Вильмонт Екатерина

Умер-шмумер

— Мама, ты слышала, Рабинович умер!

— Ах, умер-шмумер, лишь бы был здоровенький!

Старый еврейский анекдот

В жаркий майский день на залитой солнцем набережной Рейна за столиком кафе сидел мужчина.

Он был не слишком молод, небрежно одет и небрит, но при этом весь его облик свидетельствовал О том, что он наслаждается жизнью. Перед ним стоял высокий стакан с пивом, вазочка с орешками.

Он смотрел на медленно текущие воды Рейна и расслабленно вспоминал строчки «Лорелеи», застрявшие в мозгу еще со школьных лет: «Jch weiß nicht, was soil es bedeuten, dap ich so traurig bin».[1] Одним словом, ему было хорошо!

Из этой приятной расслабленности его вырвал довольно резкий голос молоденького кельнера, который что-то быстро говорил смешному чернявому мальчонке с бойкими восточными глазами. Попрошайку гонит, лениво подумал мужчина, достал монетку и бросил парнишке. Тот на лету ее поймал и вприпрыжку унесся, по-видимому очень довольный.

Кельнер покачал головой с явным осуждением. Не надо, мол, потакать этим туркам, и так уж от них спасу нет… Но, разумеется, ничего этого он не сказал.

«И как это я проворонил, когда тут появились дамы?» Он с интересом принялся их разглядывать.

Вернее одну, ибо вторая сидела к нему спиной. А та, первая, яркая блондинка, была очень недурна. Лет под сорок, что называется, в самом соку. Чувственный рот, изящный носик, роскошные плечи и грудь — одним словом, весьма аппетитная особа, жаль только, в темных очках. У ее подруги видны были лишь худенькие плечи и пышные каштановые с рыжинкой волосы. Они не немки, решил мужчина, наблюдая за артикуляцией блондинки. Неужто русские? Хотя чему удивляться, в Германии сейчас полно русских, и эмигрантов и туристов. Немножко сжало сердце, но он отхлебнул пива и сразу успокоился. Ну и что? Это все в далеком прошлом, а сейчас мне хорошо. От русских нигде теперь не скроешься. Вот в прошлом году решил заняться дайвингом на Мальдивах, так и там первый человек, которого увидел, был русский. Как же все изменилось. Черт побери, эта блондинка вполне подошла бы для легкого отпускного романа.

Я уже достаточно отдохнул, чтобы провести ночку другую с такой киской. От этих мыслей — нет, даже не мыслей, а ощущений — он немного приосанился и стал обдумывать, под каким предлогом подойти к дамам. Они вдруг громко рассмеялись, блондинка даже простонала: «Ой, не могу!» Действительно, русские.

Значит, буду корчить из себя стопроцентного янки, чтобы не было лишних разговоров. Эх, правда, вид у меня не слишком авантажный, ну да ничего… Нет, надо подождать, пусть блондинка снимет очки, а то, может, еще таким крокодилом окажется. Да нет, сразу видно — баба что надо. Он почувствовал, что почти уже готов к любовным подвигам, тем более что русские бабы уж точно не позовут полицию, обвиняя его в сексуальных домогательствах. В этой Америке скоро станешь импотентом… Но тут вторая женщина каким-то очаровательным движением закинула руки, подняла свои роскошные волосы и заколола их на затылке. Видимо, ей стало жарко. Нет, надо сначала и на нее поглядеть, чтобы не дать маху. Шейка у нее прелестная, хрупкая, нежная, так и хочется поцеловать… Да, я, кажется, уже хорошо отдохнул, усмехнулся он про себя. Срочно нужна баба! Интересно все-таки, эта с трогательной шейкой какая она?

Наверное, привлекательная, в том, как она подняла волосы, была какая-то невыразимая прелесть, что-то бесконечно женственное. «Das ewig Weibliche!»[2] Да, пожалуй, я хочу эту, с шейкой… Он встал и ленивой походкой направился к туалету. Но, выйдя оттуда, обнаружил, что за столиком осталась только блондинка. Она сидела и разглядывала толстую пачку фотографий, видимо недавно полученных в фотоателье.

Что ж, значит, не судьба, решил он и подошел к блондинке. Но она смерила его таким взглядом, что он весь внутренне скукожился, пробормотал «Sony» и вернулся за свой столик. Ничего, все нормально, я слишком небрежно одет, видимо, русские женщины по-прежнему ценят мужчин в дорогих костюмах с галстуками. Да и при ближайшем рассмотрении эта блондинка какая-то слишком гладкая, никаких струн не заденет… А вот та, с шейкой… Глупости, брат, ты ее не видел, — может, на трогательной шейке такая мордоворотина… Да, скорее всего, так и есть.

Ну их, этих баб, зачем мне сдались сорокалетние русские тетки? Найду себе молоденькую немочку, говорят, они здорово сексуальные и без комплексов, а русская еще влюбится, не дай бог, потом неприятностей не оберешься. Он заказал еще пива и снова расслабленно закрыл глаза. Ах, хорошо… Когда он их открыл, блондинки тоже не было за столиком. Вот и славно. Сейчас расплачусь и пойду пешком домой.

Кстати, вчера соседка с большим интересом на меня смотрела, очень миленькая девица, лет двадцать пять, не больше… Он подозвал кельнера, расплатился и вдруг заметил, что под столиком, за которым сидели русские дамы, валяется фотография. Очевидно, блондинка выронила и не заметила. Он быстро нагнулся, поднял карточку, мельком взглянув на нее.

Там на фоне памятника Бетховену стояла… Ника! У него даже в глазах зарябило. Впрочем, без очков я могу и ошибиться, снимок достаточно мелкий, не разберешь, зря я не взял очки, глупость какая. Он сунул фотографию в карман и быстро пошел по набережной. Нет, это чепуха, мне померещилось, бред, так не бывает… Откуда тут возьмется Ника? Господи, неужто она была в двух шагах от меня, а я ее не узнал?

Я смотрел на ее волосы, шею, я ее хотел, но я не знал, что это она… И я ее упустил… Нет, нет, это не она, нет, просто похожа, наверняка она просто похожа на Нику… И Ника всегда коротко стриглась, говорила, терпеть не может длинные волосы… Но ведь именно таким движением она закидывала руки, чтобы расстегнуть свои любимые зеленые бусы, да-да, в этом движении всегда было что-то невыразимо очаровательное, волнующее. Но ведь прошло двадцать два года… Сколько же ей сейчас? Сорок два или сорок три? В принципе совсем немного для женщины…

Впрочем, женщины стареют по-разному, в России они часто расплываются после первого же ребенка.

Интересно, как у нее сложилась жизнь? Замужем ли она? Сколько у нее детей? Где живет? Здесь, в Германии, или приехала туристкой? Скорее всего, так, иначе не стала бы сниматься на фоне Бетховена, но где живет, в России или где-то еще? Теперь я уже этого не узнаю. Стой, дурак, сказал он себе, посмотри как следует на фотографию, наверняка ты обознался! Он вытащил карточку. Как можно дальше отставил руку, вгляделся. Нет, все-таки это она, Ника! Лица почти не разобрать, но все равно… Он вдруг ощутил такую острую боль под ложечкой, что чуть не согнулся пополам. Только этого еще не хватало!

Эта боль не давала о себе знать уже лет семь, с тех пор как он развелся с Элли. Нет, надо взять себя в руки. В конце концов, все в прошлом. Ника другая, и я другой, между нами давно все порвано, и слава богу! Интересно, она забыла меня? Наверняка, мало ли у нее в жизни было мужиков, вряд ли она всех помнит… Но я же не все… Я же не забыл ее. Хотя и не вспоминал почти. Запретил себе вспоминать и не вспоминал. Вот и сейчас надо запретить себе думать о ней. Значит, судьбе было неугодно, чтобы мы встретились. И лучше всего порвать, к черту, эту фотографию. Хотя нет, зачем? Иногда даже приятно будет взглянуть, потом, когда вернусь домой… Покажу снимок Бену. Пусть видит, какие очаровательные женщины встречаются в Бонне, который он назвал скучнейшим городом… Но Бен не поймет, не оценит, он предпочитает баб баскетбольного роста. Мне нравится Бонн, маленький город, по нему так приятно ходить пешком. Пойду-ка я домой, а по дороге пообедаю в кафе на площади, там такие вкусные колбаски, а чтобы не дрыхнуть после обеда, съезжу в Кельн, а может, если соседка окажется дома, приглашу ее поужинать — и все будет отлично, просто здорово! Хороший перепих с молоденькой телкой, и все глупости вылетят из головы. Благие мысли пробудили здоровый аппетит, и он прибавил шаг. От боли под ложечкой не осталось и воспоминания. Вот что значит иметь силу воли!

Усевшись в кафе на простой деревянной лавке, он взял меню и, не успев даже его раскрыть, заметил Нику. Она стояла у витрины пиццерии в нескольких шагах от него. Теперь он мог внимательно рассмотреть ее всю, но у него перед глазами почему-то плыл туман. Какая она прелестная… Вот сейчас соберусь с духом и подойду к ней. И гори оно все синим пламенем! Интересно, а голос у нее все такой же? Но в этот момент к Нике подбежала запыхавшаяся блондинка, что-то быстро сказала и чуть ли не силой поволокла куда-то.

К нему спешила кельнерша, но он только рукой махнул и пошел вслед за женщинами, сам не зная зачем. Они вошли в большой универсальный магазин. Он как привязанный плелся следом, хотя вообще-то ненавидел таскаться по магазинам. Идиот, куда я прусь? Женщины поднялись на эскалаторе на третий этаж, и блондинка повела Нику в отдел женских платьев. Однако они не стали бродить от вешалки к вешалке, блондинка двигалась целенаправленно и решительно сняла плечики с чем-то темно-зеленым. Нике всегда шел зеленый, вспомнил он. Внимательно оглядев зеленую тряпочку, она вошла в примерочную. Блондинка осталась в зале. У нее зазвонил сотовый телефон.

— Алло! Да, мамочка! Мы с Никой шопингуем!

Все нормально, не волнуйся! Да нет, ты же знаешь, у нас сегодня рандевушка! Надо ж ей немножко прибарахлиться! Все в порядке, мамочка, мы уже большие девочки. Да-да, ну все, пока!

Из примерочной выглянула Ника:

— Алла! Иди сюда!

Блондинка скрылась в примерочной, и оттуда послышался ее возбужденный голос:

— Тебе потрясающе это идет! Ерунда, совсем не так уж дорого! Я тебе это дарю!

— Нет, Алка, я сама, даже не думай, я просто не уверена, что это мое…

— Твое, это именно то, что нужно! — Может, лучше черное?

— Да ты что, посмотри, посмотри! Я как увидела, сразу решила: это для Веронички!

— Вообще-то и вправду красиво…

— Берешь?

— Да, наверное…

Он вдруг подбежал к продавщице и быстро сказал по-немецки:

— Фрейлейн, я хочу заплатить за это зеленое платье, что примеряет русская дама. Но, пожалуйста, не объясняйте ей ничего, просто скажите, что оплачено!

Он быстро вытащил кредитку и сунул продавщице. Та кивнула и одобрительно улыбнулась: ей, видимо, понравилась такая романтическая ситуация. Сам он метнулся в сторону. В этот момент дамы вышли из примерочной.

— Мы берем! — по-немецки сказала блондинка.

Ника вытащила кошелек. Ну конечно, русские до сих пор платят наличными, усмехнулся он.

— То есть как — оплачено? — воскликнула Алла. — Кем оплачено? Каким еще мужчиной? Что за чепуха, я ничего не понимаю!

Она отлично говорит по-немецки, подумал он, наверное, давно здесь живет.

— Ника, — уже по-русски обратилась к ней Алла, — продавщица говорит, что платье оплатил какой-то тип…

— Что? Какой тип?

— Да я не знаю, но она говорит, покупка оплачена! Ты что-нибудь понимаешь?

— Алла, это какая-то путаница. Вероятно, платье кто-то уже купил до нас и просто еще не забрал!

— Что ж, я, по-немецки, что ли, не понимаю?

Между тем продавщица сложила платье, сняла с него пластмассовое сигнальное устройство и сунула в пакет.

— Вот возьмите, спасибо за покупку, заходите к нам еще!

С этими словами она протянула пакет Нике.

— Послушайте, фрейлейн, но что это за тип, что он сказал? — недоуменно допытывалась Алла.

— Не знаю, подошел мужчина, довольно приятной наружности, сказал, что хочет подарить даме это зеленое платье, заплатил и ушел. Да вы не волнуйтесь, все в порядке, вероятно, это какой-то тайный поклонник мадам, улыбнулась девушка.

— Ну, Никуша, ты даешь! — покачала головой Алла и решительно взяла пакет. — Что ж, если нашелся такой дурак, скажем ему спасибо! Шмотка даром досталась, теперь спокойно можешь купить себе еще что-нибудь без всяких угрызений совести. Идем, идем, тебе еще надо привести себя в порядок, отдохнуть! И мне, кстати, тоже, я с ног валюсь!

— Подожди, Алла, я уверена, что это недоразумение! И оно мне не нравится!

— Ника, ты зануда! Ну, может, ты какому-нибудь старому болвану приглянулась и он решил поиграть в таинственного благодетеля! И вообще, дают — бери!

— Но с какой стати?

— Ой, ты меня достала! Не хочешь — не бери!

Пойди отдай платье продавщице. Очень в твоем духе!

— Думаешь, не надо отдавать?

— О господи, что ты за человек! Тебе подарили шмотку, что надо сказать? Спасибо! Тебя в детстве не учили?

— Но ведь некому сказать спасибо…

— Так оно еще и лучше! Идем, идем, дуреха!

И она буквально поволокла Нику к эскалатору.

А он вернулся к продавщице забрать кредитку.

— Спасибо вам, фрейлейн, вы очень меня выручили.

— Дама была смущена.

— Ничего страшного, все в порядке! Вы отлично держались, фрейлейн!

И он поспешил вниз. Им овладел охотничий азарт. Но видимо, промедление оказалось роковым. Он нигде не обнаружил двух подруг, они как сквозь землю провалились. Идиот, зачем надо было любезничать с продавщицей? Ах, кретин! Он еще потоптался возле магазина, потом вернулся, обошел весь первый этаж, но Ники нигде не было.

А тут еще он вспомнил, что так и не успел пообедать. Ему стало грустно, и он поплелся в то самое кафе, из которого так поспешно ушел. Однако, когда он поел, хорошее настроение к нему вернулось. А может, оно и к лучшему! Не встречались столько лет, ну и не надо… Мало ли как сложилась ее жизнь, мало ли что может выясниться… А вдруг она от меня тройню родила? Правда, она вроде не была беременной, когда я уехал, но кто этих баб знает… Может, забеременела тогда от кого-то еще, а сейчас мне преподнесет эту тройню, и я буду всю жизнь… Хотя даже если она родила, то этой тройне как минимум больше двадцати, но совесть будет меня мучить и все такое. Впрочем, даже если она никого не родила, а жизнь ее плохо сложилась, меня все равно будет мучить совесть… Нет, к черту прошлое! Я сделал ей приятный сюрприз, и хватит… Впрочем, на несчастную она не похожа… Нет, не хочу! У нее своя жизнь, у меня своя, так зачем бередить старые раны? Совершенно ни к чему.

И он медленно побрел к дому, где находилась квартира его старого приятеля Томаса, который уехал в Новую Зеландию. И чтобы уж совсем покончить с прошлым, он купил цветы для любезной и хорошенькой соседки, что передала ему ключи, показала, где что лежит, и весьма дружелюбно на него смотрела. Что ж, все не так уж плохо, главное — не оглядываться назад!

Соседку звали Габи, и она сразу же согласилась провести вечер с ним. В том, что вечер плавно перетечет в ночь, он уже не сомневался. Габи была достаточно хороша, вполне молода и, кажется, не обременена никакими комплексами. То, что нужно, одним словом. Настроение исправилось, и когда он принимал душ, то даже насвистывал, но вдруг противной, скользкой гадиной в душу заползла сказанная Аллой фраза: «У нас сегодня рандевушка!» Рандевушка! И Ника будет на этой рандевушке, и очень возможно, у нее вечер тоже плавно перетечет в ночь… Женщина на отдыхе…

Но при мысли, что какой-то чужой потный мужик будет лапать Нику, и хорошо, если только лапать… его затошнило и под ложечкой опять заболело. Бред! Чистой воды бред! Двадцать два года я жил и не думал об этом, а ведь она не ушла в монастырь, она жила среди людей, среди мужчин и стала только привлекательнее с годами, не усохла, как иной раз усыхают одинокие женщины, она стала еще желаннее. И кто знает, сколько их было… Она уже, наверное, и не помнит своего первого мужчину, своего Влада, которого любила когда-то… Так любила, что осточертела ему со своей любовью, со своими замашками типично русской бабы, правда несколько отравленной интеллигентностью, что только усугубляло обременительную на тот момент любовь. Тьфу-тьфу-тьфу, боже меня упаси, нет, только не любовь! Он давно уже усвоил: от любви одни неприятности, а вот голый секс — то, что надо. Как говорит Бен, «справил нужду — и свободен»! Все очень просто, у меня давно не было бабы, я слишком устал, а сейчас отдохнул, вот трахну Габи — и все будет о'кей! Он умел успокаивать себя.

К тому моменту, когда вечер должен был уже плавно перейти в ночь, он вдруг с ужасом понял, что абсолютно не хочет Габи. Черт, до чего неловко. Как бы так изящно от нее избавиться? А она уже томно и многозначительно на него посматривает.

Дело в том, что весь вечер он невольно сравнивал ее с Никой, и хотя на уровне разума сравнения были безусловно в пользу Габи, но весь его организм ее отторгал, организм хотел Нику, и только Нику. Фу, как некрасиво: девушка, похоже, распалилась, а я… Может, все-таки рискнуть и попытаться? А если ничего не выйдет, как я буду выглядеть? Нет, это плохая предпосылка, теперь уж обязательно ничего не выйдет… Надо срочно что-то придумать… Вот так всегда… И тут вдруг на помощь пришла спасительная боль под ложечкой. Он буквально согнулся пополам. И что самое интересное, нисколько не притворялся. Габи испугалась:

— Что с вами? Может, вызвать амбуланс? У вас есть страховка?

— Есть, все есть, но никого вызывать не надо…

Со мной бывает. Уж очень не вовремя… Ты прости, детка…

— Чем вам помочь? Вы что-то не то съели? Но это очень хороший ресторан…

— Да нет, все было прекрасно, незабываемо, и еще будет прекрасно… Просто мне надо лечь… Я сейчас приму таблетку… Ох, черт, я забыл взять с собой, надо поскорее добраться до дома…

Она вызвала такси и отвезла его, скрюченного, домой. Он принял таблетку и в изнеможении рухнул на диван.

— Вы уверены, что не нужен врач?

— Уверен. Я выпью снотворного, все пройдет.

— С вами посидеть? Сделать вам чай?

— Нет-нет, спасибо, ничего не нужно. Ты прости меня, видно, я уже старый…

Она как-то нахально усмехнулась и ушла. Наверное, обо всем догадалась. Но едва за ней закрылась дверь, как боль отпустила. Он с наслаждением распрямился, вытянул ноги и закрыл глаза. Ника, где ты?

