Антон Чижъ

Божественный яд

2 ДЕКАБРЯ 1904, ВТОРНИК, ДЕНЬ МАРСА

В нетопленой комнате, пропитанной тоскливым запахом давно нежилой квартиры, уже четверть часа сумерничал плечистый господин невысокого роста. Идеально пригнанный сюртук скрывал его излишнюю грузность. Он привольно разместился в дряхлом вольтеровском кресле, закинул ногу на ногу и покойно сложил руки на коленях.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что светский щеголь ожидает в тишине тайного и сладострастного свидания. Но опытный взгляд сразу отметил бы выправку спины и короткий ежик волос. Несомненно, господин в партикулярном платье больше привык к офицерскому кителю.

Где-то в стороне невидимой входной двери осторожно повернулся ключ. Господин вынул лепешку массивных часов, впрочем, дешевого польского серебра и одобрительно хмыкнул. Стрелки показали аккурат три часа пополудни. Тот, кого он ждал, отличался похвальной пунктуальностью.

Из-за занавески вынырнула стройная тень, остановилась и слепо огляделась. Наконец, заметив господина, устроившегося в затемненном простенке, тень кивнула, подхватила спинку венского стула и села на скрипучий краешек.

Жандармского корпуса полковник, а именно такой чин носил господин, ожидавший во тьме, не встал и не подал руки. Однако манкирование приличиями не смутило гостя.

Полковник позволил себе несколько ничего не значащих вопросов о здоровье и погоде, нетерпеливо пропустил ответы и сразу перешел к делу.

— Что нового у нашего протеже? — спросил он с удивительной интонацией, в которой искренний интерес смешался с начальственным равнодушием.

Тень, вполне привыкшая к мутным очертаниям собеседника, принялась подробно докладывать.

Полковник терпеливо слушал, ничем не выражая своего отношения. Он ни разу не кивнул, не поддакнул, не поддержал и не сказал: «Интересно!» или хоть: «Вот как?!» Дождавшись конца недолгого монолога, полковник не шевельнулся.

Фигура неуютно поерзала на деревянном седалище, но не посмела оборвать тягостное молчание.

— Благодарю вас, дражайший Озирис… — медленно проговорил полковник, по-военному одернув полы сюртука, — эта информация будет иметь значительный интерес. Но для вас есть особое поручение. Куда интереснее возни с попом Гапоном и его фабричной братией.

— Но позвольте, господин Герасимов…

— Не позволю, господин Озирис! — отрезал полковник. Из внутреннего кармана сюртука он вынул маленькую картонку фотокарточки и протянул ее.

Салонный снимок запечатлел дородного господина с обширной залысиной и жидким нимбом кудрявых волос. Господин сильно смахивал на самодовольного волжского купчика.

Тень, названная Озирисом, решительно возвратила карточку.

— Прикажете следить за гостинодворцами или сразу отправите в филерский пост?

— Упаси Бог! Вы для нас такой дорогой агент! Даже слишком… Получаете больше моего заместителя. Но это к слову… Однако я удивлен, что с вашим знанием человеческой натуры вы сделали такие поспешные выводы!

Господин Герасимов блестяще владел умением делать тонкие комплименты подчиненным. Как, впрочем, и дергать еще двумя рычагами управления человеческой натурой: страхом и деньгами. С Озирисом он предпочитал использовать лесть. Во всяком случае, агент сразу попался на заинтересованности.

— И кто же, с позволения сказать, этот упитанный сатир?

— Отставной профессор Петербургского университета Серебряков Александр Владимирович…

Полковник нарочно сделал паузу, как хороший рассказчик, интригующий публику. От него не ускользнуло то обстоятельство, что агент заинтересовался. Не давая возбужденному любопытству Озириса перегреться, Герасимов быстро изложил суть дела.

Четверть века назад Серебряков проходил свидетелем по делу студенческой террористической группы «Свобода или смерть!». Самого профессора тогда не удалось привлечь, так как прямых улик против него не нашли. Он продолжал преподавать под негласным надзором. Но три года тому назад, без видимых причин, его жизнь резко изменилась. Он вышел в отставку и занялся бесплатными общедоступными чтениями. Но вместо лекций по химии, которую он преподавал раньше, профессор стал просвещать общественность о… забытых богах ариев.

Тревогу вызывали и странные слухи из университетских кругов. Ученые мужи в кулуарных беседах болтали о Серебрякове с нескрываемым цинизмом, однако упорно распространялись слухи о том, что он открыл что-то в древних текстах. Сплетни, умноженные фантазией, передавали, что профессор якобы пытается создать философский камень или нечто подобное.

Филерское наблюдение доставляло также странные донесения. У себя на даче в Озерках профессор зачем-то завел корову, подолгу пропадал в полях и вообще что-то варил, смешивал и выпаривал на заднем дворе.

Слухи множились, а чем занимается Серебряков, оставалось загадкой.

— …Так что, дорогой Озирис, вам следует познакомиться с этим господином и выяснить, над чем же он работает. Такое дело осилите только вы! — закончил полковник на проникновенной ноте.

Но Герасимов слукавил. На самом деле сменить задание пришлось потому, что Озирис давно приносил откровенную липу. Видимо, революционное окружение отца Гапона раскусило предательство. Посему полковник был вынужден направить агента к самому легковерному врагу империи — русской интеллигенции.

Агент для приличия поломался, давая понять, что может и не согласиться, но под мягким натиском комплиментов благополучно сдался. Следующую встречу назначили на 2 января, а при любой срочности Герасимов просил телефонировать ему немедля.

Не прощаясь, Озирис исчез за занавеской. Хлопнула дверь черного входа. В квартире, которая много лет служила местом конспиративных встреч руководителей «охранки» и их личных агентов, начальник Петербургского охранного отделения Александр Васильевич Герасимов остался один.

Не зажигая свет, он прошел в прихожую, нашел пальто и накинул на плечи. Стоя в кромешной темноте, полковник почему-то подумал, что напрасно дал это поручение Озирису. Агент, конечно, толковый, но слабо поддается контролю, как бы дров не наломал. Герасимов, не боявшийся никого и ничего, вдруг ощутил смутное предчувствие надвигающейся беды.

31 ДЕКАБРЯ 1904, ПЯТНИЦА, ДЕНЬ ВЕНЕРЫ

1

Степан Пережигин, дворник дома № * по Третьей линии Васильевского острова, вчера с раннего вечера отправился в трактир Степанова выкушать чайку. Но, как на грех, повстречал вологодских мужиков — артельщиков-ледорубов. Земляки выпили за встречу, и время понеслось так весело, что за полночь половой выволок тепленького Степана на улицу за шкирку. В полном беспамятстве, на четвереньках Пережигин добрался до дворницкой, упал и забылся.

Он подскочил в седьмом часу утра от страшной догадки: ворота на ночь не запер! Если околоточный узнает, будет по шее, как пить дать.

Степан прислушался. Вроде во дворе тихо. Может, и пронесет еще. В углу на громадном деревенском сундуке, закрывшись старым одеялом, дремала жиличка.

Степан накинул тужурку, завязал фартук с бляхой и, прихватив лопату, выскочил во двор.

Снегу насыпало по щиколотку. Пережигин протопал до подворотни. Так и есть — распахнуты во всю ширь.

Дворник вышел на улицу, огляделся — околоточного нигде не было видно — и принялся сгребать снег к углу дома. Неожиданно лопата уперлась во что-то твердое.

Степан поднажал и замер.

Из сугроба торчал женский ботинок на шнуровке с маленьким каблучком.

Пережигин выронил лопату и, забыв снять шапку, перекрестился. Он отпрыгнул от снежной кучи, метнулся в одну сторону, кинулся в другую, ругнулся, вытащил из кармана свисток и дал две длинные трели.

— Степан, что шумишь, людям спать не даешь? — младший городовой Второго участка Васильевской части Иван Балакин запыхался от бега. Полчаса назад он вышел на утренний обход и уже собирался вернуться, когда услышал сигнал тревоги.

Бледный дворник показал на сугроб.

— Вона, что…

Городовой нагнулся, придерживая форменную шапку.

— Ах ты… — растерянно пробормотал он.

— Я и говорю… — веско поддержал дворник.

— Надо же, видать ночью замерзла. Шла, упала и околела.

— Видать, выпимши…

— А ты где был, стоеросина? — закричал городовой.

— Так, это как полагается, ворота запер и того…

— «Того»! Перегаром за версту разит! Чего стоишь, разгребай!

— Кто, я?! — дворник отшатнулся.

— Нет, я!

Пережигин мелко перекрестился, опасливо взялся за лопату и зажмурился.

— А ну-ка, погоди… — вдруг остановил его городовой.

Из снега, рядом с ботинком, виднелась окостеневшая кисть руки. И самое странное — руку к чулку прижимала серая тряпица.

— Так чаво, делать-то? — дворник так и застыл с лопатой наперевес.

— Так, Пережигин. Я здесь остаюсь сторожить. А ты дуй в участок, — мрачно проговорил Балакин.

— А зачем?

— Степан, ты что, белены объелся?! А ну, чтоб рысью!

Дворник кинул лопату и побежал со всех ног в конец Пятой линии, где находилось Управление второго полицейского участка Васильевской части.

2

Толпа зевак росла быстрее снежной лавины. Уже шестеро городовых с трудом осаживали публику, желавшую принять участие в уличном развлечении.

На середине проезжей части остановилась пролетка, из которой быстро, но косолапо выбрался господин довольно полного телосложения. Массивную, бычью шею плотно укутывало теплое кашне. Мягкий котелок смотрелся несколько маловатым на большой, коротко стриженной голове. Поднятый меховой воротник добротного пальто закрывал от ветра крупный затылок. Господин носил густые, но аккуратные усы. При ходьбе он заметно горбился.

Городовой Романов отпихнул двух нахальных приказчиков и толкнул плечом напарника.

— Балакин, а это кто пожаловал? — тихо спросил он.

— Разве не знаешь?

— Я-то на службе первый год…

— Это же сам Ванзаров!

— А, ну да… осади, народ, неча тут смотреть, расходись! — замерзший Романов, так и не поняв, кто же это такой, стал согреваться, толкая любопытных.

Коренастый господин, в котором городовой узнал чиновника особых поручений сыскной полиции, кивнул участковому приставу Андриану Щипачеву, страстно желавшему выразить служебное почтение, и попросил фотографа полицейского резерва поскорее заканчивать с протокольным снимком.

Фотограф расставил треногу, вспыхнул магнием и отошел в сторону.

Сыщик грузно присел на корточки и осторожно смахнул тонкий наст подмороженного снега.

Оказалось, что скрюченная рука и ботинок торчали из плотного куля небеленой материи, концы которого стягивал бантик узла. Простая вязка поддалась легко. Ванзаров осторожно раздвинул полы материи, раскрывая тряпичный кокон.

Тело было согнуто пополам. Остекленевшие глаза прикрывала рваная сеть темных волос. Рот широко раскрыт. Бледная кожа подернута патиной инея. Видимо, бедняжка лежит с глубокой ночи.

Толпа притихла. Кто-то пронзительно охнул. Смерть женщины кажется чувствительной публике особенно ужасной. Но для сыщика неприятная находка выглядела обычно.

Ванзаров подумал, что, скорее всего это самая тривиальная история. Девицу укокошили в одном из ближайших домов и под покровом ночи вынесли на улицу. Убийцу что-то спугнуло, и он бросил тело у первого попавшегося угла. И найти преступника труда не составит.

Околоточные обойдут соседние кварталы, и через день, может быть два, узнают, откуда пропала барышня. А потом найдут ее дружка. Доставят в участок, снимут допрос. Он даст показания. И все. Так просто, что сыскную полицию можно и не вызывать. Девчонку только жаль, молодая, на вид не больше двадцати. Одета не богато, но чисто. Точно не проститутка. Видать, решила повеселиться под Новый год и так плохо кончила!

И хоть Ванзаров при осмотре не заметил раны от ножа или следа от удавки, он не сомневался, что дело произошло именно так. Лишь одно показалось несколько странным: барышне натянули полушубок на одну руку. Платок же и меховую шапочку просто положили рядом с телом. Видимо, убийца в панике сначала решил одеть жертву, но, потеряв обладание, бросил как есть.

Стараясь не закряхтеть, сыщик встал и отряхнул с перчаток снег.

Фотограф спросил, может ли он продолжить съемку. Ванзаров отступил и налетел спиной на пристава. Щипачев подобострастно кашлянул, поддерживая начальство.

— Родион Георгиевич, желаете допросить свидетеля, нашедшего жертву? — услужливо предложил он.

Ванзаров смутился собственной неловкости и буркнул что-то неразборчивое.

Тут же, по мановению руки пристава, к нему подвели Пережигина. Оробевший дворник понуро стянул шапку.

— Ты, братец, нашел? — дружелюбно спросил Ванзаров, глядя снизу вверх на верзилу.

— Я, вашбродь…

— А скажи-ка, э-э-э…

— Степан.

— …Степан! Ночью ничего не слыхал?

— Ничегошеньки… — Пережигин отвел глаза. — Как ворота запер, так тихо.

— И что, никто из жильцов поздно не возвращался и калитку не отпирал? — удивился сыщик.

— Как ворота запер — никого!

— Запер, говоришь? А что же вон там, в подворотне, на снегу след остался? Под утро ты их запер, не рассказывай мне сказки, голубчик.

Этот важный господин говорил так просто и беззлобно, что Степана ни с того ни с сего пробрала совесть. Вместо упрямого запирательства он шмыгнул носом, растер лапой глаза и признался в преступном небрежении.

Сыщик понял, что список поиска придется расширить, включив в него и этот дом.

Пристав сверлил Степана взглядом, обещавшим нерадивому дворнику изрядную взбучку. Но Ванзарова это уже мало интересовало. Он собрался благополучно откланяться, оставив обычные распоряжения, и лишь на всякий случай спросил:

— Степан, а не вашего ли дома квартирантка?

Дворник набрал воздуху в грудь, решительно шагнул к трупу, нагнулся и вдруг удивленно присвистнул:

— Так это ж… ей богу, она…

Маленькую удачу Ванзаров принял как должное. Значит, дело еще проще. Личность, считай, установлена.

— Никак, барышня знакома? — изобразив несказанное удивление, спросил он. — Как звать? Где проживает? Докладывай!

— Как звать, не знаю… — шмыгнув носом, солидно заявил Степан. — И где, значит, проживает — тоже неведомо.

— Ах ты… — от возмущения пристав влепил крепкое словцо.

— А вот к кому в гости захаживала — видал… — мстительно закончил Пережигин. Он нарочно тянул резину, со значением заглядывая в глаза «доброго барина». И сыщик сразу понял, куда клонит дворник.

— Ну, Степан, не томи… А я похлопочу, чтобы господин пристав отменил наказание. Так ведь, Андриан Николаевич?

От возмущения Щипачев выдавил лишь бессильный хрип.

— Значит, девица энта, уже с полгода ходють в пятую квартиру… — начал осмелевший дворник.

— Вчера была? — перебил Ванзаров.

— Вот вчера не приметил, не обессудьте! А так, раз пять за неделю.

— К кому ходила?

— Известно к кому. К господину Серебрякову, профессору!

Видно, судьба приготовила Ванзарову лучший новогодний подарок: самое быстрое раскрытие убийства в истории петербургской сыскной полиции. Ведь тут сразу видно: это дело рук неопытного, а значит, слабовольного преступника. Хотя, право, как-то странно…

Пристав в сопровождении двух городовых и Пережигина был немедленно отправлен с приказом привести названного господина, вынув хоть из постели. Сыщик резонно понадеялся, что, увидев жертву, душегуб испытает глубокий шок и признается в содеянном.

3

Подъехала медицинская карета.

Санитары уже положили носилки на снег, но Ванзаров попросил их пока не трогать девушку и лишь прикрыть ее простыней.

Толпа зевак заметно поредела. На морозе зрелище требуется поинтересней.

Сыщик подошел к телу и еще раз всмотрелся в заледеневшее лицо. Неожиданно что-то странное показалось ему в этом простом преступлении. Родион Георгиевич не мог понять, отчего вдруг у него появилось необъяснимое беспокойство.

В полиции у коллежского советника Ванзарова сложилась репутация везунчика. Ему доставались самые тяжелые, самые запутанные и гиблые дела, от которых, как могли, открещивались другие чиновники. А он впрягался и рыл, как бур, пока виновный не оказывался за решеткой. Он не боялся крови, грязи и долгих, утомительных розысков. Родиона Георгиевича подстегивала любовь к ловле преступников, которая не успела остыть за пять лет службы в столичном сыске. Он любил слово «сыщик» и был уверен, что победит любого противника.

Но сейчас Ванзаров почувствовал сомнение. Ему вдруг показалось, что он столкнулся с чем-то, на что у него не хватит сил. Глядя на скрюченное тело, опытный сыщик вдруг осознал, что… боится! Не трупа, а того, чем может закончиться расследование. Интуиция выдала сигнал тревоги. Ванзаров не мог объяснить, откуда взялся этот пронизывающий страх. Как будто за спиной поднялись тени забытых демонов!

А между тем пристав уже толкал к нему господина без шапки, зябко кутающегося в незастегнутую бобровую шубу и изрыгающего обильные проклятия.

Родион Георгиевич позволил себе пять секунд молчания, чтобы получить первое впечатление от подозреваемого: невысокий мужчина, глубокая залысина, редкие курчавые волосы помечены сединой, всклоченная борода. Обширная синева разошлась под глазами. И это — профессор?! Нет, скорее запойный комик провинциальных театров.

— Как вы смеете, болваны, остолопы, вытаскивать больного человека на мороз, мерзавцы! — прохрипел господин простуженным голосом. — Надо, господа, дело делать, а не произволом заниматься!

— Если не ошибаюсь, доктор Серебряков? — вежливо спросил сыщик.

— Профессор! Вы что за субъект, позвольте спросить?

— Ванзаров, сыскная полиция, — Родион Георгиевич прикоснулся к котелку.

— Какое хамство! Я болен и требую меня немедленно отпустить. Я буду жаловаться вашему начальству! — профессор плотнее запахнул шубу. Он стоял на снегу в тапках на босу ногу, укрывая шубой ночную пижаму. Пристав Щипачев выполнил приказ слишком буквально.

— Маленькая формальность! — проговорил Ванзаров исключительно вежливым тоном и приподнял край простыни. — Извольте взглянуть… Это вы убили даму?

Разозленный господин повел себя совершенно неожиданно. Он замер с выпученными глазами и открытым ртом и тут же, схватившись за нечесаные остатки шевелюры, истошно завопил:

— О владыка сущего! О Сома милостивый! За что?! Машенька!

4

Профессор выглядел подавленным. Ванзаров пожалел больного старика и не повез его в участок на допрос. Серебряков, размазывая замерзающие слезы и всхлипывая, безвольно поплелся в дом. Его голые пятки глубоко проваливались в снег, но, кажется, он не замечал холода.

Из прихожей профессор направил сыщика прямо в свой кабинет. Все стены полутемной комнаты с плотными зелеными шторами на окнах до самого потолка закрывали стеллажи с книгами. Тускло блестело потертое золото корешков. Судя по названиям, которые Ванзаров успел разобрать, профессор собрал отличную библиотеку по мифологии и магии. В воздухе явственно ощущался какой-то необычный запах.

Кафельная печь совершенно не грела. Родион Георгиевич пожалел, что снял пальто.

Профессор укутался в шотландский плед и уселся в жесткое, скрипучее кресло. Прямо над его головой висела репродукция с гравюры Рембрандта: доктор Фауст вызывает светящийся шар с магическими письменами.

Под светом настольной лампы с широким абажуром Серебряков смотрел на сыщика как зверек, загнанный в угол. Он перестал рыдать, но часто и тяжело дышал.

— Что вам еще надо?! — злобно проговорил профессор, даже не предложив гостю сесть.

— У вас инфлюэнца? — с сожалением спросил сыщик.

— Нет, мой организм… прошу вас, ближе к делу! Вы, кажется, спросили, не я ли убил Машеньку? Так вот вам мой ответ на все ваши мерзкие вопросы: нет и еще трижды — нет! А теперь — убирайтесь!

Ванзаров простил хамство, сохраняя исключительный дипломатизм.

— Позвольте узнать фамилию… Марии? — спросил он.

— Ланге.

— Кем она вам приходится?

— Хорошая знакомая.

— Вы женаты?

— Нет, я никогда не был женат. Я не считал возможным перейти мост, который отделяет любовницу от жены. Можно считать… она была моя ученица. И помощница.

— Что-то вроде секретаря? — уточнил Ванзаров.

— Она была единомышленником и… другом. — Серебряков вновь всхлипнул. — У нее тяжелая судьба. И я считал своим долгом всегда помогать ей, чем только мог. Впрочем, это теперь уже не важно.

— Как давно вы с ней знакомы? — продолжил сыщик.

— Не помню… может быть, год, два, какая разница!

— А где познакомились?

— На моих лекциях, естественно!

— Прошу прощения, не успеваю следить за новинками науки: то, знаете, труп найдут, то ограбят кого-нибудь. Столько работы! А что вы читаете? — пригладив усы, Ванзаров изобразил глубокий интерес.

— Историю религий, — неприязненно ответил профессор.

— О! Вы популярный богослов?

Профессор взорвался.

— Вон! Немедленно вон! — заорал он.

Взрыв негодования быстро исчерпал его силы. Серебряков задохнулся и закашлялся.

— Вам подать воды? — спокойно спросил Ванзаров.

— Вы, полицейские, лезете с грязными лапами в душу человека, у которого погиб близкий друг! — прохрипел красный от негодования Серебряков.

— Прошу прощения… — начал Родион Георгиевич.

— Не надо! — резко оборвал профессор. — Не притворяйтесь дураком, Ванзаров! Выпускник Петербургского университета не имеет морального права так низко опускаться!

Сыщик не мог вспомнить другого случая, когда бы он растерялся на допросе. Но этому маленькому, полуживому человечку удалось привести его в замешательство.

— Откуда вы знаете…

— Сколько бы лет ни прошло, педагогу не забыть подающего такие надежды студента юридического факультета! На вас молились все преподаватели! И чем вы кончили? Сыскной полицией! Какой позор! — профессор злобно фыркнул.

Ванзарову потребовалось все самообладание. Ну, конечно! Как он мог запамятовать. Лекции тогда еще доцента Серебрякова не были столь популярны, как чтения Менделеева, Бутлерова и Фаворского, но определенную известность в студенческих кругах он имел. Правда, за это время бывший доцент здорово изменился.

— Ах да! Вы преподавали на химическом факультете! — воскликнул Ванзаров. — Вместо скучных формул — зажигательные идеи о всеобщем братстве, равенстве и свободе. Прошу прощения, если перепутал порядок слов, в полиции несколько тупеешь!

Родион Георгиевич никогда не прощал обиды. И на удар отвечал ударом. Серебряков сел в кресле поудобнее и уперся руками в стол.

— Вы слуга империи, вам меня не понять. Задавайте вопросы и уходите.

— А если я очень хочу понять вас, профессор?

