быть, и круто, если сам обитаешь в современной квартире со всеми удобствами и евроремонтом. Захотел соприкоснуться со стариной — пожалуйста. Наш город, точнее его старая часть, почти не изменился. Дело в том, что последняя война до нас не дошла. Город не бомбили вражеские самолеты, его не захватывали, не сражались за каждый дом, не жгли, не грабили. Городу повезло. И нам — его современным жителям, тоже. Если посмотреть на фотографии конца XIX — начала XX века, то можно увидеть все те же двухэтажные особняки и белоснежные соборы с золотыми куполами. Только вывески изменились. Гуляешь себе по историческим улицам, рассматриваешь кирпичную кладку, лепнину, колонны всякие, кованые балконы, похожие на кружева старинные… Романтично.

В нашем доме как раз такой балкон, вдоль всего второго этажа — неповторимое черное кружево, застывшие завитушки причудливых вензелей. Балкон всегда пуст, чист и прекрасен. Ставить на него ничего нельзя, перегораживать тоже, иначе нарушится архитектурный облик здания. Так и живем, почти в музее.

Мама время от времени негромко ругала несчастный особняк. Да и как не ругать: все время что-то отваливается, засоряются трубы, искрит проводка, барахлит сантехника и дует в окна.

Папа обещает, что нам вот-вот предоставят нормальную человеческую квартиру, но пока — пока я лихо катаюсь по полу-горке и, когда никого нет дома, выхожу на балкон помечтать.

Иногда задумаешься, и прямо-таки кажется: вот сейчас из-за угла, из ближайшего тихого переулка, цокая копытами, выплывет тройка лошадей, а за ней появится изящная карета или, если время летнее, открытый экипаж с незнакомой красавицей на сиденье… Она сидит прямо, подбородок надменно чуть вздернут, маленькая шляпка с вуалью…

Зимой так не помечтаешь, зимой у нас холодно. Хотя, когда мороз зашкаливает за двадцать и стекла в окнах покрываются сплошным сверкающим бледно-голубым узором, я сажусь в прабабушкино кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками, смотрю на морозные узоры и представляю… Я много чего представляю…

Квартира досталась нам от папиной бабушки — старой театралки и такой же, как и я, фантазерки и мечтательницы. Все говорят, что я — копия своей прабабки. Что касается прадеда, то его я совсем не знаю, он умер до моего рождения. Только старые фотографии в семейном альбоме помогают мне представить этого человека. Он был большой шишкой, руководил заводом; к тому же отчаянным и необыкновенно красивым, это уже со слов прабабушки. Ну, ей лучше знать. Ведь прадед увез ее из столицы, навеки покорив сердце пышноволосой, зеленоглазой московской барышни. Стоп, а были ли в те времена барышни? Скорее нет, чем да. Но вот моя прабабушка каким-то чудом казалась именно барышней. Утонченной и светской, как будто она училась в институте благородных девиц. Она никогда не работала, только после смерти мужа что-то делала для нашего областного театра, помогала с костюмами, что-то оформляла, не знаю, можно ли это называть работой, во всяком случае, мама говорит, что прабабушка не работала никогда. Она скорее тусовалась с людьми, которые были ей интересны. Пропадала в доме художников, ездила на премьеры, выставки, концерты. Ее комната была сплошь забита старыми программками, пожелтевшими билетиками, веерами, сломанными театральными биноклями, афишами и всяким, как мама выразилась, «мусором».

Прабабушка вечно ссорилась с мамой, учила жизни папу, а мне пыталась привить светские манеры. Она говорила: «Деточка, учись, пока я жива». Готовила умопомрачительно. И все, что она делала, выглядело изящно и утонченно, даже банальные котлеты. И непременно сервировала стол: тарелочки, приборы, соусники, молочники, супницы…

А так хотелось попросту залезть в холодильник и слопать бутерброд или кусок сыра. Какой там сыр! Старушка гневалась и закатывала глаза. Нет, нет! Пищу следует вкушать, и непременно с красивой тарелочки, под которой еще одна тарелка побольше, и чтоб рядом салфеточка лежала, и нож надо держать в правой руке, а вилку в левой.

Мама заходилась от тихого бешенства, потому что утром надо было бежать на работу, какие уж тут тарелочки и прочие условности.

— К чему эти условности! — стонала мама. — Мы же простые люди!

— Люди мы простые, да, — соглашалась прабабушка, — но это не повод для того, чтоб не застилать стол чистой скатертью.

«Ксюша, если хочешь на долгие годы сохранить здоровье, ешь по утрам, непременно натощак, два антоновских яблока», — наставляла она меня.

Мама недоумевала: где же теперь взять настоящей антоновки? Но прабабушка стояла на своем: «Пусть нет антоновки, но яблоки не перевелись, стало быть, надо съедать два хороших яблока!»

Прабабушка учила меня держать спину и ходить правильно, от бедра, так это называется. Причем наступать с носка на пятку, как будто я балерина.

Она и настояла на том, чтобы мама отвела меня в балетную студию. Правда, я там долго не продержалась. Остыла. К тому же совмещать школу, студию и музыку было практически нереально. Мы с мамой восстали, и прабабушке пришлось смириться. Музыкой мы занимались дома на старинном прабабушкином фортепиано.

А еще она привила мне вкус к хорошим вещам. У меня первой в классе появились туфли на каблучке. Изящные, золотистые, из мягкой кожи. «Запомни, ты девушка, — наставляла меня прабабушка, — а в девушке все должно быть прекрасно, в первую очередь обувь…» Это она так шутила.

Помню, я прибежала в школу в новеньких лодочках, уверенная, что произведу фурор. Но никто почему-то не заметил моих чудесных туфелек. Тогда я на первой же перемене уселась на стол перед носом самого красивого мальчишки в классе и вытянула ногу:

— Тебе нравятся мои туфли? — спросила с вызовом.

С перепугу он откинулся на стуле, скосил глаза и промямлил:

— Круто…

Скоро все девчонки в нашем классе стали носить туфли на каблучке. Потому что хотели нравиться тому мальчишке, а он стал бегать за мной.

Ну вот, а потом прабабушка заболела. Она была уже очень старенькая, почти не выходила из дома, чаще всего сидела у окна в кресле с высокой спинкой и молчала. Иногда просила что-нибудь почитать вслух. И я читала: Чехова, Лескова, Шекспира, Монтескьё, Золя, Загоскина… Прабабушка собрала большую библиотеку. Она и к чтению меня приучила. Все время доказывала преимущество гуманитарного образования. Но тут я не уступила. После начальной школы уговорила маму перевести меня в гимназию, в математический класс. Прабабушка только руками всплеснула и заявила, что я, к сожалению, пошла в прадеда. Если бы я, мол, была мальчишкой, это было бы хорошо и правильно, но девушка и точные науки — это нонсенс!

Гимназия далековато от дома, приходится ездить на маршрутке. Первое время меня кто-нибудь из родителей провожал и встречал, а потом стала ездить сама.

Прабабушка умерла, когда я перешла в шестой класс. Ей было под девяносто. Она прожила долгую жизнь. Перед смертью она помирилась с мамой, а меня не было, я уехала на каникулы в Одессу к родственникам. Когда вернулась, то сразу почувствовала пустоту. Не пугающую, а грустную, как будто прабабушка забрала с собой что-то важное. Так же стояло ее старое кресло у окна, но комната, вместо обычного беспорядка, сияла почти больничной чистотой.

— Ты не представляешь, сколько хлама пришлось выбросить, — сказала мама.

А я оглядывала полки с книгами, пустой шкаф, дверцы которого раньше просто не могли закрыться от выпирающих наружу вещей. Прабабушкиной кровати, потрясающей, металлической, с панцирной сеткой и металлическими шариками на грядушках, тоже не было. «Отвезли на дачу», — сообщила мама.

— А вещи? — спросила я, тоскуя от пустоты.

— Раздали, — ответила мама негромко, — часть дедушка с бабушкой забрали, что-то одни родственники, что-то другие… Я хотела с тобой посоветоваться, — мама немного смешалась, — ты хочешь занять эту комнату, или нам с папой сюда перебраться?

Конечно, я хотела остаться здесь, кажется, в тот день я впервые почувствовала себя ответственной за то, что осталось от прабабушки, и еще я поняла, что мы все осиротели…

2. Лидер, тихушница и… принцесса

С Аней и Полиной я подружилась сразу, как только пришла в гимназию. Выяснилось, что они живут неподалеку от меня. Так что мы частенько вместе ездили домой и в гимназию. Сначала с родителями, а потом сами. Остановка маршрутки прямо под нашим историческим балконом. Я выглядывала, видела девчонок, быстренько спускалась и выходила на улицу.

Аня тихая и спокойная девчонка. Предпочитала, чтоб ее не замечали. Казалось, как будто она не здесь, не рядом с нами, а где-то еще. Поля называла ее «вещь в себе». Аня не обижалась или делала вид, что не обижается. Они дружили с первого класса. Все думали, что Полина лидер, а Аня — тихушница. Может быть. С другой стороны, раз Аню и Полю устраивали их отношения, значит, все в порядке. Я, например, не слышала от Ани, чтоб она жаловалась на подругу. Общались мы примерно так: Полина начинала что-то взахлеб рассказывать, Аня молчала, причем вид у нее был совершенно отстраненный, а я успевала только поддакивать Поле да изредка вставляла что-нибудь типа «ах» или «да ты что…». Иногда Аня тоже что-нибудь рассказывала, например, о своем коте…

Я же люблю поговорить обо всем: о друзьях, о новых книгах, о моде, ну и о мальчишках, конечно, кто же не любит о них поговорить, кроме Ани, разумеется.

Вот такое подобралось у нас трио: лидер, тихушница и… принцесса.

Так меня подруги прозвали.

— Ах, ах, прекрасная принцесса! Выйди на балкон! — частенько насмешничают они. Но я знаю, наш старинный особняк с его кружевным балконом нравился им не меньше, чем мне. Они с удовольствием бывали у меня в гостях, и, если на улице было тепло, мы выходили на балкон и, облокотившись на перила, разглядывали спешащих или неторопливых прохожих, гуляющие парочки, собак на поводках и их хозяев, таких же, как мы, девчонок и парней. Мы даже знакомились, не сходя с балкона. Он ведь невысоко, наш второй этаж, можно легко переговариваться с теми, кто внизу.

Прозвище оказалось прилипчивым. Теперь меня вся гимназия зовет принцессой… Но, несмотря на мое не совсем обычное жилище, несмотря на балкон и прозвище, я была самой обыкновенной девчонкой. Училась, общалась с подругами и друзьями, летом ездила с родителями к морю, любила читать, усиленно занималась математикой и языками. Ничего особенного. Просто жила.

Все изменилось, когда я перешла в девятый класс.

Год назад, в начале осени, я, как обычно, выбежала утром, чтоб сесть с девчонками в маршрутку и вдруг услышала:

— Привет, принцесса!

Оглянулась. За моей спиной стоял парень из десятого класса, мы не были знакомы, я только знала, что его зовут Сева, Севастьян. Такое вот редкое имя. Девчонки уже заняли места в маршрутке и громко торопили меня. Сева помог мне забраться, и мы сели рядом. Полина всю дорогу крутила головой и неестественно хохотала. Аня молчала, уткнувшись носом в воротник пальто. Сева рассказывал смешные истории, расспрашивал нас обо всем понемногу. В общем, произвел приятное впечатление. Поля потом сказала, что он очаровашка. Не знаю, по-моему, парень как парень, скорее приятный, чем нет…

Весь день Поля пребывала в отличном настроении, а после занятий долго топталась возле раздевалки, как будто ждала чего-то. А потом еще изучала расписание уроков. Мы еле дождались ее.

На следующий день Сева снова оказался на остановке. Только на этот раз Поля незаметно отстранила меня к Ане и сама уселась рядом с Севой. Она снова хохотала над Севиными шутками. Аня хмыкала и кривила губы, но делала это незаметно. Я тоже веселилась, а почему бы и нет.

— У тебя сколько уроков? Шесть? И у нас, — сообщила Поля. — Домой вместе поедем?

Сева легко согласился, мы сразу же договорились встретиться возле раздевалки.

— Кто-то из нас ему определенно понравился, — заявила Поля, когда Сева распрощался с нами и отправился на урок.

— Ты так думаешь? — удивленно спросила Аня.

— Спустись на землю, — посоветовала ей подруга.

Аня опустила голову и посмотрела под ноги:

— Я и так на земле…

Полина захохотала:

— Ой, не могу! Ты посмотри на нее! — Она толкнула меня локтем в бок. — Она же ничего не замечает!

— Почему, я замечаю. — Аня пожала плечами.

Поля отмахнулась от нее и повернулась ко мне:

— Как думаешь, на кого он запал?

— Почему ты решила, что он запал? — возразила я. — Так, ездит с нами… Ему же по пути.

— Да ладно! — почти возмутилась Поля. — Парни никогда просто так ничего не делают.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю…

Мы уже вошли в класс, Поля придержала меня в дверях и шепнула:

— Если ты не против, я им займусь…

Я была не против.

Что делают обычно все нормальные девчонки, когда хотят понравиться парню? Ну, понятно: они стараются понравиться. Тут, конечно, у каждой свои секреты и приемы, но ни одна в здравом уме не станет звонить всем вокруг, что она влюблена, не станет выставлять на всеобщее обозрение свое отношение к парню. Пока не добилась своего, надо действовать осторожно и с умом, чтоб не спугнуть. Парни, они же совершенно непредсказуемые!

Но Полинка не такая, как все. То ли она совсем голову потеряла от любви, то ли еще что, не знаю, только в тот же день, на первой же перемене она собрала вокруг себя девчонок и в красках описала свою любовь к Севе.

Ну, конечно, чего можно ожидать от человека, который думает и говорит только о себе! Вот, к примеру, я ей говорю: «У меня горло болит…», а она: «А у меня — нет». И так во всем. «Смотрите на меня и удивляйтесь! Я влюблена в Севу!»

Новость мгновенно разнеслась по классу. Полина, не стесняясь, поведала о своих чувствах не только девчонкам, но и мальчишкам. Этого точно не надо было делать. Потому что у парней все конкретно: раз влюблена, значит, нужно выяснить, отвечают ли тебе взаимностью.

В нашем классе главные заводилы Влад и Коля.

Вот они по собственной инициативе подошли к Севе и спросили напрямик: «Тебе нравится Полина из нашего класса?»

А Сева вдруг возьми и ответь: «Нет. Мне нравится Ксюша». То есть — я!

Конечно, наши доброхоты тут же оповестили Полинку. Упс, ошибочка вышла, ему другая нравится.

Я, как это обычно бывает, узнала обо всем последней. Сначала вообще ничего не понимала, потому что Полина внезапно перестала со мной общаться. Так, ни с того ни с сего. Переметнулась к Марте, все время о чем-то с ней шепталась, а от меня демонстративно отворачивалась.

Надо знать, кто такая Марта! Ее даже учителя боятся! Вот однажды сидим на литературе, вдруг Марта громко заявляет:

— Вадим Николаевич, можно выйти?

Он у нас строгий и все Мартины приколы знает наизусть.

— Телефон оставь и иди, — ответил он, так как был уверен, что Марта хочет смыться с урока, чтоб поболтать с друзьями.

— Это не телефон, это прокладка, — громко объявила Марта, демонстрируя яркий пакетик.

Преподаватель крякнул, пожал плечами и мотнул головой: иди, мол… Но мы же видели, у него уши стали малиновыми!

Марта очень своеобразная девчонка. Она со всеми предельно любезна до тех пор, пока ее не заденут… Она вообще-то не очень красивая: небольшого роста, коренастая, плотная, с короткой стрижкой. Такую на улице встретишь — не обратишь внимания. Но ее знает вся школа, многие Марту не любят, но заявить ей об этом в лицо никто не решается. Можно сказать, крутая девчонка, заставила уважать себя. Ее любимое занятие — всех сводить. Если у кого-то что-то не получается с парнем или возникла проблема, обращаются к Марте. Она опытная, знает, как поступить в той или иной ситуации. Парней меняет как перчатки, ведет себя с ними развязно. Но Марта веселая, такая заводная, обаятельная. Так что поклонников у нее всегда — хоть отбавляй, несмотря на ее характер.

Отношения у нас всегда были ровные. Я к Марте хорошо относилась, делить нам нечего, интересы у нас не пересекались. Но после того как к ней переметнулась Полина, Марта стала смотреть на меня косо.

Аня тоже начала отдаляться. Я не выдержала и спросила у нее: в чем дело? Аня помялась немного и призналась: оказывается, Коля и Влад сообщили Полине о своем разговоре с Севой. И, естественно, я оказалась виноватой! Ну, не бред?! И что я должна была делать? Мне-то Сева был совершенно безразличен! То есть он мне нравился, хороший парень и все такое, но никаких видов на него я не имела, и уж тем более не собиралась ссориться из-за него с Полиной.

Я уговорила Аню, чтоб она помогла мне встретиться с Полиной. Встреча произошла на нейтральной территории, в центральном парке.

Мы шли по дорожке навстречу друг другу, как правители враждующих государств. Мне не хотелось оправдываться, ведь я ни в чем не виновата перед Полиной, но надо было как-то начать разговор.

Аня пришла мне на выручку. Она произнесла скороговоркой:

— Девчонки, ладно вам, хватит ссориться, мы же подруги, не хватало еще, чтоб мы ссорились из-за парней… — Она умолкла и опустила голову. Полина смотрела на меня с вызовом.

— Ты хотела поговорить?

Я смутилась:

— Конечно… я не понимаю, ты надулась на меня, причем ни с того ни с сего, — начала я.

— Ха, она еще и удивляется! — перебила меня Полина. — Отбила у меня Севку и корчит из себя невинность!

Я задохнулась от возмущения, но вовремя спохватилась, так можно наговорить лишнего. Поэтому я через силу улыбнулась подруге и сказала:

— Поля, я не отбивала у тебя Севу.

— Правда?! — Полинка широко распахнула глаза. — Не отбивала?! А как же это называется? Мне понравился парень, я тебя как подругу спросила, не будешь ли ты против, если я им займусь. Ты ответила, что не против, а сама?

— Что? — переспросила я.

— Как это — что? — возмутилась Полинка. — Ты строила ему глазки, кокетничала за моей спиной, болтала с ним, мне даже рта не давала раскрыть! В итоге, конечно, он на тебя повелся!

Вот это да! Она меня просто сразила! Ничего такого у меня и в мыслях не было! Я могла бы поклясться! Только станет ли Поля слушать мои клятвы?

— Поля, я тебе клянусь, что…

Полька фыркнула:

— Вот еще! Иди ты со своими клятвами! — Она резко отвернулась от меня. Аня что-то шепнула ей на ухо, Полинка дернула плечом. Она была слишком раздражена. — Ты с ним встречаешься, — бросила она через плечо, — и после этого пытаешься убедить меня в том, что ты ни при чем.

Я совершенно растерялась:

— С чего ты взяла? Мы не встречаемся…

— Как же! Каждое утро приезжаешь с ним в школу, а после уроков он тебя поджидает. По-твоему, вы не встречаетесь?

Ну, как с ней разговаривать?! Я все-таки попыталась еще раз:

— Полина, я же не виновата, что он садится со мной в одну маршрутку…

— Не виновата она! — буркнула Полина. — Захотела бы, не ездила! — Она была безжалостна.

Аня вздохнула:

— Ксюша, ты могла бы выходить из дома чуть раньше, — заметила она.

— Хорошо, — согласилась я, — если Полине так будет лучше, я постараюсь не сталкиваться с Севой.

— И после школы! — добавила Поля.

Я не выдержала и улыбнулась. Полинка явно диктовала мне условия, при которых наше примирение станет возможным.

— Если мы снова будем вместе, думаю, мы сможем избежать встреч с Севой, — сразу же предложила я. — Ладно, Поль, хватит дуться!

Аня ткнула Полинку локтем в бок.

— И пообещай мне, что ты никогда больше не посмотришь на парня, который мне понравится! — потребовала Полина.

— Обещаю и торжественно клянусь! — Для убедительности я приложила руку к сердцу. Почему-то представила себя со стороны, стало смешно, как будто не я это сказала, а кто-то за меня. И в то же время я чуть-чуть иронизировала вместе с той, другой, мной…

Аня облегченно вздохнула.

Глупо вышло, не спорю. Может, надо было как-то по-другому поговорить, не знаю, но в тот момент мне очень хотелось просто помириться и забыть о нашей ссоре.

Через несколько минут Полинка уже беспечно болтала, рассказывала о Марте, о последних школьных сплетнях, о новой куртке, о трудном задании по алгебре… Аня, по обыкновению, молчала, я изредка вставляла словечко, в общем, все наладилось, и я успокоилась.

Я думала, что все благополучно закончилось. А на самом деле, все только начиналось.

3. Артем

Вечером пришла эсэмэска: «Привет, ты мне нравишься! Артем».

Я сначала никакого значения этой эсэмэске не придала. Подумаешь! Телефон был мне не знаком, имя Артем мне ни о чем не говорило…

Но потом я, как будто случайно, еще раз прочитала текст послания и подумала: нет, этого не может быть, потому что не может быть, и все. Великолепный Артем, знаменитый на всю гимназию, тайная мечта чуть ли не всех наших девчонок, тот парень, что учится в десятом классе, тот, о котором ходят самые невероятные слухи… Он, самый-самый! И чтобы вдруг написал мне!

«А что, если позвонить?» — подумала я. Но сразу же отбросила эту мысль. Ну, позвоню я, и что скажу? «Здравствуйте, мне пришла эсэмэска с вашего телефона…» или «Артем, ты тот самый из десятого?» Можно и еще нелепее: «Артем, я правда тебе нравлюсь?» А там возьмет трубку какой-нибудь неизвестный придурок или кто-нибудь из наших же пацанов, с них станется, и начнет всякую чушь нести.

Не-е-ет!

В то же время меня так и подмывало выяснить, кому принадлежит загадочный номер. И зачем неизвестному называть себя Артемом?

Измучившись догадками, я решила завтра же осторожно разузнать все, что смогу. С этой мыслью я и отправилась спать.

Утром мы с девчонками довольно ловко избежали совместной поездки с Севой. Вышли на пятнадцать минут раньше обычного, и все.

В школе, улучив момент, я сбежала от подруг и покрутилась возле старшеклассников. Я видела Артема в окружении млеющих от счастья девиц и постаралась попасться ему на глаза. Он посмотрел на меня, как мне показалось, очень внимательно, даже улыбнулся. Но ведь это еще ни о чем не говорит, верно?

Мне надо было во что бы то ни стало узнать номер его телефона. Но как? Я потихоньку навела справки у наших ребят, но толку не добилась. Вспомнила, что Марта одно время встречалась с Артемом, но не могла же я подойти и спросить у нее его номер. Оставалась одна, последняя возможность — Сева. Мне очень не хотелось нарушать данное Полине обещание, при этом меня съедало любопытство. Наконец я решилась.

После уроков, сославшись на головную боль, я оставила девчонок и побежала домой. Недолго думая, нашла вполне благовидный предлог и позвонила Севе:

— Ты не мог бы прийти ко мне, помочь с компьютером, — попросила я. В этот момент я была сама себе страшно противна, ведь Сева ни в чем не виноват. Сейчас прибежит, весь такой радостный, будет сидеть, пока не выгоню. Я же не дурочка, давно заметила, как он на меня смотрит. Какая там Полина!

Сева действительно прибежал, возился с моим компьютером, устанавливал какие-то программы, которые мне вовсе не были нужны. Я была такая вся милая и домашняя. Поила его чаем, расспрашивала о том о сем. А потом, улучив момент, сделала вид, что заинтересовалась его телефоном. Севочка сам мне все показал и рассказал. Так что я очень скоро узнала номер Артема. Да, это был тот самый номер. Я его уже наизусть выучила.

Узнав все, что мне было нужно, я довольно бесцеремонно выпроводила Севу. Я с грустью рассказала ему, как мы поссорились с Полиной и как я дала Полине слово не встречаться с парнем, который разбил ей сердце… Бедный Сева, он так ничего и не понял.

Как только дверь за ним закрылась, я с торжествующим визгом подпрыгнула чуть ли не до потолка. Вот это да! Артем! Написал! Мне! Я! Ему! Нравлюсь!

До ночи я крутилась перед зеркалом, выбирая наряд, в котором завтра пойду в школу покорять сердце самого великолепного парня. Решила надеть узкую черную юбку и серебристую блузку, все это отлично сочеталось с моими новыми сапогами.

Утром я нарочно долго провозилась в раздевалке. Как только появился Артем, я с озабоченным видом хотела проскользнуть мимо, при этом я рассчитывала одарить его улыбкой или взглядом. В общем, как получится. Но Артем, пропустив вперед моих подруг, поднял руку и перекрыл мне выход.

— Доброе утро, принцесса.

Я резко остановилась, наткнувшись на его руку, как на стену. Девчонки обернулись и смотрели на нас с любопытством. За их спинами маячил Сева и тоже смотрел. Из-за вешалок выглянул Колька, потом еще девчонки остановились, да что там, мне казалось, что вся школа замерла и ждет. Сколько я так простояла? Секунды, минуты… Нет, все-таки мое замешательство длилось недолго.

— Доброе утро, сударь, позвольте пройти, — мягко попросила я. Не зря же прабабушка учила меня. Ох, не зря!

Артем медленно убрал руку:

— О, конечно, прошу вас, Ваше высочество. — Он ловко поклонился, так, словно в руках у него была невидимая шляпа с перьями.

— Благодарю! — Я гордо вскинула голову и прошествовала мимо. Вокруг вились назойливые шепотки, я сделала вид, что мне нет до них дела. Полинка подхватила меня под руку и потащила по коридору.

— Это было неподражаемо! — одобрила она.

Аня догнала нас у дверей класса.

— Я бы на вашем месте так не радовалась, — заметила она. — Тот еще фрукт! Потом сплетен не оберешься.

Я промолчала, а Полина лишь отмахнулась с досадой.

— Да ладно! Много ты понимаешь! Зато как он на Ксюху смотрел!

За эти слова я готова была простить Полинке все!

Во время уроков она возбужденно шептала мне: «Давай! Дерзай! Не отступай! Все девки обзавидуются!» Она и после уроков не отставала, расписывала Артема, восхищалась им, убеждала, настаивала.

Стоило нам выйти из школы, как мы сразу же заметили Артема. Он стоял перед крыльцом с Севой. Они о чем-то переговаривались, посматривая в сторону дверей. Как только мы появились, Артем приветливо взмахнул рукой и подтолкнул Севу вперед.

Сева подошел нехотя, заставил себя улыбнуться и спросил:

— Вы домой?

Полина тут же защебетала, схватила Севу под руку и потащила его прочь от школы.

— Нам сегодня по пути, — заявил Артем с обезоруживающей улыбкой. — Девочки, позвольте вас сопроводить?

Я церемонно подала ему руку и медленно спустилась с крыльца. Аня вздохнула и пошла следом.

Полина и Сева ждали нас на остановке:

— Ну, где же вы! — возмутилась Поля. — Маршрутка только что уехала.

— Полина, ты куда-нибудь торопишься? — спросил Артем.

— Нет, это ты торопишься, — парировала Поля. — Сева сказал, что у тебя назначена встреча.

— Всего лишь курсы, — ответил Артем. — Я хожу заниматься в университет, там такая специальная подготовительная программа…

И он завелся. Рассказал о том, что решил поступать на филологический факультет, о том, какие у него выдающиеся способности. Он вполне серьезно убеждал нас в своей исключительности, подчеркнул тот факт, что у него весьма продвинутые друзья, естественно, уже студенты, потому что со сверстниками ему скучно. И все в том же духе. Он говорил и говорил бесконечно, мы уже уселись в маршрутку, а никто из нас еще и рта не раскрыл. Полинины попытки перехватить инициативу с позором провалились. Когда мы подъехали к моему знаменитому особняку с балконом, Артем меня уже порядком утомил. Он был прекрасным рассказчиком. Я бы не сказала, что он был нуден, глуп или неинтересен. Наоборот! Но когда человек говорит о себе в течение часа, согласитесь, это напрягает.

Когда мы выбрались из маршрутки, я почувствовала, что у меня в ушах стоит такой легкий перезвон. Куда там Полинке! Артем побил все ее рекорды.

Полинка хмурилась, Аня смотрела в сторону, Сева выглядел так, как будто у него внезапно заболела голова. Наверное, я была не лучше. Зато Артем просто лучился хорошим настроением. Я попыталась разозлиться на него и не смогла. Как же он был хорош! Густые светлые волосы, удивительно чистая и гладкая кожа, тонкие черты лица, большущие серые глаза, с такими пышными ресницами, о которых мечтает любая девчонка. Высокий, гибкий, длинноногий. Он прямо просился на обложку какого-нибудь гламурного журнала, где пишут о жизни звезд Голливуда.

— Созвонимся, — пообещал Артем на прощание. Они с Севой и девчонками ушли, а я поняла, что теперь весь день буду ждать звонка.

Он позвонил вечером.

— Только что освободился, — сообщил усталым голосом. — Как ты?

— Нормально. — От волнения у меня сбилось дыхание, но я старалась изо всех сил, чтоб не показать этого.

— Послушай, принцесса, почему ты не носишь короткие юбки? — вопрос застал меня врасплох, надо было что-то срочно отвечать:

— Не люблю, — выпалила я.

— Напрасно, у тебя такие красивые ноги…

Надо же, заметил! И когда только успел?

— Я подумаю над этим, — ответила я.

Он рассмеялся и попросил, чтоб я ради него надела завтра короткую юбку. Я ушла от прямого ответа. У меня был соответствующий костюмчик, я могла бы его надеть, но пока не знала, как он будет смотреться с курткой. Надо было сначала проверить, а потом уже обещать.

— Что делаешь завтра? — спросил Артем.

Я сказала: «Не знаю еще», и — подумала: «Вот, сейчас он пригласит меня куда-нибудь». Но Артем начал разглагольствовать на тему свободного времени, которого у него практически нет, но вот как раз завтра во второй половине дня он не занят. Я слушала и ждала. Не дождалась. Артем свернул разговор, довольно вяло пообещал: «Увидимся», мне пришлось нажать «отбой», чтоб не слушать короткие гудки в трубке.

Я снова перерыла весь шкаф, расшвыряла одежду по комнате, то и дело выбегала в коридор к большому зеркалу.

— Праздник какой-то? — поинтересовалась мама.

— Нет… просто… — Я не нашлась, что ответить.

Мама усмехнулась:

— Он симпатичный?

И как она догадалась?

Я покраснела и кивнула.

— Не переборщи, — посоветовала мама.

Легко сказать. Краешком сознания я понимала, точнее, помнила о том, как должна вести себя девушка, если хочет вскружить голову молодому человеку (образное выражение моей прабабушки, весьма высокопарное по-моему…). Так вот, моя прабабушка любила приговаривать: «Не делай ставку на мужчин, деточка…» Эта фраза тоже внезапно выскочила из подсознания, словно кто-то услужливо подтолкнул ее. Что касается юбки, тут бабуля непременно заметила бы, что неприлично выходить из дома в трусах. Интересно, что она сказала бы, если бы увидела мои трусики…

— Прости, бабуля, но мне сейчас не до тебя, — шепнула я, обращаясь к самой себе, точнее к тому моему внутреннему «я», которое почему-то вещало голосом прабабушки. Мистика какая-то!

Еще раз одернула юбку, предательски взбирающуюся вверх по бедрам, и выскочила из квартиры.

Анька с Полинкой просто выпали в осадок, увидев меня.

— Что случилось? — воскликнула Поля. — У тебя свидание? С ним? Ксюха, ты извини, но мне тебя даже жалко. Он такой нудный!

Аня пробормотала что-то типа: «Ну, это уже чересчур…»

В маршрутке все пялились на мои ноги. В школе мальчишки свистели мне вслед. А Марта, знаменитая Марта, процедила:

— Смело…

На перемене я медленным шагом продефилировала мимо старшеклассников, причем я не смотрела по сторонам и вела себя так, будто ничего особенного не происходит, я просто иду по своим делам, мало ли…

— Принцесса! — услышала я.

Артем и Сева подошли одновременно. Сева кашлянул и открыл было рот, чтоб что-то сказать, но не решился. Зато Артем бесцеремонно обнял меня за плечи и притянул к себе. На мгновение мы застыли, прижавшись друг к другу. Артем смотрел на меня и ухмылялся. До чего же противно он это делал! Рука его легла мне на талию. Но тут я не выдержала, резко выставила ладони, уперлась ему в грудь.

— А ну пусти! — приказала тихо.

Не знаю, какое выражение лица было у меня в тот момент, но Артем перестал улыбаться и ослабил хватку. Я отшатнулась от него, одернула подол злополучной юбки, повернулась к Севе и мило улыбнулась ему, хотя у самой еще раздувались ноздри от гнева. Надо же, нахал Артем облапил меня на глазах у всей школы! Да что он о себе воображает?! «Каков нахал!» — тут же поддакнула прабабушка. Может, у меня раздвоение личности?

Сева, стараясь не смотреть на мои ноги, начал что-то спрашивать: как дела и все такое. Артем стоял рядом, но рук больше не распускал. Несколько раз он пытался вклиниться в разговор, но я не реагировала на него. Кажется, мне удалось поставить его на место.

Прозвенел спасительный звонок, я, так и не взглянув больше на Артема, удалилась. Я шла сквозь строй старшеклассниц, довольно громко меня обсуждавших.

На уроке я получила эсэмэску:

«Ваше высочество! Весь в слезах раскаяния лежу у ваших ног и молю о прощении!» Я не выдержала и хихикнула.

— Ксения, в чем дело? — строго спросила учительница.

Полинка толкнула меня под столом.

Я поспешно спрятала телефон и придала лицу серьезное выражение.

— Извините…

Когда учительница отвернулась, я ухитрилась и быстренько отправила в ответ:

«Сударь, не понимаю, о чем вы?»

Вот что он написал мне:

«Принцесса! Вы уже достаточно наказали меня. Не предавайте забвению!»

Прозвенел звонок.

«Не тратьте попусту слова!» — парировала я.

Недовольная Полинка схватила меня за руку:

— Пойдем!

Но я не могла оторваться.

«Я в отчаянии!» — написал Артем.

«Страданиями душа совершенствуется» — вспомнила я цитату из какого-то фильма и тут же использовала ее.

— Пойдем же! Звонок скоро! — торопила Полина. Я подхватила рюкзак, и вместе мы побежали на следующий урок.

— С кем это ты так интенсивно переписываешься? — полюбопытствовала Полинка.

— С одним грубияном…

— Уж не с тем ли, чье имя начинается на «А»?

— Как ты догадалась? — Я сделала большие глаза и всплеснула руками.

— Ну, насколько мне известно, помимо смазливой мордашки, у него нет никаких достоинств, а грубость — один из его главных недостатков, — стараясь попасть мне в тон, жеманно пропела Полинка.

Мы рассмеялись, но Полинка вдруг вполне серьезно сказала:

— Знаешь, ты не очень-то увлекайся… Марта про этого Артема такое порассказала!

Звонок прервал ее. Мы быстренько вошли в кабинет и уселись на свои места.

«Ваше высочество! Позвольте же бедному идальго оправдаться, искупить и загладить». — Артем был настойчив.

«Что ж, совершите парочку подвигов, а там посмотрим…» — выстрелила я.

«Заметано! Жду Вас по окончании занятий прямо у входа в это благородное заведение».

Я усмехнулась, уже про себя.

«Не смейте мне докучать!»

«Ни в коем случае! Я буду следовать за Вами на почтительном расстоянии, дабы оберегать Вас!»

Ах, даже так…

«Сударь, я не могу запретить вам ходить где бы то ни было…» — по-моему, лучше не скажешь! Я была довольна собой.

Думаю, бабуля одобрила бы меня. Или все-таки — нет?

Ладно, нет времени предаваться лишним мыслям. Надо хоть немного сосредоточиться на уроках. Но чтоб я еще хоть раз надела эту жуткую юбку!

До конца занятий я то и дело поглядывала на телефон. Но Артем молчал. Оставалось надеяться, что он будет ждать меня у школы. Уж я ему все выскажу!

В то же время я ужасно боялась, что Артема не окажется возле крыльца. Мало ли, может, он так шутит…

Артем ждал.

Я остановилась в нерешительности. Полинка рванула Аню за руку, и они быстро пошли вперед. Аня несколько раз оглянулась.

— Ты все еще дуешься? — весело спросил Артем.

— Вот еще! — Я дернула плечом и посмотрела на него с вызовом. Я ждала извинений, но Артем, судя по всему, решил, что достаточно эсэмэсок.

— Выглядишь потрясающе! — Он сразу же поднял руки. — Молчу! Я уже понял: руками не трогать!

— Вот именно.

— Проводить можно?

Я пожала плечами.

Он рассмеялся.

— Ты предпочитаешь, чтоб я следовал за тобой, пожирая глазами. — Он осекся.

— Знаешь, сегодня меня пожирала глазами вся школа, — процедила я в ответ.

Надо было уходить. Вокруг уже собирались любопытные. Я напустила на себя независимый и безразличный вид, всегда так делаю в экстремальных случаях. Так вот, глянула на Артема с вызовом и быстрым шагом направилась к школьным воротам. Он догнал меня и пошел рядом.

— Не убегай, — попросил, — посмотри, какое солнце! Ну ее, эту маршрутку, давай пройдемся.

Я посмотрела в сторону остановки, там собралась порядочная толпа. Мне не хотелось толкаться на заплеванном пятачке, не хотелось встречаться с Севой, девчонками, ловить на себе осуждающие или насмешливые взгляды. Я согласилась.

Мы пошли по осенней улице, облитой нежарким золотом солнца. Артем не пытался взять меня за руку и вообще вел себя спокойно. Я даже перестала на него злиться. Все-таки он очень красивый парень и умница.

По дороге нам попалось кафе. Несколько столиков прямо на улице, наверное, из-за хорошей погоды. Артем предложил посидеть. И мы заняли один из столиков. Хорошо было вот так сидеть на солнце, жмуриться, пить зеленый час с жасмином, наблюдать за людьми и болтать с парнем, который нравился мне все сильнее. Уж не знаю, что тому виной, погода или он сам, а может, со мной что-то случилось… Домой не хотелось, точнее не хотелось расставаться с Артемом, кажется, сидела бы так и сидела. Так, наверное, часа два прошло. Я начала замерзать, все-таки осень на дворе, а у меня под юбкой тонкие колготки и трусики. Солнце ушло за крыши домов, на асфальт легли длинные тени. Артем как раз говорил о том, что хорошо бы уехать после школы в Москву и поступить там в университет. Мне неловко было его перебивать, но когда он спросил:

— А у тебя какие планы?

Я ответила:

— Еще не думала, но в Москву меня родители вряд ли отпустят. — Голос дрогнул.

— Принцесса, да ведь ты совсем замерзла, — заметил Артем.

Я хотела сказать: нет, что ты! Но вместо этого предложила:

— Скоро темнеть начнет, пойдем?

— Конечно…

Он расплатился, и мы довольно быстро пошли по улице. Артем дурачился, подгонял меня, слегка подталкивая в спину:

— Давай, давай! Шевелись! Раз, два! Левой, левой! Смотри на меня! — Он смешно маршировал, размахивая руками и громко топая.

Я развеселилась, мы взялись за руки и побежали.

Уже у моего дома Артем задрал голову и сказал:

— Знаменитый балкон.

— Здорово, правда? — улыбнулась я.

— Девятнадцатый век! — похвалил Артем. — Умели строить.

Мне захотелось пригласить его, но я не решалась. Мы молчали, глядя друг на друга.

— Ну, мне пора, — сказал Артем. — До завтра? — Он наклонился и чуть коснулся губами моей щеки.

Я кивнула в ответ.

Артем повернулся и пошел, но едва я взялась за дверную ручку, он оглянулся и довольно громко крикнул:

— А все-таки в этой юбке ты неотразима!

Несколько человек посмотрели на меня, я быстро заскочила в подъезд, громко хлопнув дверью:

— Вот, засранец! — прошептала, поднимаясь по лестнице. «Фи, что за выражение, Ксения!» — Я поморщилась и сразу же усмехнулась: прабабушка продолжала руководить мной.

Дома я стянула ненавистную юбку и затолкала ее поглубже в шкаф. Странный день. Я так и не поняла, радоваться мне или огорчаться.

С трудом дождалась маминого возвращения с работы. Очень хотелось поговорить, поделиться. Полинке звонить бесполезно, она же только о себе думает. Ане Артем не нравился. А мама свой человек, с ней делить нечего, к тому же она что-нибудь обязательно посоветует. Наверное, мне просто повезло, потому что у меня от мамы нет секретов, ну, почти нет.

Она сразу догадалась, что со мной что-то происходит. Я бродила за ней по квартире, ждала, пока она переоденется. Пошла на кухню, стала помогать с ужином.

— Ксюша, ну что ты маешься? — спросила мама. — Рассказывай.

Я и рассказала: об Артеме, о юбке, девчонках, о том, что было в школе, и о нашей с Артемом прогулке. Потом вспомнила о эсэмэсках, принесла телефон, показала. Мама читала и смеялась негромко:

— Потрясающе! Прямо SMS-роман, — пошутила она. — Я вижу, он произвел на тебя впечатление?

— Да, — призналась я.

— И что тебя смущает?

— То, как он себя ведет, — ответила я. — Он, как бы это объяснить, он слишком много себе позволяет. И еще, я не знаю, нравлюсь ли ему или это он так прикалывается. О нем много чего рассказывают такого… И девчонки на него вешаются просто гроздьями. Я вообще не понимаю, почему он на меня внимание обратил. Говорят, он встречался даже со студенткой. — Я вздохнула: — Он очень красивый.

— Понятно… Что ж, это многое объясняет, — спокойно сказала мама. — Мальчик избалован, вот и все.

— И что же мне теперь делать? — Мамин ответ меня не удовлетворил. Взрослые всегда так: делают глубокомысленное лицо, вздыхают всепонимающе, а потом — ах, мальчик избалован! Я тоже так могу.

— А что делать? — Мама пожала плечами. — Ты же не замуж за него собралась, я надеюсь. — Она с усмешкой глянула на меня и продолжила: — Время покажет. Ты не слишком подпускай его к себе. Не будь такой, как все.

— Это понятно, — снова вздохнула я. Рецепт ни то ни се.

— Ну вот. — Мама словно читала мои мысли. — А другого рецепта быть не может. Дальше — время покажет. Может, он тебе надоест через неделю. Он же не один на всем земном шаре.

Вот так всегда. Стоит только рассказать взрослому о своей проблеме, как выясняется, что никакой проблемы и нет. Взрослый с высоты своего жизненного опыта в упор этой проблемы не видит. А ты барахтаешься в ней, как щенок в луже, и скулишь жалобно. А над тобой возвышается человек в сапогах. Он большой, ему не страшно. Ему ничего не стоит наклониться и достать тебя из лужи. И вот ты уже на сухой земле, опасность миновала. Зато как же здорово теперь звонко, взахлеб, лаять на лужу, наскакивать на нее, забрасывать песком и даже забегать в воду. Еще бы! Лужа побеждена!

Я сидела за столом и смотрела, как мама режет овощи, как она двигается по кухне, помешивает в кастрюле, заваривает чай, моет тарелки, да еще и коту Тишке успевает положить в миску кусочки мяса. Интересно, она и в жизни так же, до автоматизма, безошибочна или все-таки ошибается иногда?

4. Одна против всех. Великое противостояние

Утром я оделась вполне буднично: джинсы, белая кофточка, кроссовки, куртка. Вышла по привычке на пятнадцать минут раньше. Но моих подруг на остановке не оказалось. Я не стала их ждать и уехала.

В раздевалке столкнулась с Владом. Тем самым, из нашего класса. Вот уж кто на меня никогда вообще внимания не обращал.

Выглядел Влад довольно хмурым. Кивнул:

— Поговорить надо…

Я пожала плечами, но все-таки пошла за ним к дальнему окну.

— Ксюха, ты соображаешь, что делаешь? — без предисловия начал Влад.

Я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне.

— Влад, ты не выспался? — довольно резко переспросила я.

Он поморщился:

— Слушай, я же по-дружески. На фига ты связалась с этим Артемом?

— По-моему, ты вмешиваешься не в свое дело. — Я хотела уйти, но Влад придержал меня за руку.

— Я не хотел тебя обидеть. Скорее я хотел тебя предупредить, ты наживешь себе крупные неприятности.

— Влад, я к тебе хорошо отношусь, по крайней мере, до сих пор хорошо относилась. Давай не будем портить наши отношения, а?

Он симпатичный. Даже очень. К тому же спортсмен. Футболист. Говорят, у него большое будущее. Правда, характер у него похлеще, чем у Марты. А еще говорят, что парни сплетничают не хуже девчонок. Так вот, это — правда, потому что Влад всегда все обо всех знает. И уж он-то так может промыть косточки, что просто ужас! Никому не советую попасть Владу во враги. А врагов у него достаточно. Несмотря на то что он известная личность, любимчик учителей, лидер, спортсмен и прочее, у него есть один мерзкий недостаток: он завистлив.

— Дура ты, дура! — Влад покачал головой и отпустил мою руку. — Чего заводишься?

— А ты чего?! — набросилась я.

— Действительно, — Влад презрительно усмехнулся, — кто я такой? Сама все узнаешь…

И он ушел. Вот так. У Влада начался очередной бзик. И чего он взъелся? Популярность Артема не давала покоя? Как же я могла забыть! Артем — единственный сын весьма богатых родителей. Одевается чуть ли не лучше всех в гимназии. При этом далеко не дурак, очень симпатичный, к тому же старше Влада. То есть он недосягаем. Но, с другой стороны, Влад раньше его просто игнорировал. Отчего же это негодование? И, самое главное, мы только что разругались, чем мне это грозит?

О-хо-хо… Мне ничего не оставалось, как пойти за Владом. Ведь скоро первый урок.

Из-за Влада я не встретилась с Артемом. Правда, я получила эсэмэску: «Привет, принцесса!»

«Доброе утро», — ответила на ходу.

Я почти бежала по коридору, какая-то старшеклассница налетела на меня и сильно оттолкнула, так что меня отбросило к стене.

— Не путайся под ногами! — заявила девица. Ее подруги засмеялись. Я промолчала. Сама виновата, не видела, куда иду.

Потом еще Полинка набросилась на меня: мол, куда я пропала да почему не дождалась. Я стала объяснять, но она не поверила.

— За тобой Артем заходил, да? — шепотом спросила она.

— Нет! — Я уже начала злиться. Мы так громко шептались, что учитель несколько раз сделал нам замечание.