* * *

Утром, еще лежа в постели, он попытался осмыслить произошедшее… Неужто теперь Ника будет мешать его отношениям с женщинами? Нет, об этом даже думать нельзя, иначе именно так все и будет. Нельзя себя на это программировать. Нет-нет! Ника — прошлое, далекое прошлое, а жить я хочу сейчас. И с женщинами тоже. Аскеза не мой путь. Значит, усилием воли надо выкинуть ее из головы. Котофеич! Он любил в иные минуты звать ее Котофеичем. Ей это почему-то нравилось… Ее отчество — Тимофеевна, вот он и назвал ее как-то Вероника Котофеевна, а там уж и до Котофеича недалеко. Черт, опять эти идиотские мысли… И почему, зачем мы оба оказались в этом маленьком немецком городе, бывшей столице? Что, на свете мало других городов? Нет, я буду бороться. Он закрыл глаза и вызвал в памяти Джинджер, умопомрачительно сексуальную мулатку, с которой встретился на Гавайях. Какая фигура, какие формы, а темперамент! Мысли о ней не раз выручали его в щекотливых ситуациях, к сожалению случавшихся в последние годы. Не часто, правда, можно сказать очень редко, но все же. И Джинджер неизменно приходила на помощь, стоило только ее вспомнить.

Но сейчас… Сейчас она показалась просто роскошной женщиной на экране видео, такой же плоской и бестелесной… А вот это уже никуда не годится!

Он вскочил и нервно стал шарить по карманам в поисках сигарет, совершенно позабыв, что уже лет пять, как бросил курить. Это невроз. Если уж Джинджер не возбуждает… Ерунда, все ерунда, я же, в конце концов, не пробовал… просто не хотел Габи, дело именно в этом, она не в моем вкусе, и только. А с другой все прекрасно получится. Кстати, если бы я вовремя призвал на помощь Джинджер, могло получиться и с Габи. Может, стоит попробовать? Надо же как-то оправдаться перед нею.

Нет, к черту Габи, она вчера так усмехнулась уходя.

Сучка, похотливая сучка… Брр! И вообще, может, лучше смотаться из Бонна, от греха подальше?

Впрочем, с Никой мы больше, скорее всего, не встретимся, опасность не столь уж велика. А Габи ведь где-то работает, и уж днем можно ничего не бояться, а по вечерам буду куда-нибудь уезжать.

Вот! То, что надо! Пойду сейчас и возьму напрокат машину, чтобы не сшиваться в Бонне. Покатаюсь по окрестностям, съезжу в Бад-Годесберг, в Кельн, в Дюссельдорф, главное — избегать туристических мест и больших магазинов. А хотелось бы взглянуть на Котофеича в том зеленом платье, ей, наверное, к лицу. Когда-то она мечтала иметь целый ворох платьев, так и говорила — целый ворох платьев… Сейчас я спокойно могу купить ей этот вожделенный ворох, а тогда мог только смеяться… Да что за наваждение? Я все время думаю о ней, даже против воли. Но я ведь ее потерял… Бог знает где она… Он рухнул в кресло, закрыл глаза и снова вызвал в памяти Джинджер, ее грудной смех, сводивший его с ума, кожу цвета молочного шоколада, но вместо Джинджер увидел почему-то всегда умилявшую его оспинку на Никином предплечье. Двадцать два года не вспоминал ее, и вот поди ж ты!.. Интересно, что она подумала, кто купил ей платье? Наверное, сочинила какую-нибудь романтическую чепуховину, не имеющую ко мне никакого отношения. Эта мысль почему-то причиняла боль. Нет, нельзя поддаваться кретинским сантиментам. Он решил заняться гимнастикой. Полчаса истязал себя, потом принял контрастный душ, выпил большой стакан апельсинового сока и ощутил желанную бодрость.

Захотелось есть. Вот это уже вполне нормально! — с удовольствием подумал он и стал рыться в холодильнике. Ага, вот роскошная Вестфальская ветчина, надо бы выйти купить свежего хлеба, но лень, лучше сделаю тосты из вчерашнего, кстати, надо покупать хлеб разумнее, чтобы не заваливался, на один раз. Убрав посуду, он оделся, побрился и бодрым, пружинящим шагом вышел на улицу. Погода испортилась, похолодало, и накрапывал дождь. Вот и отлично, подумал он. Меньше шансов столкнуться… Он взял напрокат белый «Фольксваген-Гольф» и поехал колесить по окрестностям Бонна, достаточно живописным. В результате красивая дорога привела его к старинному замку, в котором проводились экскурсии. Оглядевшись по сторонам как-то даже воровато, он убедился, что никаких русских в группе нет, и присоединился к экскурсантам. Стены в замке были такие толстые, что в залах стоял лютый холод — и через двадцать минут он продрог и разозлился, тем более что видел уже подобные замки, и не раз. И вдруг в мозгу сама собой всплыла фраза, кажется, из дневников Льва Толстого: «Не та баба страшна, что за х… держит, а та, что за душу держит». Так, приехали, начинается! Толстой в ход пошел, теперь еще немножко Достоевского — и готово… Ностальгия! Когда группа наконец вышла из замка, он сломя голову кинулся к машине — греться. Да чепуха все это, ни за что она меня не держит!

Я и не вспоминал о ней, и вдруг… Все-таки безделье — опасная штука! Я, кажется, понял, почему американцы работают как оголтелые. Это же нация эмигрантов, вот все они и стараются забыть свою родину, даже на генетическом уровне. Мысль показалась ему удачной, хотя он не был уверен в ее оригинальности. Надо будет поговорить на эту тему с Беном. И обязательно выкинуть Никину фотографию. Он полез в карман, но вспомнил, что сегодня на нем другие брюки. Ничего, вечером выброшу. Интересно, как у нее прошел вчерашний вечер? «Рандевушка», как выразилась блондинка Алла. Впрочем, рандевушка вчетвером — это не страшно. Хотя кто знает… Нет, Ника не способна на групповуху! Фу, что за мысли лезут в голову! Он достал карту и выяснил, что совсем близко есть ресторан. И поехал туда, так как от холода и дурацких ностальгических мыслей здорово проголодался.

Ресторан оказался хорошим, он пообедал и решил махнуть в Кельн, там у него была знакомая семья, милые интеллигентные люди. Проведу вечерок в нормальном доме, поговорю на отвлеченные темы — и всю дурь как рукой снимет. Он зашел в магазин, купил бутылку виски. Если Моргнеров не будет дома, бутылка не пропадет. Но надо им все-таки позвонить, а записную книжку и мобильный телефон я оставил дома. Заеду на минутку, переоденусь, тем более погода переменилась и в этой куртке я запарюсь… У Моргнеров автоответчик сообщил, что хозяева уехали. Ну и бог с ними, решил он, все равно поеду в Кельн, погуляю, поброжу по улицам, там ничто не будет напоминать о Нике… Черт, черт, черт, эта Ника как больной зуб, мешает жить! Больной зуб надо вырвать, это самый радикальный способ. Но чтобы вырвать зуб, надо его иметь, сказал он себе. А раз его нет, значит, и болеть нечему. Сам усмехнувшись своей логике, он вышел из дому и побрел к стоянке, где оставил машину. И тут же на глаза ему попалась реклама духов «Земляника». Гадость, наверное. Земляника! Ника! Тьфу ты, я, кажется, схожу с ума! Он так рассердился на себя, что чуть не бегом бросился на стоянку. Но потом вдруг раздумал. В Кельне я с машиной замучаюсь. Пойду лучше на вокзал, тут совсем близко, и скоро буду в Кельне, зайду в собор. Хотя что там делать? Я ведь неверующий, а в Кельнском соборе бывал не раз, и вообще… Ему вдруг расхотелось куда бы то ни было ехать. Нет, это черт знает что! С чего это я расклеился, как идиот? Есть, конечно, прекрасный выход — пойти сейчас домой, выжрать бутылку купленного для Моргнеров виски и завалиться спать до утра. Утро вечера мудренее. Может быть, завтра Ники уже не будет в Бонне — и кончится это наваждение. Вот проснусь утром и сразу почувствую, тут она или нет. Впрочем, это вполне ностальгическая идея — напиться до положения риз. Но тогда уж надо пить не виски, а водку, родную русскую водку, усмехнулся он про себя. Да-да, именно водку! Он взглянул на часы. Пять. Приличные люди в это время пьют чай! А кто сказал, что я приличный? Я совершенно, абсолютно неприличный! Неприлично так психовать от одного только вида женщины, которую бросил двадцать два года назад! Погруженный в эти дурацкие мысли, он брел по улицам прелестного и, несмотря на еще недавний столичный статус, вполне провинциального городка, и сам не заметил, как вышел на набережную. Светило солнце, было тепло, приятно. И вдруг он увидел Нику!

Она шла навстречу ему, нет, не шла, а почти летела.

Только она умела так летать… Она всегда ходила очень быстро, но, когда шла ему навстречу, он говорил себе: вот летит Ника, моя Богиня победы! Невольно он метнулся в сторону, он не был готов к этой встрече. И тут же увидел, что вовсе не к нему она летела. Нет, навстречу ей шел мужчина, немолодой, но вполне импозантный. Вот они сошлись, он поцеловал ее в щечку, взял под руку — и она как-то очень доверчиво к нему прильнула. Опять рандевушка, подумал он злобно. Небось только вчера познакомились, а сегодня он уже целует ее в щечку, наглая морда! И она тоже хороша. Видно, у нее вечер удачно перетек в ночь, вон как идет, почти летит… Мужчина между тем слегка приобнял ее за плечи, они чему-то весело смеялись. Он чувствовал, что готов броситься между ними, набить морду этому ее хахалю, схватить Нику и увезти куда-нибудь подальше, чтобы никакие чужие мужики не смели ее обнимать. Что за наглость! А она ведь позволяет, сука такая! Вот они остановились и она, смеясь, сняла что-то у него со лба своим тонким пальчиком. Кокетничает, дрянь! Интересно, куда это они идут? Нет, не идут, а бредут! Так бродят влюбленные в старых фильмах. Сейчас не хватает только, чтобы пошел дождь и этот хмырь целовал бы Никино лицо, залитое дождем и слезами счастья. Его затошнило. Но над Бонном светило солнце, и Ника с кавалером, по-видимому, все-таки не брела куда глаза глядят, а вполне целенаправленно шла к дому на Томас-Манн-штрассе. Она ключом открыла дверь подъезда, и они вошли. Дверь закрылась. Ага, вероятно, тут живет блондинка Алла, сообразил он. Отлично, по крайней мере, я знаю, где искать Нику! Но зачем, зачем мне ее искать, а главное, что они сейчас там делают? Опять заболело под ложечкой, да как! Он прислонился к стене и попытался выровнять дыхание. Если блондинки нет дома, то все возможно. Может быть, как раз сейчас Ника этим своим сводящим с ума движением закидывает руки и расстегивает бусы… На ней и сегодня были бусы, только совсем уже другие, не зеленые… Кретин, в очередной раз воззвал он к себе самому, что ты делаешь? Сшиваешься под дверью чужого дома, где, возможно, предается любви баба, которую ты сам бросил двадцать два года назад. Да еще и корчишься от боли. Стыдно, глупо, унизительно до чертиков… Да она же блядь, вчера познакомилась с этим типом, а сегодня уже предается… Иди отсюда и забудь… Один раз сумел забыть больше чем на двадцать лет, так и теперь сумеешь.

Она тебе не нужна, и ты ей совершенно не нужен.

Она тебя давно похоронила, ты же сам решил, что для нее будет лучше, если ты умрешь… Вот ты и умер для нее. Так что появляться перед этой женщиной попросту негуманно! Она еще, чего доброго, в обморок грохнется, возись потом с ней… И засыплет его упреками, станет говорить, что он ей жизнь разбил, что… Боль постепенно отступила, он смог глубоко вдохнуть и уже решил уйти, но тут дверь открылась и вышла Ника с кавалером. Он отступил за дерево и впился в нее глазами. Вид у нее был нормальный, спокойный, не похоже, что она чему-то там предавалась… Даже не целовались, наверное. Да и времени прошло всего ничего, минут десять от силы, не кошки же они… Ему стало легче.

Он заметил только, что Ника сменила туфли. Они говорят по-русски и на «вы», что тоже приятно. Вот теперь они действительно бродили… Все понятно, она надела на свиданку туфли на каблуках, в них не больно-то побродишь. А теперь броди — не хочу!

Дура, думала небось, что он ее сразу поведет в какое-нибудь шикарное заведение, а он, видите ли, решил бродить! Бродить, конечно, дешевле! Они брели по улицам, а он тащился за ними, отчетливо понимая, как это глупо и унизительно. Но вот наконец они зашли в уличное кафе под цветущими розовыми каштанами. Он тоже вошел и пристроился неподалеку. Что я тут делаю? Я ведь ей совершенно не нужен, она не чувствует, что я рядом, вон на улице ни разу даже не оглянулась, и сейчас в мою сторону не глядит… И в ту же секунду Ника вдруг начала беспокойно озираться. Он уткнулся в меню. К парочке подошла молоденькая кельнерша, а через две минуты она же подошла к нему. Он заказал чашку кофе. Никин кавалер между тем взял ее руки в свои и, глядя на нее с нежностью, стал что-то взволнованно говорить. Она зарделась, улыбнулась и что-то сказала в ответ. А мужик вдруг прижал ее ладони к своим щекам и начал их целовать. Так, очень интересно. Он о чем-то ее спросил, а она, зардевшись, видимо, согласилась. На что, хотел бы я знать. Переспать с ним? Но, судя по всему, это уже пройденный этап. А может, он сделал ей предложение? Руки и сердца, как говорится? Но с чего я взял, что она не замужем? Впрочем, замужней бабе тоже можно предложить руку и сердце… Она ему кивнула, значит, согласилась. Если она замужем, то это довольно подло… А если не замужем… Опять заболело под ложечкой. Замужем — не замужем, какая разница, но ведь со всеми ними она спит… И с мужем, невесть каким по счету, и с этим… Нет, это уж слишком, он смотрит на нее с такой любовью…

А она тоже с нежностью на него смотрит… Он в бешенстве швырнул на столик деньги. И выбежал из кафе. Но уйти не было сил. И он увидел, как мужик вдруг вскочил и тоже выбежал из кафе. Ника осталась одна, на губах ее все еще играла нежная улыбка, от которой можно было сойти с ума. Какая она худенькая, вдруг подумал он. Боже, до чего она прелестна, это самая прелестная женщина из всех, кого я видел… Вот сейчас подойду к ней — и будь что будет. Но тут он увидел, что кавалер ее вернулся с пятью шикарными чайными розами. Ника просияла, понюхала розы, а мужик нежно ее поцеловал. Убью, к чертовой матери! И вдруг ему в голову пришла мысль, показавшаяся очень удачной. Вот сейчас, старый хрыч, я тебе обедню испорчу! Он бегом пересек площадь и буквально ворвался в цветочный магазин. Немолодая продавщица улыбнулась ему:

— Добрый день. Что вы хотите?

— Мне нужен большой красивый букет, но немедленно!

— О, это не проблема, только скажите…

— Вот этот!

— Этот, к сожалению, уже продан!

— Умоляю, продайте его мне!

— Извините, это невозможно, а вот этот вам не подойдет?

И тут его опять осенило:

— У вас есть чайные розы?

— Ну конечно!

— Тогда, пожалуйста, пятьдесят роз!

— Пятьдесят? Сию минуту… Я не уверена, что столько смогу набрать…

— Ничего, пусть немного меньше. Только скорее.

— Хорошо, хорошо, у меня двадцать семь…

— Пусть… И пожалуйста, вы можете кого-нибудь послать вон в то кафе?

— Разумеется, букет для дамы, которая сидит в кафе?

— Конечно.

— Вы не могли бы показать мне эту даму?

— Зачем это?

— А вы сами понесете розы? — улыбнулась продавщица. — Или вы хотите их послать?

— Послать, конечно, послать, я же сказал.

— Но мне придется сделать это самой, моей помощницы сейчас нет.

Она вместе с ним вышла из магазина, и он показал ей Нику На столике перед ней уже стояли чайные розы.

— О, я понимаю, — опять улыбнулась женщина, — уверяю вас, двадцать семь роз более чем достаточно.

Если бы вы посылали цветы даме домой, это другое дело, но в кафе…

— Да, наверное, вы правы, но поторопитесь, умоляю!

— Не волнуйтесь, ваша дама только приступила к мороженому!

— Господи, как вы разглядели?

— У меня дальнозоркость, — улыбнулась опять продавщица, заворачивая розы в красивую бумагу. — Вот видите, прекрасный букет получился. Хотите что-нибудь написать?

— Да-да, обязательно!

— Вы можете выбрать карточку.

— Какая разница, давайте любую! — Он весь дрожал от нетерпения, схватил первую попавшуюся и написал, не задумываясь: «Котофеич, жду завтра в десять утра у памятника Бетховену. Целую.

Влад».

В этот момент в магазин, запыхавшись, вбежала девчонка лет пятнадцати. Продавщица сказала:

— Трудхен, надо этот букет отнести в кафе. Там за столиком, где стоят наши чайные розы, сидит дама в бежевом костюме.

Девочка глянула на букет, на покупателя и прыснула. Потом кивнула и вприпрыжку понеслась исполнять поручение. Он поспешил за ней.

— Стой, не беги так! — крикнул он.

Она остановилась, подождала его.

— Хотите видеть знаменательный момент?

Ну и нахалка!

— Не волнуйтесь, у вас больше роз и больше шансов!

— Иди уже! — разозлился он.

Девчонка вбежала в кафе и подала Нике букет.

Ника и ее хахаль стали озираться, но он уже стоял за каштаном. Так что даже бойкая Трудхен его не заметила. Кавалер сунул ей какую-то монетку, и она унеслась.

Он сумел подобраться довольно близко и увидел, что у Ники лицо растерянное и встревоженное.

Она недоуменно пожимала плечами и что-то, словно оправдываясь, говорила кавалеру. Тот взял букет и обнаружил в нем конверт с карточкой. Протянул его Нике. Та вытащила карточку и смертельно побледнела. Казалось, она близка к обмороку. Эффект удался! Наверное, это нехорошо, даже жестоко, запоздало подумал он. Наверное, я что-то поломал… Но зачем он ей нужен, если есть я? И словно в подтверждение этой мысли, Ника встала, взяла его букет и словно сомнамбула побрела к выходу из кафе. Кавалер вскочил, бросил на столик деньги и поспешил за ней, а пять его роз остались стоять на столике.

Ночь он почти не спал, мучился, идти на это свидание или не идти. А потом решил, что вот проснется утром и решит. Утро вечера мудренее. Почему я назначил свидание на утро, на десять часов, в такую рань? Идиот, надо было назначить на вчерашний вечер, зачем ей мучиться целую ночь? И вообще, один раз я ей жизнь уже поломал, зачем второй-то? Может, у нее с этим мужиком могло что-то сладиться, а я влез… Ах, как некрасиво, как подло и гнусно… Нет, я не пойду, пусть думает, что кто-то ее жестоко разыграл… Да и вообще, что я ей скажу? Извини, подруга, я так, на минуточку, жив-здоров и рад тебя видеть тоже в добром здравии?

Глупо, глупо… Я чувствую себя полным идиотом.

Он вдруг живо представил себе Нику, стоящую в одиночестве у памятника Бетховену, сначала в надежде озирающуюся вокруг, а потом горько разочарованную, в унынии бредущую прочь… Нет, это слишком, так нельзя, это не по-мужски, сказав «а», надо говорить «б»… Он вскочил, заметался по комнате, подбежал к окну, чтобы открыть его, и увидел, как из подъезда выходит Габи под руку с молодым человеком. Эта времени даром не теряет. Ну и черт с ней. У меня сегодня свидание с Никой! Надо выглядеть мужчиной, а не размазней. Да-да, я пойду на эту встречу, чем бы она ни кончилась, я просто вырву этот больной зуб и тогда смогу спокойно, с чистой совестью, жить дальше, а когда этот зуб будет вырван, чем черт не шутит, я еще трахну Габи, чтоб не считала меня трусом и импотентом. Конечно, Ника накинется на меня с упреками или будет долго плакать, но надо, надо это перетерпеть, чтобы нормально жить дальше. Я не такой уж фаталист, но, видно, судьбе было угодно, чтобы на этом этапе своей жизни я рассчитался уже со всеми долгами. И он решил заняться гимнастикой.