— Вы? Не смешите! Разве может жалкий обыватель понять великий замысел Фауста! Его мечту! И жертвы, которые он принес ради нее!

— И даже Марию Ланге?

— Нет! Нет! Нет! — из последних сил просипел профессор.

— Тогда, будьте добры, домашний адрес барышни Ланге.

— Я не знаю ее адреса! Мне этого было не нужно! Она приходила ко мне сама, когда хотела, мы беседовали, обсуждали… — Серебряков оборвал себя на полуслове.

— Когда Ланге приходила последний раз? — сдержанно спросил сыщик.

— Не помню. Кажется, третьего дня… — профессор поерзал в кресле.

— А вчера вечером?

— Меня не было дома.

— Где вы проводили вечер?

— Преподаватели Бестужевских курсов пригласили меня на праздничный бал. Я не мог отказаться. Вернулся довольно поздно. И лег спать. А утром проснулся от страшного грохота, устроенного вашим жандармом.

— Бестужевские… это здесь, недалеко, на Васильевском? — как бы вспоминая, проговорил Ванзаров.

— Да, на Десятой линии. Меня видели сотни людей! Коллеги поднимали тост в мою честь. Я не возвращался ночью в маске, чтобы… — профессор подавил рвавшийся всхлип.

С некоторым сожалением Родион Георгиевич подумал, что у старика верное алиби. Хотя подозрения с него отнюдь не сняты. Просто искать придется дольше.

— Когда вы вернулись домой, ворота были закрыты? — спросил Ванзаров.

— Понятия не имею! Я мало обращаю внимания на бытовые мелочи.

— У меня последний маленький вопрос. Кто мог убить Марию Ланге, и почему ее бросили около вашего дома?

— А вот это, господин сыщик, умоляю вас выяснить как можно скорее! И поймайте убийцу! Надеюсь, теперь все?

Ванзаров поклонился. Идя мимо книжного шкафа, он заметил фотокарточку, небрежно воткнутую между томами. Из любопытства, он быстро вынул снимок. Среди нескольких персонажей и самого Серебрякова была запечатлена Мария Ланге. Но фотография оказалась необычной. Даже на редкость странной. И можно сказать, неожиданной.

— Как вы смеете, немедленно отдайте! — закричал профессор.

Сыщик успел подробно рассмотреть карточку и протянул ее Серебрякову:

— Тоже ваши ученицы?

— Вас это не касается! Прощайте! — злобно крикнул профессор.

Уже в дверях квартиры, надев пальто, Ванзаров обернулся:

— Отчего вы не держите кухарку?

— Я ее выгнал, — буркнул профессор.

— Воровала?

— Нет. Надоело терпеть глупую бабу. Да еще и глухонемую.

— Попрошу, господин Серебряков, никуда не отлучаться из города. Вы нам можете понадобиться…

Дверь с грохотом захлопнулась перед носом Родиона Георгиевича.

5

Во дворе переминались с ноги на ногу замерзший околоточный, ожидавший указаний от сыщика, и Пережигин, но Ванзаров подошел к дворнику.

— Степан, а что, профессор давно кухарку выгнал? — спросил он.

— Да уж, почитай, десятый день как…

— И куда она делась?

— Живет у меня в светелке. Куда ей идти? Глухая и немая, — дворник жалостливо шмыгнул.

— И жена не против? — удивился сыщик.

— Так померла моя хозяйка, — Степан перекрестился, — уж года два тому. А так хоть живой человек. Да и жалко убогую. Много не ест, а по двору помогает.

— Я разрешил, ваше благородие, пусть поживет убогая. Но если прикажете… — околоточный демонстрировал служебное рвение.

— Нет-нет, все правильно… А сбегай-ка, Степа, за своей приживалкой, — Ванзарову из любопытства захотелось посмотреть на женщину, которая согласилась терпеть вздорного профессора.

— А чего бежать, вон она, — ткнул пальцем дворник.

Сгорбленная старушка, плотно обмотав голову драным платком, прижалась к двери дворницкой. Она настороженно смотрела на полицейских. Ванзаров махнул, подзывая ее.

Немая подошла, поклонилась в пояс.

Родион Георгиевич нагнулся к низенькой старушке.

— Как звать? — закричал он прямо в ухо.

Женщина подняла сморщенное личико, улыбнулась и издала тихий стон.

— Глухая — одно слово. Я тут давеча самовар уронил, так она даже не шелохнулась! — дворник гордился, что его приживалка совершенно ничего не слышит.

Ванзаров махнул рукой, отпуская калеку. Она как-то странно глянула, будто запоминая сыщика, повернулась и смиренно засеменила к дворницкой.

— Какие будут приказания, господин Ванзаров? — околоточный прямо рвался в бой.

— Обойти квартиры, опросить жильцов, может кто что видел. Действуйте как обычно! — сыщику явно не понравился этот выправной служака.

В этот момент во двор почти вбежал невысокий, сухощавый мужчина, с тонкими чертами лица и острым, прямым носом. Господин носил короткие черные усики. Несмотря на мороз, он не повязал шарф, а белый воротничок рубахи плотно стягивал галстук черного шелка.

— Здравия желаю, господин Джуранский! — околоточный резво козырнул.

Вбежавший господин машинально поднес руку к шляпе, чтобы отдать честь, но вовремя спохватился и просто кивнул.

— Родион Георгиевич, что ж вы меня не захватили, я б помог?! — слегка обиженным тоном сказал он, пожимая протянутую ладонь Ванзарова.

— Пустяки, Мечислав Николаевич, хватит того, что меня из постели подняли. В общих чертах суть дела знаете?

— Да, пристав успел рассказать…

Ванзаров тут же поручил своему лучшему помощнику, за глаза прозываемому в сыскной полиции Железным Ротмистром, массу дел. Во-первых, выяснить в адресном столе, где проживала девица Ланге. Во-вторых, точно установить, до какого часа профессор Серебряков присутствовал на балу Бестужевские курсов. В-третьих, организовать смену филерского наблюдения за домом. А в-четвертых, выяснить по картотеке, не проходил ли профессор по каким-нибудь, пусть даже самым незначительным, делам. Родион Георгиевич постарался, чтобы поручений хватило на весь день.

— Сделаем! — ротмистр деловито насупился и тут же хлопнул себя по лбу. — Что ж я… вас же Лебедев срочно просит прибыть в участок!

6

Штабс-ротмистр Особого отдела полиции Юрий Жбачинский считал, что общение с агентом должно напоминать игру и украшаться шпионской романтикой. Для этого он не жалел сил и выдумки. До сих пор удача ему благоволила. Ни один из его агентов не был разоблачен. А ведь они работали не с обычными уголовниками, а с безжалостными террористами-революционерами.

Политический сыск для Жбачинского был не просто службой. Он занимался борьбой с врагами империи с такой страстью, на какую вообще способен офицер секретной полиции за скромное жалованье полторы тысячи годовых.

Но сегодня у него было свидание с малозначительным агентом Дианой. Штабс-ротмистр назначил встречу в квартире на Крюковом канале, которую снял для таких надобностей. Агент новенький, задание получил первое, что-то вроде учебного боя. Жбачинскому хотелось как можно скорее получить отчет и сразу направиться на прием Департамента полиции в ресторане «Дононъ».

Штабс-ротмистр настолько несерьезно относился к Диане, что позволил себе опоздать на четверть часа, наслаждаясь коньяком и воздушными пирожными в «Cafe de Paris» в Пассаже.

Когда он явился, Диана уже задернула шторы и включила электрический свет. Не снимая пальто, Жбачинский сразу прошел в комнату с большим круглым столом, которая считалась гостиной.

— Прошу прощения, Диана, срочное совещание.

Девушка не ответила.

— Ну-с, что у нас нового за прошедшие двадцать три дня? — Жбачинский точно помнил, когда у них состоялась последняя встреча.

Он не обратил внимания на нездоровый вид агента. Более того, штабс-ротмистр искренне считал, что симпатичной женщине бледность к лицу. А Диана была очень симпатична. Но Жбачинский не позволял себе смешивать работу и страсть к женщинам.

Диана по-прежнему молчала.

Штабс-ротмистру захотелось закончить эту ненужную встречу.

— Голубушка, если у вас нет новостей, не беспокойтесь. Я пойму. Поработайте еще месяцок с профессором, а если ничего не накопаете, мы для вас что-нибудь придумаем! — он приветливо улыбнулся.

Но не дождался ответа.

— Ну, хорошо, — Жбачинский встал, решив, что с Дианой все понятно. Обычная пустоголовая кукла, захотела поиграть в шпионов. У нее ничего не получилось, и барышня не знает, как выкрутиться. — Давайте договоримся: недельки через две, ну, числа 15 января, встретимся здесь, и, может быть, у вас будет что рассказать. А сейчас позвольте откланяться.

Жбачинский даже протянул руку через стол.

Диана посмотрела прямо в глаза штабс-ротмистру.

— Юрий Тимофеевич, я не знаю, как вам сказать. То, что я узнала, представляет страшную опасность, это такое… такое… — голос Дианы задрожал, но она справилась с волнением.

— Ну-с, и что же такого трагически страшного вам удалось узнать? — Жбачинский постарался сказать это как можно мягче и дружелюбней.

— Я вам все расскажу, все… — Диана по-детски всхлипнула. — Только, пожалуйста, прошу вас верить всему, что я скажу. Дайте честное слово, хорошо?

Жбачинский едва не рассмеялся.

— Честное офицерское слово, Диана, поверю каждому слову!

Диана тяжело вздохнула и начала…

7

Чтобы тела, лежащие на металлических полках, не портились, в мертвецкой Второго участка Васильевской части постоянно хранились большие бруски льда. Их закладывали на все секции стеллажа, а оставшиеся держали горкой под мешковиной. Даже летом здесь было так холодно, что полицейские, прежде чем войти, накидывали шинель.

Середину мертвецкой занимал большой анатомический стол из цельной плиты белого мрамора. Сверху падал свет стосвечовой электрической лампочки, свисающей на длинном шнуре под треугольным жестяным абажуром.

Доктор Горн, врач участка, с удовольствием сделал глоток горячего чая с коньяком. Сегодня ему посчастливилось ассистировать звезде российской экспертной криминалистики — самому Лебедеву!

— Ну, и что вы скажете, Аполлон Григорьевич? — спросил он выдающегося специалиста.

В огромной лапе Лебедева изящная фарфоровая чашечка выглядела крошечной игрушкой. Клеенчатый фартук на величественном пузе криминалиста болтался, как легкий передник горничной. Его величественная фигура с ухоженной бородкой производила незабываемое впечатление.

Аполлон Григорьевич отличался отменным здоровьем, обожал сигары, красивых женщин и широкой горстью черпал в жизни все, что хотел. Но мало кто знал, что балагур, произносящий за столом роскошные тосты, на службе занимается вскрытием трупов, определением ядов, разбором почерков, оценкой улик и нахождением причин смерти жертв разнообразных преступлений.

Лет двадцать назад Лебедев принял активное участие в создании первого в России антропометрического кабинета при Департаменте полиции. В нем проводились измерение и фотографирование преступников по системе Альфонса Бертильони, именуемой «бертильонажем». Замерив человека по одиннадцати параметрам, его фотографировали в анфас — профиль и составляли учетную карточку. С помощью бертильонажа Аполлон Григорьевич выявил несколько преступников, живших под чужими именами.

А еще Лебедев живо интересовался новинками криминальной науки, особенно дактилоскопией. В Европе дактилоскопия уже стремительно вытесняла бертильонаж, а в России с начала века появилась лишь пара обзорных статей. Лебедев начал снимать отпечатки пальцев и пытался сам построить систему их распознавания.

— А что, Эммануил Эммануилович, мне сказать! Сами все видите. Крайне интересный случай, да. Не закурить ли нам по сигарке? У меня отличные! — Эксперт хлопнул участкового доктора по плечу, отчего тот присел.

Горн смутился. Инструкция категорически запрещала курение в любых помещениях участка, а особенно во врачебной части и мертвецкой. Но отказать доктор не мог.

Дверь распахнулась, спасая Горна от служебного проступка, и в мертвецкой появился запыхавшийся Ванзаров.

Лебедев радостно приветствовал сыщика, поставил на край мраморной плиты чашку и красивым жестом смахнул простыню, обнажив лежащую до пояса.

— Прошу! — торжественно заявил он.

— А вы что же, ее отогревали, чтобы выпрямить? — с легким удивлением проговорил Родион Георгиевич.

— Да уж, коллега, вечно от вас поступает лежалый товар! — Эксперт хмыкнул. — Пришлось повозиться, мышцы надрезать.

На теле Ланге свежие следы вскрытия уже зашили суровой ниткой. Только сейчас Ванзаров понял, что ему показалось таким необычным в лице жертвы. А ведь ее рот — улыбался! В это трудно поверить, но нижняя челюсть не отвалилась, а держалась на растянутых в улыбке мышцах лица.

— Аполлон Григорьевич, что за срочность?

Лебедев выдержал паузу и подмигнул смущенному доктору Горну.

— Ну как, коллега, расскажем этому талантливому джентльмену, что мы нашли? Так вот… — шутливый тон Лебедева сразу испарился, — начнем с того, что вас должно больше всего интересовать, — причина смерти…

— Безусловно!

— Таковой не обнаружено!

— Аполлон Григорьевич! — страдальчески простонал Ванзаров.

— Я не шучу… — криминалист скрестил руки на фартуке. — На теле нет следов от ударов или порезов. Внутренние органы не подвергались воздействию. Кровоизлияния нет ни в брюшной полости, ни в легких, ни в черепе. Никаких признаков удушья. Согнулась она в три погибели, судя по всему, сама. Позвоночник не поврежден. Явных следов отравления нет. Такое впечатление, что здоровый организм просто выключили. Как будто фокусник приказал: «Умри!» — и кролик мгновенно умер.

Родион Георгиевич опять ощутил необъяснимый страх. Интуиция вновь шептала, что это не простое убийство. Здесь скрывается тайна, которая, может быть, не по силам сыщику сыскной полиции. Ванзаров тряхнул головой.

— Но хоть что-нибудь вам удалось установить? — спросил он.

— Извольте. В желудке жертвы я нашел следы жидкости, которую она пила незадолго до смерти, — спокойно сказал эксперт.

— Это яд?!

— В том-то и дело, что нет!

Доктор Горн решил напомнить о своем присутствии.

— Я совершенно согласен с выводами Аполлона Григорьевича! — сказал он.

— Спасибо, коллега, а то эти сыщики такие недоверчивые! — Лебедев бережно похлопал маленького доктора по плечу. — Перед самой смертью дама пережила нервное возбуждение, которое привело к резкому увеличению жизнедеятельности организма.

— Вы имеете в виду предсмертную улыбку? — уточнил Ванзаров.

— Я имею в виду, что перед кончиной она скакала как горная козочка и парила в небесах радости! — Лебедев развел руки, изображая крылья.

— А потом ее выключили, сложили вдвое и упаковали в холстину?! — зло добавил Ванзаров.

— Вы абсолютно правы! — криминалист говорил совершенно серьезным тоном.

Если бы все это сообщил не Лебедев, то Родион Георгиевич, несомненно, принял выводы эксперта за полный бред. Он ожидал улики, изобличающие Серебрякова, а не новые загадки.

— Чушь какая-то… — буркнул себе под нос сыщик.

— Поверьте, подобное беспокоит и меня. Если появилась жертва, которая умерла непонятным образом, я могу сделать вывод, что… помогите-ка мне, коллега… — Лебедев повернулся к ассистенту.

— Кто-то нашел бесследный способ убийства! — заторопился Горн.

— Вы представляете, что это значит? — понизив голос, спросил Лебедев.

— Спасибо, Аполлон Григорьевич, сделали мне хороший подарок на Новый год! — поклонился сыщик.

— Как говорится, чем могу! Но это, дорогой Ванзаров, только начало представления. Взгляните-ка сюда…

8

Сначала Жбачинский слушал агента просто для очистки совести. Потом решил, что Диана сошла с ума или нагло врет. Но чем больше она рассказывала, тем серьезнее становился штабс-ротмистр. Неожиданно он понял, что поймал не просто удачу. Это дело может стать фантастическим успехом. Даже если в рассказе барышни, хлюпающей носом, половина правды, это значит, что Особому отделу удастся не только утереть нос «охранке», но и предотвратить такую беду для государства, по сравнению с которой все революционные террористы — невинные детки.

К концу рассказа агента Жбачинский забыл о приеме в «Дононе». Он почувствовал азарт охотника и дрожь радостного возбуждения.

— Вы верите мне, Юрий Тимофеевич? — Диана смотрела на Жбачинского со страхом и надеждой.

— Не знаю, что и сказать. Слишком все фантастично.

— Значит, вы мне не верите?

— Я — да, но поверит ли начальство, вот в чем вопрос. Что еще мы можем предъявить, кроме ваших показаний?

— Вот что! — Диана поставила на стол маленький хрустальный флакончик, наполненный мутно-зеленой жидкостью.

— Это оно? — спросил Жбачинский как можно более равнодушно.

— Да…

— А выглядит совершенно безобидно… ну, да ладно. У него есть еще?

— Кажется, да…

— И где Серебряков хранит эту жидкость? — поинтересовался штабс-ротмистр.

Диана пожала плечами.

— А он вел какие-нибудь записи?

— Я не видела. Он всегда говорит, что секрет смеси доступен каждому, он написан в древнем гимне. Его надо только правильно понять.

Жбачинский задумался. Если один профессор смог расшифровать состав, значит, подобное открытие может сделать и другой. Надо срочно принять меры, чтобы все осталось в строжайшей тайне.

А вот что делать с Дианой?

Она стала тайным агентом случайно. Год назад приехала в Петербург из малороссийского городка поступать на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов, чтобы получить аттестат учительницы. Но как-то раз, идя по Литейному проспекту, увидела, как два негодяя напали на пожилую даму, вырвали из рук сумочку и скрылись в проходном дворе. Городовой попытался бежать за ворами, однако быстро утомился и махнул рукой.

Диана немедленно пришла в ближайший полицейский участок, рассказала о возмутительном происшествии и заявила, что хочет поступить в отделение охраны порядка. Дежурный чиновник от удивления чуть не упал со стула. Но в участке как раз находился Жбачинский.

Обычно в отдел не принимали людей, которые сами предлагали свои услуги. Со времен основания Особого отдела легендарным Леонидом Ратаевым ни один человек не был принят в агенты по личной инициативе. Отдел всегда сам приглашал тех, кто был ему интересен. Или человеку делалось такое предложение, от которого он не мог отказаться. Например, подследственному по мелкому делу прямо в камере предлагалась свобода и заработок за сведения о врагах государства.

Но решительная девушка чем-то понравилась Жбачинскому. И сходу, как настоящий игрок, он решил сделать из нее агента. При этом агента слепого, который даже не будет догадываться, кому помогает. Штабс-ротмистр отвел Диану в кафе и предложил, прежде чем поступить в отделение охраны, выполнить несколько поручений. Она сразу согласилась.

Жбачинский придумал барышне красивый псевдоним богини-охотницы и прочитал краткий курс начинающего агента. Как и принято, штабс-ротмистр доложил о новом агенте только своему начальнику — заведующему Особым отделом Департамента полиции, который и предложил доверить ей, для пробы, не очень важное дело — слежку за профессором Серебряковым. Без жалованья, естественно.

Сейчас Жбачинский с интересом посмотрел на Диану. Мелкий агент вдруг приносит секрет заговора, равного которому не было в Российской империи. И это не наивные масоны с их циркулями! Тут такое!

— И вот еще что, Юрий Тимофеевич, — подала Диана свой тихий голос. — Профессор планирует в ближайшее время…

9

Лебедев направил указательный палец чуть выше груди девушки, туда, где заканчивался полостной шов. Ванзаров наклонился и увидел маленькую черную закорючку.

— Что это? — Ванзаров с удивлением посмотрел на Лебедева. Меньше часа назад сыщик видел нечто похожее на фотографии профессора.

— Насколько я понимаю, это пентаграмма.

— И что она означает?

— О, это не моя область. Хотя помните «Фауста»?

Как всякий воспитанный юноша, Ванзаров увлекался в гимназии немецкой литературой. Сколько раз с замиранием он перечитывал сцену, когда Фауст принес к себе Мефистофеля, превратившегося в черного пуделя. Хитрый искуситель принял свой облик и предложил отдать душу за познание всех тайн. Но бес не смог выйти из кабинета ученого, потому что над дверью висела пентаграмма. Выходит, барышня нарисовала знак защиты от дьявола. Чего она боялась? Или кого?

— Я слышал, пятиконечную звезду использовали тайные братства! — произнес эксперт таинственным голосом.

— А вот это не наше дело! — сыщик похлопал в замерзшие ладоши. — Тайными братствами пусть занимается Охранное отделение и господин Герасимов.

— Хотите спихнуть дело «охранке»? — тихо спросил Лебедев.

— С какой стати? — так же тихо ответил Ванзаров.

— Ну, раз так, хочу вас порадовать еще одной, я бы сказал, забавной мелочью!

И криминалист скинул простыню.

То, что увидел Ванзаров, произвело бы на обычного человека неизгладимое впечатление. Ведь между ног девушки размещалось… полноценное мужское достоинство, причем его размер и толщина были исключительны.

— Что это? — спросил Ванзаров. Служба в сыскной полиции выучила его справляться с шоком.

— Это очень распространенное в природе явление: двунастие, или гермафродитизм. Греки считали его божественным. — Лебедев искренне наслаждался произведенным эффектом. — Что же касается данного экземпляра, то это очень редкий случай так называемого полного ложного двунастия.

— Что, простите? — не понял сыщик.

— Существо перед вами — полноценная женщина. Но только с дополнительными половыми органами мужчины! — Лебедев нескромно приподнял внушительный отросток. — Она могла жить в обществе как нормальная девушка, но только до тех пор, пока не решила бы выйти замуж. Даже если учесть, что на нее нашелся бы любитель подобных редкостей, а такие случаи в литературе описаны, бедняжка физически не могла быть матерью.

Ванзаров медленно и глубоко вздохнул.

— Господа, я прошу вас дать мне честное слово, что подобный сюрприз останется тайной до окончания следствия. Я не хочу лишних разговоров. Надеюсь, вы меня понимаете?

Эксперт и доктор обещали держать язык за зубами и в медицинском заключении о вскрытии не упоминать двунастие жертвы.

— С нетерпением буду ждать новых результатов, — Ванзаров натянул перчатки.

— Не извольте беспокоиться, господин сыщик! — криминалист вытянулся во фрунт.

В дверь мертвецкой вежливо постучались.

— Милости просим! — весело крикнул Лебедев, набрасывая простыню на тело.

Стараясь не смотреть на стол, робко вошел дежурный чиновник.

— Депеша для господина Ванзарова! — шепотом пробормотал он.

Как только бумажка оказалась у сыщика, чиновник поспешно ретировался.

— Каков герой! Служит в полиции, а трупов боится, чудак! — сказал Лебедев и одним глотком допил остатки ледяного чая.

Ванзаров развернул листок.