На перемене Полинка рассказала, как они с Аней задержались немного, прибежали на остановку, меня нет, стали звонить, а я трубку не беру, а потом Сева подошел, с ним и поехали.

Я вспоминала, телефон действительно звонил, но я как раз тогда разговаривала с Владом, а затем пришла эсэмэска от Артема, в общем, мне было некогда перезвонить Полинке. Но я не стала всего этого говорить, зато рассказала о старшекласснице. Полинка выслушала и хохотнула:

— Ну, началось! То ли еще будет, подруга!

— Ты думаешь, она специально?

— Не думаю, а уверена, — ответила Поля, — ты же у них теперь вроде тряпки перед быком на арене.

Она пару раз взмахнула руками и крикнула:

— Торо! Торо!

— Прекрати кривляться, — обиделась я.

— Да ладно! А то ты не знаешь! — надулась Полинка. — Та девица, что тебя толкнула, скорее всего Мила из его класса, она за ним бегает, а до нее он встречался с Ланой и нашей Мартой. А сейчас у твоего Артема, между прочим, студентка из универа.

Мне стало как-то нехорошо.

— Знаешь, — сказала я, — я Артема не отбивала, а про студентку — это вообще сплетни. К тому же, если Артем с кем-то встречается, это не повод, чтоб толкаться…

— Погоди, они еще киллера наймут, — хихикала Полинка, — ага, сбросятся и наймут. Их же много!

— А ты-то чего так радуешься? — удивилась я.

Полинка осеклась:

— Вовсе я не радуюсь, с чего ты взяла? — Она сделала серьезное лицо. — Просто я бы на твоем месте была более осторожной.

— Что же мне, телохранителя нанять? — удивилась я.

— Нет, но я бы не афишировала, — посоветовала Полинка.

— Разве я афиширую?

— Ну, я бы не стала на твоем месте бегать по коридорам и высматривать его, я бы не стала обниматься с ним при всех, и вообще…

Я вспыхнула:

— Что?! Я бегаю за ним по коридорам? Обнимаюсь?!

— Ну не я же, — усмехнулась Полинка.

— Знаешь, это уже слишком! — не выдержала я.

К нам подошла Аня:

— Опять ссоритесь? — Она скорее констатировала, чем спрашивала.

— Ксюха не верит, что у ее прекрасного Артема полно других девчонок, — съязвила Полинка. — Она не верит, что эти девчонки готовы набить ей лицо, — не унималась она.

— Полька, прекрати! — не выдержала я.

— Между прочим, Полина права, — равнодушно произнесла Аня.

— Вы сговорились? — Мне было очень обидно. Тоже мне подруги. Вместо того чтоб поддержать, они еще и издеваются.

— Я же предупреждала тебя, что добром это не кончится, — напомнила Аня. — И сейчас советую, брось этого Артема, пока не поздно.

— Аня правильно советует, — вмешалась Полинка.

— Да ну вас!

Я отмахнулась и ушла от них.

До конца занятий мы не разговаривали.

Домой отправилась одна. Артема так и не видела. Кажется, он ушел раньше, у него ведь курсы.

Да, у него курсы в университете, где полно студенток, таких взрослых, умных, опытных, прекрасных…

Дома я со злостью отшвырнула сумку, сбросила с себя куртку и сапоги, случайно увидела себя в зеркале и чуть не разрыдалась. В зеркале отражалась худенькая рыжеволосая девчонка, взъерошенная, как разгневанная кошка. Глаза светились, как два зеленых огонька. Кот Тишка сидел рядом и с любопытством меня разглядывал.

— Что смотришь?! — набросилась на него я. — Небось тоже думаешь, что и покрасивее меня девушки бывают?

— Ма-а-а-уууу! — заорал Тишка басом. Что значит на его языке: «Жрать давай!»

— Бедный кот. — Я присела на корточки и почесала его за ухом. — Конечно, что может быть важнее еды. Твоя хозяйка действительно дура, если думает по-другому…

«Не буду обращать на него внимания!» — решила я, имея в виду Артема, а не Тишку.

5. Военные действия, или Любовь торжествует!

Я стала девушкой Артема. Так считали мои друзья и враги. Причем врагов заметно прибавилось.

Только не думайте, что я испугалась. Еще чего!

У меня такой характер, сначала может показаться, что я белая и пушистая, но только до тех пор, пока меня не гладят против шерсти. С Артемом так же было. Если бы мы дружили, как это обычно бывает, ну встречаются парень с девчонкой, у них общие интересы, они нравятся друг другу и все такое. Если бы у нас все складывалось подобным образом, то, возможно, ничего не случилось бы. А так…

Сначала Артем мне очень нравился, я даже была в него влюблена, недолго. Больше всего мне нравились его эсэмэски и наши долгие разговоры по телефону. Но, честно говоря, я довольно скоро стала уставать от него.

Артем невероятный, фантастический эгоист. О чем бы мы ни говорили, в конечном итоге мы всегда говорили о нем. Он даже придумал такую игру: вести друг о друге что-то типа дневников, куда мы записывали всякие мысли и наблюдения о нас. Правда, и здесь была одна хитрость: плохое мы не писали. В итоге получилась бесконечная ода Артему. Ах, какой он красивый, ах, какой умный, как он одевается, улыбается, как на него девушки смотрят, тра-ла-ла, тра-ла-ла…

Конечно, он мне тоже много всяких комплиментов написал. Но все его хвалебные отзывы, как бы это лучше сказать, слишком физиологичны, что ли. Нет, сначала даже интересно было. Например, он писал: «Никогда не видел таких необычайно красивых девушек. У тебя совершенно потрясающая кожа, светлая, но не слишком, как у всех рыжеволосых, а такого теплого персикового оттенка…» Или еще вот это: «Твои волосы, цвета чистой самородной меди: Тот же глубокий блеск! А эти небрежные завитки…» Да у него просто талант к сочинительству! Не зря собрался на филфак. Еще он писал о моих глазах, губах, ногах, фигуре, и всякий раз так же замысловато, почти стихами. И мне приходилось изворачиваться и отвечать тем же. Хорошо, что я много читаю, и если в начале нашей хвалебной переписки я еще что-то сочиняла, то потом, каюсь, просто стала дуть целые абзацы из книг, спасибо прабабушкиной библиотеке. Боялась ужасно, он же продвинутый, как ходячая энциклопедия. Но Артем ни разу не догадался. Думаю, потому что был ослеплен собой же. Буквально от себя тащился.

Потом мне писать надоело, и я предложила зачитывать друг другу наши сочинения по телефону. Сразу стало легче, я сочиняла на ходу.

Между тем в гимназии вокруг нас плелись настоящие интриги, бушевали страсти, возникали и затихали локальные бури и смерчи.

В какой-то момент я вдруг обнаружила, что в меня влюбились почти все парни из нашего класса и одновременно невзлюбили все девчонки.

Я-то боялась, что Влад на меня разозлился. Ничуть не бывало! После разговора в раздевалке Влад несколько дней ходил вокруг да около, но военных действий против меня не открывал и вообще помалкивал.

Как-то на перемене я сама подошла к нему, заговорила. Влад, не слушая меня, перебил и заявил решительно:

— Ксюха, я все понимаю, дело твое. Так что без обид. Но имей в виду, если этот надутый индюк тебя обидит, я рядом!

— Спасибо, Влад! — Я с чувством пожала его руку, с трудом сдерживаясь, чтоб не рассмеяться.

А Коля писал мне трогательные послания и пытался робко ухаживать. Каюсь, я довольно жестоко кокетничала с ним. Задавала провокационные вопросы: «Коля, признайся, с кем ты встречаешься?» У него не было девушки, я знала об этом, но все-таки не отставала: «Тебе кто-то нравится?»

Он отвечал «да». И тогда я начала тянуть из него признание. Я спрашивала, как ее зовут, он отнекивался. Я принялась гадать, он отрицал. «Скажи хоть какую-нибудь букву из ее имени, любую». Он задумался и произнес «эн».

«Николай, тебе нравится Аня?!» — Я сделала вид, что удивлена до крайности. Он покачал головой. «Стоп, стоп, вторая попытка, подскажи еще одну букву». Он послушно произнес «эс».

— Значит, Лана? Светлана? — Я продолжала терзать его.

— Ее имя начинается на «К», — обреченно улыбаясь, выдал себя Коля.

— Я догадалась! Это Катя! — Определенно, мне нравилась эта игра.

— Но в имени Катя нет «эс», — напомнил Коля.

— Да, действительно. — Я изобразила напряженное раздумье.

— Ксюша, это же ты, — сдался он. Мне стало стыдно.

— Знаешь, Коля, ты мне тоже очень нравишься, больше всех в нашем классе! — призналась я. Я сказала правду. И Колька воспрянул духом.

Итак, с ребятами я более или менее разобралась.

С Полинкой и Аней мы еще худо-бедно общались, остальные же перестали со мной разговаривать. Класс разбился на три группы. В одной — девчонки. В другой — парни. В третьей — я, Полинка, Аня, Коля и Влад. Марта держала стойкий нейтралитет.

Старшеклассницы вели себя довольно агрессивно. Несколько раз ко мне подходили здоровенные девицы и угрожали. Угрозы не подействовали, тогда стали звонить домой и говорить гадости.

Помню один такой разговор. Едва я взяла трубку, как неизвестная девушка резко спросила:

— Думаешь, ты самая умная, да?

— Простите, вы куда звоните? — растерялась я.

— Хватит притворяться! Ты же Ксения, да?

— Ну да…

— Так вот, Ксения, ты слишком много себе позволяешь, — наступал голос. — Смотри, как бы плакать не пришлось!

Я вспомнила предостережения Полинки.

— С кем я говорю? — спросила.

— Не твое дело!

— В таком случае, до свидания. — Я нажала отбой.

Но девица оказалась настойчивой. Телефон зазвонил снова. На этот раз она сразу же заорала, чтоб я не смела даже близко подходить к Артему, иначе она мне ноги повыдергивает. После своего выступления она сама бросила трубку.

Звонили часто.

Я перестала брать трубку после того, как какая-то девица пообещала облить меня кислотой.

Она обозвала меня «рыжей лахудрой» и потребовала, чтоб я забыла Артема. Я сказала, что Артем сам должен решить, с кем ему встречаться. Лучше бы я этого не говорила, потому что девица зашипела и красочно описала, как будет выглядеть мое лицо после того, как она обольет меня кислотой.

Честно говоря, было страшновато. Несколько дней с опаской выходила из дома. Мало ли, стоит отвергнутая девчонка с банкой кислоты за дверью и ждет… Но открыто на меня не нападали. Просто не было возможности. Утром меня сопровождали девчонки и Сева, после занятий к нам чаще всего присоединялся Артем, а если он по какой-то причине отсутствовал, его место занимали Влад или Коля.

Чувство опасности подстегивало меня, было ужасно весело. Все время в окружении поклонников, все время в центре внимания. Я повелевала своими ухажерами, как настоящая принцесса подданными. Успех вскружил мне голову. Я кокетничала с Севой, переписывалась с Колей, крутила Владом. Ну, и, конечно же, успевала общаться с Артемом.

Я стала настолько популярной, что однажды случилась довольно забавная история. Парень из параллельного класса стал выпрашивать у Коли номер моего телефона. Сначала Колька его послал, но тот не отставал. Тогда Коля предложил ему купить номер. Думал, что парень отступит. Но он согласился. Колька продавал номер по одной цифре. В итоге у него набралась какая-то сумма, а парень стал счастливым обладателем моего номера. Колька купил конфет, и мы их весело слопали на перемене. Парень потом звонил пару раз, но скоро отстал, не выдержал конкуренции.

В какой-то момент Аня, не говоря ни слова, перестала с нами ходить. Кажется, она обиделась на меня за то, что я не отчитала Кольку за дурацкую телефонную торговлю. Накануне мы все вместе гуляли, ходили в кино. Потом я и Артем сбежали, не предупредив никого. А на следующий день Колька со смехом рассказал нам о незадачливом влюбленном. Влад даже присвистнул восхищенно. На его взгляд, Коля устроил классный розыгрыш. Полинка тоже развеселилась. А мне что? Я всегда считала и считаю: нравится девчонка, подойди и скажи. Нечего выслеживать ее, выпрашивать у друзей телефон и страдать издалека. Если Колька сморозил глупость, предложив парню заплатить за номер, то парень, согласившись, показал себя круглым идиотом. Так чего же его жалеть? И за что ругать Колю?

Но Аня, по-видимому, была другого мнения. Она отстранилась от нас. Я даже не знаю, как это произошло. К Полинкиным закидонам я привыкла, но Аня никогда ничего подобного не делала.

Каюсь, мне в то время просто не хватало времени на то, чтоб разобраться во всем. Утром подъем и гимназия. Там уроки, друзья, поклонники, недоброжелатели, учителя, одноклассники… И так несколько часов, потом мы толпой или вдвоем с Артемом гуляли по городу, домой возвращалась уже в сумерках, а надо было еще приготовить домашнее задание, хоть что-то сделать по дому, да мало ли.

Наверное, я слишком увлеклась. Уж не знаю, что на меня нашло, только я действительно стала считать себя неотразимой. Нет, я не возгордилась, ничего из себя не строила, а просто принимала отношение ко мне окружающих как должное.

Да любая девчонка на моем месте поступала бы так же. Когда тебе твердят постоянно: ты красивая! Прекрасная! Необыкновенная! Поневоле начинаешь верить. И, естественно, другие девчонки, оказавшись в тени, недоумевают, раздражаются, завидуют. Они-то не считают тебя самой красивой. Наоборот, они воспринимают тебя как нахальную выскочку. Что самое смешное, ты вовсе не так уж виновата в том, что происходит. Это как без меня меня женили: парни сами возвели меня на пьедестал. Вот я и красовалась посреди всего честного народа. Кто-то царапал на пьедестале нецензурные слова, а кто-то возлагал цветы к подножию. Может, не совсем корректное сравнение, зато образное…

Каждый день приносил мне новые сюрпризы. Однажды вечером позвонили в дверь, мама открыла и обнаружила целую группу хмурых мальчишек. Попросили позвать меня. Мама решила, что явились одноклассники, пригласила их войти, но мальчишки отказались. Сказали, что подождут на лестничной площадке.

Я немного удивилась, но, не заподозрив ничего плохого, накинула куртку и вышла из квартиры.

На площадке сгрудились пятеро ребят, мне почти незнакомых. То есть я их видела, конечно, в гимназии, но не общалась. Один, кажется, был из десятого, трое из параллельного девятого, еще один из одиннадцатого.

— Привет, — растерянно поздоровалась я.

Они нестройно пробубнили что-то невразумительное.

— Что-то случилось? — Я все еще ничего не понимала.

Парни молча переминались с ноги на ногу.

Один из них, самый старший, кашлянул и спросил:

— Ты Ксюша?

— Ну да…

— Из 9 «А»?

Он опять замолчал. Так мы и стояли, я разглядывала их, они — меня.

— Ребята, здесь прохладно, — напомнила я, — может, вы все-таки объясните?

Тут они негромко заспорили между собой, я расслышала только: «Я же говорил… это она… девчонка как девчонка… может, она и не виновата…»

— Постойте, погодите, — вмешалась я, — кто, в чем виноват? Я кого-то обидела?

Десятиклассник посмотрел на меня довольно строго:

— Гхм… на тебя жалуются, ты знаешь?

— Да?! — совершенно искренне удивилась я. — И кто же? Я вроде маленьких не обижаю…

Парни улыбнулись.

— А больших? — переспросил десятиклассник.

Я удивилась еще сильнее:

— Ребята, а вы меня ни с кем не спутали?

Все пятеро были намного выше и сильнее меня.

Я стояла перед ними в домашнем халатике, тапочках на босу ногу, зябко куталась в куртку и пыталась понять.

Они переглянулись, и старший сказал:

— Ксюша, иди домой, а то замерзнешь.

— И все? — опешила я. — А зачем вы приходили-то?

— Познакомиться хотели, — усмехнулся старшеклассник, — поближе.

— Так давайте познакомимся, — спохватилась я, — куда же вы уходите?

Но они уже спускались по лестнице, все так же негромко переговариваясь. Я перегнулась через перила и смотрела на них. Они сгрудились внизу, подняли головы, улыбнулись, помахали руками:

— Пока… увидимся…

— Пока, — попрощалась я.

Когда я зашла домой, мама спросила:

— Что за ребята? Одноклассники?

— Не совсем, — задумчиво ответила я.

— Опять поклонники?

— Знаешь, у меня такое ощущение, что мне хотели набить морду, но увидев, почему-то передумали, — призналась я.

Мама испугалась:

— Ну, это уже переходит всякие границы! Сначала по телефону угрожали, а теперь сами приходят! Послушай, надо принять какие-то меры. Может, мне сходить к директору гимназии? Или еще лучше, давай переведем тебя в другую школу, а?

— Ни за что! — резко отказалась я. Мне стоило большого труда поступить в эту гимназию. Между прочим, лучшую в городе! И я не намерена из-за каких-то дураков уходить оттуда. К тому же ничего страшного не произошло. Все это только мои домыслы.

Итак, в гимназии я осталась. К директору мама не пошла. Но теперь по утрам папа лично отвозил меня на занятия и старался забрать в обед. Родительская забота ограничила мою свободу. Уж не знаю, как насчет безопасности. Поклонников явно прибавилось, те пятеро вошли в их число. Старший заявил: «Если кто-нибудь будет наезжать, только скажи!» С остальными мы довольно мирно здоровались и болтали на переменах.

6. Многообожаемая Солоха

Приближался Новый год.

И мы по традиции стали готовить новогодний спектакль. На этот раз решили играть пьесу по повести Гоголя «Ночь перед Рождеством». Мне досталась роль Солохи, кузнеца Вакулу должен был играть Сева, царицей назначили Марту, а роль Оксаны отдали сначала Полинке, но та заартачилась, и невесту Вакулы пришлось играть Ане. Папашу Ани играл Коля, ну а черта, естественно, Влад. Он же спортсмен, поэтому сразу же заявил, что подготовит головокружительные трюки. И еще пообещал всех катать на спине, для тренировки.

Мне доставляло огромное удовольствие гладить Севу по голове и нежно называть его «сынок». А с Владом мы постоянно дурачились, он сажал меня на спину, скакал по сцене и орал дурным голосом. Сева морщился, но терпел. Они с Аней часто шептались о чем-то в сторонке. Наверное, обсуждали свои роли. Ведь они должны были играть влюбленных.

Я так увлеклась репетициями, что даже забыла об Артеме. С Аней мы общались только по делу, Полинка вообще самоустранилась. Часто мы задерживались допоздна. Выскакивали гурьбой из школы, уставшие, голодные и веселые. Ребята провожали нас по домам. Причем опять-таки все хотели провожать именно меня, но я честно делилась с Мартой, уговаривая то Колю, то Влада, то еще кого-нибудь из ребят. Сева был вне конкуренции, потому что жил неподалеку от меня.

Марта посмеивалась. Пожалуй, она единственная не обижалась на меня, только наблюдала и словно оценивала.

Аня старалась потихоньку улизнуть. Убегала, предпочитала ездить одна, хотя нам было по пути. Роль свою она репетировала старательно, но без огонька. И, если честно, на красавицу-казачку она совсем не похожа. Конечно, Марта тоже не Екатерина Великая, но в Марте столько обаяния! И голос! С таким голосом только на сцене и выступать.

Кстати, у нас очень хороший режиссер-преподаватель. Ее предмет так и называется — сценическое мастерство. Это не обязательный предмет, можно ходить по желанию. Но у нас почти весь класс ходит. Интересно. Наталья Юрьевна, Наташа, она сама попросила нас обращаться к ней без отчества. Ей всего двадцать три года, и у нас она подрабатывает, а учится на заочном отделении в институте культуры. Она мечтает стать режиссером. Думаю, у нее получится.

Так вот, Наташа иногда занимается с нами по отдельности. Если видит, что у кого-то роль не идет, она приглашает пообщаться, и, смотришь, парень или девчонка перестают стесняться, уходят зажимы, роль получается.

Вот и с Аней Наташа много раз занималась индивидуально, но так ничего и не добилась. Менять уже было поздно, да и не на кого. Решили оставить так, как есть. Тем более что там играть-то? Вышла, глазки опустила, пообщалась с Вакулой и ушла. Короче, главное, чтоб была на сцене, когда надо, и все. Остальное мы сами сделаем.

Наконец спектакль был отрепетирован, все готово, декорации, костюмы. Между прочим, все делали своими руками!

Какой у меня был костюм! Потрясающий! У мамы нашлась настоящая украинская рубашка из белого тонкого полотна с ручной вышивкой. К рубашке мы сшили пышную юбку и даже купили по случаю красные сапожки.

Накануне премьеры устроили прогон. Наташа осталась довольна.

Перед спектаклем все нервничали. Наташа тоже. Помню, как она выглянула из-за кулис и сообщила нам: «Ребята, полный зал!» И хотя мы знали, что там все свои: друзья, родители, одноклассники, учителя, но все равно было страшно.

Гримировала меня мама, она по-особому завязала мне платок на голове, сильно нарумянила мои щеки и подвела брови. На мне звенело при каждом движении множество разноцветных бус. Ребята единодушно заявили, что я самая лучшая Солоха всех времен.

Спектакль начался.

Сначала все мы были немного скованными, но потом разыгрались. В зале то и дело смеялись, хлопали, а когда спектакль закончился, нас наградили бешеными аплодисментами. Оказалось, нас даже телевидение снимало.

Мы были в восторге!

После спектакля пошли переодеваться. Потом я уговорила родителей не ждать меня, так как Наташа попросила нас остаться.

Она хотела сделать короткий разбор спектакля, рассказать, что получилось, что не получилось. После разбора собирались отпраздновать премьеру и Новый год заодно. Родители уехали.

Мы же быстренько сдвинули и накрыли столы. Каждый принес из дома что-нибудь вкусное, даже шампанское было. Всем досталось по глотку.

Наташа нас всех поблагодарила за то, что мы справились со своими ролями. Особенно отметила меня, Марту и Влада. Для каждого из нас у нее нашлось доброе слово. Я же говорю — она молодец.

Наверное, мы могли бы просидеть всю ночь, но пришел охранник и велел закругляться.

Усталые и довольные, мы с Мартой спустились вниз в вестибюль. Собирались дождаться ребят и идти домой.

Вдруг смотрю, Артем стоит у раздевалки. Я совсем забыла о нем! Марта усмехнулась и сказала так, вроде небрежно:

— Надо же, Артем-то, кажется, влюбился… вот уж не думала…

Я посмотрела на нее удивленно, но промолчала, потому что Артем уже подходил к нам.

— Привет. — Артем неожиданно притянул меня к себе и чмокнул в щеку.

— Артем, что же ты не поднялся к нам? — спросила я. — Давно ждешь?

— Пустяки, не хотел мешать, — отмахнулся он. — Я должен сказать! Ваше высочество, вы были неподражаемы! Ваше величество! — тут он поклонился Марте. — Примите мои искренние поздравления!

— Спасибо, спасибо, — проворчала Марта, — ты был на спектакле?

— Я немного опоздал, — признался Артем, — но, честно говоря, не ожидал! Сейчас жалею, что отказался участвовать.

— Разве тебя звали? — притворно удивилась Марта.

— Да, Наталья приглашала… Но у меня же дел по горло, ты знаешь, — ответил Артем.

— Ну, конечно, — усмехнулась Марта.

Артем сделал вид, что не заметил ее иронии.

— Ксюша, — он повернулся ко мне, — надеюсь, мне позволено будет проводить многообожаемую Солоху до хаты?

Я рассмеялась. Правда, мы хотели дождаться наших ребят, они остались, чтоб убрать в зале.

— Ничего, Марта объяснит, что я тебя похитил. — Артем взял меня за руку. — К тому же уже поздно. Ребята проводят Марту, а я — тебя. Ну, как? Согласна?

Конечно, я была согласна. Кураж от успеха еще кружил мне голову, хотелось громко петь, веселиться, бежать по улицам, я не знаю, прыгать до потолка!

— Марта, мы пойдем? — спросила я.

Она пожала плечами:

— Идите. Не пропадем без вас.

Мы с Артемом переглянулись и, хохоча, побежали к выходу.

Мне почудилось, я заметила чью-то тень, она метнулась и застыла. Возможно, показалось… Тень сгустилась в темном углу на подоконнике и тоже кого-то ждала… Но, нет, показалось.

Мы неслись по обледенелым тротуарам, Артем размахивал моей сумкой, пугая редких прохожих. Ярко светились витрины магазинов. На площади усыпанная цветными огоньками сияла новогодняя елка. Фонари подожгли снег огненными искрами. И все вокруг сверкало, даже небо рассыпало над нашими головами золотые блестки звезд.

— Ура! Скоро Новый год! — кричала я.

А потом мы внезапно остановились, прижались к стене какого-то дома, дышали морозом и смотрели в небо.

Артем снова заговорил. Он говорил о том, какая я сегодня красивая, как блестит иней на моих волосах, и еще, он сказал, что влюблен. Да, именно, влюблен. Я подумала: «Вот сейчас мы должны поцеловаться… точно, он меня поцелует, ведь он только что признался мне в любви…»

И Артем действительно повернул меня к себе, причем не обнял, а придержал за локти, так, чтобы я, если вдруг не захочу, могла отстраниться, но я не отстранилась. Он поцеловал меня осторожно, едва касаясь губ губами. Мы смотрели друг другу в глаза. Я читала в его взгляде некий вопрос, как бы ожидание. Но я не знала ответа, а потому просто закрыла глаза.

Кто-то быстро пробежал мимо нас, хрустя снегом. Я открыла глаза и повернулась. И снова мне показалось, нет, на этот раз я была почти уверена в том, что увидела Аню.

— Не обращай внимания, — прошептал Артем и снова притянул меня к себе, приблизилось его лицо, закрыло небо. Наше дыхание смешалось. Мне подумалось, что, наверное, вокруг нас сейчас витает белое облако. Мне стало смешно. Целоваться расхотелось.

— Идем, — смеясь, потянула Артема за собой. Он пошел послушно.

У подъезда мы снова целовались. Я старательно жмурилась и не сопротивлялась. Мне казалось, что я тоже влюблена, а потому никаких угрызений совести я не чувствовала. Шевельнулось в голове смутным воспоминанием предостережение прабабушки, что-то типа: «Умри, но не дай поцелуя без любви!»

Умирать мне не хотелось. К тому же вечер был такой романтический, как раз в духе особняка и темного кружева балкона, нависающего над нами. И потом, это был почти целомудренный поцелуй. Никакого обслюнявливания, сопения и дрожи. Терпеть не могу!

Все было супер! Красивый парень, звездная зимняя ночь. Предновогоднее ожидание чуда. Все вокруг тонуло в чудесах, волшебство можно было черпать прямо из воздуха и лепить желания, каждое величиной с хорошее яблоко.

Ах, как здорово! Как чудесно! Как волшебно!

Нацеловавшись, мы простились и расстались до конца каникул. Артем уезжал с родителями куда-то на зимний курорт, кататься на лыжах. Мы обещали друг другу, что будем переписываться и звонить.

Наконец я смогла оторваться от Артема. Он придержал тяжелую дверь, я скользнула в дом, дверь закрылась, я прижалась к ней спиной и стояла так, стараясь выровнять дыхание и унять разбежавшееся сердце.

Я была счастлива!

7. Новый год и новые открытия. Сева наносит ответный удар

Новый год — праздник семейный. Я всегда отмечаю его с родителями и родственниками. Родственников бывает много. Это и мои дедушка с бабушкой, папина сестра со своей семьей, бывает, что приезжают всякие дяди и тети со своими детьми, да еще папины и мамины друзья и подруги. Праздник у нас растягивается на несколько дней, так было и в этом году. Саму новогоднюю ночь мы провели дома. Первого поехали к деду с бабушкой, там собралась большая компания, вся родня. Честно говоря, мне было скучно, но зато подарков надарили! Гору!

Потом мама вышла на работу, у нее нет длинных выходных, как у меня или папы. К нам снова приехали гости, на этот раз папины друзья. Затем мы немножко отдохнули и пятого уже встречали мамину школьную подругу с мужем. С ними и Рождество отмечали.

Мамины друзья оказались журналистами. Приехали с профессиональной камерой, два дня мы катались на машине по городу и снимали наши достопримечательности.

Мы показали им исторический центр, театр, университет, старинные храмы, мост через Волгу. Напоследок поехали в парк Победы. Там собрано много техники со времен революции и Великой Отечественной войны. Например, есть настоящий бронепоезд и самая первая пожарная машина. Пока мы бродили среди самолетов, вертолетов и танков, наши друзья обратили внимание на вывеску: «Национальная деревня». Они спросили, где это находится. Мы, к своему стыду, не знали. Отправились на поиски. Долго бродили, спрашивали прохожих и охранников. Наконец, нашли.

Было очень холодно. Я почувствовала запах дыма, вот на него мы и шли. Сначала я увидела настоящую избу. Толстые бревна, забор, вокруг никого. Дальше белая мазанка — украинская хата, во дворе колодец с журавлем. И снова ни души. Потом ворота в восточном стиле с остроконечной аркой и двумя колоннами по бокам, а за ними — китайская пагода…

Собрались мы у весьма странного сооружения из красного кирпича. На табличке значилось: «Азербайджанский двор: Девичья башня».

— Смотрите-ка, — обрадовались наши друзья, — действительно Девичья башня, только в миниатюре.

— А напротив замок царицы Тамары, — заметил мой папа.

В башне был кто-то живой. Мы решили войти. Из маленького домика у ворот появилась женщина и, заметив, как мы все замерзли, предложила:

— Чаю?

О да! Мы все хотели чаю! И еще мы хотели в тепло.

Внутри башни, в небольшой комнатке, горел камин, стояла новогодняя елка, работал телевизор. Два стола с деревянными скамейками. Погрев руки у камина, мы расселись в ожидании чая. Вскоре вошла женщина с подносом, уставленным чайной посудой.

Чай оказался вкусным, с травяными добавками. Мы пили его с кизиловым вареньем и расспрашивали у хозяев о деревне: давно ли построена, для чего, почему так пусто…

Нам объяснили. Первоначально среди национальных общин возникла такая идея: представить и показать, какие народы живут в нашем городе и области. Власти заинтересовались, проект приняли и выделили землю.

Каждое подворье представляет собой небольшой музей, где можно ознакомиться с национальной культурой того или иного народа, попробовать блюда национальной кухни, почувствовать особый колорит, характер, быт. Надо же, никогда бы не подумала, что в нашем городе живут люди стольких национальностей, есть даже китайская община!

Деревня открылась недавно, теперь здесь устраивают всякие семейные или корпоративные праздники, можно арендовать целое подворье. А народу сегодня мало, потому что сейчас выходные, многие не работают. Да и холодно, люди сюда не доходят. Вот весной и летом здесь будет здорово. Я запомнила и решила как-нибудь собраться тут с друзьями.

К машине вернулись короткой дорогой, оказалось, деревня не так уж далеко, просто мы сначала плутали.

Ночью ходили в храм на Рождественскую службу. Вообще-то довольно тяжело стоять несколько часов. Я под конец устала. Когда мы вышли, а это было уже часа в два ночи, мороз усилился, снег горел под фонарями серебряным огнем. Небо было совершенно чистым, с яркими звездами. Настоящая Рождественская ночь. Я запрокинула голову. Казалось, стоит лишь оторваться от земли — и можно собирать звезды в корзинку, как летом вишни с дерева. Вспомнила, как Влад в роли черта воровал месяц. Ему, наверное, тяжелее всех пришлось. И меня катал на спине, и Севу. Я-то еще ничего, легкая. А Сева — он же бугай здоровый!

Дома мы уселись за стол и встретили Рождество. Ели холодец, приготовленный мамой. Тишка валялся на подоконнике и лениво наблюдал за нами. Наши гости восхищались особняком. Они его уже во всех ракурсах сняли.

А потом я тихонько спросила у мамы, нельзя ли и меня поснимать. Неожиданно эта идея всем понравилась. И мамины друзья устроили мне фотосессию. В итоге я оказалась обладательницей сотни снимков, многие из которых не стыдно друзьям показать, я думаю, не только друзьям…

Естественно, я тут же отправила свои портреты Артему, Полинке, Ане, Севе, Владу, Коле. Почти все откликнулись сразу же.

Артем захлебывался от восторга и пообещал, что как только приедет, закажет для себя большой плакат и повесит в комнате. Он тут же прислал мне несколько своих снимков: Артем на лыжах, Артем возле гостиницы, Артем на канатной дороге… Красавец в лыжном супер-пупер-костюме, в шлеме, без шлема, в солнечных очках, загорелый, стройный, ну просто картинка всем на загляденье!

Ну ладно. С Артемом все понятно. Он вообще помешан на собственной внешности и считает себя офигительным красавцем. И он совсем не против, если окружающие напоминали ему об этом. Например, он спрашивал меня: «Ксюша, а у меня красивая улыбка, красивые глаза?» Он даже друзей выбирал только симпатичных. Один раз рассказал мне, что он не может общаться с человеком, если тот или та не нравится ему внешне.

Но с Артемом мне было очень интересно общаться, несмотря на эти его загоны. Он умный парень, причем значительно превосходит своих сверстников по развитию. Так что я готова была терпеть его маленькие недостатки.

Следующим ответил Коля: в очередной раз признался в любви. Я к его признаниям привыкла. У нас так принято, мы периодически объясняемся, клянемся в верности и обещаем отдать друг другу руку и сердце. Так уж повелось с того самого дня, когда я похвасталась ему новыми туфлями.

Коля такой обаятельный шалопай, он абсолютно всем девчонкам в классе нравится. Он добрый, к тому же всегда с уважением относится к девочкам.

Немного трусоват, где-то даже застенчивый.

И хотя он и Влад учатся плохо, но учителя их любят.

Влад полная противоположность Коли. Он очень сильная личность. Такой не пропадет в жизни. Вот, например, он с детства увлекается футболом. Добился высоких результатов исключительно благодаря своему характеру. Решил — сделал. В этом он весь.

Но у него есть пунктик. Сам из простой, небогатой семьи, он с презрением относится к нашим мажорикам. Да он, сказать по правде, вообще мало кого любил… Влад запросто может сподличать. И еще, такое неприятное качество: он сплетник страшный. Несмотря на это, он весьма популярен у нас в классе и школе. Еще бы! Влад остроумный, с ним мы на всех уроках ржали. Но, не дай бог кому-нибудь попасться Владу на язычок… он всякого может опустить ниже плинтуса, причем делает это с огромным удовольствием. В ответ на мое письмо со снимками Влад холодно отозвался: «Недурно…» Вот зануда!

Зато Полинка спросила, где и у кого я снималась и сколько это стоит.

Сева сдержанно похвалил и добавил, что нам надо непременно встретиться и поговорить, мол, у него есть важные новости.

Аня не ответила…

Ну, что ж, реакция вполне ожидаемая. Правда, Аня меня немного беспокоила. Но я решила, что раз уж Полинка появилась и перестала на меня за что-то дуться, то я у нее все расспрошу.

Севе я написала эсэмэску: «Поговорим после каникул».

Каникулы промелькнули, словно их и не было.

Утром так не хотелось вставать! Артем приехал и засыпал меня эсэмэсками, но, честно говоря, даже предстоящая встреча с ним меня не слишком вдохновляла. Я медленно бродила по квартире, зевая и засыпая на ходу. Вспомнила, что не договорилась с Полинкой, во сколько мы встречаемся на остановке. Хотела звякнуть, но телефон опередил меня. Я подумала, что это Полинка, но оказалось — Сева.

— Да… — произнесла сонным голосом.

— Ксюша, привет, ты можешь выйти прямо сейчас? — спросил Сева.

Я взглянула на себя в зеркало:

— Нет, я еще в халате…

— Пожалуйста, поторопись, это очень важно. — Голос Севы дрожал.

— Что случилось-то? Ты где?

— Я возле твоего дома.

— Так поднимись, — велела я, — холодно же.

Сева появился через минуту. Я махнула рукой: «Сейчас…» — и ушла в комнату переодеваться.

На то, чтоб привести себя в порядок, у меня ушло минут десять, не больше. Могу же, когда хочу!

Все это время Сева так и стоял в коридоре.

— Ты хоть бы в кухню прошел, — удивилась я.

— Нет, не стоит… — замялся Сева. — Ты готова? Идем.

— У нас же есть время, может, чашку кофе? — предложила я.

— Нет, я хочу успеть уехать раньше твоих подруг, — сказал Сева.

— А… ну ладно.

Я подчинилась, и вскоре мы уже вышли в темное морозное утро, больше похожее на ночь.

— Давай рассказывай. — Я начала тормошить Севу, потому что он молчал, шел, опустив голову, как будто не он только что звонил, требовал разговора, вытащил меня из квартиры без кофе.

Сева кашлянул, точнее, он сделал вид, что закашлялся. Подъехала маршрутка. Сева испуганно оглянулся и, не увидев знакомых, успокоился, быстренько втолкнул меня в салон, уселся рядом на сиденье и снова впал в ступор.

— Да что с тобой! — возмутилась я. — Хочешь поговорить, так говори!

Он посмотрел на меня, и взгляд у него был, как у беспомощного щенка.

У щенков такие глаза бывают: печальные и в то же время в них столько надежды.

— Ксюша, прости, мне тяжело начать, — признался Сева.

Я испугалась.

— У тебя все в порядке? — спросила с беспокойством.

— У меня все нормально. — Сева покрутил головой и снова закашлялся.

— Просто невыносимо! — возмутилась я. — Говори!

— Это насчет Артема, — с трудом выдавил Сева.

Я напряглась.

— Старая песня, — отмахнулась разочарованно.

— Я не о том, — остановил меня Сева. — Конечно, ты можешь встречаться с кем хочешь, и вообще, это не мое дело, но, понимаешь, он хвастается. Ну, говорит о тебе всякое…

— Что?!

Сева смутился:

— Ну, знаешь, парни иногда про девчонок говорят… И он рассказывает о тебе, о вас с ним… У него же репутация, многие верят…

Он замолчал, поглядывал на меня искоса, ждал.

— Ты врешь! — отрезала я и отвернулась к окну.

— Нет, я не… я не вру, — залепетал Сева, — я даже твои эсэмэски читал… Артем давал читать… Говорил, что ты только с виду неприступная, а на самом деле такая же, как и все девчонки, с которыми у него было… ну, ты понимаешь…

Маршрутка катила по улице, вот он, дом, за углом которого мы целовались перед Новым годом. Я вспомнила губы Артема и его признание в любви… Меня обожгло холодом. Как будто прижалась губами к металлу на морозе. Кто пробовал, тот поймет. Значит, сначала комплименты и признания с поцелуями, а потом «такая, как все», да?! Ничего этого я не сказала Севе. «Что станет с моей репутацией?!» — свербила непрошеная мысль. Снова происки прабабушки?

— Я ничего непристойного Артему не писала, — огрызнулась.

— Я понимаю, — он словно оправдывался. — Поверь, мне ужасно неприятно тебе об этом говорить, — Сева как-то непривычно суетился, — но если показать переписку с девчонкой и прокомментировать ее по-своему, даже самые невинные слова можно превратить в…

Я не дала ему закончить:

— Все, хватит! Спасибо! Я все поняла!

Он хотел что-то добавить, открыл рот, вздохнул, осекся.

— Прости…

— Ладно, проехали, — бросила я.

Маршрутка остановилась перед школой.

У нас в запасе оставалось еще минут двадцать.

Мы вошли в вестибюль. Сева помог мне раздеться и повесил наши куртки. Я заметила, как у него дрожали руки. Он старался не смотреть мне в глаза. А у меня все время было такое гаденькое чувство, хотелось как-нибудь побольнее задеть его, будто это он виноват в том, что Артем оказался таким пошляком.

Вот интересно, один на всю школу трезвонит о своей девушке, другой в это же время передает девушке: мол, твой парень… о тебе… такое… А девчонка что? Делает круглые глаза и восклицает: «Да ладно!»

Нет, так дело не пойдет. «Возьми себя в руки!» — строго приказало мое второе «я».

Я улыбнулась Севе, наверное, получилось криво, но в раздевалке темно, не видно. Мы забились в дальний угол и сидели там на подоконнике.

— Скажи, зачем ты мне все это рассказал?

— Я? — Он смутился, занервничал, явно чувствовал себя неловко. — Ну, я не мог не сказать, потому что э… мы же друзья.

— Правда? — переспросила я. — Если ты так считаешь, то я тебе искренне благодарна. Мы никогда не говорили о наших отношениях, — я поощрительно улыбнулась.

Сева воспрянул духом:

— Ты не злишься на меня? Фу-у-у, прямо от сердца отлегло. Я никак не мог решиться. Не знал, как ты воспримешь. Боялся, что мы поссоримся.

— Отчего же, — пожала я плечами, — ты ведь хотел мне добра, верно?

— Конечно, — не очень уверенно согласился Сева.

— Вот и прекрасно. — Я спрыгнула с подоконника. — Идем, скоро тут народу будет — не протолкнуться.

В этот момент на телефон пришло сообщение. За первым почти сразу пришло второе: «Ты где?» — это от Полины и «Как насчет встречи, принцесса?» — это от Артема.

— Ты иди, — сказала я Севе. — Мне надо с девчонками встретиться.

Он не хотел уходить, но повода остаться у него не было.

— Ладно, я… — шагнул к проходу между вешалками, остановился. — Ты не против, если мы после уроков вместе пойдем домой?

— Конечно, — я снова улыбнулась через силу.

Он ушел. А я так и не двинулась с места. Первым делом запретила телефону принимать сообщения от Артема. Когда я это сделала, немного успокоилась, выдохнула и написала Полинке: «Я в раздевалке».

Девчонки нашли меня ревущей в три ручья.

Аня впервые за столько времени обняла меня за плечи и протянула платок. Слушая мой сбивчивый рассказ, подруги вздыхали. Они ничего не говорили, только пытались успокоить.

Уже и звонок прозвенел, а мы все еще были в раздевалке. У меня покраснели глаза, хорошо, что я не накрасила ресницы, иначе пришлось бы долго возиться. Кое-как успокоившись, я глянула на себя в зеркало и чуть снова не заревела.

— Ничего, — нашлась Полинка, — скажем, что ты немного простыла, никто не догадается.

И вот мы втроем выступили из раздевалки, угрюмые и грозные молча вышагивали по коридору. Шаг от бедра, спина прямая, подбородок чуть верх. Со стороны, наверное, выглядело потрясающе. «Прабабушка, ты можешь мной гордиться!» Правда, наше дефиле осталось незамеченным, урок начался.

Ничего, можно и повторить.

Мы повторили. На первой же перемене прошли так, что перед нами расступались все, от самых мелких до выпускников.

Я вышагивала между Полинкой и Аней, старалась не смотреть по сторонам и делала вид, что мне нет дела до Артема. Именно так!

— Ты бы видела его рожу! — восторженно докладывала Полинка. — Он стоял, как обычно, в окружении всех этих девиц, ну, ты знаешь, Мила терлась рядом. Короче, мы такие идем, он нас не сразу заметил, а потом аж шею вывернул, ручкой махал. Но ты — кремень! Молодчина! Ни один мускул не дрогнул! Вот это выдержка!

— Самовлюбленный болван! — в сердцах бросила Аня. Если быть объективными, это не совсем соответствует истине. Самовлюбленный — да, но не болван. Но я не стала с ней спорить. Все-таки девчонки здорово поддержали меня, хотели как лучше. Ну, пусть будет болваном. Мне-то что?

Мне-то что… Мне-то было плохо, очень плохо. Знаете, когда наркоз делают перед какой-нибудь операцией, то вроде бы ты ничего не чувствуешь. Но потом действие лекарства кончается и приходит боль. Еще, говорят, сильный шок сначала препятствует боли, но шок проходит, и тогда боль берется за тебя по-настоящему. Вот и у меня так: после рассказа Севы я как раз и впала в ступор, подруги были наркозом, я продержалась за счет них до конца занятий.

Но когда я выходила из школы, то снова увидела Артема. Вот тут мой организм окончательно сдался, колени подогнулись, я чуть было не рухнула, если бы не Сева и девчонки: они вовремя подхватили меня и почти вынесли со двора.

Я ждала — вот сейчас Артем нас догонит и потребует объяснений. Но он и шагу не сделал. Да и зачем ему? Ведь я — такая же, как все! Мы и так встречались довольно долго. Для Артема срок нереальный. Я побила все рекорды. Наверное, я действительно дурочка, как и все его девушки. Попалась и решила почему-то, что он влюбился. Такие, как он, не влюбляются.

Сева все время держал меня за руку. В маршрутке уселся рядом, Полинка не препятствовала.

— Хочешь поменяться телефонами? — неожиданно даже для самой себя предложила я. Сева вздрогнул, как будто испугался. Потом я увидела, что он улыбается:

— Ты действительно хочешь поменяться со мной телефонами? — Сева определенно радовался.

— Да, я хочу, чтоб ты прочитал нашу с Артемом переписку, а потом сотри все.

В одно мгновение лицо его стало серьезным, он выслушал, кивнул и взял мою трубку. Я получила взамен другую, еще теплую от ладони Севы.

Дома я даже не взглянула на Севин телефон. В другое время, наверное, мне было бы любопытно, но не сейчас.

Пару раз звонили Севины друзья, я вяло ответила, потом хотела было отключить телефон, но позвонил Сева. Странно было отвечать на свой собственный номер, зная, что твою трубку держит в руках другой человек.

— Ксюша, я не стал читать вашу переписку, я просто стер все. — Сева говорил тихо и печально.

Я поблагодарила.

— До завтра? — спросил он.

— Увидимся…

И потянулись противные серые дни, похожие один на другой. Я старательно избегала Артема. А он словно специально все время крутился у меня перед носом. Я постоянно сталкивалась с ним на переменах. Эти встречи меня не радовали. Артем, как всегда, был в центре внимания, он громко похвалялся своими победами, причем я на его месте не стала бы афишировать интимные подробности своей жизни. Но, как говорится, по себе не судят. Кто я, и кто он…

Я уже говорила о том, что парни сплетничают ничуть не меньше девчонок. Артем не исключение. Однажды я услышала, как он на весь коридор распространялся о том, как был в гостях у девчонки, неожиданно вернулись ее родители, и Артем забрался под кровать… Естественно, ребята, собравшиеся послушать, громко ржали и задавали всякие вопросы, типа: «Вы были голые?» Я не знаю, называл ли он имя той девчонки, дальше он поведал о своем долгом лежании под кроватью, а когда понял, что о нем попросту забыли, стал дергать девчонку за ногу… чем закончилась история, не слышала.

Если Артем хотел таким способом добиться моего внимания или, может быть, ревности, то он ошибся. Я не почувствовала ничего, кроме отвращения.