* * *

Ровно в десять он стоял у памятника Бетховену.

Рядом молоденькая девушка разворачивала торговлю цветами. Но он решил не покупать цветов, к чему они сейчас?.. Не до них… На часах было уже три минуты одиннадцатого. И тут вдруг он подумал: а что, если Ника не придет? Просто не пожелает его видеть? Он ведь умер для нее! Так зачем его оживлять?

Он будет только помехой в ее жизни… Но тут он увидел ее. Она шла не спеша, вовсе не летела ему навстречу, как некогда. Он ощутил укол разочарования.

— Ника!

— Привет! — сказала она как-то даже весело. — Ты, значит, жив? Что ж, хорошо, я рада, умер-шмумер, лишь бы был здоровенький!

Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Ника, Ника, дай я тебя поцелую! Ты такая стала…

Она сама поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Спасибо за платье, Влад, это было очень кстати.

— Честно говоря, я боялся, что ты сейчас швырнешь мне его в морду.

— Ну зачем же? Оно красивое, мне идет.

— Ника, что ж мы, так и будем тут стоять?

— А что ты предлагаешь?

— Я не знаю, давай куда-нибудь поедем… Нам же надо поговорить…

— Влад, о чем нам говорить? Вспоминать прошлое я не люблю, а больше ничего общего у нас нет, можно, конечно, поговорить, почему бы и не поговорить, собственно, но для этого достаточно зайти в кафе. Кстати, я сегодня проспала и не успела позавтракать.

Ее тон совершенно его обескуражил. Он готовился к обороне, а она и не собиралась нападать. Да еще и проспала…

— Ну конечно, я тоже только успел выпить молока. Но давай поедем куда-нибудь, я знаю одну кафешку на том берегу Рейна, там можно на свежем воздухе посидеть, утром наверняка народу не будет…

— А на чем туда едут?

— У меня тут неподалеку машина…

— Ты живешь в Бонне?

— Нет, я приехал к другу…

— А… Я тоже приехала к подруге. Ну надо же…

— Так поедем?

— Поедем. — Она пожала плечами.

Он взял ее под руку.

— Ты очень изменилась, Ника.

— Естественно, Влад.

— Нет, неестественно. Ты с годами стала лучше.

— Просто я стала взрослой, Влад.

— Нет-нет, что ты… Тебе очень идут длинные волосы… Ника, я так рад тебя видеть!

— Верю.

— А ты… Ты не рада?

— Ну почему же, всегда приятно узнать, что человек, которого считала умершим, жив, кто бы он ни был.

— Ника, я хочу объяснить…

— Ничего объяснять не надо. Ты сделал тогда свой выбор, ну что ж…

— Ника, я…

— Влад, не мучайся, ничего не объясняй, зачем ворошить прошлое? Это ни к чему хорошему не приводит, появляется слишком много мыслей, так сказать, в сослагательном наклонении. А это вполне бесплодное занятие, согласись?

Он был в полном недоумении. Куда делась та, прежняя Ника, с которой всегда было как на качелях — вверх-вниз, вверх-вниз. Или она так умело притворяется?

— Ника, постой тут, я сейчас подгоню машину, хорошо? Ты не уйдешь?

— Нет, зачем же? Я подожду.

Он почти бегом кинулся к стоянке, лихорадочно соображая, как вести себя с этой новой Никой. Она ставила его в тупик.

Она действительно ждала его. Черт подери, до чего же хороша… Вот только трепетность исчезла… Наверное, она просто меня не любит уже… А на что ты надеялся, кретин? Полагал, что она двадцать два года хранит в душе твой незабвенный образ? Глупости. Но как интересно… Вот вчера, когда она сидела в кафе с тем седовласым, в ней была прежняя трепетность, нежность… Неужели она любит его? Все эти мысли проносились в его голове, покуда он помогал Нике сесть, пристегивал ремень безопасности.

— Это далеко? — спросила она.

— Да нет, через десять минут приедем.

— А чья машина?

— Рент-а-кар.

— А… Влад, а что ты здесь делаешь?

— Я же говорил — приехал к другу.

— Ах да, прости.

— Ника, ты здесь надолго?

— У меня билет на семнадцатое…

— Боже, Ника, у тебя голос все такой же, переливчатый…

— Ты мало изменился, Влад.

— А что ты подумала, ну про платье, а?

— Очень удивилась. А потом решила, что это Алла заплатила, чтобы я не возникала…

— Не возникала? Раньше, по-моему, так не говорили, я, во всяком случае, не помню.

— Ну, Влад, у нас все изменилось, и язык тоже, иной раз люди так говорят, что и я не пойму… Особенно бизнесмены и деловые… Сплошные маркетинга, мониторинга…

— Ну это-то как раз понятно, — засмеялся он. — А вот мы и приехали.

— Но тут, кажется, закрыто.

Кафе на берегу Рейна действительно было еще закрыто. Стулья ножками вверх стояли на столах, девушка в джинсах подметала дорожку.

— Фрейлейн, вы не покормите голодных путников? — крикнул он ей.

— Через пятьсот метров уже открылось кафе! — улыбнулась девушка.

— Что она говорит? — спросила Ника.

— Что надо еще немножко проехать.

— А… Влад, ты хорошо говоришь по-немецки. Откуда?

— Я три года работал в Ганновере.

— А… А где ты живешь вообще?

— Вообще? Вообще я живу в Бостоне.

— Ты американец?

— Теперь да…

— А…

Они подъехали к очаровательному прибрежному кафе, где столики стояли под деревьями, накрытые клетчатыми скатерками. И толстый, уютный хозяин с улыбкой вышел навстречу первым гостям.

— Тебе тут нравится, Ника?

— Да, очень. Знаешь, я в детстве мечтала посидеть в таком кафе… мы ведь только в кино их видели… а теперь все по-другому… Но все равно, тут очень мило.

— Ника, мы что-нибудь выпьем за встречу?

— С утра пораньше? Нет. Не стоит.

— Может, пива?

— Терпеть не могу пива.

— Да-да, как же я забыл… Ты всегда терпеть не могла пива. И еще говорила, что нет ничего противнее, чем целоваться с мужчиной, напившимся пива.

— Если ты хочешь пива, ради бога. Я не собираюсь с тобой целоваться.

— Почему? — засмеялся он.

— С упырями не целуюсь!

— Почему это я упырь?

— А кто же ты? Фантом тебе больше нравится? Так вот, с фантомами я тоже не целуюсь! И с живыми трупами…

— Ника, я…

— Не надо, Влад, ничего не надо объяснять, я все твои объяснения знаю ты хотел освободить меня…

Хотел, чтобы я считала тебя мертвым, жила своей жизнью, я все это знаю…

— Так ты что… Ты тогда сразу все поняла? Не поверила?

— Нет, не поверила.

— И ты все эти годы знала, что я жив?

— Ну, в общем… да…

— Это что же… интуиция?

— Наверное, это так называется.

— И ты… ты на меня не обиделась?

— Ну тогда, наверное, обиделась, я уж и не помню… Столько лет прошло, столько всего было…

Он был совершенно растерян. Похоже, этой женщине на него наплевать. Однако это неприятно, очень неприятно, тем более что она так прелестна…

— Влад, давай вообще не говорить о прошлом, оно ведь прошло, правда? Мы встретились тут, встретились случайно, — значит, судьбе было угодно. Я рада тебя видеть, ты отлично выглядишь, у тебя, наверное, все хорошо в жизни, вот и чудно.

— Как странно, что ты не поверила…

— Влад!

— У тебя никаких неприятностей из-за меня не было?

— Каких неприятностей?

— Ну с КГБ…

— Да нет, что ты… Кому я была нужна? Влад, я хочу еще чашку кофе…

— Да-да, конечно, может, пирожное?

— Нет, я уже одно съела, хватит. И вообще, тут все так вкусно.

— Ника, у тебя красивые волосы… Помнишь, я всегда твердил тебе — надо отрастить волосы, ты ведь так коротко стриглась… А ты говорила, что у меня атавизм…

— Нет, не помню.

— Почему ты не надела то платье?

— Утром? Оно для утра не годится… Влад, а почему вдруг ты решил купить мне его?

— Сам не знаю… Захотелось…

— А ты меня где увидел? В магазине?

— Нет, чуть раньше… На площади… Но не поверил своим глазам и потащился следом. Как осел за морковкой.

— А почему ж ты не подошел, не окликнул меня?

Побоялся?

— Если б ты была одна, я бы подошел.

— И ты все время за мной следил, что ли?

— Нет. Я был в шоке… Я не знал, как себя вести, я ведь думал, ты считаешь меня мертвым…

— Понятно. Но когда увидел, что я с другим мужчиной, взыграло ретивое, да?

— Взыграло ретивое… Надо же… Как хорошо, как приятно… Я так давно не слышал этого выражения…

Неужели еще так говорят?

— Ты мне не ответил.

— Ну да, наверное… Кстати, кто этот тип? Ты с ним здесь познакомилась?

— Да нет, я давно его знаю, очень милый человек…

— Ты замужем, Ника?

Она немножко помолчала.

— Сейчас нет.

— Но была?

— О! Сколько раз!

— И сколько?

— Три! — чуть помедлив, сказала она. — А впрочем, какая разница, все прошло… Говорят, у человека клетки обновляются каждые семь лет, значит, за эти годы они обновлялись целых три раза, ничего прежнего не осталось…

— Не правда, очень многое осталось… Я вот на тебя смотрю — и мне кажется, не было этих лет, не было, понимаешь?

Она посмотрела ему в глаза, усмехнулась и жестко сказала:

— Нет, не понимаю, Влад. Для меня изменилось все. А главное — я сама изменилась.

— Я вижу. Ты стала лучше… гораздо лучше…

— Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была!

— Тьфу ты, черт, действительно есть что-то онегинское в этой ситуации… Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног…

— Это «Горе от ума», — сухо поправила Ника.

— Да, надо же… Я так отошел от литературы…

А что, в России по-прежнему много читают?

— Читают довольно много, вопрос в том, что читают… — улыбнулась Ника. — А ты больше не читаешь?

— Читаю, только не по-русски… Я запретил себе…

Я запретил себе тогда вообще все… запретил себе свое прошлое… Кто же знал, что все так изменится у вас…

— У вас… Впрочем, это так. У нас! Да, действительно все изменилось. Видел бы ты сейчас Москву…

— А что? — с замиранием сердца спросил он.

— Она такая красивая стала! И твой дом… Я недавно проезжала по Спиридоновке, кстати, она опять называется Спиридоновкой… Твой дом отремонтировали, он такой свеженький…

— А ты? Ты там же живешь?

— Нет, мой дом снесли, я теперь живу на проспекте Мира.

— А у тебя… У тебя есть дети?

— Нет, детей у меня нет. А у тебя?

— У меня есть сын, Тео. Знаешь, он совсем не говорит по-русски…

— Ты тоже стал говорить с акцентом.

— Шутишь?

— Нисколько.

— Хотя чему удивляться. Мне редко приходится говорить по-русски.

— Не общаешься с эмигрантами?

— Практически нет. Впрочем, это неважно. Расскажи лучше о себе. Как ты живешь, где работаешь, и вообще…

— Мне, Влад, особенно нечего рассказывать. Живу я нормально, в общем даже неплохо по нынешним меркам… работаю. Я делаю кукол.

— Кукол? Каких кукол?

— Для кукольных театров и просто так, на продажу… И знаешь, они имеют успех. В Италии на выставке получила первую премию, у меня много премий… Это дает кусок хлеба… У нас теперь много богатых людей, и они часто заказывают мне кукол — для детей, для подарков или просто для украшения интерьера… У меня хорошая профессия, Влад.

— И у тебя есть ворох платьев?

— Ворох платьев? — Она нахмурила брови, словно что-то припоминая. Подумать только, ты помнишь эту детскую глупость! — Лицо ее вдруг прояснилось, помолодело. — Ну надо же… Я тронута. Нет, вороха, наверное, нет, но просто потому, что мне это уже не нужно.

— Хочешь, я куплю тебе этот ворох, а?

— Нет, зачем? Спасибо, конечно, за порыв, но вполне достаточно и одного платья.

Они замолчали, глядя друг на друга. В этой хрупкой, прелестной женщине была какая-то странная умудренность. Не должна женщина в ее возрасте быть такой, ее еще должны раздирать страсти, тем более Ника всегда была страстной натурой, порывистой и неожиданной. Теперь она стала другой. Но от этого еще более интересной, и как будто бы совсем неопасной. Ни истерик, ни упреков, ничего… С ней так хорошо, так легко…

— Ника, ты удивительно изменилась.

— Ты это уже говорил.

— А твоя мама, она как?

— Мама давно умерла. У нее был инсульт, она долго болела.

— Прости, я не знал…

В ее глазах промелькнула какая-то усмешка.

Между тем под деревом уже становилось жарко.

— Может, поедем? — предложила Ника.

— Куда? Я не хочу с тобой расставаться. Ты спешишь?

— Нет, не спешу.

— А давай покатаемся по Рейну на пароходике?

— Давай!

Они доехали до пристани и вскоре уже сидели на палубе прогулочного парохода. На солнце их быстро разморило. Он взял ее руку. Она не отняла, но ответного порыва он не ощутил.

— Ника, подумать только — мы с тобой вместе плывем по Рейну… Кто бы мог предположить…

— Да, и ты, насколько я понимаю, пытаешься меня соблазнить, засмеялась она.

Его бросило в жар.

— Но ты ведь и вправду безумно соблазнительная женщина… И загадочная…

— Да что ты, Влад, какие там загадки… Просто ты, вероятно, ожидал от меня истерик, упреков, обмороков, стенаний по загубленной тобою жизни, так?

— Я об этом даже не думал.

— Думал, думал, потому и назначил свидание не на вчерашний вечер, а на утро, чтобы дать себе возможность отступить… Почему же ты не сбежал, Влад?

— Ника, как тебе не стыдно!

— Ни капельки не стыдно. Влад, ты разочарован?

— Разочарован? Ты о чем?

— Да нет, так…

Ника вдруг сняла легкую жакетку, под которой оказалось платье без рукавов, и он увидел оспинку…

— Жарко, — словно бы извиняясь, тихо сказала она.

А он не сводил глаз с ее предплечья и вдруг наклонился и поцеловал оспинку. Потом еще раз и еще.

— Влад…

— Прости, я вспомнил… Сейчас у молодых девчонок уже нет этих меток… А мне так нравилось… у тебя…

Эти его слова, а может, поцелуй, словно сломали какой-то лед. Они сидели рядом, держась за руки, и молчали. Но сейчас они были не просто рядом, они были вместе. И совершенно ничего не надо было говорить.

Напротив них на палубе сидела очень пожилая пара. И он и она в шортах, с некрасивыми, жилистыми ногами. Они с умилением взирали на Влада и Нику.

— Пусти, Влад, — вдруг сказала она.

— Почему?

— Не надо этого, не надо… Лучше расскажи о себе, чем ты занимаешься? Как живешь, и вообще…

— Я живу неплохо, только работаю как каторжный… У меня своя фирма, и еще я консультант и эксперт…

— О, я поняла, ты сделал карьеру! — перебила его Ника.

— Ну, можно и так сказать…

— Значит, все было не зря?

— Похоже, что так.

— Ну и слава богу.

— Но это все нелегко далось…

— Понимаю. А что тебя занесло в Бонн?

— Не знаю… Я здорово вымотался за последний год, захотелось переменить обстановку, побыть далеко от дома, в одиночестве…

— Значит, у тебя отпуск?

— Да.

— Странно, почему ж ты не поехал куда-нибудь, куда обычно ездят американцы?

— А куда ездят американцы? — засмеялся он.

— На Гавайи, в Мексику, например…

— Надоело.

— А…

— Меня почему-то тянуло сюда. И не зря, как выяснилось. А ты сама-то почему сюда приехала?

— Я давно обещала Алле… ну ты же ее видел… Она моя очень близкая подруга.

— А твоя Машка? Вы еще дружите? Ну кругломорденькая такая?

— Машка теперь живет в Финляндии, и мы совсем не дружим. У тебя большой дом? Или квартира?

— У меня квартира в кондоминиуме, знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю, у нас теперь тоже строят кондоминиумы. Хотя, по-моему, это звучит ужасно.

— Подумать только! Мне трудно себе это представить… И что, в ваших магазинах есть товары?

Она громко засмеялась:

— Да, Влад, есть…

Она вдруг открыла сумочку, вытащила кошелек.

— Вот видишь, сколько у меня всяких карточек?

Это дисконтные карты разных магазинов, — с какой-то наивной гордостью сказала она.

Он расхохотался.

— Да, убедительно! Дисконтные карточки московских магазинов! Ника, ты прелесть!

— Ты хотел сказать: Ника, ты дура! И завести разговор о высших ценностях, о засилье масс-культуры и о том, что Россия берет от Запада все самое худшее, да? А знаешь, когда в магазинах все есть, это не так уж плохо, по крайней мере не надо стоять в очереди… Помнишь, как мы с тобой стояли в очереди за маслом к твоему дню рождения?

Он почти не слышал ее наивных речей. Она вдруг показалась ему такой одинокой и беззащитной… Куда девалась та умудренная жизнью женщина, какой она была всего лишь час назад… А ведь она всегда была разной, припомнилось ему, то умной и тонкой, то непроходимо глупой, не понимавшей самых элементарных вещей… Но неизменно очаровательной.

Он вдруг ощутил приятную усталость, закрыл на минутку глаза и не заметил, как уснул. Когда проснулся, Ники рядом не было. Он испуганно завертел головой и сразу заметил ее. Она стояла чуть поодаль у борта, а рядом какой-то толстяк в полотняной кепке. И они беседовали! Ему немедленно захотелось убить этого толстяка, но тут к нему подошла его тоже весьма упитанная спутница и, взяв за руку, увела.

Видно, почувствовала опасность. А Ника тряхнула волосами и продолжала стоять у борта. Какие у нее красивые ноги, черт побери. И от этого разреза на юбке можно свихнуться… Надо было не на пароход садиться, а вести ее к себе, а то тут желающих тьма…

Он вскочил и подошел к ней:

— Котофеич…

Она резко обернулась:

— Выспался?

— Прости, сам не знаю, как это получилось. Сердишься?

— Да нет, с чего бы… Тут красиво…

— Что этот толстяк от тебя хотел?

— Какой толстяк? — искренне удивилась она.

— Которого жена увела.

— Вероятно, она его ко мне приревновала, а он ничего такого и не думал. Просто русский турист…

Сказал, что мы вместе летели сюда в самолете… А почему ты спросил? Ты что, ревнуешь? — рассмеялась она.

— Да нет, с какой стати… А может, ты и права, может, и ревную. Да, между прочим, кто был вчера тот, седовласый?

— И к нему ревнуешь?

— Ну к нему-то уж точно, — сказал он со смехом.

— Много будешь знать, скоро состаришься!

— Ника, это бесчеловечно! И еще вопрос, с кем это у вас позавчера рандевушка была, как выразилась твоя Алла?

— Обалдеть! Ты что, подсматривал и подслушивал?

— Не подслушивал, а случайно услышал!

Она смотрела на него, и в глазах у нее прыгали чертики.

— Почему ты молчишь? — нетерпеливо спросил он.

— Осади назад, — вдруг жестко сказала она.

— Что? — не понял он.

— Я говорю, осади назад? Тебе тут ничего не светит!

— Не понимаю, о чем ты? — притворно возмутился он.