Расторопный Джуранский успел передать запрос в адресный стол. Ответ пришел по полицейскому телеграфу и гласил следующее: «По представленному запросу от сего дня сообщаем: Ланге Мария Эдуардовна среди проживающих в С.-Петербурге не числится».

10

Жбачинский верил, что страх — клеймо слабых людей. Юрий Тимофеевич считал себя сильным человеком, который никогда не растеряется. Но сейчас он испугался. Потому что сразу сопоставил начавшееся брожение на петербургских заводах с тем, что, по словам Дианы, решил сделать профессор. В результате получился не просто хаос. Надвигалась катастрофа! Тут уже надо думать не о наградах, а о спасении Отечества.

А что теперь делать с Дианой? Ведь она все знает и может… Нет, этому не бывать!

Жбачинский привык действовать. Он осторожно нащупал в кармане брюк плетеный шелковый шнурок. Не переставая хвалить Диану, штабс-ротмистр, стал медленно приближаться к ней. Он обошел девушку и начал поглаживать ей плечи, как бы успокаивая и утешая.

В первое мгновение Диана не поняла, что случилось.

Девушка импульсивно схватила пальцами удавку, но шнур лишь сильнее вдавливался в кожу и безжалостно стягивал горло. Диана хватала руками воздух, однако достать душителя за спиной было невозможно.

Сквозь красные круги перед глазами она увидела на столе забытые спицы для вязания, схватила их и с размаху воткнула.

Полузадушенная, Диана услышала сдавленный хрип. Под тяжестью падающего тела шнур врезался в горло, а потом вдруг резко ослаб.

Хватая воздух ртом, как выброшенная из воды рыба, Диана сорвала с шеи удавку.

На полу бился в конвульсиях штабс-ротмистр. Он цеплялся за жизнь, пытаясь вырвать из горла спицы, торчащие победным знаком «V». В этом последнем бою он сражался не за себя, а за империю, над которой нависла страшная опасность. Но в этот раз судьба решила по-своему. Он проиграл.

Жбачинский дернулся еще раз и затих.

Диана все еще жадно глотала воздух. Она смотрела на тело штабс-ротмистра. Она убила полицейского. Своими руками.

Барышня схватила со стола флакончик, выключила свет и, накинув полушубок, выскользнула из квартиры.

11

Модное в Петербурге ателье семейных портретов Смирнова располагалось на нечетной, солнечной стороне Невского проспекта в доме № 75. В широкий стеклянный потолок большую часть дня падал свет, отчего естественно освещались фигуры снимающихся господ, и происходила заметная экономия электричества.

Родион Георгиевич, пыхтя, преодолел три этажа, вытер вспотевший лоб и толкнул стеклянную дверь с изящной надписью: «Cabinet portrait».

Просторное помещение для ожидающих клиентов напоминало изысканный аристократический салон. А образцы творчества фотографа Смирнова были представлены в дорогих рамочках, не хуже произведений живописи.

Обычно в салоне толпилось множество посетителей, желавших запечатлеть себя для потомства. Но в предновогодний день здесь царили тишина и покой.

Приказчик, томный юноша с идеальным пробором и бархатной бабочкой на шее, подошел с изящным достоинством и осведомился, что угодно господину. Ванзаров спросил фотографа и узнал, что тот отлучился по делам.

— А скажите, голубчик, негативы вы отдаете заказчикам? — поинтересовался сыщик.

— Довольно редко, если они сами просят. Чем могу помочь?

Ванзаров не хотел пугать мальчишку своим чином сыскной полиции и тут же придумал проникновенную историю: якобы одна дама, его бесценный друг, недавно снялась на групповом снимке с подругами и мужем, а после уехала в Париж и умерла, не оставив о себе никакого «символа памяти». В общем, романтический случай в духе бульварных романов, которые приказчик, судя по зефирному виду, обожал.

Юноша глянул на супружеское кольцо господина, искренне поверил его тайной любви и пообещал помочь, чем сможет. Он поинтересовался, когда был сделан портрет. Родион Георгиевич прикинул, что не позже декабря.

— Позвольте узнать, на чье имя был заказ? — спросил любитель слезливых историй.

— На имя господина Серебрякова, — уверенно ответил Ванзаров.

Приказчик раскрыл конторскую книгу, долго водил пальцами по строчкам, перелистнул все страницы декабря, для верности залез в ноябрь и даже октябрь, но ничего не нашел. Очевидно, снимок был записан на другое имя.

— Хорошо, любезный, в таком случае позвольте я вам его опишу. Думаю, вы не могли не запомнить такой интересной композиции.

Родион Георгиевич детально описал фотографию.

На том фото Серебряков восседал в кресле. По левую руку от него сидела Мария Ланге. По правую — дама с волевым лицом, прямым носом и холодным выражением глаз. Она смотрела властно, как королева в изгнании, ожидающая триумфального возвращения. На ковре, в ногах этих двух барышень и профессора, возлежала третья молодая особа. Она опиралась щекой на руку и смотрела в камеру печально и несколько испуганно.

Это был бы самый тривиальный портрет, если бы не одно любопытное обстоятельство. Дамы расставили указательные и средние пальцы обеих рук в виде латинской буквы «V». Господин профессор тоже выставил два пальца правой руки в виде знака «V». Таким образом, пальцы трех человек сомкнулись в пентакле.

— Я прекрасно помню этот снимок! — торжественно заявил приказчик.

— Так я все же могу надеяться? — печальным голосом спросил Ванзаров.

— Мне очень жаль, но ничем не смогу вам помочь! — Приказчик горестно вздохнул. — Только что мы расстались с этим негативом.

Родион Георгиевич решил, что ослышался. Но молодой человек подтвердил, что час назад пришла дама и попросила продать ей этот негатив. Она сказала, что на снимке запечатлена ее сестра, трагически погибшая накануне. Приказчик так растрогался, что не смог отказать, при этом он даже не взял денег с убитой горем женщины.

Едва скрыв разочарование, Ванзаров поинтересовался, как выглядела дама.

Приказчик мечтательно закатил глаза:

— О, прекрасное черное платье… Она такая… такая красавица… Мне сложно описать, у нее на лице была вуаль…

— Позвольте, как же вы решили, что она красавица, если не видели ее лица? — осторожно спросил сыщик.

— Я почувствовал это моим чутким сердцем! — сказал юноша с неподдельным трагизмом. И закрыл лицо ладонями.

«Меньше бы читал бульварных книжонок, растяпа!» — подумал сыщик.

Открылась входная дверь, звякнул колокольчик, и звонкий голос радостно крикнул:

— Родион Георгиевич, голубчик, наконец-то!

С дружескими объятиями к Ванзарову бросился сам хозяин заведения — модный фотограф Смирнов. Несколько лет назад сыщик помог художнику светотени найти пропавшие драгоценности и с тех пор стал самым желанным гостем. Так что все портреты его семьи и родственников за последние три года были сделаны здесь.

После бури восторгов, излитых Смирновым, и жалоб, что дражайший Родион Георгиевич совсем его позабыл, сыщику наконец удалось изложить суть вопроса. Фотограф сначала попытался устроить разгром приказчику за историю с негативом, но Ванзаров его урезонил. Он попросил поискать хоть какую-нибудь копию снимка. Смирнов бросился к конторской книге и стал яростно листать ее.

— Помню-помню эту дурацкую фотографию… — бормотал он, внимательно просматривая записи. — Такие странные господа, захотели, видите ли, сделать оригинальный портрет… так… так… да вот он! Точно, двенадцать дней назад сделали! Прекрасно помню! Заказ оформлен на фамилию… Ланге… Ну-ка, постойте…

Фотограф кинул приказчику книгу и юркнул за портьеру, которая скрывала фотолабораторию. Не прошло и пяти минут, как он вернулся.

— Нашел! — радостно крикнул он. — Я же помню, что испортил один снимок при печати. На ваше счастье, Родион Георгиевич, мусор еще не выброшен!

Ванзаров нетерпеливо схватил снимок и прямо на коленке разгладил бесценную улику.

Без картонки листок фотобумаги был сильно помят и пошел трещинами, в верхнем углу зияла рваная дыра, но лица всех участников прекрасно сохранились.

— Любезный, посмотрите внимательно, может здесь есть дама, которая забрала негатив? — спросил он, показывая приказчику фото.

Молодой человек изобразил глубокое раздумье, тревожно глянул на хозяина и боязливо ткнул чистеньким пальчиком в одну из девиц.

— Кажется, это она… приходила… — испуганно пробормотал он.

Родион Георгиевич вновь почувствовал неприятный холодок страха. Ведь приказчик указал на Марию Ланге.

12

Ванзаров еще не успел ступить на мостовую Невского проспекта, как уже заметил своего помощника, нетерпеливо топтавшегося рядом с уличным фонарем. Железный Ротмистр был не чувствителен к холоду, а значит, его распирало нервное возбуждение. Увидев начальника, Джуранский бросился к нему, чуть не сбив с ног вальяжного господина, прогуливающегося с мопсом на руках.

— В участке сказали, вы у Смирнова, я и решил не терять времени! — выпалил он.

Сыщик прекрасно понял, что помощник что-то раскопал, но решил немного потянуть. Он показал фотографию, чудом спасенную из мусорной корзины, и рассказал, как за ней пришла покойная Мария Ланге.

Джуранский повертел в руках мятый снимок и решительно заявил:

— Не может быть!

— Я такого же мнения, — задумчиво сказал Ванзаров. — Ведь наш дорогой Лебедев так тщательно произвел вскрытие, что ходить ей после этого крайне затруднительно!

— Вот именно! — на полном серьезе согласился ротмистр, не заметив, как Ванзаров прячет в усах улыбку.

Отставной кавалерист отличался дисциплиной и исполнительностью, но, к сожалению, был начисто лишен чувства юмора.

— В филерский пост людей отобрал Курочкин сам, так что здесь все в порядке, — понизив голос, начал доклад Джуранский. — Касательно справки из адресного стола вы уже знаете?

Ванзаров утвердительно кивнул.

— Теперь по архивам… — продолжил ротмистр. — Посмотреть я их, конечно, не успел, но вспомнил, что в начале декабря читал сообщение о странном происшествии в лекционном зале Соляного городка. Помните, Родион Георгиевич?

Ванзаров попытался сообразить, о чем говорит помощник, но на ум ничего не пришло.

— Значит, история такая… — Джуранский в предвкушении потер руки. — На воскресную лекцию каким-то ветром занесло двух пьяных приказчиков. Ну, они, само собой, устроили скандал, хотели, кажется, побить лектора. Но тут из зрителей возникает дама с маленьким браунингом и хладнокровно стреляет в хулиганов. Те в ужасе покидают поле боя. Когда прибывает городовой, дамы уже и след простыл. Кто она такая, установить не удалось. Лектор заявил, что видит ее в первый раз, и устроил форменный скандал в участке. И знаете, кто был этот лектор?

— Профессор Серебряков, — тут же ответил Ванзаров.

— Как вы догадались?! — с детской непосредственностью удивился Джуранский.

— Случайно. А теперь, Мечислав Николаевич, рассказывайте, какой сюрприз вы приготовили напоследок.

Ротмистр крякнул, в который раз поразившись необъяснимой для него проницательности шефа.

— Как вы и приказали, я отправился в Бестужевские курсы. Но никого не нашел. Была одна директриса, или как она там называется, которая следила за украшением бального зала.

— Вы хотели сказать, за разборкой украшений после бала, — поправил Ванзаров.

— Нет, Родион Георгиевич, зал только начали украшать. Бал-то у них — завтра!

— Как завтра?! — искренне удивился сыщик.

— Как есть, 1 января! И дама эта к тому же сообщила, что профессора Серебрякова никто не думает приглашать. У него репутация скандалиста и истерика. Чуть что — впадает в бешенство. На курсах его терпят только из жалости!

Это действительно был сюрприз. Ванзаров не мог объяснить, зачем так глупо соврал Серебряков. Он же понимает, что его алиби будет проверено в первую очередь. Или профессор просто хотел выиграть время? Не собирается же он бежать?

Родиона Георгиевича очень заинтересовала загадочная дама, изъявшая негатив. Она, вероятнее всего, имела прямое отношение к убийству и желала обрубить, возможно, единственную ниточку, ведущую к ней. Но открывшаяся ложь профессора еще больше все запутала. В ней не было никакого очевидного смысла, а значит, здесь скрывается нечто большее! Ванзаров верил, что в большинстве случаев истина находится перед глазами, только увидеть ее трудно.

— Так что, поехали за профессором? Отвезем к нам на Офицерскую, или хотите, чтобы он встретил Новый год в арестантской Второго участка? — торопился Джуранский.

— Это еще зачем?!

— Так ведь он солгал, а значит, скрывает, что убил!

— Вы, ротмистр, делаете слишком поспешные выводы! — осторожно проговорил Ванзаров. — То, что Серебряков обманул, не красит его с моральной точки зрения, но не делает преступником. Просто теперь у него нет алиби.

— И только?! — изумился Джуранский.

— Безусловно. У него могла быть масса причин, чтобы скрывать свое присутствие дома.

— Это каких же?

— Да, хоть, к примеру, он принимал у себя даму. Замужнюю. И не может об этом сказать открыто, боясь скомпрометировать ее.

Ротмистр попытался что-то возразить, но не нашелся и лишь обреченно махнул рукой.

— А давайте его… — и Джуранский «вытряс» из воображаемого профессора всю душу.

— Нет, ротмистр, головой надо думать! А вот это… — Ванзаров повторил жест помощника, — оставим жандармам и «охранке». Кулаки в сыске бесполезны. Мы будем искать истину. И только. Так что будем ждать.

Сыщик попросил помощника передать филерам его личное распоряжение удвоить бдительность. А если Серебряков попытается скрыться, немедленно арестовать беглеца.

Опечаленный ротмистр пожелал начальнику хорошо встретить Новый год, прыгнул на извозчика и отправился на Васильевский остров. А Родион Георгиевич тихим шагом двинулся по Невскому проспекту домой, на Малую Конюшенную улицу.

Вокруг блистали витрины дорогих магазинов. Публика гуляла в праздничном настроении. В столице империи бурлили рождественские дни и Святки. Но среди этой радостной суеты Ванзаров чувствовал себе неуютно. Он шел и думал: может быть, действительно, надо было по-простому взять Серебрякова в оборот?

В какой-то миг сыщику показалось, что он совершил непоправимую ошибку.

1 ЯНВАРЯ 1905, СУББОТА, ДЕНЬ САТУРНА

1

Кабинет Аполлона Григорьевича Лебедева располагался в здании Департамента полиции на Фонтанке, рядом с антропометрическим бюро. Собственно говоря, это и не кабинет был вовсе. Среди чудовищного нагромождения разнообразнейших вещей посетитель чувствовал себя, как в кладовке. Эксперт-криминалист имел дурную привычку ничего не выбрасывать.

Здесь скопились тысячи предметов, проходивших по разным делам. В банках со спиртом плавали человеческие органы и зародыши. Коллекция ножей, кастетов и заточек перемежалась отличным собранием огнестрельного оружия. На стенах в полном беспорядке висели театральные плакаты, анатомические таблицы и какие-то списки размеров и измерений. Кроме того, шкафы лопались от папок с выписками, журналами и специальной литературой. Зачастую все это богатство вываливалось на пол.

На рабочем столе стояли лабораторные реторты, химикаты, баночки, стеклышки, а в центре беспорядка находилось самое главное богатство — великолепный английский микроскоп. В общем, кабинет представлял собой нечто среднее между лавкой старьевщика и лабораторией алхимика.

Когда настенные часы пробили полдень, Ванзаров без стука открыл дверь.

В святилище криминалистики стоял ужасающий запах: смесь вонючих никарагуанских сигариль с химреактивами. К тому же грузному человеку в кабинете Лебедева приходилось быть особенно аккуратным. Родион Георгиевич бочком протиснулся между стеллажами и полками, ожидая в любую минуту получить удар по голове свалившейся банкой.

Сам криминалист сидел за столом, скинув сюртук и засучив рукава рубашки. Он рассматривал что-то в микроскоп и яростно пыхтел.

— Ага, попался! — крикнул эксперт. И только тогда повернулся к гостю. — Я все слышал, Ванзаров, ко мне нельзя подкрасться незаметно!

Родион Георгиевич увидел, что глаза Лебедева покраснели, как у кролика, и заботливо поинтересовался, не заболел ли он.

— Еще спрашивает! — с притворным гневом крикнул Лебедев. — По вашей милости встретил новый, тысяча девятьсот пятый год в лаборатории! Каково!

— Ну, я же не просил вас… — начал оправдываться Ванзаров.

— Не берите в голову, коллега, хоть с толком провел бессонную ночь. Это значительно интересней, чем пить шампанское и волочиться за юбками, да! В мои-то годы!

Аполлон Григорьевич явно напрашивался на комплимент, но сыщик промолчал. Он достал мятую фотокарточку и протянул Лебедеву.

— Прошу проверить по картотеке антропометрического…

Эксперт стал разглядывать групповой портрет с живым интересом.

— Позвольте, да эту барышню я имел честь препарировать!.. А вот эта, напротив нашей знакомой, просто редкая красавица, — с видом знатока заметил он. — Хотя я с такой не стал бы крутить роман… Что-то есть в ней сильное и опасное. А кто она?

— Мы не знаем… — признался сыщик.

— Да, интересная женщина… И эта, которая на ковре, тоже ничего. А она кто? — не унимался Лебедев.

— Мы не знаем! — с досадой повторил Родион Георгиевич.

Эксперт, увлеченный красивыми женщинами, не замечал его раздражения.

— Профессор умеет подбирать неплохих учениц! Я вот помню, у меня в Киеве был случай… — Лебедев оторвал глаза от фотографии и увидел насупившегося Ванзарова. — Ладно, об этом в другой раз… Обязательно сегодня же проверю…

— Удалось выяснить что-то важное? — спросил сыщик.

— А как же! — из хаоса на столе Лебедев вытащил пробирку, наполненную белым порошком.

— И что это такое, позвольте спросить? — с сомнением поинтересовался Ванзаров.

— Новейший метод хроматографии! — Лебедев с удовольствием потряс колбочку. — Разработан нашим русским ученым Михаилом Цветом, добрейшим человеком и совершенно уникальным ботаником. Господин Цвет придумал использовать трубочку с мелом для разделения пигментов зеленого листа. А я вот приспособил хроматографию для криминалистики. Про это изобретение у нас мало кто знает, но я предрекаю ему грандиозное будущее.

Сыщик не понял, в чем гениальная простота хроматографии, но спорить не стал.

— Так что же вы нашли? — напомнил он.

Лебедев выудил из стопки исписанных листов мятую бумажку:

— Прошу внимания, это надо слушать стоя… ну, вы и так стоите… извините, сесть некуда…

Эксперт рассказал, что жидкость из желудка Марии Ланге оказалась смесью молока, меда и мочи какого-то животного, возможно коровы.

— У меня есть подозрение, — добавил Лебедев, — что покойница употребляла эту жидкость довольно регулярно.

— Как лекарство? — уточнил Ванзаров.

— Эта смесь не является лекарством и не представляет опасности для жизни. Скорее, как стимулирующее средство. Думаю, в ее положении это было вполне естественно.

У сыщика родилась пока еще смутная догадка:

— То есть, вместо употребления морфия, она пила это вещество?

— Вполне возможно. Но, используя оптическую методику Александра Пеля по определению растительных ядов…

— Вы нашли яд? — перебил Ванзаров.

— Яда — не нашел! — Лебедев довольно ухмыльнулся. — Зато нашел кое-что другое. Могу с уверенностью сказать, что в состав жидкости входит Amanita muscaria!

— Что?

— Мухомор!

— Вы серьезно? — подозрительно спросил Родион Георгиевич.

— Более чем! — Лебедев перевернул бумажку. — Хочу вам сказать, что нахождение этого гриба мне многое объясняет.

— А мне, к сожалению, ничего. Знаю совершенно точно: мухоморы не варят, не солят и не маринуют! — вздохнул Ванзаров.

— В сибирских деревнях мухоморы едят сырыми! — заявил Лебедев.

— Зачем?

— Так сказать, для поднятия настроения. Дело в том, что мухомор богат микотропиновыми кислотами — веществами, вызывающими галлюцинации. Мухомор значительно быстрее, чем китайский опий, может привести вас в мир грез и фантазий. Однако отравиться им можно, только сильно постаравшись. Но это еще не все!

— Ну, порадуйте, — без улыбки сказал Ванзаров.

— Я обнаружил следы Cannabis! — гордо заявил Лебедев.

— А это что, поганка?

— Конопля!

— Так из нее же веревки делают?

— И не только веревки! — Лебедев отбросил бумажку на стол. — В Англии еще с середины прошлого века конопля вошла в лечебные справочники фармакологии. А вот южноамериканские индейцы с доколумбовых времен ее сушат, набивают в трубки и курят с большим эффектом для фантазии. Но коноплей убить невозможно.

— То есть, выходит, мы можем закрыть это дело, даже не начиная его? — тихо спросил Родион Георгиевич.

— Конечно. Раз нет жертвы, а, как показало вскрытие, ее нет по объективным химическим фактам, то нет и дела. А гермафродитизм не является уликой или преступлением! Тем более с точки зрения законодательства Мария Ланге будет признана обычной женщиной. Согласны?

Ванзаров прекрасно знал, что в законах Российской империи гермафродиты не существовали вовсе. То есть с точки зрения наследственного права Мария Ланге неизбежно должна была быть признана или женщиной, или мужчиной. Но с убийством или Серебряковым, на первый взгляд, это никак не связано.

— Скажите честно, Аполлон Григорьевич, вы считаете, что она умерла? — поинтересовался Ванзаров.

— Нет, ее убили. Причем изощренно. Но мое мнение к делу не пришьешь. Ну что, закрываем дельце?

— Наоборот, приложим все усилия, чтобы найти того, кто травит людей, — ответил Ванзаров, не повышая голоса.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Лебедев.

— Почему?

— Потому что в состав смеси входит еще какое-то вещество. Я не смог определить его и выделить в чистом виде. Думаю, это очень редкое органическое соединение. Скажите спасибо хроматографии гениального Михаила Цвета!

Ванзарову захотелось стукнуть чем-нибудь тяжелым уважаемого эксперта за то, что он ваньку валял. Но сыщик сдержал порыв.

— А что показал анализ холстины? Что нам говорит хрено… хроматография? — язвительно спросил он.

— Да какой там анализ! — Лебедев улыбнулся. — Самая обычная льняная домотканка. В деревнях идет за скатерть. Новая. Нестираная. Использовали раз, чтобы упаковать тело.

— А что… — начал было Ванзаров, но криминалист его перебил:

— Ладно, коллега, хватит опытов. — Лебедев поднялся из-за стола и размял затекшую спину. — Поехали в Английский клуб, познакомлю вас с одним забавным чудаком.

2

В игорном зале скучал господин с роскошными усами, в идеально сидящем костюме и с огромным перстнем на левом мизинце. Барону фон Шуттенбаху страшно хотелось перекинуться в картишки. Но в этот час посетители Английского клуба предпочитали проводить время за обедом или кофе. Возможно, другому любителю карт и удалось бы заловить партнера, но только не ему.