Все эти дни я была несказанно благодарна Севе за то, что он разоблачил коварного Артема.

8. Ветрянка в день рождения

С утра я почувствовала, что заболеваю. Не очень приятно, конечно, но я постаралась не обращать внимания на слабость и озноб. Подумаешь, ну, простыла, это не повод для того, чтобы отменять день рождения. Вечером должны были приехать родственники и девчонки пообещали зайти. Вообще-то я собиралась устроить вечеринку в субботу. Но день рождения — это день рождения! К тому же чем дольше отмечаешь, тем лучше.

В школе мне устроили овацию и попытались потаскать за уши, но я не далась. Особенно усердствовали Колька с Владом. Кое-как отделалась от них, пообещав предоставить им свои уши на вечеринке. Отстали.

Пригласила весь класс, пусть приходят, как-нибудь разместимся.

Целый день была как на крыльях, но к вечеру совсем расклеилась. Маме не стала говорить, подумала: вот уйдут гости, тогда и скажу. Выпью горячего чая с медом, высплюсь, и все будет хорошо.

Первой всполошилась бабушка:

— По-моему, ты вся горишь! — испугалась она.

— Нет, нет, — соврала я, — это от волнения.

Я знала, что последует за ее словами, сейчас все по очереди приложат ладони к моему лбу: мама, папа, потом тетка, дедушка и моя двоюродная сестра. Хотя сестра, возможно, не станет.

— Все нормально! — Я рассмеялась. — Вы хотите, чтоб я легла в постель?

Конечно, взрослые отрицательно закрутили головами.

Папа пригласил всех к столу. Праздничный стол у нас накрывает папа, я помогаю. Это из-за родственников. Мама терпеть не может условностей: всех этих многочисленных приборов, салфеток и прочего. Остальные, и я в том числе, воспитаны прабабушкой. Так что мама готовит, мы с папой накрываем.

Мы расселись. Естественно, дедушка взял слово. Он поднялся, с улыбкой качнул бокалом и долго говорил о том, какой это важный день, когда девушка вступает в шестнадцатилетие и бла-бла-бла…

Родственники слушали, благосклонно кивали, поглядывали на меня с умилением. Полинка закатывала глаза с мученическим выражением, Аня уткнулась в тарелку. Мама терпела. Все, как обычно.

Наконец, дедушка закончил свой витиеватый тост и перешел непосредственно к подарку. Он сказал, что на семейном совете было решено подарить мне некоторую сумму, чтоб я могла распорядиться ею по своему усмотрению. Затем он торжественно вручил мне конверт и посоветовал разумно потратить подаренные деньги.

— Надеюсь, вы не против? — спросил он у родителей.

— Конечно, конечно! — одновременно крикнули мама и папа.

Поля хихикнула. Аня с недоумением посмотрела на нее и снова уставилась в тарелку.

Я чинно поблагодарила родственников за подарок и положила конверт на стол.

Мне было нехорошо, свет резал глаза, болела голова, першило в горле. «Скорее бы все закончилось», — думала я. Есть не хотелось, но, чтоб не привлекать к себе внимание, я положила на тарелку салат и сделала вид, что ем.

— Ксюша, ты на диете? — поинтересовалась бабушка.

— Правильное решение, — подхватил дед. — Вот Викуся изящная девочка. — Дед с гордостью посмотрел на мою двоюродную сестру. Она настолько худая, что ключицы и лопатки выпирают наружу. По ней можно изучать строение скелета. Не понимаю, чему так радуются ее родители и дед с бабушкой. Она же просто кошмарно выглядит! А меня, между прочим, они считают толстой. Они, конечно, не говорят об этом прямо, боже упаси! У нас не принято. Они говорят так:

— Викусе, конечно, повезло с конституцией… А ты, Ксюша, занимайся. Можно рассыпать на полу коробок спичек или колоду карт и собирать по одной. То есть наклоняешься за каждой картой или спичкой.

Дедушка еще любит показывать весь этот процесс. Он рассыпает и собирает. Правда, не все, штук пять карт или спичек, остальное потом собираем мы с мамой.

Мой день рождения не стал исключением. Дедушка потребовал коробок спичек и рассыпал их по паласу.

Полька откровенно потешалась. Она полненькая, но не комплексует. Поэтому все разговоры по поводу похудания ее смешат, особенно когда она смотрит на Вику. Папа обижается на деда, мол, Вика — любимая внучка, а я — так… Ничего удивительного, Вика с самого рождения живет с ними, ее родители совсем недавно получили квартиру. Естественно, дед с бабушкой к ней привыкли, и потом, она дочь их дочери. На самом деле, это я сейчас так рассуждаю, а была маленькой — не понимала. Я думала, что Вика настоящая внучка, а я — не очень. Смешно.

Наконец дед посмотрел на часы и сказал:

— Уже восемь. Пожалуй, нам пора, — и попросил папу вызвать такси.

Как только семейство уехало, девчонки повеселели. Мы ушли в мою комнату и поболтали немного. Полина спросила, не звонил ли Артем. Я покачала головой.

— Может, еще позвонит? — предположила Аня.

— Ну, не знаю, — фыркнула Поля, — позвонит, не позвонит… в любом случае после того, что он сделал, надо его гнать в три шеи!

Я вздохнула и промолчала. История с эсэмэсками не давала мне покоя.

— Послушай, — прищурилась Полинка, — ты что, все еще думаешь о нем?

— Чего ты привязалась, — поморщилась Аня, — забыла, как сама лезла на стенку из-за Севы?

— Это совсем другое! — парировала Полинка.

Я закрыла глаза. Хотелось выключить свет и лечь под одеяло.

— Что-то ты квелая, — заметила Полина.

— Не знаю, простыла, наверное, — ответила я.

— Ты ложись, а то еще разболеешься. Если что, завтра в школу не ходи. Но чтоб к субботе была в лучшем виде!

— Постараюсь…

Но я все-таки нашла в себе силы и вместе с родителями проводила девчонок до дома. И только перед сном поняла, что заболела основательно. Градусник показал 38,8.

— Ничего себе! — испугалась мама.

Я выпила таблетку. Зазвонил телефон.

— Это тебя, — сказала мама, протягивая трубку.

— Ксюша — услышала я знакомый голос.

— Да…

Я ждала этого звонка. Возможно, другая на моем месте бросила бы трубку или крикнула что-нибудь типа: оставь меня в покое! Но я не сделала ни того ни другого. Я молчала. Мама вопросительно посмотрела на меня и вышла из комнаты, тихонько прикрыв дверь.

— С днем рождения. — Голос звучал чуть насмешливо, впрочем, как и всегда.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Извини, что так поздно. — Голос заметно окреп. — Набирался смелости…

Мне показалось, Артем усмехнулся.

— Это все? — Я начала злиться.

— Нет, я только начал.

Я поплотнее прижала трубку к уху.

— Ксюша, я никому не показывал твои эсэмэски, — вдруг выдал Артем.

Я вздрогнула и чуть не выронила трубку.

— Что? — пролепетала.

— Я не показывал твои эсэмэски Севе, и вообще никому не показывал, — повторил Артем.

— Ты не… — Я замотала головой и все-таки уронила трубку. — Извини, — крикнула поспешно, подхватив ее на лету. — Но Сева сказал… — Я запнулась и прикусила губу. Я проговорилась!

— Ксюша, я все знаю, — мягко перебил Артем.

У, как мне стало стыдно! Невыносимо! Я поверила ему. Сразу! Без вопросов. Но Сева! Выходит, Сева соврал? Зачем? Мы же друзья?! Я вспомнила Севин взгляд, как он смотрел мимо меня, когда говорил: «Ксюша, Артем слишком много говорит о тебе… не мое дело, но… он хвастает… он показывал всем твои эсэмэски, я лично видел…» Он тогда много чего говорил, и я поверила. Если бы Сева пытался просто рассказывать об Артеме гадости, я бы отмахнулась. Но эсэмэски!

А ведь я, дурочка, еще и телефонами с ним поменялась! Он же наверняка читал нашу с Артемом переписку. Прочитал, а потом тщательно стер. Я же попросила.

— Почему ты мне не сказала? — спросил Артем.

Я почувствовала, что краснею.

— Не знаю, — честно призналась.

Я вспомнила тот день, когда меня под руки вывели из школы. Сева спешил поскорее увести меня со двора, мимо поджидавшего Артема. Он, ничего не подозревая, шагнул мне навстречу, но я убежала с пылающими щеками, едва сдерживая бешеное желание разбить телефон прямо перед носом у этого высокомерного, самовлюбленного красавца!

— Ты мне не доверяешь? — спросил Артем.

— Послушай, Артем, я не то чтобы… Я не могла… то есть я не думала, что…

Я задохнулась и замолчала, готовая заплакать по обыкновению.

— Ладно, не грузись, — миролюбиво произнес он, — я все понимаю.

— Как ты узнал? То есть я хотела спросить, ты догадался или кто-то сказал? Хотя кто мог сказать? Ведь никто же не знал… или все-таки знали?

— Севка сам виноват. Когда вы с ним обменялись телефонами, он первым делом мне похвастал. Вот, мол, Ксюша мне свой телефон доверила. Я почти сразу догадался, что здесь что-то не то. Ты ни с того ни с сего перестаешь меня замечать, ходишь чуть ли не с охраной, — я услышала, как он усмехнулся, — а на следующий день Сева хвастается телефоном. Вот я и решил навести справки по своим каналам.

— А потом? — спросила я.

— Потом? — Он снова усмехнулся. — Марта рассказала мне об одной интрижке.

— Марта? — я вообще перестала что-либо понимать.

— Осенью твои подружки решили тебя разыграть и отправили тебе с моего телефона эсэмэски, помнишь?

Упс! Вот это да! Выходит, кто-то из моих подруг отправил мне ту самую эсэмэску, после которой вся эта история и началась?

— Честно говоря, не припомню, — неумело соврала я.

Артем расхохотался:

— Ваше высочество, принцессам по статусу врать не положено. К тому же у тебя плохо получается. Ты же после той эсэмэски на меня внимание обратила, я знаю.

— Ну…

Хорошо, что Артем меня не видел, я покраснела, как свекла. Щеки точно, в зеркало увидела.

— Ладно, забудь, — откликнулся он.

— Нет уж, начал говорить, так говори до конца, — потребовала я.

— Чего тут рассказывать. И так все ясно. Девчонки хотели подшутить, а у нас все завязалось всерьез. Или ты так не считаешь? — спросил Артем.

— Не знаю…

— А то, что ты Севе нравишься, тоже не знаешь? — иронизировал Артем.

— Допустим, знаю, — нехотя призналась я.

— Ну вот, все сходится, — терпеливо объяснял Артем. — Твоя подруга Полина раззвонила всей школе о своих чувствах к Севке. Севка заявил, что ему нравишься ты. Полинка решила отомстить, но не Севе, а тебе. Марта почему-то решила, что ты во всем виновата, и предложила интрижку с эсэмэской. Они думали тебя таким образом наказать, знаешь ли, — самодовольно закончил Артем.

У меня кружилась голова, телефонная трубка в руке накалилась, ухо горело.

— Наказать? Меня? Но за что?

— Как за что? — удивился Артем. — За то, что ты самая красивая девчонка в классе, да и во всей школе, за то, что за тобой бегают почти все парни, за то, что Сева предпочел тебя. У вас же так принято?

— У кого это, у нас? — переспросила я. Я чувствовала, как мое сознание плывет и раздваивается. «Все-таки температура поднялась», — решила я. Мне хотелось лечь и уснуть, но в то же время мне просто необходимо было выяснить все до конца. Голос Артема то пропадал, то возвышался и заполнял собою комнату, как будто я переключилась на громкую связь. Я еще думала, интересно, слышит ли нас мама?

— Да у вас, у девчонок, — продолжал Артем, — вы же только тем и занимаетесь, что строите друг другу мелкие пакости.

— Почему…

Мне хотелось сказать ему, что мы не всегда так относимся друг к другу, что Полинка — моя лучшая подруга. Всякое, мол, бывает. Она очень злилась на меня из-за Севы, я же понимаю. Но ничего этого я не сказала.

— Ксюша, да ну их, — сказал Артем, — давай завтра увидимся, я страшно соскучился. А ты?

— А? Да… я тоже… но ты мне так и не сказал, откуда узнал о Севе и его вранье с эсэмэсками? — не отставала я, хотя, если честно, мне довольно трудно было удерживать нить разговора.

— С эсэмэсками проще некуда, — объявил Артем. — Севка с Аней снюхались, когда спектакль готовили. Они вместе все и придумали.

— Шутишь! — крикнула я. Вот это да! Тихушница Анька решила меня подставить! Но зачем? — Откуда ты знаешь?

— Ха! Проще простого, — выдал Артем. — Влад разболтал, он же известный сплетник. Слышал, как они договариваются, рассказал Марте, а она уже — мне.

И тут я вспомнила. Я вспомнила чью-то тень на подоконнике, вспомнила, как пробежавшая девчонка показалась мне знакомой. Ведь это все было как раз после спектакля. Аня куда-то исчезла, а на самом деле не исчезла, а следила за нами, или за мной?

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Каждый из заговорщиков преследовал свой интерес. — Артем понизил голос до шепота. — Севе нравишься ты, Аня влюблена в меня.

Я ничего не сказала, но подумала: все, это полная…

— Удивлена? — спросил Артем.

— Да уж…

— Слушай, давай забудем их всех, а? — попросил Артем. — Я хочу завтра поздравить тебя с днем рождения. Нам необходимо увидеться и отпраздновать наше примирение. Ты как?

— Да, отлично, — слабо выдохнула я. — Только один последний вопрос: что за история с прятками под кроватью?

— А! — Артем рассмеялся. — Я же специально для тебя рассказывал.

— Правда? — обрадовалась я.

Я хотела сказать, что так и знала с самого начала, но вовремя передумала. Пусть считает, что я ревную. Ему это нравится.

— Значит, ничего не было?

— Честно говоря, было. Еще в детском саду, — признался Артем, — у меня была подружка, мы жили в одном доме, однажды я пришел к ней, когда ее родителей не было. Мы заигрались. Вернулись родители, я почему-то испугался и залез под кровать. А подружка обо мне забыла.

Я засмеялась:

— Забавная история…

— Вот, ты смеешься, а мне ужасно обидно было, я чуть не плакал.

— Как же ты выбрался? — спросила я.

— Я устал лежать и, чтоб напомнить о себе, стал хватать подружку за ноги. Она вспомнила обо мне и велела вылезать, тут меня и родители увидели. И тоже смеялись, — закончил свой рассказ Артем.

— Да уж, бедный ребенок, но если бы я увидела пыльного карапуза, выбирающегося из-под кровати, я бы тоже смеялась, уж извини.

— Что ж, я рад, что развеселил тебя. Не хотелось бы, чтоб ты расстраивалась из-за пустяков. «Вот притворщик, можно подумать, он действительно озабочен моим настроением. Хотя кто его знает».

— Принцесса, почтительно припадаю к вашей нежной ручке, желаю спокойного сна, приятных сновидений и еще раз — с днем вашего августейшего рождения! До завтра, любовь моя?

— До завтра…

Я оторвала трубку от уха и бросила ее подальше на одеяло. На большее сил не хватило.

Я попыталась уснуть, но вместо сна я провалилась в черноту, наполненную осколками зеркал, я падала сквозь них, меня крутило и поворачивало, осколки скрежетали и крошились с противным хрустом, я вскрикивала и рвалась наверх, вываливалась из кошмара и снова погружалась в него.

Утром я уже ничего не соображала. Смутно помню, как мама меряет мне температуру, потом вызвали «Скорую». Врач сказал: ветрянка. Вот это да! Подарочек на день рождения.

Неужели ветрянка такая серьезная болезнь? Да ведь ею же все дети болеют — и ничего. Врач мне объяснил, что дети болеют в раннем возрасте, а я уже взрослая. Взрослые переносят ветрянку плохо. Могут быть осложнения. Он сделал мне укол. Температура немного спала. То есть была 40, а стала 38,8.

Звонила Полинка, но мама сама с ней разговаривала. Да и не было у меня сил что-то выяснять. Потом, все потом.

Артем, кажется, тоже звонил. Они звонили, звонили. Но ко мне никого не пустили. К вечеру температура снова поднялась, и меня отвезли в больницу.

9. В больнице

Меня положили в отдельную палату и сразу поставили капельницу. Стало легче. Приехали родители, привезли маленький телевизор, чтоб не так скучно было. Друзей ко мне не пускали, хотя мама рассказала, что Артем страшно переживал за меня и пытался проникнуть ко мне в палату, но его засекли и выпроводили.

Он засыпал меня эсэмэсками, спрашивал, как я себя чувствую, чего мне принести, чем помочь. Но когда понял, что никакой особенной опасности нет, сразу же начал посмеиваться надо мной и моей ветрянкой. Он спрашивал, как это меня угораздило подцепить младенческую болезнь. Интересовался, не пострадала ли моя внешность от этого ужасного недуга, и пугал, что теперь я вся буду в зеленке. Он написал мне: «Ты теперь в крапинку?» Или еще так: «Тебе идет зеленый цвет?» В общем, всякую чушь. В другое время я, наверное, посмеялась бы с ним вместе, но когда ты лежишь в больнице, вся в трубочках от капельниц, и в страхе перед собственным отражением в зеркале, не слишком тянет веселиться. Особенно если учесть отношение Артема к своей внешности и внешности тех, кто его окружает.

Я получала его эсэмэски и раздражалась до слез. Но виду не показывала, отвечала: «Я теперь стану лягушкой и уйду жить на болото».

Артем тут же реагировал: «С такими чудными бородавочками… принцесса-лягушка!»

Я отправила в ответ: «Ничего, дождусь своего принца».

Артем не растерялся: «Немедленно пойду учиться стрелять из лука».

Когда он мне звонил, я старалась выспросить у него школьные новости. Особенно меня интересовал Сева. Но Артем старательно избегал этой темы.

Звонила Полинка. Она долго распространялась о том, как в детстве болела ветрянкой, потом вспомнила и перечислила все болезни, которыми ей удалось переболеть. Я слушала из вежливости, хотя очень хотелось послать ее подальше.

Ни она, ни Аня не знали, что мы с Артемом помирились. А знал ли Сева?

Он почему-то не звонил. Возможно, у них с Артемом был какой-то разговор. А как же иначе, ведь Сева не мог не знать о том, что я в больнице. Мы не ссорились, значит, Артем все-таки поставил его в известность. Теперь Сева, наверное, просто боится. Я никак не могла себе объяснить, зачем Сева пошел на эту дурацкую интригу. На что рассчитывал?

До этой истории с эсэмэсками я относилась к нему очень хорошо. Если бы не Артем и Полинка, я стала бы с ним встречаться. Но я же не виновата в том, что все получилось именно так.

Парни часто ведут себя просто глупо. Я лично так считаю: если тебе нравится девчонка, то ты подойди и скажи ей об этом, а не дожидайся, пока она начнет встречаться с другим. Но если уж ты упустил ее, то по крайней мере не опускайся до мелкого пакостничества, попахивающего подлостью.

Поступки людей часто ставят меня в тупик. Если бы то же самое сделал Влад, я бы не удивилась. Но Сева такой хороший, такой обаятельный, симпатичный. Короче, почти идеальный. Когда такой парень выделывает какую-нибудь глупость, я просто теряюсь.

Аня вот тоже. Правильно говорят: в тихом омуте черти водятся. Ей-то я что сделала? Стала встречаться с Артемом? Ну и что? Могла бы сказать честно. Полинка из-за Севы вон какой скандал устроила, а эта тихо-тихо следила, пряталась по углам и вынашивала планы мести.

Нет, ничего я не понимаю в этой жизни.

Пять дней я лежала в больнице, и все эти дни я думала: как жить дальше? Как выходить из этой ситуации? Как же бывает тяжело! Просто руки опускаются!

Меня выписали, но я по-прежнему не виделась с друзьями. Изнывала от неизвестности дома. Я даже читать не могла. Как тут сосредоточишься на чтении, если все мои мысли крутились вокруг запутанного клубка: Полинка, Сева, Артем, Аня, Марта. Кто там еще? Иногда мне хотелось, чтоб Сева влюбился в Полинку, а Артем в Аню, пусть бы они встречались, а меня оставили в покое. Но я понимала — это невозможно. Артем таких девчонок, как Анька, в упор не видит. Так что все ее усилия были тщетны. Сева и Полинка — это вообще нонсенс. Слишком разные, ничего общего. Да и остыла Полинка, Сева ее уже не интересовал так, как раньше.

Вот возьму и влюблюсь в Колю, а что? Он хороший. Уж точно лучше Севы и Артема. С ним проблем не будет. Девушки у него нет. Я ему давно нравлюсь. Завидовать некому, если и есть, то это тайные завистники. Но уж точно, никто не станет мне угрожать, толкаться в коридорах, говорить гадости, пускать сплетни и сочинять небылицы. Решено! Как только приду в школу, сразу же поговорю с Полинкой и Аней, надо расставить все точки над «i».

С Севой вообще перестану общаться. Хватит с меня. И с Артемом нужно завязывать. Слишком дорого обходится. Как ни крути, а все-таки он — самовлюбленный болван!

Так я думала. Но решить всегда проще, чем сделать.

Я вернулась в гимназию. Притихшая, похудевшая, со скромным хвостиком на затылке, с вымученной улыбкой.

— Ах, какая ты бледненькая! — восклицали учителя и девчонки. От недоброжелательства не осталось и следа. Меня все жалели, сочувствовали, советовали не напрягаться, побольше гулять, лучше кушать. Прямо дом родной, а не гимназия!

Артем, как только увидел меня, так и бросился навстречу.

— Наконец-то, принцесса! — воскликнул он. — Надеюсь, ты здорова? — заботливо спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Ты как-то осунулась — Он посетовал. — Надо губы подкрасить и ресницы…

Я только вздохнула в ответ.

— Я без тебя соскучился, а потому с головой ушел в учебу, — распинался Артем. — Отчего ты смотришь букой?

— Что-то у меня голова болит, — соврала я.

— Принцесса! Оставь, пожалуйста, свои женские капризы! — возмутился Артем. — Увидимся после занятий?

— Меня отец забирает, — напомнила я.

— Так позвони и скажи, чтоб не приезжал. — Он пожал плечами: — Я вообще не понимаю, ты что, маленькая девочка?

Я слабо улыбнулась, ну, конечно, как я могла забыть! Это же Артем!

— Хорошо, я позвоню…

Я никогда не рассказывала Артему о том, как меня преследовали его многочисленные поклонницы. Как-то неудобно было. Не начинать же сейчас.

— Увидимся!

Поговорили и разошлись по классам.

Нет, все-таки я не любила Артема…

Мы поругались в тот же день. Артем буквально заставлял меня веселиться, а у меня не было настроения. И еще, он несколько раз спрашивал, можно ли второй раз заболеть ветрянкой. Это, знаете ли, неприятно, как будто я заразная какая-то. Естественно, мы поцапались и разошлись по домам надутые и недовольные друг другом.

Я еще подумала, что у нас по телефону получается лучше общаться.

Вечером Артем снова засыпал меня любовными эсэмэсками, я посмеялась и смирилась. Мне по-прежнему льстило его внимание.

10. Масленица

Первая, кому я рассказала о национальной деревне, была, конечно, Полина.

Потом она все время вспоминала и твердила: надо сходить, надо обязательно сходить… Но нам все никак не удавалось. То я болела, то было холодно, то сильные снегопады. Да и повода не было. Но едва наступил март, началась Масленица, и у меня родилась грандиозная идея: а что, если собрать друзей и пойти всем вместе? Там теперь здорово, народные гулянья, блины, выступления всяких народных ансамблей и так далее.

Еще у меня была надежда, что наконец-то удастся со всеми поговорить и выяснить отношения, не ссориться, а разобраться. После того что я узнала от Артема, мне было трудно относиться к Полине и Ане по-прежнему, не говоря уже о Севе. Но все-таки я спросила у Полинки, правда ли, что она устроила тот розыгрыш с эсэмэской якобы от Артема. Мне хотелось многое узнать. Но Полинка не очень-то жаждала вспоминать нашу осеннюю ссору. Сева меня избегал. С Аней мы вообще почти не разговаривали. Я все искала повод, чтоб подойти к ней. И вот повод нашелся.

Полинка обрадовалась:

— О! Масленица! Это круто! Я — за. Когда идем?

— Думаю, в субботу, — ответила я. — Ты можешь договориться с Аней и Севой?

— Конечно, какие проблемы?

— Вот и отлично. А я организую ребят, ну и Артема приглашу.

Полинка рьяно взялась за дело. Не знаю, что она там говорила, но Сева и Аня решили пойти. Это радовало.

Влад и Колька отреагировали мгновенно. Согласились. Артему идея тоже понравилась.

Единственная проблема заключалась в том, что мы никак не могли договориться, где и когда встречаемся. Одному было неудобно там, другой не мог в конкретное время. В итоге договорились встретиться на месте, около полудня. Опоздавшие подтянутся самостоятельно.

Разумеется, я подробно объяснила, как добраться до деревни. Парк Победы знали все, так что я была уверена: никто не потеряется.

В субботу мы с Полинкой немного задержались. Во-первых, она зашла за мной позже, чем собиралась, да и я слишком долго готовилась. Очень хотелось произвести на всех впечатление.

В итоге мы выскочили из дома только в начале первого. Когда ехали в маршрутке, позвонил Артем.

— Ты где? — недовольным голосом спросил он.

— Ой, извини, мы уже едем, сейчас будем, буквально через несколько минут, — начала оправдываться я. — Ты уже нашел деревню?

— Нет, мы туда не дошли, сидим в кафешке у входа в парк Победы, ждем тебя.

— Я с Полиной… ты не один?

— С приятелем. Тут полно народа, массовое гулянье. И мне пока не нравится, не понимаю, что тут хорошего? — Он явно злился.

— Ладно, сидите в кафе, мы скоро.

Я начала нервничать. Полинка предложила позвонить Владу и Кольке, если они уже приехали, то могли бы встретиться с Артемом и подождать нас.

Влад и Колька в это время бродили вокруг военной техники и были в полном восторге. С ними была Марта, и они особенно не страдали. Даже наоборот. Я уговаривала их найти Артема, они пообещали, вот только посмотрят все и найдут…

— А как же Аня и Сева? — спросила я у Полинки.

— По-моему, они должны прийти вместе. А что там у ребят?

— Они рассматривают военную технику и абсолютно счастливы, — ответила я, — боюсь, им не захочется идти в деревню.

— Но ведь там тоже прикольно, — напомнила Полинка.

Мы подъехали. Выскочили из маршрутки и побежали в кафешку, где Артем должен был нас ждать. Но там никого не было.

— Наверное, они встретились с ребятами, — решила я. Мы понеслись короткой дорогой.

Полинка все время крутила головой и восклицала:

— Ух ты! Смотри, танки! Вау! Это же настоящие вертолеты!

— И ты туда же, — возмущалась я, — давай быстрее, мы же не за этим сюда пришли.

Минут через пятнадцать мы увидели вывеску и бревенчатую избу.

— Смотри. — Я показала Полине на вывеску. Но она в этот момент заинтересованно разглядывала старинный городской трамвай.

День выдался по-весеннему солнечный и, хотя все вокруг было покрыто снегом, все равно чувствовалась весна. Таяли сосульки, на тропинках снег размок и превратился в грязноватую ледяную кашу. Народу действительно было много. Повсюду с лотков и в киосках продавали блины. Прямо возле дорожек стояли столы с самоварами. Люди целыми семьями гуляли, ели блины, пили чай, фотографировались. Со всех сторон неслась музыка, народные песни перебивали эстрадные шлягеры. Одним словом, веселье.

— Где же они могут быть? — спросила я. И вдруг обнаружила, что Полинки рядом нет.

— Вот бестолковка! — в сердцах прошептала я. Вокруг сновали незнакомые люди, я стояла среди них и растерянно оглядывалась. Потом все-таки догадалась, отошла в сторону и отправила всем сообщения: «Вы где?»

Ответил Влад: «Мы у военных вертолетов, а ты где?»

«Я возле входа на территорию деревни. Где встречаемся?» — спросила я.

«Стой там».

Я стояла в снегу и чувствовала, что у меня промокли ноги.

«Я буду в Девичьей башне, приходите!» — написала я и побежала по улице «деревни».

С Севой мы столкнулись у замка царицы Тамары. Он был один. Было глупо делать вид, что я его не заметила. К тому же получалось, что я как бы сама его и пригласила. Пришлось подойти. Сева смутился и обрадовался одновременно.

— Привет, ты уже здесь… здорово, а то я целый час брожу, не могу ни с кем встретиться, — сказал он.

Я поздоровалась, не молчать же.

— Я Полинку потеряла. Только что была рядом, оглянулась — ее нет, — пожаловалась я. — Ребята у вертолетов застряли.

— А мы с Аней разминулись, — признался он и развел руками.

— Давай, ты звони Ане, я — Полинке, — предложила я.

— Что говорить?

— Скажи, что встречаемся в Девичьей башне.

— А где это?

— Да вот же, за твоей спиной! — Я развернула его и ткнула пальцем в башню из красного кирпича.

— Прикольно, — сказал Сева, рассматривая башню. — Только, почему здесь? Надо было где-нибудь, где блины готовят. Это же азербайджанское подворье, вот тут написано.

— Какая разница, сейчас все соберутся, и пойдем куда-нибудь еще, — ответила я.

— А кто будет? — спросил Сева, озираясь по сторонам.

— Свои, — коротко ответила я. У меня появились время и возможность для выяснения отношений с Севой. Надо было срочно этим воспользоваться.

Мы вошли башню, в уже знакомое мне помещение с камином. Сева был очень напряжен. Он же понимал, что не миновать объяснения со мной. Наверное, готовился. Ведь если бы он не хотел, то просто не пришел бы.

Мы заказали чай. Пока ждали его, я рассказала Севе о том, как мы были здесь в Рождественский сочельник. Время уходило, а мы так ничего и не выяснили, то есть я не выяснила.

— Тут неплохо, — признался Сева, — хотелось бы все осмотреть, я же толком ничего не видел.

— Успеешь, — заверила его я. — Сева, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Я? Э-э-э… да, то есть нет… о чем?

— Ты знаешь о чем. — Я решила быть настойчивой.

— Не думаю, что это хорошая идея, тем более сейчас…

В этот момент дверь распахнулась и ввалились все наши в полном составе. Даже Полинка с Аней нашлись.

— О, какие люди! — воскликнул Коля.

— Мы там мерзнем, а они тут чайком балуются, — подхватил Влад. — Эй, подвиньтесь, дайте и нам место! — Одного стола нам явно было недостаточно. Влад потеснил Севу и усадил Марту и Аню. Полинка устроилась рядом со мной. Коля и Влад пододвинули две табуретки, стоявшие у камина.

— Ксюха, идея — супер! — похвалила Марта. — Я давно так не веселилась.

— Привет, ребята, я так рада, что вы наконец нашлись! — обрадовалась я.

Артем плюхнулся на скамейку рядом со мной и сразу же начал воспитывать:

— Ксюша, Сусанин по сравнению с тобой просто отдыхает.

Вместе с Артемом присел незнакомый парень.

— Рома, — представил его Артем, — Ксюша и Сева, — назвал он наши имена. Видимо, с остальными Рома познакомился чуть раньше.

— И давно вы тут сидите? — поинтересовался Артем.

— Минут пятнадцать, — ответила я.

— Понятно. Ты же вроде с Полинкой была?

— Ну да, только она потерялась — Кажется, Артем приревновал меня к Севе. Только разборок мне сейчас не хватало.

Но скандала не получилось. Полинка стала рассказывать, как она увидела Аню, и, пока они разговаривали, я потерялась. Все шумно принялись рассказывать друг другу о своих впечатлениях. Влад и Коля наперебой восхищались техникой: а ты видал, там же «Тигр» настоящий… а вертолеты! Они же совсем недавно считались засекреченными… что, правда, на этом спусковом аппарате Гагарин приземлился… Мальчишки, что с них взять. Артем замолчал. Время от времени он бросал недовольные взгляды на Севу. А я заметила, что Рома смотрит на меня не отрываясь.

Колька с Владом прикалывались по обыкновению. Марта смеялась, Полинка строила глазки Роме, Аня изредка переговаривалась с Севой.

Выпили по стакану чая и решили идти дальше. Все хотели блинов, оказывается, до сих пор никто их так и не попробовал.

На улице Артем демонстративно взял меня за руку. Полинка повисла на Роме. Сева шел рядом с Аней. Влад, Колька и Марта так спелись, что не желали расставаться.

Сначала мы посетили русское подворье и украинский хутор. Там было особенно много народу, мы наелись блинов, предварительно отстояв в очереди. Потом нам захотелось найти местечко потише, и мы забрели в китайскую пагоду. Там было свободно, хотя и прохладно, потому что пагода скорее напоминала беседку.

Всем хотелось посмотреть, как будут сжигать на костре чучело Зимы. Костер разложили на площадке в стороне от построек, видимо, чтоб не случилось пожара. По всей деревне бегали скоморохи и зазывали всех присутствующих принять участие в масленичных забавах: покататься на тройках над Волгой, водить хороводы, играть в разные игры, кататься с ледяных гор. На открытой сцене выступали коллективы художественной самодеятельности в национальных костюмах.

Влад хотел забраться на столб за призами. Но его отговорили. Слишком много желающих. Мы с Артемом пошли кататься на горку. Он больше не пытался меня воспитывать, зато заявил, что терпеть не может «музыку для бедных» и вообще — массовые развлечения не для него. Ради меня, мол, он готов на все, но в следующий раз сам выберет, где и чем мы будем заниматься. Я согласилась, конечно, зачем усложнять.

Сева и Аня куда-то исчезли. Я видела их в толпе, когда сжигали чучело Зимы, но потом они пропали.

Во время катания с горки я так вывалялась в снегу, что моя одежда изрядно промокла. Я стала замерзать, и меня снова отпаивали чаем и сушили у камина в башне.

К вечеру мы все устали. Домой возвращались в сумерках.

Артем отшил молчаливого Рому. Кажется, тот поехал провожать Полинку. Ребята от нас отстали по дороге.

Артем завел меня в подъезд и накинулся с поцелуями. Честно говоря, я терпела из вежливости. Меня мучил вопрос: удалось или не удалось задуманное мной мероприятие? И что я сделала не так? Аня и Сева не шли у меня из головы.

— Ты какая-то скованная сегодня, — обиженно заметил Артем.

— С чего ты взял, просто устала немного, — ответила я.

— Согласись, дурацкая затея?

Я кивнула. Действительно — дурацкая…

11. Как правильно бросить парня

Артем скоро изменил свое мнение. Неожиданно наши похождения стали общим достоянием и заинтересовали всю гимназию.

Ребята с азартом рассказывали, их слушали. Артем, естественно, не остался в стороне. Он блистал остроумием, вспомнил и присочинил множество смешных историй. В его изложении выходило, что мы чудесно провели время. Он вообще все умеет обернуть в свою пользу. Я слушала его и понимала: он меня раздражает.

Зато мы еще крепче сдружились с Колей и Владом. Заметив, что я захандрила, они взялись меня опекать. Видимо, между ними существовал какой-то договор. На уроках я сидела то с одним, то с другим. Они по очереди носили мою сумку и отстраняли особенно назойливых поклонников.

Они известные приколисты. Например, Влад наловчился говорить низким голосом:

— Мы с Николаем очень суровые.

— Да, — соглашался Колька, — я могу выдрать клок волос и даже не поморщусь! — Дело кончилось выдергиванием нескольких волосков из челки. Выражение лица — остервенелое. Малыши пугались, когда Колька с Владом брели по коридору на перемене и говорили о своей суровости.

Влад пообещал съесть ластик и съел. Я хотела его остановить, вдруг отравится.

— Ты не понимаешь, Ксюха, — Влад жевал кусок ластика, — я настолько суров, что могу съесть все, что угодно!

Нам тоже доставалось:

— Полина настолько сурова, — вещал Влад, — что решает примеры по алгебре из учебника по русскому!

— А то! — немедленно согласилась Полина. — А задачи по физике я делаю из учебника по истории.

Естественно, все ржали, а нашим двум суровым парням только того и надо было. Чтоб не быть единоличниками, они разделили класс на суровых и унылых. Унылые оказались в меньшинстве, в их число попала Аня, только потому, что на какой-то дурацкий вопрос она ответила: «Ребята, ну чего вы!»

Однажды Колька с Владом раздобыли где-то шляпу выпускника. Такая квадратная, с кисточкой. И Колька с умным видом просидел в ней всю алгебру. Учительница у нас нормальная, посмеялась, но снять не заставила.

В другой раз они щеголяли целый день в домашних тапочках. Причем у Кольки были такие розовые зайцы. Наверное, специально притащил.

Влад развел Кольку на «слабо», и тот признался нашей классной в любви, после чего попросил примерить ее знаменитые огромные очки в роговой оправе. Классная не обиделась, и Колька продемонстрировал нам свою физиономию, сразу ставшую похожей на мордочку черепахи.

Шалости, не всегда безобидные, легко сходили с рук друзьям-соперникам. Заводилой, конечно, был Влад. По его словам, он таким образом высмеивал наше мажорное болото. Как бы там ни было, но с Владом было весело. И он от меня ничего не требовал. А Кольку я вообще воспринимала как родного брата.

Но не все было так уж гладко.

Сева по-прежнему обходил меня стороной. Аня тоже.

Полинка вела себя как ни в чем не бывало. Я попыталась воззвать к ее совести: как ты могла и все такое…

Подруга искренне удивилась: да, подшутили, да, не совсем удачно. Но я же должна помнить, как Полина отговаривала меня встречаться с Артемом!

Я помнила.

Почему она не призналась сразу?

Да потому что я могла неправильно понять.

У Полинки на все был ответ. Я махнула рукой. Все равно она — моя лучшая подруга.

С Аней все оказалось сложнее. Она избегала объяснений со мной. Я предполагала, что они с Севой ушли в глухую оппозицию. На Аню я не обижалась. Если она действительно была влюблена в Артема, то ее можно было только пожалеть. Но с Севой все обстояло иначе. Я не то чтобы хотела отомстить… да что там говорить, хотела!

Нет, я не искала случая и ничего не планировала заранее. Случай сам подвернулся. Как-то, уже в апреле, ко мне зашла Полинка. Мы болтали ни о чем довольно долго. И она мне в конце концов поднадоела. День выдался теплый, солнечный. Мы вышли на балкон, и от нечего делать Полинка позвонила Севе.

Она некоторое время щебетала с ним, а потом сказала, что сейчас находится у меня. Оказалось, что Сева где-то неподалеку.

— Ну, заходи, — игриво предложила Полинка. Не знаю, что он там подумал, только очень скоро я увидела его и еще нескольких ребят, среди них я узнала Рому, но тогда я на это никак не отреагировала.

И началось. Ребята шутили, просили сбросить веревочную лестницу, потом зазывали нас выйти погулять. Мы, в общем, были не против, но, смеха ради, жеманно отказывались, говорили: «Маменька заругает», а сами, конечно, облокотившись на перила балкона, отчаянно кокетничали и предлагали ребятам взобраться к нам по стене. Сева был как бы в стороне от всех. Он молчал, только смотрел на нас. А меня так разобрало, я возьми да и скажи: «Знаете, кто мне на самом деле нравится?» Ребята заинтересовались и потребовали признания.

«Сейчас», — пообещала я. У меня было несколько новогодних фотографий со спектакля. Я быстренько сбегала за ними в комнату, вернулась и маникюрными ножницами, не слишком аккуратно, вырезала Севу.

— Ты что делаешь! — зашипела Полинка.

Но было поздно.

— Ловите! — крикнула я ребятам, бросая кусочек фотографии. Он покружил над их головами, а потом его чуть отнесло в сторону. Пока ребята тянули руки и со смехом толкались, мешая друг другу, Сева благополучно поднял с асфальта свое изображение. Я с интересом наблюдала за свалкой, но когда увидела в руках у Севы клочок фотки, расхохоталась и убежала с балкона.

— С ума сошла! — набросилась на меня Полинка.

Я упала на диван и давилась от смеха.

— Только не вздумай сказать, что я отбиваю у тебя парня! — еле смогла произнести я.

— И не подумаю! — гордо заявила Полинка. — Но что подумает он?

— А мне наплевать! — Я упала на спину и раскинула руки. — Как мне все надоело! — пожаловалась потолку.

— Правда? — ехидно спросила Полина. — И я тоже? В таком случае я ухожу.

Ну вот, опять обиделась.

— Иди, — равнодушно ответила я.

Но она не ушла. А пустилась в длинные разглагольствования на тему, как нехорошо так относиться к друзьям.

— Это ты мне говоришь? — Я поднялась и села на диване.

Еще немного — и мы бы поссорились, но в дверь позвонили, я пошла открывать и увидела Севу.

— Давай мириться, — сказал он с порога.

— Давай, — скорее от неожиданности согласилась я, и мы помирились.

Довольно скоро я поняла, что зря устроила весь этот балаган с фотографией, потому что Сева воспринял все за чистую монету и буквально начал преследовать меня.

Я оказалась в довольно двусмысленном положении. С одной стороны, я понимала, что нравлюсь Севе, с другой — он как будто меня ненавидел. Уж как только он не пакостил мне! Он не мог простить мне Артема. И вообще не переносил и злился, когда я встречалась с кем-то. Мы с ним постоянно ругались. Наши перепалки напоминали мне семейные сцены из старых итальянских фильмов.

«С кем ты вчера пошла домой?» — Сева страдал ревнивой подозрительностью.

«С девчонками», — честно отвечала я.

«Неправда! — Он заводился с пол-оборота. — Тебя видели с двумя парнями!»

И бесполезно было объяснять, что два парня — это Влад и Колька. Он не верил, а если и верил, то все равно ругался.

Часто он вел себя просто по-детски: как-то мы с Полинкой собрались в боулинг. Выходим из дома, все такие при параде, а Сева тут как тут. Я думаю: ну все. Он, как только нас увидел, злобно ухмыльнулся, налетел на меня, затискал, растрепал волосы. Вдвоем с Полинкой отбивались.

«Ты что, с цепи сорвался!» — орала я. А он — хоть бы что! Испортил настроение, авось теперь я никуда не пойду и ни с кем не встречусь. Такая вот логика.

Несколько дней не разговариваем, приползает тише воды ниже травы: «Прости…» Полинка крутит пальцем у виска. «Маньяк! Как хорошо, — говорит, — что я с ним не связалась!» Ей-то, может, и хорошо. А мне?

Мало того, Артем, когда узнал, что мы с Севой вроде как снова в хороших отношениях, устроил мне разнос. Как я могла помириться с человеком, который меня и, главное, — его, Артема, так подставил! Чего можно ждать от Севы?! Что меня с ним связывает?! Учинил мне допрос с пристрастием. А сам между тем совершенно спокойно разговаривал с Севой на переменах, они вообще как-то сдружились в последнее время. Я перестала что-либо понимать. От всех этих скандалов, беспричинной ревности, непонятных наездов у меня голова кругом пошла.

Я металась между ними. Что-то доказывала, убеждала. Причем меня не покидало чувство, что меня просто рвут на куски. Мой внутренний голос совершенно обессилел, выдавал только «ах» да «ох». Прабабушка не могла справиться с моими кавалерами. Приходилось все делать самой.

С Артемом мы виделись все реже, больше перезванивались. При этом он требовал от меня абсолютной преданности и верности, как будто имел какие-то права. Наши нечастые встречи скорее напоминали дуэли. Только сражались мы не на шпагах, а на словах. Словно участвовали в соревновании для двоих: кто кого сильнее заденет и за кем останется последнее слово.

Если я выигрывала, Артем с досадой говорил:

— Ты невыносима!

На самом деле, я могла то же самое сказать о нем.

Больше всего на свете я хотела, чтоб Сева и Артем отстали от меня. Наверное, из-за этого я сделала очередную глупость. У Артема был приятель — Роман, с которым мы познакомились на Масленице. С виду нормальный парень, без закидонов, учился в другой школе, так что общих друзей, кроме Артема, у нас не было. Я сразу поняла — Рома на меня запал, как только увидел. А мне в тот момент кто-то был нужен, совсем нейтральный, не из нашего круга.

Я стала замечать, как Рома дефилирует под моим балконом. Сначала решила — случайно. Но случайности повторялись ежедневно. Однажды я окликнула его. Как было не окликнуть, он целый час стоял и пялился на наши окна. Я наблюдала из-за занавески, а потом вышла на балкон.

— Привет!

Он обрадовался, прямо вспыхнул весь от счастья. Разговорились. Он предложил встретиться. Вот я и встретилась с ним пару раз. Ничего особенного, парень как парень, мне он показался неинтересным, даже скучным. И все бы ничего, но мне не повезло. Аня нас видела вместе. То ли опять следила, то ли случайно, не знаю. Скрепя сердце я, конечно, попросила Аню не болтать. С таким же успехом я могла появиться с Ромой в нашей гимназии и объявить: смотрите, я с этим парнем!

Аня первым делом сообщила Севе, а тот сделал так, чтоб узнал Артем. Мои друзья ничуть не изменились.

Я получила по полной программе!

Сначала — традиционный скандал с Севой. Никогда не забуду, как он волок меня за руку по улице и отчитывал, словно я сопливая девчонка, а он — строгий папочка.

У самого дома мне удалось вырваться. С пылающими от гнева щеками я бросила ему в лицо:

— Хватит! Убирайся! Слышишь! Не могу тебя видеть!

Он, видимо, был так зол на меня, что без лишних слов развернулся и ушел. Я вздохнула с облегчением. Но, как оказалось, рано радовалась.

Артем, узнав о том, что я несколько раз гуляла с Ромой, написал мне: «Принцессы не ведут себя подобно кухаркам и уличным девкам».

Ну, это уж слишком! — решила я. Кто он такой! Хотела проигнорировать откровенное хамство, но, поразмыслив, написала:

«Откуда такая осведомленность о жизни особ королевской крови? Воспитывайте ваших кухарок и уличных девок».

Я была собой довольна.

«Легко сорвать не только корону, но и голову», — не успокоился Артем.

«Ты мне угрожаешь?» — уточнила я.

«Я не привык к такому отношению!» — Как всегда, полон достоинства. Ну-ну…

«Я тоже. Думаю, на этой счастливой ноте наши замечательные отношения мы и прекратим», — клянусь, отправила с огромным облегчением.

Не тут-то было!

«Ты хочешь меня бросить?»

«Уже».

Я правда надеялась, что мои злоключения на этом закончатся!

Но Артем сразу же позвонил.