— Ты что, думаешь, я побегу к тебе в постель, размягчившись от воспоминаний и рейнского солнышка? Не рассчитывай! Я рада тебя видеть, мне приятно провести с тобой несколько часов, и все. Кстати, когда мы приплывем назад, я поеду домой, у меня свои планы на вечер.

— Ника, ну что ты… Я же не… Зачем ты так? — расстроился он.

— Не огорчайся, Влад! — примирительно произнесла она. — Я просто хотела прояснить ситуацию.

— Расставить все точки над «i»… — задумчиво проговорил он.

— Скажи, а ты думаешь по-русски? — неожиданно спросила она.

— Когда как… Если о делах, о работе, то по-английски, я так приучил себя, а если о… С того момента, как увидел тебя, стал думать по-русски, странно, да?

— Ну почему, у тебя просто нет английских слов для меня, ты их еще не подобрал… и вспомнил русские: дура, но привлекательная, милая, но недалекая…

— Ника, прекрати!

Она засмеялась:

— Извини, Влад, я, кажется, все время нарушаю твой сценарий…

— Какой еще сценарий?

— Ну утром ты приготовился к обороне, а я не собиралась нападать, теперь ты решил уложить меня в койку…

— Ника, что за выражения! — поморщился он.

— Хорошо, решил меня трахнуть, а я возражаю!

— Ника, я…

— Ты в шоке?

— Послушай, теперь в России так говорят?

— Так говорили и раньше!

— Ты так не говорила.

— О, за эти годы я еще и не тому научилась…

— Ужасно! Ну что же, если ты так, то и я буду откровенным. Да, я хочу, как ты выражаешься, уложить тебя в койку, трахнуть и… можно подобрать еще кучу синонимов. Но разве это так уж предосудительно?

— Ну почему? Хотеть не вредно, — пожала она плечами.

— А ты не хочешь? Совсем-совсем не хочешь? — прошептал он ей на ухо и положил руку на шею. Она вздрогнула.

— Прекрати!

— Нет, ни за что! Ты тоже хочешь…

— Мало ли чего я в жизни хочу!

— Ну например?

— Например, побывать на Таити!

— На Таити? Ты правда хочешь на Таити? В таком случае мы сейчас отправимся в туристическое агентство и полетим на Таити, ноу проблем!

— О, шикарный жест. Но я не хочу на Таити с тобой. И убери, пожалуйста, руку!

— Ника, ну зачем притворяться, ты ведь тоже хочешь… И почему надо этого стесняться, это же так естественно…

— Видишь ли, Влад, у меня за эти годы было много мужчин, но не одновременно.

Он отдернул руку, словно его ударило током.

— Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас есть мужчина?

— Вот именно!

— Здесь, в Бонне?

— Нет. В Москве.

— И ты не хочешь изменить ему со мной, так?

— Совершенно верно.

— А как его зовут?

— Господи, тебе-то зачем?

— Так просто, хочется знать, как зовут счастливца.

— Гриша, его зовут Гриша.

Она как-то очень нежно произнесла это имя и ласково улыбнулась. У него сразу заболело под ложечкой. Он обиженно отодвинулся.

— А почему же ты с тем типом нежничала, а? С ним ты про Гришу не вспоминала? И на рандевушку ходила?

Она смеялась:

— Влад, Влад, ты по-прежнему трахаешь все, что шевелится? Неужто не устал?

— Что ты выдумываешь?

— Ничего я не выдумываю, ты всегда был бабником, я думала, может, выдохся уже… А ты все такой же. Но я шевелюсь не для тебя! Усек?

Эта грубость совершенно не вязалась с ее хрупкой, изящной внешностью, она ей не шла, была какой-то чужеродной, и он ей не верил. Она, наверное, так защищается, чтобы сразу не сдать позиции. Но я тоже хорош, сразу полез. Нет, тут надо действовать иначе, не столь прямолинейно, это, конечно, трудно, она так привлекательна. И даже эти морщинки возле глаз, на ярком солнце они заметны… А какой цвет волос… так и хочется запустить в них руку, оттянуть голову и поцеловать в шею… Интересно, этот Гриша целует ее в шею? Ну уж дудки, не будет она блюсти верность неведомому Грише, я этого не допущу, дудки, дудки!

— Ну хорошо, ты мне все объяснила, я понял! Отступаюсь! — Он поднял руки вверх, словно сдаваясь. — Но общаться-то мы можем?

— Общаться — да! Но не больше!

— Слушаю и повинуюсь!

— Здорово тебя в Америке выдрессировали! — засмеялась Ника.

— Ты о чем?

— Ну у вас же там чуть что — обвинение в сексуальных домогательствах. Я бы тебя там запросто уже за решетку упрятала!

— Тебе хочется упрятать меня за решетку?

— Да нет, живи!

— О, как ты великодушна!

Слава богу, все свелось к шутке.

Они опять сидели рядом. Но он уже не прикасался к ней.

— Ника, у тебя есть какие-то определенные планы на ближайшие дни?

— Да нет, а что?

— Хочешь, съездим куда-нибудь на денек, в Париж например? Ты была в Париже?

— Была.

— Ну хорошо, а может, в Голландию или в Бельгию? А? В Брюгге, например? Это сказочный город.

— А ты там был?

— Был.

— Тогда не стоит.

— Ну почему?

— Ты же терпеть не можешь смотреть уже знакомые достопримечательности.

— Ты и это помнишь?

— Я же не виновата, что у меня хорошая память.

— Тогда давай поедем в Гент. Говорят, это тоже удивительный город, но я там еще не был.

— А сколько туда езды?

— Часа два-три на машине. Если выехать рано утром, мы можем там быть уже часов в десять, погулять до вечера и вернуться. Обещаю даже руку тебе не целовать, и вообще…

— Ну я не знаю… Может быть… А давай возьмем с собой Аллу!

Только этого еще не хватало! Но с другой стороны, если он согласится сразу, это усыпит ее бдительность…

— Отлично, Аллу так Аллу! Но давай не будем откладывать, поедем прямо завтра, и если тебе понравится, я могу свозить вас с Аллой еще и в Альпы, и вообще — куда захотите. Не сидеть же на одном месте.

— Хорошо, я поговорю с ней.

— Вот и славно! А сегодня ты со мной хотя бы пообедаешь? Что-то я проголодался.

— Хорошо.

Они сошли на берег и поехали в деревенский ресторанчик, который он давно знал. Там было по-домашнему уютно. Изразцовая печка, диванчики с лоскутными подушками, комнатные цветы.

— Какая прелесть! — воскликнула Ника.

Он заказал бифштексы, коронное блюдо этого заведения.

— И поскольку ты не желаешь со мной целоваться, я выпью пива! А ты хочешь вина?

— Нет, лучше лимонаду.

— По-прежнему обожаешь лимонад? — вспомнил он. Как много он, оказывается, помнит о ней.

Бифштексы были такой величины, что Ника испуганно всплеснула руками:

— Неужто это можно съесть?

— Это нужно съесть, потому что лучших бифштексов я нигде не ел. Попробуй, попробуй!

— О, и вправду вкусно! Потрясающе!

Она ела с большим аппетитом, и смотреть на нее при этом было приятно. Он вспомнил, как в последний год его раздражала Элли, помешанная на здоровой пище, она поглощала тонны салата и при этом напоминала ему кролика. Да и вообще, манера есть была для него важна… Иной раз, прельстившись чем-то в женщине, он внезапно охладевал к ней, увидев, как она ест.

— Слушай, я, кажется, действительно все это съем, — улыбнулась она. Так вкусно!

— А ты еще готовишь рыбу под майонезом?

— Холодную? С жареным луком?

— Ну да, это было потрясающе…

— Нет, не готовлю. Это не модно уже.

— Не модно?

— Конечно. Думаешь, нет моды на еду?

— А что сейчас у вас модно?

— Не знаю. Но такая рыба уж точно из моды вышла.

— Ника, ты все выдумываешь!

— Ничего я не выдумываю!

— А что любит твой Гриша?

Она опять нежно улыбнулась:

— Гриша любит мясо.

— Настоящий мачо?

— Ода!

Черт побери, я буду не я, если не наставлю рога этому Грише, роскошные, ветвистые рога!

— А помнишь, ты все хотела попробовать суп из бычьих хвостов? Мы о нем только в книжках читали.

— А я уже пробовала. Ничего интересного, обычный крепкий бульон. — Она вдруг прыснула.

— Ты чего?

— Да я вспомнила… Тут незадолго до отъезда захожу в «Седьмой континент»…

— Это что, ресторан?

— Нет, это сеть довольно дорогих супермаркетов.

Смотрю в мясном отделе лоточек — написано «Бычий деликатес». Я в первый момент не сообразила, что это такое, а потом начала ржать, как конь! Это же просто бычьи яйца. Согласись, это пикантно — назвать яйца деликатесом!

— Ника!

— Я тебя шокирую?

— Нисколько! Просто это странно — в Москве сеть дорогих супермаркетов.

— Влад, ты что, даже русское телевидение не смотришь?

— Нет.

— Почему? Тебе не интересно?

— Дело не в этом, просто когда-то я отказался от своего прошлого и не хотел к нему возвращаться, да и времени ни на что нет… А кстати, ты не знаешь, как там Марик?

— Он умер. В конце восьмидесятых уехал в Израиль и вскоре умер. Ему тамошний климат был противопоказан.

— Жаль. Очень жаль. Он был чудным парнем.

— И хорошим мужем.

— Мужем? Чьим мужем?

— Моим, откуда бы я знала, какой он муж…

— Ты была замужем за Марком? — ошеломленно переспросил он.

— Да. Ровно один год.

— Но почему, если он был таким хорошим мужем?

— Потому что я была плохой женой, просто отвратительной… и, осознав это, ушла от него… Но ничего, он потом женился на другой, у него родилась дочка, он назвал ее Вероникой…

— Он любил тебя? Я это всегда подозревал… А ты его не любила?

— Понимаешь, Влад, наверное, я просто не способна любить… Вообще! Ну не дано мне это!

— Но разве ты… ты же меня любила?

— Нет, мне так казалось, по молодости и глупости.

Я просто еще ничего тогда не понимала.

Врет, подумал он, врет, чтобы причинить мне боль и в то же время от меня защититься.

— И Гришу своего не любишь?

Она опять ласково улыбнулась:

— Гришу я обожаю, а это разные вещи, согласись!

— Обожаешь? Он что, тенор, чтобы его обожать?

— Нет, баритон, мне всегда нравились баритоны, разве ты не помнишь? И к тому же он прекрасно поет!

— Он певец, что ли?

— Певец!

— Известный?

— Ну в определенных кругах… Он, видишь ли, камерный певец, а камерные певцы не бывают так уж безумно популярны.

— И он, конечно, хорош собой?

— Ода!

Опять заболело под ложечкой, да как… А кому приятно слышать, что женщина, которую ты хочешь больше всего на свете, обожает какого-то там камерного певца? Наверняка, кстати, он неудачник, иначе она не стала бы говорить, что камерные певцы не бывают слишком популярны. Бывают, еще как бывают, Фишер-Дискау, например!

— Влад, наверное, мне уже пора…

— А на десерт ты ничего не хочешь?

— О нет, я просто не в силах съесть еще хоть что-то! Ты меня отвезешь?

— Куда прикажете?

— Томас-Манн-штрассе.

— Разумеется, отвезу. Но завтра мы встретимся, может быть, съездим в Гент? Поговори с Аллой!

— Непременно.

— Ты дай мне ее телефон, я вечером позвоню.

— Хорошо.

— Значит, Томас-Манн-штрассе?

— Да. Ты знаешь, где это?

— Найду!

— Там есть ресторан «Феликс Круль», помнишь, кто это?

— Ну еще бы! «Признание авантюриста Феликса Круля». Черт возьми, а мы были начитанные…

— Теперь говорят, продвинутые, правда, тут немного другой оттенок… Ты вот, например, знаешь, кого называют ботаниками?

— Ботаниками? Ну, тех, кто занимается ботаникой, вероятно, но раз ты спросила, значит, тут есть какой-то подвох…

— Да, верно. Ботаниками называют таких, как Димка Фролов, помнишь его?

— А, ну да, понял… Как интересно…

— Влад, высади меня, пожалуйста, на Мюнстер-штрассе. Я зайду в кондитерскую, куплю Белле Львовне пирожных…

— Кто это, Белла Львовна?

— Аллина мама.

— Хорошо, — не стал спорить он. Она не хочет, чтобы я знал, где именно она живет, усмехнулся он про себя, а я-то уже знаю! Что ж, пусть тешит себя мыслью, что может от меня скрыться. — Ника, ты уверена, что занята сегодня вечером?

— Уверена, Влад, к тому же я очень устала.

И действительно, у нее был усталый, даже измученный вид. Нелегко ей далась встреча с прошлым.

— В котором часу удобно позвонить? К примеру, в десять?

— Да-да, в десять удобно.

Он хотел поцеловать ее на прощание, но она ловко увернулась и вышла из машины. Он проследил за ней взглядом. Она и вправду зашла в кондитерскую и через несколько минут вышла с коробочкой пирожных.

Он вдруг тоже ощутил страшную усталость и в то же время пустоту. Поставил машину на стоянку, пошел домой и, ни о чем не думая, завалился спать.

Спал крепко, без всяких снов, и проснулся уже в начале одиннадцатого с тяжелой головой. О, черт, надо же позвонить Нике! Неужели и эта гладкая бгонда потащится с нами, неужели у нее не хватит ума и такта отказаться? Неужто она не поймет, что будет третьей лишней? Может и не понять, у нее такой самодовольный вид… Интересно, каково Нике у нее? Может, ей там неуютно? Может, она чувствует себя там обузой? Надо бы предложить ей… Хотя что я знаю об этой новой Нике? Раньше она была иногда болезненно застенчивой и преувеличенно деликатной, а теперь бог ее ведает. А может, не надо звонить? Все, собственно, уже сказано… Или почти все… Если она хочет взять с собой Аллу, значит, не хочет быть вдвоем со мной, тогда зачем? Но тут он представил себе, как Ника уговаривает Аллу поехать с ними в Гент, а та говорит: «Хорошо, я поеду, но этот твой бывший бойфренд… — нет, вряд ли она назовет его бойфрендом, скорее, хахалем, — этот твой бывший хахаль, скорее всего, не позвонит». А Ника будет горячо ее убеждать, что он позвонит обязательно… Нет, придется звонить, иначе в глазах этих двух женщин я буду последним трусом, полнейшим ничтожеством… Ведь тогда мой поступок имел политическое объяснение, а теперь… Позвоню, в конце концов, что может случиться? Ничего! А может, именно оттого, что ничего в присутствии Аллы не может между нами случиться, я и не звоню? А вдруг у Аллы какие-нибудь дела? Или ее мама объестся сегодня пирожными, у нее заболит печень, и она не сможет остаться одна на целый день? Хорошо бы… И он позвонил. К телефону подошла Алла. Сказала, что Ники нет дома, но в Гент она все-таки поедет.

— А вы? Вы не поедете? — спросил он с надеждой.

— Нет, благодарю. Думаю, у вас и без меня найдется о чем поговорить. К тому же я уже бывала в Генте.

Вы когда хотите выехать из Бонна?

— Чем раньше, тем лучше.

— В таком случае ждите Нику в семь часов у памятника Бетховену! Всего хорошего, покойничек! — добавила она со смешком и положила трубку.

Черт знает что! Идиотское место для встречи в такой ситуации! Ну да ерунда! Не стоит обращать внимание на мелочи! Главное — мы поедем вдвоем!

И весь день будем вместе. Сейчас надо успокоиться, принять снотворное, иначе впереди бессонная ночь и трудно будет весь день провести за рулем! Так он и поступил. Сон сначала не шел, тем более что червем точила мысль, куда это Ника сегодня девалась, наверняка на свидание к седовласому отправилась…

Ах, как нехорошо, как противно… Но, думаю, седовласому сегодня ничего не светит, я просто уверен!

Тем более у нее же есть Гриша, которому она не желает изменять даже со мной, не то что с седовласым.

Мысль эта была так утешительна, что в результате он довольно быстро уснул, поставив будильник на шесть утра.

* * *

К памятнику они подошли одновременно.

— Привет! — улыбнулась Ника. На ней были белые брюки и белая ветровка.

Ей не идет белый, отметил он, белый ее старит…

Видимо, дело в том, что вчера на пароходе она довольно сильно загорела, и это как-то ее простит…

Вот и чудно, может, за целый день я разгляжу в ней еще кучу недостатков и к вечеру мне ничего уже не будет хотеться и все само собой закончится. Я вернусь в Бостон, к своей привычной жизни, а она к своему камерному Грише. Но когда они сели в машину, он почувствовал запах ее духов, на который вчера как-то не обратил внимания, или сегодня у нее были другие духи? Запах был легкий, чуть горьковатый и удивительно приятный. В нем была какая-то успокоительная прохлада… И вообще, ему вдруг стало хорошо и уютно. Уже через пять минут она стянула с себя ветровку. А под ней оказалась бледно-зеленая в мелких ромашках то ли блузка, то ли рубашка, черт знает, как это называется…

— Жарко, — улыбнулась Ника. — Алла заставила меня надеть ветровку, боялась, что я замерзну…

А вот зеленая рубашка шла ей необыкновенно.

И на шее были бледно-зеленые бусики. Милая, какая она милая! Милая моя, солнышко лесное, вон в каких краях встретилась со мною… — всплыло вдруг из глубин памяти.

— Чего ты смеешься? — спросила она.

— Да нет… так, просто радуюсь, что сегодня хорошая погода!

Когда они выехали на автобан, он спросил:

— Ты сегодня что-нибудь ела?

— Да, Алла впихнула в меня завтрак. А ты голодный?

— Нет, я тоже поел. Вот и чудно, второй завтрак можем съесть в Брюсселе! Ты не против?

— Я за! А можно открыть окно?

— Конечно!

Сквозной ветер трепал ее волосы. Они ехали молча, и почему-то это было так приятно… У него в голове вертелись обрывки старых песен, которые он любил в далекой молодости. «Из кошмара городов рвутся за город машины…», кажется, это Высоцкий… «Длинной-длинной серой нитью стоптанных дорог штопаем ранения души…», это Визбор…

— Автобаном никакие ранения не заштопаешь, — вдруг произнесла Ника.

Он от удивления чуть не выпустил руль.

— Что?

— Ты не помнишь песню Визбора?

— Нет, — сказал он, взяв себя в руки. — Не помню.

— Я хотела сказать, что автобаны скучные… Вот мы с Аллой ездили в какой-то замок, там была красивая дорога, она так петляла и вокруг такие виды, а тут…

— Зато быстро доедем.

Они довольно долго молчали. Но никакой неловкости не чувствовалось. Ему было хорошо. Наверное, и ей тоже.

— А где ты вчера вечером была? — вдруг спросил он.

— В гостях, — совершенно спокойно ответила она. — У старых знакомых.

— Одна?

— Что за вопрос, Влад? Я ведь уже довольно большая девочка и меня можно отпускать одну в гости.

Продолжать допытываться было попросту неприлично. Но, судя по ее спокойно-равнодушному тону, никаких любовных приключений вчера не было, ну и слава богу, решил он.

— Влад, а что, вся дорога будет такая скучная, по автобану?

— Боюсь, что да. Во всяком случае, до Брюсселя точно.

— А если я посплю немножко, это ничего, ты не заснешь?

— Да ради бога, только лучше переберись назад, ты там даже прилечь сможешь.

— Но тебе это не будет неприятно?

— Ну что ты, наоборот.

Он остановился, Ника перешла назад и завозилась, устраиваясь поудобнее. А вскоре он глянул в зеркальце и увидел, что она сладко спит, поджав под себя ноги.