В клубе знали, что играть с бароном — дурная примета. Если он выигрывал (что случалось крайне редко), то у всех, кто сидел за столом, начинались денежные проблемы. Если фон Шуттенбах проигрывал, на игроков все равно обрушивались мелкие домашние беды: домочадцы ломали ноги, искра из печи поджигала дом, теща давилась куриной косточкой, и вообще происходило, бог знает что.

Ходили слухи, что, если пройти в полнолуние мимо его дома, можно увидеть языки зеленого пламени, вырывающиеся из глубины комнат. Самые отчаянные клялись, что видели, как в ночь на Ивана Купалу барон в голом виде носится по дворцу на метле и потом вылетает из печной трубы.

Подобную репутацию безобидный картежник заработал из-за неумеренного увлечения спиритизмом и постоянных разговоров о своих колдовских способностях.

Фон Шуттенбах так долго поддерживал вокруг своей персоны таинственность, что однажды, к удивлению, обнаружил, что с ним никто не хочет садиться за стол. Члены клуба стали избегать его карточной партии как огня. С бароном не хотели не то что банчок расписать, но и в «легкую» поставить на карточку. Так что в последнее время ему удавалось утолить жажду игры лишь с новичками или с доверчивыми купчишками, которые переступали порог Английского клуба с почтением и трепетом.

Дурная слава барона имела лишь одно преимущество. Она хоть как-то уберегала его от полного краха. В клубе не знали главную тайну фон Шуттенбаха: он был практически разорен. Чтобы поддерживать шик, приходилось тайно распродавать фамильные драгоценности. А жажда игры требовала новых жертв.

На этой неделе барон уже несколько дней не мог найти компанию. Но англофильствующий обрусевший немец мужественно скрывал раздражение.

Лебедев остановил Ванзарова в дверях игорной комнаты и вытащил портсигар.

— Ну-с, Родион Георгиевич, надеюсь, все поняли. Но для полного успеха дела предстоит вспомнить основы курения!

— Зачем? — Ванзарову совершенно не хотелось курить. Избавившись с большим трудом от этой страсти, он боялся втянуться вновь.

— Барон обожает запах сигариль. Это как ловля леща на жмых. Берите — и вперед! — Лебедев сунул массивный портсигар сыщику. — Я буду внизу, в курительной. Если что — примчусь на подмогу!

Лебедев улыбнулся, сжал Ванзарову локоть и скрылся.

Ленивой походкой сыщик приблизился к уютному креслу рядом с карточным столом, удобно устроился на кожаной подушке и вынул никарагуанскую сигарилью.

— Прошу прощения, не помешаю? — сказал он, чиркая спичкой.

— Извольте, извольте… — пробормотал барон, пожирая глазами табачный кокон.

— Благодарю вас! Люблю, знаете, после приличного обеда насладиться сигаркой.

— Я вас понимаю, — сказал барон, который уже забыл, что такое «приличный» обед. Сегодня утром он выкушал пустого чаю. Но это был пустяк по сравнению с жаждой игры!

— Не изволите партию-другую? — спросил фон Шуттенбах самым равнодушным тоном, надеясь, что нового господина еще не успели отравить глупыми слухами.

— С удовольствием! — Ванзаров картинно выпустил облачко, поднялся с кресла и вежливо предложил партнеру занять за карточным столом место, которое ему будет предпочтительно.

Фон Шуттенбах, не веря в такую удачу, с излишней поспешностью бросился к столу и сел так, чтобы быть спиной к окну. Он верил, что такое расположение за игровым сукном приносит удачу.

— Позвольте представиться, барон фон Шуттенбах!

— Очень приятно! Коллежский советник Ванзаров.

— Николай Густавович…

— Родион Георгиевич…

Партнеры обменялись рукопожатием.

— Позвольте спросить, где служите? — светским тоном произнес фон Шуттенбах.

— В Министерстве финансов…

— О! Замечательно! — барон, имевший смутное представление о государственной службе, считал Министерство финансов самым доходным местом.

Подали новую колоду. Ванзаров с хрустом разорвал бумажную оболочку, прощелкнул карточный брусок и попросил разрешения взять на себя раздачу. Барон был согласен на все.

— По сколько ставим, Николай Густавович?

— Ну, давайте по рублю… — мучаясь от безденежья пробормотал заядлый игрок.

— Да господь с вами! Мы же солидные люди, давайте, что ли, по четвертной!

— Ого! Сразу вижу подход Министерства финансов, — барон не мог поверить такому счастью. Ему попался не просто игрок, а игрок крупный, с деньгами.

Ванзаров перемешал колоду с подозрительной легкостью фокусника. Он сдал по первой и барон сразу выиграл. Во второй сдаче к барону пришла десятка с тузом и еще один выигрыш. И в третьей сдаче счастье улыбнулось барону. А после четвертого раза он выиграл уже сто рублей. Фон Шуттенбах не помнил, когда так крупно выигрывал! Вот что значит попасть на новичка!

— Да, я вижу, Николай Густавович, вы мастер, с вами нужен глаз да глаз! — Ванзаров одобрительно кивнул.

— Что вы, Родион Георгиевич, так, случайность…

— Отчего бы не поднять ставки? Как насчет полтинничка?

— Я так… а впрочем, согласен! — решительно заявил Николай Густавович.

Ванзаров скинул партнеру две карты, фон Шуттенбах попросил еще и тут же набрал «очко». Удача распахнула барону свои объятия. Он выиграл подряд еще четыре раза.

Между тем партнер не показывал и тени смущения. Как будто такой проигрыш для него самое заурядное дело.

— Поздравляю, Николай Густавович, сегодня ваш день! Думаю, вам нельзя упускать фарт. Как насчет поднять ставочку? По сотенке? — непринужденно спросил Ванзаров.

— Принимаю! — барон горел возбуждением.

Партнер сдал две карты. Пришла маленькая и картинка. Барон рискнул, попросил еще и выиграл. Итого — четыреста пятьдесят рублей! Он сможет не только шикарно пообедать, но и отдать один самый неприличный, долг! Еще немного, довести до шестисот пятидесяти — и все, он остановится!

В глазах барона разгорался огонь. Крючковатые пальцы дрожали.

— А что, уважаемый Николай Густавович, раз такая фортуна, сыграем по две сотенке? А? — подмигнул Ванзаров.

— Принимаю! — кивнул барон.

Ванзаров хрустнул колодой и сдал. У барона оказалось девятнадцать. У соперника — двадцать. Это ничего, это просто случайность, сейчас он отыграется. Во второй сдаче у барона оказались совершенно надежные двадцать, но у господина коллежского советника — двадцать одно! В третий раз барон рискнул и наконец набрал на трех картах «очко»! Он победно выложил на стол заветную комбинацию. Вот оно! Удача вернулась! Но Ванзаров совершенно хладнокровно вытащил один за другим два туза.

Фон Шуттенбах даже не понял, что проиграл все и уже сам был должен сто пятьдесят рублей, которых у него, разумеется, не было. В его роскошном портмоне сиротливо жались друг к другу две десятирублевые бумажки. Но игрок не заметил, что колесо удачи сделало поворот. Теперь он хотел только одного — отыграться.

Ванзаров сдал еще пять раз подряд и положил колоду на сукно стола.

— Что же вы остановились, играем дальше! — барона бил нервный озноб.

— С удовольствием, Николай Густавович, но мне бы хотелось быть уверенным, что у вас есть тысяча шестьсот рублей, которые вы только что изволили проиграть!

Ванзаров говорил спокойно и жестко. В разгоряченном сознании барона медленно всплывала цифра проигрыша. Что он наделал! Как он мог так забыться? Это конец!

— Простите, я вынужден просить об отсрочке… — барон еле шевелил языком. Кажется, теперь у него остался только один выход. Продать дом. И застрелиться. А ведь какой фарт шел! Еще бы чуть-чуть — и отыгрался!

Ванзаров внимательно смотрел в лицо поверженному партнеру:

— Николай Густавович, я готов простить этот долг и, более того, угостить вас прекрасным ужином за одну маленькую услугу.

— Что я должен сделать?

— Сущий пустяк. Расскажите вот про это… — Ванзаров быстро начертил мелком на зеленом сукне знак.

— Зачем вам? — в голосе игрока появилась нотка подозрительности.

— Имею сугубо личный интерес.

— Хорошо! — более не раздумывая, заявил барон.

— И отлично! Куда желаете? — коллежский советник поднялся из-за стола.

— А давайте в «Дононъ»! — с надеждой на чудо проговорил старый гурман.

— А давайте в «Медведь»? Там прекрасный выбор блюд…

Оба ресторана находились недалеко от дома сыщика, но ужин в «Дононе» влетел бы в изрядную копеечку. Воспрянувший фон Шуттенбах был согласен и на «Медведь».

Ванзаров с удовольствием затушил о бронзовую пепельницу сигарилью и от всей души пожелал легкого сидения знаменитому фармазонщику Степке Угрю, лично обучившему чиновника особых поручений простым приемам беспроигрышной игры.

3

В отдельном кабинете веселого «Медведя» победитель заказал изысканный обед из пяти блюд. Барон проглотил пармский салат, крабовый супчик, запил тремя бокалами рейнского красного, вытер губы салфеткой и блаженно вздохнул.

— Итак, Родион Георгиевич, что вы хотите знать о пентакле?

— Да, собственно, все, что можно.

— Эта тема практически неисчерпаема!

— Но вы уж постарайтесь как-нибудь ограничиться сегодняшним вечером!

— Начнем с того, что суеверие приписывает пентаклю власть темных сил.

— А это не так?

— Совершенно не так! Это очень древний и, самое главное, двусмысленный знак.

— Что значит «двусмысленный»? — поинтересовался Ванзаров.

— Пентакль может служить и дьявольским, и божественным силам! — многозначительно заявил барон. — Чтобы вы поняли, я должен объяснить вам историю символа.

— Сделайте одолжение! — кивнул Ванзаров, принимаясь за отличное филе.

— Впервые пентакль появился в древнем Шумере и Египте, там, где, по преданию, зародилась магия. Египтяне называли его Звездой псоглавого Анубиса. В Вавилоне он считался знаком правителя, власть которого распространялась на четыре стороны света.

— Замечательно. И что же здесь магического?

— Не торопитесь, Родион Георгиевич. Впервые особое значение пентаклю придали пифагорейцы. Для них он символизировал цифру «5», то есть символ всеобщего совершенства и священного брака мужского и женского начала, Земли и Неба! Пентакль стал тайным знаком их общины и символом пяти лет молчания, которые должен был выдержать адепт, желавший вступить в тайный союз. Но главный смысл, который пифагорейцы видели в символе, — вечная молодость и здоровье.

— Вот как? А меня в гимназии этому не учили. Жаль! — Ванзаров аппетитно хрустнул соленым огурчиком.

В раннем христианстве пентакль символизирует пять ран Иисуса Христа, или, в числовом толковании. Три плюс Два, то есть сумму Троицы и двойственной природы Христа — человеческой и божественной.

— А я думал крест — это основной символ… — Родион Георгиевич подлил барону красного вина.

— Изначально пентакль был не менее важным христианским символом. Во времена святого Константина, который сделал христианство государственной религией Византии, пентакль встречается чаще креста! И даже на печати самого императора был изображен пентакль! Причем перевернутый, вверх ногами! И он символизировал Преображение Христа!

— Позвольте, Николай Густавович, если пентакль был христианским символом, при чем здесь дьявольские силы? — Родион Георгиевич отпил хороший глоток рейнского.

Фон Шуттенбах улыбнулся.

— Пентакль стал трактоваться как дьявольский символ после того, как на процессе тамплиеров стало известно, что рыцари молились дьяволоподобному богу Бафомету, у которого на лбу был изображен пентакль!

Ванзаров невольно вспомнил черный пентакль на теле девушки.

— Очень интересно, Николай Густавович!

Барон вдохновенно продолжал:

— После разгрома ордена тамплиеров, в толковании пентакля произошли изменения. Его стали почитать как знак, оберегающий от темных сил, и как знак, призывающий их. В магии пентакль получил два совершенно противоположных толкования. Если звезда была повернута лучом вверх — это символ человека. Но если верхний луч повернут вниз, пентакль превращался в символ козлиной морды.

— Поразительно! — поддержал Ванзаров, наслаждаясь сочным кусочком филе.

— Скажу больше: человек, расставивший широко руки и ноги, — сам является символом пентакля! — Барон не на шутку увлекся. — Впервые про силу фигуры человека, вписанного в пентакль, открыто написал знаменитый маг Корнелий Агриппа в тысяча пятьсот тридцать первом году во второй книге «Оккультной философии». А великий астроном Тихо Браге опубликовал в тысяча пятьсот восемьдесят втором году пентакль с человеком и магическими буквами «I-H-S-V-H» на концах лучей! Но это еще не все! Пропорции архитектуры на основе пентакля были известны еще римскому архитектору Витрувию! О них вспомнили только в тысяча четыреста восемьдесят шестом году, когда в Риме был опубликован его труд «De architectura». Через несколько лет Чезарино написал книгу «Труды Витрувия» и поместил в ней первое изображение совершенных пропорций человеческого тела на основе пентакля. Что, кстати, использовал великий Леонардо в знаменитом эскизе…

— Николай Густавович, ради бога, не читайте мне лекцию про живопись. Не люблю я ни Леонардо, ни Рафаэлей, ни передвижников! — взмолился Ванзаров.

— Как хотите… Если пентакль соединить с человеком, раскинувшим руки и ноги, сверху положить равносторонний крест, затем по углам лучей поставить знаки: Меркурия, или алхимического азота, Сатурна, или свинца, Венеры, или меди, Марса, или железа и магнезии… — барон рисовал в воздухе столовым ножом магические точки, — это будет универсальный символ микрокосмоса! То есть Вселенной, которая отражает божественную гармонию Мира в Человеке. Этот символ — краеугольный камень алхимии, теософии, оккультизма и герметизма!

— Прекрасно, Николай Густавович! Понятно и доступно. А можно перейти от алхимии к более простым материям? — Ванзаров поднял бокал, приглашая барона к тосту.

Они чокнулись.

— То, что один поворот превращает звезду из светлого символа в черный, было замечено давно… — продолжил барон. — Так, например, если маг рисовал человека в пентакле, повернутого спиной и пригвожденного к лучам наконечниками стрел, это была пентаграмма Марса, которая насылала злую судьбу. Но если маг рисовал человека, раскинувшего руки и ноги, на которого накладывались концы лучей сверху, то это уже была пентаграмма Юпитера — символ удачи.

— Оказывается, все просто! Стоит только повернуть звезду! — усмехнулся Ванзаров.

— Именно так! Но, несмотря на магическую двойственность, считалось, что пятиконечная звезда защищает именно от темных сил.

— На чем было основано это поверие?

— К сожалению, Родион Георгиевич, доподлинно это не известно. Существует распространенная трактовка, что сила звезды заключена в символике пяти ран Христовых, которых боятся демоны. Для создания оберегающего талисмана на концах лучей надо было написать пять еврейских букв: «йод», «хе», «шин», «вав» и «хе», что составляло имя Иисуса, или Пентаграматон.

— И помогало? — спросил Ванзаров, уже начавший уставать от обилия мистики.

— Судя по всему, да! — барон поднял вверх указательный палец.

Ванзаров уставился на мизинец фон Шуттенбаха, разглядывая странный перстень.

— Вижу, у вас тоже пентаграмма… На щите у русалки?

Фон Шуттенбах явно смутился.

— К вашему сведению, это не русалка. Это Абракас со змеями. Древний гностический символ. И прошу вас, не надо шутить на эти темы!

Ванзаров решил не дразнить гуся.

— Хорошо, Николай Густавович! То, что вы поведали, это, безусловно, очень интересно. Но, думаю, покрылось пылью и в наш просвещенный век успешно забыто. Может быть, знаете о пятиконечной звезде что-нибудь современное? — сыщик уже не старался скрыть скепсиса.

— Извольте, Родион Георгиевич! — сытый барон благодушно вздохнул. — По представлению современной магии, да-да, не смейтесь, современной, пентакль символизирует соединение божественного и человеческого начала, а если говорить шире — безграничную власть человека над природой! Его выбрали в качестве символа некоторые страны. Яркий пример — флаг Североамериканских Соединенных Штатов… До вас наверняка доходили упорные слухи о масонских корнях отцов-основателей американского государства? Особенно про Джорджа Вашингтона, который, как говорят, был одним из самых великих Мастеров?

— Николай Густавович, вы верите в сказки о масонах?

— Тише, прошу вас! Верить, конечно, я не верю, но… Пентакль у масонов называется «Пламенеющая Звезда» и символизирует Человеческий гений, луч Божественного, свет мудрости и абсолютного знания, который придет в мир. Собственно, все, что могу сказать! — барон принялся за остатки остывшей пулярки.

Ванзаров аккуратно вытер руки салфеткой и вынул из внутреннего кармана полицейскую фотографию тела Ланге, полученную от Лебедева. Он протянул снимок фон Шуттенбаху.

— А что вы скажете на это?

Барон с опаской взял в руки снимок и, поворачивая к свету, внимательно рассмотрел.

— Где вы нашли… то есть я хотел спросить, кто это?

— Молоденькая девушка, нашли в сугробе.

— Пентакль выжжен? — прошептал барон.

— Нет.

— И кто же это сделал? — Фон Шуттенбах казался испуганным.

— А вот это мы бы и хотели выяснить. Возможно, с вашей помощью, Николай Густавович.

Барон посмотрел на Ванзарова и молча положил на стол фотографию:

— Я все понял. Вы из «охранки»! Это подло!

— Нет, Николай Густавович. — Ванзаров оправил сюртук — Я чиновник сыскной полиции. И если бы вы, как известный в Петербурге специалист по магии, смогли хоть чем-то помочь, был бы вам искренне благодарен!

Фон Шуттенбах мучился с решением. Ванзаров его не торопил. Наконец барон вновь взял карточку и принялся изучать.

— Могу сказать одно. Это не черная магия. И не жертвоприношение. Иначе была бы отрублена голова или рука. Как понимаю, резаных ран на теле нет?

— Нет.

— Маг не стал бы ставить пентакль на тело жертвы, — уверенно произнес барон.

— Тогда кто поставил?

Барон еще раз взглянул на фотографию и протянул ее Ванзарову.

— Это игры необразованных дилетантов! — он выдержал паузу и добавил: — Или знак нового культа, который переосмыслил старый символ.

— Чем это может грозить? — тревожно спросил Ванзаров.

— Чем угодно. Но готовьтесь к худшему. Думаю, последуют новые жертвы.

— О каком культе может идти речь?

— Не знаю, возможно, что-нибудь восточное. Могу допустить и какой-то извращенный эротический культ. Пентакль также наделялся эротическим значением. Надеюсь, господин Ванзаров, вы получили от меня все, что хотели? — барон поднялся.

— Безусловно. Только последний вопрос, Николай Густавович. Вы не знаете, кто из людей вашего круга, я имею в виду спиритов, магов, или как там еще, кто мог бы пойти на такое? Например, профессор Серебряков?

Фон Шуттенбах выпрямился и застегнул две верхние пуговицы идеального английского пиджака.

— О господине Серебрякове не имел чести слышать. А из людей моего круга нет ни одного человека, кто мог бы пойти на такое!

4

В общий зал ресторана Ванзаров вышел в тягостных раздумьях. Он не сразу заметил, что пересекает дорогу стройной даме. Едва не столкнувшись, сыщик извинился и мельком посмотрел ей в лицо.

Родион Георгиевич увидел глаза женщины.

В них были сила и очарование, которые при желании могут превратить в раба любого мужчину. В них светилась бездна.

Ванзаров не выдержал взгляда и смутился. Дама кивнула, принимая извинения, и царственной походкой двинулась к дальним столикам.

За ней плелся господин, которого Ванзаров узнал сразу. Это был Дэнис Браун, сотрудник британского посольства и отличный боксер в полулегком весе. Сыщик видел его блестящие победы на ринге клуба любителей бокса. Браун бился как леопард, одолевая соперников не столько силой, сколько быстротой и хитростью. На одном турнире он вышел против тяжеловеса Исмаила Карды, чудовищного, звероподобного турка, с которым отказывались биться многие боксеры. И уже во втором раунде верткий Браун нанес молниеносный удар стамбульскому Голиафу, закончив матч чистой победой.

Но чемпион сильно изменился. В его потухшем взгляде не осталось и следа прежней удали. Цвет лица поражал болезненной серостью. Только поджарая, спортивная фигура осталась прежней. Боксер шел за спутницей, безвольно ссутулившись.

Ванзарову показалось, что Браун тяжело болен. Зачем же тогда он здесь, да еще и с дамой? Неожиданно он вспомнил, что где-то уже видел это загадочное женское лицо. Сыщик обернулся, чтобы еще раз разглядеть незнакомку, но пара уже исчезла за дверью отдельного кабинета.

Ванзаров оделся, дал швейцару чаевые и медленно пошел домой по заснеженной Большой Конюшенной улице. Он выбрал самый длинный путь через Невский, чтобы иметь время проветриться и подумать.

Позвонив в квартиру в одиннадцатом часу вечера и тихонько войдя в гостиную, Родион Георгиевич получил от своей супруги Софьи Петровны вполне ожидаемый нагоняй. Покорно выслушав упреки и пообещав возвращаться со службы не позже восьми, Ванзаров закрылся в кабинете.

Он сел за письменный стол и включил лампу. В ночной комнате вспыхнул мягкий свет. Он подумал, что жена встретила его с новой прической, а он не высказал комплимента…

Прическа! Ванзаров внезапно подскочил на стуле. Как он мог быть таким слепым!

Сыщик схватил фотографию, навел лупу и вновь стал внимательно изучать ее. Все дамы на снимке имели одинаковые прически. Несмотря на то, что одна повернула голову в профиль, а две другие смотрели в объектив, различить их с полной достоверностью оказалось невозможно. Черно-белый снимок сгладил живые различия, превратив разных женщин в трех сестер. Случайность, или это сделано намеренно?

Теперь Родион Георгиевич был уверен, что столкнулся в ресторане с одной из этих барышень. Но с какой именно?

Ванзаров отложил фотокарточку и перечитал записку, которую, пока его не было дома, прислали от Лебедева.

Эксперт написал: «Коллега! Я перевернул вверх дном картотеку антропометрического бюро. Увы и ах! Милых барышень обнаружить не смог. Видимо, они не общались с полицией. Какая жалость!»

2 ЯНВАРЯ 1905, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ СОЛНЦА

1

Полковник подошел к окну. На другой стороне улицы зажигали ранние фонари. Он смотрел на прохожих, которые ненадолго попадали в пятно газового света и вновь растворялись в наступающей мгле. Начальник петербургского Охранного отделения слушал доклад агента и профессиональным чутьем ищейки чувствовал обман.