— Итак, ты меня бросаешь? — вкрадчиво спросил он.

— По-моему, я все сказала…

— Нет, — остановил меня он, — это ты все сказала, а я не успел. Так вот, принцесса. — Он почему-то продолжал меня звать принцессой. — Я не привык, чтоб меня бросали девушки.

— Это твои трудности.

— Значит, ты променяла меня на Ромку? Интересно, что ты в нем нашла?

— Артем, я не хочу это обсуждать, — устало произнесла я.

Он выдержал паузу и сказал:

— Собственно, уже неважно. Я даже рад, что так вышло. На самом деле, я давно хотел расстаться. Не обижайся, принцесса, но ты еще маленькая.

Ой как громко у меня стучало сердце! Нет, все-таки когда тебя бросают — неприятно. Гораздо легче, когда бросаешь ты.

— Ну, будь здоров, — пожелала я и нажала «отбой».

Вот и все. Кажется. Наверное…

Опыта расставаний с парнями у меня не было. Девчонки делились своими переживаниями. Буквально на глазах разворачивался весьма бурный роман, о котором была наслышана вся гимназия. Парень был патологически ревнив, а девчонка не прочь пофлиртовать. Сцены, которые они устраивали друг другу, можно было показывать в жгучих мексиканских сериалах. Она бросала его, он сходил с ума, занимал деньги у друзей и пробовал пить, пытался резать себе вены, правда, так и не порезал, но руки у него всегда были исполосованы глубокими царапинами. Потом наступало очередное примирение, и все начиналось сначала. Эти двое дружили больше года. Нет, я бы не выдержала!

Правда, этот случай был единичным. Чаще всего расставания проходили довольно тихо. Артем ни за что не станет вести себя как последний идиот и уж точно ничего не сделает себе во вред. В Севе я не была уверена. Как оказалось, напрасно. Как только я перестала встречаться с Артемом и об этом узнали в гимназии, Сева довольно скоро ко мне охладел. Мало того, десятиклассница Мила и ее подруги поглядывали на меня с сочувствием. Ведь все считали, что это Артем меня бросил, то есть я — сторона пострадавшая. То есть мы с Милой сразу оказались в одной лодке. А я и не сопротивлялась. Да, я была пострадавшей… когда встречалась с Артемом. Зато никто не знал, как же я была счастлива, когда мне удалось отделаться от него.

Учебный год благополучно заканчивался.

Я для себя решила: ну ее, эту любовь. С меня хватит. В довершение ко всему в конце мая я увидела Артема с незнакомой девчонкой, они шли, держась за руки, по мокрому после ливня асфальту и весело болтали о чем-то. Артем даже не заметил меня, головы не повернул. А может, сделал вид, что не заметил.

Сначала я растерялась. Стояла, прижавшись спиной к стене какого-то дома, и смотрела на них. Хотела окликнуть, даже воздуха в грудь набрала и… так и замерла на вдохе. А они шли. Мимо. Рука в руке. Веселые, весенние, чужие.

Дома со мной случилась истерика. Истерика — это не просто слезы в подушку, обида, жалость. Нет. Истерика — это когда ты ревешь взахлеб и не можешь остановиться, когда тебя пытаются напоить водой с каплями валерьянки или валокордина, а твои зубы стучат о край стакана, горло сжимается, ты задыхаешься, ты не в силах справиться с собой.

Хорошо, что мама была дома. С ее помощью я кое-как успокоилась.

Я пыталась понять, почему? Что я делала не так? Я спрашивала у мамы. И мама говорила что-то о непостоянстве и что в этом нет ничего страшного. Вроде у меня все нормально и у Артема тоже, просто так получилось. У нас, мол, такой возраст, когда вокруг столько всего нового и интересного, соблазнительного, непознанного… А мальчишки, они — первооткрыватели. У них семь пятниц на неделе, и все время они куда-то стремятся, бегут, все пробуют.

Мама меня успокаивала, а я думала: значит, парни вроде бы не совсем нормальные, неполноценные они. И спрос с них никакой.

Хорошо, допустим. Но как же мой папа, дедушка, прадедушка? Мужчины, которых я любила и уважала всю жизнь. Они как же? Может, мальчишки вырастают и, становясь мужчинами, избавляются от безответственности, как от детской болезни?

Когда я высказала свое предположение, мама не выдержала и рассмеялась, хотя и была напугана моей истерикой.

— Люди разные, — сказала она, — кто-то вырастает, кто-то — нет.

— Значит, дело не в возрасте, а в человеке? — уточнила я.

— Видимо, да, — подтвердила мама.

— Выходит, Артем — подлец?! — вырвалось у меня.

— Может, еще исправится? — вздохнула мама.

Она добрая в отличие от меня. С той злополучной встречи я возненавидела Артема, точнее, я полностью выздоровела.

Да и вообще, все мальчишки вызывали у меня чувство неприязни и раздражения. Вертлявые, грубые, глупые… Вечно у них обувь грязная, я уже не говорю о том, что мыться надо почаще, а то ножки у них пахнут песиками и котиками… Фу!

Пусть лучше меня считают гордячкой и задавакой, чем растерянной дурочкой, подпирающей спиной стену чужого дома.

Возможно, кто-то скажет, что я сама виновата. Полинка, например, так и заявила:

— Ты закопалась в парнях, слишком много себе позволяла. Крутила, крутила и докрутилась. Надо было выбрать кого-то одного и встречаться с ним. А так, кто же выдержит? Парни любят верных девчонок.

Уж не знаю, кого там они любят, но честностью никто из них не отличается. Я была с ними такой, какой они заслуживали. Вот!

Я была уверена, что если захочу, то смогу вернуть и Артема, и Севу. Но я больше не хотела.

Уступаю, всех! Берите, пользуйтесь, дружите, целуйтесь, встречайтесь… только меня оставьте в покое.

Бедному Роме тоже досталось на орехи, я так отбрила его по телефону, что он буквально испарился, исчез из моей жизни, словно его и не было.

Я заперлась дома и целыми днями тупо стучала по клавишам прабабушкиного фортепьяно полузабытые этюды и пьесы. Внутренний голос удовлетворенно молчал. Я превращалась в провинциальную барышню из особняка. Вот радость-то!

К началу лета я чувствовала себя разбитой и опустошенной. Я запуталась. Не знала, кто друзья, кто враги, как их различать и возможна ли дружба как таковая. Я разучилась доверять. А без доверия — разве это дружба?

Родители тоже были не в восторге от моих похождений. И если к Севе мама всегда относилась хорошо, то Артем вызывал в ней чувство опасности. Да еще до нее дошли слухи об Артеме, что он уже был с девушками в близких отношениях, и про студентку, и еще про кого-то. Она говорила мне, что Артем развит не по годам и что я рискую довольно скоро оказаться замужем. Но если честно, она бы свою дочь такому Артему не доверила.

— Мама, мы больше не встречаемся, ничего нет и быть не может! — говорила я.

Но мама недоверчиво качала головой.

— Как поссорились, так и помиритесь. У вас это происходит очень быстро.

В общем, в какой-то момент, — мама сказала папе: «Все, берем отпуск и уезжаем!»

12. Русалочья ночь

Мы любим путешествовать. Суета перед поездкой, сосредоточенная мама, папа немного не в себе. Набеги на магазины, упаковка всего нужного и ненужного, и наконец, ранним июньским утром я трогательно прощаюсь с котом Тишкой (он остается на попечении родни), нагруженная пакетами, куда мама в последний момент заталкивает что-то важное, но забытое, я выхожу из дома и забираюсь на заднее сиденье нашего старенького автомобиля. За мной выходит озабоченная мама. Все в сборе.

Папа выруливает, машина осторожно выбирается со двора, выкатывает на улицу, я смотрю на давно знакомые и порядком надоевшие дома, мы выезжаем из центра, проскакиваем пригород, немного петляем в промышленной зоне.

Скорее, скорее! Надо выбираться из города, к полудню он утонет в смоге, наполнится выхлопными газами и парами расплавленного асфальта. Лето выдалось жаркое.

Мы ехали в деревню, где от бабушки с дедушкой остался дом. Мама так и не решилась продать его после смерти своих родителей. За домом присматривала дальняя родня. Зато летом мы приезжали как бы к себе домой. Все-таки это гораздо лучше, чем в гостях.

В деревне живет моя подруга Леся. Иногда приезжает и моя двоюродная сестра Вика. Скучно не бывает.

После долгой зимы, уроков, ранних подъемов, усталости и надоевшего города, самое лучшее — сменить обстановку.

В прошлом году я почти все лето прожила в украинском селе. И так соскучилась по школе, друзьям, городу, что возвратилась с удовольствием. Ну да… и что потом вышло…

Нет, не буду о грустном. Впереди ждут новые впечатления, дороги, города, люди…

Без приключений не обошлось. Я ужасно боюсь пауков. И вот откуда-то к нам в машину забралось здоровенное чудовище с мохнатыми лапами. Папа заметил его, потому что паук расположился на зеркале. Мы с мамой дремали. Папа, чтоб не испугать нас, хотел потихоньку снять паука и выбросить в окошко, но пока он искал салфетку, паук сорвался с зеркала и куда-то заполз. Пришлось остановить машину. Мы, конечно, переполошились и бросились искать непрошеного пассажира. На самом деле, как ехать, если каждую секунду думаешь только о том, не ядовитый ли паук и где он сейчас сидит. Пока мы шарили под сиденьями, паук выбрался наверх и пополз по заднему стеклу. Папа заметил его, обрадовался, быстренько выбросил из машины. Только после этого мы вздохнули свободно и двинулись дальше.

Приехали ближе к ночи. Деревня встретила нас сонной тишиной, запахом нагретой земли и черным высоким небом, расшитым золотыми блестками звезд. В нашем доме светилось окно. Мамина тетя ждала нас. Их дом соседний с нашим, между ними даже забора нет. Она и ужин накрыла, и постели постелила. Сказала, что в душе вода горячая. Мы посидели немного, поговорили о новостях и разошлись спать.

Утром, едва рассвело, мама поднялась и потихоньку сбежала от нас на холмы. Мы потом долго искали ее, забрела она далеко. Уже поспела первая земляника, мама собирала ее в высокой траве, увлеклась и совершенно забыла о времени. Земляника покрывала склоны холмов, ее было так много, что мы с папой тоже забыли обо всем.

Я ходила осторожно, стараясь не давить ягоды, запутавшиеся в траве. Безуспешно, скоро с ног до головы была в землянике.

Родственники обиделись, потому что мы не явились домой к обеду. Они нас приглашали.

А вечером я пошла в клуб, не одна, конечно, с Лесей и еще несколькими девчонками.

Сельская дискотека мало чем отличается от городской. Клуб довольно большой, компьютер, диджей, все, как везде. Да и народу собирается много. Летом в деревню приезжают студенты, городские родственники, даже дачники есть. Вечером в клубе собираются не только местные ребята и девчонки, но и из соседних деревень приезжают. Рядом с клубом кафешка, построенная в виде яхты. Внутри деревянные столы, штурвал на стене, интерьер, как в кают-компании. Готовят вкусно. И цены невысокие.

Когда мы только пришли, было не очень весело. Наверное, слишком рано, не все собрались. Диджей откровенно тупил, ставил какую-то отстойную музыку. Я не выдержала и подошла к нему, предложила: давай я тебе помогу. От помощи он отказался, зато нашел приличные записи.

Я пошла танцевать. Скоро вокруг нас собрались почти все ребята. А нам что! Танцевать я умею. Наверное, помогли занятия балетом в свое время, не знаю. Скорее, я просто умею слушать музыку, двигаюсь ей в такт — вот и весь секрет. Те, кто этого не знает, думают, что я занимаюсь танцами.

Так вот, мы с девчонками отрывались по полной программе. Они старались не отставать, довольно лихо повторяли мои движения и веселились вовсю.

Когда очередная песенка кончилась, я предложила Лесе выйти на воздух. За нами потянулись остальные. Мы постояли и вернулись в зал. Парни послушно двинулись следом. Даже немного смешно стало.

Нет, деревенские ребята не забитые и одеваются вполне современно. Просто мы не стеснялись, вели себя свободно, поэтому и оказались в центре внимания.

Я мало кого знала, хотя в прошлом году мы тоже сюда приезжали, но в основном я общалась с девчонками.

Честно говоря, ни о каких новых отношениях я и не мечтала. Все получилось само собой. Диджей завел медляк, подошел высокий темноволосый парень, пригласил меня, а его друг мою подружку. Парень спросил, как меня зовут, представился Игорем… кончился танец, и мы как-то просто, не сговариваясь, вышли на улицу, завернули за угол, и неожиданно так получилось, что мы начали целоваться… у меня перехватывало дыхание, когда я смотрела в его глаза. Словно наваждение нашло.

Луна была бешеная! Светло, почти как днем. При такой луне уснуть невозможно. Да мы и не думали о сне. Игорь повел меня к озеру. Там такая фантастическая красотища! Вода гладкая, как черное зеркало. Прибрежные ивы, будто нарисованные тушью. И все такое контрастное, четкое. Сказочная ночь.

Мы не купались. Просто не решились нарушить застывшую поверхность озера. Казалось кощунственным даже коснуться воды, не то что прыгнуть, разбив в осколки оранжевую луну, разорвать паутину отражавшихся в озере ивовых ветвей.

Мы уселись на толстое замшелое бревно, прижались друг к другу, как будто боялись замерзнуть. Хотя воздух был теплым, густым, даже жарким. А может быть, мне так казалось, не знаю. Мы много целовались.

— Ты когда-нибудь видела русалку? — спросил Игорь.

Я тихонько рассмеялась:

— Разве русалки существуют?

— Конечно, — серьезно ответил Игорь. — В такие ночи они поднимаются со дна и водят хороводы. Для них луна, как для нас солнце.

— Гоголя начитался? — лукаво улыбнувшись, спросила я.

— Нет, скорее Гоголь наслушался старинных сказок, а потом написал свои повести.

— Значит, по-твоему, Гоголь верил в русалок?

— Конечно, — без тени насмешки подтвердил Игорь. — Ты взгляни, какая ночь! Вот если бы ты была здесь одна, то непременно услышала бы пение русалок.

— А ты слышал? — Я постепенно подпала под очарование его голоса, лунного света, тишины, мне казалось, что я нахожусь в сказке. Еще немного — и, пожалуй, я увидела бы русалочий хоровод.

— Совсем недавно, — тихонько рассказывал Игорь, — уже было поздно, стемнело, у нас в доме кончилась вода, и я вышел к колодцу, чтоб набрать.

Я слушала с замиранием сердца, теснее прижимаясь к незнакомому парню.

— Она сидела на срубе… я сначала подумал, что это туман, подошел поближе и вдруг понял — не туман! Она была такой серебристой, почти прозрачной. Я сделал еще пару шагов и замер…

— Испугался?

Он покачал головой:

— Нет… скорее заинтересовался, хотя было немного жутко, ведь она — существо из другого мира, не человек, а…

Он замолчал, не находя слов.

— Она же могла утащить тебя в колодец! — шепнула я.

— Могла, — согласился Игорь, — у нас были случаи…

— Она была… красивая? — еще тише спросила я, как будто кто-то мог нас услышать.

— Я не рассмотрел. Она сидела ко мне спиной и словно вся струилась, как вода. Она, наверное, и есть вода…

— А я думала, что русалки похожи на женщин, только с рыбьими хвостами, и еще у них зеленые волосы, как речные водоросли, — поделилась я своими знаниями о русалках.

Он усмехнулся:

— Ты же понимаешь, что картинки в детских книжках не соответствуют действительности.

— Выходит, у русалок нет хвостов? — продолжала расспрашивать я.

— Не знаю… Считается, что они — души утопленниц.

Я поежилась.

— Как ты думаешь, в этом озере много утопленниц?

— Да уж, хватает, — подтвердил Игорь. — Вот много лет тому назад одна девушка утопилась. У нее был парень, она его очень любила, а он на другой женился. Так вот, девушка у него на свадьбе отгуляла, поздравила молодых, а затем пошла и утопилась.

— Прямо здесь?! — ахнула я.

Он кивнул.

— Если бы днем, то ее бы спасли, тут народу много бывает. Но дело было ночью, никто не узнал. Ее потом искали долго. Думали, в город подалась или еще что. А она являться стала тому парню.

— Да ну!

— Да, так и было. Моя мама помнит. Тот парень чуть руки на себя не наложил, пить начал. Однажды его у озера поймали, он был не в себе, кричал, звал ее, ту девушку.

— Какой ужас! — У меня по спине пробежал холодок, я вздрогнула, как будто чья-то ледяная ладонь коснулась позвоночника.

— Ты специально мне все это рассказываешь? — нервно усмехнувшись, спросила я.

— Вовсе нет, — удивился Игорь. Но я заметила в его глазах оранжевые хитринки. Луна выдала его.

— Да ладно! — Я шутливо толкнула его локтем.

Наваждение исчезло. Мы снова целовались, а потом пошли бродить вдоль озера, слушали крики ночных птиц. Игорь называл их имена и рассказывал о повадках и характере каждой. Надо же, а я, кроме воробьев, ворон и голубей, не знаю никого. Даже стыдно. Ведь каждый год приезжаю в эту деревню, на озере была, наверное, тысячу раз и никогда не задумывалась, не расспрашивала никого.

— Скажи, ты эту историю с парнем и утопленницей выдумал? — решила уточнить я.

— Нет, так и было все.

— А ее тело так и не нашли?

— В том-то и дело, что его не искали, — объяснил Игорь. — Может, она действительно сбежала из деревни, никому не известно. А парня совесть замучила, вот и мерещилась ему утопленница.

— А что с ним потом стало?

— Уехал вместе с семьей. Может, вылечился от своего недуга, не знаю, — ответил Игорь. — А ты все-таки поверила? Признайся?

— Вот еще, — засмеялась я. — Это все луна. Знаешь, на мозги действует.

— Ну да, луна, — согласился он. — Ночь полнолуния.

— А еще что-нибудь расскажи, — попросила я. — С тобой что-нибудь необыкновенное случалось?

— Еще как! — согласился Игорь. — Про Ивана Купалу знаешь?

— Слышала… когда папоротник цветет? И потом еще, если цветок папоротника сорвать, то он клады открывает.

— А я в ночь на Ивана Купалу оборотня встретил, — сообщил Игорь.

— Кого? — Час от часу не легче! Он еще и оборотня видел!

— Так вот. — Игорь говорил медленно, с видом весьма таинственным. — Иду я ночью домой, вдруг вижу — колесо катится, вроде огненного, искры так и сыплются. Я побежал за ним, подумал, ребята подожгли и пустили, для смеху, надо потушить, чтоб пожара не случилось. А колесо все быстрее катится. Я уже почти догнал его, а оно в зайца превратилось. Я за ним, он в лесок шмыгнул, я следом, только вижу, нет никакого зайца, женщина в нескольких шагах от меня мелькнула и за деревом спряталась. Я до дерева добежал, а там уже никого не было. Рассказал бабушке, она испугалась, говорит, с оборотнем столкнулся. В ночь на Ивана Купалу вся нечисть, какая есть, по земле разгуливает, и, конечно, лучше ей не попадаться.

— И ты совсем-совсем не испугался? — восхитилась я.

— Страх потом приходит. Вот не только я за оборотнем следил, он тоже мной интересовался. Как-то сижу я в уборной, она у нас на улице, не то что в городе, и показалось мне, что кто-то за дверью стоит. Тогда я дверь взял и распахнул… а там женщина, вся в белом, такое длинное белое одеяние… взглянула на меня сердито и пропала.

— Ух ты! — У меня даже дух захватило от рассказа Игоря. — А откуда ты знаешь, что это тот самый оборотень?

Он подумал и ответил:

— Точно не знаю, но думаю, что это он был, точнее — она.

Я так заслушалась, что пропустила рассвет. Опомнилась от петушиного крика. Прямо как от наваждения. Луна ушла. Воздух из густого синего стал прозрачным и серым. По траве полз низкий туман, постепенно он отступал к озеру, уходил в него.

— Господи! — вздохнула я. — Какая красота кругом!

— Смотри, сейчас солнце появится. — Игорь показал на восток, на горизонте возникла едва заметная розовая полоса.

— Утренняя заря. Надо росой умываться, — посоветовал Игорь, — наши девчонки специально встают до солнца, чтоб застать росу.

Он опустил руки во влажную от ночного тумана траву, зачерпнул ими и осторожно прикоснулся ладонями к моим щекам.

— Теперь будешь еще краше, — пообещал Игорь.

Сам он был похож в этот момент на лесного бога: высокий, широкоплечий, темнокожий от загара, с выгоревшими русыми волосами и огромными синими глазами. Куда там Артему! И рядом не поставишь!

— Знаешь, ты очень красивый, — осторожно заметила я.

Игорь громко рассмеялся:

— Я не девушка, — сказал он, — мне это ни к чему.

Удивительно!

Откуда ни возьмись по траве прыгнул солнечный луч, наверное, самый первый. Я, чтоб успеть, кинулась собирать росу и брызгать ею в Игоря.

Домой явилась в шестом часу, мокрая, зеленая и счастливая.

13. Игорь

Мама спала на веранде. Я хотела потихоньку прокрасться мимо, но она подняла голову от подушки:

— Ксюша, где ты была?

— Мам, ну я же звонила! Мы гуляли. — Я говорила шепотом, чтоб не разбудить папу.

— Но уже утро! — напомнила мама.

— Ну, мама! Ну и что? Ты знаешь, какая была луна!

— Видела, — усмехнулась она.

— А я росой умывалась, — похвасталась я, — и почти видела русалку, наверное, даже слышала, как они поют.

— Ты снова влюбилась, — констатировала мама.

— Да нет же! — Я с досады топнула ногой. — Просто он очень хороший и…

— Понятно, — отмахнулась мама, — иди спать.

И я пошла спать. И спала до полудня.

В полдень прибежала моя подруга Леся. Оказывается, вчера вечером, обнаружив, что меня нет, Леся страшно перепугалась и бросилась на поиски. Она бегала по всей деревне, переполошила всех своих знакомых. Она не ложилась спать, все боялась прийти к нам, узнать, дома ли я.

Увидев мою сонную физиономию, Леся чуть ли не с кулаками набросилась на меня. Путая украинские и русские слова, Леся ругала меня на чем свет стоит. Она так шумела, что даже маму напугала. Папа с утра убежал на рыбалку. Хорошо, что родня не слышала, а то узнали бы, какая у них племянница безголовая и что она, то есть я, о себе воображает.

Мои попытки остановить ее ни к чему не привели.

— Леся, пожалуйста! — взмолилась я, заметив, как мама, зажав ладонью рот, чтоб не расхохотаться, убежала из комнаты.

— Що?! — возмутилась подруга. — Ты мне рот не затыкай! Куда тебя черти понесли? Що за хлопец?

— Ты же видела, — оправдывалась я, — Игорь, с которым я танцевала…

— Танцювала вона! — ярилась подруга. — Скаженна дивчина! Вот ты кто!

— Леся, ничего же не случилось…

— Не случи-и-илось, — передразнила она. — А если бы случилось?! Ты що, не могла меня предупредить? Хоть бы спросила: кто таков. Ты що, з зоруму зийшла?!

Она никак не могла успокоиться, грозила, что больше в жизни никуда со мной не пойдет, что раз я такая «цаца», строю из себя «панночку», а сама «не слухаю», то до конца каникул я просижу «в хате», что таких, как я, надо сажать под замок. И куда смотрят мои родители, и что теперь обо мне будут думать в деревне, если я в первый же вечер с незнакомым парнем по кустам шлялась.

Это был перебор.

— Леся, прекрати орать, или мы поссоримся. — Я встала с кровати, накинула халат и пошла умываться.

— Поссоримся, — не отставала от меня Леся, — мы уже поссорились, если ты не заметила, уже час как ссоримся.

— По-моему, достаточно. Ты все сказала, я все услышала.

— Ха! — Леся уперла руки в бока. — Не нравится?

— Леся, я все поняла, ну извини меня, пожалуйста! И прекрати кричать, ты не на базаре!

— Що? Ты меня базарной бабой назвала?!

И опять началось!

— Девочки, не хотите перекусить? — предложила мама. Леся резко осеклась, надула губы и только теперь поздоровалась с мамой.

— Добрый день, — улыбнулась мама. — Я так поняла, что вы обе проголодались после бурного объяснения и ночных похождений, так что предлагаю сесть за стол. — Леся еще побурчала для приличия, и мы наконец-то позавтракали. Правда, завтрак скорее напоминал обед.

Все-таки Леся успокоилась. И я смогла расспросить ее об Игоре.

Оказалось, Леся очень хорошо его знала. Да и кто его не знал. Хвалила Леся так же увлеченно, как и ругала. Ах какой парень хороший. Все друзья так считают. С девушками, ну да, встречается, но сейчас вроде один. Была у него подруга, но в последнее время они не очень… То ли расстались, то ли нет… Леся точно не знала. И еще она рассказала о нем много такого, что мне и во сне не приснится. Оказывается, Игорь в свои семнадцать лет вовсю работает у дяди на ферме. Подарил маме стиральную машинку, холодильник и мотоцикл, между прочим, купил на свои деньги.

— Он и прошлое лето работал, — рассказывала Леся, — он рукастый, все делать умеет. Так что сейчас семья на нем держится. Старшая сестра учится на юридическом, так он и ей помогает, считай, он — главный добытчик в семье.

Вот это да! Не то что наши городские мальчики. Хотя я знала, Влад тоже подрабатывал, а все остальные — в компьютерах сидят.

Я слушала Лесю и только моргала глазами.

Игорь сказал, что приедет за мной вечером. Я не спросила, почему вечером, знала, в деревне летом много работы. Это я отдыхать приехала, местные же вкалывают от зари до зари. Даже как-то неудобно. Надо спросить у родственников, может, нужно помочь. А что, буду весь день работать на огороде, сорняки полоть, жуков собирать, а вечером, с чувством исполненного долга, смою дневную пыль, наряжусь — и на танцы. Чем не жизнь?!

Я поделилась с мамой своими мыслями.

— Очень хорошо, — сказала мама, — пойди-ка клубнику собери.

Провозившись часок на солнце, я поняла, что сейчас умру. Но отступать не хотелось, а клубничные грядки казались бесконечными. Но я все-таки справилась. Правда, потом до самого вечера валялась в тени с книжкой, намазанная кремом. Обгорела с непривычки. Мама невозмутимо варила клубничное варенье. Папа что-то ремонтировал в машине. В общем, все занимались делами.

На закате я услышала рокот подъехавшего мотоцикла. Спохватилась, кинулась в дом, чтоб хоть немного привести себя в порядок.

Выглянула из-за занавески. Игорь остановился у калитки и смотрел на наши окна. Он посигналил. Я увидела, как мама вышла к нему. Видела, как они о чем-то говорят, только не слышала о чем.

Из зеркала на меня смотрела краснощекая и красноносая физиономия. Рыжие патлы в разные стороны. Н-да!

Ладно, будем жить с тем, что есть.

Я натянула джинсы, короткий топ, провела щеткой по волосам. Тряхнула головой и заявила самой себе:

— Я такая, какая есть. Другой не будет. — Для убедительности показала отражению язык, оно тут же меня передразнило. — Мы квиты, — заявила я и пошла на свидание с Игорем.

Игорь сказал моей маме, что со мной все будет в порядке. Мы распрощались и поехали в клуб.

Я ведь еще ничего не знала об Игоре. Он мне очень нравился, вот и все. Естественно, до меня он жил своей жизнью, у него были друзья и подруги. Леся даже говорила о какой-то девушке.

Едва мы вошли, как я заметила Лесю и решила пообщаться. Пока я с ней болтала, Игорь тоже заметил знакомых. Так мы оказались в разных концах зала. Нас разделила толпа танцующих.

Я обернулась, поискала глазами Игоря и увидела, как он идет ко мне. Махнула рукой. В этот момент незнакомая девушка заступила ему дорогу и что-то сказала. Потом она положила ему руки на плечи, и они стали танцевать. Я замерла с открытым ртом. В течение нескольких мгновений чувствовала себя полной идиоткой, но все-таки догадалась повернуться к Лесе.

— Смотри, смотри, — шептала подруга, — это та самая девушка, с которой Игорь встречался. По-моему, она хочет с ним помириться.

Я сделала вид, что мне безразличен и Игорь, и девушка. Только этого мне не хватало! Выходит, снова я отбиваю парня, снова меня будут называть разлучницей, опять какой-нибудь скандал начнется. Интересно, здесь тоже будут толкаться или сразу морду набьют? Скорее второе…

Я уже стала подумывать, как бы незаметно скрыться отсюда, спросила Лесю о планах на вечер. Отшила парня, попытавшегося пригласить меня потанцевать. Я нервничала. И в этот момент кто-то положил мне руку на плечо. Я резко повернулась и столкнулась с Игорем.

Он смотрел и улыбался, нет, не виноватой улыбкой, не извиняющейся и не самодовольной. Просто улыбался.

— Ксюша, ты не обиделась? — спросил он.

— С чего это? — стараясь казаться веселой, ответила я.

— Пойдем отсюда, я кое-что расскажу. — Он взял меня за руку, кивнул Лесе, и мы вышли из клуба.

— С той девчонкой мы встречались целый год, — сказал Игорь, как только мы оказались на улице.

— Понятно…

— Когда я шел к тебе, она пригласила меня потанцевать, я не мог отказаться. Если бы я отказался, то обидел бы девушку, даже не своим отказом, а тем, что на глазах у всех оттолкнул ее. То есть опозорил…

Я смутилась:

— Конечно, я понимаю…

Мне сразу стало легче дышать. Значит, я не разлучница? Хотелось спросить, отчего они расстались, но я вовремя прикусила язык. Если захочет, сам расскажет.

В тот вечер Игорь показался мне еще красивее. Только красота его была другая, не та, к которой я привыкла в городе. Глядя на него, я поняла, что Артем вовсе не так хорош, как казалось, он скорее смазливый, чем красивый. И само понятие красоты как-то изменилось во мне. Красивый человек и обаяшка, согласитесь, разные понятия. Скажем, Влад с помощью тренировок «построил» свое тело. Коля такой полненький симпатяшка, хорошенький, приятный, умница, прекрасно воспитан. Сева нравился почти всем моим знакомым девчонкам. Он тоже производил впечатление порядочного парня, к тому же у него всегда было то, что называется «умным выражением лица». Я уже не говорю об Артеме. Признанный сердцеед, вне конкуренции. Но никого из них нельзя было назвать красивым человеком.

А вот Игоря — можно. Природа наделила его необыкновенной, идеальной красотой, он знал, конечно, о том, что весьма недурен. Но как бы это получше объяснить: не акцентировал на этом внимания. Он был начисто лишен тщеславия Артема, зависти Влада, трусости Коли и мелочной подлости Севы. Наверное, таким и должен быть настоящий мужчина.

Познакомившись с ним поближе, я узнала, что Игорь действительно очень много работает, очень любит свою семью и старается во всем помочь близким. Все, что он зарабатывал, до копейки отдавал маме. Понятно, у него не было бешеных денег. Их в деревне ни у кого нет. Хозяйство и дом забирают все. Заработал — и сразу же вложил. Корма, инструменты, ремонт, стройка. Процесс бесконечный. Игорь не жаловался, он так жил. Я бы не смогла, просто потому что не привыкла. Точно так же Игорь не смог бы адаптироваться в городе. Он бы умер со скуки.

Однажды я набралась храбрости и спросила: почему он обратил на меня внимание?

Он пожал плечами: разве это возможно объяснить…

— Когда я увидел тебя в клубе, мне показалось, что я снова столкнулся с русалкой… ты такая белокожая, а глаза зеленые…

— Ты все шутишь! — Я шлепнула его по руке.

— Нет, правда. — Игорь смотрел на меня честными глазами. — Я никогда таких девчонок не видел, вот и решил, что за мной та русалка пришла, что я у колодца встретил…

Я рассмеялась:

— Думал, русалка, а присмотрелся — просто девчонка из города. Выдумщик!

Он не обиделся. Я тоже. Хорошо, хоть принцессой не назвал! Ладно, побуду русалкой…

Я знала, что у наших отношений нет будущего. Да я и не думала о будущем. Я наслаждалась настоящим. Потому что в моей жизни не было ничего лучше, чем Игорь. Наверное, это слишком сильное и поспешное заверение. Я ведь люблю родителей, у меня есть подруги, бабушка, дедушка, родственники. Я даже более чем уверена: останься я в деревне подольше, или если бы Игорь приехал в наш город, мы, наверное, довольно скоро разошлись бы. Хотя как можно заранее обрекать себя на неудачу. Не знаю…

А пока было лето. И каждый вечер он подкатывал к нашему дому на мотоцикле и увозил меня на холмы, в поле, на озеро; мы носились по проселочным дорогам, забредали в высокую траву, Игорь собирал для меня охапки цветов и рассказывал о каждом цветке, о птице, вспорхнувшей у нас из-под ног, он столько всего знал в этом своем простом мире. Он привозил мне кульки, полные спелых вишен, смородины или крыжовника, часто передавал моей маме «гостинцы»: какие-то необыкновенные пироги, которые пекла его мама, особенные огурцы или взбитое вручную масло.

— Скоро сватов пришлют, — смеялась мама, принимая деревенские дары. Она пыталась отказываться, но Игорь настаивал и никогда не приезжал с пустыми руками. Мама смирилась. Только предупреждала меня, чтоб я не наделала глупостей.

Однажды произошла очень смешная история. Мама хорошо знает украинский. Мы с папой — так себе. То есть я понимаю, о чем говорят, но сама не говорю. Игорь разговаривал со мной по-русски, как и Леся. Однако иногда путался. Как-то вечером он приехал и говорит:

— Подожди, зараз вернусь. — Он куда-то торопился и сразу же унесся на своем мотоцикле. А я побежала маме:

— Мама! — я готова была разреветься. — Игорь назвал меня заразой!

— Что? — не поняла мама. — Повтори, что он сказал?

— Он сказал: вернусь, зараза!

Мама рассмеялась:

— Ксюша, не зараза, а зараз, то есть сейчас. Игорь сказал, что он сейчас вернется.

Он действительно довольно скоро подъехал. Я предпочла не рассказывать ему о случившемся. Хорошо, что вовремя спросила у мамы. Но я запомнила свою оплошность и старалась внимательнее слушать Игоря. Ведь он делал все, чтоб я его понимала! Слова имеют огромную силу. Ведь бывает так, что люди не могут или не хотят услышать друг друга. Каждый кричит о себе. Наверное, здесь и кроется главная проблема в отношениях: мы слишком замкнуты на себя.

Игорь уговорил меня познакомиться с его семьей, мне пришлось согласиться. Его мама оказалась круглолицей, смешливой, невысокой женщиной. Едва мы зашли в дом, как она кинулась накрывать на стол. А потом долго и упорно потчевала меня домашними вкусностями и разносолами. Отец Игоря усмехался в усы и называл ее синеглазкой. Игорь удивительно похож на своего отца, вот только глаза мамины — синие.

Мама Игоря рассказала, что хорошо знала моих бабушку и дедушку, маминых родителей. Люди, мол, были хорошие. Просила передать маме и отцу, чтоб заходили в гости. Я, конечно, обещала.

Все-таки я чувствовала себя неловко. Как будто и правда собралась замуж за Игоря и сейчас мне устроили смотрины.

Я потом сказала об этом Игорю, но он лишь посмеялся. «Просто у меня родители — люди гостеприимные», — сказал он. Но, мне кажется, он лукавил. Он изучал меня так же, как и я его.

Мы не говорили о любви. Не признавались друг другу в каких-то необыкновенных чувствах. Нам просто хорошо было вместе. Во всяком случае, я могу сказать это о себе.

Я старалась не идеализировать Игоря. Но часто задавалась вопросом, откуда он такой взялся? Если бы в селе таких, как он, было много, тогда можно было бы сказать: да, труд облагораживает, сельская жизнь правильная и всякие другие красивые слова. Но я же видела, что вокруг полно ребят, у которых множество недостатков. В частности, двоюродный брат Игоря — сын дяди-фермера. Типичный мажорик, если бы Влад его увидел, вот бы у него был повод поиздеваться!

Мальчик, у которого всегда все было. Я с ним тоже познакомилась. До чего же избалованный мальчишка! Артем хотя бы амбициозен, а у этого даже желаний никаких нет. Зачем? Все принесут и в рот положат. Только и может, что кривляться. Вялый, высокомерный, настоящий барчук, одним словом.

Игорь его терпеть не мог, пожалуй, единственного из всей семьи. А как к такому относиться? Впервые в жизни я столкнулась с человеком, который на своего брата смотрел свысока и разговаривал, как со слугой, с батраком. А ведь Игорь, в отличие от него, работал, то есть был одним из тех, кто поддерживал этого бездельника. Удивительно, сынок жил на иждивении у отца, да еще и гордился этим. Неприятный тип. Отец — мужик классный, а сына избаловал до невозможности, вероятно, потому, что он один?

Хорошо, что мне не пришлось слишком часто встречаться с этим сынком. Уж очень он выводил меня из себя.

Лето казалось бесконечным. Через месяц уехали родители, оставив меня на попечение родственников. Я почти ничего не замечала. Я жила от вечера до вечера, полностью поглощенная Игорем. Город начисто выветрился из моей памяти. Какими же пустыми и нелепыми выглядели теперь мои переживания, весь мой прошлый образ жизни. Дни сменялись днями. Я спала до обеда, загорала, читала, даже купалась в озере. Русалки русалками, но поплавать-то хочется. А вечером неизменно приезжал Игорь, и мы гуляли до рассвета. Не знаю, когда он спал, ведь днем ему приходилось работать. Наверное, я жуткая эгоистка. Иногда я замечала, что он устал. Но мне и в голову бы не пришло отправить его домой.

Его бывшей девушки я больше не видела. Игорь не заговаривал о ней. Вероятно, это правильно, зачем мне знать.

Мы словно сговорились и не рассказывали друг другу о том, что с нами было раньше. Такие отношения — с чистого листа. Поэтому Игорь ничего не знал об Артеме и Севе. Я как-то выдала одну из шуток Влада, Игорь лишь слабо улыбнулся в ответ. А я подумала, что шутка действительно не очень смешная.

В садах поспели вишни, они висели бордовыми тяжелыми каплями среди густой зелени листьев. По селу тек сладковато-терпкий запах вишневого варенья. На дворах и в летних кухнях стояли на огне здоровенные тазы, полные ягод. Детвора бегала с кусками хлеба, густо намазанного розовой сладкой пенкой. Я тоже варила варенье впрок, на зиму. Точнее, следила за тем, чтоб оно не убежало, и мешала деревянной ложкой на длинной ручке.

Налились первые яблоки, поспели абрикосы и сливы.

Игорь возил меня на бахчу и учил, как правильно выбирать спелый и сладкий арбуз. А потом мы объедались этими арбузами, погружая лица в сахарную мякоть. Ели нежные, пахнущие медом дыни. Ездили на пасеку, угощались свежим сотовым мёдом. Я очень боялась пчел. Пасечник выдал нам шляпы с сеткой, чтоб закрыть лицо. Мы ходили с ним к ульям, и он показывал, как надо собирать соты.

На полках в летней кухне выстроились банки с вареньями, соленьями, медом — все, что я должна была везти домой. Лето все более тяжелело плодами, тучнело, старилось. Оно было щедрым, богатым, жарким, с короткими ливнями, солнечными полднями, благодатными вечерами и ночами, полными запаха нагретой земли, тишиной и тревожной нежностью.

Однажды Игорь сказал:

— Смотри, цикорий цветет… лето кончается…

Голубовато-сиреневые цветы на длинных стеблях, пышные георгины в палисадниках, копны скошенной травы на полях. Люди, живущие по своему календарю, без отрывных листов, календарю, в котором значим каждый день. Прозевал день, упустил год.

Я заметила, как по вечерам густели сумерки, а сами ночи удлинились, стали прохладнее. Зато небо сияло роскошными золотыми россыпями. Мы часто наблюдали звездопад.

Кажется, в то лето я загадала миллион желаний. Я спрашивала у Игоря:

— Что ты загадал?

А он отвечал:

— Нельзя говорить, не сбудется.

Катились дни золотыми яблоками. Казалось, нет им конца, но вот в мешке лета их осталось совсем немного.

В конце августа за мной приехал папа. Я только тогда поняла, что лето кончилось.

В последний вечер мои друзья устроили мне проводы. Даже диджей смилостивился и допустил меня к музыке. Сказал: «Дерзай! Ты ж у нас продвинутая». Гуляли всю ночь, так что спать мне не пришлось. Игорь грустил, но старался не показывать виду. Я обещала приехать следующим летом, а он сказал:

— Мы, наверное, не увидимся, меня весной в армию заберут.

Что-то кольнуло слева, и я словно очнулась от былой беспечности. Я смотрела на него и думала: «Неужели больше никогда? Никогда не повторится волшебное лето… никогда… никогда… никогда…» — отзывалось с каждым ударом сердца.

Рано утром у нашего дома остановился кортеж мотоциклистов. Нас сопровождали до поворота на шоссе, будто машину президента. Ребята без конца сигналили, наверное, перебудили все село.

Проехали километров тридцать, папа затормозил, и мы еще раз попрощались со всеми. Я видела в зеркало, как мои друзья долго махали нам вслед. Но скоро я перестала их видеть…

Вместо эпилога. Возвращение

Дома меня ожидали новости. Родители получили ордер на новую квартиру. Пока нас с папой не было, мама уже начала паковать вещи. Тишка нервничал, шипел на всех и метался. Во-первых, он страшно не любит, когда мы уезжаем, во-вторых, наверное, чувствовал, что очень скоро ему придется лишиться любимого дома и двора, где его знали и уважали все местные коты и кошки.

Я бродила по комнатам, таким родным и привычным. Стояла на балконе, смотрела на улицу внизу. Скоро, очень скоро я стану самой обыкновенной девчонкой, каких в нашем городе тысячи. Я понимала, что наш особняк требует капитального ремонта. Он, по сути, памятник архитектуры. Но мне было несказанно жаль покидать этот дом.

«Ах, дорогая прабабушка, — думала я, — как хорошо, что тебе не пришлось уезжать отсюда, ты навсегда останешься здесь хозяйкой, и ты навсегда останешься в моей памяти и моем сердце… спасибо тебе».

Мама радовалась. Естественно, в новой квартире у нас будет ровный пол, нормальное отопление, окна без щелей, все, как у людей, одним словом. Но я грустила. Вот если бы мы были очень богатыми, мы бы выкупили особняк, отреставрировали его, и тогда нам не нужно было бы выселяться. Я бы с полным правом говорила: мой особняк, мой балкон… Возможно, это неправильная мечта. Памятник архитектуры не должен принадлежать одному человеку. Эх… не знаю…

В гимназии тоже произошли изменения. Самое главное — Влад уехал в Москву, в какую-то крутую спортивную школу. Что мы теперь без него делать будем?

Но это еще не все: Сева наконец-то завел себе подружку — нашу Аню и, кажется, отстал от меня окончательно. Они нашли друг друга, вот и все, что можно сказать по этому поводу.

Артем вовсе перестал меня замечать. И я была несказанно этому рада.

Наши отношения с Полинкой наладились. Наверное, мы стали старше, я, во всяком случае.

Наша компания поредела. Без Влада в классе стало непривычно тихо. Колька в одиночку просто не тянет. Марта посмеивается над ним и даже изредка подыгрывает. Иногда мы собираемся вместе.

Несколько раз виделась с Аней. Она гуляла с нами, если Севы не было поблизости. Смешно…

Видимо, ее мучил комплекс вины, потому что она наконец-то решилась на разговор со мной.

Аня никогда не страдала многословием, а тут выдала целый монолог: как ей неудобно, вот, она встречается с парнем, а я — одна. Выходит, она в этом виновата, потому что частенько интриговала у меня за спиной. Она очень жалеет. Все так глупо вышло. Нет, Аня никогда не считала меня испорченной, иногда ей казалось, что я не права, то есть она была уверена, что я поступаю неправильно… Бывает трудно доказать что-то другому человеку, особенно если он увлечен только собой и не видит окружающих. А ведь я совершенно не замечала Ани. Да и никто из нас ее в упор не видел. Это так обидно! С Артемом получилось очень нехорошо. Но Аня согласна хоть сейчас подойти к нему и все объяснить.

Я представила себе, как Аня объясняется с Артемом. Представила его самодовольную физиономию, как он делает вид, что с трудом припоминает меня. Покрутила головой:

— Ладно, забудь, — попросила, — я сама виновата. К тому же Артем меня больше не интересует.

— Ты это серьезно? — недоверчиво переспросила Аня.

— Абсолютно.

— А Сева? Что ты думаешь насчет нас с ним?

— Ничего не думаю. — Я ответила совершенно честно. — Да и какое мое дело? — Я улыбнулась.

— Знаешь, — призналась Аня, — от сердца отлегло. Значит, ты меня прощаешь?

— Давно простила. Да я и не обижалась, скорее не понимала. Только это теперь неважно.

В другое время я бы, наверное, похвалила себя. Так было раньше. «Ксюша поступила правильно, Ксюша — молодец…» Я действительно стала старше, и мое второе «я» просто одобрительно промолчало, как промолчала бы прабабушка.

— Ты изменилась, — задумчиво произнесла Аня.

Она не одна так считает. Все говорят, что я изменилась, успокоилась, стала более уравновешенной.

Я отвечаю: «Завязала».

Мы переехали в конце сентября. Наш дом стоит на склоне горы. Чтоб добраться до подъезда, надо подняться по нескольким лестницам. Мы живем выше всех. Окна смотрят прямо на лес. Очень красиво.

Утром к маршрутке я бегу по ступенькам. Довольно забавно. Зато теперь я не боюсь столкнуться с Севой. Я вообще ничего не боюсь.

Целый месяц я ждала весточки от своих новых друзей, и больше всего — от Игоря. Но он почему-то молчал.

Наконец Леся прислала эсэмэску: «Игорь просил передать, что он тебя любит».

У меня дрожали руки, я заплакала, потому что не знала, что мне делать с этой любовью. Я не знала, почему Игорь таким странным образом объяснился мне в любви. Не перестаю удивляться парням, вечно они все делают не так.

Я позвонила Лесе и постаралась выспросить подробности. Но подробностей не было. Игорь попросил, она передала. Все.

— Так скажи ему, чтоб позвонил! — потребовала я.

— Нашли себе посредника, — ворчливо ответила Леся, но пообещала.

Я ждала еще несколько дней и дождалась. Он позвонил вечером на мобильник.

— Здравствуй, Ксюша, — так странно звучал его голос в трубке. Я узнавала и не узнавала.

— Помнишь такого Игоря? — спросил он.