Да, ей, похоже, и вправду на меня наплевать. Если бы она волновалась, испытывала какие-то сильные чувства, то вряд ли задрыхла бы, с раздражением подумал он. Конечно, автобан скучная штука, но все-таки могла бы лучше посмотреть в окно… Хотя что там увидишь, кроме самого автобана… И все же немного обидно.

— Ой, Влад, я долго спала?

— Минут сорок! — обрадовался он. — И здорово храпела!

— Храпела? Не ври! Я никогда не храплю!

— Откуда ты можешь это знать?

— Мне говорили…

— Гриша? Он наврал!

— Тогда почему ж ты меня не разбудил?

— Жалко было!

— Жалко? — каким-то странным голосом спросила она. — Тебе бывает кого-то жалко?

— Что ты хочешь этим сказать? — разозлился он.

— Ничего, просто спросила, я ведь половину своей жизни прожила без тебя и не знаю, каким ты стал.

— Каким я был, таким я и остался… — дурным голосом пропел он, — орел степной, казак лихой…

А ты чего молчишь? Должна подхватить — зачем, зачем ты снова повстречался, зачем нарушил мой покой!

— Что это ты раздухарился? — засмеялась она.

— А черт его знает, просто мне вдруг стало так хорошо… Скорость, дорога, ты и, конечно, язык… До чего приятно говорить по-русски… Я даже не знал, как соскучился… И все время всплывают какие-то старые песни, стихи, черт знает чем башка набита. А ты так и дальше будешь на заднем сиденье валяться?

Боишься меня?

— Да что ты! Я просто немножко отморозилась…

— Что? — переспросил он.

— Отморозилась.

— Тоже новое словечко.

— Уже не новое, нет.

— Для меня новое.

Он опять остановился, и Ника пересела к нему.

Недолгий сон пошел ей на пользу, и он опять отметил, как она прелестна.

— Влад, а давай где-нибудь попьем кофе.

— Фу, разве на дороге кофе? Профанация! Потерпи, кофе будем пить в Брюсселе! Я знаю там одно кафе, «Локарно»…

— Так и быть потерплю! А капучино в твоем кафе подают?

Он вдруг расхохотался и резко затормозил.

— Ты что? — испугалась она.

Он повернулся к ней:

— Ника, Ника, ты только подумай, мы с тобой мчимся по автобану из Германии в Бельгию как ни в чем не бывало, и ты так капризно спрашиваешь про капучино!

— Ну и что?

— Да это же чудо! Я только сию секунду осознал, как изменился мир! И это поистине прекрасно!

А что, в Москве тоже можно выпить капучино?

— Почему же нет? Можно, не везде, конечно, но можно! И ты уже не считаешься там предателем родины!

— Ну это ты загнула!

— Влад! — поморщилась она.

— Что — Влад? Уверен, что в КГБ меня все равно числят предателем.

— Да наплевать КГБ на таких предателей с высокого дерева, у них и без тебя забот хватает. Почему бы тебе не приехать в Москву, не посмотреть на все своими глазами?

— Нет уж, уволь… — нахмурился он. — Не тянет!

— Ладно, поехали, Влад, а то я еще не скоро выпью кофе.

— Да-да, ты права…

* * *

В Брюсселе Ника чрезвычайно оживилась, не отлипала от окна, и глаза у нее сияли.

— Вот что, давай поставим машину и часочек погуляем, потом выпьем кофе и двинем в Гент, согласна?

— Конечно!

День был чудесный, солнечный, но ветреный, и бродить по городу было приятно. Он взял Нику под руку, она не противилась.

— Ох, Влад, какая же я идиотка! — вдруг горестно воскликнула она.

— Что случилось?

— Я забыла фотоаппарат!

— И я забыл… Ну ничего, сейчас купим, тоже мне проблема! Я тебе подарю фотоаппарат!

— Не надо, у меня есть!

— Где?

— В Бонне.

— А мы что же, не запечатлеем друг друга на фоне бельгийских достопримечательностей? На фоне фонтана Пис? Это нонсенс! Идем покупать аппарат!

Какую марку ты предпочитаешь?

— Мыльницу, с другими я не справлюсь.

— Ника, это несерьезно, давай купим хороший фотоаппарат!

— Я не хочу хороший! Я хочу мыльницу, чтобы нажать на одну кнопочку, и все!

— Но ведь такой у тебя уже есть!

— А мне лучше и не надо!

В результате он купил ей «Никон», правда самый примитивный. И когда вручил ей его, и она с благодарностью ему улыбнулась, он почувствовал себя почти счастливым и ему безумно захотелось осыпать ее подарками.

— Говори, что ты еще хочешь?

— Я давно уже хочу капучино и какое-нибудь пирожное!

— Развратничаешь?

— Да! Обожаю развратничать! — весело засмеялась она.

— А я бы съел что-нибудь посущественнее. Что-то я проголодался.

Он смотрел, как Ника наслаждается фруктовым тортом со взбитыми сливками, и у него комок стоял в горле. Когда то же самое ела Карина, его последняя подруга, его с души воротило.

— Ужас, как вкусно! — простонала Ника с набитым ртом. И он отчетливо вспомнил, как в незапамятные времена Ника училась на каких-то курсах, занятия кончались поздно, он встречал ее и сразу совал в руки горячий бублик, купленный у метро «Краснопресненская», и холодное красное яблоко джонатан. Они шли по снегу через Шмитовский парк, и Ника требовала, чтобы он разделил с ней нехитрую снедь, а потом они самозабвенно целовались. Она тогда тоже восклицала; «Ужас, как вкусно!» Интересно, она помнит это?

— Еще хочешь?

— Нет, спасибо! То есть я хочу, но в меня просто уже не влезет!

— Да ерунда, влезет, тут и нет почти ничего, одни сливки, ты же не толстеешь, наверное? Давай я закажу еще кусок и сфотографирую тебя.

У нее заблестели глаза.

— Ну вообще-то я и вправду не толстею… Но тогда закажи что-нибудь другое, а то неинтересно!

И при одном условии!

— При каком? — улыбнулся он.

— Мы съедим это пополам!

— О'кей! Ты не меняешься…

— Вспомнил про бублики с джонатаном?

— Откуда ты знаешь?

— Правда, ты про это вспомнил?

— Да, память иногда такую чепуху подбрасывает…

А еще я помню, как мы целовались в парке и вдруг на нас снег посыпался, кошка на дерево залезла и сбросила здоровенный пласт…

— Ну уж и пласт, так, немножко снежку…

— Ничего себе немножко! Мне за воротник столько набилось…

Им принесли еще торта, они попросили официантку сфотографировать их вместе, потом он фотографировал ее. И ему казалось, что не было этих двадцати двух лет, что их ранняя молодость спокойно и счастливо перетекла в нынешнюю жизнь, в которой они не могут существовать отдельно, ибо связаны неразрывно, и так было всегда. Но так не было.

Ну и что же? Это неважно, важно, что впредь так будет, впредь они не будут существовать отдельно, потому что только эти глаза умеют так зажигаться радостью от любого пустяка, только этот смех находит отклик в душе…

— Влад, мы едем дальше или останемся в Брюсселе? — донесся до него голос Ники.

Он стряхнул с себя счастливое оцепенение.

— Едем! Я хочу в Гент!

И опять он гнал машину по автобану, а Ника опять задремала.

Наконец он разбудил ее:

— Просыпайся, соня, а то все проспишь!

Она открыла глаза, и в них вдруг полыхнула безумная радость, но она тут же их зажмурила, а когда снова открыла, это были совсем другие глаза. Красивые, даже радостные, но другие. В них читалась радость туристки. Но он успел заметить ту, первую радость, и это наполнило его счастьем. А Ника немного очумело мотала головой.

— Как красиво!

Они вылезли из машины.

— Предлагаю начать с собора! — сказал он. — Там есть знаменитый гентский алтарь братьев Ван Эйков!

Однако увидеть собор им не пришлось. Там велись реставрационные работы.

— Какая жалость! — воскликнул он.

— А я даже рада, — призналась Ника. — И пожалуйста, Влад, давай просто пошатаемся по городу.

Ненавижу достопримечательности и музеи! Я никогда ничего не запоминаю из всех тех лекций, что читают гиды, просто не держится в голове…

Я знаю, это, наверное, неинтеллигентно… Но я так устроена…

— То есть ты хочешь сказать, что ты темная баба, которая не желает просвещаться? — засмеялся он.

— Да, да, именно так! Во мне нет этой туристической жилки… Я люблю ходить по улицам, сидеть на лавочке и смотреть, как живут люди, мне это интереснее… А про достопримечательности я могу в книге прочитать…

— Значит, если бы мы попали в собор, ты бы мучилась?

— Нет, один собор я бы вынесла.

— А в Париже ты в Лувр не ходила?

— Ходила. Но одна. Посмотрела немножко и ушла. На другой день еще раз пошла… Это трудно объяснить…

— Ну почему же… Просто ты не любишь экскурсии, а вовсе не музеи и достопримечательности, я правильно формулирую?

— Наверное. Ты такой умный…

Он засмеялся и обнял ее за плечи:

— Ника, я тебя обожаю!

И они пошли бродить по улицам.

— Как здесь красиво и уютно, — сказала Ника.

Город и вправду был восхитительный. Ряды узких готических домов, лепящихся друг к другу без малейшего зазора, каналы…

— Подумать только, эти дома, они же все разные, и так тесно стоят! А вот ты посмотри, какая прелесть, Влад!

— Я уже видел подобные города в Голландии, а Брюгге вообще что-то особенное…

— Но ты же сам хотел в Гент.

— Я надеялся попасть в собор.

— Ты разочарован?

— Ну что ты… Мне давно не было так хорошо, как здесь.

Пробродив часа два по набережным, они присели отдохнуть на лавочке.

— Устала?

— Нет, просто хочется чуточку посидеть.

— У тебя туфли удобные?

- Очень! Я нарочно надела самые расшлепанные.

Алла говорила, что в таких ехать неприлично, но они ужасно удобные. Ты тоже считаешь, что они неприличные?

— Смотря для чего, — засмеялся он. — Таскаться по городу — нормально. А вот пойти в хороший ресторан…

— Так пойдем в не очень хороший, что за проблема?

— Да я пошутил! А хочешь, купим тебе шикарные туфли, удобные и шикарные!

— Так не бывает!

— Еще как бывает!

— Нет, Влад, я не хочу, мне и в этих хорошо, и вообще, ты уже купил мне фотоаппарат, ты меня привез сюда, и я не настаиваю на том, чтобы платить за себя в кафе…

— Еще не хватало, чтобы ты за себя платила!

Я этим вот так сыт! Я все-таки воспитывался в старой московской семье, и, когда баба заявляет, что платит за себя сама, я просто сатанею! У вас в Москве это еще не привилось?

— Не знаю, я с этим пока не сталкивалась…

— А туфли мы все-таки купим! Пусть у тебя будет две пары удобных туфель!

— Влад, я не хочу!

— Ника, ну доставь мне такое маленькое удовольствие!

Она смерила его каким-то странным взглядом.

Казалось, вот сейчас она скажет: «Откупиться хочешь?» Но ничего подобного она не сказала.

— Ну если ты так настаиваешь!

Были куплены и туфли. Легкие, из мягкой кожи на соломенной подошве. Ника сама их выбрала, и ничто не могло ее заставить переменить решение.

— Ника, посмотри, по-моему, вон те черные тоже подойдут!

— Нет, мне эти нравятся.

— Хорошо, эти мы берем, но ты выбери еще!

— Спасибо, Влад, мне не нужно, — очень спокойно, но твердо ответила она. — А эти просто прелесть и ничего не весят. Спасибо.

— А давай еще платье купим?

— Влад, у меня много платьев, мне правда ничего ненужно.

— Это твой Гриша тебе покупает?

— Да нет, зачем, я сама…

— А Гриша не покупает?

— Нет, Гриша не покупает.

— Жадный, что ли?

— Нет, он не жадный, отнюдь, просто ему в голову не приходит.

— Ника, я проголодался, пора обедать!

— Ничего не имею против. Тем более что в новых туфлях меня пустят в любое заведение!

— Тебе в них удобно?

— Как в раю!

— Слушай, а ты когда-нибудь пробовала устрицы?

— Устрицы? — испуганно спросила она. — Нет, не пробовала, но я не хочу!

— Ника, решено, будем есть устрицы!

— Говорят, ими можно отравиться!

— Да, если есть их где ни попадя, а мы поступим иначе, вон видишь. Ратуша, я зайду туда и спрошу, где тут самый лучший рыбный ресторан!

— Господи, зачем же в Ратушу? — удивилась Ника.

— Там, по крайней мере, не соврут, заботятся о престиже города.

— Ну ты даешь!

Он и вправду забежал в Ратушу со своим вопросом, и ему с любезной улыбкой порекомендовали заведение мсье Пьера, что расположено на соседней улице. В витрине маленького ресторана был выставлен аквариум с живыми лангустами. Ресторан был старинный, узкое помещение всего на десяток столиков и темная деревянная лестница, ведущая наверх, в туалет. Навстречу им вышел хозяин, высокий полный бельгиец в длинном белом фартуке. Он отлично говорил по-немецки и был весьма радушен.

Кроме них в ресторане сидели еще три завитые, напомаженные старушки.

— Ну, Котофеич, кроме устриц что будем есть?

— Я не знаю, — пробормотала Ника.

— Что это у тебя вид испуганный? Боишься пробовать устрицы?

— Есть немножко, — со смущенной улыбкой призналась она.

Боже мой, подумал он, как я жил без нее? И как она живет без меня? Это же нонсенс!

— Знаешь, Влад, ты закажи что-нибудь на свой вкус, хорошо?

— О'кей! Тогда возьмем устрицы и, пожалуй, морской язык.

— Что это — морской язык?

— Просто очень вкусная рыба. Какого вина ты хочешь?

— Никакого! Я выпью сок! Или минералку — Но к рыбе сам Бог велел выпить белого вина.

— Ну ладно, если один бокал…

Он сделал заказ.

— Ника, я что подумал… Давай завтра поедем на Зибенгебирге, ты там еще не была?

— Нет, а что это?

— Ну если переводить на русский, то Семигорье, там красиво, а главное можно покататься на лошади.

— Верхом? — ужаснулась Ника.

— Нет, в коляске! Хочешь?

— Можно.

— Договорились!

— Ой, что это?

На стол подали высокое двухъярусное сооружение, где во льду лежали раскрытые раковины устриц, а сверху горел огонек.

— Настал торжественный момент! Загадывай желание! Ты же первый раз пробуешь…

— Но я не знаю, как их едят, и вообще… вдруг мне не понравится?

— Если не понравится, я их сам съем, а тебе закажу что-нибудь сугубо примитивное! Погоди, я сейчас все сам сделаю!

Он полил устрицу лимонным соком, добавил немного соуса и, поддев мясо устрицы вилочкой, сказал:

— Закрой глаза и открой рот!

— Влад, неудобно…

— Глупости! Открывай рот!

Она подчинилась, и он сунул ей в рот устрицу.

Она попробовала и широко открыла глаза.

— У них вкус моря… И совсем не противно…

— Значит, будешь есть?

— Буду!

А вот вина она выпила всего два глоточка.

— Не нравится? Я закажу другое.

— Нет, вино хорошее, просто я отвыкла, боюсь опьянеть… Понимаешь, я когда-то отравилась вином…

— Отравилась? Каким-нибудь вермутом за рубль две? — вспомнил он чудовищный напиток, который пробовал в студенческом стройотряде.

— Неважно, Влад, просто не хочу… Боюсь, меня разморит с отвычки…

— И что?

— Да ничего…

— Тогда я допью твой бокал и узнаю все твои грешные мысли.

Она рассмеялась:

— В отношении тебя у меня нет грешных мыслей.

— Да, я все хочу спросить, кто все-таки был тот тип, что подарил тебе розы?

— Ты.

— А до меня?

— Тот тип, как ты выражаешься, предлагал мне хорошую работу…

Врет, понял он, беспардонно врет! Так работу не предлагают, или разве что какой-нибудь суперзвезде, которая сулит баснословные барыши работодателю, а не стареющей московской кукольнице…

После обеда Ника сказала:

— Влад, я должна купить тут какой-нибудь сувенир для Аллы.

— Что ж, пойдем купим:

— Нет, я не хочу с тобой… Ты будешь лезть со своими деньгами, и вообще… лучше посиди вот тут, на лавочке, а я пробегусь по этой улице и что-нибудь куплю.

— И долго мне сидеть?

— Ну минут двадцать, пожалуйста, Влад!

— Хорошо, только я не хочу сидеть тут как идиот, я буду лучше ждать тебя вон в том кафе, выпью воды…

— Хорошо! — обрадовалась она. И ушла.

Он смотрел ей вслед. На чрезвычайно элегантной торговой улице Гента она совершенно не выглядела чужеродно. Раньше русскую женщину можно было определить с первого взгляда, а теперь… Она была ничуть не хуже других одета, и держалась достаточно свободно. Одно только отличало ее от остальных женщин на этой улице — она была ему необходима!

Она была… родная, да, именно родная… И когда он произнес мысленно это слово, у него болезненно сжалось сердце. За все эти долгие годы достаточно трудной, напряженной, но в целом вполне благополучной жизни, никто не стал ему родным. Ни жена, ни даже сын… Хотя нет, в первые два-три года сына он все-таки ощущал родным, но со временем воспитание, которое ему давала Элли, и весь строй жизни отдалили мальчика… А потом развод, свидания по субботам… А вот эта хрупкая, не слишком молодая, когда-то до тошноты надоевшая женщина, о которой он и не вспоминал столько лет, вдруг показалась ему единственной теплой точкой в причудливом морозном узоре жизни. Как глупо, чудовищно глупо…

Я вот свободен, а она… У нее есть какой-то Гриша, который хорошо поет… И пьет, наверное, хорошо… и еще она говорит, что не умеет любить, и Гришу этого не любит… А вот того, седовласого, она любит, что ли? Не желает о нем говорить, наврала, что он работу предлагал, точно наврала… Она как будто оберегает его от меня, боится услышать о нем что-то дурное… А ведь эта встреча — судьба! И я не должен ее упустить, я хочу ее, и я своего добьюсь! Я женюсь на ней! Я хочу с ней состариться! Фу, идиот! рассердился он на себя. Тебе еще нет пятидесяти, ты в отличной форме, у тебя все тип-топ, тебе просто нужна баба. Нет, не просто баба, а именно эта! Мне нужна Ника, и только Ника! Глупости, возьми себя в руки. С Никой все слишком сложно, зачем тебе эта головная боль? В ней есть какой-то надлом, и не исключено, что он связан с тобой, зачем тебе все это?

Покатай ее, купи ей еще подарков и сматывайся, пока не поздно. Надлом, нет, это как-то иначе называется… Ах да, надрыв! Это ведь у Достоевского надрыв в гостиной, надрыв в избе… Так, вот Достоевского только тебе и не хватало для комплекта…

Ностальгия по полной русской программе! К черту!

Отвезу ее в Бонн и скажу, что меня вызывают… Навру! И смоюсь, а Томасу потом все объясню или оставлю письмо. Но я ведь пообещал ей лошадку на Зибенгебирге. Ну и что? Обещанного три года ждут!

Надо смываться, уносить ноги, сматывать удочки, давать деру, улепетывать, рвать когти, с наслаждением вспоминал он синонимы, но тут заметил Нику и, совершенно позабыв о благоразумных идеях, смертельно обрадовался, а она почти бежала к нему с таким сияющим видом, словно вдруг на торговой улице Гента осознала, что любит его, и поспешила ему об этом сообщить. Он невольно вскочил и кинулся ей навстречу.