Сегодня, проводя запланированную встречу с Озирисом, Герасимов оказался в затруднительном положении. Все, вроде бы, выглядело чисто и правильно. Не было ни малейшего повода заподозрить агента в двойной игре. Все-таки он был послан не в революционную организацию, а к безопасному профессору Серебрякову. И все-таки! Александр Васильевич чувствовал, что Озирис о чем-то недоговаривает.

В квартире для конспиративных встреч стало темно. Полковник быстро задернул шторы, ударившись о стол, прошел к выключателю, зажег лампу под абажуром. Озирис расположился в кресле. От яркого света агент зажмурился, как кот, который украл сметану.

— Я бы хотел еще раз повторить все, что вы рассказали, — подал голос Герасимов. — Но я буду задавать вопросы. Вы должны отвечать мне коротко и сразу. Договорились?

— Пожалуйста!

— Итак, профессор живет один?

— Да.

— Он делает приемы?

— Нет.

— Ходит в гости?

— Кажется, нет.

— Какое его любимое блюдо?

— Он не… я не знаю.

— Он пьет чай?

— Кажется, нет…

— Он пьет кофе?

— Не помню… а что…

— У него дома пахнет молотым кофе?

— Нет.

— Он пьет молоко?

— Возможно…

— К нему ходит молочница?

— Не знаю…

— К нему ходит зеленщик?

— Не знаю.

— К нему ходит мясник?

— Не знаю!!!

— В каких ресторанах он обедает?

— Не знаю, по-моему, ни в каких…

— Кто ему готовит дома?

— Не знаю…

— У него есть кухарка?

— Кухарку он выгнал…

— Кто ему готовит?

— Не знаю… возможно, сам…

— В какие лавки он ходит за продуктами?

— Я, право… откуда мне знать, в какие лавки он ходит! Что за безумные вопросы?! Это имеет хоть какое-то отношение к делу? — случайно или нарочно Озирис сбил темп, который держал полковник. Но это было уже не важно.

Герасимов уловил главное: Озирис уходит от любого разговора о питании профессора. Случайность? Или за этим что-то есть?

Герасимов много слышал от своего предшественника на посту начальника Охранного отделения, как блестяще Озирис умеет входить в доверие к людям. Александр Васильевич ни секунды не сомневался, что полоумный Серебряков рано или поздно сам выложит все секреты.

А если это произошло? Если агент пытается скрыть именно эту, самую главную тайну? И следует ли понимать эту скрытность так, что профессор действительно изобрел нечто?

Герасимов молча смотрел в красивое лицо Озириса. Агент спокойно выдерживал взгляд. А полковник прикидывал в уме возможные варианты.

Первый. Озирис ничего не знает, чист как стекло. Профессор действительно просто безобидный сумасшедший.

Второй. Озирис узнал что-то, что может использовать в личных интересах. И теперь ставит дымовую завесу.

Третий. Профессор Серебряков перевербовал Озириса, а «охранка» проглядела новую революционную организацию.

Первый вариант Герасимов отмел сразу. Третий тоже показался ему невозможным. Ведь если бы профессор был причастен к какой-нибудь организации, он неминуемо попал бы в поле зрения других агентов. А сеть «охранка» раскинула обширную. Следовательно, остается только вариант номер 2.

Что же открыл профессор? Почему агент скрывает все, что касается питания Серебрякова?

Молчание затягивалось. Озирис по-кошачьи потянулся в кресле.

— Господин Герасимов, если у вас больше нет вопросов, позвольте мне удалиться. Время позднее…

— Я только вот что хотел спросить еще… — полковник нарочно сделал паузу.

— Да?

— Что за вещество регулярно принимает профессор?

— Кажется, какую-то микстуру. От нервов.

— У какого доктора выписан рецепт? В какой аптеке куплен? Сколько раз в день пьет?

— Полковник, вы понимаете, что такими вещами мне не приходилось еще интересоваться! — Озирис невинно улыбнулся.

— А вот теперь очень тщательно поинтересуйтесь. Где и у кого он получает это вещество? Или он сам его делает?

— Понятия не имею!

— Необходимо выяснить самым подробным образом все об этом веществе и доставить мне образец. Это возможно? — Герасимов говорил жестко, отдавая приказ.

— Возможно, господин полковник. — Озирис выражал полное равнодушие.

— Следующий раз жду вас здесь четвертого января. В полдень. Надеюсь, двух дней вам хватит? — спросил полковник уже менее строго.

— Постараюсь, господин Герасимов! — Озирис добродушно улыбнулся. — Это все?

— Вы свободны…

Александр Васильевич вновь подошел к окну и отодвинул шторы. Он видел, как на той стороне улицы агент садится на извозчика.

Вдруг неожиданно полковник подумал о том, что не знает, где проживает Озирис. Он стал вспоминать все их встречи. Первый раз Озирис позвонил сам. А потом каждый раз Герасимов назначал время и место.

Значит, если вдруг Озирис решит исчезнуть, полковник даже не знает, где искать агента. Это чудовищная, непростительная халатность с его стороны!

А почему, собственно, агент должен исчезнуть? Маленькая ложь — еще не повод для такого поступка. Если Озирис оборвет связь, это будет значить…

Герасимов даже не хотел думать, что это будет значить лично для него. И возможно, для всего Охранного отделения.

Непонятная тревога не покидала. Полковник Герасимов испугался того, что таинственное изобретение профессора Серебрякова окажется в руках Озириса. Чутье шептало Александру Васильевичу: эта неприятность может быть самой плохой из всех возможных.

2

Ванзаров не терпел выходных дней. Ехать с супругой и дочками по гостям или бездельничать дома было мучительно. И Родион Георгиевич решил отдохнуть на работе.

Он приехал в управление в половине седьмого вечера.

Сыскная полиция Петербурга делила четырехэтажный особняк на Офицерской улице, 28, с Управлением Полицмейстера Второго отделения и Третьим участком Казанской части. К зданию были пристроены еще и полицейские конюшни.

Порядок расположения на этажах определялся вертикалью полицейской власти в империи. Первый и второй — занимали полицмейстер и участок.

Ванзаров не любил долгие пешие подъемы и потому медленно поднимался в свой кабинет по ковровой дорожке, оберегавшей мраморные ступени лестницы.

В 1905 году столичная полиция управлялась градоначальником, а город был разделен на четыре Отделения, во главе которых стояли полицмейстеры. Каждое Отделение делилось на десять-двенадцать участков. В свою очередь участок делился на два-три околотка, находящихся под надзором околоточных надзирателей. Каждый околоток делился на посты, на которых несли службу городовые.

В этой полицейской пирамиде сыску отводилось особое место. Мелкие бытовые преступления расследовали околоточные. Сыскной полиции доставались только серьезные дела. Поэтому весь штат петербургского Управления состоял из двенадцати человек, включая начальника Владимира Филиппова и чиновника особых поручений Ванзарова. Эксперты и филеры привлекались по мере необходимости из других подразделений.

Ванзаров всунул ключ, повернул два раза и открыл дверь своего кабинета. Кажется, на всем этаже он был один. Родион Георгиевич нащупал на стене рычажок и зажег электрическое освещение.

Рабочий кабинет коллежского советника отличался скромностью и спартанской неприхотливостью. Кроме обязательных портретов государя-императора, министра внутренних дел и градоначальника, на стенах не было никаких украшений.

Письменный стол, с приставленным к нему столиком для совещаний, несколько венских стульев, кресло самого следователя, шкаф для хранения деловых бумаг, этажерка с необходимыми справочниками и Сводом законов, настенные часы и маленькая консоль с гипсовым бюстом Сократа составляли все убранство. На стене рядом с креслом помещался ящик телефонного аппарата.

Стол тоже содержался в строгом порядке. Массивный чернильный прибор с грифонами, настольная электрическая лампа, запасной подсвечник, пресс-папье и аккуратная стопка бумаги. Ничего лишнего. Не было даже пепельницы. Несколько лет назад, распрощавшись с папиросами, Ванзаров пробовал курить трубку, но, прочтя рассказы Конан Дойла, решил, что трубка в зубах сыщика сыскной полиции будет глупой пародией на Холмса.

Ванзаров повесил пальто, положил котелок и медленно направился к рабочему креслу. Он прикидывал, когда дело Марии Ланге может попасть на доклад к высшим сановникам. На рождественских каникулах никто в Петербурге не станет утруждать себя докладами о происшествиях. Потом Крещение, праздники продолжаются. А вот сразу после них — затребуют ближайшие отчеты.

От Филиппова известие о смерти девушки пойдет к градоначальнику, генералу от инфантерии Ивану Александровичу Фуллону, милейшему и добрейшему человеку. А от него к директору Департамента полиции Алексею Александровичу Лопухину, известному либералу и вольнодумцу. А дальше, чего доброго, ляжет на стол к самому министру внутренних дел Петру Дмитриевичу Святополк-Мирскому, заслужившему репутацию миролюбца, который печется о примирении страстей в обществе.

И каждый из этих высших чиновников, и по-своему милейших людей, будет решительно требовать непременно быстро закрыть дело. Значит, у Ванзарова есть время, чтобы закончить все числа до 10 января, не позже. Или дело повиснет на шее тяжким камнем.

Неожиданно в дверь постучали. На пороге вырос Джуранский с довольным видом.

— Так и думал, что застану вас здесь! — заявил ротмистр и вынул из докладной папки лист. — Важнейшее донесение от филеров!

3

ДОНЕСЕНИЕ

СТАРШЕГО ФИЛЕРА ПОЛИЦИИ Ф. А. КУРОЧКИНА

ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ Р. Г. ВАНЗАРОВУ

О НАБЛЮДЕНИИ ЗА ДОМОМ ПРОФЕССОРА СЕРЕБРЯКОВА

2 января 1905 года.

«Весьма секретно.

Имею честь донести Вашему Высокоблагородию что, по сделанному Вами распоряжению от 31 декабря сего года, было установлено наблюдение за домом № * по Третьей линии В. О. и особо за квартирой, занимаемой профессором А В. Серебряковым. На филерский пост мною было выделено по два наряда филеров на смену, коя начиналась в 8-м часу утра и заканчивалась в полночь, в составе двух сотрудников отдела филерского наблюдения.

За истекший срок были зафиксированы следующие лица:

31 декабря в 3-м часу по полудню — молодая барышня возраста не более двадцати лет, прикрывавшая лицо вуалеткой. Барышня пробыла не более часу, после чего вышла из квартиры. Объекту филерского наблюдения присвоена опознавательная кличка Рыжая. Барышня пошла в сторону Седьмой линии, где взяла извозчика и направилась к Гостиному двору. Через непродолжительное время Рыжая потерялась из наблюдения, так как буквально на глазах растворилась в гуляющей толпе.

В 5-м часу вечера в квартиру пришла стройная дама, прикрывавшая лицо вуалеткой. Пробыла в квартире не более четверти часа. На улице взяла сани и поехала в сторону центра. Филер Митрофанов проследил даму до Пассажа, где она сошла. Филер последовал за дамой внутрь.

Дама вошла в магазин шляпных изделий, из которого не выходила более полутора часов. Когда филер, потерявший терпение, заглянул в магазин, упомянутой дамы в нем не было. По словам модистки, дама ушла из магазина больше часа назад, через черный ход. Объекту филерского наблюдения присвоена опознавательная кличка Бледная.

В этот же день в 8-м часу вечера дворник Пережигин в отвратительно пьяном виде стучался в квартиру профессора и требовал денег по случаю праздника. Дворник Пережигин в квартиру пущен не был.

В 10-м часу из квартиры были слышны приглушенные крики, которые продолжались не более 15-ти минут.

1 января в 9-м часу утра профессор Серебряков вышел из дому. По виду можно было сказать, что он сильно болен. Профессор взял извозчика. За ним был отправлен филер Пономарев. Профессор поехал в Озерки, где остановился около зеленого дома. Серебряков отпустил извозчика, велел ему вернуться в 6-м часу и весь день пробыл в этом доме. По словам околоточного, дом является летней дачей Серебрякова. Но в декабре, недели две тому, он приезжал сюда с дамами. В квартиру профессор вернулся в 7-м часу и более не выходил.

В 9-м часу вечера дворник Пережигин в пьяном виде кричал на весь двор, что “он убивца выведет на чистую воду”. Дворник был уведен приживалкой и положен спать. Ворота на ночь остались незапертыми.

В 11-м часу из квартиры профессора опять были слышны кратковременные крики.

2 января профессор квартиру не покидал и к нему никто не приходил, о чем и имею честь Вам доложить.

Подпись: старший филер Ф. А. Курочкин».

4

Ванзаров отложил листок донесения лучшего филера полиции в стопку ненужных документов и откинулся на спинку кресла.

— Что вы, Мечислав Николаевич, так смотрите, как будто ожидаете медаль «За выслугу лет»? — жестко спросил он.

— Но ведь преступник изобличен! — удивился Джуранский.

— И каким же образом?

— Я поехал на Васильевский и поговорил с околоточным, — начал ротмистр. — Он доложил, что к Серебрякову довольно часто ходили молоденькие барышни. Но ранее скандалов или прочих безобразий замечено не было. В последнее время видели одних и тех же — три девицы. Дней десять тому Серебряков выгнал глухонемую кухарку. А после этого из квартиры, по ночам, стали раздаваться буйные крики. Причем вопли такие, что соседи пожаловались околоточному на ведьменский шабаш!

— И часто профессор устраивал ведьменский шабаш?

— За последние дни, по словам околоточного, соседи жаловались регулярно.

— Чем Серебряков объяснил такое поведение?

— В том-то и дело! Объяснения смехотворные: якобы он изучает вокальные данные! Околоточный хотел написать докладную записку участковому приставу, но не решился. Все-таки профессор, уважаемый человек…

— И что из этого?

— Так ведь крики-то были вечером накануне убийства! — торжественно произнес Джуранский. — А это значит…

— Ровным счетом — ничего! — закончил сыщик.

— Но почему? — изумился ротмистр.

— Да хоть потому, что, имей профессор привычку убивать девиц по вечерам под буйные крики, мы бы находили их тела уже дней десять кряду!

Джуранский задумался, сдвинув брови и нервно поигрывая усиками.

— Предлагаю немедленно арестовать Серебрякова и произвести допрос! — выпалил он.

Ванзаров с досады только махнул рукой. Он никак не мог привыкнуть к армейской прямолинейности своего помощника. При всем старании, Мечиславу Николаевичу была глубоко чужда рассудительность. Если б было можно, он сначала рубил бы подозреваемого шашкой, а только потом выяснял его вину.

Родион Георгиевич вынул помятую фотографию и положил перед Джуранским.

— Сейчас меня интересуют больше всего вот эти мадемуазели! Думаю, это они приходили к профессору. Кстати, вам не показалось странным, что дамы с такой завидной легкостью ушли от наблюдения филеров?

— Да, я тоже удивился… — признался ротмистр. — Люди Курочкина революционеров не упускают, а тут какие-то барышни в вуалях. Странно…

— Вот именно, странно! И мы не знаем о них ровным счетом ничего! — Ванзаров раздраженно стукнул ладонью по столу. — А профессор с его криками никуда не денется.

— Но улики… — попытался возразить ротмистр.

— Их нет! — довольно решительно заявил Родион Георгиевич. — Мы знаем, что Мария Ланге накануне смерти пила непонятную жидкость, которая не могла ее убить. Где она пила — неизвестно. Поил ли ее профессор или кто другой — неизвестно. Приходила ли к Серебрякову — неизвестно. На теле жертвы мы находим пентакль, непонятно к чему относящийся. Профессор зачем-то врет, что не был дома накануне убийства, но ревет как белуга при виде трупа. По вечерам он взял моду кричать как оглашенный. Затем какая-то неизвестная забирает негатив с портретом Серебрякова и тремя дамами. А когда мы хотим проследить дам, те благополучно исчезают. И вокруг — полный туман! Так что мы пока никого не изобличили!

— Что я должен делать, Родион Георгиевич? — растерянно спросил Джуранский.

— Передать Курочкину: если завтра гостьи опять появятся, пропускать их в квартиру профессора, а затем задерживать и доставлять в участок. Это — раз… — Ванзаров стукнул о край стола указательным пальцем.

— Понял! — сказал Джуранский с нескрываемым удовольствием.

— И два. Установить в ресторане «Медведь» постоянное наблюдение. Загадочные барышни, возможно, появятся там. Также сообщать о появлении в «Медведе» сотрудника английского посольства господина Дэниса Брауна.

Ротмистр удивленно поднял брови.

— Я уверен, что одна из них в компании с Брауном может появиться в «Медведе», — пояснил Ванзаров.

— Сделаем…

— Как увидят, сразу пусть берут.

— Прямо в зале?

— Можно и на улице, как выйдут. Но помните: к господину Брауну вы даже пальцем не имеете права прикоснуться. У него дипломатический иммунитет. И еще… — Ванзаров протянул Джуранскому снимок. — Покажите Курочкину и его людям. Пусть посмотрят, те ли барышни.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Лебедев.

— Так и думал, что вас застану! — крикнул он. — И в воскресенье на службе!

Не снимая шубы, эксперт опустил на приставной столик походный чемоданчик криминалиста. Он сообщил, что погода прекрасна для романтических знакомств: женщины тянутся к теплу и жмутся к первому встречному мужчине.

Родион Георгиевич терпеливо ждал, когда пыл любителя жизни иссякнет.

— Да, кстати! — Лебедев хлопнул себя по лбу. — Забыл сказать интересную деталь. Представьте, господа, пентакль нарисован на груди Ланге не чернилами! Я срезал слой кожи, провел анализы и могу сказать: это то же самое вещество, которое она употребляла внутрь.

— То есть как? — Ванзаров так удивился, что даже привстал с кресла.

— Да так! Внутрь она принимала его, смешивая с молоком и медом, очевидно чтобы не повредить желудок. А при наружном применении смесь вполне годится для татуировки!

— Ну, теперь понятно… — проговорил Ванзаров.

Он решительно отодвинул верхний ящик стола, схватил большую лупу и принялся внимательно рассматривать фотографию.

Джуранский и Лебедев молча наблюдали за неожиданной переменой.

Тщательно осмотрев карточку, сыщик отложил лупу:

— Господа, поздравляю! Теперь мы знаем, кто давал Ланге эту смесь. А следовательно, у нас есть факт, прямо указывающий на лицо, поившее ею девицу.

Ротмистр и криминалист невольно переглянулись.

— А откуда вы это узнали, Родион Георгиевич? — спросил несколько растерянный Лебедев.

— А вот отсюда! — Ванзаров торжественно поднял фотографию. — Здесь неопровержимая улика!

— Но, позвольте, нельзя же делать вывод о виновности только потому, что эти люди просто находятся рядом с жертвой?! — Лебедев старался осторожно подбирать слова.

— Вы совершенно правы, Аполлон Григорьевич, на этом основании подозревать нельзя! — Ванзаров улыбнулся.

— Тогда, простите, я не понимаю.

— Я полагаю, что вы нашли улику… в знаке? — попытался угадать Джуранский.

— Нет, Мечислав Николаевич, пентакль к делу не пришьешь!

— Все, Ванзаров, добивайте, мы с ротмистром бессильны! — Лебедев поднял вверх руки. — Что делать, не всех природа одарила даром предвидения!

— Предвидение тут ни при чем, — Родион Георгиевич подошел к столику для совещаний и положил лупу. — Рассмотрите, господа, внимательно вот это место на фотографии…

3 ЯНВАРЯ 1905, ПОНЕДЕЛЬНИК, ДЕНЬ ЛУНЫ

1

Фонарщики кое-где еще не успели потушить фонари, а с невского льда поднималась серая дымка отступающей ночи.

Ранее утро обещало столице крепкий мороз.

По белому полю замерзшей реки шли двое. Они шли друг за другом на расстоянии десяти шагов. Идущий впереди тащил на спине мешок.

Городовой Романов крепко замерз. Он окинул полусонным глазом набережную и сладко зевнул. В такое время, полвосьмого утра, честный народ только просыпается, а всякие разбойники отправляются спать. Можно не бояться, ничего не произойдет.

Городовой еще раз зевнул и отправился греться к дворнику ближайшего дома.

А по льду упрямо двигались двое. Там, впереди, темнел ряд широких ледорубных прорубей. Лед в них еще не встал крепко и был тонок, словно слюда. В сумраке петербургского утра проруби казались вырытыми во льду могилами.

Наконец идущий сзади остановился.

Но тот, кто шел первым, продолжил путь.

Он упрямо шагал к ближней проруби. Он шел как заведенный солдатик. До чернеющего края осталось несколько метров, но человек как будто ничего не замечал. Он шел и шел.

Прорубь была уже в двух шагах. Словно не замечая ее, он ступил на снежный выступ между старым льдом и тонкой кромкой нового, на мгновение замер и шагнул вперед.

Хрустнул пробитый лед, и плеснула вода.

Человек с мешком исчез.

Тот, кто следовал сзади, остановился, огляделся по сторонам, побежал в сторону набережной, поднялся по каменной лестнице и растворился в молочных сумерках утра.

2

На льду Малой Невы показалась лошадка, запряженная в узкие волокуши. От холода впалые бока животины тряслись мелкой дрожью. Рядом плелось четверо сонных мужиков, в драных кафтанах и поеденных молью шапках.

Старший артельщик Матвей Семенов оглянулся на своих работничков. Полчаса назад он вытолкал их пинками из теплой ночлежки на Васильевском острове. А некормленая лошадь встала под оглобли только после того, как получила поленом по спине.

А все потому, что, не поехав домой на Рождество, вологодские начали праздновать, загудели и не могли успокоиться аж до 2 января. Когда очнулись от пьянки, оказалось — пропили все, что заработали за три месяца, не оставив семье даже на гостинцы. Обозлившись, протрезвевший Матвей не дал мужикам напиться с утра чаю и на голодный желудок повел на работу.

В Петербург Семенов приехал три месяца назад артелить на заготовке льда. Как-то раз он услыхал от вологодских, вернувшихся из столицы, что зимой в городе есть выгодное дело: резать на Неве лед и продавать. Матвей подумал и решил: раз за дурную работу платят деньги, а зимой в деревне все равно делать нечего, отчего бы не заработать.

Он дал «на лапу» исправнику (тот быстро выправил паспорт и разрешение), взял в аренду соседскую лошаденку и в начале ноября прибыл с мужиками в столицу. В артель Матвей Семенов позвал из родной деревни Семеновки Петра, Кольку и Василия Семеновых. Мужики считались родственниками, хоть и дальними.

Матвей нашел в Петербурге вологодских, которые помогли войти в ледорубное дело, и начал промысел.

Патенты для заготовления льда распределяла речная полиция. И конечно, чтобы получить делянку, тоже надо было дать «на лапу». Но брали по-божески. Семенов не терялся и быстро устроился.

Лед пилили бруском длиной в метр и шириной в полметра, называемым «кабаном». Вынутые из проруби «кабаны» складывали на узкие волокуши и прямо с реки отправляли покупателям: в ледники мясных складов, магазинов и ресторанов.