— Конечно. — Я страшно обрадовалась и, как бывает в такие минуты, совершенно не знала, о чем говорить: я переживала, что ему ужасно дорого звонить на мобильник, это же другая страна… мысли путались, хотелось многое сказать, но…

— Леся сказала, что ты ждешь моего звонка, это правда?

— Разумеется! — Я схватилась за его вопрос, как утопающий за соломинку. — Я думала, что ты забыл меня. Уехала, а мне никто не звонит, это нечестно. — Я несла полную чушь.

— Я думал, тебе не до меня, — признался Игорь, — очень хотелось услышать твой голос, но я боялся беспокоить…

— Да что ты говоришь! — возмутилась я. — Какое беспокойство! Звони, когда захочешь!

Он помолчал, вздохнул:

— Я слышал, вы переехали, с новосельем…

— Спасибо! Я теперь живу на горе.

— Здорово, а как же ваш особняк?

— Там открывается картинная галерея. Игорь! — Я не выдержала. — Как ты живешь? Послушай, тебе дорого звонить, давай я наберу?

— Ну что ты, Ксюша, — он даже обиделся, слышно было по голосу, — я теперь работаю на газопроводе. Очень хорошо зарабатываю. Ты не волнуйся, у меня все отлично. Сама-то как?

— У меня тоже все нормально, хожу в гимназию…

— А я решил поступать после армии.

— Правда? Здорово! Куда, если не секрет?

— Пока окончательно не определился. Может, в техникум…

Я робко предложила приехать учиться в наш город. Игорь искренне удивился. Ему надо быть рядом с домом, рядом с семьей. Я согласилась.

Мы оба делали вид, что никакой эсэмэски не было.

Потом я думала: зачем он признался? И не находила ответа.

А весной его забрали в армию.

Я не считаю себя «девушкой Игоря». Поэтому не знаю, что на меня нашло, но я уговорила маму, и мы поехали в Одессу к Игорю на присягу.

Естественно, мама Игоря тоже приезжала. Было смешно слушать, как она называет меня невесткой. Но я не возражала. Зачем спорить, пусть, если ей так нравится.

Игорь еще больше вытянулся, мне показалось, что он похудел, хотя даже военная форма не смогла испортить его идеальной красоты. Он так радовался нашему приезду! Я хотела расспросить его подробнее о том, как ему живется. Но на все вопросы он отвечал: все хорошо, я привык. Понятно же, в армии хорошо не бывает, особенно первое время… Но Игорь не такой человек, чтобы жаловаться.

И мы снова расстались.

Что будет, когда он вернется? Не знаю. Да и никто не знает. Увидимся ли мы когда-нибудь? Изменятся ли наши отношения? Вопросов много.

Летом мы с родителями снова собираемся в село.

Полинка спросила, можно ли ей поехать с нами. Говорит: тоже найду себе идеального красавца.

Она забавная, моя подруга Полинка.

Вера Иванова Засекреченное счастье

1

— Ненавижу дачу, ненавижу эти грядки! — гневно бормотала худенькая светловолосая девочка, развалившись на заднем сиденье нового джипа цвета «металлик».

Врывавшийся в приоткрытое окошко ветер теребил мягкие локоны, выбившиеся из-под надетой задом наперед кепки. Прищуренные глаза, побелевшие веснушки и крепко сжатые кулачки — все выдавало ее недовольство. Впрочем, она и не думала его скрывать.

— Что я там делать буду? Мне нужно рисовать! — слова ее били в спину сидящего впереди водителя, однако тот казался совершенно невозмутимым.

Он внимательно наблюдал за дорогой, словно не замечая плохого настроения своей спутницы. Его спокойствие еще больше бесило девочку — она пребывала в том смутном, переменчивом возрасте, когда куколка начинает превращаться в бабочку — подростковые угловатость и резкость уже почти сменились нежной грацией, но гадкий утенок еще не привык к новому обличью и к тому, что вокруг, оказывается, нет никаких врагов и ни с кем не надо сражаться.

— Ты можешь рисовать и тут. Вокруг полно пейзажей! — преодолев сложный участок, водитель наконец оторвался от дороги и ответил девочке.

— Пап! Ты что, издеваешься? Ну какие же это пейзажи! Затянувшееся строительство… Строительный мусор… — Насупленные брови отразились в зеркале заднего вида, и водитель вдруг, проникшись этим неподдельным чувством, отчетливо вспомнил, как и ему самому вот так не хотелось в пятнадцать лет ехать в скучную, унылую деревню, где даже ночью снились прополотые грядки, а все веселье исчерпывалось бесконечными рассказами деда о боевой юности и хоровым пением окрестных старушек. А назойливые комары! А удобства во дворе! А тонны переколотых дров и вода из колонки! Если бы тогда ему кто-нибудь сказал, что он собственную дочь будет так же насильно выпихивать из душной московской квартиры «на природу», он бы рассмеялся тому в лицо…

Секундное воспоминание смягчило черты сурового лица, и только. Петр Васильевич Шестов, преуспевающий бизнесмен, не был склонен к сантиментам. Не любил дачу. И ничего, вырос. И эта вырастет, куда ж ей деваться. У нее тут такие условия, что ему тогда, в юности, и не снились! Газовое отопление, горячая вода в доме, канализация, телефон мобильный… В конце концов, для кого же все затевалось — коттедж, участок… Для нее все и делалось! Тут воздух, природа! Разве сравнишь это с загазованностью на Кутузовском? Вон какая бледненькая, в чем только душа держится…

Так он и сказал ей, и больше уже не слушал ее возражения, целиком сосредоточившись на дороге и на ведении машины. Ему не нравился какой-то необычный стук. Прибавляя газ, он каждый раз прислушивался, досадуя на бесконечную трескотню дочери. Вот он, конфликт поколений в чистом виде — она так занята своими проблемами, что совершенно не замечает ничего вокруг и не понимает, что у него тоже могут быть проблемы! Вместо того чтобы помочь, хотя бы морально, хотя бы просто поинтересоваться, чем он так озабочен, его уже совсем взрослая дочь дуется.

Приблизительно те же мысли одолевали и девочку. Отцы и дети — это две разные цивилизации, просто абсолютно чуждые друг другу племена! Кому, кому она сейчас все это говорит, перед кем выворачивает душу? Он же ее совершенно не слушает! Ему же все по барабану, до лампочки!

Надувшись, девочка рывком головы скинула с кепки на глаза темные очки и замолчала. Мрачные мысли, обида, злость, недовольство — все смешалось, рождая черные, злые планы мести.

— Вы еще пожалеете, что привезли меня сюда! Ох, как пожалеете!

2

Дачная жизнь в пустом поселке, состоящем из громадных недостроенных особняков — скукотища, а дачная жизнь с бабушкой — скукотища вдвойне.

Юля (так зовут нашу героиню) уже представляла себе, как долго ей придется терпеть нотации и выслушивать нескончаемые наставления старушки. И грядки — бесконечные ряды длиннющих грядок — бабушка не могла себе представить, что это такое — участок без огорода.

Не то чтобы девочка не любила бабушку, нет, в городе она была всегда рада, когда та навещала их — сумасшедший, нервный ритм московской жизни сразу как-то успокаивался, в нем появлялась уравновешенность и умиротворенность, девочка любила ласку и заботу, которых ей не хватало от вечно занятых родителей и которые она с избытком получала от бабушки. Но одно дело — визит на день-два, пирожки и новые варежки, и совсем другое — перспектива провести под надзором целое лето!

А она так рассчитывала провести каникулы с друзьями, в своей «тусе», как любила выражаться Эмма — ее лучшая подруга и хозяйка самой подходящей для встреч квартиры. Самой подходящей — не только потому, что родители Эммы работали целыми днями, а иногда и неделями, так что не бывали дома, и девочка жила практически одна. А еще и потому, что эта была одна из тех милых, обшарпанных, нормальных человеческих квартир, где никто никогда не боится что-нибудь испачкать, разбить или сломать.

Что может быть лучше — в сумерках, не включая света, развалиться на продавленном диване и, потягивая газировку, часами трепаться под заунывный говор русского рока! Вопреки расхожему мнению, кайф этот случался нечасто, приходилось все-таки посещать школу и даже иногда учить уроки. А у Юли ко всем этим заботам прибавлялись занятия рисованием в художественной школе, так что из их компании она бывала на таких встречах реже всех. Поэтому она так рассчитывала на лето — вот тогда можно будет по-настоящему оттянуться!

И еще.

Этим летом она очень надеялась осуществить одну свою тайную мечту. Она хотела нарисовать на стене — сама, своими руками! — настоящее большое граффити. Целый год она тренировалась на маленьких поверхностях — заборах, остановках, — и как следует овладев техникой, хотела перейти к освоению больших пространств. Она даже уже выбрала подходящую стену — в пятистах метрах от дома, совершенно чистую, идеально новую стенку какого-то модного магазина. Она так аппетитно белела, что у Юли просто руки чесались расписать ее! А теперь парень, который учил ее весь год, сам займет эту стенку — не пропадать же такому добру!

И вот теперь все эти замечательные планы должны разрушиться. Только из-за того, что отцу вдруг срочно понадобилось принимать дома немецких партнеров, и дочку решили на это время выселить на дачу. Она, видите ли, давно не отдыхала и теперь может совместить приятное с полезным — подышать свежим воздухом и освободить от своего присутствия квартиру. Ну хоть бы кто-нибудь спросил ее мнения!

Джип подъехал к воротам, и отец несколько раз посигналил.

Металлические створки медленно раздвинулись, машина вкатила во двор, и Юля со злостью взглянула на место своего будущего заточения. С тех пор как особняк был достроен, она едва ли пару раз побывала тут: девочка сразу же всей душой невзлюбила это место. Ей не нравилась распланированная ухоженность участка, какие-то неживые, слишком уж чистенькие и аккуратные газоны, ровно подстриженные кусты. Ей не нравился дом — огромный трехэтажный кирпичный коттедж в псевдорусском стиле. Будь у нее выбор, она бы предпочла обычную избу или уж дворец, что-нибудь более живое и привлекательное, чем эти невообразимо скучные хоромы.

Но больше всего ей не нравилось бабушкино детище — огромный огород, под который выделили всю левую, самую солнечную сторону. Бабушка даже надорвалась, вскапывая эти бесконечные, большущие грядки.

— Мама, зачем ты это делаешь! — укорял ее отец. — Зачем такие мучения! Мы что, не купим тебе редиски? Я тебе целую машину этих редисок пригоню, если уж так хочется!

— Хочется своего, сыночек, — качала головой бабушка, обматывая ноющую поясницу пуховым платком. — Чтобы свеженькое, с грядочки.

— За это свеженькое приходится слишком дорого платить, — бурчал отец, — если принять во внимание стоимость лекарств, которые понадобятся для твоего последующего лечения. Кому оно все будет нужно, твое свеженькое, если ты на этих раскопках угробишь здоровье!

Бабушка только молча вздыхала и продолжала посевные работы до очередного приступа радикулита.

И вот теперь все эти сельхозработы будут взвалены на плечи Юли. Нет, конечно, впрямую никто ее не заставит, но ведь и так ясно, что она не сможет со спокойной совестью смотреть, как надрывается старушка!

Юля не торопилась вылезать из машины. Как будто это могло отсрочить неизбежное! Взгляд девочки скользил по грядкам, прикидывая объем будущей работы, и тут вдруг в поле зрения попала совершенно посторонняя фигура.

Какой-то парень, раздетый до пояса, поливал из шланга кустарник возле дома. Радужные брызги веером разлетались из-под пальцев, накрывая жесткие блестящие листики искристой жемчужной пылью. И то ли от этого фонтана, то ли оттого, что Юля в этот момент сняла очки, но только ей показалось, что угловатая мальчишеская фигурка светится. Сияло все: и выгоревшие, растрепавшиеся вихры, и уже потемневшая от загара, покрытая мягкими белыми волосками спина, и глаза парня, когда, обернувшись, он встретился с девичьим взглядом, а ослепительнее всего — белозубая улыбка, которой он поприветствовал незнакомку.

Несколько секунд Юля, почему-то покраснев до ушей, оторопело разглядывала новый предмет дачного «интерьера», после чего быстро надела очки и обратилась к отцу:

— Пап! Кто это?

— А? Что? — Отец суетился у багажника, выгружая многочисленные дочкины сумки.

— Кто это, пап? Вон тот, со шлангом!

— А! Разве мама тебе не рассказала? Это Роман. Он теперь у нас работает.

— То есть… он наш слуга, что ли?

— Не слуга, а помощник! — Отец захлопнул багажник и вместе с подскочившим парнем понес вещи в дом.

Старательно пряча взгляд за очками, Юля пристально разглядывала парня.

Какой верзила… Худющий! И лопатки выпирают… Вон, загривок весь выгорел… А руки крепкие, качается, наверное!

Парень выглядел довольным и веселым, и это почему-то привело Юлю в страшное раздражение.

Как смеет кто-то в этом гадком месте быть таким довольным!

Как смеет кто-то с таким удовольствием работать, когда она даже и думать не желает об этом гадком физическом труде!

Как смеет кто-то смотреть на нее так… и улыбаться, когда ей плохо… и видеть, как она краснеет!

Вылезая из машины, девочка демонстративно хлопнула дверью. Она чувствовала, что одним врагом в этом мире у нее стало больше. У самого входа в дом она обернулась, чтобы выяснить, куда смотрит ее новый враг. Почему-то она почувствовала разочарование — он смотрел не на нее, а на только что оставленный ею джип.

3

Роман проводил девушку насмешливым взглядом, а потом повернулся к джипу. Он сразу же догадался, что эта фифочка — хозяйская дочка. Кто же еще мог так вольно обращаться с хозяином и его шикарной машиной! Вон как дверью хлопнула — так же замки сломать можно. А с этой машиной нужно обращаться нежно, бережно — все механизмы у нее отлажены и подогнаны друг к другу так, что она отзывается на любое прикосновение. Для того чтобы закрыть дверь, достаточно просто слегка тронуть ее пальцем…

— Петр Василич, мне помыть машину? — Роман, упиваясь видом совершенных, идеальных автомобильных форм, не замечал, что хозяин с усмешкой наблюдает за ним.

— Да. А потом отгони ее в гараж.

— Отогнать? Мне? Самому? Вы разрешаете? — В глазах парня светилось такое счастье, что Юлин папа, отвернувшись, вздохнул.

— Ты знаешь, — вырвалось вдруг у него, — у меня всю дорогу что-то в коробке стучало. Не пойму, что это было?

— В коробке? — Парень нахмурился. Лицо его выражало такую искреннюю озабоченность, словно речь шла о близком существе. И если бы кто-нибудь понаблюдал за собеседниками во время последовавшего короткого разговора, непременно решил бы, что они обсуждают что-то серьезное, важное обоим.

Именно это ощущение и осталось у Юлиного отца: глядя, с каким рвением парень намыливает машине бока, он с сожалением подумал: «Как же просто найти общий язык с чужими детьми… И так трудно с собственной дочерью». А может, ему просто недостает сына? Жаль, что они с Натальей так и не решились на второго ребенка! А теперь уже поздно.

А Роме работа действительно доставляла удовольствие. Он вообще любил работать, особенно когда за это хорошо платили. В последние три года он стал настоящим асом в подработках — брался за любое дело, сулившее хотя бы небольшую прибыль. Его знали уже в нескольких конторах, где он с успехом выполнял разовые поручения, успевая по выходным торговать газетами. Заработанного «капитала» с избытком хватало на карманные расходы — благо их было немного — в кино и на дискотеки Роман практически не ходил, было некогда. Поэтому иногда он мог себе позволить и более крупные покупки — навороченный мобильник или ноутбук, например.

Мать, которой он честно «отстегивал» половину заработка, считала сына слишком сухим и расчетливым. Она была против того, чтобы вечерами он пропадал неизвестно где. Она предпочла бы, чтобы Роман больше времени проводил дома за книгами или же с друзьями и не лишал себя детства.

— Нельзя себя так изводить! — пеняла она ему в рекламную паузу очередного сериала. — Кому это нужно — так издеваться над собой в юные годы! Еще успеешь, наломаешься. Садись лучше, почитай. «Шестеркой» бегать каждый тупица сумеет, а читать вы совсем перестали.

Еще одним любимым маминым высказыванием было: «Всех денег не заработаешь». Этим она оправдывала собственную пассивность — после окончания Литературного института маме Ромы, когда-то писавшей неплохие дамские романы, так и не удалось пробиться, и она, забросив творчество, уютно прозябала то на стульчике в библиотеке, где работала, то в кресле перед телевизором.

Был у Ромы и другой оппонент — его друг Вася, умник, целыми днями просиживающий за компьютером. Он тоже критиковал приятеля, правда, немного с другой стороны.

— Мне кажется, ты мыслишь слишком узко, — втолковывал Вася своему трудолюбивому другу. — Я называю это «дефект цели».

— Как это? — иногда Рома не сразу понимал, что имеет в виду его друг.

— У тебя слишком низменные цели. Одну копейку заработать, другую… Зачем тебе это надо?

— Это не копейки! — протестовал Ромка. — Это очень даже приличные деньги. За копейки я и сам работать не буду!

— Ну, хорошо. И на что ты потратишь эти приличные деньги?

— Ноутбук вот купил. Машину теперь хочу, хорошую.

— «Шестисотый», — уточнял Вася.

— А хоть бы и так! Где же здесь твой «дефект цели»?

— Неужели ты сам не видишь? Твоя цель — машина, агрегат, какой бы она ни была — стиральной, копировальной… Ради машины ты способен выламываться с утра до ночи. Ради нее ты сам у себя крадешь время! И знаешь, чем это кончится?

— Чем же? — переспрашивал заинтригованный Ромка.

— Тем, что ты купишь эту машину, и все. Твоя мечта осуществится. И больше тебе мечтать будет не о чем. Или ты станешь копить свои копейки или центы на что-нибудь новое из этой же серии — еще более крутой сотовый, ноутбук, отель за границей… А станешь постарше — пойдут в ход холодильники, пылесосы, тачки, самолеты, яхты, виллы, унитазы хрустальные… и малахитовый гроб. Ну, может, ты закинешься на замок или даже собственный остров. И все! Ты будешь весь обставлен этими вещами, они заполонят твою жизнь, съедят пространство и время, высосут все соки, энергию, задушат, превратят в раба. Ты только и будешь, что беспокоиться, сдувать с них пылинки, охранять, чинить, проходить техосмотр, платить налоги, выкидывать старые и искать место для новых… Все! Твоя жизнь превратится в обслуживание вещей.

— А может, не моя? Может, я найму слуг, которые всем этим будут заниматься? — Роман не желал уступать в споре.

— Тогда твоя жизнь превратится в обслуживание слуг и денег! — Вася любил парадоксы.

— Как это — в обслуживание слуг? То есть это я их буду обслуживать, а не они меня?

— Очень может быть. Найти в наше время честного и порядочного слугу — большая проблема, — Вася говорил так серьезно, как будто имел в этом вопросе большой опыт. — Слуги — это ведь тоже люди, и, кстати, ты это понимаешь как никто другой. Им нужно твое внимание, оценка их работы, твой надзор, поощрение или наказание… В общем, ты просто закопаешься в этих отношениях!

— А что же ты предлагаешь?

— Не западать на материальный достаток! Творить! Познавать мир! Изучать себя! Вот это, я понимаю, мечта.

— Чтобы познавать мир, тоже деньги нужны. И чтобы творить! — не сдавался Роман.

— С этим не поспоришь, — вздыхал Вася. — Но только когда монеты не цель, а средство.

— Ладно, умник! Проехали. Пусть у меня и «дефект цели», однако прокормить я себя сумею.

Обычно такие беседы заканчивались дружеской потасовкой и обсуждением вопроса, где бы еще подзаработать.

Лето было для этого самым удачным временем. Но каждый раз в конце мая Роману приходилось выдерживать настоящую битву с родителями. Он надеялся, что хотя бы на этот раз они поймут, что он уже вырос. Но нет, когда сын объявил, что летом собирается работать, родители прямо-таки восстали.

— И думать не смей! — оторвалась от телевизора мама, Ирина Степановна. — Ты еще маленький! Несовершеннолетний!

— Ма, мне уже пятнадцать! И у меня есть паспорт.

— Да зачем тебе это, скажи! Куда ты денешь столько денег?

— Для компьютера апгрейд нужен, это раз, велосипед новый, это два, а потом… потом, может, и на машину накоплю!

— Сын, ты не прав, — подал голос отец, Игорь Борисович. — У нас и на даче дел много. Ты забыл? Мы же собирались достроить веранду!

— Вот именно! — поддержала Ирина Степановна. — Чем унижаться перед этими, лучше отцу помоги!

Роман не мог не усмехнуться. Веранда — этакий семейный долгострой — олицетворяла собой весь ход их жизни. Строительство начали пять лет назад, но до конца так и не довели. Каждый год отец бодро принимался за дело, но потом пыл его иссякал, и веранда по сей день оставалась недостроенной. Доски темнели и ветшали, гвозди ржавели… Роман предлагал нанять помощников — в окрестных деревнях можно было найти желающих даже за те крохи, что могла заплатить их семья. Однако отец категорически отказывался: «Мы не баре, чтобы нанимать слуг. Мы можем обслужить себя сами». Но вся их жизнь свидетельствовала об обратном — обслуживать самих себя получалось плохо.

— Хорошо, я поеду на дачу и помогу отцу, — Роман не хотел спорить с родителями и решил пойти на компромисс. — Но только при условии, что зарабатывать вы мне тоже разрешите.

Родители согласились, и Роман, побродив среди строящихся домов коттеджного поселка, что был невдалеке от их дачного кооператива, довольно быстро нашел работу. Оказалось, что рабочие руки нужны буквально всем, так что Роман даже мог выбирать. Больше всего ему понравились те условия, которые предложили в коттедже у Шестовых.

— Пять долларов в час — так я плачу всем своим неквалифицированным рабочим. Питание за общим столом. Спецодежда и инструменты за счет фирмы. За порчу имущества — штраф, за опоздание и некачественную работу — вычет из зарплаты. График — скользящий, по договоренности. Устраивает?

— Устраивает, — кивнул Роман. Больше всего ему понравился «скользящий» график — это значит, он сможет свободно распоряжаться своим временем и достроит наконец отцовскую веранду.

На том и порешили. В обязанности Романа входил уход за садом и машиной, мелкий ремонт сантехники и по дому, при необходимости помощь на кухне и в огороде — в общем, весь перечень работ, на которые был способен рукастый пятнадцатилетний мальчишка.

День приезда Юли был первым рабочим днем Романа.

4

Потекли ленивые, сонные, жаркие дни конца июня — лето катилось к «маковке», дождей не было, солнце стояло в зените, прибавляя работы Роману и усиливая скуку Юли.

В поселке, где громадные недостроенные коттеджи были отделены друг от друга высокими каменными заборами, она не знала никого — в большинстве домов вообще пока никто не жил. Лишь несколько более или менее пригодных для обитания зданий оккупировали бабушки или няни с младенцами — заливистый плач малышей нагонял на Юлю еще большую тоску, напоминая о веселом шуме города и оставленных там друзьях.

Купаться было негде, ни пруда, ни речки в обозримых окрестностях не наблюдалось. Возможно, где-то рядом и было что-то подходящее, но здешних мест Юля не знала, да и знать не хотела. «Надо же было выбрать для дачи такое гиблое место! Ни пляжа, ни речки… ни людей нормальных!» — ворчала Юля, целыми днями просиживая в занятом ею «пентхаусе» (так она называла самый верхний этаж) в Интернете или у телевизора, или же просто валяясь на диване и под грохот радиостанции «Девятый вал» листая старые журналы.

Рисовать не то чтобы не хотелось — было просто невозможно. Выходить в такую жару на пленэр — настоящее самоубийство, даже под зонтиком можно выдержать не более получаса — а что такое полчаса для художника! Один, от силы два беглых наброска… Но главное было не в этом. Неприязнь Юли к коттеджу, который она теперь считала своей тюрьмой, распространилась и на окружающую природу — девочка словно не видела, как хорошо вокруг, сколько замечательных видов открывается из окон большого, стоящего у самого леса дома. В пылу своего раздражения она воспринимала только плохое — а его вокруг тоже было немало — оставленные строителями бетонные плиты с торчащей арматурой, кучи песка и цемента… а также громкие крики рабочих, осваивающих другие объекты.

Был и еще один неприятный момент. В гараже, блистая никелированными деталями, стояли новенькие велосипеды. Отец купил их весной для загородных велосипедных прогулок. Этим он исполнил самую заветную мечту своего безвелосипедного детства, но в то же время глубоко задел и ранил чувства Юли. Дело в том, что девочка не умела кататься. Никто из окружающих не знал об этом — она стеснялась признаться. Так уж вышло — в детстве не научилась, а когда выросла, учиться стало стыдно. Вот и стояли теперь эти велосипеды без дела, да еще парень, как нарочно, ежедневно вывозил их, чистил и смазывал, приводя этим Юлю в полное бешенство.

Делать ей было абсолютно нечего, даже до грядок ее не допустили — их успешно обрабатывали бабушка с Романом. Из окна Юля видела их спины и выбирающие сорняки руки. «Быстро же они нашли общий язык! — немного ревниво думала девочка, наблюдая за спорой работой. — Да только им и язык-то не нужен — они же все время молчат».

Она как будто не замечала наушников плеера в ушах парня — не очень-то поболтаешь, слушая музыку! И вместо того чтобы радоваться, что ее освободили от возни в огороде, девочка злилась, что с грядками управляются без нее. Она оказалась предоставленной самой себе, никому не нужной — даже собственной бабушке! Вон как она гоняет его: «Ромочка, не посмотришь трубу, что-то здесь течет!», «Ромочка, не сбегаешь ли в магазин, у нас сливки кончились!»

«Ромочка, Ромочка! — каждый раз фыркала Юля, чувствуя себя задетой. — Надо же, как он умеет втереться в доверие, этот карьерист и подлиза!»

Рисовать нельзя, купаться негде… Даже в огород не пускают! Что же оставалось?

Строить планы «черной мести» родителям, запихнувшим ее сюда и запершим в неприступном тереме. Слушать «Девятый вал», надеясь, что от включенной на полную мощность музыки хоть кому-то в этом доме станет так же плохо, как и ей самой. Бесконечно болтать по мобильнику с оставшимися в Москве друзьями, сидеть в инете, смотреть телевизор — назло отцу, который перед отъездом попросил, чтобы она отдохнула от техники.

Между тем Рома выматывался так, что к вечеру, возвращаясь к себе на дачу, едва волочил ноги. Он не представлял, что работа окажется такой тяжелой и от бесконечных «разовых поручений» можно так уставать. Порой ему казалось, что старушка нарочно выдумывает, чем бы его занять. Потом он отгонял от себя эти мысли — он понимал, что бабушке, оставленной одной на даче, нужна не столько помощь, сколько внимание.

К Юле он испытывал двойственные чувства. С одной стороны, ее поведение раздражало, он думал, что на месте ее отца давно бы выпорол ее за все выходки — невнимание к бабушке и бесконечное ничегонеделание. Но с другой стороны, это странное существо вызывало любопытство и притягивало — ему хотелось понять девчонку, узнать ее вкусы и интересы.

Вскоре оказалось, что вкусы эти и интересы, по крайней мере музыкальные, во многом совпадают с его собственными. Выяснилось, что девчонка любит «Девятый вал» — это была и его любимая радиостанция. А когда она начала крутить привезенные из Москвы диски, он решил отказаться от плеера — у него было записано то же самое. Так что теперь ему вполне хватало той музыки, что мощным потоком лилась из самого верхнего окошка Теремка.

«Теремком» Рома назвал коттедж Шестовых. И действительно, построенный в стиле «а-ля рус», дом напоминал декорацию боярских или даже царских хором в каком-нибудь фильме-сказке — мягкие, куполообразные скаты крыши, резные наличники, вагонка, которой были выложены стены изнутри, — псевдотеремок, в котором живет псевдоцаревна…

Надо сказать, что, относясь в целом к человечеству вполне терпимо, Рома всех людей делил на две большие группы. Основополагающим принципом такого деления было «может — не может». Может — это значит, человек способен на все: на работу, на множество дел, на успех, на подвиг, на свершения, на саму жизнь, в конце концов. Такой человек успевал везде — и в делах, и в любви, и во всем, за что бы ни брался. Нытиков же и лентяев, а также трусов и слабаков Рома зачислял в категорию «не может».

Придумав в девятом классе эту теорию, Рома был несколько разочарован, прочитав о Раскольникове и обнаружив, что и у того были в чем-то сходные мысли… Правда, юному мыслителю было совершенно непонятно, что его литературный предшественник пытался доказать — с первых же страниц было ясно, что он — «не может!». Так зачем же было на рожон лезть? Старушек убивать?

Так вот, Юлю, псевдоцаревну, Рома в первый же день без особых колебаний отослал в ту же группу, куда был помещен и Родион Раскольников, а именно в компанию тех, кто «не может». Кстати, сборище на самом деле было совсем неплохим — там же пребывали и Ромины родители, и еще куча добрых семейных знакомых, и множество политических деятелей, а также звезд шоу-бизнеса…

Надо ли говорить, что фигура самого Романа открывала список тех, кто «может!».

Вот так и пролетели первые дни пребывания Юли на даче — в одиночестве и скуке, в мучении от жары и раздражении от вида мельтешащего повсюду Романа, под грохот музыки и назойливый писк комарья.

5

План мести созрел в один миг. Это произошло в пятницу, ровно через неделю после прибытия Юли на дачу.

После обеда, когда жара чуть-чуть спала, девочка едва ли не в первый раз выбралась в сад позагорать. Вытащив шезлонг, она установила его среди кустов — так, чтобы лежать не на самом солнцепеке, а в теньке. Потом Юля долго размазывала по телу солнцезащитный крем — белая, нежная кожа казалась совсем беззащитной, — и наконец, заткнув уши наушниками плеера, с журналом в руках расположилась на шезлонге.

Вскоре она обнаружила, что здесь, оказывается, несравненно лучше, чем в душном пентхаусе. Было нежарко, ветерок приятно обдувал тело, вокруг витал нежный запах каких-то цветов… Переливчатый свет, пробиваясь сквозь дрожащие листья, рождал такое причудливое переплетение линий, что рука Юли сама потянулась к альбому, где она обычно делала зарисовки. Альбома рядом не оказалось, девочка с досадой вспомнила, что он остался наверху.

Подниматься не хотелось, однако рисовать тянуло и очень — по опыту Юля знала, что теперь не найдет себе места, пока рука не начнет вычерчивать на листе сумасшедшую вязь из линий. Она сейчас вошла в состояние, которое называла помрачением — это означало, что для обретения душевного покоя ей нужно было рисовать, неважно что — просто переносить образы на бумагу. Именно в такие моменты у нее рождались лучшие рисунки, когда она, почти не задумываясь, как будто не сама водила карандашом или кистью, а под влиянием высших сил. Может, это и называется вдохновением? Такие моменты надо было ловить — за день такого состояния она могла нарисовать больше, чем за месяц унылого рутинного труда, когда один вид белого бумажного листа вызывал неприязнь. А такое тоже случалось — требования в художественной школе, где училась Юля, были достаточно высоки, два раза в год нужно было выставлять работы на просмотр, а для этого рисовать приходилось почти всегда и везде — даже тогда, когда этого совсем не хотелось. Однако периоды творческого застоя с лихвой искупались моментами вдохновения, когда открывались какие-то неведомые шлюзы и работа лилась мощным потоком.

Однако никакие высокие чувства не могли заставить Юлю оторваться от шезлонга и отправиться на третий этаж.

Что же делать?

Девочка огляделась. Взгляд наткнулся на загоревшую спину Ромы, решение созрело мгновенно.

— Эй, ты! Как тебя там! — вот так Юля первый раз обратилась к их наемному работнику.

— Что? Вы меня?

Девочка кивнула.

Роман поставил на землю ведро, вытер руки о штаны и подошел к шезлонгу. Неужели «принцесса» решила, наконец, познакомиться с ним?

— Меня зовут Роман, — представился он, откинув со лба прядь выгоревших волос.

— Да? А я думала — Петя… Слушай-ка, у меня для тебя поручение. Сбегай наверх — знаешь, где я живу? И принеси синий блокнот и карандаш. Все это в правом кармане рюкзака. И ластик захвати! Ну? Что стоишь?

Роман не двигался с места. Его как будто окатили холодной водой. Тон девочки показался бесцеремонным, хамским. Это оскорбило его, обидело до глубины души. Оказывается, права была мама, предупреждая, что с ним могут плохо обращаться! И, оказывается, он не так уж и безразличен к этому…

— Ты что, оглох? Я же, кажется, ясно сказала! — Голос девочки, резкий, насмешливый, унизительные слова — все это причиняло настоящую боль.

«Нет, я не должен срываться. Вдох-выдох, вдох-выход… Раз, два, три, четыре, пять…» Парень, стараясь унять взбунтовавшиеся чувства, молча сжимал и разжимал кулаки. На какой-то момент ему захотелось бросить все и уйти, сейчас же, немедленно.

— Рома! Ромочка! Ты несешь компост?

Спасительный голос бабушки прозвучал как никогда вовремя. Роман отскочил от шезлонга, подхватил ведро и опрометью бросился в огород.

— Ромочка, — фыркнула ему вслед Юля, — мальчик-одуванчик! Смотри, не споткнись!

И где же папенька умудрился найти такого бестолкового помощничка? Единственный раз попросила его о чем-то, так и то не справился. Придется идти самой.

Девочка опустила ноги с шезлонга, мягкая трава приятно остудила и защекотала босые ступни. Лениво разогнувшись, Юля повернулась к дому… и тут ее осенило.

Перед ней была гладкая, белая стена. Глухая — кроме Юлиного «иллюминатора» под самой крышей, в сад не выходило ни одного окна. Строители применили какую-то новую малярную технику, и в солнечном свете свежеоштукатуренная поверхность ослепительно белела, а в тени становилась нежно-лиловой. Отец очень гордился этой стеной, которую было видно практически из любой точки поселка и даже дальше — от самой железнодорожной станции. И действительно, белое пятно гармонировало с окружающим пейзажем, располагаясь в нем естественно и удобно.

— У Малевича был черный квадрат, — говорил отец, — а у меня будет белая стена.

Вот на эту-то белую стену и нацелилась Юля.

То, что она задумала, было гениально. Можно было достичь несколько целей сразу: и утолить ненасытную жажду рисования, и исполнить заветную мечту, и как следует насолить родителям.

Она нарисует на этой стене граффити!

Вот уж это будет для предков удар так удар! В виде наказания за порчу имущества они немедленно отошлют ее в Москву.

А ей только этого и надо!

Позабыв о блокноте, Юля снова плюхнулась на шезлонг, не сводя глаз со стены. Она была словно в лихорадке. Глаза возбужденно горели, губы что-то шептали. Творческий процесс начался. Мысленно она уже размещала на стене свой будущий шедевр. Тот сюжет, что сложился уже давно, она готовила для города, здесь же требовалось нечто другое. Удивительно, но слово-картинка вдруг возникло в ее голове само собой, и это было так хорошо, что Юля закрыла глаза и замычала.

6

Задуманное требовало основательной подготовки. Шевелиться надо было быстро, пока не пропало волшебное настроение. К тому же сегодня пятница, завтра у родителей выходной — значит, все должно быть готово к их приезду. О да, они увидят это, и будет скандал, и ее отправят домой, и тогда конец ссылке!

Но где купить материалы и как доставить их сюда? Как усыпить бдительность бабушки и забраться на эту чертову стену?

С деньгами было все в порядке: с собой у нее была довольно крупная сумма — подарок от отца к окончанию учебного года. Правда строгий папа заявил, что это на все лето и больше она не получит ни гроша, так что если ей вздумается истратить все в один день, пусть пеняет на себя. И Юля знала — он свое слово сдержит.

Но девочку это нисколько не смутило — к деньгам она вообще относилась просто: есть они — хорошо, нет — никакой трагедии. Она могла наодалживать друзьям и забыть, а потом месяцами ходить без гроша. А если становилось совсем туго, она могла, прикола ради, поехать на Арбат, бросить перед собой кепку и распевать песни. Или же разложить свои картины и торговать ими — несколько штук она таким образом вполне удачно продала. Вот и теперь девочка не собиралась экономить — если понадобится, за аэрозоли можно отдать и всю наличность.

Искусство требует жертв!

Но как быть с остальными проблемами? Прикидывая так и эдак, Юля со вздохом констатировала — без посторонней помощи не обойтись. А посторонняя помощь могла быть только одна — бестолковый Роман. Придя к этому неизбежному выводу, Юля ужасно обозлилась. Ну вот. Опять он. Везде он! Ну, почему, почему она все время на него натыкается? Даже в мыслях. Ничего, придет время, она и с ним рассчитается!

Однако нужно было действовать. Несколько минут Юля прикидывала, как ей быть, если Роман опять откажется выполнять ее поручение. А потом поняла, что знает, как обращаться с этим парнем. У него ведь было слабое место…

Романа Юля нашла на огороде. Он был один — бабушка ушла на кухню готовить обед.

— Э… послушай, Петя. Я бы хотела предложить тебе работу, — начала Юля.

— Вообще-то, меня зовут Роман, — хмуро ответил парень, не глядя на девочку. Сидя на корточках, он старательно воевал с сорняками.

— Ладно, извини, — отмахнулась Юля. — Короче, сделаешь для меня кое-что?

— Сейчас не могу. У меня еще две грядки не полоты.

— А если за отдельную плату? — Юля пошуршала спрятанными в карман шорт бумажками. — Десять баксов, если сгоняешь на станцию.

Роман замер. Несколько минут он боролся с искушением, а потом покачал головой. Руки его снова засновали по грядке.

— Нет. Не могу. Я обещал Алевтине Николавне сделать все до обеда.

«Ишь ты! А он, оказывается, хитрюга! Цену набивает! — с удивлением подумала Юля. Парень чуточку вырос в ее глазах. — Ну, что ж. Посмотрим, кто кого!»

— Двадцать! — назвала она следующую цену.

Рома замер. Да, те деньги, которые она предлагала за свое пустяковое, по всей видимости, поручение, были приличной суммой. Четыре часа работы! Его полный рабочий день! А сгонять на велосипеде до станции — полчаса туда и обратно… Однако неприязнь к девчонке была слишком велика — его коробили развязные манеры и полное неуважение к нему. Даже не удосужилась запомнить, как его зовут! Не нужны ему ее деньги. Обойдемся!

Роман снова отказался.

И, как ни странно, еще немного вырос в глазах девочки. Оказывается, этот парень не такой тупой, каким кажется!

— Тридцать.

На это и дальнейшие предложения Роман не реагировал. Приняв окончательное решение, он словно оглох. Юля, нервничая все больше, поднимала цену, а парень медленно полз рядом с грядкой, как бесстрастный, хорошо отлаженный механизм.

Юля начала волноваться. А если он и вправду откажется? И у нее не хватит денег, чтобы его купить? Она начала прикидывать, не сходить ли на станцию самой. Но аэрозолей нужно слишком много, в руках не унести, а на велосипеде кататься она не умеет. К тому же придется искать в незнакомой местности нужный магазин, а это займет слишком много времени, настроение может пропасть.

Что же делать? Как заставить парня? Выхода не было и, решившись, Юля назвала последнюю цифру:

— Сто.

Короткое слово произвело свой эффект: Роман замер, ладони его, резко сжавшись, оборвали несколько ростков петрушки. Сто! Целых сто баксов! За полчаса, максимум за час! Для Романа это было очень прилично. Неделя выматывающего труда! Искушение было слишком велико.

Парень первый раз за время разговора посмотрел на девочку — искоса, с подозрением, ожидая подвоха. Но увидев ее явное волнение, понял, что в любом случае выиграл. Что бы он ни сделал, согласится он или нет — девчонка будет наказана. А раз так — глупо отказываться!

— Хорошо, я согласен, — Роман поднялся, отряхнул руки. — Говори, что надо! — в его голосе звучал веселый вызов.

Несколько секунд Юля беспомощно вглядывалась в прозрачные, совершенно серые глаза, а потом развернулась и побежала наверх за деньгами.

Роман оторопело смотрел ей вслед. А он и не знал, что глаза могут быть такими зелеными! И таинственными, как омуты…

7

Список, который продиктовала Роману Юля, оказался длинным и странным — набор автомобильных красок и наконечников для пульверизаторов, респиратор, резиновые перчатки.

— Бабушке докладывать необязательно. Приезжай как можно быстрее, — сказала Юля, протягивая парню деньги. Это была половина того, что у нее оставалось. Когда она рассчитала, сколько понадобится краски, то пришла в ужас. Но было поздно — желание реализовать свою сумасшедшую идею охватило ее настолько сильно, что сопротивляться она не могла.

Роман вскочил на велосипед и исчез, а Юля, расположившись в шезлонге, начала прикидывать, как поступить с бабушкой.

Бабушка была серьезной помехой плану, она могла вообще все сорвать. Как сделать так, чтобы она ничего не заметила?

На этот раз решение было подсказано самой природой.

— А теперь о погоде, — раздался в ушах девочки бодрый голос ведущего. — К сожалению, сегодня нам нечем порадовать метеочувствительных людей. А таких, наверное, большинство! По Москве и области объявлено штормовое предупреждение. Синоптики обещают грозы, ливни и сильные магнитные бури, так что советуем всем запастись лекарствами, не выходить без надобности из дома и не переутомляться.

«Грозы! Магнитные бури! Это то, что надо!»

Девочка нашла старушку на огороде, где та, как всегда неутомимо, орудовала тяпкой.

— Бабуля, у тебя нет анальгина? — спросила Юля слабым голосом.

— А что случилось? — бабушка опустила тяпку и озабоченно посмотрела на внучку.

— Голова разболелась…

— Да что ты! Наверное, на солнце перегрелась. Пойдем-ка в дом, я тебе найду таблетку.

Запивая таблетку холодным морсом, Юля картинно вздыхала, охала и жаловалась на погоду, испортившую такой прекрасный день.

— Сказали, чтобы метеочувствительные не выходили из дома, не переутомлялись и обязательно приняли лекарство. Такой сильной бури не было много лет!

Бабушка, обладавшая несокрушимым здоровьем (самой серьезной ее болезнью был «грядочный» радикулит), имела две маленькие слабости: она свято верила всему, что говорили по радио, и была на редкость мнительна.

На этом и решила сыграть хитрая внучка. Услышав о штормовом предупреждении и магнитной буре, бабушка вдруг неожиданно почувствовала, что ей, пожалуй, тоже не мешало бы отдохнуть.

— Что-то у меня мушки перед глазами мелькают… И голова кружится… Так что, ты говоришь, сказали делать? Лечь в постель? Выпить снотворное? Нет, это я не могу. У меня еще не вся трава выполота. Да эта сныть только и ждет, когда я в постель залягу! Был бы Рома, тогда другое дело, а так — нет, не могу.

— Бабушка, да прополю я твои грядки, не волнуйся! А с грозой и магнитными бурями лучше не шутить.

— Это-то понятно… Ну, ладно, если прополешь, тогда я, пожалуй, и в самом деле прилягу. Что-то мне совсем нехорошо…

Затаив дыхание, Юля смотрела, как бабушка наливает в стакан воду и принимает лекарство. Вот это да! О лучшем нельзя было и мечтать!

Отправив бабушку в ее комнату, Юля немножко почитала ей, а потом задернула легкие шторы. В душе шевельнулось нечто вроде укора совести — то ли оттого, что она так мало в эти дни уделяла старушке внимания, то ли потому, что пришлось немножко разыграть ее… Ну, ничего. Бабушка всегда все понимала и прощала. Она бы не стала сердиться, если бы узнала о розыгрыше!

Дождавшись, когда старушка уснет, Юля выскользнула из комнаты и спустилась вниз.

И вовремя — Роман снимал с багажника нагруженный доверху рюкзак.

— Вот твои чаевые! — бодро объявила Юля, протягивая парню сотенную бумажку.

Рома сложил купюру пополам и бережно убрал в карман.

— Я могу идти? — спросил он. Обычно к этому времени он уже успевал выполнить всю работу и отправлялся домой.

— Нет. Приставь вон к той стене самую большую лестницу, которая у нас есть. Что? Непонятно? Так я еще раз повторю: приставь, пожалуйста, к белой стене большую лестницу. И еще выполи сныть на грядках, — Юля ни капельки не смущалась, перекладывая то, что обещала бабушке, на чужие плечи. Надо было торопиться — до темноты оставалось не более пяти часов.

— Сныть так сныть! — кивнул Роман, направляясь к сараю, где стояла лестница. Настроение у него было отменное. Может быть, потому, что только что заработанная кругленькая сумма приятно грела через карман? Или оттого, что грубиянка соизволила, наконец-то, сказать ему «пожалуйста»? А борьба с сорняками совершенно не пугала его. В конце концов, ведь и это он будет делать не бесплатно!

Вот только интересно, зачем ей лестница и баллончики с краской?

8

Роман и не представлял, что мог бы найти разгадку сразу же, стоило ему чуть-чуть помедлить, поворачивая за угол, к огороду. Юля решила начать немедленно — было еще светло, бабушка спала, и никто не мог ей помешать.

Накинув старенькую рубашку и выцветшие джинсы, она надела резиновые перчатки и респиратор. Голову стягивала банданна, за спиной болтался рюкзак, полный баллончиков и наконечников — кэпсов. Именно в таком виде предстала бы девочка всякому, кто, проходя мимо по улице, случайно поднял бы глаза и посмотрел на белую стену коттеджа Шестовых. Да, стена была пока что белой, но вскоре ей предстояло измениться.

Юля забралась на самую последнюю перекладину лестницы. Теперь она стояла, удерживаясь руками за стену. Скоро одна рука будет занята — тогда страховаться будет труднее. Однако девочка не думала об опасности — она вообще не боялась высоты, а теперь, балансируя на перекладине, чувствовала себя птицей — стоит только взмахнуть крыльями, и… Вот это ощущение полета и нужно было оставить на стене.

Закинув руку за спину, к рюкзаку, Юля вытащила нужный баллон. Это получилось просто, автоматически — навык девочка приобрела, когда осваивала технику граффити: запретный вид искусства требовал быстрого исполнения, копаться среди аэрозолей некогда, нужно было заранее знать, где что лежит. Вот тогда Юля и натренировалась. Как выручало это ее сейчас! Ведь она тоже должна была торопиться, чтобы успеть до заката.

Девочка начала с желтого. Это был замечательный цвет — мажорный цвет одуванчиков, цыплят, пустыни, солнца и лимона — этот цвет звучал, как до-диез или старые песни молодой Жанны Агузаровой.