— Влад, — она схватила его за руку, — Влад, идем, идем скорее, что я тебе покажу!

Он швырнул на столик деньги и пошел за ней.

Она почти тащила его. Дело тут явно не в любви, а в чем? Она увидела какую-нибудь сильно дорогую штучку, какое-нибудь колечко за бешеные деньги…

Ничего, если это в разумных пределах, я ей его куплю и тогда уж буду чист как стеклышко.

— Смотри!

Она остановилась перед витриной, но это был отнюдь не ювелирный магазин. Это был магазин сыров! И из открывшейся в этот момент двери на него пахнуло достаточно специфическим ароматом. Он был в полном недоумении.

— Смотри, Влад! Это моя кукла! Моя, понимаешь?

В витрине сырного магазина, очень изящно и элегантно оформленной, действительно сидела довольно большая кукла. Она была красивой, немного манерной, в платье и прическе времен маркизы Помпадур. И в то же время в ней был гротеск, придававший нарядной кукле какую-то неповторимость и изысканность.

— Влад, тебе нравится, скажи, — тормошила его Ника.

— Очень! Но как твоя кукла сюда попала?

— Это Сюзетта! Ее у меня купила одна дама из Люксембурга на выставке в Будапеште! Еще два года назад! Вот не думала, что она сюда попадет! И главное, что я еще когда-нибудь ее увижу! Я ее очень любила! Тебе правда нравится?

— Очень! И тебя не огорчает, что твоя Сюзетта торгует сырами?

— А почему меня должно это огорчать?

— Да нет, я просто спросил… по глупости!

Ах, какой же я примитивный, грубый тип! Я решил, что она хочет с меня что-то слупить, а она хотела поделиться своей радостью, показать свое искусство, а я… Фу, как стыдно!

— А хочешь, я выкуплю твою Сюзетту из рабства и верну ее тебе?

— Зачем?.. Она тут так уместна… Это очень дорогой магазин, я уже заглянула… Ну и запах там, закачаешься.

— Вот видишь, твоя Сюзетта торгует вонючими сырами!

— Пусть!

— Значит, не хочешь вернуть Сюзетту?

— Нет, не хочу! И вообще, Влад, кончай ты демонстрировать свои материальные возможности! Я очень рада, что у тебя все в порядке, но…

— Прости, я ничего такого не думал… — смутился он.

— Знаешь что, давай-ка поедем обратно, тебе ведь еще часа три за рулем сидеть…

— Но ведь еще и шести нет.

— Ну и что?

— А завтра мы поедем на Зибенгебирге?

— Поедем.

— Ты купила что-нибудь для Аллы?

— Да. Ой, Влад, сфотографируй меня на фоне этой витрины, с Сюзеттой!

— Гениальная идея! И еще мы вместе тут снимемся!

— У нас некоторые теперь говорят: сфотаемся!

— Сфотаемся? Какой кошмар!

— Да уж!

* * *

Они молча брели к стоянке машин. До нее было довольно далеко. Вот и кончается этот странный день… Я идиот, я все время жду какого-то подвоха, какой-то гадости, каких-то упреков… Сам себе порчу такой чудесный день, а ведь он и в самом деле получился чудесным. Он искоса взглянул на Нику.

У нее было спокойное и довольное лицо, правда, глаз он не видел, она надела темные очки, но на губах играла легкая улыбка. Она всегда так улыбалась, когда бывала довольна. Господи, сколько же всего я о ней помню… Даже вкус ее губ… Интересно, он изменился за эти годы? Как я хочу поцеловать ее, по-настоящему поцеловать, прижать к себе… Нет, не буду об этом думать, нельзя. И не нужно, ни в коем случае… Как странно, мы целый день провели вместе и практически ничего не узнали друг о друге, о том, как жили эти годы… Она почти не задает вопросов, а на мои вопросы отвечает как-то вскользь…

А может, и лучше? Мы расстанемся, и у нас сохранятся лишь приятные воспоминания друг о друге…

Нет, я не желаю никаких воспоминаний! Я хочу эту женщину, я не могу потерять ее во второй раз…

А что, может, и в самом деле жениться на ней, увезти в Бостон… Буду возвращаться не в пустой дом…

Буду каждый день слышать этот переливчатый голос и, просыпаясь, видеть это прелестное лицо, буду будить ее, и в ее глазах будет зажигаться та сумасшедшая радость, которая мелькнула лишь на мгновение… Она врет, что не любила меня, еще как любила, и теперь… если не любит, полюбит, никуда не денется! Обязательно полюбит! Почему бы ей не любить меня? Я еще нестарый, у меня есть деньги, я куплю новый дом, и пусть делает там своих кукол, устрою ей мастерскую… Да, кстати, Диксоны собирались продавать дом… Уверен, он ей понравится, такой красивый дом… Для меня одного он, конечно, велик, но для семьи… Чем черт не шутит, может, она мне еще ребенка родит, дочку, такую же хрупкую, с такими же волосами… А впрочем, нет, не надо детей!

Поздно уже…

— Влад, ты о чем задумался?

— Что? Ах, прости, я тут кое-что прикидывал… извини. Скажи мне, ты довольна?

— Сегодняшним днем? Очень. Мне страшно понравился Гент. Спасибо.

— Ты была в Амстердаме?

— Нет.

— А хочешь, поедем? Тебе наверняка понравится!

Это обязательно надо видеть! Давай поедем прямо сейчас?

— Сейчас? Ты с ума сошел!

— Да почему? Приедем, остановимся в какой-нибудь гостинице, а с утра пойдем шляться по Амстердаму! Ника, поедем! Ты знаешь, какие в Амстердаме цветы! Ты же любишь цветы, а какие там бутерброды с селедкой! Мечта, ты будешь в восторге, я уверен!

А еще я свожу тебя в Красный квартал, и вообще, куда ты только захочешь! Будем таскаться вдоль каналов, и… Ника, пожалуйста, поедем! Позвони Алле, предупреди ее, что вернешься послезавтра!

— Влад, я не могу, я даже не…

— Ты не взяла ничего с собой? Ерунда! Что там тебе нужно? Зубная щетка, трусики, ночная рубашка? Купим, что за проблема? Поедем! — он почти молил ее.

Она напряглась:

— Нет, Влад, я не хочу!

— Ерунда, как ты можешь не хотеть? Я не верю!

Ты же когда-то так мечтала увидеть мир? А тут я тебе предлагаю… — Он осекся. — Ты, верно, думаешь, что тебе придется спать со мной? Но если ты не хочешь, не надо! Ни в коем случае! Мы возьмем два номера и… Я же не насильник. Просто нам было хорошо сегодня, почему бы не продолжить…

— Ну если так…

— Да, конечно! Ника, поедем! — Он вытащил из кармана телефон. — На, позвони Алле!

Она на мгновение задумалась, а потом покачала головой:

— Нет, я не могу.

— Да почему? Почему не можешь?

— Я устала и хочу домой.

— Нам все равно ехать почти три часа, говорю же, мы остановимся в хорошем отеле, там и отдохнешь…

— Нет, Влад, не стоит…

Она боится, она боится меня, нет, себя! Хочет, еще как хочет, но боится! И все-таки я повезу ее в Амстердам! Благо эти автобаны совершенно безликие, она и не сообразит, что мы едем не в Германию.

Я поставлю ее перед свершившимся фактом! Она же еще будет мне благодарна! А что, это неплохое приключение для стареющей одинокой женщины. Воскресший из мертвых возлюбленный похищает ее…

Похищение Европы… Нет, похищение в Европе! Решено.

— Ну не стоит так не стоит! Но завтра мы поедем на лошадке!

— Хорошо, поедем на лошадке! Обожаю ездить на лошадке! Жалко, я не вожу машину, а то могла бы сменить тебя…

— Чтобы я доверил женщине свою драгоценную жизнь? — засмеялся он. — Да никогда!

— А ты не устал?

— Нисколько! Сегодня такой хороший день…

А ты устала? Поспи!

— Знаешь, меня почему-то всегда клонит в сон в машине, просто ужас!

— Хочешь на заднее сиденье?

— Нет, ни в коем случае, я постараюсь не спать…

— Зачем же мучиться?

— Мне как-то неловко…

— Что за чепуха!

— Нет, пожалуйста, Влад, если я засну, толкни меня.

— Слушай, Ника, а ты спой мне что-нибудь, ты же когда-то хорошо пела, очень музыкально…

— Ну, Влад, я уж давно не пою… И вообще…

— Спой мне какую-нибудь самую модную вашу песню!

— Самых модных я не знаю… это какие-то молодежные хиты… Я их не воспринимаю…

— Ну спой что ты воспринимаешь… Кто у вас звезда номер один?

— Номер один? Наверное, Пугачева…

— Пугачева? Все еще Пугачева? — расхохотался он. — Невероятно… Ну спой хит Пугачевой.

— Да ну, неохота…

— Ну, Котофеич, не ломайся! Спой, светик, не стыдись…

— Знаешь, есть одна песенка, мне она ужасно нравится, ее поет какая-то группа, даже не знаю ее названия и вообще помню только припев: «Мы могли бы служить в разведке, мы могли бы играть в кино, мы, как птицы, садимся на разные ветки и засыпаем в метро»… Или вот еще одна песенка, несколько лет назад была страшно модной, — она лукаво на него посмотрела, — «Как упоительны в России вечера, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки…»

Он рассмеялся:

— Хочешь этой чепухой пробудить во мне ностальгию?

— Да нет, зачем?

Они замолчали. Вскоре он заметил, что Ника опять задремала. И вдруг в памяти всплыло смешное, трогательное слово «козичка». Когда-то давным-давно он с друзьями поехал в августе отдыхать в Молдавию. Они жили в пансионате недалеко от Дубоссар, на самом берегу Днестра, ловили рыбу, ведрами ели дивные фрукты, ведрами же пили домашнее вино, увивались за девушками, словом, наслаждались жизнью. Он тогда окончил четвертый курс и чувствовал себя счастливым и свободным. За вином они ездили в деревню под смешным названием Малавата, где его восхищали увитые виноградом дворы, крашенные синькой дома и потрясающе вкусная деревенская еда — плечинты с творогом, жареные перцы, домашняя брынза и мелкая, сваренная с кожурой молодая картошка, которую надо было макать в блюдце с постным маслом и очень крупной солью…

Все эти яства выставлялись на стол во дворе, когда они приезжали за вином к деревенскому учителю и его жене, носившей поэтическое имя Виорика. А у Виорики была коза, удивительно нежное и грациозное создание, никогда раньше он не видал таких красивых коз — серо-бурая, с точеными рожками…

«Козйчка» ласково называла ее Виорика. Им всем страшно нравилось это слово. Козйчка. А однажды утром, когда они валялись на пляже, Марик толкнул его в бок и прошептал:

— Посмотри, Влад, какая козичка появилась!

Он лениво приоткрыл глаза и замер: у кромки воды стояла девушка лет семнадцати, не больше. Тоненькая, казалось, вот-вот переломится, коротко стриженная и совершенно белая. Солнце еще не успело коснуться ее нежной кожи.

— Козйчка, правда…

— Хороша, да? — шептал Марик. — Чур, моя!

— Ни фига! — сказал он и вскочил. — Девушка, вам нельзя долго быть на солнце! — окликнул он козичку Она обернулась, смерила его кокетливым взглядом и одарила такой улыбкой, что у него все поплыло перед глазами.

— Как тебя зовут? — хрипло пробормотал он. — Меня — Влад.

— А меня Ника.

Это была любовь с первого взгляда. Она приехала родителями, что создавало кучу проблем, но все равно от тех дней осталось упоительное воспоминание о жарком, сухом, пахнущем степью воздухе, о цикадах, гортанных криках горлиц, прохладной воде Днестра и о сумасшедшей влюбленности в тоненькую, полную жизни девочку, козичку.

А потом было много всякого. Он хотел сразу на ней жениться, но она еще не окончила школу, и ее родители были против, потом умер ее отец, а он с головой ушел в свою науку… Да мало ли что было в те годы… И вот он опять похитил свою козичку… В то лето он частенько увозил ее на лодке — и это у них называлось похищением… Все это хорошо и мило, но нам ведь совершенно не о чем говорить, кроме прошлого. А прошлое — опасная тема. Мы целую жизнь прожили врозь, в разных мирах. У нее свой мир, о котором я не очень-то хочу знать… Зачем мне все эти русские заморочки — Чечня, вечные кризисы, рухнувшие ценности, новые идолы… Я этого не хочу! Мне и своих забот хватает. Тогда какого черта я везу ее в Амстердам? Чтобы трахнуть? Или чтобы загладить свою вину? Да какая там вина! Если бы я остался в России, что бы меня ждало? У них там наука просто рухнула. Значит, я все равно бы уехал, только позже, уже не таким молодым, отягощенным кучей забот, семьей, растерявшим в политических страстях свои силы и талант. Интересно, она это понимает?

Наверное, да, она ведь ни словом меня не укорила…

Да и не так уж у нее все плохо… в конце концов, она сама виновата, что не ужилась с тремя мужьями. Вот говорит же, что была Марку плохой женой… А я подозревал, что Марик в нее влюблен. Он всегда смотрел на нее с обожанием. Жаль его, беднягу, так рано умер… А я вот умер-шмумер… Да, конечно, мы чудовищно далеки друг от друга, и, наверное, нет никакого смысла сближаться, не перепрыгнет она океан, и я не собираюсь его перепрыгивать… Так, может, оставить все как есть и повернуть назад, пока не поздно? То есть поехать сейчас в Бонн — и дело с концом? Но почему же мне так хорошо, так легко и приятно — оттого что рядом дремлет эта постаревшая козичка? И тут он увидел, что впереди скапливаются машины. Неужели пробка? Да, похоже на то. Видимо, какая-то авария. Только этого еще не хватало!

И совершенно некуда свернуть. Вот незадача! Он затормозил, и тут же Ника открыла глаза.

— Что? Мы приехали? — сонно пробормотала она.

— Приехали! Пробка, черт бы ее взял!

— Ой, это надолго?

— Понятия не имею! Выспалась?

— Да, знаешь, мне приснилось, как мы с тобой на лодке катались…

— Не гребли, а целовались?

— Во сне мы не целовались…

— Так давай наяву поцелуемся, надо же что-то делать в пробке.

— Ну вот еще!

— Какие у тебя волосы красивые…

Он протянул руку и погладил ее по голове.

— И мягкие…

— Влад, не начинай!

— Почему? Я никогда раньше не видел тебя с такими волосами, мне очень нравится… А помнишь, ты всегда носила зеленые бусики… Они у тебя живы? И он дотронулся пальцем до ее шеи. Она чуть отстранилась. А он положил руку ей на шею, сзади, под волосами, он знал, это ее взволнует. Она и вправду вздрогнула. Ага, действует. И он стал поглаживать это местечко.

— Влад, прекрати!

— Ни за что! — страстным шепотом ответил он, повернул ее к себе и поцеловал.

— Пусти! Пусти, дурак! — слабеющим голосом простонала она, пытаясь вырваться.

— Пущу, если только ты согласишься поехать в Амстердам! А не то прямо тут тебя изнасилую! На глазах у изумленной публики, — смеялся он.

— Опять двадцать пять! Не хочу я в Амстердам!

— Дело твое, тогда терпи! — И он опять стал целовать ее.

Она больно ущипнула его в плечо.

— Ай, что ты делаешь, крэйзи!

— Влад, мы так не договаривались!

— А я думал, ты обидишься, если я не стану к тебе приставать. Вы же, бабы, такие… Лезешь к вам — плохо, не лезешь — еще хуже!

— Просто надо соображать, когда, как и к кому лезть! Ко мне — не стоит!

— Вообще не стоит или именно здесь?

— Вообще!

— А почему, интересно?

— Влад, как это ни пошло звучит, но между нами Атлантический океан. И как ни старайся, его не перепрыгнешь…

Черт побери, она опять читает его мысли и выражает их его словами…

— Ника, зачем мыслить так глобально? Тут тебе и география, и история, и философия, если хочешь.

Лишнее все это! Мы просто мужчина и женщина, которых тянет друг к другу — А, ну да… Физиология, и больше ничего? Мне это не нужно.

— Но ты же сама говорила, что не умеешь любить.

Ты сама себе противоречишь, голубушка!

— Ничуть, просто не желаю быть для тебя подножным кормом.

— То есть?

— Ну не встретилась бы я тебе, лез бы сейчас к любой другой…

— Но ты же встретилась!

— Я встретил вас, и все былое… так, что ли?

— Представь себе!

— Да ладно…

— Нет, Ника, я когда увидел тебя… Короче говоря, я в тот же вечер пригласил в ресторан одну девицу, молодую, хорошенькую, аппетитную, которая была очень даже не прочь… И к концу вечера просто возненавидел ее. И знаешь за что?

— Понятия не имею!

— За то, что она не ты… Вот так!

— И что теперь, я должна зарыдать? И кинуться в твои объятия?

— Рыдать не надо, а вот насчет объятий… Я лично не возражал бы.

— Перетопчешься!

— Фу, какая ты грубая.

— Я не грубая, я просто объясняю тебе, что к чему.

Как ты думаешь, пробка надолго?

— Почем я знаю… Ника, слушай, не сердись на меня, но я правда счастлив, что встретил тебя, что ты стала такая…

— Какая?

— Красивая, сильная…

— Сильная? — Она как-то горько усмехнулась. — Ну-ну.

— Послушай, давай махнем куда-нибудь на недельку, куда-нибудь на острова, где пальмы, море, белый песок… Я был в прошлом году на Мальдивах, это рай… Подумай, Ника, ведь, когда мы встретились на берегу Днестра, мы даже и помыслить не смели, что сможем махнуть, например, на Канары…

— Я была на Канарах, — сухо ответила она.

— Ты упрямая, как ослица… Ну не хочешь на Канары, давай полетим на Виргинские острова или на Гавайи, хочешь на Гавайи? Помнишь, ты любила у Джека Лондона рассказ «Прибой Канака»? Сможешь своими глазами это все увидеть… Неужели ты не хочешь в Гонолулу?

— Влад, все это великолепие только для того, чтобы затащить меня в постель?

— Да ну тебя… Куда девался твой романтизм?

— Ах, мой романтизм? Нету его, Владик, нету! Испарился!

Он замолчал. Если в ней не осталось ни капли романтизма, она явно не оценит идею «похищения в Европе» и только разозлится или, что еще хуже, просто посмеется над ним. Но деваться было некуда, они, похоже, намертво застряли. Он вдруг ощутил усталость и раздражение. И чего, спрашивается, я распинаюсь тут перед этой козой? Никакая она уже не козичка, а просто глупая коза! И к черту всякие похищения, как только удастся добраться до первого поворота, поеду в Бонн, она ничего не заметит, и к чертовой матери все сантименты, я ей не нужен, ну и отлично, не больно-то и хотелось.

— Знаешь, я, пожалуй, пойду немного пройдусь, посмотрю, что там случилось, не могу тупо сидеть на одном месте, — сказала она вполне мирно и буднично.

— Иди, только не пропадай, а то, если вся эта лавина стронется, мы можем потеряться.

— Да нет, я быстренько!

Обязательно эта дура потеряется, и я же потом буду виноват! — со злостью подумал он. Что я за болван, почему позволил себе вляпаться в такую дурацкую историю? Никогда не надо возвращаться к пройденному! Ничего хорошего это не сулит, всегда надо идти только вперед! Ну куда эта коза подевалась? Или ей в сортир приспичило, а она постеснялась сказать? Провинциальная идиотка! И я тоже хорош! На Гавайи поедем, на Виргинские острова! Что там с ней делать?