Матвей прикинул сегодня рубить лед между Биржевым и Тучковым мостами, там, где правый рукав Невы, называемый Малою Невою, огибал Васильевский остров. Место было хорошее. Местные артельщики уходили правее, за линию электрического трамвайчика фирмы «М. М. Подобедов», который бегал зимой по замерзшей реке от Дворцовой до Мытнинской набережной за три копейки с пассажира. Питерские ледорубы любили делянки ближе к Зимнему дворцу и Петропавловской крепости.

Артель Семенова, как обычно, пришла первой. Старший вел своих мужиков мимо прорубей, которые остались еще с Нового года.

Матвей позевывал и посматривал по сторонам. А ведь кто-то даже в праздники работал! Наверняка чухонцы.

Неожиданно в ближней проруби раздался шумный всплеск. Матвей резко повернул голову, увидел, что за край льда цепляются руки, и кинулся на выручку. Его работники, не понимая, куда рванул старший, остановились.

— Помогай, мать вашу! — на ходу заорал Матвей.

— Зовет, что ли? — спросил Колька.

— Вроде зовет, — плюнув под ноги, сказал Петр.

— А че ему надо? — Колька зевнул.

— А ты сходи и узнай, — Петр протер рукавицей заспанное лицо.

До артельщиков долетели обрывки яростного мата. Петр повернулся к Ваське, дремавшему на ходу:

— Слышь, малой, а ну-ка сбегай к Михалычу, кличет чего-то.

Васька сладко зевнул, помотал головой, как заспанный конь, прислушался, вгляделся и ахнул:

— Никак человек тонет!

Мужики бросились на помощь.

Вчетвером они с трудом вытянули на лед низенького, толстого мужчину. Матвей никак не мог отдышаться и хватал ртом ледяной воздух.

Спасенный пошевелился, и Матвею послышалось бормотание. Еще тяжело дыша, он перевернул человека на спину. С тяжелой бобровой шубы струями катилась вода. Клочковатая борода и кудрявые волосы слиплись, но человек блаженно улыбался. Кажется, он не чувствовал холода и не понимал, что чудом спасся.

Матвей приблизил ухо к его губам.

— Слыхать чаво? — тревожно спросил Петька.

— С луной, кажись, говорит! — Матвей тяжело вздохнул.

И тут на жилетке спасенного блеснула тяжелая золотая цепочка от часов.

Матвей огляделся по сторонам. На льду — никого. А с набережной в такой час кто будет выяснять, чем занимается артель ледорубов? Даже городовые спят.

Семенов принял решение мгновенно.

— А ну-ка встали кучней, — рыкнул он, не оглядываясь на артельщиков.

Мужики покорно выполнили приказ.

— Михалыч, ты чего надумал? — шмыгнул Колька простуженным носом.

Матвей взялся за цепочку и рывком вытащил из прорези жилетки тонкий золотой «Лонжин». Вот это удача! Чего зря добру пропадать.

— С вами, иродами, все пропил, домой не с чем показаться. А этот не обеднеет, небось полны карманы медяков… Стой смирно и по сторонам поглядывай! — прикрикнул артельщик на бестолкового Кольку.

Засунув руку в нагрудный карман шубы, он сразу нащупал портмоне. А когда раскрыл мокрый кожаный кошелек, то на мгновение зажмурился. В секции для купюр плотными рядами жались туго втиснутые красненькие и синенькие бумажки. От радости у Матвея перехватило дыхание. Вот и сбудется его мечта. Купит лавку, заживет по-людски.

Человек по-прежнему что-то шептал и улыбался.

— Чаво он? — трусливо спросил Колька.

— Известно, чаво. Пьяный до полусмерти, душа просит отпустить, а тело не дает.

— А еще лыбится!

— Хорошо ему, вот и лыбится, — Матвей нашарил в другом кармане записную книжечку в потертом кожаном переплете. На промокших страничках расходились чернильные пятна. Семенов полистал ее, надеясь найти ассигнации. В середине книжечки вместо страниц остались рваные ошметки. Нет, это добро не продать. Матвей швырнул находку в прорубь.

— Михалыч, давай скорее, совсем светает, как бы не попасть в беду, — вконец замерзший Петр решился подать голос.

Матвей приподнял лежащего за шею.

— Ну-ка, подсоби, Петька! Мех вон какой отборный. Такая шуба коровы стоит.

Петр помог придержать. Матвей быстро содрал шубу и кинул на волокуши.

— Михалыч, он же теплый… — с ужасом проговорил Петр.

— А тебе не один хрен? Что стоите, живо тащи что осталось! — шипел Матвей на застывших работников.

Мужики сняли пиджак, жилетку и брюки. Сорвали пару щегольских лаковых ботинок, бархатный галстук и тонкую сорочку.

Матвей комкал мокрые вещи, опасливо поглядывая по сторонам и подгоняя матом неумелых подручных. Надо спешить, вот-вот народ появится. И вправду, светает. Вскоре на спасенном остались только исподняя рубаха и мокрые подштанники.

— А теперь кончай дело, — приказал артельщик.

— Что «кончай», Михалыч?!

— В прорубь, вот что!

Петр и Колька переглянулись и поняли друг друга без слов.

— Ты, Михалыч, как хочешь, но мы на душегубство не согласны. На каторгу — иди, а нас не вмешивай, — решительно сказал Петр за всех.

Матвей хотел было рявкнуть на неразумных, но решил не терять время. На таком морозе этот и получасу не протянет. Сам Богу душу отдаст.

— Ладно, наработали на сегодня. Пошли в трактир чаем греться!

За пазухой старшего Семенова согревались золотые часы, цепочка и кошелек, полный денег.

— Васька, трогай!

— Но-о, окаянная! — подстегнул лошаденку окончательно протрезвевший Васька.

На льду, рядом с черной ямой полыньи, остался лежать мужчина в мокрых кальсонах и нательной рубахе, плотно прилепившейся к телу. Его глаза слепо смотрели в серое небо. Он улыбался.

3

Кто-то упорно стучал в дверь спальни.

Не отпуская щеку от мягкого тела подушки, Ванзаров открыл глаза. Стрелки на часах показывали половину восьмого.

Стук не прекращался. На такое безобразие в семь тридцать утра было способно только одно живое существо в доме.

— Ну, что такое? — недовольно откликнулся коллежский советник.

— Вставайте, ваше благородство, — ответил ворчливый женский голос.

Глафира! Этот диктатор и сатрап ванзаровской семьи, который прикрывается юбкой кухарки, эта наглая баба, которая позволяет себе прерывать сон лучшего сыщика столицы, эта…

Ванзаров мог бы бесконечно перечислять все отвратительные качества старой няньки его жены, которая досталась им по наследству. Ей прощалось и гнусное бурчание, и все грехи — вплоть до утаивания мелкой сдачи. Глафира была совершенно беспардонна, но бороться с ней сыщик не решался.

— Глафира, что еще надо?!

— Мне ничего не надо, а вас вот спрашивают, — пробурчал из-за двери противный старческий голос.

— Да кто там пришел в такой час?!

— Никто не пришел. По ящику просят.

— Глафира, сколько раз повторять: это не ящик, а телефонный аппарат! Вы служите в приличном доме. Повторите…

— Парат…

— И то, слава богу!

— Так к ящику подходить будете, или сказать, что будить не велели?

— О господи! Скажи: сейчас буду.

Ванзаров заставил себя сбросить одеяло. Проснуться даже на пять минут раньше срока было для него страшнейшим испытанием. Он отыскал под кроватью шлепанцы и, дрожа утренним ознобом, натянул байковый халат.

Телефон на квартиру сыщику провели еще два года назад. Но Ванзаров все никак не мог привыкнуть к тяжелому массивному ящику фирмы «Эриксон Л. М. и K°», висевшему на стене в гостиной, словно покрытый дорогим ореховым лаком скворечник. В глубине души Родион Георгиевич побаивался всех этих технических новинок. Он был сыном спокойного девятнадцатого века.

Ванзаров шел по коридору скромной пятикомнатной квартиры, которую снимал на пятьсот рублей квартирных денег, добавляемых к годовому жалованью, и с удовольствием прислушивался к звукам просыпающегося дома. На кухне Глафира препиралась с дражайшей супругой Софьей Петровной. Из детской доносился щебет проснувшихся дочек, спорящих, кто сегодня поведет на прогулку куклу Лили. Звуки и запахи родного дома подняли Ванзарову настроение.

Он приставил к уху слуховой рожок телефона и строго сказал в черную воронку амбушюра:

— У аппарата…

— Здравствуйте, Родион Георгиевич. Разбудил?

Ванзаров пожалел, что так долго плелся к аппарату.

— Что вы, Николай Александрович, я уже час как на ногах. Работаю с бумагами. Прошу прощения, никак не мог предполагать, что вы…

— Ничего, я привык без церемоний. Как настроение? — сухо поинтересовался телефонирующий.

— Спасибо, бодрое. Чем могу служить?

— Да господь с вами, Родион Георгиевич, чем вы мне можете служить! Если только по-приятельски…

Остатки дремоты у сыщика улетучились. На том конце телефонного провода был не кто иной, как заведующий Особым отделом полиции статский советник Макаров. Ванзаров приготовился к любой неожиданности.

— Слушаю внимательно, Николай Александрович.

— Сами понимаете, время неспокойное. Вчера Путиловский забастовал, кругом волнения, прокламации всякие. На днях наши армейские куропаткины героически сдали Порт-Артур, эдакие молодцы. А у меня людей не хватает, за всем не уследишь. Вот и приходится вас беспокоить…

В гостиную заглянула Софья Петровна и показала знаками, что завтрак уже на столе. Ванзаров изобразил на лице крайнюю занятость и послал супруге горячий воздушный поцелуй.

— …по таким обстоятельствам… — продолжил голос в трубке. — У нас на днях пропал лучший сотрудник.

— Как это «пропал»? — Ванзаров позволил себе явно ненужный вопрос.

— Должен был прибыть на новогодний банкет в «Дононе» — не прибыл. На службе не появился, дома нет.

— Вы хотите, чтобы мы занялись розыском?

— Нет, не хочу. Мы его нашли.

— Простите, тогда я не понимаю…

— Нашли убитым. Наш сотрудник просто так пропасть не может, по чину не положено. Так что стали думать, где он может быть. Ну, любовниц сразу отмели — это несерьезно. Вспомнили про квартиры для служебных встреч, подняли адреса по оплатным ведомостям, в одну заходим, а он лежит, бедный, на полу.

— Так вы хотите, чтобы мы разыскали убийцу?

— Вот это совершенно необходимо!

— Надо как минимум осмотреть тело и… — начал Ванзаров.

— Ничего этого не надо. Я сразу вам могу сказать, что убийца — женщина.

— Женщина?! Почему?!

— Ну, во-первых, мой сотрудник убит вязальными спицами. А во-вторых, она при бегстве обронила носовой платочек.

— Но, если вы знаете, что это женщина, вы, вероятно, знаете, кто она? — осторожно спросил Ванзаров.

— И кто она, и где учится, и где проживает.

— Так что же…

— А то, что ее нигде нет. Испарилась.

— Извините, Николай Александрович, но если вы с вашими возможностями не нашли ее, то как же мы…

— Родион Георгиевич, я не имею права посвящать вас в детали, но, поверьте, то, что случилось, совершенно не укладывается ни в какие рамки. Погибший сотрудник один из лучших наших специалистов. И если такое произошло, это далеко не случайность. Я вижу в этом большую угрозу.

— Я сделаю все, что могу.

— Думаю, сможете. Ведь эта беглянка имела близкое отношение к профессору Серебрякову.

— Что?! Но откуда вы… хотя, что я спрашиваю! — разволновался Ванзаров.

— Когда вы ее разыщете, немедля доставьте задержанную к себе на Офицерскую. При этом никаких вопросов не задавать, а сразу телефонировать мне. Ясно?

— Да, — твердо ответил Ванзаров.

— Далее. До приезда моих сотрудников принять все меры для особой охраны задержанной. Не подпускать к ней никого. Вы лично будете отвечать за ее сохранность. Соблюдайте полную конспиративность.

— Разрешите один вопрос? — спросил Ванзаров.

— Да господь с вами, Родион Георгиевич, сколько хотите!

— Как я узнаю…

— Вы получите все необходимые данные в ближайшее время! — перебил его Макаров.

Аппарат без дальнейших церемоний отсоединился. Ванзаров повесил слуховую трубку на крючок и, совершенно позабыв про завтрак, опустился в кресло.

4

Младший городовой Второго участка Васильевской части Иван Балакин вышел на утренний морозец в распахнутой шинели и без шашки. Он вытащил свежую пачку папирос «Важные», по пять копеек за двадцать штук фабрики Богданова, с витязем на упаковке, и с удовольствием затянулся. Он глубоко втянул горький дым, но выдохнуть не успел. Перед ним остановилась потертая пролетка, со ступеньки которой, в одном кафтане, свалился заиндевевший городовой Романов. Но самое страшное — на курящего Балакина прямо из пролетки смотрел участковый пристав Щипачев.

— Чего раззявился, помогай! — рыкнул он, откидывая одеяло извозчика.

На сиденье, рядом с приставом, помещалось нечто большое, закутанное черной шинелью Романова и его же верблюжьим башлыком.

Младший городовой бросил папироску, прыгнул на подножку и помог Романову снять поклажу с пролетки. Сверток оказался тяжелым, но на удивление теплым.

Извозчик Аким Данкин повернулся к приставу:

— Извиняюсь, ваше благородие, а как будет относительно оплаты?

— А вот так! — и Щипачев поднес к носу возницы молот своего кулака.

Подгоняемые матом Андриана Николаевича, двое городовых потащили посылку на руках в помещение участка.

— Романов, неужто его благородие теперь сам возит пострадавших в участок? — кряхтя от натуги, пробормотал Балакин.

— Да понесла его нелегкая с утра… — еле дыша, прохрипел городовой. — И как на грех, нашел на моем посту этого… Самовар проклятый, чтоб ему пусто было! Пока с набережной ехали, просто околел!

Полицейские внесли завернутого в шинель человека в комнату для задержанных. В это раннее время на лавках размещалось только трое. Один был пьян до полного беспамятства, второй, поколотив супружницу, маялся в наручниках, а третий мужик просто не вовремя оказался на глазах постового без паспорта.

Романов согнал бродяжку с лавки и опустил на нее господина. Дежурный чиновник и двое городовых, вернувшиеся с обхода, с интересом смотрели на доставленного.

С грохотом шпор в помещение ввалился Щипачев. Появление начальника вызвало прилив служебной дисциплины. Все сотрудники встали по стойке «смирно». Пристав вытаращился на лавку:

— Куда положили, скоты?!!

— Так, вашбродь…

— В медицинскую! Живо!

Проклиная все на свете, Романов с Балакиным потащили груз в медицинскую часть участка.

Управление каждого из сорока четырех петербургских участков было универсальным командным пунктом полицейской власти в округе. Сюда собирались дворники и швейцары со всех приписанных домов для получения инструкций и оглашения указов градоначальника. Сюда приходили для отчетов и получения распоряжений околоточные надзиратели. Здесь размещалась рота городовых, постоянно находившихся на казарменном положении.

В самом здании, кроме кабинетов, имелись: мертвецкая, медицинская часть, сыскной стол для разыскиваемых и арестантская для задержанных. Кроме того, картотека, столовая, людская, мелочная лавка и буфет для городовых, в котором дозволительно было выпить не более двух рюмок водки в день.

Кабинет участкового пристава, как и его квартира, также помещались здесь. Так что в столице империи полицейский находился на службе круглые сутки.

Участковый доктор Эммануил Эммануилович Горн услышал крики пристава и сам открыл дверь в медицинскую.

Городовые в суматохе внесли господина вперед ногами и получили за это еще одну порцию нагоняя. Доктор поправил пенсне и тихим голосом попросил господина пристава прекратить крик. Щипачев покрылся пунцовыми пятнами, но спорить не стал и выгнал городовых.

Полный мужчина лежал на кушетке без сознания и постанывал.

— Где вы его нашли? — с некоторым удивлением спросил доктор.

— На льду у Тучкова моста…

Горн хмыкнул. Практически голый мужчина, в одном мокром белье, на морозе? Интересный случай.

— Он что, в проруби плавал?

— Думаю, не без этого.

— И как долго?

— Не могу знать…

Горн приложил ладонь ко лбу мужчины.

— Ого! Температура выше высокофебрильной, просто гиперпиретическая!

Щипачев не понял, что сказал доктор, но согласно кивнул.

— Он может умереть в любую секунду! Да что ж я… — Горн вдруг осознал, что пациент так и лежит в подштанниках и рубашке. Он схватил хирургические ножницы, одним движением разрезал ткань и сорвал ошметки одежды. Потом, взяв сухую простыню, принялся яростно растирать тело.

Человек на кушетке стал чаще дышать. Доктор нагнулся и понюхал у рта лежащего.

— Странно, совершенно не чувствуется запаха спиртного…

— А почему он должен быть? — удивился Щипачев. — Господин вроде состоятельный!

— А потому, уважаемый Андриан Николаевич, что только невероятная доза алкоголя может спасти человека в такой ситуации. Однако я не пойму причину его жара.

Тело действительно было невероятно горячим. Казалось, что кожа раскалилась изнутри. С подобным случаем в своей практике Горн еще не сталкивался. Доктор пощупал запястье: пульс просто бешеный.

Как врач, Горн понимал, что должен оказать помощь. Только не знал, какую. Доктор оглянулся на стеклянный шкафчик, где в идеальном порядке хранились препараты, и решил применить успокоительное.

— Поднимите ему голову, я попробую дать брому, — сказал Горн.

Притихший Щипачев покорно выполнил указание. Доктор поднес ложку к губам, и тут же человек широко открыл глаза, резко дернулся и страшно закричал.

5

Родион Георгиевич запахнул разбежавшиеся полы халата и, сидя в кресле, продолжал напряженно размышлять о неприятном звонке.

За семь лет, проведенных в Департаменте полиции, он хорошо усвоил неписаные правила служебного церемониала. Они гласили только одно: кто главней, тот и прав. И не важно, это прямой твой начальник или просто начальник. Разумному чиновнику следует не спрашивать: «С какой стати я должен выполнять указания чужого начальника?» — а быстренько бежать и делать, что велели. И при этом стараться заработать особое расположение и благосклонность высших лиц.

Так же следовало поступить в отношении приказа Макарова.

Хотя сыскная полиция напрямую не подчинялась Особому отделу, власть и возможности их были несоизмеримы. Принадлежа одному ведомству — Министерству внутренних дел — и даже одному Департаменту полиции, сыск и Особый отдел в неписаной табели о рангах располагались на противоположных полюсах.

Особый отдел, безусловно, царил на вершине властной пирамиды. Он был мозгом и сердцем всего министерства потому, что занимался политическим сыском, то есть самыми серьезными преступлениями против государственного строя.

А сыскная полиция терялась среди «мелких сошек» полицейского резерва, тюремной части, речной полиции, Медицинского управления и пожарной команды. Так что кто кому и почему может отдавать приказы, даже в самой дружелюбной форме, у сыщика сомнений не возникало.

В тридцать лет занимая должность чиновника особых поручений, коллежский советник Ванзаров хотел, чтобы его карьера развивалась и дальше. Он честно мечтал выйти в отставку году эдак в 1935-м, с орденом не меньше «Белого орла» и чином не ниже тайного советника. Прозвучавшая просьба заведующего Особым отделом не сулила никаких выгод и, более того, могла поставить жирный крест на всей карьере.

Если сыщик не найдет девицу, скорее всего придется писать прошение об отставке, так как он не справился с важным поручением. И его непосредственный начальник сыскной полиции будет бессилен. А если Ванзаров поймает убийцу особиста, то станет нежелательным для Особого отдела носителем информации. Со всеми вытекающими последствиями.

Родиону Георгиевичу особенно не понравилось, что Макаров прямо указал на связь этой дамы с профессором Серебряковым. А если она имеет прямое отношение к убийству Ланге? Как быть?

В конце концов, Ванзаров решил не подписывать себе приговор раньше времени. Уж сколько раз его толкали в служебные капканы! Уж сколько раз милые люди в партикулярном платье и военном мундире хотели съесть его живьем или хотя бы подставить под отставку! Однако многих уже нет на службе, одни пишут мемуары в своих особняках, другие скучно пьют водичку на швейцарских курортах. А Ванзаров, хоть и проживает на казенной квартире, но решительно продвигается вперед, служа отечеству.

Выкрутится и в этот раз!

Еще не дойдя до столовой, Ванзаров услышал звонок входной двери.

6

Извозчик Аким Данкин проводил тоскливым взглядом могучую спину пристава до двери полицейского участка и в сердцах хлестнул лошаденку. В это раннее время возница решил попытать счастья на стрелке Васильевского острова рядом с Биржей.

Старенькая пролетка, скрипя колесами, развернулась. Но не успел Аким протянуть свое: «Но-о, погибель, шевелись!» — как вдруг ему наперерез бросилась барышня.

— Ты что, шалая, сдурела? — перепугался Аким. Не хватало еще пешехода сбить. Тогда конец. Патент отнимут, и пойдет по миру.

Данкин зло щелкнул кнутом. Но барышня уже вцепилась в облучок.

— Я вам хорошо заплачу! — сказала она спокойным грудным голосом и показала синенькую бумажку.

— Прошу, мадам! — вежливо крякнул Данкин.

Барышня ловко вскочила в пролетку.

— Кого вы привезли в участок? — спросила она, понизив голос.

— Да кто ж его знает! Пристав подобрал на льду пьяного, а городовой его все «самоваром» называл! А господин ентот всю дорогу кричал безобразия разные.

— Он был живой?!

— Да уж не мертвый! Пристав с городового шинель снял и завернул, как младенца!

Дама уселась на холодное кожаное сиденье, прикрылась одеялом и назвала адрес недалеко на Васильевском острове.

Данкин повернулся на облучке и с любопытством глянул на пассажирку.

— Прощения просим, а не вас ли сегодня утром возил? — кашлянул он, приглядевшись.

Барышня не ответила.

Аким щелкнул кнутом и крикнул во все горло:

— Но-о, погибель! Шевелись!

Пролетка дрогнула и стала набирать ход.

Повернув голову, дама глянула в сторону участка, отвернулась и опустила на лицо вуаль.

7

Опережая Глафиру, Родион Георгиевич сам бросился открывать входную дверь. На лестничной площадке никого не было. Но на коврике у порога лежал белый конверт. Сыщик поднял безымянное послание. По лестнице гулко улетало эхо быстрых шагов. За спиной недовольно ворчала кухарка.

Ванзаров вскрыл конверт за письменным столом. Первым делом из него выпала маленькая фотокарточка. Мадемуазель в платье с глухим воротничком и без всяких украшений, высоко подняв подбородок, смотрела вдаль ясными и чистыми глазами.

Это была она!

Та, которая снялась с профессором. И возможно, именно с ней столкнулся сыщик в ресторане «Медведь». Филеры Курочкина назвали ее Рыжей. Значит, Рыжая убила сотрудника Особого отдела вязальными спицами! Да, оказывается, такая женщина способна на многое.