Юля выбрала самый большой баллончик и самый крупный кэпс — широкими, плавными мазками, отклонившись как можно дальше от стены, она покрывала шероховатую поверхность, достигая нужного тона. Вскоре в ход пошли и другие цвета, другие наконечники — девочка почти не думала, где какой тон класть, какую ширину линии выбрать — это получалось интуитивно. В некоторых местах она даже прокрашивала двумя руками, удерживаясь на лестнице упертой в стену коленкой.

Для своего граффити Юля выбрала смесь стилей — «дикий» стиль — «wild» и самый новомодный — 3D FX в сочетании с персонажами. Это была сложная техника, объемные буквы и фигуры должны были органично переплетаться, перетекать друг в друга так, чтобы получалась целостная картинка. И все это — на громадном полотне стены! Задача почти невыполнимая, но девочкой уже двигал неукротимый азарт творчества.

Мысленно, в зависимости от доступности с лестницы, Юля разделила стену на сектора. Покончив с одним сектором, она спускалась ниже и приступала к следующему. Несколько раз ей приходилось слезать, чтобы пополнить запас красок и выкинуть использованные баллоны. За два часа она обработала почти треть стены и, так как лестница стояла в центре, ей удалось сделать самое главное — создать «сердце» картины, ее основу, основной композиционный узел. Оставалось еще очень много работы, но более легкой и приятной.

Солнце падало на горизонт, меняя фон Юлькиного рисунка от ослепительно белого к ярко-рыжему и, дальше, к оранжево-красному. Но девочке это не мешало — она играла в свою игру, и шутки солнца лишь подстегивали ее, заставляя выбирать все более дерзкие, невероятные сочетания.

Самым трудным оказалось переставить лестницу. Юльке пришлось делать это два раза, и оба с невероятными усилиями. Она проклинала все на свете, из последних сил напрягая уставшие от тяжкой работы руки. Да, закрашивать целую стену — это работа для бригады маляров, а не для худенькой пятнадцатилетней девочки, и однако же она с исступленным упорством делала свое дело. Пустые баллончики она теперь уже просто бросала на землю.

Но вот ее единственный зритель — неумолимое солнце — коснулся кромки леса, тени резко удлинились, подступая вплотную к стене. Юля заторопилась — теперь она меньше заботилась о деталях, стараясь передать главное. В спешке она совсем забыла о безопасности — и, слишком резко отклонившись от стены, не удержала равновесия и рухнула с лестницы прямо на куст крыжовника…

Все произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. И боли не почувствовала — куст смягчил падение. В раже она тут же вскочила, с трудом выбралась из колючего куста и снова начала карабкаться на лестницу. Потом ей долго еще снились эти минуты — летающие над стеной руки, они становятся все тяжелее и тяжелее и норовят опуститься, как уставшие крылья, но уходящее солнце не дает ей остановиться, она должна, должна закончить до темноты! Завершающий аккорд — невероятный по цветовому решению закат, сгущающиеся сумерки, блекнущие краски, последние мазки, последние брызги… Все! Готово! И последняя мысль — как же верно она рассчитала количество баллонов. Остался только один лишний!

Она не помнила, как спустилась с лестницы, как подбирала пустые баллончики, куда потом спрятала рюкзак и как добралась до комнаты. Единственное, что она помнила — ощущение невероятного блаженства, когда, не раздеваясь, она рухнула на кровать.

9

Ночью атмосферный фронт достиг западной части Подмосковья. Налетевший шквалистый ветер принес с собой облака и дожди, резко похолодало.

Мама заставила Романа одеться потеплее — как он ни противился, ему все-таки всучили теплый свитер и куртку.

— Свитер — это вещь, которую ты надеваешь, когда твоей маме холодно, — пробормотал бедняга. — Ма, ну как ты не понимаешь, я же там работаю! И все равно разденусь!

— Мне это неинтересно! — отрезала мама. — А если будешь спорить — вообще перестанешь туда ходить. Я и так тебя целыми днями не вижу. А ведь ты обещал отцу помочь с верандой!

Что верно, то верно. Рома не мог не признать правоту мамы. Он и в самом деле совсем забыл про домашние дела. Правда, заниматься ими ему совершенно некогда — возвращается он каждый день поздно вечером, затемно, а уходит почти что на рассвете.

— И чем тебя там приворожили, ума не приложу! — ворчала мама. — Неужели деньгами?

«А чем же еще?» — чуть было не огрызнулся Рома, но сдержался, хотя ему очень хотелось напомнить матери о том, как она радовалась, когда он выложил перед ней свою первую зарплату — пятьдесят долларов, половину того, что дала ему Юля.

— Ой, да я ж теперь раскладушку куплю! Не надо будет у соседей одалживаться, когда тетя Сима приедет!

А вот теперь раскладушка забыта, начались обычные упреки.

Рома схватил куртку и выскочил за дверь. Настроение было таким же хмурым, как и погода. Ветер бил в лицо, забирался под полы куртки, и как Роман ни злился, в душе благодарил маму за ее настойчивость. В небе не было и просвета, и в мыслях Романа тоже. Он боялся, что в такой дождь ему не найдется работы, а, значит, его просто могут отослать обратно. Правда, сегодня утром приезжает хозяин, он должен вручить Роме первую официальную зарплату… А вдруг ему не понравится работа и он его уволит?

Нет, так нельзя! Нельзя настолько зависеть от погоды! Подумаешь, по солнышку соскучился, маленький мальчик… Роман встряхнулся, постаравшись отогнать унылые мысли, назойливые, как капли дождя из протекающего неба. Он прибавил шагу — идти ему осталось совсем немного — вот сейчас, за поворотом, откроется вид на хозяйскую белую стену. Он быстро преодолел изгиб дороги, и …

Стена была там, но не белая. Увидев ее, Роман остолбенел и замер с открытым ртом. Капли дождя впивались в волосы, стекали за воротник, но он ничего не замечал.

Это было чудо. Он хотел солнышка и получил его.

На стене раскинулся фантастический, невероятный мир. Причудливые строения, похожие на деревья, или деревья, похожие и на дома, и на людей одновременно, устремлялись ввысь, переплетаясь и разрастаясь. Невероятные растения с мощными стволами, цветными листьями и радужными цветами покрывали землю. Множество странных существ — то ли птиц, то ли ангелов — витало в голубом небе с разноцветной радугой. Яркий переливчатый свет исходил от стены и освещал все вокруг.

Один из ангелов спустился немного поближе, как будто заглядываясь на тех, кто смотрит на этот чудный мир. Черты его показались Роману знакомыми… Нет, не может быть! Непокорные вихры… Выцветшие, словно переломленные посредине брови… Нос картошкой усыпан веснушками… Насмешливые прозрачные глаза… Это же… Это же!..

Парень нетерпеливо смахнул с лица капли. Дождь полил сильнее, но непогода кончилась. Роман, широко открыв глаза, смотрел на стену. Лишь сейчас ему удалось разобрать, что переплетение мощных стволов-домов не случайно, оно имеет какой-то порядок… Да, это было слово. Английское слово LIBERTY — свобода.

Что это? Откуда появилось все это? Еще вчера стена была самой обычной, а сегодня на ней расцвела картина, от которой невозможно оторвать глаз.

И тут до Романа дошло.

Так вот зачем ей понадобились баллончики-аэрозоли! Вот зачем она гоняла его вчера на станцию… Вот для чего попросила приставить к стене лестницу. Но… но как же она справилась с этим? С такой огромной стеной? В одиночку, всего за один вечер… Худенькая, такая слабая на вид девчонка… Заноза. А она, оказывается, может. И еще как может!

Роман вдруг остро пожалел, что оставил деньги дома. Сейчас он, не задумываясь, вернул бы ей их все. Всю сотню. Вернее, почти всю. Себе бы оставил только те два с половиной доллара, которые ему действительно полагались за работу.

10

Юля проснулась разбитая, но с ощущением выросших крыльев. С удивлением оглядев себя, она обнаружила, что лежит на кровати в одежде, которая к тому же выпачкана краской… И тут же вспомнила — граффити! Ее стена! Ура! Она сделала это!

Но получилось ли? Нужно немедленно отправиться вниз, посмотреть на рисунок. Вчера вечером она закончила так поздно, что даже не успела разглядеть все творение целиком.

Девочка вскочила, но левую лодыжку пронзила такая боль, что Юля, охнув, повалилась обратно на кровать. Что это? Неужели она все-таки растянула ногу, когда упала с лестницы? Вот некстати! Она рассчитывала сегодня вернуться в Москву, к друзьям… После того, что она сделала, отец наверняка выгонит ее с дачи.

Она сняла носок, осмотрела ступню. Нога была распухшей и довольно синей. Наспех обмотав лодыжку шейным платком, Юля с трудом натянула расшнурованную кроссовку. Пошарив в тумбочке, нащупала обезболивающую таблетку и, морщась, проглотила, запив водой из бутылки. Только бы родители ничего не заметили! Иначе уложат ее в постель, и прощай, свобода.

Идти было трудно, если не сказать — почти невозможно. Большую часть пути до лестницы Юля прыгала на одной ноге. Она была уже на середине пролета, когда услышала сигнал подъезжающей машины.

Приезд хозяина застал Романа возле стены. Он только что убрал лестницу и теперь собирал в пластиковый мешок баллончики — видимо, накануне уставшая и измученная художница не смогла подобрать их все. Парень рыскал между кустов, подбирая аэрозоли и кэпсы. Среди них попадались почти полные, их Роман бережно откладывал в сторону: может быть, они еще понадобятся девочке? Ангел со стены улыбался парню, подбадривая его.

Один раз Роман не удержался и, пугливо оглядевшись, осторожно нажал на головку распылителя, направляя огненно-рыжую струю на уголок асфальта. Ничего особенного, краска как краска. Как же у нее так классно получилось?

За этим занятием и застал его хозяин.

Уже утром Петр Васильевич Шестов понял, что день будет неудачным. Хмурое небо, почти тропический ливень — достойное похмелье после вчерашних неудавшихся переговоров! Голова раскалывалась, сейчас бы самое время отлежаться — неделя была изматывающей и очень нервной. Однако Гюнтер, германский партнер, очень хотел увидеть его новый коттедж, и Петр Васильевич пообещал взять его с собой. Да и с дочкой надо повидаться. Хорошо хоть Юля теперь под присмотром и не болтается целыми днями неизвестно где!

Сборы проходили вяло — Наталья, Юлина мама, тоже не хотела ехать, ворчала, что погода отвратительная и Гюнтера можно свозить в другой день, а Юля наверняка даже и не помнит, что у нее есть папа и мама.

— В конце концов, вы можете поехать туда вдвоем с Гюнтером, а меня оставьте дома!

— Но ты же понимаешь, без тебя мы с ним не поймем ни слова!

Мама Юли работала переводчицей, а папа так и не смог освоить ни одного иностранного языка.

В таком вот пасмурном настроении родители Юли сели в машину.

Поездка проходила в молчании. Лишь Гюнтер, вечно жизнерадостный и улыбающийся, то и дело с восторженным восклицанием фотографировал какое-нибудь очередное российское чудо. К счастью, ему не нужно было ответных реплик, он был вполне доволен той «экзотикой», что видел вокруг.

Уже на полпути к поселку сердце Петра Васильевича почуяло недоброе. Он старательно гнал нехорошие предчувствия, но они не уходили. Сам того не замечая, он все сильнее и сильнее жал на газ и в конце концов разогнался так, что едва сумел вырулить из заноса.

Визг шин на повороте, его собственное чертыханье, испуганный вскрик жены, протяжное восклицание Гюнтера — и перед Петром Васильевичем предстала стена его дома.

Его любимая белая стена.

Но теперь она перестала быть белой. Кто-то испоганил дом, какой-то вандал изрисовал всю стену, словно какой-нибудь строительный забор. И это позорище видно из любой точки поселка и даже со станции!

Кто же осмелился поднять руку на его собственность? И как могло такое произойти в охраняемом поселке?

Педаль газа снова впечаталась в пол. Джип дернулся, Гюнтер, нацеливший на стену фотоаппарат, опрокинулся на сиденье. Через несколько мгновений джип нетерпеливо сигналил у ворот. А еще через минуту хозяин, в нетерпении собственноручно открывший ворота, уже стоял рядом с Романом.

— Петр Василич, здравствуйте! — Парень открыто, широко улыбнулся. — Правда, здорово? Вам нравится? — Он указал на стену.

— Нравится?! Мне — нравится?! — лицо Петра Васильевича темнело, наливалось негодованием, кулаки медленно сжимались.

Роман понял, что хозяин не только не разделяет его радости по поводу разрисованной стены, но скорее даже наоборот, испытывает совершенно противоположные чувства. Улыбка медленно сползла с мальчишеского лица, уступив место озадаченности — парень начал понимать, что художница, похоже, здорово влипла.

— Ты…Ты… Это ты, мерзавец, испоганил мою стену?

Голос хозяина звучал негромко, однако настолько угрожающе, что Роман испугался.

— Я? — начал было он. — Вы ошибаетесь! Это не…

Не слушая его, хозяин сделал шаг вперед и замахнулся. Парень отпрянул, оглянулся и увидел в окне Юлькино лицо. Побледневшая девочка, закусив губу, глядела на отца широко открытыми, полными ужаса глазами. Казалось, она вот-вот заплачет. И тогда, прижавшись спиной к стене, Роман выставил перед собой баллончик и громко выкрикнул:

— Да! Это сделал я. Представьте себе! Но вы не имеете права меня бить!

— Дас ист артист? О! Зер гут! Зер шеен гут! — раздался рядом жизнерадостный голос Гюнтера. Подпрыгивая и приседая, немец щелкал кнопками камеры, снимая стену с разных точек.

— Гюнтер говорит, что это очень хорошо. Он спрашивает, не ты ли это нарисовал, — обратилась к Роману появившаяся рядом Юлина мама.

— Он, — Петр Васильевич махнул рукой и покачал головой. — Именно он.

— О! Дас ист гросс! Дас ист… — что-то оживленно лопоча, немец обратился к переводчице.

— Это Гюнтер, наш партнер, — продолжала переводить мама. — Он коллекционирует граффити. В его коллекции уже… ваген зи?

— Айнундфюнфцих!

— Пятьдесят один образец! Но здесь — просто шедевр. Молодой человек, могу вас поздравить. Оказывается, у вас большой талант. Эта картинка достойна того, чтобы войти в известнейшие каталоги! Гюнтер предлагает вам работу в его дизайнерской группе в Германии и пять тысяч марок за права на картинку.

— Пять тысяч марок? Работа в дизайнерской группе? — ошеломленный Роман все еще не понимал, что происходит. Голова у него шла кругом. Только что его чуть не побили, а теперь предлагают работу за границей и бешеные деньги за картинку, которую нарисовал совсем даже не он!

— Да, именно так.

— А чем они занимаются? Тайком расписывают стены и шокируют добропорядочных бюргеров?

— О нет. Гюнтер солидный бизнесмен. Он даже на хобби делает деньги. Граффити-туризм — одно из самых прибыльных дел последних лет! Есть чудаки, готовые выложить за возможность попрыскать из аэрозоля на стены огромные деньги.

— Так, стало быть, Гюнтер предлагает этому охламону работу? — хмуро усмехнулся Петр Васильевич. Не поднимая глаз, он покусывал травинку.

— Да, представь себе! Говорит, у мальчишки редкий талант.

— Что ж, прекрасно. Значит, не пропадет. С завтрашнего дня ты уволен! — бросил мужчина Роману.

— Но Петр Васильевич! — Роман рванулся к хозяину, однако тот резким жестом остановил его.

— Все! И больше я не желаю иметь с тобой никаких дел. Заканчивай и убирайся.

— А… а как же зарплата? За эту неделю?

— Зарплата!? И ты еще смеешь упоминать об этом? Да этих твоих жалких грошей не хватит даже на то, чтобы содрать со стены эту гадость, не говоря уже о том, чтобы оштукатурить все заново! Я лишаю тебя зарплаты. В счет издержек за ремонт стены. А сейчас… сейчас выкини все это, — хозяин брезгливо указал на пакет с баллончиками. — И больше мне на глаза не попадайся! Кстати, я тут пораздумал… Я должен огорчить тебя по поводу пяти тысяч марок. Поскольку стена — моя собственность, то и все, что на ней нарисовано, принадлежит мне. Ясно? Если у Гюнтера будет желание, мы можем обсудить детали позже, — это уже было сказано маме.

11

Дождь хлынул с новой силой, хозяева и гость поспешили укрыться в коттедже. Лишь Роман, накинув на голову капюшон, угрюмо кромсал большими ножницами кусты.

Юле так и не удалось увидеть собственное творение. Но не это занимало ее сейчас — она все еще находилась под впечатлением только что услышанного разговора. Чувства ее бурлили, кипели, они были странные, ей самой не понятные — смесь негодования и восторга, радости и страха. Каждому из участников только что услышанного разговора достались разные цвета ее эмоций: восхищение Гюнтера и его неожиданные предложения Роману были теплыми, розово-желтыми; поведение отца — коричневое и колючее, а что до Романа… Роман вдруг открылся ей в совершенно новом свете.

Казалось, она должна была злиться и негодовать на этого недотепу — все ее планы рухнули, теперь ее ни за что не «накажут» ссылкой в Москву. Но в то же время поступок парня поразил, восхитил ее своей смелостью. Не так-то просто было противостоять разгневанному отцу! Он действительно мог ударить. Интересно, а ее бы он ударил, если бы узнал правду?

— Дочь? Ты чего это зависла на лестнице? Спускайся, поздороваемся! — отец, широко улыбаясь, развел руки, приглашая ее в свои объятья.

Но Юля не хотела мира. Кое-что она считала несправедливым. А жить в несправедливом мире Юлия не желала.

Поэтому вместо приветствия она задала отцу вопрос:

— Па, ты заплатил Роману? Ты ведь ему должен за эту неделю!

— Подслушивала? — отец опустил руки, улыбка погасла. Голос его стал резким и холодным.

— Вы не особенно-то секретничали! — отпарировала Юля. — Кроме меня весь поселок в курсе. Так как насчет Романа?

— Это не твое дело!

— Как — не мое? Ты нанял человека, а теперь не хочешь ему платить! Ты ему должен за неделю.

— Ничего я ему не должен! Ты видела, что он натворил? Нет? Не видела? И бабуля твоя тоже ничего не видела. В этом доме кто-нибудь что-нибудь видит? Так что я ему ничего не должен. Это он пока еще передо мной в долгу за порчу имущества!

— Ты вычел у него из зарплаты?!

— А как, по-твоему, я должен поступить? Надо же кому-то вас учить! Скажи спасибо Гюнтеру, что этот работничек вообще цел остался.

— Папа! Он не виноват! И ремонт делать не надо! С шедеврами так нельзя!

— А с чужой стеной можно? А со мной?

— А что бы ты сказал, если бы узнал, что рисовал не он?

— Не он? А кто же?

— Ну, скажем… я, — честно говоря, признание далось Юле не без усилия: она не думала, что отец так рассердится и будет так страшно!

— Нечего его выгораживать! Я все равно не поверю. Пусть получит свое! — отрезал отец.

— Вот именно, пусть получит! Папа, это нечестно. Человек же работал! Я сама заплачу ему.

— Вот как? И откуда же ты возьмешь деньги?

— Из своих карманных.

— Дело твое! Останешься без денег — пеняй на себя. Больше не получишь. И еще. Я считаю, что на время ремонта стены тебе нужно вернуться в Москву. И настаиваю на этом!

Резко развернувшись, отец вышел из холла. Рассерженная Юля шлепнулась на ступеньку. Она сидела, обхватив коленки руками, и думала, что нет в мире справедливости.

Роман, который случайно в этот самый момент оказался возле двери, слышал весь разговор. Надо же! Заноза встала на его защиту! И даже собирается ему заплатить. Что ж, это мило с ее стороны. Но денег он с нее не возьмет.

Крадучись, он вошел в холл, осмотрелся и… встретился с ней взглядом.

— Ты все слышал? — тихо спросила девочка.

— Да. Спасибо. Но только… мне не нужны эти деньги.

— А мне не нужны защитники! Зачем ты соврал? Зачем выгородил меня?

— Зачем? Да ни зачем. Просто мне понравилось.

— Что понравилось?

— То, что ты нарисовала на стене. Я считаю, что это жутко талантливо. А твой отец… Он был так сердит, — Роман крутил в руках кепку и смотрел в пол.

Юля почувствовала, что краснеет. Никогда еще ничьи слова не были ей так приятны!

— А как же ты теперь… без работы?

— Как-нибудь. У меня и других дел полно. Отцу вот помогу на даче… А ты? Ты теперь уедешь?

Уедет? Юля нахмурилась и опустила голову.

Еще вчера возможность уехать отсюда была ее целью. Ради нее она так выложилась, что сегодня и на ногах уже не стоит. И вот теперь цель достигнута, но…

Но почему-то ей было совсем невесело. Уезжать совсем не хотелось! Она наконец призналась себе в этом и замерла, пораженная неожиданным открытием.

Почему? Почему же она вдруг раздумала ехать в Москву? Что удерживает ее тут?

Она вспомнила, что ждет ее в городе — друзья, уютная квартира Эммы, Стасик, Дима, другие ребята, походы в кино, игра в бильярд, стрельба в квазаре… Все это вдруг совершенно перестало ее интересовать.

Так и не дождавшись ответа, Роман быстро вышел из дома.

12

— Вот ты где! — голос мамы прозвучал неожиданно громко.

Юля удивленно подняла голову — тон был таким, как будто она в чем-то очень провинилась. Неужели мама догадалась про стену? Нет, не может быть!

— Собирайся! Сегодня же поедешь с нами домой! — коротко бросила мама.

— Но почему?

— Ты хотела вернуться в Москву? Вот и возвращайся!

Если бы к ней обратились по-хорошему, Юля и не стала бы спорить. Все ее недавно возникшие сомнения были совершенно неопределенными, с ними легко было справиться. Она и сама склонялась к тому, чтобы вернуться домой, в город.

Однако мамин тон разозлил. Ее не просят, ей приказывают! Как какой-то малолетке! В девочке взыграл дух противоречия.

— Мне и здесь хорошо! Я хотела порисовать… Тут такие виды замечательные!

— Вижу я эти виды. Не заговаривай мне зубы! Я знаю, почему тебе здесь хорошо. И хочу это прекратить!

— О чем ты? — девочка все еще ничего не понимала.

— Об этом голодранце! Твоем ухажере. Надо же! Из всех ребят выбрала именно этого задохлика.

— Так, — Юля помотала головой, словно прогоняя навязчивое видение. — Так! Спокойно, Юленька, спокойно…

Нет, взрослых не переделать. Их подозрительность не знает пределов! И спорить с ними бесполезно. Вот и сейчас мамочка, похоже, вбила в голову, что принцесса влюбилась в свинопаса. Надо же до такого додуматься, а?

Юля понимала, что лучше всего — просто встать и уйти, оставив маму наедине с ее нелепостями. Но как назло, нога разболелась так, что невозможно было двинуться с места. Оставалось одно — расправив иголки, изо всех сил защищаться. Чтобы не думали, что ей можно диктовать!

— А чем он тебе не нравится? — голос Юли стал колючим и воинственным.

— А чем он мне должен нравиться? Дурочка. Подумай сама — что он тебе может дать? Всей его зарплаты на один визит в ночной клуб не хватит.

— А если я не хочу в ночной клуб? — продолжала Юля. Эти взрослые такие наивные! Думают, что ночной клуб — предел подростковых мечтаний. Может, потому, что сами в детстве были лишены нормальных развлечений?

— Это ты сейчас не хочешь. Страсть, эмоции… А потом все пройдет, и ты захочешь, как миленькая, поверь мне. Куда тебе еще деваться! И кто тебя туда пригласит? Не этот же оборванец… А Стасик и Димочка пригласят!

— Но у Стасика и Димочки тоже ничего нет! Не свои же тратят, родительские!

— Какая разница. Сейчас родительские, через пару лет свои. Что, их родители в люди не выведут, что ли? Да они у себя в офисах под каждого уже место держат, институт не надо кончать.

— Мама, ну что ты говоришь! — Юля испуганно смотрела на мать. Никогда еще с ней так не разговаривали! Но спорить расхотелось. Нога болела все сильнее, и девочка сдалась:

— Хорошо, я поеду. И еще. Хочешь — верь, хочешь — нет, но он мне ни капельки, ну ни чуточки не нравится!

— Правда? — в голосе мамы звучало недоверие.

— Честное слово! — кивнула Юля.

— Кстати, там в сарае остатки белой краски. Могла бы и сама закрасить это творение на стене, пока отец не вызвал рабочих! — смягчилась мама.

— Мам! Не надо закрашивать! Оставьте как есть…

— Вот уж нет! Ты хочешь, чтобы наша дача стала местом паломничества всякого сброда?

— Да, хочу! Жалко ведь. Все-таки произведение искусства! Артобъект… Вон Гюнтер как зафанател…

— Ох, Юлия! Когда же ты наконец вырастешь!

13

— Ну, ну, Ромочка, не переживай! — Бабушка хлопотала рядом со своим верным помощником, помогая ему собирать в рюкзак небогатые пожитки. — Петр, зять мой, человек суровый, но отходчивый. И справедливый! Когда он узнает, что это не ты стену-то изрисовал, он тебя простит. Да что там простит, сам у тебя прощения попросит!

— А вы… знаете? — парень удивленно посмотрел на старушку.

— А как же. Вы что же думаете, если старая, значит, глухая и слепая? Нет, милый мой, я все вокруг вижу и слышу! И все про вас знаю. Так что ты особо не расстраивайся. Скоро опять встретимся. А об огороде не волнуйся. Работы тут немного, мы с тобой хорошо потрудились, я послезавтра приеду, сама все доделаю. Да и внучка мне поможет.

— А она… Вы думаете, Юля вернется? — в голосе парня звучала надежда.

— Куда ж она денется, — бабушка хитро улыбнулась. — Ну, ты иди, иди. Сейчас тут суматоха начнется, ни к чему тебе под ногами-то путаться.

Закинув рюкзак на плечо, Рома вышел на крыльцо. Дождь все еще шел, но парню показалось, что стало значительно светлее. Не накидывая капюшона, что-то весело насвистывая, он бодро шагнул под серебряные струи.

Юля собралась быстро. Таблетка анальгина наконец-то подействовала, и нога прошла. Да и собирать было почти нечего — только покидать в сумку кисти и альбомы с набросками. Так что уже через час после обеда девочка с вещами сидела в холле.

Отец вывел машину из гаража и подкатил к самому крыльцу. Гюнтер подхватил Юлькин рюкзак и с коротким криком выскочил под дождь. Отец раскрыл зонт и подвел к машине бабушку, потом маму. Настала очередь Юли.

Девочка окинула прощальным взглядом дом, в котором провела все эти дни… Какая-то игла кольнула в сердце, набежала грусть. Она отогнала от себя уныние и бодро шагнула на улицу, под папин зонт.

Через минуту она уже сидела в машине. Устроившись на заднем сиденье рядом с Гюнтером и мамой, Юлька откинулась на спинку и закрыла глаза. На душе было неспокойно. Что-то мучило, не давая расслабиться. Ощущение чего-то недоделанного… Словно она забыла о чем-то очень важном, таком, что нельзя было забывать. Но как она ни силилась, вспомнить так и не смогла.

Гюнтер обратился к матери, та перевела:

— Петя, остановись у стены. Гюнтер хочет сделать еще пару снимков.

Юлька подскочила на сиденье, словно пронзенная током.

Стена! Боже мой, стена! Как же она могла забыть? Она ведь так и не посмотрела, что у нее там получилось!

Сейчас бы и уехала, забыв обо всем… А стену закрасят. Вот дурища-то, а?

— Да, да, остановитесь у стены! Я тоже хочу посмотреть!

— А ты что, еще не видела? — Мама как-то странно посмотрела на дочку.

Юля энергично замотала головой.

— Нет, не успела. К тому же я тоже хочу сделать несколько снимков.

— Ладно уж, смотрите, — отец подогнал машину к стене. — Любуйтесь! Наслаждайтесь! Все равно больше не увидите. На той неделе привезу бригаду, все подчистую выведем!

Гюнтер, высунувшись из окна, начал щелкать камерой, бабушка и мама что-то тихо обсуждали, отец, нахмурившись, опустил глаза. Поэтому никто не заметил волнения девочки, смотревшей на стену.

А юная художница переживала один из самых драматичных моментов своей жизни. Со стены на нее смотрели веселые и отчаянные глаза Романа. Да, это был он — ненавистный ей парень, который ну ни капельки, ни чуточки ей не нравился! Который бесконечно раздражал ее, просто бесил, над которым она постоянно насмехалась. Но который неведомо как пробрался на эту стену и теперь насмешливо взирал на нее оттуда, и это она своими руками сотворила его.

И теперь она знала почему.

Потому что с самого первого дня, с того момента, как она увидела его под ярким солнцем в окружении нимба из разноцветных капель, прекрасного, подобного юному божеству воды и света, он поселился в ее сердце. Она влюбилась, влюбилась по самые уши и только из-за собственной трусости, дурацкого стыда и упрямства боялась себе в этом признаться. Тайком от самой себя она мечтала об этом парне, о его лице, глазах, чудесной улыбке — и ее руки, независимо от нее, воплотили мечты в граффити на стене…

И вот теперь он ушел неизвестно куда, а она уезжает, чтобы больше никогда, никогда не встретиться с ним!

Сердце сжалось. Плотина, сдерживавшая чувства, рухнула.

— Мама! — выкрикнула девочка, пытаясь дрожащими руками открыть дверцу. — Мама! Я никуда не поеду. Я остаюсь.

В салоне повисло молчание. Гюнтер перестал фотографировать и со слегка недоуменной улыбкой разглядывал замерших попутчиков.

— Что случилось? — спросила мама.

— Я… я… — Юля лихорадочно пыталась придумать хоть сколько-нибудь внятное оправдание своему странному порыву. — Совсем забыла. Я пригласила Эмму, она должна приехать как раз сегодня.

— Да? Почему же ты раньше не сказала? — обернувшись, отец смерил девочку подозрительным взглядом.

— Все так суетились из-за этой стены… И из-за Романа… Вот у меня и вылетело из головы!

Причина оказалась вполне правдоподобной. Тем более что Юля действительно не раз приглашала Эмму. Другое дело, что подругу было чрезвычайно трудно выманить из городского «логова». Но «отмазка» прозвучала вполне убедительно.

— Какой у нее номер? — мама вытащила мобильник.

Сердце у девочки замерло. Все пропало! Мама не поверила и хочет проверить… Но делать нечего. Пришлось назвать номер Эммы, моля, чтобы он оказался недоступным.

Однако Эмма ответила почти сразу. В напряженной тишине отчетливо слышалось каждое слово разговора.

— Эмма? Это Наталья Анатольевна, мама Юли. Эммочка, Юля сказала, ты собираешься в гости к нам на дачу. Я хочу уточнить — тебя ждать сегодня или нет?

Вцепившись в сиденье, девочка ждала ответа, от которого теперь зависела вся ее жизнь. Ну, давай, Эммочка! Не подведи!

Подруга не подвела.

— А как же! Конечно, ждать! Я как раз тапочки упаковываю. Скажите, у вас там какие носят — в крапинку или с помпонами?

— Тапочки? Ох, право, не знаю… да любые подойдут. Ну, хорошо. Приезжай. Юля тут тебя встретит. А мы возвращаемся в Москву.

Юля опустила голову, чтобы скрыть ликование. Умница Эмик! Хорошо, когда у тебя есть такая подруга. Подыграла, с ходу! А с этими тапочками у нее вообще очень правдоподобно вышло…

— Ладно, вылезай, — приняла решение мама. — Продукты в холодильнике, ужин приготовите сами. И в следующий раз предупреждай заранее!

— Хорошо, хорошо, мамочка! — Юлька чмокнула маму и бабушку, разлохматила прическу отца и кивнула Гюнтеру.

Через минуту она уже махала вслед отъезжающему джипу.

Итак, она и в самом деле получила свободу.

14

Вернувшись в дом, Юля поднялась к себе в комнату, включила на полную мощность музыку и, пританцовывая, начала подпевать. Она осталась одна! Можно делать все, что хочется! И Ромка совсем недалеко. Рома, Ромочка, Ромашка, Ромсик, Ромео! Боже мой, он же действительно самый настоящий Ромео! Какое чудесное имя. Юлька пробовала его на вкус, на звук, шептала его и орала на весь дом так, что перекрывала шум радио.

Натанцевавшись, Юля решила разобрать вещи, а потом вдруг почувствовала, что очень голодна. Интересно, что там в холодильнике?

Спуститься вниз на кухню оказалось непросто — больная нога, про которую она уже почти забыла, после танцев снова заныла. Найдя в холодильнике кусок сыра, Юля поставила на огонь кастрюлю, чтобы сварить макароны — единственное, что она умела готовить. Потом вдруг вспомнила, что не позвонила Эмме, чтобы поблагодарить за поддержку. Пришлось тащиться наверх за оставленным в комнате мобильником, который, как назло, оказался заблокированным. А ведь она забыла попросить родителей положить на телефон деньги!

Юля в досаде отбросила трубку, села на кровать. Как жаль, что у нее нет Ромкиной фотографии. Какая же она была дура, что не сфотографировала его! Правда, есть граффити на стене… И в мобильнике! Юля взяла трубку, стала рассматривать снимок. Мелко, ничего не разглядишь. Вот если бы нарисовать покрупнее… Точно! Надо нарисовать!

Она вытащила альбом для набросков, карандаши и приступила к работе. Портрет получился отличным. Рассматривая его, девочка радовалась вдвойне — и как художница, и как влюбленная.

Куда же положить рисунок? Оглядевшись, она приколола лист на стену над кроватью. Все равно никого нет, можно не прятаться.

Налюбовавшись портретом, она подумала, что завтра же нужно будет заняться поисками Романа. И предлог есть — отец ведь так и не заплатил ему за неделю работы. Как и где Юля найдет его, она пока не представляла, но совершенно не беспокоилась. Придется обойти все окрестные деревни, ну и что? Подумаешь! Если надо, она готова обойти полсвета.

Про оставленную на плите кастрюлю Юля совсем забыла.

Вода закипела довольно быстро и вскоре выплеснулась на конфорку. Пламя с шипением погасло, газ начал бесшумно сочиться на кухню. Уходя, Юля не закрыла дверь, а окна, наоборот, были крепко заперты — после недавней жары девочке все время казалось, что она мерзнет. Не найдя выхода, газ начал быстро распространяться по дому и вскоре заполнил первый этаж. Теперь достаточно было одной искры, чтобы невидимое коварное облако вспыхнуло. И эта искра не замедлила появиться — из старого бабушкиного холодильника, перевезенного на дачу.

Потом Юля вспоминала, что перед взрывом услышала, как на кухне заработал холодильник — он всегда включался с сильным шумом. Вот и на этот раз в заработавшем холодильнике выбило малюсенькую, незаметную искру…

Заполнивший нижний этаж газ вспыхнул сразу, ярко и резко, с оглушительным хлопком. Гудящее пламя сине-желтым клубом прокатилось по первому этажу, цепляя и поджигая ткани и дерево, — и того, и другого в доме было достаточно — а потом взметнулось вверх по лестнице.

Когда Юля услышала взрыв и треск, она спрыгнула с кровати и заковыляла к двери. Но было уже поздно: едва она выглянула в коридор, в лицо пахнуло жаром, ударил едкий дым. Пожар! Девочка захлопнула дверь и отскочила в глубь комнаты. Она бросилась к окну, дрожащими руками распахнула рамы и высунулась в дождливую темноту позднего вечера. Пустынную окрестность огласил перепуганный девчоночий крик:

— Пожар! Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста, помогите!

15

Наспех поев, Роман снова выскочил на улицу. Он шел, пиная попадавшиеся под ноги банки, и пытался разобраться в себе. Ему пришлось довольно долго месить грязь проселочных дорог, прежде чем он осмелился взглянуть в глаза правде.

А правда была так неприятна, что уж лучше бы он и не знал ничего. Лучше бы так и продолжал обманывать себя, по крайней мере, не так страдало бы самолюбие. Правда была такова: его сердцем завладела эта девчонка. Заноза, молекула, болячка, бацилла! Эта заносчивая гордячка, хозяйская дочка. Которую он терпеть не мог, руки сами так и тянулись оттаскать ее за волосы или отшлепать!

И однако именно она была причиной той душевной боли, которую он испытывал сейчас. Потому что она уехала, и он больше никогда ее не увидит.

Что же случилось? Какая хворь завладела им?

Роман не любил слова «любовь». Это слово было связано с бесконечными сериалами, мыльными операми, которые он терпеть не мог. Герои на экране ругались, дрались, целовались и рыдали в объятьях друг друга. В слове «любовь» был весь смысл их жизни, и за это Роман их презирал.

И вот теперь, похоже, он сам заразился той же болезнью. Ему хотелось рвать и метать, кричать и драться. Он гнал от себя прилипчивое, слащавое слово. Если бы он мог, он бы с мясом вырвал из груди отравленное острие стрелы бессовестного Амура. Если бы он мог…

Прочная дверь еще держалась, но зловещий треск звучал все громче. Дым вырывался из щели у пола, и хотя Юлька распахнула настежь оба окна, вокруг быстро сгущалось темное марево.

Что делать? Как спуститься по отвесной стене с высоты третьего этажа? И прыгнуть нельзя — под окнами бетонная площадка…

Кашляя, Юля вылила на куртку бутылку воды и прикрыла мокрой тканью щель под дверью. Оторвав кусок простыни, она плеснула на него остатки воды и прижала к лицу. Дышать стало немного легче, теперь она хотя бы не давилась дымом.

Она снова бросилась к окну и закричала:

— Помогите! На помощь! Пожар!

Неужели, ну неужели никто не видит, что их дом пылает, как факел? Неужели никто не вызовет пожарных?

Однако это было именно так: никто не видел, как пылает дом, никто не мог вызвать помощь. Поселок был совершенно пуст. Испортившаяся погода прогнала тех немногих, кто отдыхал здесь.

Треск за дверью усилился, дым повалил с новой силой. Стоя у окна, Юля уже не видела двери. Подгоняемая ужасом, она вскочила на подоконник, и, ухватившись за рамы, наклонилась вперед.

Земля показалась обманчиво близкой, и она чуть было не прыгнула. К счастью, остатки здравого смысла остановили ее, и она вдруг подумала, что можно спуститься по связанным простыням. Кинувшись к кровати, девочка сдернула простыню, но было поздно. Дверь, едва сдерживавшая напор огня, не выдержала и со страшным треском рухнула на пол. Клубы огня и дыма рванулись в комнату.

С отчаянным криком Юля рванулась к окну.

— Помогите! Спасите! Ну хоть кто-нибудь!

Девичий крик летел над поселком, теряясь между пустыми домами.

Роман и сам не понял, как получилось, что он направился к дому Шестовых. Сгустились сумерки, а потом стало совсем темно. Плотный слой облаков не пропускал лунный свет. Роман брел наугад, но ноги сами несли его по знакомым тропинкам к коттеджному поселку — он обнаружил это, лишь пройдя половину пути.

«Зачем мне туда? В пустой дом… Она давно уже оттуда уехала, что же мне там нужно?»

И все-таки что-то манило его: приближаясь к дому, откуда его недавно с таким позором изгнали, он чувствовал и облегчение, и тревогу. И еще почему-то казалось, что вокруг становится светлее…

Роман свернул на развилке и понял, каким светом освещено все вокруг. Это был зловещий, колеблющийся, яростный свет — свет пожара.

Сверкнула молния, грянул гром. Ветер взметнул пыль и швырнул в лицо. Хлестнули первые струи. Не обращая внимания на стихию, парень мчался в поселок. Сердце бешено колотилось в груди, губы шептали: «Только бы не у них! Только бы не там!»

Но пожар был именно там, именно у них. Застыв у ворот, Роман глядел на вырывающиеся из окон языки пламени. Огонь добрался уже до третьего этажа. Огненные сполохи лизали стены, искры фейерверком сыпались наружу, клубы дыма уносились в небо.

Ливень хлынул стеной, вода чуть-чуть сбила пламя, приглушив на мгновение треск и гул. И в эту секунду Роман совершенно отчетливо услышал крик:

— Помогите! На помощь! Пожар!

Все, что произошло в следующий час, Роман так толком и не запомнил. Казалось, все его чувства отключились и он превратился в машину — в робота, единственной задачей которого было спасти девочку.

Он не помнил, как перелез через забор, метнулся к сараю, ногой вышиб дверь, а потом вытащил лестницу. Молниеносно взлетев наверх, к темнеющему на фоне пламени силуэту, он схватил девочку, обнял, вытащил из огня и пришел в себя только тогда, когда услышал ее слова:

— Я знала, что ты придешь!

Подталкиваемая в спину невыносимым жаром, Юля одолела две первые ступеньки. Острая нестерпимая боль пронзила ногу, но рука Романа крепко обнимала, не давая упасть. Они начали спускаться, но очень медленно — Рома перетаскивал девочку со ступеньки на ступеньку, защищая от рвущегося из окон огня. Вцепившись в мокрую куртку Романа, девочка зажмурилась и закусила губу, стараясь не стонать: потревоженная нога теперь болела при любом движении. Последние метры они не прошли, а пролетели — прожженная лестница не выдержала тяжести, проломилась и рухнула на мокрый бетон.

16

Оглушенная Юля очнулась не сразу. Ее привели в себя удары тяжелых капель по лицу и раскаты грома. Она лежала на безопасном расстоянии от горящего дома, на расстеленной возле забора куртке. Кто перенес ее сюда? Неужели Рома? Когда же он успел? И где теперь он сам?

Оглядевшись, она увидела его — из широкого пожарного шланга Рома поливал стену — ту самую, где накануне Юля нарисовала граффити.

— Ромка! Брось, не надо! — закричала девочка, но Роман не услышал. Он отчаянно пытался спасти ее творение — от жара краска пузырилась и отслаивалась.

Но у него не получилось. Насос остановился, шланг обвис в руках. В бессильном отчаянии вскинув сжатые кулаки, парень погрозил наступающему огню. А затем развернулся и поплелся туда, где сидела Юлька.

Только теперь она заметила, как он измучен. Руки дрожали, ноги заплетались, как у пьяного. Шатаясь, он дошел до Юли и рухнул рядом.

— Прости… Твоя картина… Все пропало. Я не смог…

Юля в ужасе принялась тормошить парня, но тот не оживал. Он дышал тяжело, надсадно, с каким-то свистом. Лохмотья, оставшиеся от рубашки, едва прикрывали ожоги на руках и груди.

— Рома! Очнись! Не умирай! Я не смогу без тебя… — от бессилия и страха Юля заплакала. Она глотала слезы, размазывала на щеках сажу, мучительно размышляя: «Что же делать? Как вызвать помощь?»

Вот именно, помощь! Нечего реветь, надо вызвать спасателей, уж это-то ей под силу!

Усилием воли остановив очередной приступ рыданий, девочка быстро обшарила Ромины карманы. Мобильника нет, выронил, наверное. А ее телефон и вовсе сгорел…

И тут она вспомнила. На соседнем участке был городской телефон. Это совсем рядом, за низким штакетником. Если добраться туда, они будут спасены!

Юля попыталась встать — нога отозвалась острой болью, в глазах потемнело. Но она посмотрела на Рому и, стиснув зубы, сделала первый шаг. Она доберется до телефона. Во что бы то ни стало доберется. Даже ценой ноги или собственной жизни.

17

Юля оттащила Романа ближе к забору и положила под дерево на прожженную огнем куртку. А затем, обломав ветку клена и опираясь на нее, двинулась в обход участка — вокруг горящего дома.

На дорогу, которая раньше не заняла бы и трех минут, ушло не меньше получаса. Юля пошла вдоль забора, вернее, попрыгала на одной ноге. С трудом продравшись сквозь заросли крапивы и чертополоха, она нарвалась на кусты крыжовника — гордость бабушки, какой-то особенный сорт. Вот уж колючки у него оказались точно особенные! Юля и не знала, что их может быть так много. Минут десять она выбиралась из цепких веток, а потом, шипя, искала в крапиве свой «костыль». Боль от царапин и крапивных ожогов заставила забыть о поврежденной ноге. Свалка арматуры, заполненные мутной жижей рытвины и ямы… Оказавшись перед огромным кирпичным домом, она ощущала себя «последним героем». Или, вернее, «героиней».

Но возникло новое препятствие: как же попасть внутрь? Трехэтажная крепость казалась неприступной. Окна зарешечены, до каминной трубы не добраться…

Снова захотелось плакать. А еще больше — бросить все, плюхнуться на ступеньки, сжаться калачиком, зажмуриться — и представить, что всего этого ужаса нет. И дом не сгорел, и с Ромкой все в порядке, и взрослые ходят вокруг большими толпами… И Юля действительно присела на ступеньки, посмотрела на крепкую дубовую дверь… И тут ее осенило: мама хранила комплект ключей под половичком у входа. А не хранятся ли и под этим половичком ключи?

Она доползла до половичка, пошарила под ним… Ура! Спасибо, соседи! Хоть что-то хорошее за последние часы. Ключи были там. Две штуки, большой и маленький.

Теперь подняться, доковылять до двери, разобраться с замками…Руки у девочки дрожали так, что она с трудом попала ключом в замочную скважину.

Но вот наконец дверь открыта, и путь к телефону свободен. На всякий случай Юля позвонила во все спасательные организации сразу. Службы сработали быстро — Юля едва успела выйти из дома, как раздались гудки сирен.

«Неужели нас спасут?» — с этой мыслью обессилевшая девочка опустилась на ступеньки.

18

Их развезли в разные больницы — Рому с ожогами в местную, а Юлю с переломом лодыжки — в престижную клинику Управления делами Президента. Перелом оказался сложным, пришлось делать операцию, поэтому первые дни девочка пробыла в полузабытьи.

Она лежала в палате одна и сквозь сон слушала разговоры родителей. Она мечтала хоть что-нибудь узнать о Роме, но его имя ни разу не прозвучало. Последний раз они виделись, когда приехала «Скорая помощь». Хмурый врач сказал тогда:

— Парень в тяжелом состоянии.

И теперь эти слова преследовали девочку, не давая спать. А когда удавалось заснуть, становилось только хуже. Огонь, дым, треск, раскаты грома — во сне страшная ночь повторялась снова и снова. Спасала только музыка из плеера. «Я хочу быть с тобой… Я хочу быть с тобой!» Да это же про нее! Это про них с Ромкой…

Придя в себя, Юля попыталась расспросить родителей, однако наткнулась на глухую стену молчания. Итак, тема о Роме под запретом. Теперь она лежала, отвернувшись к стене, полностью погрузившись в музыку. В довершение всех бед она осталась без мобильника — несмотря на настойчивые просьбы, родители не спешили купить ей новый взамен сгоревшего.