И тут он увидел ее. Она быстро шла к его машине и чему-то улыбалась. Хочу, подумал он, хочу смертельно, больше всего на свете, только ее, и больше никого!

— Там впереди трейлер опрокинулся, а из него коробки высыпались, столько коробок! Но, кажется, скоро их уберут! — радостно сообщила она.

Странно, она отсутствовала всего минут десять, но за это время в ней что-то переменилось, словно спало напряжение, сломался какой-то барьер. Она уже не казалась такой неприступной.

— Что ты так на меня уставился? — со смешком спросила она.

— Ты очень красивая.

— Ты находишь? Это приятно, через столько лет услышать… Кстати, раньше ты никогда не говорил, что я красивая.

— Не выдумывай!

— Нет, правда-правда! Говорил, что я самая лучшая, самая очаровательная, это было, а вот красивой не называл…

Черт побери, она кокетничает!

— Скажи мне одну вещь, только честно…

— Спрашивай!

— Зачем все-таки тебе понадобилось объявлять себя мертвым?

— О, это долгий разговор…

— А куда нам спешить? Мы тут проторчим битый час, и ехать еще долго…

— Понимаешь, все это не так просто. И в то же время просто до неприличия… По большому счету, это была шутка…

— Шутка?

— Как бы это объяснить? Мне ведь предложили остаться, посулили прекрасную работу, а я знал, что в Союзе у меня перспективы мизерные и в научном и в материальном плане, и, когда мама вдруг умерла, я подумал: это перст судьбы, мама отпустила меня на свободу, тем более что сообщение о ее смерти дошло до меня, когда ее уже похоронили. Но все оказалось достаточно сложно, особенно в эмоциональном плане, надо было себя полностью перестроить, приспособиться к новым условиям, к языку, да и вообще… Я сказал себе: ты должен это сделать.

— Влад, что ты толчешь воду в ступе? Я вполне способна понять тебя, более того, я и тогда тебя поняла. Тебе было тяжело, кто же спорит. Но умирать-то зачем?

— Ты же говоришь, что не поверила?

— Да, но все же хотелось бы понять твои мотивы.

— Да это вышло почти случайно…

— То есть?

— Понимаешь, один человек, мой научный руководитель, который много для меня сделал на первых порах, очень меня поддерживал, так вот он, видя, что я впадаю в депрессию, посоветовал мне полностью отрешиться от прошлого, тогда ведь казалось, что к нему никогда возврата не будет… Так вот он…

Он предложил мне… его приятель тогда собирался в Москву, он был журналистом и…

— Это он позвонил мне с тем сообщением?

— Да, мне в тот момент показалось, что это выход, я зачеркну прошлое, вернее, не так, я вычеркну себя из твоей жизни, пустота быстро заполнится… Я подумал: она будет ждать, надеяться, годы уйдут, а так… ей станет легче, погорюет и забудет, а я начну совсем новую жизнь, даже имя сменю.

— Да? И как же тебя зовут?

— Вэл Мартин.

— Шикарно звучит, не то что Владислав Мартыненко.

Он грустно усмехнулся:

— Наверное, это было глупо, но тем не менее, согласившись стать живым трупом, я как-то встряхнулся, вышел из депрессии и буквально попер.

— Попер? Куда попер?

— Вверх. Я многого добился, у меня большое имя в моей области.

— Но это не твое имя!

— Мое, давным-давно мое! Дело ведь не в том, как я называюсь, а в том, что я собой представляю! Я состоялся, Ника, это главное! Конечно, я не мог даже вообразить, что через несколько лет этот советский мастодонт сдохнет, но я все равно бы уехал, у вас ведь наука развалилась…

— Это я понимаю и не осуждаю тебя, ты не думай, просто я хотела понять… Теперь поняла. Ты пошутил… У тебя случайно нет жвачки?

— Жвачки? — удивился он. — Есть. Вот возьми.

— Какой-то противный вкус во рту, наверное, от устриц… Спасибо.

— Ты, вероятно, хочешь спросить, почему же я потом не объявился, когда у вас все изменилось?

— Да нет, тут как раз все ясно… Отрезанный ломоть…

— Я думал тогда об этом, но все было так зыбко по началу, казалось, дали вам глоток свободы, а потом еще хуже закрутят гайки… Да и вообще, у меня в те годы столько всего было… Я не хотел глубоко вникать, многие у нас ловили каждое слово из Союза, а я не хотел…

— Несмотря на акцент, ты все же хорошо говоришь по-русски, а то я с некоторыми эмигрантами общалась — тихий ужас! «У меня дом с тремя бедрумами! В пище не должно быть много карбонгидрэйта»…

— Что поделать, эмигрантская болезнь. Но к черту все это! Главное, что мы с тобой сидим тут в пробке посреди Европы…

— И у обоих от этого едет крыша, — засмеялась она.

— Какая крыша? Теперь так говорят?

— О да, очень популярное выражение, тем более что и на самом деле почти у всей страны крыша съехала во многих смыслах.

— Значит, ты на меня не сердишься?

— Я уж сказала, что нет.

— Я имел в виду не мое бегство.

— А что? — Она лукаво на него посмотрела.

Его бросило в жар.

— А ты знаешь, я ведь тебя похитил.

— Да? Этот «Фольксваген» поуютнее, чем лодочка на Днестре.

Черт, сколько же общих воспоминаний…

— Пожалуй, — улыбнулся он. — Я тебя везу не в Бонн, а в Амстердам. Только не кричи, ладно?

Неожиданно она расхохоталась:

— Я почему-то так и думала… Черт с тобой, только надо позвонить Алле. Она будет волноваться.

Фантастическая женщина! Он протянул ей телефон.

— Белла Львовна, это Ника! Пожалуйста, позовите Аллу! Ее нет? Тогда передайте ей, что мы решили съездить еще в Амстердам, да-да, в Амстердам. Я завтра Аллочке позвоню. Спасибо. Все в полном порядке!

Он был озадачен. Она согласилась ехать в Амстердам! И похоже, на все остальное тоже согласна. А впрочем, лучше не спешить… А то мало ли… Не надо ее вспугивать.

— Влад, но мы остановимся в разных номерах! — тут же напомнила она.

— Естественно.

— Похищение… Похищение Европы, нет, похищение в Европе, — задумчиво проговорила она.

О господи! Странно, раньше, в той, прошлой, жизни у них не было такого, чтобы они читали мысли друг друга, или он не замечал, считал, что это в порядке вещей? Наверное, просто не придавал значения… а если это и тогда было, как могло сохраниться после стольких лет?

Но тут пробка мало-помалу начала рассасываться.

Больше часа они ехали молча, за окнами почти совсем стемнело. Ему было хорошо и спокойно, рядом сидело родное существо, родное до комка в горле. Наверное, пока лучше оставить все как есть, не надо стремиться сегодня же уложить ее в постель, думаю, это произойдет само собой. Она дозреет, и тогда все будет прекрасно… Он затормозил.

— Что случилось?

— Хочу заказать номера. — Он вытащил мобильник и быстро выяснил телефон уютной маленькой гостиницы в пригороде Амстердама, где останавливался несколько лет назад. Там ему ответили, что на одну ночь у них есть два номера.

— Ну что?

— Все в порядке. Уверен, тебе понравится эта гостиница, она, правда, за городом, но я подумал, что лучше уж ехать сразу туда, чем мотаться в поисках номеров, правда?

— Правда. Тем более что я устала.

— Я тоже притомился, должен тебе сказать. Ты все-таки спала.

— Еще как дрыхла!

— Что это ты вдруг развеселилась?

— А что, по-твоему, мне делать, если ты меня похитил? Заламывать руки? Завывать, как бездарная. актриса? Ты все время ждешь от меня каких-то трагедий, Влад. Но трагедия не мой жанр! Видимо, в глубине души ты чувствуешь свою вину, да? Брось, Владик, все отлично! Жизнь прекрасна и удивительна!

На мгновение в этой оптимистической речи ему почудился какой-то надрыв, но, посмотрев на ее безмятежно-прелестное лицо, он успокоился. И все-таки с ней как на качелях — вверх-вниз, вверх-вниз!

Но зато уж точно не соскучишься!

— Влад, только давай сначала заедем в какой-нибудь магазин.

— Ах да, трусики!

Когда он подъехал к магазину на бензоколонке, она сказала:

— Я пойду одна, не ходи со мной, я не люблю…

— Стесняешься при мне трусики покупать? — засмеялся он.

— Просто не хочу!

— Но и мне надо кое-что купить, а впрочем, ладно! — Он устало махнул рукой. Пусть делает что хочет.

Она вернулась с довольно внушительным пакетом.

— Что ты там накупила?

— Разные мелочи.

* * *

В уютной загородной гостинице им отвели два номера рядом на третьем этаже.

— Какая прелесть! — воскликнула Ника, войдя в свой номер. Она сразу скинула туфли и плюхнулась в кресло. — Ой, мамочки, как я устала, ужас просто!

— А ужинать?

— Владик, я не хочу!

— Как это — не хочешь? Что ж мне, одному ужинать? Ника, это свинство.

— Влад, ну куда я пойду в таком виде? Я вся пыльная!

— Ты самая красивая девушка в Голландии, нет, даже в Бенилюксе, а чуть-чуть пыли мне лично не помешает. Или ты рассчитываешь сразить всех мужчин в округе? Так их тут нет!

— Как — нет? Это что, город женщин?

— Просто в такой час в ресторане вряд ли много народу, да и ресторан тут совсем маленький, но кормят чудесно! Пойдем, Ника! Пойдем прямо так, не — надо наводить красоту, поедим и ляжем спать.

— Дай я хоть душ приму!

— Не надо! На ночь примешь, я умираю с голоду!

Мы черт знает как давно обедали.

— Хорошо, идем!

Они спустились в ресторан. Там было очень уютно, цветы на столиках, свечи. Им сразу подали меню.

— Что ты хочешь, Ника?

— Не знаю… закажи сам… Только я хочу что-нибудь выпить…

— Ты же не пьешь?

— Вино не пью, а что-нибудь покрепче вечером можно…

Они сели друг против друга, ели, пили, говорили о сегодняшних впечатлениях, словно не сговариваясь, решили — ни слова о прошлом.

— Мне нравится, — сказала вдруг Ника, — мы как будто только сегодня познакомились, и ты так мило за мной ухаживаешь… Ты очень интересный мужчина, Влад, не растолстел, не облысел… и, как писали Ильф и Петров, покрыт колониальным загаром…

— Ты хочешь сказать, я неотразим? — улыбнулся он.

— Наверное…

Он взял ее руку и поцеловал ладонь.

— Ника, я, кажется, заново в тебя влюбился…

— Именно что кажется, — засмеялась она. — Ты еще помнишь, что надо делать, когда кажется?

Он быстро перекрестился.

— Все равно не помогает. Влюбился!

— Брось, Владик! Чепуха все это! — Она допила свою водку.

— Налей еще!

Он налил.

— Давай выпьем за то, что… за то, что… что все было не зря! — Она опять залпом выпила водку. Еще!

— Хватит, Ника, окосеешь!

— Да, правда, и вообще… Я пойду спать, Владик, спасибо за все, но я пойду… У меня сил больше нет…

Утром поговорим.

— Погоди, я хоть доем…

— Доедай, в чем проблема, я пойду… Не волнуйся.

Он не стал возражать, видел, что ей действительно нехорошо. Она побледнела, глаза покраснели.

Сейчас она выглядела немолодой и некрасивой.

Не умеет пить… Ей надо было снять напряжение, вот она и перебрала… Ну ничего, завтра все будет отлично.

Он спокойно доел свой бифштекс, потом еще съел десерт, расплатился и не спеша поднялся на третий этаж. Дверь Никиного номера была неплотно прикрыта. Надо же, как напилась… Или она нарочно оставила ее открытой? Это приглашение? Но сейчас совсем ничего не хочется…

Он собирался уже тихонько прикрыть дверь и уйти к себе, как вдруг услышал странные звуки. Она плачет? Нет, это не плач. Смеется? Сама с собой?

Нет, это не смех. Задыхается? Ему стало тревожно.

Он осторожненько открыл дверь и прислушался.

Странные звуки доносились из ванной и больше всего напомнили ему приступ астмы у одного его коллеги, свидетелем которого он был. У нее астма?

Но тогда ей нужна помощь. Он шагнул и открыл дверь в ванную. Ника, совершенно голая, сидела на полу и, вцепившись зубами в махровое полотенце, выла. Этот задушенный полотенцем вой был не громким, но оттого еще более страшным. Он кинулся к ней:

— Господи, Ника, что с тобой?

— Уйди, уйди, — бормотала она. — Пожалуйста, уйди!

И тут он заметил на раковине ополовиненную бутылку виски.

— Боже, ты так надралась, что ты делаешь, зачем?

Он пытался поднять ее с полу, но она, видимо, только что принимала душ и была еще мокрой и скользкой. От ужаса и жалости у него все перевернулось внутри.

— Ника, маленькая моя, что ты, что ты плачешь, ну прости, прости меня, только не плачь, не надо…

— Я не плачу, я не умею плакать… не получается, — тихо проговорила она. — Уйди Влад, прошу тебя, уйди!

Он схватил другое полотенце, накинул на нее, вытер и так, в полотенце, поднял с полу. В самом деле, глаза у нее были сухие, ни слезинки, а лицо такое несчастное, такое пьяное и такое красивое… Он прижал ее к себе.

— Ника, девочка моя, маленькая моя, ты зачем так надралась, тебе же плохо, пойдем, я тебя уложу, тебе надо уснуть, а завтра опять будет чудесный день, у меня есть таблетки от похмелья… Успокойся, Котофеич, все же хорошо, — бормотал он, прижимая ее к себе все крепче. Он ненавидел женские слезы, они всегда приводили его в крайнее раздражение, но сейчас он не чувствовал ничего, кроме любви, тем более что слез как таковых и не было. Он отнес Нику на кровать и вдруг ощутил непреодолимое желание поцеловать ее в шею, не удержался и поцеловал, а дальше он уже ничего не помнил. И никакая Джинджер ему не понадобилась…

Он проснулся оттого, что в окно светило солнце.

Ах, хорошо! Он тут же вспомнил прошедшую ночь.

Это было что-то особенное, сладострастно потянувшись, подумал он. Сказочный секс с любимой женщиной. Оказывается, так бывает. Я что же, ее люблю? Выходит, что так… От воспоминания о жутком вое пьяной, мокрой, жалкой женщины не осталось и следа, помнились только сияющие глаза и сумасшедшие ласки, сменяющиеся сумасшедшей нежностью… Вот так и сходят с ума от любви… Какое счастье, что я ее встретил, что она со мной… И вдруг до него дошло, что ее нет в постели. Он прислушался, из ванной не доносилось ни звука. Может, она ушла в мой номер, чтобы не будить меня? Он потянулся к телефону. Набрал свой номер. Никто не ответил.

Ему вдруг стало тревожно. Он вскочил:

— Ника! Ника!

Ни ответа ни привета.

Наверное, пошла в магазин, что-нибудь купить.

И вдруг его пронзила мысль — она вчера не захотела делать покупки с ним вместе, потому что собиралась купить виски. Тайком. Она ушла на десять минут, вернулась совсем другая и попросила жвачку… Там рядом было придорожное кафе… Да, все сходится. Но она не похожа на пьянчужку… Просто, видимо, она слишком напряглась, чтобы не показать свое волнение…

Он заглянул в ванную и увидел, что бутылка пуста…

Так. И куда же она, пьяная, с утра пошла?

Он молниеносно оделся, не стал даже принимать душ и бриться, и побежал вниз.

— Простите, — обратился он к портье, — дама из триста пятого номера не выходила?

— Она уехала и оставила вам записку, вот!

— Уехала? Куда уехала?

— Вероятно, в записке все сказано, — вежливо напомнил портье.

Он развернул записку. «Влад, прости, я уезжаю.

Было чудесно. Но — было… А больше ничего не будет, я не хочу. Прости еще раз за вчерашнюю истерику, я выпила лишнего. Ника».

Он стоял в полной растерянности. Потом обратился к портье:

— Извините, а как вам показалось, дама была… здорова… Она была в нормальном состоянии?

— Мне показалось, что да… — И видимо, из сочувствия к его растерянности, добавил:

— Дама спросила, как ей попасть в Бонн, я вызвал такси, чтобы ее довезли до вокзала.

— Давно?

— Часа полтора назад. Если она уехала десятичасовым поездом, вы не успеете ее перехватить.

— Да нет, я и не думал, спасибо… Я просто поеду в Бонн.

— Советую вам позавтракать сначала.

— Спасибо. Не хочется.

— Но у вас же заплачено, сейчас вам завернут с собой, подкрепитесь в дороге.

И пока он кидал в сумку свои вещи, горничная принесла ему пакет.

— Вот тут две порции, мадам тоже уехала без завтрака.

Милые, честные голландцы, отчего-то растрогался он. Он вдруг стал таким сентиментальным и уязвимым. А может, не надо ехать за ней? Не хочет она, ну и ладно. В конце концов, ты удовлетворил все свои желания, вот и успокойся. Но не получалось. Мысль о том, что Ника, пьяная, не говорящая толком ни на одном иностранном языке, одна куда-то едет, казалась непереносимой. Нет чтобы спокойно жить дальше, мне нужно только одно — убедиться, что она добралась до Аллы. А там уж ее обиходят, она рассказывала вчера, что Алла ее давняя и очень близкая подруга, а Белла Львовна врач, так что… Главное, чтобы она до них добралась. А на поезде она доедет до Бонна лишь через несколько часов, значит, спешить не стоит. Да и вообще… куда спешить? Позвоню Алле, и тогда все, а пока прогуляюсь по Амстердаму, я так его люблю. И он поехал в город. Но ничего, кроме отвращения, не ощутил. За те пять лет, что он тут не был, заметно прибавилось эмигрантов с востока и юга, а с ними и грязи, раздраженно думал он. Интересно все же, почему она сбежала? Ведь ей было хорошо со мной, так же волшебно хорошо, как и мне с ней…

Почему же тогда? И тут вдруг на глаза ему попалась уже знакомая реклама духов «Земляника». И он расхохотался с огромным облегчением. Все проще простого! Вчера она устала, напилась, впала в истерику, потом провела безумную и бессонную ночь.

Совершенно естественно, что наутро она выглядела кошмарно и не пожелала в таком виде показаться мне на глаза! Ну конечно! Все элементарно. Тогда зачем такая мелодраматическая записка? Она не протрезвела от любви и виски, а утром еще добавила. И уверена, что после этой ночи, после всего сказанного в эту ночь, я ее найду, примчусь за ней, а она к тому времени приведет в порядок свои мысли, чувства и, главное, лицо. И все у нас будет прекрасно, ну, может, она поломается немножко, а потом сдастся. Я на ней женюсь. Увезу ее от этого дурацкого Гриши с его камерным вокалом. И от седовласого жмота, который только на пять розочек раскошелился да на мороженое в уличном кафе. А может, и еще от кого-то, кого я не знаю… Опыт у нее, судя по всему, богатый… Видимо, много мужиков было… Нет, об этом я думать не буду, в конце концов, меня она считала мертвым… Говорят, кстати, такие браки бывают счастливыми — когда люди встречают свою былую любовь на закате… Да какой там закат? Хотя, наверное, все-таки уже закат, если так безумно потянуло к прошлой любви…

Ничего, пусть придет в себя, выспится, а завтра утром я явлюсь к ней, она же не знает, что мне известно, где она живет. Приду и просто позвоню в дверь! Чтобы у нее не было времени на всякие дурацкие метания. Приду и скажу: Ника, я люблю тебя, будь моей женой… Он прекрасно умел успокаивать себя, а как же иначе? И вот уже Амстердам вновь явился ему во всей своей прелести. Погуляю еще немного, потом пообедаю и не спеша поеду в Бонн, а завтра с самого утра — к Нике. И он продолжал бродить по городу, потом ему в голову пришла забавная мысль: эх, уж если терять свободу, то красиво. Он вспомнил какой-то фильм, кажется с Джулией Роберте, где героиня считала себя брошенной и несчастной, а герой, богатый и красивый, Ричард Гир, явился к ней с букетом… А я явлюсь еще и с кольцом, можно счесть его обручальным. Вот сейчас зайду и куплю ей кольцо, у нее такие тонкие пальчики, а колечко скромненькое, с гранатом. А я куплю ей с изумрудом, она же любит зеленое. И глаза ее вспыхнут от радости… Черт побери, это все так избито и пошло, но в этом-то и прелесть… Кажется, Ремарк писал, что все избитое и пошлое стало таким именно потому, что безотказно действует на людей. Дословно он эту цитату не помнил, но за точность мысли мог поручиться.