Ванзаров выудил из конверта листочек, исписанный мелким почерком статского советника Макарова. Сопроводительная записка сообщала, что девушку на фотографии зовут Надежда Петровна Уварова. Она училась на Бестужевских курсах и проживала в Коломенской части на Садовой улице в доме №**. В конце Макаров приписал, что барышня состояла меньше двух месяцев агентом Особого отдела. Офицер, которого она убила, придумал ей красивую кличку — Диана.

Сыщик опять почувствовал холодок тревоги.

Родион Георгиевич спрятал фотокарточку с запиской в ящик стола и запер его на ключ. Он не мог поручиться, что любопытство Глафиры уже не добралось до его служебных дел.

В столовой начинался обычный утренний переполох. Близняшки Оля и Леля боролись за сахарное яблочко в хрустальной вазочке, пропуская мимо розовых ушек суровые замечания Софьи Петровны.

— Родион Георгиевич, обратите внимание на дочерей! Они пренебрегают хорошими манерами! — Софья Петровна строго посмотрела на мужа.

— Папа, она первая начала! — закричали хором малышки.

Ванзаров напустил на себя показную строгость и погрозил пальцем.

— Вот, я за вас возьмусь! — весело пообещал он, усаживаясь на свое место.

— Боже мой, чего я хочу от детей, когда отец выходит к чаю в халате! — Софья Петровна трагически всплеснула руками.

— Но, Софьюшка, я не успел, телефонировали…

В этот момент, как назло, из гостиной опять ударили резкие трели телефонного аппарата.

От неожиданности Ванзаров вздрогнул и пролил чай.

— Да что же такое? Это дом или приемное место! — крикнула разгневанная Софья Петровна и бросила чайную ложечку.

Дочки мгновенно притихли.

— Софьюшка, честное слово, не виноват… — пробормотал коллежский советник.

Из гостиной вернулась Глафира.

— К ящику опять вас кличут, — буркнула она Ванзарову.

8

Джуранский переступил порог участка и сразу услышал истошный вопль. Ротмистр невольно замер.

— Это кто? — спросил он.

Городовой Романов, греясь у печки после законной рюмки, услужливо доложил:

— «Самовар» дурит, вашбродь!

— Это кто же такой самовар в участок приволок?

— Господин пристав, кто ж еще…

— Да?… Романов, а чего ты шинель к печке прижимаешь?

— Все «Самовар». Пока его везли, намочил, окаянный…

— А где вы этот самовар нашли? — не понял ротмистр.

— На Неве, у проруби.

— Пойти полюбопытствовать что ли? — пробормотал Мечислав Николаевич.

В это утро он оказался во Втором участке случайно. Кроме дела Ланге ротмистр занимался еще и рядовыми делами. Так, в конце прошедшего года на хозяйку большой квартиры по Третьей линии, 28, вдову Семову, было совершено дерзкое нападение. Неизвестные злоумышленники средь бела дня взломали крепкую входную дверь и вынесли золотых и серебряных вещей на тысячу восемьсот рублей, а процентных бумаг и денег на четыре тысячи триста рублей. Наглых грабителей искали с декабря. Джуранский собирался дать приказ околоточным проверить, не появился ли на участке новый скупщик краденого.

Вопль, между тем, повторился. Мечислав Николаевич поморщился. Пристав Второго участка — известный любитель пускать в ход кулаки без всякого повода. Как бы не переусердствовал.

— А где Щипачев с ним работает? В арестантской?

— Зачем в арестантской, к доктору отнесли… — Романов зябко жался к изразцовой печке.

— Значит, к доктору… — рассеянно повторил ротмистр. — А что он так орет? Скальпелем его, что ли, режут?

Джуранский без стука распахнул дверь в медицинскую часть.

— Что тут происходит?

— Здравия желаю, господин ротмистр!

Щипачев свято соблюдал закон чинопочитания, хотя Джуранского недолюбливал. Доктор Горн кивнул вошедшему.

— Щипачев, вы над кем тут измываетесь? — строго спросил сыщик.

Пристав отступил от кушетки, в душе кроя последними словами ротмистра сыскной полиции.

— Разрешите доложить! Неизвестный господин мною самолично был найден на льду Малой Невы и доставлен в участок сегодня в половине девятого утра при самоличном обходе территории!

— Молодец, Андриан Николаевич! — холодно похвалил Джуранский. — И что вдруг такое рвение по службе? Не замечал за вами.

Щипачев скрипнул зубами, но промолчал. Не мог же он сказать, что с утра пораньше пошел проветрить больную голову, раскалывавшуюся после вчерашних посиделок у кума.

— Так, значит, в проруби купался и на морозе не околел? — спросил ротмистр.

— Истинная правда. Видать, был выпимши, упал на снег. Его раздели и бросили в прорубь.

— Не говорите глупостей, от него даже не пахнет! — доктор Горн положил на столик бесполезную ложку для микстуры и вытер руки льняным полотенцем.

— Значит, ни следа алкоголя, и выжил? И как он… — Джуранский оборвал себя на полуслове, потому что увидел лицо потерпевшего. У бывшего кавалерийского офицера перехватило дыхание.

— Мечислав Николаевич, с вами все в порядке? — озабоченно спросил Горн.

— Ах ты!.. — только и смог выдавить ошарашенный сыщик. — Это ж Серебряков!

Воцарилась немая сцена.

— У пациента calor mordax, жгучий жар… — прерывая тягостное молчание, подал голос Горн. — И пульс такой, что сердце выскакивает.

— Лихорадка? — Джуранский наконец-то пришел в себя.

— Не думаю. Такой жар может говорить только об одном: в организме больного происходит стремительный процесс. Или… — Доктор сделал многозначительную паузу.

— Что «или», доктор?

— Или он находится под действием наркотического средства…

Щипачев, про которого ротмистр и доктор забыли, почтительно кашлянул:

— А еще задержанный… то есть найденный выкрикивал странные слова!

— Какие еще слова, пристав? — раздраженно бросил Джуранский.

— Просил напоить его соком луны и требовал, чтобы огонь шел за ним! — доложил Щипачев.

— Явно принял возбуждающее средство! — прокомментировал Горн. — Кстати, есть еще одна интересная деталь.

Доктор поднял край простыни и указал на грудь. Джуранский увидел черную звездочку.

За спиной сыщика тяжело сопел Щипачев. Он приподнялся на носочках, заглянул за плечо и решил блеснуть эрудицией.

— Я так думаю, это… есть… знак иноверца! Тайный еврей, по всему видать! Или того хуже — поляк!

— Почему вы так решили? — удивленно спросил Джуранский.

— А креста на нем нательного не было! — победно заявил Щипачев.

Доктор уже хотел было высказать все, что думает о дремучих мозгах пристава, но тут дверь резко распахнулась и в медицинскую с отчаянным воплем ворвалась девушка. Ее шубка была расстегнута, шляпка косо сдвинута набок, но лицо плотно укутывал кружевной платок, который оставлял открытыми только глаза.

— Помогите! Спасите! — отчаянно кричала она. Видимо, ей удалось проскользнуть мимо городовых. От неожиданности Джуранский, Горн и пристав замерли.

Сумасшедшая барышня, увидев тело на лежанке, на мгновение замолчала и, вновь истерично закричав о помощи, бросилась обратно в коридор, проскочив под расставленными руками городового Романова.

— Щипачев, что творится в участке? — со сдержанной угрозой произнес Джуранский.

Пристав побагровел.

— Прошу простить, господин ротмистр, сейчас разберемся!

— Экая эксцентричная барышня! Я, признаться, решил, что сейчас в нас полетит ручная бомба, — повернувшись к Джуранскому, доктор вытер карманным платочком лоб.

— Что-то не похожа она на сумасшедшую… — пробормотал тот.

Неожиданно Серебряков вздрогнул и открыл глаза.

— Где я? — прошептал он, наткнувшись мутным взглядом на ротмистра.

— Вы в полной безопасности! — торжественно заявил Джуранский. — Что с вами случилось?

— Грядет новый бог! — прохрипел профессор. — Он очистит огнем мир! Сома сладостный! Напои меня…

Серебряков закашлялся, застонал. На лбу и по всему телу обильно выступил пот.

— Плохо дело, — сказал доктор. — Кажется, наступает кризис…

— Что мне… — растерянно начал Джуранский.

— Срочно телефонируйте Ванзарову! И Лебедеву! — крикнул Горн вдогонку убегающему ротмистру.

9

Ванзаров недослушал сбивчивый доклад Джуранского, бросил слуховую трубку телефонного аппарата, стремительно переоделся, схватил с вешалки пальто и, прыгая через ступени лестницы, выбежал на улицу. Он крикнул извозчику, что даст целковый, если тот довезет до Пятой линии Васильевского острова за десять минут.

Сани помчались по утоптанному снегу Невского проспекта с лихим посвистом. Возница нещадно бил кнутом, обгоняя экипажи и страшно крича на зазевавшихся пешеходов. На ледяных ухабах сани подбрасывало, и сыщику приходилось хвататься руками за котелок.

Родион Георгиевич старался не давать волю гневу. Он считал, что кричать на подчиненных так же бесполезно, как доказывать собственной жене ее неправоту. Но сейчас он готов был рвать и метать. Хваленые соглядатаи Курочкина прошляпили профессора. И это столичные филеры, которые считаются образцом для всей России! Перед самым их носом кто-то увел Серебрякова!

Когда сыщик рывком распахнул дверь в медицинскую Второго участка, доктор Горн все еще не терял надежды привести Серебрякова в чувство, втирая жидкость с тошнотворным запахом. Джуранский, не зная чем помочь, топтался рядом.

— Успел?! — не здороваясь, спросил Ванзаров.

— Надеяться можно только на то, что организм сам справится с шоком, — ответил Горн, продолжая растирать Серебрякова камфарой.

Грудь профессора блестела, как лаковая шкатулка. Ванзаров сразу заметил пентакль, такой же, как у Марии Ланге, что его, однако, нисколько не удивило.

Джуранский шепотом доложил начальнику все обстоятельства утреннего происшествия.

— Разве возможно такое, чтобы человек, пробыв в ледяной воде и пролежав не менее часа на льду, не умер? — повернулся Ванзаров к невозмутимому Горну.

— Теоретически — шансов выжить нет. Но пациенту помогла неестественно высокая температура! — доктор быстро накрыл тело уже приготовленным одеялом.

Серебряков хрипло вдохнул и открыл глаза.

— А, сыщик! Все вынюхиваете, шли бы домой, уже поздно. — Профессор говорил медленно, тихим, еле слышным голосом. И улыбался.

— Александр Владимирович, как вы оказались в проруби? — спросил Ванзаров с искренним сочувствием.

— Мы шли по бескрайним полям, наполненным лунным светом… — тихо проговорил Серебряков. — Вокруг лилась музыка и вставала радуга. Меня звал прекрасный голос…

— Кто был с вами? — едва не закричал сыщик.

— …а потом воды объяли меня до души моей. И я поплыл. Океан был полон любовью, во мне горел огонь радости, и я был как костер, от которого каждый может согреться. О Сома медоточивый! Ты вошел в меня!

— Александр Владимирович, что такое сома? — встревожился Родион Георгиевич. Он вновь ощутил необъяснимый страх.

Серебряков слабо улыбнулся.

— О, Ванзаров! Зачем ты спрашиваешь меня? Это великий огонь радости! Он поглощает человека до конца, он наполняет все мышцы соками счастья, он открывает глаза и дает умение видеть, он жжет, и ты сгораешь в нем до пепла, который уносит ветер погребального костра в бездонный космос! О Сома медоточивый!

— Полный бред! — серьезно заключил Джуранский, обращаясь к Горну.

Серебряков поперхнулся, тяжело и часто задышал. Страстная проповедь отняла слишком много сил.

— Кто привел вас к проруби? — громко, как глухого, спросил Ванзаров.

— Я… один, — вздохнул Серебряков. — Оставьте меня, я хочу уйти к свету. Я так устал…

По его телу прошла судорога. Ванзаров с немым вопросом повернулся к Горну, но доктор лишь пожал плечами. Он сделал все, что мог, и теперь спокойно наблюдал за агонией.

И тут вдруг Джуранский решил проявить себя.

— Признайтесь, Серебряков, вы убили девицу Ланге? — в упор спросил Железный Ротмистр. Родион Георгиевич замахал на помощника руками, но было поздно.

Профессор вздрогнул.

— Кто это? — спросил он, сощурив глаза. — Вы глупец, юноша! От вас пахнет казармой… Ничтожнейший человек! Что бы я своими руками убил своё… своего друга?! Какая дикость!

Профессор начал задыхаться, из глаз потекли слезы.

— Но… — упрямо начал Джуранский.

— Ротмистр, прекратите! — крикнул Ванзаров.

Джуранский растерялся:

— Но, Родион Георгиевич, вы же сами полагали, что…

— Все! Мечислав Николаевич, прошу вас помолчать!

— Ванзаров, наклонитесь ближе, — хрипло попросил профессор.

Сыщик тут же опустился на колени перед кушеткой.

— Я слушаю вас, Александр Владимирович…

— Смерть Маши для меня это такое… такое… — Серебряков захлебнулся.

— Я верю вам, — тихо сказал Ванзаров. — Вы не знаете, кто бы мог совершить убийство? Может быть, ваши знакомые дамы?

— Они… Они не убивали Марию… Да им это и не нужно, — прошептал Серебряков. Одинокая слезинка скатилась по его щеке. — В тот вечер их не было с нами…

Ванзарову вдруг стало по-настоящему жалко одинокого, умирающего чудака, который устроил из своей жизни глупый эксперимент.

— А что было в тот вечер, Александр Владимирович?

— Маша пришла, как обычно, часов в восемь. Потом… потом мне стало плохо, и я ушел в спальню. Наверное, она ушла сама, у нее был ключ… — профессор с трудом выдавливал каждое слово.

Ванзаров точно помнил, что никакого ключа в одежде Ланге найдено не было. Хотя, судя по всему, Серебряков говорил правду.

— Простите меня, профессор, но почему вы солгали, что находились на балу Бестужевских курсов?

— Ах, это, — Серебряков облизал сухие губы. — Когда у меня обостряется болезнь, я могу спутать дни и события. Я не думал вам лгать, Ванзаров, поверьте.

— Я могу задать вам нескромный вопрос? — заторопился сыщик.

— Знаю… Мария была… особой, это было ее бедой. Но и огромным счастьем!.. Если бы она была жива!.. Я так страдаю без Маши!

Родион Георгиевич окончательно уверился: Серебряков не убивал Ланге. Значит, кому-то было нужно, чтоб после смерти девушки исчез и профессор. Впрочем, возможно, это никак не связано с убийством Ланге. Тогда с чем?

— У вас на груди пентакль. Я видел такой же у… Марии, — осторожно заметил Ванзаров.

Серебряков как-то странно и испуганно посмотрел на сыщика.

— Это просто… совпадение… мы шутили и сделали этот знак.

— Понимаю… Вы хотите помочь найти убийцу Марии?

— Что я уже могу… — прошептал Серебряков.

— Где нам отыскать барышню Уварову? — быстро спросил Ванзаров.

Но ответить Серебряков не успел. Он замер, закатив глаза. Горн посмотрел на часы и понимающе кивнул.

10

К громаде Сибирского торгового банка на Невском, 44, подлетела на всем скаку и встала как вкопанная роскошная тройка с холеными конями в серых яблоках. Извозчик-лихач, красавец с русым чубом под заломленной кубанкой и в распахнутом стеганом полушубке, бросил хлыст на облучок и спрыгнул на снег.

Широко улыбаясь, он подошел к саням и сдернул медвежью шкуру, которая прикрывала от зимнего ветра пассажирку. Вуаль скрывала ее лицо. Лихач сорвал с головы кубанку и галантно протянул даме в вуали руку. Мадемуазель оперлась о лапищу извозчика и грациозно поднялась с меховой подстилки. Она чуть оттянула юбку и ступила ножкой в блестящем ботиночке на тротуар. Лихач облапил жадным взглядом стройную фигурку, залихватски крутанул соломенный ус и душевно крякнул. Это означало, что извозчику ох как понравилась пассажирка!

Дама скромно кивнула, вынула из объемного ридикюля хрустящую бумажку и, зажав в двух пальчиках, протянула извозчику.

— Нет, барыня! — запротестовал тот, отказываясь принять плату.

Дама элегантным жестом вернула купюру в ридикюль и чуть прикоснулась перчаткой к румяной щеке лихача. Извозчик просто онемел от счастья.

В столице на лихачах было принято ездить в увеселительные заведения или кататься с цыганами. Лихача позволяли себе блестящие офицеры гвардии и аристократы, которым требовалось показать на весь Невский незыблемость своего финансового положения. Стоил лихач в три, а то и в пять раз дороже, чем обычные извозчики.

Вышколенный швейцар Сибирского торгового так засмотрелся на скандальное происшествие, что не сразу открыл створки тяжелых кованых дверей перед дамой.

Она поднялась по мраморным ступенькам в операционный зал.

Длинный зал с колоннами, между которыми на цепях свисали бронзовые люстры, производил впечатление. Построенный по вкусам основательных хозяев — екатеринбургских купцов, — интерьер совмещал итальянский мрамор с дубовыми табуретками вместо кресел. Но клиентов это не смущало. Сибирский торговый был в десятке самых лучших банков России и работал с крупными промышленниками, владельцами железных дорог и металлургических заводов. То есть с людьми, ценившими надежность.

Все сотрудники банка были мужчины. Все клиенты, находившиеся в этот час в операционном зале банка, тоже были мужчины. Так что появление стройной дамы в вуали не осталось незамеченным. Женщина без сопровождения в таком месте — это было уже на грани приличий.

Стихли скрипящие перья, пальцы кассиров замерли над костяшками счётов.

Но саму даму ничто не смущало. Увидев табличку «Выдача ссуд», она решительно направилась к ней.

Старший служащий Кузнецов улыбнулся неожиданному клиенту и согнулся в галантном поклоне.

— Добрый день, сударыня, чем могу служить?

— Мне нужно получить деньги по чеку, — проворковала посетительница нежно и волнующе, словно обещала лично Кузнецову страстную ночь любви. Служащий моментально расплылся в улыбке и подкрутил напомаженные усы, как делают это вульгарные приказчики в мануфактурных лавках.

— Позвольте полюбопытствовать… — попросил он.

11

В медицинскую влетел румяный Лебедев. Он кинул медвежью шапку в сторону стеклянного шкафчика с микстурами и стряхнул на пол роскошную шубу.

— Ванзаров, друг мой, не вставайте! Какая дивная картина: коленопреклоненный сыщику постели умирающего свидетеля! Передвижники умрут от зависти! — у Лебедева, как всегда, было прекрасное настроение. Кто бы мог подумать, что ночью он спал всего два часа, разгадывая в лаборатории тайну вещества, обнаруженного в теле Марии Ланге.

— Уступаю вам место, — Ванзаров медленно встал с пола и отряхнул колени.

Лебедев бережно поставил свой походный чемоданчик рядом с кушеткой.

— Давно без сознания?

— Минуты две, не больше. До этого периодически. Думаю, наступила агония, — доложил участковый доктор.

— Это правда, что профессор купался в проруби и загорал на морозе? — Эксперт рассматривал зрачки пациента.

— Да, Аполлон Григорьевич, и после всего этого я наблюдал у него температуру выше сорока градусов! — ответил Горн.

Лебедев присвистнул.

— Однако! Какой крепкий орешек! И на груди пентакль, точь-в-точь как у той барышни.

Горн кивнул.

Лебедев вытащил из-под одеяла правую руку Серебрякова, осмотрел и одобрительно кивнул головой:

— А ведь вы, Родион Георгиевич, были правы. На указательном пальце профессора несмываемый черный след от жидкости, которой были нанесены пентакли. Как вы и заметили на фотографии. Поздравляю с главной уликой дела Ланге!

— Не с чем поздравлять, — равнодушно сказал Ванзаров.

— Как это?! Наш главный подозреваемый наверняка уже изобличен и во всем признался? — провозгласил Лебедев.

— Он не убивал Марию, — ответил Ванзаров.

— Понятно, значит, все только запутывается, — посочувствовал криминалист сыщику. — Я правильно понимаю, а, ротмистр?

— Так точно… — с грустным вздохом отозвался Джуранский.

— Ладно, господа, вы идите, а мы с Эммануилом Эммануиловичем попробуем привести это тело в живое состояние, — решительно заявил Лебедев.

Доктор Горн удивленно поднял брови. Он явно не собирался оживлять профессора.

Но лежащий неподвижно Серебряков вдруг стал подавать признаки жизни.

— Ванзаров, — слабо позвал он.

— Слушаю вас, Александр Владимирович…

— Около меня были какие-то люди. Они сняли всю одежду…

— Что?!

— От них пахло навозом, нестираным бельем и перегаром… Они взяли мою записную книжку. Ванзаров, вам надо ее обязательно найти.

— Что было в книжке?

— Записи…

— Рецепт смеси, которую пила Мария Ланге? — неожиданно спросил Лебедев.

Серебряков застонал.

— Рецепт смеси! Что вы понимаете? Разве может убогий мещанин Вагнер понять замысел великого Фауста?! Нет, вы вагнеры, не можете. Потому что вам никогда не стать сверхчеловеком! — в еле живом профессоре закипала ненависть. — Пусть я проиграл, но будущее останется за мной! Семя уже посеяно! Скоро будут всходы!

Трясущийся Серебряков медленно поднимался с кушетки. Его лицо пошло пятнами, со лба тек пот.

— Это конец, он умирает, — спокойно констатировал Горн.

— Орлы принесут нам пищу, и мы устроим великий пир победителей! — услышали собравшиеся в медицинской. — Больше не будет слез и страданий! Только радость и счастье!

— У нас несколько секунд, чтобы еще что-то узнать! — шепотом сказал Лебедев сыщику.

— Где проживает Уварова? — крикнул Родион Георгиевич.

Лебедев с удивлением посмотрел на Ванзарова, но промолчал.

Серебряков не реагировал.

— Ну-с, теперь моя попытка, — прошептал эксперт. — Профессор, что вы давали пить Марии?!

Серебряков перевел взгляд на эксперта и упал на кушетку.

— Надежда! — успел простонать он. — Что ты наделала… Надежда!

Изо рта пошла кровь. Через минуту все было кончено. Горн поднял безжизненную руку, пощупал пульс, положил на грудь и натянул одеяло на лицо профессора.

— Finita la comedia! — печально вздохнул Лебедев.

Джуранский отвернулся и тихонько перекрестился.

Эксперт тронул сыщика за локоть.

— Могу утверждать без всякого вскрытия, что профессор насыщен загадочным раствором. Верите?

— Верю, Аполлон Григорьевич, больше ничего не остается делать… Господа, прошу за мной! — сказал донельзя расстроенный Ванзаров и вышел первым.

12

Дама протянула чек служащему банка.

Сумма к выдаче была весьма крупной. Если не сказать, из ряда вон выходящей. Если бы все зависело от Кузнецова, он бы с радостью расстался с деньгами. Но с этим чеком работал другой стол — крупных частных клиентов.

— Прошу вас обратиться в окошко напротив, — опечаленный Кузнецов вернул даме чек.