А потом пришло спасение — в образе Эммы, любимой верной подруги. Уж она-то с первого взгляда распознала причину Юлиных хворей!

Эмма появилась в клинике на третий день.

— Только не вкручивай мне, что ты такая несчастная из-за ноги! — объявила она прямо с порога, убедившись, что мамы нет. — Впалые щечки, скучные глазки — у нашей сестры такое бывает только с недосыпу или от любви. Или от того и другого сразу!

Эмма выглядела, как всегда, цветущей и жизнерадостной. Это была крупная, крепкая девочка, одетая в «цыганском» стиле — длинные, широкие цветастые юбки подметали пол, летящие блузки задевали прохожих, общий пестрый тон одежды и распущенные черные волосы придавали ей вид благодушной ведьмы. Эмма была всеобщей любимицей. В друзьях у нее было пол-Москвы, а остальная половина стояла в очереди. И на всех у нее хватало заразительной энергии и внимания — достаточно было взглянуть на круглое улыбчивое лицо, как жизнь начинала казаться праздником.

— Эмка, спаси меня! — горячо зашептала Юля, чмокнув подругу в румяную щеку. — Дай мобильник!

— Нету, — Эмма виновато развела руками. — В метро потеряла. А на новый денег не дают пока.

— Блин, — выругалась Юля. — И я без связи. Меня тут сторожат, и я ничего о нем не знаю. Еще сутки в таком режиме, и помру. Я не шучу!

— Я вижу, — Эмма уселась на кровать, продавив ее почти до пола. — Ну, рассказывай побыстрее.

Сбивчивым шепотом Юля поведала подруге о последних событиях — о поездке на дачу, встрече с Романом, о граффити и о пожаре.

Завороженная Эмма слушала, открыв рот. Она вообще никогда не скрывала свои чувства. Если злилась, то так, что могла сокрушить все вокруг (Юля называла эти моменты «Зевс разбушевался»), если радовалась, то тоже на полную катушку. Вот и сейчас, выслушав Юлин рассказ, она всхлипнула, шмыгнула носом и так крепко обняла подругу, что у той в буквальном смысле затрещали кости.

— Ну прям кино! Я и не знала, что такое бывает в реальной жизни. Прими мои поздравления — и соболезнования. А вообще — завидую черной завистью. Может, подаришь мне кусочек своего Романа?

— Я тебя тоже люблю, — расплылась в улыбке Юля. Она знала — теперь, когда подруга рядом, все будет хорошо. — Эмм! Я знаю, ты все можешь. Помоги мне! Найди Ромку!

— Ладно, попробуем. Что я, не понимаю? К тому же мне и самой жуть как интересно взглянуть на парня, который смог внушить моей лучшей подруге ТАКИЕ чувства. Попрошу у него автограф. Так что не переживай, Джульеточка. Найдем твоего Ромео! Так что вот тебе лист бумаги и ручка. Пиши!

— Что писать?

— Как — что? Письмо! Желательно любовное. Я его по дороге прочитаю, оболью слезами, перепишу в свой альбомчик…

Письмо? А почему бы и нет?

Идея была гениальной. Конечно же, надо написать Роме письмо! Но… но как? Какими словами? Может быть, взять и признаться ему сразу, как Татьяна — Онегину? Ой, нет… оказывается, это так страшно! Как в омут головой… Смелая барышня была эта Таня Ларина! Даром что в прошлом веке жила… Нет, надо написать что-нибудь нейтральное, дружеское: любовь любовью, но после всего, что произошло, они стали настоящими друзьями! А про чувства — потом. Может, ему сейчас совсем плохо и не до нее. А может, ему и не нужны ее чувства! Так что ограничимся пока кратким дружеским посланием.

19

«Рома, привет!

Радуйся, я наконец-то запомнила твое имя.

Как ты там? Как себя чувствуешь?

У меня все в порядке: врачи обнаружили перелом, сделали операцию, сказали, что через неделю выпишут. Правда, потом еще полтора месяца придется ходить в гипсе, но я знаю, мне это пойдет. Подчеркнет мою индивидуальность. Да и вообще, я люблю выделяться из толпы. Так что гипс и костыли — это понтово!

Выздоравливай быстрее, а то у нас грядки некому полоть! (Шутка.) А если серьезно — спасибо тебе за то, что спас мне жизнь. Надеюсь, ты внес мое имя в список девиц, спасенных тобою от огня. Потому что ты теперь у меня — первый номер в реестре друзей. Вы там вместе с Эммой — той романтичной особой, которая передаст это письмо. Так что теперь тебе придется терпеть мои вечные выражения благодарности и признательности, навязывание помощи и утомительную заботливость. Я буду вытирать тебе нос, завязывать шарфики и шнурки, покупать чупа-чупс, а также чмокать в щечку при встрече. Я вообще люблю целоваться с хорошими людьми! Так что готовься.

Надеюсь, наша следующая встреча произойдет при менее драматичных обстоятельствах. И обязуюсь больше не поджигать дома, если захочу тебя увидеть.

Как там раньше писали? Жду ответа, как соловей лета! Если, конечно, тебе не трудно писать.

Все, пока, целую. (Видишь, я уже начала!)».

С удовлетворением прочитав написанное, Юля сложила листок и передала Эмме. И вовремя: мама как раз входила в палату.

— О чем это вы шепчетесь? — она с подозрением оглядела подруг. — Нечего секретничать! Тайны отменяются. Одна вон уже досекретничалась до больничной койки!

Мама разлила по стаканам сок:

— Эмма, пообедаешь с нами?

— Нет, спасибо, я на диете!

— Да неужели! И давно?

— Уже десять минут!

— А-а-а, ну тогда понятно…

— Теть Наташ, я, пожалуй, пойду. А то вы так аппетитно едите, что я могу не выдержать! — с этими словами Эмма соскочила с кровати и двинулась к двери, на прощанье подмигнув Юле.

— Столько энергии, — мама покачала головой. — Не девочка, а стихийное бедствие! Ураган!

Наевшаяся Юля до подбородка закрылась одеялом. Она очень надеялась, что этот ураган долетит до Романа!

20

При поступлении в больницу состояние Ромы действительно было тяжелым. Первые трое суток парень пролежал в реанимации, куда не пускали никого, даже самых близких.

На четвертый день Рому перевели в палату, где ждала мама. Одурманенный лекарствами, Рома грезил. Он заново переживал самый страшный и самый прекрасный день своей жизни — каждый час, каждую минуту. Теперь, когда ему не было больно, все казалось фантастической сказкой — он был и участником событий, и сторонним наблюдателем. То, что происходило перед его мысленным взором, было захватывающе, невероятно. Неужели это он спускает по объятой пламенем лестнице испуганную девочку? Неужели это он борется с пламенем, спасая картину на стене? Неужели это его так крепко обнимают девичьи руки и целуют мокрые от слез губы? О да, он чувствовал эти поцелуи даже сквозь мрак бессознательности, на грани смерти!

Ему хотелось крутить фильм еще и еще, он был даже немного разочарован, придя в себя. Вместе с реальностью вернулись и мысли о Юле. Мучительные, беспокойные. Как она, что с ней, когда они увидятся? Ему хотелось вскочить с койки и бегать кругами по палате, а лучше — вообще сбежать из больницы и найти ее. А потом… Потом… Что он ей скажет, когда найдет? Что скучал по ней, мучительно, до боли, что мечтал ее видеть? А вдруг она просто посмеется над ним?

Вот так, мучимый неизвестностью, Роман провел свой первый день в душной, тесной больничной палате. В плеере, как назло, кончился заряд, он всего-то полдня успел послушать «Я хочу быть с тобой…». Он обратился с расспросами о Юле к маме, но та наотрез отказалась от разговора:

— Ничего об этой девице не знаю и знать не желаю. Прошу тебя больше в моем присутствии не говорить о ней! Эта семейка и так принесла нам достаточно горя.

Но все-таки Роме удалось кое-что узнать. Юлю увезли в какую-то суперклинику, значит, она в нормальной больнице. «Что ж, отлично. Там ее быстро приведут в порядок!»

А потом к Роме заявилась Эмма, и жизнь снова засияла яркими красками.

— Привет! — оглушительным басом сказала необычная посетительница, появившись в дверях и оглядываясь. — Кто здесь Роман?

— Я здесь Роман, — ответил парень, во все глаза разглядывая неожиданную гостью.

Та тоже пристально изучала его. Роман стойко выдержал ее испытующий взгляд, только слегка покраснел и натянул на себя одеяло, чтобы не было видно стягивающих грудь бинтов.

Закончив осмотр, загадочная особа удовлетворенно кивнула:

— Годится! У меня для тебя послание! — И она вручила оторопевшему парню сложенный вдвое листок.

Роман открыл письмо и начал читать.

Вначале он не понял, кто это пишет ему. Скачущий, неровный и в то же время какой-то наивный почерк был ему совершенно незнаком. Нахмурившись, он прочитал первые строчки и… буквы запрыгали у него перед глазами. Письмо было от нее!

Это было что-то невероятное — он как будто услышал ее голос, звонкий, веселый, как колокольчик. Как будто его щеки коснулась ласковая рука. Она написала ему как другу! Как близкому, родному человеку, как… как брату! Или даже как… Дальше на эту тему он думать не осмеливался.

Он забыл про Эмму, забыл про то, где находится, что происходит вокруг. С быстро бьющимся сердцем он перечитывал и перечитывал письмо до тех пор, пока не выучил наизусть. Он вглядывался в каждую букву милого почерка и в угловатых и вместе с тем плавных изгибах видел ее характер, душу — ребячливую, но уже девичью, обворожительную, манящую и таинственную.

Рома влюбился в первый раз. Девчонки были для него загадкой, он не понимал их и поэтому сторонился. И вот теперь он словно приоткрыл завесу и вдруг увидел другой, ослепительный и заманчивый мир, который все это время существовал рядом, а он и не знал. И он был в этом мире желанным гостем.

— Очнись! Принц прекрасный, ты меня слышишь? — Эмма уже давно топталась рядом, пытаясь привлечь его внимание (дотрагиваться до забинтованного парня она не решилась). Картина, которую она наблюдала, произвела на нее сильнейшее впечатление. Вот так Юлька, вот так тихоня! Всего-то страничку написала, а парень чуть не помешался. Надо сказать подруге, чтобы в будущем она была поосторожнее. А то как бы из хирургии ее возлюбленного не перевели в психиатрию!

— Что? — Роман непонимающе уставился на Эмму. Потом лицо его расплылось в улыбке: все, что было связано с Юлей, вызывало умиление. Вот и Эмму он воспринимал не иначе как фею, принесшую ему это неземное послание.

— На, возьми! — Эмма протянула Роме листок бумаги и карандаш.

— Зачем? — Парень все еще никак не мог спуститься с заоблачных высот.

— Ответ пиши, дурила! — Нет, эти влюбленные — точно психи! Эмма со вздохом покачала головой. Хорошо, что они оба в больницах! Среди нормальных людей им не место.

Однако на самом деле Эмма просто завидовала. Ей вдруг тоже захотелось, чтобы кто-то впадал в паралич и дрожал от одного ее письма, мечтал о ней, сходил с ума… Чтобы кто-то вместе с ней заболел злосчастной любовной чумой! И еще она подумала: «Интересно, а что будет, когда Юля с Ромой встретятся? Если уже сейчас, вдали друг от друга, их просто трясет от накала чувств… Да они же все вокруг спалят любовным зарядом! Полгорода сметут! Полпланеты!»

Тем временем Рома писал ответ, досадуя на свой отвратительный почерк.

«Огонек, привет!

Твое письмо вдохнуло в меня немного жизни, даже захотелось чуть-чуть полетать. А еще — что-нибудь сломать или разбить. А больше всего — увидеть тебя. Странные желания, правда? Наверное, наше приключение подействовало на мою голову…

Ты спрашивала, как я себя чувствую. Отвечаю — хреново. Меня уже тошнит от докторов, сестер, перевязок, лекарств… и, честно говоря, от родителей. Я умру, если они все не оставят меня в покое. Или если не увижу тебя в ближайшие три дня. Или если мне не купят новый мобильный! Или хотя бы не принесут зарядку к плееру! Ладно, что это я разнылся? Тебе, наверное, неинтересно.

Что ты сейчас слушаешь? Я — Бутусова. А какую песню — не скажу! Вообще-то, я люблю потяжелее. А ты?

Эмма — человек. Она так терпеливо выносит выходки буйнопомешанного (это я — после твоего письма!), как будто всю жизнь проработала в психбольнице.

Извини за почерк. Оказалось, что выводить буквы лежа — все равно что пить воду, стоя на голове. Так что не делай никаких умозаключений по моим каракулям — не то я предстану перед тобой переростком, не осилившим программы начальной школы. Или переученным левшой! Или врединой, с первого класса мечтающим довести свою училку до умопомешательства. Скажу по секрету — вообще-то, я не такой! Я временами хороший, местами послушный, обманчиво тихий, иногда покладистый, почти всегда добросовестный, часто даже умный. Не курю, почти не пью (как верблюд!). Короче — идеал! Так что требую прибавку к зарплате (шутка).

Я сегодня по радио слышал про тебя. Да-да! Там рассказывали про значение имен. Обычно я эту чепуху не слушаю, а тут пришлось — ведь буква «Ю» в самом конце! Знаешь, кто ты? Пушистая! И еще кудрявая. А я, оказывается, — римлянин.

Ладно, начал нести чушь, значит, пора заканчивать. А почему-то не хочется! Как будто с тобой поговорил, честное слово.

Если хочешь еще раз спасти мне жизнь, черкани что-нибудь в ответ, ладно?

А то я тут точно помру.

До свидания, кудряво-пушистая! Выздоравливай.

Доброжелатель-римлянин».

Эмма, заслышав в коридоре шаги Ромкиной мамы, едва успела выхватить письмо у парня из рук.

— Приду завтра! — прошипела она и скрылась за дверью.

А Рома, спрятав Юлино письмо под подушку, блаженно улыбался.

— Сыночек, тебе плохо? — беспокойно спросила мама.

Знала бы она, что таким счастливым ее сыночек не чувствовал себя с тех пор, как после первого класса начались его первые в жизни летние каникулы!

21

Между влюбленными завязалась переписка.

Бедняжке Эмме приходилось курсировать между больницами по два раза в день.

— До чего меня довели, а? С меня уже юбки спадают! На улице никто не узнает! — жаловалась она подруге, в то время как та строчила очередное послание своему милому.

— Хорошо, что не узнают, — механически отвечала Юля, обдумывая очередную фразу. — Богатой будешь.

— Если раньше не умру от истощения! — фыркала Эмма и, подколов юбку булавкой, безропотно спешила доставить очередное письмо.

Вновь установилась жара. В обеих больницах было невыносимо душно, но влюбленные не замечали ни погоды, ни времени. Они и жили-то от одного письма до другого.

Первое время мама Ромы настороженно относилась к неизвестно откуда появившейся Эмме. Роме пришлось представить ее как сердобольную приятельницу своего друга Васи, ученицу медицинского колледжа, которая, прослышав о Роминых бедах, вызвалась навещать его.

— Видишь, какие душевные люди бывают! — со временем Эмма начала нравиться Роминой маме все больше и больше. Девочка помогала прибирать палаты, мыть полы, делать другую санитарскую работу. Больные вскоре уже души в ней не чаяли, а завотделением предложил выписать зарплату. Однако девочка отказалась.

— Оставьте эти деньги себе! — сказала она заведующему. — А я у вас бесплатно буду работать. Мне это просто нравится.

Переписка велась тайно от родителей. Письма превратились в летопись больничной жизни, в исповедь друг другу. Оказалось, что у них действительно много общего — они слушали одну и ту же музыку, одинаково оценивали людей, смотрели на мир.

«Мой день начинается с громких криков дворников, лязганья под окном мусоровоза и вредной медсестры, которая с садистской улыбкой упорно будит меня в семь утра и сует под мышку градусник. Как будто нельзя дать несчастному больному человеку поспать подольше! Правда, я и с градусником продолжаю спать, удивительно, как еще не разбила ни одного. Честно говоря, я бы хотела просыпаться только для того, чтобы прочитать твое письмо и отправить ответ», — писала Юля.

«А мой день начинается со звука спускаемого туалета. Акустика здесь, как в Большом театре. Только музыка другая. Потом начинается ругань — двое мужиков за стенкой, в соседней палате, никак не договорятся насчет форточки — один все закрывает ее, а другой — открывает. Вчера чуть не подрались — была жара, и тот, который все время мерзнет, чуть не довел остальную палату до теплового удара. Они решили коллективно набить ему морду, однако подоспел врач и мерзлявого перевели в коридор. Он теперь все время жалуется на сквозняки. Медсестра ко мне вообще не заходит, температуру измеряет мама, сама же и записывает ее в график. Что я весь день делаю? Слушаю плеер (наконец-то принесли зарядку!), читаю… А ты читать-то умеешь?»

«Читать? А что это такое? Научите меня, дяденька! А если серьезно — бесконечное лежание в четырех стенах действительно располагает к чтению. Хотя у меня есть и телевизор, и DVD-плеер, и компьютер (правда, без Интернета), но все это уже так надоело, все время одно и то же! Пересылаю тебе с Эммой отличную книгу — там почти что про меня. Только угадай, о ком я говорю!»

«О том парне, главном герое! Угадал? Если да, то вот какая интересная вещь — мы с тобой полностью совпадаем. Потому что про этого парня — это и про меня».

«Надо же! Значит, мы с тобой — близнецы, что ли?»

«Нет. Просто два в одном».

Бывало, что они писали и о своем верном почтальоне — Эмме.

«Твоя подружка сегодня хорошо выглядела, — одобрял Роман. — Ее волосы были покрашены в девять цветов. Мне очень понравилось, особенно там, где синело».

«Странно, что только девять! Обычно она красится не меньше, чем в пятнадцать… Мы ее совсем загоняли, бедную Эмму!»

«Бедная Эмма оказалась на редкость богатой! Мама рассказала, что сегодня она в буфете расплачивалась за бутылку воды стодолларовой бумажкой. Продавщица на уши встала, пока сдачу набрала!»

«Надо было у санитарок попросить. У нас тут все расплачиваются с ними долларами».

Переписка продолжалась до тех пор, пока вначале Юле, а потом и Эмме не купили мобильники.

В этот день Эмма решила сделать друзьям сюрприз. Она ничего не сказала Юле и пришла к Роме без письма.

— Почему? — заволновался тот.

— А вот поэтому! — Эмма не стала мучить парня и сразу же протянула ему мобильник. — Звони! — Она назвала номер.

Не веря своему счастью, Рома взял трубку, дрожащими пельцами набрал номер и замер в ожидании ответа.

Юля слушала плеер, поэтому не услышала звонка. Мобильник взяла мама.

— Алло! — ответила она. — Я слушаю!

Испуганный Роман передал трубку Эмме.

— Это ее мама! Что делать?

— Теть Наташ, это Эмма! — бойко затараторила Юлина подружка. — Как там наша художница?

— А, Эммочка! Здравствуй, здравствуй. Художница здесь! Сейчас позову, — мама передала трубку Юле, та приложила ее к уху и вместо веселого баска подруги услышала прерывающийся голос Ромы:

— Юля, это я! Ты… сейчас можешь говорить?

— Д-да, — просипела Юля севшим голосом и быстро отвернулась к стене — чтобы мама не увидела покрасневшие щеки. — Да, Эмма, все в порядке, говори.

Мама снова принялась за вязание, но Юля чувствовала, что она ловит каждое слово.

А в Ромкину палату в это время вошла его мама. Она недовольно посмотрела на прижимающего к уху трубку Рому, потом укоризненно взглянула на Эмму. Роман понял, что и ему придется соблюдать маскировку.

— Да, Вася, это я! — ответил он, накрываясь с головой одеялом. Она ответила, он говорит с ней! Сердце прыгало в груди как бешеное.

— Неужели тебе наконец-то купили мобильник?

— Нет, Вася, мне дала его Эмма.

— Передай ей большой привет и огромное спасибо!

— Передаю, она как раз тут сидит, рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — Юле было неважно, что говорить, лишь бы слушать его голос.

— Теперь отлично. А ты?

— И я.

Это был странный разговор: молчания и вздохов в нем было больше, чем слов. Но оба собеседника чувствовали, что могут продолжать в том же духе бесконечно, и были очень расстроены, когда Эмма собралась уходить.

— Я завтра пораньше приду, — пообещала сердобольная подруга, забирая у Ромы телефон. — И денег положу побольше!

22

Вот так и развивался этот странный роман. Возможность общаться по телефону почти примирила влюбленных с заточением в больницах. Вскоре они уже знали друг о друге почти все — от любимого шампуня до размера ноги. Если бы кто-то поинтересовался, Ромка мог бы рассказать о Юле все. И она о нем!

А вскоре произошло еще одно важное событие — Эмма познакомилась с другом Романа Васей. Случилось это в палате у Ромы. Когда-то ребята учились в одном классе, потом Вася, пройдя огромный конкурс, поступил в математическую школу. Теперь друзья встречались редко, Вася даже летом целыми днями просиживал над учебниками или у компьютера, лишь изредка объявляясь, чтобы рассказать об очередной победе на очередной олимпиаде.

Вот и сейчас он совершенно неожиданно возник в дверях палаты с букетом цветов. Судя по неровным стеблям, он или сам оборвал ближайшую клумбу, или перекупил букет у сделавшего это раньше предприимчивого пациента больницы. На лице математика застыло недоуменное выражение, светлые волосы топорщились надо лбом, очки съехали набок — в общем, он был таким, как всегда.

Увидев друга, Роман хихикнул и обратился к сидящей за столом Эмме:

— Спорим, сейчас он скажет «С Новым годом!»

— Давай! — согласилась Эмма — она была заядлая спорщица. — На один звонок Юльке.

— Идет! — и ребята разбили сомкнутые руки.

Вася, взъерошив волосы, недоуменно огляделся — как будто не понимая, где он находится и как сюда попал. Потом взгляд его остановился на Роме, лицо расплылось в улыбке, он открыл рот для приветствия и… перевел взгляд на Эмму.

— С…с…Спокойной ночи… — пролетепал он, заливаясь краской.

Эмма и Рома прыснули и обменялись быстрыми взглядами — в глазах Эммы светилось торжество, а Рома развел руки в показном огорчении.

— Это… это вам, — пролепетал Вася, протягивая букет Эмме.

— Можно на «ты», — насмешливо прищурилась девочка. — А ты не ошибся? Я, вообще-то, здоровая.

— Это очень хорошо! — Васина улыбка стала еще шире. — В наше время так редко можно встретить здорового человека!

— Особенно в больнице, — кивнул Рома, изо всех сил сдерживая смех.

Эмма вздохнула и, многозначительно посмотрев на Рому, пошла за банкой для цветов.

— Кто это? — спросил Вася, едва за девочкой закрылась дверь.

— Подруга моей подруги, — объяснил Рома.

— А у нее есть парень? — деловито осведомился Вася, и Рома чуть не упал с кровати — ни разу за время их многолетней дружбы приятель не проявлял интереса к противоположному полу.

— Ты сам и спроси! — ухмыльнулся он.

Однако увидеть, как это произойдет, Роме не удалось — когда Эмма вернулась с банкой и поставила в воду букет, Вася замолчал. Он словно воды в рот набрал и за все время, что провел у друга, не произнес больше ни слова. Зато цвет его лица постоянно менялся — под взглядами, которые то и дело бросала на него Эмма, он то краснел, то бледнел, то вдруг на лбу выступали капли пота…

А потом вдруг, не говоря ни слова, Вася сорвался с места и выбежал из палаты.

— Эх, жаль мы не поспорили, как он попрощается… — начал было Рома, но Эмма вдруг тоже вскочила и выбежала из палаты следом за Васей.

— Да, дурное влияние заразительно… — задумчиво протянул Рома, потянувшись к оставленному на столе мобильнику. Ему не терпелось описать произошедшее Юле.

Вася поджидал Эмму у выхода.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он.

— А я знала, что ты знаешь! — ответила Эмма и взяла Васю за руку.

— Наш человек, — расплылся в улыбке Вася. — Настоящая подруга математика!

23

Наверное, только такой человек, как Вася, и мог поразить воображение Эммы — он настолько отличался от всех ее прочих знакомых, что она под напором его чувств сначала оторопела, потом растерялась, а затем растаяла. Как известно, лучший способ завоевать девичье сердце — внушить понравившейся особе интерес к себе. Васе это удалось без особого труда, более того, он ничего специально не предпринимал, просто был самим собой.

Что до Васиных чувств по отношению к Эмме — он их никогда и не скрывал. Объяснение состоялось при первой же встрече. После чего боевая и энергичная Эмма взяла руль в свои руки. Их обычный разговор выглядел примерно так:

— Завтра встречаемся в девять, гуляем до одиннадцати, потом я — к Юльке, а ты — в Интернет, потом ты ко мне, вместе едем к Ромке, потом вместе — на пляж.

И хотя соня Эмма и любила поваляться в кровати до одиннадцати, теперь она вскакивала по будильнику в полвосьмого, чтобы успеть к назначенному ей же самой часу.

Теперь уже Юля начала завидовать подруге.

— Неужели вы уже объяснились? — выпытывала она. — В первый же день? Ну вы даете! А у нас пока до этого не дошло.

— Но ты же любишь его? — расспрашивала «многоопытная» Эмма. — Вот и скажи ему первая!

— Я не могу… Это он должен.

— Согласна. Вот у нас Вася первый признался! В первый же день, сразу же, как только мы остались одни, — Эмма сияла от самодовольства и счастья.

— А ты? Ты его любишь? — выпытывала Юля, чтобы потом сравнить, как это все «проходит» у нее самой.

— А как же! Неужели не видно? Васенька у меня один такой, уникум. Другого такого не найдешь! С виду тихоня, а на самом деле такой заводной! Просто чума. Вчера купался в фонтане. Прямо в одежде! А вечером в метро висел на поручне. Оказывается, целая тусня есть такая — нетопыри. Висят себе под потолком, как летучие мыши. У них даже соревнование такое — кто больше провисит. Представляешь? А еще он мне уже предложение сделал! — хвасталась Эмма, словно не замечая расстроенных глаз подруги. — Говорит, как только нам будет по восемнадцать, он: а) женится на мне б) получит Нобелевскую премию.

— А вы… вы уже целовались?

— А как же! Чем же мы, по-твоему, все время занимаемся?

Червь зависти все глубже заползал в Юлино сердце. И угораздило же ее оказаться в этой больнице! Будь она на воле, у них с Романом было бы не хуже.

— А вот я даже не знаю, как он ко мне относится, — вздыхала Юля, перебирая Ромины письма. — Он мне ни разу об этом еще не написал!

— Дурочка, я же тебе сто раз говорила — он влюблен по уши! Ты бы видела, как он набрасывается на твои послания. А однажды я опоздала, так он мне такой разгон устроил!

— А вот мне он о своих чувствах ничего не пишет…

Примерно в тех же словах Вася уговаривал Романа.

— Вам надо, в конце концов, определиться. Зачем так мучиться, не понимаю! Любите — значит, любите. Нет — так нет, и делу конец!

— Не так все просто, Вася. А вдруг она скажет «нет»? — Рома и представить себе не мог, что когда-нибудь будет советоваться по любовным вопросам с Васей!

— Да не скажет она «нет», я это точно знаю! Она скажет «да».

— Да? Ну ладно, я подумаю. Может быть, сегодня и решусь…

Однако влюбленным так и не удалось выразить свое отношение на расстоянии.

В тот день, когда они окончательно созрели для признаний, над ними разразилась гроза.

24

Мама Ромы обнаружила письма, когда сын был на перевязке.

Она захотела поправить подушку и выгребла из-под нее груду исписанных листочков.

Вначале она не поняла, что это. Она решила, что это какие-то записи Романа, хотя это и показалось ей странным — сын никогда не любил писать. А потом, случайно взяв один из листочков и прочитав первые строчки, она догадалась, что это письма, и поняла, от кого.

Мама Романа знала, что чужие письма читать нельзя. Она и сама учила этому сына.

Но одно дело — абстрактные моральные правила, и совсем другое — судьба собственного ребенка. Поэтому, почти не колеблясь, мама прочла все письма, до единого. Содержание поразило ее своей свободой и искренностью. Послания просто дышали большим, настоящим чувством! Но там, где другой человек порадовался бы за ребят, Ромкина мама вознегодовала. Она поняла, что дело зашло слишком далеко. С этим надо было кончать, и немедленно!

Ирина Степановна была уверена в своей правоте. Она не желала сыну зла, наоборот, волновалась из-за него, заботилась о будущем. Она всеми силами стремилась удержать его, оградить от того зла и опасностей, которые, как она считала, угрожают ему со стороны «этой девчонки» и ее семьи.

Мать решила действовать немедленно. Но не в лоб, а хитростью. Она не стала устраивать Роме скандала, а вернула письма на прежнее место, под подушку. Затем спустилась вниз, к охраннику, и очень убедительно попросила не пускать больше к ее сыну гостей.

— Посетители его так беспокоят! У него даже температура вчера поднялась. Доктор сказал, что визиты должны быть ограничены.

А потом Ирина Степановна спрятала Ромин новенький мобильник и целый вечер как ни в чем не бывало помогала безутешному сыну искать пропажу.

По злосчастной иронии судьбы Юлина тайна была раскрыта в тот же самый день. Ее письма, неосторожно оставленные в открытой косметичке, тоже привлекли внимание мамы. Наталья Анатольевна оказалась не менее любопытной, чем Ирина Сергеевна. Едва лишь она поняла, от кого эти письма, она залпом прочитала их все до одного.

Если бы чувства можно было увидеть, эмоции мамы Юли оказались бы близнецами эмоций мамы Ромы. И решение было принято сходное — не допустить! Запретить! Прекратить! Искоренить! Разлучить… И для начала Наталья Анатольевна спрятала дочкин мобильный. А потом спустилась к посту охраны… Охраннику престижной клиники были даны те же инструкции, что и охраннику обычной больницы.

Вот так и вышло, что, несмотря на свою настойчивость, Эмма с Васей ни в одну из больниц в этот вечер не попали.

Влюбленные снова остались без связи.

25

После почти двух недель тесного общения потеря связи стала катастрофой. Прождав друзей до вечера и так и не дождавшись их, «Ромео и Джульетта» едва уснули в ту ночь. Утро тоже ничего не прояснило. Часы беспокойства и неизвестности были мучительными, а родители, как с одной, так и с другой стороны, упорно увиливали от расспросов.

Юле первой удалось докопаться до причин неожиданной изоляции. Не найдя ответа у мамы, она расспросила охранника. Скучающий парень с удовольствием поболтал с девочкой.

— Так это все твоя мама! — сообщил он. — Это она сказала мне не пускать ребят. Потому что они вас беспокоят и все такое. Вот я и не пускаю! А они все равно ходят.

Так вот откуда ветер дует!

Узнав об истинной причине отсутствия друзей и писем, Юлька вскипела. Да как они посмели! Ее, уже почти совершеннолетнюю, лишили свободы передвижения и заперли, как в тюрьме! К ней не пускают друзей! У нее отняли мобильник и право переписки!

Примерно такими же словами и с тем же накалом Юля и выложила все матери. Она готова была уличить ее, разоблачить, заставить во всем признаться, однако мама и не думала отпираться.

— Да, это я запретила пускать их сюда. И знаешь почему? Потому что прочла письма, которые ты прячешь в косметичке. Да-да! И нечего на меня так смотреть, все, что я делаю — это в твоих же интересах! Неужели ты думаешь, что я позволю этому мальчишке вскружить тебе голову? Я уже говорила, что не разрешу тебе иметь с ним дел! Ох, и бестия же этот парень, ну и хитер! Вычислил, где ему больше обломится, а потом сбил девчонку с толку, втерся в доверие… Ну и тип!

— Мама, что ты говоришь! — Юля не верила своим ушам. — Ведь он же спас меня!

— Он? Спас? Да если бы не он, ты бы не осталась тогда на даче и ничего бы не произошло! Неужели ты не понимаешь? Он не спас тебя, а чуть не убил…

— Мама! Замолчи сейчас же!

— Хорошо. Я замолчу. Но только потому, что ты уж слишком разнервничалась, а это тебе вредно. Видишь, до чего довели тебя все эти проделки! Сама на себя стала не похожа, впадаешь в истерику по пустякам…

«Это не пустяки! Это самое главное в моей жизни!» — хотела было выкрикнуть Юля, но сдержалась. Она поняла, что в ответ ей придется выслушать еще одну холодную тираду о собственных расстроенных нервах и вредном Ромином влиянии.

Нет, это было невозможно! То, что происходило сейчас, было просто немыслимо! Мама прочитала Ромкины письма… Мама запретила пускать к ней друзей! Мама в один миг перечеркнула их добрые отношения, стала чужой и совершенно глухой к ее, Юлиным, словам… Просто стена непонимания выросла между ними, стена, через которую не пробиться!

Не сразу Юле удалось взять себя в руки. Она еще долго упрашивала маму выслушать ее, понять, помочь. Но ни слезы, ни упреки, ни просьбы дочери не смогли поколебать железной решимости Натальи Анатольевны поступить так, как она считала нужным.

Единственное, о чем удалось договориться Юле — разрешение на посещения друзей.

— Хорошо, пусть Эмма приходит. Но только раз в три дня! И без своего нового дружка! — милостиво разрешила мама. — И при условии — никакой переписки! Никаких телефонных разговоров! Вообще никаких контактов с этим… с этим пронырливым оборванцем!

Юля едва сдержалась, слушая эти оскорбительные слова. Она поняла, что переубеждать маму бесполезно.

А раз так, отныне она сама будет решать все возникающие у нее проблемы!

Проблемой номер один была разлука с Ромкой. Теперь, когда она не могла созваниваться и переписываться с ним, одиночество стало невыносимым. И Юля решила — она увидится с любимым! Непременно увидится, и очень скоро!

Роман тоже не мог выносить одиночества и бездействия, тем более что ему так и не удалось понять, что же произошло. В ответ на его расспросы мама молчала, как будто в рот воды набрала. И эта история с мобильником… Как-то странно и неожиданно он пропал.

Наверное, именно это заставило Рому заподозрить неладное. Он стал припоминать, что же произошло в тот день, когда пропал телефон. Он в первый раз не получил письма от Юли. Что же еще? Утром ушел на перевязку, потом вернулся, а позже обнаружил, что письма под подушкой лежат не так, как он оставил…

Стоп! А что, если мама заметила письма? Или даже… прочитала их?

Ромка похолодел. Надо же было быть таким растяпой, чтобы забыть спрятать письма подальше, куда-нибудь в тумбочку!

Но как же мама могла?! Читать чужие письма? Нет, это непохоже на нее, она ни за что не стала бы этого делать!

И все же она это сделала. Ромка с грустью убедился в этом, припоминая, какой довольной выглядела мама, в то время как он метался, умирая от беспокойства. Она даже не пыталась расспросить его, как будто заранее знала, в чем дело. Как будто ее даже устраивало то, что творилось с сыном…

«Зачем ты это сделала, мама?» — Ромке захотелось закричать, затопать ногами, устроить матери скандал…

Но он нашел в себе силы сдержаться. Ссора с матерью — не решение проблемы. Он ничего не добьется, если поругается с ней. Его запрут еще строже, привлекут отца или, чего доброго, приставят охранника. Они могут! Они все могут… Раз уж читают чужие письма.

Действовать нужно было осмотрительнее, хитрее. И Рома уже знал как. Он собирался сбежать из больницы к Юле и даже придумал, как это сделать. Чтобы осуществить задуманное, ему нужна была помощь Васи или Эммы. Оставалось только дождаться друзей. Рома знал, что рано или поздно они появятся: не может быть, чтобы они не попытались узнать, что же случилось, почему их к нему не пускают.

26

Отделение хирургии, где лежал Рома, находилось на втором этаже, окна выходили в сад, заросший густым кустарником и высокими старыми деревьями.

Ирина Степановна обратила внимание на то, что в последние дни Рома неожиданно увлекся чтением. Широко распахнув рамы, он раскладывал на подоконнике книги и с упоением читал.

Мать была очень довольна. Она давно пыталась приучить сына к книгам, таскала ему из библиотеки классику, покупала нашумевшие бестселлеры, но до сих пор ей не удавалось заинтересовать его. И вот теперь дело сдвинулось с мертвой точки. Сын с книгой — это было воплощение ее самых заветных мечтаний!

Знала бы мама, насколько Рома далек от того, что написано на открытых перед ним страницах. Насколько ему было все равно, какую книгу положить на подоконник — да хоть поваренную! Один раз он даже поймал себя на том, что вот уже пятнадцать минут «читает» книгу, перевернутую вверх ногами. Хорошо, что мама в этот момент не смотрела на него!

Ромины дежурства у окна оказались не напрасными. Один из «почтальонов» появился в саду на третий день, незадолго до обеда. Роме достаточно было лишь увидеть блеснувшие в кустах очки друга, чтобы сделать то, что было давно отрепетировано — незаметно и быстро метнуть в сад скатанную в шарик записку.

Дальше все развивалось как по нотам. Вася как ни в чем не бывало вышел из кустов, поднял записку, развернул ее и прочел. Потом задрал голову, посмотрел на Ромку, понимающе кивнул головой и снова скрылся в кустах.

Рома с облегчением захлопнул книгу. Какое счастье, что не надо больше притворяться, будто ему интересно читать эту муру!

Спрятавшись в кустах, Вася развернул и перечитал Ромину записку.

На неровно вырванном из тетрадки листе было нацарапано:

«Васек! Меня засекли и заперли. Срочно нужна помощь. Жду тебя сегодня вечером у себя. Постарайся пробраться в палату! Только чтобы мама тебя не увидела. И не через главный вход. С 19.00 до 20.00 я один. На всякий случай окно будет открыто».

— Не через главный вход, как же, — пробормотал Вася, пряча записку. — А через какой? — Он посмотрел на окно второго этажа, тяжело вздохнул. — Интересно, как я туда заберусь…

Выйдя из больничного сада, Вася позвонил Эмме. Но телефон не ответил — Эмма торопилась к Юле и уже спустилась в метро — сегодня был как раз «день посещений друзей».

27

Если бы кто-нибудь заглянул в палату Юли через некоторое время, он увидел бы мирную, спокойную картину — две подружки как ни в чем не бывало весело щебечут под довольно громкую музыку. Наверняка посетитель подумал бы, что девчонки с упоением обсуждают какие-нибудь свои секреты.

Да, так оно и было, вот только секреты были не совсем обычными: пустая болтовня прикрывала очень важную беседу двух заговорщиц. Юля посвящала подругу в детали плана побега. Несмотря на то, что разговор проходил под бдительным присмотром мамы, Юле удалось передать Эмме заранее приготовленную записку, которую та тайком прочитала.

Девчонкам удалось усыпить бдительность мамы — послушав разговор подружек, Наталья Анатольевна успокоилась — названия музыкальных групп, имена учителей и одноклассников… Ничего недозволенного. Мама решила оставить девочек одних и отправилась в буфет пить чай.

Это явилось сигналом к действию.

— Ну ты даешь! — с восхищением выдохнула Эмма. — Мыльная опера превращается в экшн!

— Одобряешь? Тогда быстро переодеваемся! — скомандовала Юля, и подруги обменялись одеждой.

В этом и состоял Юлькин план — она собиралась сбежать из больницы прямо сейчас, на такси, в Эмминой одежде. Сама Эмма должна была остаться вместо нее в палате и притвориться спящей — чтобы как можно дольше вводить в заблуждение маму.

Правда, у хорошо продуманного плана были и свои изъяны: например, то, что одежда подруги висела на Юле, как на вешалке. Однако просторные одеяния скрывали загипсованную ногу, и девочка меньше беспокоилась о том, что не очень-то романтично появиться на первом свидании в гипсе и на костылях. То, как она будет выглядеть, очень волновало Юлю, и несмотря на спешку, она даже выкроила несколько минут, чтобы накраситься.

Тем временем Эмма, облачившись в пижаму Юли, заказывала подруге такси. Пижама оказалась в самый раз, хотя Юля в ней утопала.

Закончив прихорашиваться, Юля помогла подруге устроиться на кровати и подоткнула одеяло. Девочка чувствовала необычайный прилив сил. Через час или даже еще меньше она увидит Рому! Ожидание встречи будоражило, мурашки бегали по коже, сердце трепетало в груди. Юлино восторженное настроение передалось и Эмме — она ворочалась и хихикала, как будто ее щекотали. Девчонки предвкушали приключение, увлекательную игру.

— А что делать, когда меня обнаружат? — спросила Эмма.

— Действуй по обстановке! — посоветовала Юля. — Главное, отвернись к стене и не шевелись. Если позовут на ужин, просто скажи «Нет!». Мама не будет настаивать.

— Легко тебе говорить «Нет»! А если мне и в самом деле кушать захочется? — ворчала Эмма, устраиваясь поудобнее. — Ох, подруга, не знаю, как ты со мной расплатишься за такие жертвы.

— Отведу в самый крутой ресторан, и ты там наешься на полгода вперед!

Убедившись, что Эмма надежно укутана одеялом, Юля направилась к двери. Она знала, как можно выйти из больницы, не привлекая внимание охраны — через приемное отделение, через отдельный вход с противоположной стороны здания. Там тоже были охранники, но они не знали Юлю и вполне могли принять ее за бестолковую заблудившуюся посетительницу.

Так и случилось — когда задержанная в приемном отделении Юля назвалась именем Эммы и даже показала ее пропуск в больницу, охранники выпустили беглянку, посоветовав в следующий раз нанять себе гида.

Очутившись на улице, Юля постояла несколько минут, вдыхая долгожданный воздух свободы. Солнце пробивалось сквозь листву, легкий ветерок овевал волосы, донося аромат цветущей липы. Как же хорошо на воле! И главное — Рома стал на несколько минут ближе!

Подгоняемая этой мыслью, Юля летела, как на крыльях. Странное она, наверное, производила впечатление — худенькая фигурка в развевающихся одеждах мчится по больничному парку, громко, как копытами, стуча костылями. Покидающие клинику посетители, глядя вслед, только удивленно поднимали брови.

Заказанная машина ждала у главного входа. Юля бросила на заднее сиденье костыли, села рядом с шофером и назвала адрес.

— А ты, случайно, не сбежала? — поинтересовался пожилой усатый дядька, глядя, как Юлька поудобнее устраивает загипсованную ногу.

— Ага, — кивнула девочка.

— Я за бесплатно не вожу, — с сомнением покачал головой таксист.

— Этого хватит? — Юля показала водителю деньги.

— Поехали! — усмехнулся таксист, трогаясь. — А больницы я тоже не люблю.

Юлька не отвечала. Закрыв глаза, она думала о том, что надо было одолжить у Эммы мобильник.

28

Улыбающаяся физиономия Васи появилась в окне второго хирургического отделения ровно в семь. «Тарзан» раскачивался на ветках раскидистого тополя и заглядывал внутрь.

— Ну, где ты там! — нелюбезно встретил приятеля Рома, чуть ли не за шкирку втаскивая в палату. — Я уже устал ждать! Скоро мама вернется!

Он быстро снял пижаму и кинул другу:

— Переодевайся!

— Это еще зачем? — удивился Вася.

— Так надо!

Пожав плечами, Вася подчинился.

— Останешься вместо меня, — объяснил Рома, натягивая Васины джинсы.

Голова у Васи шла кругом. Приключение становилось все интереснее. Вначале таинственная записка. Потом проникновение в больницу по веткам тополя. Теперь еще и фокус с переодеванием и подменой. Что только не делает с людьми любовь!

— Она не упадет в обморок, когда увидит меня? — озабоченно поинтересовался Рома, разглядывая себя в зеркале: джинсы и рубашка были ему коротки.

— Упадет! — хихикнул Вася. — Я уже упал. А твоя мама в обморок не упадет, когда меня увидит?

— Не должна, — покачал головой Рома. — Ну, то есть, увидеть не должна. Ты уж постарайся.

— Когда вернешься? — поинтересовался Вася.

Рома, пробурчав что-то нечленораздельное, исчез в окне. Обреченно вздохнув, Вася улегся в постель, с головой укутался простыней и отвернулся к стене. Первая серия закончилась. Начиналась вторая. Интересно, долго ли ему удастся продержаться неузнанным?

29

Вот он, нужный корпус, вот вход, вот охранник — Юля, ни разу не бывавшая в этих местах, могла бы по памяти нарисовать расположение хирургического корпуса, о котором знала почти все из писем Ромы. Костыли оказались очень кстати — охранник принял ее за одну из пациенток, задержавшуюся на прогулке, и пропустил без вопросов.

Девочка поднималась по лестнице, потом долго шла по длинному больничному коридору. Сердце колотилось, заглушая стук костылей. А вот и третья от окна дверь направо, десятая палата. Сейчас она откроет дверь, войдет, и…

Она постояла несколько мгновений, пытаясь унять взбудораженные чувства. Потом открыла дверь, заглянула в палату… Взгляд упал на лежащую на кровати фигуру. Вот он, ее любимый. Лежит, отвернувшись к стене. Спит, наверное… Сейчас она подойдет поближе, тронет его за плечо… Фигура дернулась, но не повернулась. Тогда Юля, облизав пересохшие губы, проговорила:

— Рома, это я… Юля…

— Кто?! — простыня отлетела в сторону, и перед ошеломленной девочкой предстал Вася. — Это ты?! Откуда? Почему? Где Ромка?

— Ромка? Я не знаю… А его тут нет? — проговорила Юля неожиданно севшим голосом. Почувствовав слабость, она присела на край кровати.

Вася покачал головой, с сочувствием глядя на обессилевшую девочку.

— К тебе побежал, — буркнул он.

Юля опустила голову, закусила губу. Глаза наполнились слезами. Какая несправедливость!

— Мы, наверное, разминулись, — пробормотала она и горько, отчаянно заревела.

— Ну вот, полилось, — засуетился Вася. Он спрыгнул с кровати и бегал вокруг Юли, подсовывая ей то салфетку, то банку с газировкой. — Почему сразу плакать? Все же хорошо! Ну, разминулись, ну, не встретились, подумаешь! Не последний день живем.

— Тебе легко говорить, — Юлька утирала слезы то салфетками, то подолом необъятной рубашки Эммы. — А я так мечтала… Так ждала! Я же его больше двух недель не видела. Я соскучилась и больше не могу, понимаешь?

Вася, не зная, как быть с рыдающей девочкой, неловко обнял ее и принялся поглаживать по растрепавшимся волосам.