И он зашел в ювелирный магазин, где оказалась совершенно очаровательная продавщица. Он долго выбирал кольцо, и девушка по его просьбе примеряла одно за другим. У нее были красивые руки, и вся она была такая аппетитная. Он хотел уж было пригласить ее с ним пообедать, но в магазин явился дюжий голландец, по-видимому, бойфренд, лет двадцати пяти, и ему пришлось ретироваться. Но кольцо было куплено. Красивое, с изумрудом, окруженным мелкими бриллиантиками.

* * *

Утром он проснулся бодрым и, пожалуй, даже счастливым. Иногда он становился фаталистом. И это был как раз тот случай. Жизнь подбросила ему встречу с давней любовью, и не надо сопротивляться жизни. Пусть все будет именно так, а не иначе. Он явится к Нике с цветами и кольцом, он даже станет на одно колено и скажет, как Лютер: «Здесь я стою и не могу иначе!» И она все поймет… Она вообще все поймет… Я привезу ее к себе в Бостон, она начнет врастать в чуждую ей жизнь и среду и тогда поймет меня, как она сама любила говорить, «до донышка», поймет и окончательно простит. А в свадебное путешествие мы поедем на Таити. Но надо явиться к ней с самого утра, пока ее не унесло куда-нибудь с тем, седовласым… Надо застать ее врасплох! Хотя вряд ли после всего происшедшего она с утра куда-нибудь упорхнет. Она, наверное, вчера наглоталась успокоительных и еще спит… А я ее разбужу, пощекочу цветами, суну букет ей под нос, она откроет глаза и увидит белые розы…

Он вскочил, принял душ, побрился, выпил сок, достал новую рубашку, надел светло-серый костюм, позаимствовал у Томаса галстук, сам он в отпуск галстуков не брал. А что, я еще ого-го, с некоторым самодовольством подумал он, правильно Ника сказала, я не толстый, не лысый, а очень даже привлекательный мужчина средних лет. И сам рассмеялся. Кажется, я сдурел. Он вышел из дому и полной грудью вдохнул свежий воздух. Было солнечно и прохладно. Надо прежде всего купить цветов. Пожалуй, пойду к той милой женщине, у которой покупал розы. Из суеверия! Она все тогда про меня поняла, и, пожалуй, я даже смогу у нее спросить, какой букет следует дарить, когда делаешь предложение… Нет, это глупо в моем возрасте. Куплю белые розы, и дело с концом. Это всегда красивее всего. Может, конечно, магазин еще закрыт…

Магазин был открыт. Но тут вдруг он вспомнил старый романс, одну строчку — «Красная роза — эмблема любви». Отлично, значит, куплю красные!

За прилавком стояла нахальная Трудхен. Она его сразу узнала.

— О, доброе утро! Вам нужны чайные розы? — улыбнулась она.

— Нет, сегодня мне нужны красные!

— Вот посмотрите, у нас есть темно-красные, светло-красные, крупные, мелкие…

А она не такая уж нахалка, она даже милая, подумал он.

— Пожалуй, вот эти! — указал он на крупные длинные полураспустившиеся бутоны глубокого красного цвета с капельками воды на лепестках.

— И сколько штук? — Она окинула его слегка насмешливым взглядом и перешла на шепот:

— Вы с утра покупаете красные розы, на вас такой костюм, — наверное, собираетесь жениться? Идете просить руки, как выражались раньше, да?

Он радостно засмеялся и тоже шепотом ответил:

— Совершенно верно!

И через несколько минут вышел на площадь с роскошным букетом из одиннадцати роз (Трудхен сказала, что больше не надо) с какой-то еще белой и зеленой травкой. Дойдя до Томас-Манн-штрассе, он чуть замедлил шаг, сердце сильно забилось.

Я как мальчишка, ей-богу, сам себе подивился он.

Но вот и знакомая дверь. Он собрался с духом и позвонил.

— Кто там? — раздался голос из домофона.

— Извините, мне нужна Вероника Тимофеевна! — перешел он на русский, узнав голос Аллы, — Она уехала!

— Как — уехала, куда?

— Какая разница? Уехала, и все! — И Алла отключилась.

Вот это сюрприз… Уехала… Сбежала… Нет, не может быть. Когда она успела? Эта чертова кукла врет! Ника не велела ей открывать мне, вот она и врет. Ну нет, со мной такие номера не пройдут!

Он снова нажал на кнопку звонка и держал палец, не отнимая.

— Что вам нужно? — раздался опять голос Аллы. — Я же сказала, она уехала!

— Пожалуйста, впустите меня! Я вам не верю!

— Это ваши проблемы!

— Хорошо, тогда я сейчас буду стучать и с криком ломиться в дверь, вам это нужно?

— Я вызову полицию!

— Отлично, но пока она приедет, я успею перебудить всех соседей!

— Черт с вами! Открываю!

Он влетел в подъезд. Дверь одной из двух квартир второго этажа была уже открыта, и возле нее стояла Алла в шелковом халате.

— Входите, чтоб вас черти съели! — шепотом сказала она. Видимо, побаивалась соседей.

Он последовал этому не слишком радушному приглашению.

— Где Ника?

— Уехала, сказано же вам!

— Куда?

— В Москву! Где ж ей еще от вас спрятаться? Туда-то вы не помчитесь за ней, невозвращенец долбанный!

— Слушайте, почему вы мне хамите? — разозлился он.

— А что еще с вами делать? Я бы с наслаждением спустила вас с лестницы, да тут невысоко! Ну что вам надо? Для чего вы приперли этот мещанский букет?

— Мещанский? Почему мещанский? — растерялся он.

— Неважно! Ну что вам еще надо?

— Мне надо убедиться, что Ника уехала!

— А, вы не верите? Хотите пройтись по комнатам, заглянуть во все шкафы? Валяйте!

И она распахнула перед ним дверь небольшой комнаты, где стояла застеленная кровать.

— Тут жила Ника! Желаете пройтись по остальным, пожалуйста! Мама! Выйди на минутку, тут к нам с обыском пришли!

Из другой комнаты вышла пожилая красивая женщина, тоже в халате.

— Доброе утро, — растерянно пробормотал он.

Женщина окинула его оценивающим взглядом:

— Вы и есть Влад?

— Ну да…

— Идите, идите, можете заглянуть во все шкафы, я разрешаю! — дрожа от злости, твердила Алла. — И под кровать тоже!

— Аллочка, перестань, — поморщилась Белла Львовна. — Молодой человек, Ника действительно уехала, поверьте мне.

Ей он почему-то сразу поверил. У него опять невыносимо заболело под ложечкой, он даже скрючился.

— Что это с вами? Нечего тут трагедии разыгрывать, притворяйтесь где-нибудь в другом месте.

— Алла, он не притворяется. — Белла Львовна подошла к нему:

— Сядьте, что с вами? Где болит?

— Вот тут, — простонал он.

— С вами это бывает?

— Да.

— Нервное?

— Да.

— Понятно. Ну ничего, сейчас пройдет. — Она вышла и вернулась с какими-то таблетками и стаканом воды. — Вот выпейте, не бойтесь, я врач.

Ее спокойный и даже сочувственный голос был ему приятен. Он проглотил таблетки.

— А теперь вам надо прилечь, выпрямиться, идемте.

Она провела его в комнату и указала на диван:

— Лягте, расслабьтесь и расстегните ремень.

Он послушно все выполнил.

— Мама, я ухожу! — услышал он голос Аллы. — Вернусь, когда он свалит… не могу!

Громко хлопнула входная дверь.

— Почему она меня так ненавидит? — спросил он, когда Белла Львовна подошла к нему.

— У нее есть на то причины… — грустно проговорила она.

— Но она же меня не знает… И потом, я ничего плохого Нике не сделал, мы провели чудесный день, все было прекрасно… Я не понимаю… Я пришел просить ее руки… а она уехала… Это она от меня сбежала, да?

— Ну раз вы так разболтались, значит, вам немного легче?

— Да, спасибо. Не волнуйтесь, я скоро уйду.

— Наверное, так будет лучше.

— Вы тоже меня ненавидите, но клятва Гиппократа и все такое… да?

— Да нет, почему я должна вас ненавидеть? Мало ли что в жизни случается, мы все не без греха…

Просто Аллочка в свое время много сил положила, чтобы спасти Нику, и, казалось, ей это удалось, а тут вы…

Он сел на диване:

— Спасти? Вы сказали — спасти? Но от чего? Я ведь не знаю. Она мне ничего такого не рассказывала, она сказала, что у нее все нормально, что она три раза была замужем, а теперь живет с каким-то певцом…

— С певцом? С каким певцом?

— С камерным. Камерный певец по имени Гриша, которого она, видите ли, обожает…

— Гриша? Вы уверены?

— Ну она мне так сказала… Призналась, что поняла, будто вообще любить не способна, я спросил, а этого Гришу ты не любишь? Она сказала, что обожает…

— О господи, — как-то невесело рассмеялась Белла Львовна. — Вы знаете, кто этот камерный певец? Это ее кот Гришка! Она всегда утверждает, что он как-то необыкновенно поет…

— Кот? — поразился он. — В каком смысле — кот?

— В прямом. Сибирский здоровенный котище…

Она показывала его фотографию…

— Так… Значит, она наврала про певца… А что еще она мне наврала?

— Боюсь, что все.

— Но что? Что именно? Умоляю, расскажите…

— Не надо, лучше вам этого не знать, если Ника сама вам не сказала, я не вправе… Да и вообще она уж сделала свой выбор…

— Какой выбор? Какой выбор? — почему-то страшно испугался он.

Белла Львовна смотрела на него с жалостью.

— Я вас умоляю! Хотите, стану перед вами на колени? Расскажите мне, что там за тайны такие, объясните, почему она сбежала? Все ведь было так хорошо, так чудесно…

— Вам легче?

— Да, легче, спасибо. Вы хотите, чтобы я поскорее ушел?

— Нет, пожалуй, вам и вправду следует кое-что знать… Вот что, молодой человек, поднимайтесь.

Я сегодня еще не пила кофе, а без кофе я не живу.

Вы завтракали?

— Нет.

— Вам надо выпить горячего чаю и что-то съесть. Идемте на кухню, и после завтрака я вам все расскажу. А там уж вы сами будете думать…

Он с наслаждением выпил стакан горячего чаю, но есть не мог. А Белла Львовна медленно и задумчиво пила свой кофе. Он чувствовал, что сейчас услышит что-то тяжелое, что-то такое, что может отравить его спокойную жизнь… А может, уйти?

Не знал, и не надо. Ника сделала какой-то там выбор, ну и на здоровье, а я-то тут при чем? Но он сидел и умоляюще смотрел на старую женщину.

— Белла Львовна, к чему эти тайны? Расскажите все как есть, — наконец взмолился он. — Я так понимаю, что во всем этом вы вините меня, так, может, я смогу хоть отчасти оправдаться…

— У вас есть сигареты? — вдруг спросила она.

— Я давно бросил.

— Я тоже…

— Может, сбегать?

— Да нет, ни в коем случае… Просто тяжело заводить этот разговор…

Господи, что ж там такое?

— Не знаю, с чего и начать… Видите ли, когда вы решили остаться за границей, вернее, когда это стало известно, Ника, конечно, была убита, но ни одного худого слова в ваш адрес не только не сказала, но и другим не позволяла… Хотя многие от этого пострадали в вашем институте, да и саму Нику таскали в КГБ…

— Я ее спрашивал, она сказала, что ничего такого не было!

— Она не хотела вспоминать, боялась показаться вам неблагополучной, несчастной…

— Она несчастна? Из-за меня?

— Да нет, из-за себя скорее…

— Ее мучили гэбэшники?

— Тогда? Нет, то есть это было очень неприятно, но ничего такого уж страшного. Там тоже не сплошь идиоты сидели, поняли, что она просто наивная влюбленная девочка… Но вот потом, когда пришло известие о вашей смерти…

— Что тогда? — замирая, спросил он.

— Тогда она просто сошла с ума. Она повсюду и во весь голос заявляла, что вас убило КГБ, что вы, будущий великий ученый, выбрали свободу, а вас убили на взлете, ну и еще всякую такую гневную чушь… Ее пытались вразумить, но куда там! В результате ее выперли из института, но это бы еще полбеды… Эта дуреха связалась с какими-то сомнительными диссидентами, вела себя более чем неосторожно, я деталей не знаю даже, но, короче, ее арестовали, и в результате она оказалась в психушке…

— О господи!

— Она просидела там около полугода, ее мать и Марк Лернер сводили землю с небом, чтобы ее вытащить, но помогло то, что у нее обнаружили тяжелую форму туберкулеза и сочли за благо выкинуть из больницы. Вот тут-то мы и познакомились, я ее лечила. И с Аллочкой они вскоре очень сдружились, хоть я поначалу это и не одобряла.

Она не хотела лечиться, хотела умереть, она была сломлена совершенно, но Марк… Как же он ухаживал за ней, как любил… Они поженились, когда ей стало лучше, но ничего хорошего из этого брака не вышло…

— Об этом она мне говорила, но как-то вскользь, — потрясенно произнес он. — А что дальше?

— Дальше? Она ушла от Марка, жила с матерью, но вскоре у матери случился инсульт, ее парализовало, и Ника три года была буквально прикована к ней, денег не было, она как-то перебивалась, друзья помогали по мере сил, потом мать умерла — и Ника исчезла.

— Как — исчезла?

— Исчезла! Уехала куда-то, только изредка звонила… Оказалось, она жила в какой-то глуши, вышла замуж за провинциального художника, но потом вернулась и зажила довольно весело… Чересчур весело, я бы сказала…

— Что вы имеете в виду?

— Она ведь очаровательная женщина, страшно нравится мужчинам…

Он сглотнул застрявший в горле комок.

— Помню, я как-то попыталась ее вразумить, но она ответила: Белла Львовна, для меня был только один мужчина, я все пытаюсь полюбить другого, а у меня не получается… Ну а потом настали новые времена, и она невесть почему решила, что вы живы… Все твердила: вот увидите, он вернется, он меня найдет! И эта безумная идея пошла ей на пользу! Она вдруг изменила, резко изменила свою жизнь. Разогнала всех мужиков, пошла учиться, как будто готовила себя к встрече с вами. Потом начала делать кукол, и они имели большой успех…

Она даже стала неплохо зарабатывать, одним словом, взялась за ум. Но лет пять назад, мы тогда еще жили в Москве, Алла вдруг говорит мне: мама, по-моему, Ника пьет. Я стала к ней присматриваться и поняла — она действительно пьет, причем пьет одна, втихаря, что хуже всего… Но тут уж надо знать Аллу! Она подняла на ноги всех!

Он хотел спросить, почему Ника запила, но вдруг ясно понял, что услышит в ответ — потому что ты так и не появился, потому что она потеряла надежду. И не спросил.

— Мы с Аллой отвели ее к нашему другу, он врач-нарколог, у него свой метод, он лечит именно женщин. А он вдруг без памяти в нее влюбился.

И вытащил… Она все эти годы не пила. Алексей Николаевич преданно служил ей, хотя был женат… А недавно он развелся с женой и сделал Нике предложение, уже здесь, в Бонне. И она готова была его принять, но буквально в этот момент вы прислали свои дурацкие розы…

— К черту его! Я сам на ней женюсь! Я люблю ее!

— Вы опоздали… Ника мне все рассказала. Она поехала с вами, чтобы проверить себя, но это стоило ей таких нечеловеческих усилий — казаться веселой и спокойной, что она сорвалась…

— Но зачем надо было ломать передо мной комедию? Мы же с ней… Она единственное по-настоящему родное мне существо… И у нас…

— Вы хотите сказать, что у вас с ней все было отлично в постели? вдруг очень жестко проговорила старая женщина. — Тем не менее она бросилась к Алексею, и он увез ее в Москву. А мне она сказала, что поняла — она вас больше не любит.

— Врет! — закричал он. — Все она врет! Она так спасается от своей любви! Она с ним будет несчастна! А я сделаю ее счастливой, я замолю все грехи!

Белла Львовна долго и печально на него смотрела.

— Знаете, что еще она мне сказала перед отъездом? У меня с Владом все кончено, я поняла — если бы он меня просто бросил, я бы обиделась, разозлилась, но нашла бы в себе силы жить, а он объявил себя мертвым, и я сделала из него икону.

А оказывается, он просто пошутил… Но теперь я больше не хочу жить прошлым, мне еще не поздно начать сначала, а Алеша мне поможет… Вот так, молодой человек.

— И вы считаете, она это серьезно? Ерунда!

Умоляю вас, дайте мне ее телефон, я позвоню, я скажу, что люблю ее! Я сам не понимал, спрятал эту любовь, как Кощееву смерть… А теперь…

— Не надо, Влад, оставьте ее в покое. Она сломлена, ее нельзя пересаживать на новую почву Вы прекрасно жили без нее и дальше проживете. Не надо.

— Но вы все-таки дайте телефон.

— Зачем?

— Ну и не давайте! Думаете, я не смогу и без вас ее найти? Найду и буду с ней до конца жизни, любовь все лечит…

— По-моему, ваша любовь больше калечит.

— Да, вы правы. Но я должен загладить свою вину. Я поеду в Москву и скажу ей… Зачем, зачем она от меня все скрыла? Но я благодарен вам… Хорошо, что вы мне это рассказали.

— Не надо ехать в Москву, не надо, Влад! Во всяком случае, не делайте этого сгоряча, обдумайте все хорошенько.

— Спасибо вам, я пойду и подумаю…

Он встал и направился к двери, но вдруг остановился, словно споткнувшись:

— А вы уверены, что она не ждет меня? Не ждет, что я примчусь за ней, упаду в ноги и все такое?

— Разве можно быть хоть в чем-то уверенной, когда речь идет о любви? пожала плечами старая женщина.

Он вышел на улицу, чувствуя себя совершенно разбитым. Так, сказал он себе, я действительно должен сначала все хорошенько обдумать, один раз я уже поступил необдуманно… Он добрел до скамейки и сел. Смогу ли я теперь жить без нее?

Смогу, наверное, но это будет не жизнь… И вдруг откуда-то донеслась мелодия «Сказок Венского леса», его любимый вальс. Он заслушался и внезапно вспомнил: «И заслушаюсь я, и умру от любви и печали…» Почти в пятьдесят лет русский американец сидел один на лавочке в центре Европе и умирал от любви и печали.

Р. S. Разумеется, он не умер. Через час вспомнил, что сегодня у него еще маковой росинки во рту не было, встал и пошел в ближайшее кафе.

Умер-шмумер, лишь бы был здоровенький.

Примечания

1

Не знаю, что стало со мною Душа моя грустью полна. (Пер. нем. В. Левика)

2

Вечная женственность. (нем.)

Content

Вильмонт Екатерина
Умер-шмумер

Примечания