— Не реви, не реви, — приговаривал он. — Ну не повезло. В жизни всякое бывает!

— А когда он вернется? Он что-нибудь сказал? — Юля шмыгнула носом.

— Понятия не имею, — Вася покачал головой. — Надо же, какая история! Расскажи кому, не поверят.

— Я тогда пойду, — решилась, наконец, Юля. — Может, еще застану его там! А может, и нет…

Она поднялась с кровати, подошла к зеркалу. Но увидев себя, снова чуть не заплакала. Ужас какой! Зареванная, глаза опухли, нос красный… Тяжело вздыхая, девочка принялась приводить себя в порядок.

И тут Васю осенило.

— Слушай, а зачем тебе уходить! — воскликнул он. — Рома тоже обнаружит, что тебя нет, и обязательно вернется! А ты подожди его здесь…

— Как — здесь? А его мама? Если меня засекут, такое будет! Она же меня терпеть не может.

— Спрячешься в кровати. Как я! Закутаешься в одеяло и подождешь его! А я пока двинусь ему навстречу, чтобы предупредить.

— Прямо так и двинешься? — Юля окинула Васю скептическим взглядом. — В пижаме?

— Э-э-э… Да, действительно. А что же делать? — Вася почесал затылок, а потом махнул рукой. — А, ладно! В пижаме так и пижаме. Раз уж я сегодня работаю клоуном…

Высунувшись в окно, Юля наблюдала за Роминым другом. Вот он добрался до ствола, перелез на следующую ветку… Потом листва скрыла от нее мальчика, а еще через минуту она услышала треск и звук падающего тела.

— Ты цел? — крикнула девочка.

— Почти! — донеслось до нее. — Слушай! А у тебя мобильник-то есть?

— Не-а! Предки конфисковали.

— Жалко… Ладно, прячься скорее! Сейчас его мама нагрянет…

Но это предупреждение немного запоздало.

Едва Юля, убедившись, что с Васей все в порядке, обернулась, как столкнулась лицом к лицу с Роминой мамой.

30

Возмущению Ирины Степановны не было предела. Рассерженная женщина с первого взгляда поняла, кто перед ней. Нога в гипсе и костыли отмели оставшиеся сомнения.

Как она посмела! Явиться туда, куда ее никто не приглашал!

Ирина Степановна смерила девочку пронзительным взглядом. Худющая, угловатая, даже эта бесформенная одежда не скрывает выпирающих костей. Надо же, подобрала себе наряд! Никакого вкуса. А сама-то, ну ни кожи ни рожи! Бледные щеки, блеклые волосы, глаза, как прозрачная вода… Вся какая-то бесцветная, тусклая, неинтересная. И абсолютно неженственная. И что только Рома в ней нашел!

— Здравствуйте! — оказавшись лицом к лицу с Роминой мамой, Юля попыталась улыбнуться и быть приветливой.

Не ответив, Ирина Степановна молча огляделась.

— Где Рома? — голос ее звучал холодно и угрожающе, и сердце у девочки упало.

— Я… не… — Юля не знала, как ей быть. Ну и переплет!

— Где мой сын, я спрашиваю! — металл в голосе Ирины Степановны нарастал.

— Я думаю, Рома скоро придет, — Юля попыталась успокоить Ирину Степановну, но та только больше вышла из себя.

— Меня не интересует, что ты думаешь! Меня интересует, где он сейчас и почему это неизвестно кто сидит на его кровати, и почему вообще в палате посторонние, которых тут не должно быть! Нет, конечно, у некоторых ни стыда ни совести — они готовы при всех вешаться на парня. Но я не допущу, чтобы моего сына заманили в сети!

Юля вспыхнула, опустила глаза. Так вот, значит, как о ней думают! «Ни стыда ни совести»! «Вешается на парня»! «Заманили в сети»! Она почувствовала, что ее сердце сейчас разорвется. С трудом управляясь с больной ногой, Юлька неловко поднялась.

— Я… я, пожалуй, пойду, — пробормотала она, потянувшись к костылям.

Но Ирина Степановна железной хваткой вцепилась ей в руку:

— Никуда ты не пойдешь! Маленькая нахалка! Раз уж пришла, я тебя не отпущу! Выкладывай, где Роман, и учти — я могу проверить каждое твое слово!

«За что она меня так ненавидит?» — Юля чуть не плакала. Но срываться тоже нельзя — от этого может пострадать Рома.

— Я не знаю, — прошептала она, опустив глаза, полные слез.

— Что? — грозно сдвинув брови, Ирина Степановна еще сильнее сжала Юлину руку. — Что ты там бормочешь? А ну говори громче!

— Я не знаю, где Рома! — выкрикнула девочка. Ее голос зазвенел от подступивших к горлу рыданий. — Не знаю! И вы не имеете права оскорблять меня! И обращаться так со мной не имеете права! Я не преступница, а вы — не судья мне! — сказав это, Юля выдернула руку и, подхватив костыли, заковыляла к выходу.

Несколько секунд Ирина Степановна оторопело смотрела ей вслед, а потом спохватилась:

— Нет, погоди. Ты останешься тут, пока Рома не вернется, — с неожиданной для своего грузного тела легкостью Ирина Степановна рванулась вперед и встала в дверях.

— Вы меня что, в заложницы берете? — Юля больше не скрывала враждебности.

— Ах, какие мы слова знаем! И сколько в нас гонору! Ничего, ничего! Посидишь тут, шелковая станешь. Я тебя не выпущу отсюда, поняла?

— А я и сама не уйду! — воинственно заявила Юля. Она отошла от двери и уселась на Ромину кровать.

— Ах, вот ты как заговорила! — Ирина Степановна задохнулась от возмущения.

— А как мне еще с вами разговаривать? — Юля тоже кипела. — Вы же ничего не хотите слушать! И постоянно оскорбляете меня ни за что! Я вам ничего плохого не сделала! А еще взрослый человек. Вам стыдно должно быть!

— Ах ты… — кровь бросилась Ирине Степановне в лицо. Казалось, она вот-вот бросится на девочку с кулаками. — Ну, я тебе покажу. Ну, ты у меня узнаешь!

Взгляд женщины упал на лежащую на стуле сумочку. Она кинулась к ней и достала мобильник.

— Так ты говоришь, тебя зовут Юля? И твой мобильник сейчас у родителей? Что ж, отлично! Где тут у нас Юля? — Ирина Степановна пощелкала кнопками и поднесла телефон к уху.

Юля молчала. Она чувствовала себя опустошенной и усталой. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось, и когда Ирина Степановна заговорила по телефону, девочка заткнула уши, чтобы ничего не слышать. Поэтому резкий разговор прошел мимо нее. И она не узнала, что Рома тоже «в плену», и не услышала, как родители «забили стрелку» — чтобы вечером на Ленинградском шоссе обменяться детьми.

31

Да-да, в тот самый момент, когда Юля, обессилев от нападок разъяренной Ирины Степановны, присела на Ромину кровать, сам Рома, по иронии судьбы, ежился под грозным взором Натальи Анатольевны.

События, произошедшие с ним, были как будто зеркальным отражением того, что случилось с Юлей. Разве что путь его в престижную клинику был более драматичным: через главный вход Рому не пустили, и ему пришлось перелезать через высокий каменный забор.

Корпус и нужную палату он нашел довольно быстро, но вот Юли там не было. Вместо нее на кровати, укутавшись простыней, лежала Эмма.

Наивные девочки! Они думали, что их маскировка кого-то обманет. Может быть, для Юлиной мамы это и сгодилось бы, но не для Ромы. Едва лишь взглянув на кровать, он понял — что-то тут не так. Не может быть, чтобы худенькая Юля так сильно продавливала кровать! И по размерам лежащая фигура была совсем другой… Он окликнул девочку и с упавшим сердцем увидел на месте Юли Эмму.

Разочарованию и огорчению Ромы не было предела. Если бы он не медлил и сбежал бы пораньше, они бы обязательно встретились! Или если бы подождал до завтра… Почему, ну почему им так не везет!

Но несчастья Ромы на этом не окончились. Едва лишь Эмма завершила рассказ о побеге Юли, как дверь отворилась и на пороге появилась Наталья Анатольевна.

Две грозы гремели в этот день в разных концах Москвы — одна разразилась над Юлей, другая обрушилась на несчастного Рому. Парню было высказано все. Наталья Анатольевна не повышала голос, не использовала крепких выражений, но смысл ее речи от этого не менялся. Окрестив Романа нищим и неудачником, женщина обвинила его в подстрекательстве Юли к побегу и категорически запретила встречаться со своей дочерью.

— И ей я скажу то же самое, — ледяным тоном закончила она. — Надеюсь, у нее хватит ума понять, что к чему. Хотя могу сказать, что в последнее время мой ребенок меня разочаровывает.

Рома чувствовал себя оплеванным. Он внутренне сжался, стараясь сдержаться и не нагрубить в ответ на несправедливые упреки.

Эмма, о которой, казалось, забыли, съежилась на стуле в углу палаты. Ей было неловко присутствовать при такой некрасивой сцене. Хотелось вскочить и убежать, чтобы не слышать обвинения, обрушившиеся на Рому. Ей было ужасно жалко Рому, ни за что ни про что попавшего под такой суровый «обстрел». Он принял на себя удар, предназначавшийся ей, Эмме, — ведь это она помогла подруге сбежать! И еще ей было ужасно жалко Юлю: получается, она сбежала из больницы зря.

Когда раздался звонок мобильного телефона, Рома облегченно перевел дух, а Эмма, наоборот, насторожилась — она узнала мелодию пропавшего телефона Юли. Каково же было ее удивление, когда Наталья Анатольевна достала телефон дочери из своей сумочки! «Так вот куда он пропал!» — ахнула про себя Эмма. Значит, Юлин телефон был не потерян, а конфискован… Ну и ну! Это же настоящий беспредел!

Последовавший короткий разговор был таким бурным и громким, что не услышать его было невозможно. Вот так Рома и Эмма узнали о назначенной на Ленинградском шоссе встрече. Эта новость, как ни странно, влила в Романа новые силы. Значит, он сегодня все-таки увидит Юлю! Хотя бы даже и на Ленинградском шоссе. Рома понял, что лучше всего сейчас ни во что не вмешиваться и ничего не предпринимать, предоставив событиям течь самим по себе. Нужно просто набраться терпения и ждать.

А Эмма, наоборот, почувствовала жажду действий. Она понимала, что надо поскорее выбраться из больницы и рассказать Васе обо всем, что произошло. Вместе они обязательно придумают, как помочь несчастным влюбленным. Убедившись, что на нее никто не обращает внимания, Эмма схватила рюкзак и осторожно выскользнула за дверь. Лишь у выхода из корпуса она вспомнила, что на ней надета пижама. Но не возвращаться же обратно! Да и переодеться там все равно не во что. Оставалось надеяться на скорую темноту и везение.

32

Эмме повезло — маршрутка до города подошла почти сразу. Кроме девочки там было два человека, да и то на переднем сиденье, так что странный наряд юной пассажирки ни у кого не вызвал вопросов. Выйдя из маршрутки, Эмма отправилась к дому пешком. Мобильник Васи, как назло, не отвечал, но она надеялась, что рано или поздно друг даст о себе знать.

Передвигаться по вечернему городу в пижаме и тапочках — такое Эмме еще не приходилось испытывать ни разу. Хотя час пик уже давно миновал, на темнеющих улицах было полно прохожих, которые откровенно веселились при виде Эммы. Эмма не злилась и не обижалась — наоборот, на душе становилось веселее.

Приблизительно так же весело происходило и перемещение по городу Васи — с той лишь разницей, что замечания прохожих по поводу его внешнего вида не радовали, а злили, поэтому он старался пробираться вдоль домов и держаться в тени. Однако и он стремился поскорее попасть домой — свой мобильник он, как назло, оставил там. А ему нужно было срочно связаться с Эммой и рассказать о Юле.

Становилось все темнее. Улицы пустели, прохожие встречались все реже, и вскоре Вася вышел из тени. Однако пользоваться общественным транспортом он все же не решался — при ярком свете предстать перед народом в таком виде — на это он был неспособен даже ради дружбы.

И чудо произошло — они с Эммой встретились на Манежной площади. Именно здесь, в центре, пересеклись их пути. Хотя ничего случайного в жизни, как известно, не бывает…

Вася еще издалека заметил белеющую в темноте фигуру. Ему показалось, что девочка — тоже в пижаме, но нет, этого не могло быть: двое «привидений», бродящих ночью в пижамах, — слишком много даже для такого сумасшедшего города, как Москва. И все же это была Эмма. Она не показала, что удивилась, встретив Васю. Как будто так и должно было быть, и это для них самое обычное дело — встречаться ночью в пижамах.

Парочка быстро обменялась свежими новостями и, пристроившись на бортике фонтана, принялась обдумывать стратегический план спасения Юли и Ромы. Тут-то и застал их корреспондент ночного выпуска «Новостишек».

Репортер по имени Костя Елочкин совершал один из своих первых ночных выездов. Молодой журналист пришел в программу совсем недавно, был полон честолюбивых планов и собирался в пару месяцев завоевать экран. Два важнейших компонента успеха, по его мнению, у него были: звучная фамилия и запоминающаяся физиономия. Не хватало только одного — броских, острых сюжетов. Интересных, необычных, таких, от которых не смог бы оторваться ни один зритель. Как назло, ничего подобного ему не попадалось. Он носился из одного конца города в другой, доводя водителя и оператора до бешенства своей неугомонностью, однако лучшее, что ему удалось пока сделать — репортаж о женщине, у которой украли с балкона трех куриц и петуха.

Сегодня ночью ему особенно не везло. Началось с того, что на самом выезде с телецентра в их машину врезался пьяный велосипедист. Нарушитель отделался легким испугом и как ни в чем не бывало двинулся дальше, а на крыле служебного автомобиля осталась внушительная вмятина. Затем Костю чуть не покусали три здоровенных ротвейлера — он опрометчиво принялся брать интервью у их хозяйки. И в довершение всех бед у оператора отказала камера, причем в тот момент, когда Костя мужественно лез в канализационный люк, чтобы извлечь оттуда провалившуюся кошку. Отчаявшийся Костя скомандовал водителю ехать в центр города. Не может быть, чтобы там его не ожидало что-нибудь интересненькое! В таком сумасшедшем месте, как Москва, не может не происходить чего-нибудь увлекательного каждую минуту!

И вот они на месте, и машина уже полчаса кружит по центру, а ничего особенного не происходит. Гуляющие парочки… Веселящиеся подростки… Организованные группки туристов… Зевающие милиционеры… Хорошо хоть, оператору удалось наладить камеру.

Костя совсем было пал духом, когда вдруг ему показалось, что удача начала улыбаться. На Манежной площади, около одного из фонтанов, репортер увидел очень странную парочку — двух одетых в пижамы подростков, девчонку и парня. Они обсуждали что-то так бурно и оживленно, что даже не заметили, как к ним подъехала машина телевизионщиков.

— Программа «Новостишки». О чем шумим, народ? — верный своей манере, Костя бесцеремонно ворвался в разговор, тут же нацелив на оторопевших ребят микрофон.

Эмма и Вася замолчали на полуслове и переглянулись. В другое время они бы с удовольствием поболтали с телевизионщиком: это же так круто — увидеть себя в телевизоре! Пусть даже и в пижаме. Но сейчас у них были дела поважнее, нужно было спешить. Тем более пока они так и не решили, что же делать дальше. Поэтому ребята хотели «отшить» нахального репортера, но тут Васю неожиданно осенило. Он окинул оценивающим взглядом Костю, оператора, машину с вмятиной на боковом крыле и спросил:

— Хотите, подарим улетную историю?

— Улетную, говоришь?

— Ну, да! Вроде «Ромео и Джульетты».

— Гонишь! — глаза у Кости загорелись, но он старался не показать своего интереса, хотя уже нутром чуял нечто необычное, захватывающее — не станут же люди просто так разгуливать ночью по центру Москвы в таком виде!

— Расскажу по дороге, — быстро проговорил Вася, забираясь в машину. — Это тут, недалеко. Минут сорок езды!

Репортер наспех проверил оборудование — не хватало еще, чтобы опять что-нибудь сломалось! — а потом запрыгнул в машину вслед за «привидениями».

— Поехали! — скомандовал он, и микроавтобус резво рванулся с места.

33

Ночь была очень светлой — началось полнолуние. Яркий лунный диск щедро освещал окрестности серебряным, призрачным сиянием. Было тихо, лишь изредка запоздавшие машины с пронзительным ревом проносились мимо, ослепляя фарами и оглушая стоящих у обочины.

Два автомобиля припарковались у самой кромки леса — старенький «Запорожец», который мог бы быть экспонатом коллекции древностей, и солидный, внушительный джип, чьи лакированные детали импозантно поблескивали в лунном свете. Эта парочка напоминала Слона и Моську: казалось, еще минута, — и «Запорожец» зайдется заливистым лаем, наскакивая на своего автомобильного соседа.

У дверей машин топтались их владельцы — мерцающие огоньки сигарет освещали напряженные лица. Мужчины смотрели в разные стороны, явно избегая общения. А невдалеке, ближе к лесу, происходил процесс передачи «пленных». Две пары стояли друг против друга — Наталья Анатольевна с Ромой и Ирина Степановна с Юлей.

Думали ли дети, что знакомство с родителями будет таким драматичным! Эти самые любящие родители сейчас крепко сжимали руки своей «добычи», словно боялись, что птички могут ускользнуть. Разговор взрослых был резким и грубым.

— Я бы на вашем месте последила за дочерью! А то уж очень она свободного поведения!

— А я бы на вашем месте не совала нос в чужие дела, а позаботилась бы лучше о сыне! Купила бы ему новые джинсы, например. А то смотреть противно — он же у вас просто оборванец!

Взрослые ругались, а подростки смотрели друг на друга. Они ничего не слышали, потому что оказались в своем, особенном мире. Они молчали, говорили только глаза — широко открытые, взволнованные, счастливые. Итак, их встреча все-таки состоялась — в первый раз после того злосчастного пожара. Совсем не так, как представлялось в мечтах, но все-таки они видели друг друга и стояли почти рядом — так, что можно было чувствовать дыхание и слышать биение сердца. Обоих била дрожь, но не от холода, а от внутреннего возбуждения и восторга. Они были наэлектризованы, заряжены близостью — казалось, если коснуться друг друга, произойдет разряд молнии или взрыв. Юля забыла про костыли и про боль в ноге, Рома не замечал зуда от заживающих ожогов. Они просто стояли и смотрели друг на друга — ненасытно и жадно, как умирающие от жажды — на воду, умирающие от холода — на огонь, умирающие от голода — на хлеб. Да, они были так же необходимы друг другу, как вода, хлеб, огонь — то, без чего немыслима жизнь. И несмотря на усталость, холод, темноту, ругань взрослых, они были счастливы. Они готовы были бы простоять вот так, неподвижно, молча, целую жизнь. Они не думали о прошлом, не строили никаких планов на будущее — все это осталось там, в мире кричащих, суетливых взрослых. А в их мире была только ошеломляющая радость встречи, возможность просто смотреть друг на друга, шептать любимое имя.

«Ты самый-самый!» — кричали восторженные, сияющие глаза Юли.

«Ты прекрасна, как звезда!» — говорили им восхищенные глаза Ромы.

«Ты — единственный и навсегда!» — «Без тебя я не смогу жить!» — «Полетели?» — «Давай!»

Было странно, что взрослые совершенно не замечают этот переливающийся, рвущийся из юных душ восторг. Отцы продолжали нервно мусолить сигареты, матери в выяснении отношений уже перебрались с повышенных тонов на крик.

— Ты моего сына не получишь, так и знай!

— Да кому он нужен! Оставь свое сокровище себе. А вот о дочери моей и думать не смей!

— Тоже мне, испугала, аристократка недоделанная.

— Оборванка!

— Выскочка!

— Побирушка!

Казалось, еще немного — и они вцепятся друг в друга. Но до этого все-таки не дошло. Когда запас оскорблений и ругательств был исчерпан, накал страстей пошел на убыль. Разгоряченные женщины тяжело дышали, но, выговорившись, замолчали. Юные пленники почувствовали, как ослабла хватка сжимавших их пальцев. А потом со словами «Отправляйся к своей мамочке!» их отпустили.

Но, вместо того чтобы броситься к мамочкам, подростки, словно две выпущенные из лука стрелы, ринулись навстречу друг другу. В один прыжок преодолев разделяющее их расстояние, они с силой врезались друг в друга и тут же слились, сплелись в одно ошалевшее от счастья двухголовое существо с четырьмя руками и четырьмя ногами, одна из которых была в гипсе.

— Я тебя не отпущу, — прошептал дрожащий Рома, вдыхая запах нежных девичьих волос.

— И я тебя! — вторила ему трясущаяся Юля, уткнувшись в забинтованную мальчишескую грудь.

Им казалось, что если они сожмут друг друга вот так, крепко-крепко, они срастутся, соединятся навек, и никто никогда не сможет их разлучить.

Оторопевшие родители замерли в растерянности.

— Рома… Ромочка, что ты делаешь! — голос Ирины Степановны был робок и неуверен, это был совсем не тот голос, что еще пять минут назад выкрикивал грубые ругательства: — Сынок, пойдем… Нам надо ехать.

— Юленька, дурочка, отойди от него! — увещевала дочь Наталья Анатольевна. — Есть у тебя хоть капля гордости!

Они кружили вокруг обнимающихся влюбленных, как вертолеты над пожаром — и спасать нужно, и приблизиться невозможно. И тогда мамы обратились за помощью к папам:

— Петя, ну сделай же что-нибудь!

— Игорь! Что ты стоишь как пень! Помоги же!

Влюбленные поняли — сейчас разлучат. Сейчас их невероятно яркому, но короткому счастью придет конец. И тогда они решили, в одном последнем и отчаянном усилии:

— Давай убежим!

Со стороны это выглядело трогательно и нелепо — перебинтованный парень и хромая девочка, взявшись за руки, вдруг рванулись из круга взрослых в безумной надежде убежать, ускользнуть, раствориться в темноте. Конечно же, Юля тут же споткнулась, упала, и тогда Рома подхватил ее на руки и, сгибаясь под тяжестью ноши, побежал прямо в темный спасительный лес. В какой-то момент показалось, что у них получится и они действительно исчезнут, потеряются в густой темноте…

…Но высокий силуэт вырос на пути у Ромы, и усталый, глухой голос Юлиного отца произнес:

— Все, ребята. Хватит. Кончай.

И тут же рядом вырос силуэт отца Ромы.

— Да, ребята, поиграли и хватит.

Ромка все еще не отпускал Юлю, а она все еще цеплялась руками за его шею, но было ясно — у них не получилось.

— Иди в машину, дочка, — скомандовал Петр Васильевич.

Но Юля все еще медлила, не в силах оторваться от Ромы.

— Сын, нам пора.

Это были уже другие голоса — любящих и усталых родителей. И дети подчинились. Юля оторвалась от Ромы, и теперь они стояли рядом, держась за руки.

— Ты вот что, парень, — Петр Васильевич говорил медленно и глухо. — Извини, что так вышло. Я не знал, что это не твоя картинка испортила мою стенку.

— Да ладно, — буркнул Рома, хотя в душе ему было приятно это извинение.

— И супругу мою тоже извини. Женщины все так близко к сердцу принимают…

С трудом, будто разрывая живое мясо, Юля высвободила руку из Роминой ладони и подошла к отцу.

— И ты, Юля, извини нас, — подал голос Игорь Борисович. — Надеюсь, ты не обиделась на нашу маму. Она такая вспыльчивая! Но и отходчивая. Наговорит в сердцах невесть чего, а потом сама же и переживает.

— Да я ничего и не слышала, — честно ответила Юля. Прижимаясь к отцу, она все еще не могла оторвать глаз от Ромы.

— Вы вот что, ребята, попрощайтесь, — казалось, слова даются Юлиному отцу с трудом. — Юля сейчас уезжает…

— Уезжаю? Куда? — всполошилась девочка.

— За границу. В Германию. Мы с матерью решили, что так будет лучше… Нам всем надо взять перерыв и отдохнуть после того, что произошло. И не спорь, пожалуйста, я прошу! — словно пресекая возражения, Петр Васильевич потянулся к карману рубашки — туда, где держал сердечные таблетки.

Этот красноречивый жест остановил Юлю и охладил Рому. С опущенными глазами, спокойные, словно мертвые, они подошли друг к другу и почти безучастно чмокнули в щечку. А потом разбрелись к своим машинам.

34

Невероятную любовную историю Костя Елочкин выслушал с горящими глазами. В какой-то момент он поймал себя на том, что забыл, кто он и чем занимается: ему было просто интересно слушать об этих удивительных приключениях. Похоже, те же чувства испытывали и усатый пожилой водитель, и лохматый, средних лет оператор, который за все время, пока ребята, перебивая друг друга, выкладывали все новые и новые подробности, так и не расчехлил камеру.

— Ну, жесть! Бывает же! — только и мог периодически выдыхать Костя.

— Да, — вздохнул водитель. — Со стороны посмотреть — ребят жалко. А вот если бы моя младшая вдруг решила не пойми с кем гулять — своими бы руками придушил гада.

— Все вы такие, взрослые, — вздохнула Эмма. — Вроде бы и любите нас, а как дойдет до нормальной жизни — придушить готовы.

— Это ты по молодости, дочка, возмущаешься. А как своими детками обзаведешься, мысли другие в голове появятся. Любовь любовью, а если хочешь с человеком жизнь прожить, смотри, насколько он тебе подходит. Одного вы поля ягоды — уживетесь, а нет — так ничего путного и не выйдет. Поверь. Это — жизнь, и никуда от нее не денешься.

— От такой жизни можно и сбежать куда подальше, — усмехнулся Вася. — Это уже и не жизнь вовсе. Никакого свежего воздуха! Неужели вы свою молодость не помните? Или всегда были такими правильными? И никогда не ошибались?

— Молодость… Эх, молодость… — Водитель мечтательно вздохнул и, задумавшись, вынул из кармана сигарету. — Не возражаете? — обратился он к пассажирам и, когда те кивнули, закурил. — Было, все было. И ошибались, и влюблялись, и из-за девчонок дрались, и пили, и курили… Да что там говорить, как тогда смолить начал — так до сих пор бросить не могу. Отец, как узнал, все отучить пытался. За ремень даже брался! И ничего. Он меня — ремнем, а я — от злости еще больше дымлю. А вот если бы знать, какая это зараза, — он сердито посмотрел на сигарету, — так никогда б и не начинал!

— У меня отец тоже не может бросить, — с пониманием кивнула Эмма. — Сколько ни бьюсь с ним — ни в какую! Сигареты прячу, условия ставлю — ничего не помогает. Максимум неделю без никотина продержится, а потом — снова. И что это у вас за поколение такое слабовольное?

— Это у нас-то слабовольное? — возмутился водитель. — Да мы… Да вы… Поживите с наше, тогда посмотрим, какими вы будете!

Спор «отцов и детей» продолжался всю дорогу.

Взрослые вспоминали молодость и читали «малолеткам» нотации, те пререкались и спорили, в общем, все веселились, как могли. Один лишь Костя не участвовал в общей беседе. Услышанная история вдохновила его. Он почувствовал, что это как раз тот материал, который он искал — вечная тема, интересная всем. И подросткам — потому что это о них, и взрослым — потому что это об их детях и об их молодости. Если это выстроить по-умному, глубоко, то можно выйти на такие потрясающие обобщения, которые вообще никого не оставят равнодушным. Поднять глобальные проблемы: отцы и дети, богатые и бедные, черные и белые… Да такой материальчик и на «ТЭФИ» потянет!

Он принялся продумывать сюжет будущего репортажа, и вскоре вся озвученная драматическая коллизия стояла перед его глазами. Не хватало одного — хеппи-энда. В том, что он обязательно должен быть, Костя не сомневался. Он был из оптимистов и ждал от жизни большого праздника. И, в конце концов, должно же было хоть что-то измениться к лучшему со времен Ромео и Джульетты!

Вот за этим-то хеппи-эндом они и мчались, рассекая ночь светом фар.

35

Поездка в аэропорт проходила в гробовом молчании. Всю дорогу Юля, застыв, смотрела в одну точку. На спидометре было почти двести, но девочка не замечала скорости. Она думала только о том, что через несколько часов окажется в другой стране. И тогда уже они с Ромой точно никогда не увидятся: любая разлука представлялась бесконечной. Она не могла прожить без него и часа, даже неделя казалась огромным сроком, что уж говорить про два-три месяца… Эти дни, недели, месяцы растворялись где-то в тумане мрачного будущего, от которого было нечего ждать. Отчаяние росло вместе с болью — сначала ноющей, тупой, а потом невыносимой. Нужно было что-то сделать с этой болью, как-то усмирить ее. Если бы она могла, она бы сейчас кричала, ломала и крушила что-нибудь, била посуду, кусалась и выла. Юля и делала это — только в душе. Но внешне девочка оставалась спокойной и безучастной. Лишь только ногти с такой силой впились в ладони, что из-под них даже показалась кровь.

Мама словно не замечала состояния дочери. В салоне было темно, а может, Наталье Анатольевне просто не хотелось ничего замечать. Она была довольна — дочку удалось «уломать», оттащить от этого настырного, прилипчивого парня, и это главное.

— Гюнтер пригласил тебя пожить у него до конца лета, — как ни в чем не бывало щебетала она. — Правда здорово? Он покажет тебе Германию, увидишь Баварские замки. Это такое чудо!

Ах, мама, мама! Знала бы ты, что Баварские замки — это последнее, что сейчас хотела увидеть Юля. Для нее эта поездка — как ссылка. Да она предпочла бы оказаться в тюрьме, но только вместе с Ромой!

— Отец оформил визу за два часа. Представляешь? Гюнтер помог, у него связи в посольстве.

Сжавшись на заднем сиденье, девочка тихо глотала слезы.

Впереди показалось здание аэропорта.

«Запорожец» Артемьевых устало тарахтел по шоссе, направляясь в сторону Москвы. В салоне молчали: отец вглядывался в дорогу, мама переживала из-за недавнего срыва, а Рома… Рома умирал.

Он действительно вдруг почувствовал, каково это — умирать. Боли не было — просто организму вдруг стало незачем жить. Сердце забилось с перебоями, дыхание сбилось, на лбу выступил пот. Каждый метр, каждый сантиметр, удаляющий его от Юли, уносил его жизнь.

«Нет! — кричало все его существо, сопротивляясь разлуке. — Нет! Это невозможно! Верните мне ее! Спасите меня! Выпустите из этого катафалка!»

И Рома не сдержался.

— Выпустите меня! — в отчаянии закричал он. — Я больше не могу!

Рванув дверь, он едва не вывалился на обочину. Отец резко затормозил, машина, вильнув, остановилась.

— Что с тобой? — Заволновалась мама. — Тебе плохо?

— Да, плохо! Очень плохо! И вы знаете почему! — Рома быстро вылез из машины. — Я дальше не поеду.

В его голосе было столько решимости, что взрослые отступили.

— Что же ты будешь делать? — только и спросила мама.

— Доберусь до аэропорта. Может быть, успею хотя бы попрощаться… И не останавливайте меня!

— Говорил я тебе, не лезь в их дела! — угрюмо буркнул отец, глядя в спину удаляющегося сына. — Ты посмотри, что с ним делается! Так ведь и сына потерять можно…

Игорь Борисович попытался вырулить с обочины, но мотор, несколько раз бессильно кашлянув, заглох.

— Эх, чертова колымага! — рассерженный водитель с силой стукнул кулаком по рулю. — Нет, надо менять работу. Больше так нельзя! Я тоже больше не могу! Ездить на этом старье, слушать это нытье, строить эту бесконечную веранду…

Бунт мужа поразил Ирину Степановну в самое сердце. Видеть, с каким отчаянием ее тихий, невозмутимый супруг смотрит Роме вслед, было выше ее сил.

— Ну, ладно, виновата я… Погорячилась… Но ведь в ней и в самом деле ничего нет, в этой девчонке! Таких же тысячи кругом! Почему он ее-то выбрал?

— А ты думаешь, в тебе что-то было, когда я тебя первый раз увидел? Ты себя-то вспомни! Неужели все забыла? И свои хвостики крысиные, и толстые коленки, и веснушки по всему лицу! И оканье твое провинциальное, и манеры, как у Пятницы… Но я же почему-то именно тебя выбрал! Из-за тебя со всеми родственниками перессорился! А теперь ты и Роме хочешь такое устроить?

— Но ведь Рома маленький еще, глупый…

— Ох, женщина! Неужели ты не видишь, что твой сын вырос? Отпусти его с поводка, дай свободы, пока он сам не убежал!

И в этот момент Рому догнал микроавтобус телевизионщиков.

36

Всю дорогу Юля терпела, но в аэропорту взорвалась. Войдя в светлое, просторное здание, она словно очнулась. Она поняла — нет, это не сон, ее действительно сейчас посадят в самолет и отправят куда-то далеко… Не спросив ее мнения, против воли!

Это было невозможно, вероломно, просто подло со стороны родителей!

И еще она поняла — без Ромы ей невозможно. От одной мысли, что через час она пересечет границу, переместится в другой мир, на другую планету и Рома, ее Рома станет просто недостижимым, сердце разрывалось. Когда боль стала невыносимой, Юля остановилась, а потом решительно плюхнулась на пол.

— Я никуда не полечу! — громко объявила она бросившимся к ней родителям. — Ни-ку-да! И не надо меня уговаривать! Я не шучу!

— Прекрати истерику, сейчас же! — зашипела мама. — Теперь уже все, поздно. Поезд ушел. Полетишь, как миленькая! Гюнтер уже оформляет багаж.

— Плевать я хотела на багаж! Плевать я хотела на Гюнтера! Попробуйте, заставьте меня! Заставьте, если у вас совсем нет сердца!

— Юля, погоди, не кричи ты так! Давай поговорим спокойно, во всем разберемся… — Отец говорил мягким, успокаивающим тоном, но Юля уже ничего не хотела слышать. Девочка дрожала и громко кричала, скандал начал привлекать внимание. Сцена и вправду была необычной: сидящая на полу девочка с ногой в гипсе, костыли отброшены в сторону, вокруг хлопочут какие-то люди, и все ругаются, ругаются…

— Я люблю его! Понимаете вы все тут?

— Да я тебя… Да ты у меня… Бесстыжая, да я тебя сейчас просто скручу по рукам и ногам! — Мама перешла на крик.

— Тогда можешь забыть, что у тебя есть дочь! — звонкий девчоночий голос разносился по гулкому просторному зданию. — Я не рабыня! И не преступница!

— Наташа, отойдем, — отец аккуратно взял жену за локоть и чуть ли не силой потащил в сторону.

— Нет, ты послушай, как она со мной разговаривает! — Женщина все еще не могла прийти в себя от возмущения. — Соплячка!

— А как ты с ней разговариваешь?

— Я взрослый человек, а она — моя дочь, значит, я имею право!

— Если ты взрослый человек, так держи себя в руках! — сердито бросил отец. — Да, она твоя дочь, но не твоя собственность. Повторяю тебе, девочка выросла, неужели ты не видишь! Она тоже взрослый человек. Очень тебя прошу, постарайся это понять!

— И ты ее защищаешь? После всего, что она заставила нас пережить?

— О чем ты говоришь! Если сейчас же не утихомиришься, мы действительно потеряем ребенка!

Сидящая на полу Юля вдруг почувствовала, как по щекам потекли теплые потоки слез. Девочка всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Они могут делать все, что хотят, но она будет сопротивляться до конца!

— Юля! Юлька! Шестова! — вдруг услышала звонкий мальчишеский голос. — Где ты?

Вздрогнув, девочка подняла голову. Что это? Сквозь густую пелену слез она увидела знакомое лицо… И не поверила своим глазам. Это был Рома, растрепанный и взволнованный, с таким опрокинутым, несчастным лицом… Какое, наверное, было сейчас у нее самой. И тогда она протянула к нему руки и во весь голос крикнула:

— Я здесь!

Казалось, жизнь в аэропорту замерла и все вокруг — спешащие на рейс пассажиры, неторопливые носильщики, хмурые охранники, строгие таможенники, грустные провожающие, оторопевшие родители, — затаив дыхание, следят за тем, как, словно при замедленной съемке, сближаются два пылающих, бьющихся в унисон сердца.

Рома, наконец, увидел Юлю, и его уставшее, бледное лицо вмиг преобразилось — оно осветилось таким счастьем, такой ослепительной улыбкой, что по залу пронесся завистливый вздох. Юля, позабыв про больную ногу, попыталась встать и тут же снова опустилась на пол. Но вот и долетевший до нее парень оказался рядом, худые мальчишеские руки подхватили ее, обняли, голова уткнулась в острое плечо. И она сама обхватила свое счастье руками, вцепилась в него, что есть силы прижала к себе.

— Господи, что творится, — выдохнула какая-то толстая рыжая тетка, поднося к глазам платок. — Что делается-то. Прямо Шекспир!

— Не Шекспир, а Елочкин! — строго поправил появившийся рядом Костя. — Михалыч, снимай вот отсюда, потом гони панораму и лица крупняком.

Репортер был счастлив. Его история упорно движется к хеппи-энду! Все сегодня складывалось на редкость удачно — и то, что захватили на дороге этого сумасшедшего Ромео, и, главное, что успели заснять такую красивую встречу двух несчастных влюбленных… Нет, все-таки жизнь непостижима. Никакой режиссер не придумал бы лучшей мизансцены! И никакие актеры бы так не сыграли…

— Мы ведем прямой репортаж из зала вылета международного аэропорта «Домодедово». Вы только что видели счастливую встречу двух разлученных влюбленных. (Крупным планом счастливые лица со следами слез на щеках.) В зале не осталось ни одного равнодушного! (В кадре проплывает лицо прослезившейся тетки, нахмурившийся мужчина средних лет, носильщик, укоризненно качающий головой, маленькая девочка с открытым ртом.) Проблема Ромео и Джульетты, пришедшая к нам сквозь века, — актуально ли это сейчас? Да и есть ли она, любовь? Мы с нашей съемочной группой собираемся разобраться в этом. Давайте послушаем мнение очевидцев события!

Этим вопросом неуемный Костя атаковал окружающих.

И вдруг оказалось, что у людей и правда есть что сказать. Происходящая на их глазах драма всколыхнула давно забытые воспоминания.

— Я помню этого мальчика, — мечтательно вздохнула рыжая тетка. — Он носил меня на руках! Сейчас в это, конечно, трудно поверить. Но мы тогда не расставались и каждую ночь целовались на скамейке под сиренью! А соловьи-то как заливались!

— Да, без любви — скука! — сплюнул на пол парень в черной бандане. — Хоть она и с…! — Удачно процитировав непечатное название известной песни, парень заржал и крепко обнял подошедшую подругу. — Правда, Зин?

Желающих высказаться оказалось так много, что Костя едва успевал передавать микрофон.

— И что нам теперь делать? — разнервничалась Наталья Анатольевна. — Как мы ее теперь отправим? Под дулом микрофона? На глазах у всей страны?

— Да, дела, — задумчиво произнес Петр Васильевич. Он смотрел не на телевизионщиков, а на обнимающуюся парочку. — А может, бог с ними? Может, пусть себе дружат, а? Парень он вроде неплохой, трудяга…

— Как это — дружат? Как это — неплохой? — взвилась Наталья Анатольевна, правда, на этот раз гораздо тише — ей совершенно не хотелось привлекать внимания настырного репортера. Но тот каким-то образом «вычислил» зловредных «предков». Скорее всего, тут не обошлось без участия Васи и Эммы, которые в своих пижамах робко жались друг к другу, тихо радуясь, что на них никто не обращает внимания.

— Поболтают они сейчас, поболтают, а потом Юльку скрутят и отправят в эту Германию. Как миленькую отправят! — уныло бормотала Эмма. — Вась! Надо что-то придумать! Напрягись, а? Ты же умный!

И Вася не замедлил оправдать столь лестную характеристику.

— Подожди меня тут! — шепнул он и бросился к очереди на таможенный досмотр.

— А вот и уважаемые родители нашей современной Джульетты! — коварный Костя неожиданно возник рядом с родителями Юли. — Как вы можете прокомментировать происходящее?

— Это частное дело! — выпалила Наталья Анатольевна, отворачиваясь от камеры. — Вы не имеете права лезть в чужую жизнь. Пошли, Петя! — И она быстро увела мужа из зоны «обстрела».

Родители Ромы тоже не пожелали позировать перед камерой. Едва увидев направляющегося к ним репортера, поспешили ретироваться.

— Вот такой расклад! — Костя обернулся к камере и развел руками. — И живучи же гены Монтеки и Капулетти!

Журналист чувствовал себя на вершине блаженства. История была рассказана. Оставалось лишь дождаться счастливого конца.

37

Только двое не замечали суматохи. Они не обращали внимания на камеру и Костю, не слышали стихийно развернувшегося ток-шоу о любви. И тем не менее именно эти двое были главными героями всего происходящего. Крепко обнявшись, они сидели на полу.

— Я больше тебя никуда не отпущу, — твердо сказала Юля. Она прижалась ухом к Роминой груди, слушала, как бьется его сердце, и думала, что ни у кого в мире нет такого верного и чистого сердца.

— А я и сам никуда не уйду! — счастливо улыбался Рома. Ему казалось, что Юля — это котенок, который клубком свернулся у него на груди. Ее нежные волосы щекотали кожу, и от этого юношу пробирала дрожь.

— А почему? — Юля подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Ты мне еще не сказал почему.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе одной или всем им?

— А ты сам как хочешь?

— Я тебя люблю, — слова Ромы упали нежно, словно лепестки роз. — Котенок, я люблю тебя!

А потом он набрал в грудь воздуху и громко крикнул:

— Я люблю ее! Вы слышите? Люблю!

Все замерли, кто-то охнул, охранник снова схватился за рацию, а Костя бросился к оператору:

— Ты снял это, Михалыч? Снял?

— Да снял, снял! — довольно кивнул оператор. — Крупным планом, все, как положено!

— Ну вот я и сказал, — смущенно и глуповато улыбаясь, Рома снова уткнулся в светлые, пахнущие молоком волосы. — А ты? Ты ничего не хочешь сказать?

— Тебе или им всем? — лукаво усмехнулась Юля.

— Решай сама…

Юля улыбнулась, слегка дунула в смущенное Ромино лицо и пропела:

— Я люблю тебя! С самого первого дня. С самой первой минуты!

А потом она прокричала все это, громко, просто оглушительно — так, что перекрыла даже рев самолетов.

— Нет, это невозможно! Это надо немедленно прекратить! — твердила Наталья Анатольевна, сердито сверкая глазами.

— Совершенно с вами согласна! — поддержала ее стоящая рядом Ирина Степановна. — Беспредел какой-то! Мужчины! Придумайте же что-нибудь!

Однако мужья не слышали этого призыва. Попивая за стойкой кофе, они о чем-то мирно беседовали.

— Вот так всегда! Самые серьезные проблемы они оставляют женщинам! — пожаловалась Ирина Степановна. — А разве мы справимся? Это же просто пожар какой-то!

— Вот именно, пожар. Выставить родителей на посмешище! Перед всей страной! Нет, я этого так не оставлю. Вот когда она вернется из Германии, я ей устрою!

— Нихт Германий. Нихт Дойчланд! — послышалась рядом немецкая речь. Это был Гюнтер. Странно, но на этот раз вечно улыбчивый немец был серьезен и холоден. — Я есть нет! Я есть не брать Юлий нах Дойчланд! Я есть оставить Юлий тут, с ее… — Гюнтер достал из кармана пиджака бумажку и прочитал, — с ее парень Ромм!

— Гюнтер! — оторопела Наталья Анатольевна. — Когда же это ты по-русски говорить научился?

Вручив изумленным родителям Юлин паспорт и никому теперь не нужный билет, Гюнтер заспешил на регистрацию. Проходя мимо притаившихся невдалеке Эммы и Васи, он широко улыбнулся и помахал рукой. А Вася в ответ поднял большой палец.

— Сработало! — выдохнула Эмма. — Васька, ты гений! Сработало!

— У меня всегда срабатывает, — скромно потупился «гений».

— И долго ты его уговаривал?

— Нет, он смышленый, быстро все просек. Но вот к языкам у него никаких способностей. Пока выучил его читать по-русски латинскими буквами, чуть не поседел.

Звонко расцеловав спасителя влюбленных в обе щеки, Эмма потащила его за собой туда, где в обнимку сидели Юлька с Ромкой. Позабыв о своей необычной одежде, она плюхнулась на пол рядом с друзьями и первая объявила радостную новость:

— Она никуда не летит! Она остается!

Шелест голосов, словно эхо, подхватил эти слова и разнес по всему залу. «Она никуда не летит! Она остается! Она остается!» Эти слова вместе со всей историей пассажиры унесли с собой в разные концы света.

— И кто сказал, что я никуда не лечу? — прошептала Юля, положив голову Роме на плечо. — Я именно лечу!

— И я, — ответил парень, крепко обнимая девочку.

И больше говорить они не могли.

Лучшего конца для своей истории Костя и пожелать не мог.

Он был совершенно счастлив, и только на один короткий миг кольнула зависть: почему, ну почему репортеры всегда только наблюдатели, а не участники?

Content

Светлана Лубенец, Ирина Щеглова, Вера Иванова
Весенний подарок для девочек. Лучшие романы о любви

Светлана Лубенец Амулет для влюбленных

1. Странная Марина и расстановка действующих лиц вокруг нее

2. Боги Олимпа не против

3. Треугольные скалярии и нерешенные задачи по физике

4. Квадратное поле любви

5. «Индекс популярности» и игра ва-банк

6. Плоды скалярий и амулет на счастье

7. Массовое помешательство 9-го «Г»

8. Черные дни странной Марины

9. Выбери меня…

10. «Битва диких зверей» и мучительные вопросы

11. Ускользающие надежды и Элечкин праздник

12. Дискотека, которой для некоторых участников этой истории лучше бы не было вообще, а для других — совершенно наоборот

13. Несбывшаяся надежда бабки Антонины

Ирина Щеглова Принцесса на балконе

1. Особняк и прабабушка

2. Лидер, тихушница и… принцесса

3. Артем

4. Одна против всех. Великое противостояние

5. Военные действия, или Любовь торжествует!

6. Многообожаемая Солоха

7. Новый год и новые открытия. Сева наносит ответный удар

8. Ветрянка в день рождения

9. В больнице

10. Масленица

11. Как правильно бросить парня

12. Русалочья ночь

13. Игорь

Вместо эпилога. Возвращение

Вера Иванова Засекреченное счастье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37