Барышня мягко кивнула и перешла на противоположную сторону зала. За ней продолжали откровенно наблюдать и работники, и посетители.

Заведующий столом Зандберг, к которому обратилась незнакомка, немедленно встал и поклонился:

— К вашим услугам, сударыня! Итак, вам нужно получить…

Зандберг запнулся, увидев цифру. Такие суммы их клиенты не каждый день забирают из банка. При этом чек от имени владельца выписан безымянно, то есть на получателя. Что тоже происходило крайне редко.

— Прошу прощения, — улыбаясь, сказал Зандберг. — Вы желаете получить всю сумму целиком, открыть счет или перевести на уже открытый счет?

— Я бы хотела получить наличные, — вздохнула дама. — Я могу рассчитывать на вашу помощь?

Служащий засуетился. Суммы крупнее десяти тысяч выдавались только по разрешению директора банка. И то с заказом через день. А дама принесла чек на пятьдесят тысяч рублей! При этом фамилию поручителя, от которого выписан чек, Зандберг не мог не знать: это младший брат председателя ревизионной комиссии банка Роберта Севиера — Эдуард.

На всякий случай Зандберг нашел карточку вкладчика и сравнил подписи. Сомнения в подлинности не возникало. Чек был выписан, несомненно, рукой Эдуарда Севиера. Тем более по номеру он был из новой книжки, выданной господину Севиеру только в декабре прошлого года.

— Когда вы хотели бы получить деньги? — спросил Зандберг, думая о том, как бы деликатнее объяснить очаровательной даме, что денег она не увидит до конца недели.

— Я бы хотела получить их сейчас. Я могу надеяться? — голос из-под вуали звучал как волшебная флейта. Чуть заметные сквозь черную сетку черты лица казались клерку воплощением неземной красоты. И Зандберг сдался.

— Хорошо, я постараюсь что-нибудь для вас сделать!

Попросив одного из сотрудников побыть за старшего, Зандберг направился на второй этаж, где находился кабинет директора Сибирского банка Максима Львовича Лунца. По счастливой случайности директор был свободен. Заведующий быстро изложил Лунцу суть дела. Услышав сумму, которую надо было выдать, тот нахмурился.

— Голубчик, это ведь огромные деньги!

— Максим Львович, я знаю, у нас строгие правила, но нельзя ли сделать исключение? — проговорил Зандберг. Просить по такому случаю ему приходилось первый раз в служебной карьере. Но какой это был случай! Да ради нее…

— Ваша знакомая? — поинтересовался директор.

— Нет, я впервые ее вижу! — честно признался Зандберг.

Директор задумался. Не каждый день в его банк приходили женщины, желавшие получить по чеку сумму, в четыре раза превосходившую годовое жалованье директора. И что же это за посетительница такая?

13

Участковый пристав Щипачев нарочито долго собирал со стола бумаги, всем видом показывая, как он обижен. Его, хозяина кабинета, чиновники сыскной полиции просят выйти вон. Настроение Андриана Николаевича окончательно упало. Мало того, что спасенный оказался не богатым купцом или важным аристократом, а профессоришкой, одиноким хрычом, за которого и копейки не выручишь, так ведь, подлец, посмел еще и помереть в участке!

И Щипачев в сердцах бухнул дверью.

Родион Георгиевич кое-как втиснулся в тесное кресло пристава.

Лебедев и Джуранский разместились на венских стульчиках.

— Так, господа, сообщать мне вам нечего, сами все знаете, поэтому перейду сразу к делу, — Ванзаров вытащил из внутреннего кармана пиджака уже знакомую всем фотографию. — Из присутствующих на этом снимке — двое уже мертвы. Главный подозреваемый, господин Серебряков, которого мы вчера посчитали основным фигурантом дела, по всей вероятности, непричастен к смерти Марии Ланге. Далее. Даму, которая возлегает на ковре, нам надо найти в самое кратчайшее время. Ее зовут Надежда Уварова.

— А откуда вы узнали ее имя? — с недоверием спросил ротмистр.

— Простите, Мечислав Николаевич, это не имеет отношения к делу. Мы точно знаем, как ее зовут. Но не имеем ни малейшего представления, где она сейчас находится…

— Но позвольте, а регистрация? Найдем в два счета! — Джуранский был настроен решительно.

— И не тратьте время… — посоветовал сыщик.

Ротмистр только пожал плечами. Он привык подчиняться без лишних вопросов.

Ванзаров машинально взял с чернильного прибора чужую ручку и тут же положил обратно.

— К тому же Уварова очень опасна… — печально сказал он.

— Вот эта хрупкая барышня?! — удивился Лебедев, в который раз разглядывая снимок.

— Она уже убила зверским образом… одного… мужчину… не здесь… не в Петербурге, — Ванзаров запутался, не имея права поведать об источнике своей осведомленности подчиненным. — И пожалуйста, не задавайте лишних вопросов! Она действительно способна на все.

Эксперт и ротмистр недоуменно уставились на Ванзарова.

— И не надо, господа, на меня так смотреть! — буркнул раздосадованный сыщик. — Найдем Уварову — найдем убийцу Марии Ланге!

— Боюсь, здесь я буду совершенно бесполезен. Если подвернется еще труп — милости просим! — Лебедев полез было в карман за портсигаром, но, посмотрев на мрачного Ванзарова, тяжело вздохнул.

— Простите меня, господа, — сыщик потер переносицу. — Что-то я не выспался.

— Может, коньячку? — с готовностью предложил Лебедев, кивая на свой чемоданчик.

— Спасибо, Аполлон Григорьевич, не до того… — отказался Ванзаров. — Лучше мы с Мечиславом Николаевичем пойдем к господам филерам и устроим им хорошую взбучку.

— Так точно! — бодро согласился Джуранский.

— Ну, раз никто не хочет со мной «треснуть», пойду поковыряюсь в профессоре. Может, что и найду, — Лебедев поднялся.

— Аполлон Григорьевич, а сома — это сорт ликера? — неожиданно спросил его Джуранский.

— Что?! — удивился эксперт. — Повторите, ротмистр, что вы сказали?

— Профессор несколько раз упомянул о какой-то соме, говорил «сладостная», «медоточивая», — смутился Джуранский. — Вроде слово знакомое, а что значит — не помню…

— Вот как! — Лебедев задумался, поглаживая бородку.

Джуранский нетерпеливо ерзал на стуле.

— Господа, я очень хотел бы ошибиться, но, возможно, профессор преподнес нам сюрприз… — совершенно серьезно сказал эксперт. — Во что бы то ни стало найдите его записную книжку.

14

В сопровождении служащего Зандберга директор Лунц спустился в операционный зал и подошел к стойке.

— Добрый день, сударыня, это вы хотите получить по чеку?

— А разве такому мужчине, как вы, трудно пойти навстречу даме?

Лунц лишь слабо различал движение губ под вуалью. Но с ним что-то произошло. Сухому финансисту вдруг показалось, что рядом оказалось нездешнее существо, ангел, который тихим дуновением обещает неземное блаженство. Лунц, уже давно не посещавший постель жены, вдруг ощутил прилив давно погасших сил и забытых желаний. Нет, безусловно, он наведывался в интимные салоны и позволял себе кое-что. Но сейчас Максим Львович почувствовал мощный, гипнотический прилив настоящего мужского желания.

— Хорошо, сударыня, я войду в ваше положение, — неожиданно для себя сказал он. — Так и быть. Подождите немного…

Лунц потом сам не мог объяснить, что им управляло: гипноз или что-то еще. Но, взяв чек, он лично отправился в кассу и отдал распоряжение собрать требуемую сумму.

Пока кассиры, бегая из хранилища и обратно, складывали пачки купюр, Лунц, совершенно обалдевший, любезничал с незнакомкой. Ему казалось, что она божественно умна и остроумна и он не встречал раньше подобных женщин. Служащие банка, наблюдая за необычным поведением прежде сухого и осторожного начальника, заметили, что директор заливается соловьем, а дама отвечает лишь односложными репликами.

Позабытый Зандберг стоял в сторонке и с тихим обожанием созерцал даму.

Когда все пятьдесят тысяч были собраны, очарованный Лунц приказал немедленно найти для дамы какую-нибудь тару. Кассиры упаковали купюры в шляпную коробку, разысканную в чьем-то кабинете, и Лунц лично проводил ангела до выхода, а у самых дверей страстно поцеловал ручку. Он просил не забывать их и приходить еще. Он даже шептал о свидании. На все его неожиданные пылкости дама благосклонно кивала, но отвечала невнятно.

Вернувшись в кабинет, Максим Львович вдруг понял, что даже не видел лица этой странной барышни. Более того, даже не спросил, как ее зовут и каким образом к ней попал чек на огромную сумму.

Дурман улетучился. Директор вспомнил, что он вытворял при сотрудниках, и ему стало дурно. Дрожащими руками Лунц налил стакан воды и залпом осушил. Он начал быстро просчитывать ситуацию. Совершенно незнакомому человеку выдано пятьдесят тысяч рублей без всякой проверки чека. Максим Львович тут же постарался себя успокоить. В случае разбирательства правлением банка, его проступок заключается только в том, что он сразу выдал наличные. Но ведь чек был от уважаемого Эдуарда Севиера, родного брата председателя ревизионной комиссии их банка. Значит, можно будет сослаться на желание оказать услугу родственнику.

Лунц облегченно вздохнул. Большого преступления с его стороны нет.

И все-таки, для очистки совести, директор снял телефонный рожок, покрутил ручку вызова и продиктовал барышне номер домашнего телефона Роберта Севиера.

Ответил сам финансист. Максим Львович вежливо поздоровался и поинтересовался о здоровье его детей и супруги. Севиер сухо поблагодарил. Продолжая светское вступление, Лунц спросил, как поживает его брат Эдуард.

Роберт Севиер, подданный английской короны и влиятельный петербургский финансист, ответил после короткой паузы без всяких эмоций, как и полагается истинному джентльмену:

— Мой брат умер второго января. В утренней газете напечатан некролог.

15

Сыщик и его помощник медленно шли по Пятой линии к дому Серебрякова.

Короткий зимний день порадовал ясным солнечным небом, и мороз, свирепствовавший с ночи, уже не казался таким лютым. Улица скрипела сухим снегом. Мимо лавочек, с гостеприимно распахнутыми ставнями, деловито шествовали кухарки. Они важно несли полные корзины снеди и степенно раскланивались знакомым. На всю улицу звонко кричали разносчики сбитня, держа под мышкой укутанные в одеяло чайники. Мальчишки с лотками, полными свежих пирожков, нахваливали свой товар: «Свежие, румяные, только из печи!» Радостная суета улицы в ярких бликах зимнего солнца казалась другим миром, в котором нет страха и необъяснимых смертей. Джуранский первым не выдержал молчания.

— Родион Георгиевич, как вы считаете, сома действительно…

— Мечислав Николаевич, не знаток я индийских легенд! — отмахнулся Ванзаров. — Вот Сократ — другое дело!

— Но позвольте, — начал кипятиться Джуранский, — эта пресловутая сома, будучи якобы божественным напитком, или напитком богов, так приумножала силы, что человек способен был справиться один с целым полчищем врагов.

— Заметьте, так гласила легенда! — Сыщик поднял указательный палец. — Да и то если верить всему, что говорил Аполлон Григорьевич…

— Но, по его словам, в руках профессора оказалось могучее оружие, силу которого мы даже представить не можем!

— Ну какое там оружие, голубчик… Лебедев же сказал: легенды гласят, что бог Индра, напившись сомы, уничтожил девяносто девять городов… этой… как ее… Шамбары, кажется.

— Хороша себе легенда! — поразился Джуранский. — А как вам нравится то обстоятельство, что сома дарила бессмертие и давала власть над временем и миром?

— Я не стал бы так серьезно относиться к соме, — вздохнул сыщик. — Мало ли что мог сказать Серебряков в состоянии бреда.

— Да, но профессор пробыл более часа на морозе и после этого был жив! — не унимался ротмистр.

— Я думаю, вы делаете поспешные выводы, — как можно спокойнее сказал Ванзаров. — Легендарную солгу никто не пил уже несколько тысячелетий. Думаю, у нас в России просто нет компонентов, необходимых для ее изготовления. Так что нам нужно, во что бы то ни стало найти реальную убийцу — госпожу Уварову. И давайте на этом закончим, голубчик!

Около дома профессора они остановились, не заходя в открытые ворота. Ванзаров огляделся, прикидывая, где должен находиться первый филер, контролирующий дом снаружи. Сыщик уже хотел спросить Джуранского, не видит ли ротмистр агента. И тут за спиной вежливо кашлянули.

16

— Рад вас приветствовать, господин Ванзаров!.. Честь имею, ротмистр!

Руководитель отряда филеров Курочкин появился, казалось, из ниоткуда, что только подтверждало его профессиональные качества.

Филимон служил в полиции уже седьмой год. Он был учеником знаменитого Евстратия Медникова — создателя русской школы филерского искусства. Курочкин начал рядовым филером, но быстро выдвинулся благодаря исключительной пронырливости, сообразительности и какому-то звериному чутью. Высокая худая фигура должна была сразу привлекать внимание, но Филимон славился способностью работать невидимкой. И помощников он подбирал таких же — хватких и ловких.

Тем более было непонятно, как он и его сотрудники могли упустить двух дам, приходивших к профессору.

Курочкин дружелюбно смотрел на Ванзарова, явно не ожидая разноса.

— Скажите-ка, Филимон Артемьевич, а где находится ваш второй пост? — Ванзаров заставил себя улыбнуться.

— Как и полагается, на лестничной клетке, в прямом обзоре наблюдаемой квартиры! — отрапортовал филер.

— А где, по-вашему, сейчас господин профессор? — так же ласково спросил Родион Георгиевич.

— Объект наблюдения находится в своей квартире. Визитов не было. Объекты Рыжая и Бледная не появлялись! — Курочкин достал маленькую записную книжечку, которую имел каждый филер. В нее записывались мельчайшие детали поведения наблюдаемого объекта, точное время прихода и ухода, а также лица, им встреченные.

— Вынужден вас огорчить, — Ванзаров перестал улыбаться. — Объект наблюдения, он же профессор Серебряков, сейчас находится в покойницкой Второго участка!

— А что он там делает? — искренне удивился начальник филеров.

— Там он подвергается вскрытию господином Лебедевым… Вот так, господин лучший филер столицы! Проморгали! — зло закончил сыщик.

— Не может быть! — только и смог выдавить ошарашенный Курочкин.

— Может! Очень даже может быть!

Филимон растерянно посмотрел на Джуранского, как будто ища поддержки, но ротмистр молчал и яростно жонглировал усиками.

— Но как же…

— А вот так! — Ванзаров решил устроить хорошую взбучку. — Ночью профессор был выведен кем-то из дома, потом отведен к проруби на Неве и сброшен в нее. А вы — ничего не видели!

— Когда это произошло? — глухо спросил Курочкин.

— Очевидно, между тремя и шестью часами утра, — вставил Джуранский.

— Но ведь у нас смена только до полуночи! А затем — с восьми!

— Это не меняет дела, — наступал Ванзаров. — Вы должны были проинструктировать дворника, что, в случае ухода профессора поздней ночью, тот должен был немедленно бежать к городовому. Это было сделано?

— Разумеется!.. Более того, я лично проверил ворота ночью. Они были заперты! — филер так беспомощно посмотрел на сыщика, что у Родиона Георгиевича пропало желание третировать подчиненного дальше. Он лишь тяжко вздохнул:

— Что ж, Филимон Артемьевич, сделанного не воротишь, пошли разбираться с дворником!

17

Во дворе Пережигин ленивыми движениями метлы разгонял снег вокруг своих валенок.

— Здорово, Степан! — крикнул Ванзаров.

— И вам, вашбродь… — пробасил дворник.

— Ну что, друг мой, все пьешь?

— Никак нет! Разве возможно на нашей должности!

— Как же — нет! Вон, мне докладывают, с Нового года каждый день не просыхал!

Дворник удивленно открыл рот. Он не предполагал, что такой важной персоне докладывают о его пьянстве. Околоточному — еще понятно. А этому…

От страха, подступившего к горлу, Степану захотелось упасть в ноги, но он сдержался и стал усиленно тереть сухой глаз кулаком.

— Вашбродь, помилосердствуйте!

— Пережигин, ты мне комедию не ломай, а говори честно: вчера пил? — строго спросил Ванзаров.

— Упаси бог! Вот вам крест! — и дворник лихорадочно перекрестился.

— Значит, ворота забыл запереть на ночь трезвым? — настаивал сыщик.

— Да разве такое возможно! Да я в любом виде завсегда на ночь ворота… это первое дело… а уж вчера точно… вот и господин Курочкин вам скажет, ей богу! — для убедительности Степан даже прижал шапку к груди.

— Ну и в каком же часу ты их отпер? — спросил Ванзаров, глядя дворнику в глаза.

— Да вот господин Курочкин прибыл, так я сразу и… того! — совсем растерялся перепуганный дворник.

— А ключи от ворот у кого-нибудь еще в доме имеются? — вставил Джуранский.

— Только у меня, вашбродь, как можно! Никому не даю! — и дворник вытащил из-под фартука, надетого поверх зипуна, связку на металлическом кольце. — Вот они! А это от подвала, это от чердака, все здесь!

Ключи издали мелодичный перезвон кандалов.

— Ладно, Пережигин, не хочешь говорить правду, будем с тобой разбираться в другом месте, — сыщик спрятал руки в карманы пальто. Даже в перчатках пальцы мерзли. — Курочкин, в участок его!

Филимон и его напарник, пришедший во двор с наблюдательного поста на лестнице, подхватили Степана за локотки.

— За что, вашбродь?! Ни в чем не повинен!!! — зарыдал дворник.

Испугался Пережигин не решетки, а потери места. Он-то хорошо знал, что в арестантской участка его могут продержать «до выяснения» хоть месяц. А за это время домовладелец найдет нового дворника. И Степан потеряет заработок. И куда ему деваться? Где еще деревенскому мужику дадут такую хорошую работу? Дворник — человек уважаемый!

— За что? За то, что врешь! — продолжал Ванзаров.

— Никогда не врал и вам не смею, вашбродь! — всхлипывал Степан.

— Тогда рассказывай, кому ты сегодня ночью отворял ворота? Рассказывай, кому помогал господина Серебрякова топить! А заодно расскажи, как убивал девицу, которая к профессору ходила! Отвечай, душегуб! — сыщик говорил с такой страшной верой в свои слова, что даже ротмистру стало не по себе, хотя Ванзаров на допросах часто пользовался подобными уловками.

Степан смекнул, что на него вешают убийство. И не одно. Это уже не место потерять, а голову на плечах не сносить!

Пережигин с размаху бухнулся на колени.

— Не погубите! Не виноват я! Богом клянусь!

Что-то заставило Ванзарова оглянуться. Он увидел, как глухонемая старуха вышла из дворницкой и, остановившись всего в трех шагах, сжимала лопату для снега. Ее глаза с ненавистью буравили сыщика. Она не знала, что происходит, но, кажется, готова была встать на защиту своего благодетеля.

— Значит, не виноват? — буркнул сыщик. — А что этой ночью делал?

— Спал как убитый! Вот вам крест! Как ворота запер, решил, вздремну часок, а провалился до утра. Меня, вот, господин Курочкин разбудил! Более ни в чем не повинен! А в ту ночь, когда барышню нашли, был грех — напился и забыл ворота закрыть. А чтоб душу живую загубить, я же православный! — дворник истово крестился. По его небритым щекам текли слезы.

— Ну что, ротмистр, поверим господину Пережигину? — громко спросил Родион Георгиевич, поворачиваясь к Джуранскому.

— Отчего же не поверить, это можно… — сквозь зубы процедил ротмистр.

Ванзаров кивнул.

— Какого цвета зимнее пальто у Серебрякова? — спросил он, делая дворнику еще одну маленькую проверку. Сыщик прекрасно помнил, в чем Серебрякова привел на улицу пристав Щипачев.

— Да не пальто, а шуба бобровая! Не виноватый я! — всхлипнул дворник.

— Хватит, Пережигин, рыдать, иди работай, снега по колено! — сыщик повернулся к филерам. — Значит, так…

Курочкин и его напарник, как по команде, вытащили записные книжки с карандашами.

— Срочно найти тех, кто обобрал профессора на льду, и вернуть его одежду. Поняли, что на нем было?

— Да, шуба бобровая, — Филимон деловито записывал в блокнот.

— Ищите бродяг или артельщиков-ледорубов. У профессора мог быть кошелек или золотые часы. Скорее всего их уже пропивают. Про часы можно забыть. Главное найти одежду.

— А если уже, того… спустили? — серьезно спросил Курочкин.

— Вытрясти из мазуриков — кому и куда сбыли! И еще! Наблюдение за квартирой профессора продолжить! Если за два дня не произойдет ничего подозрительного — можете снять пост. Все ясно? Свободны!

Степан, утирая слезы, так и стоял на коленях. А глухонемая старуха, сжимая лопату, с лютой ненавистью смотрела в спину уходящих сыщиков.

18

Вернувшись во Второй участок, Родион Георгиевич дал приставу Щипачеву строжайшие инструкции. Всех лиц, явившихся спросить о профессоре Серебрякове, невзирая на чины, следовало задерживать немедленно. Сыщик строго-настрого запретил кому-либо сообщать о смерти профессора и давать объявление в газету.

Родион Георгиевич послал Джуранского в комнату полицейского телеграфа отправить во все петербургские участки срочную депешу о розыске мещанки Уваровой с приложением подробных примет. В телеграмме указывалось, что подозреваемая представляет особую угрозу, поэтому при ее задержании требуется осторожность, а при содержании под стражей — неусыпное внимание. После поимки подозреваемой приставам надлежало немедленно связаться лично с чиновником особых поручений сыскной полиции. Текст депеши Ванзаров попросил отправить за своей подписью.

Лебедев появился в дурном расположении духа, что с ним случалось крайне редко. Он доложил, что догадка подтвердилась. Профессор принимал тот же состав, что и Мария Ланге. Более того, организм Серебрякова полностью пропитан жидкостью. По словам эксперта, профессор не питался нормальной пищей по крайней мере две недели. Лебедев добавил, что если это действительно та самая загадочная сома, то он уже ничему не удивляется.

Предприняв все, что было в силах, Родион Георгиевич отправился на Офицерскую, в Управление сыскной полиции. Первым делом он пошел на доклад к Филиппову.

Ванзаров попытался поподробнее рассказать о сути запутанного дела, но Владимир Гаврилович пребывал в праздничном настроении и благодушно отмахнулся от этой истории. Он прекрасно знал, что высоких начальников криминальные донесения не заинтересуют как минимум до окончания крещенских праздников. Доклад завершился милой болтовней о новогодних банкетах.

Ванзаров вернулся в кабинет, посмотрел на рабочий стол и с сожалением констатировал, что изрядно запустил текущие дела. Работу делопроизводителя он ненавидел, но поручить ее было некому. В сыскной полиции даже чиновник особых поручений должен был лично заполнять те дела, которые вел.

Родион Георгиевич с тоской посмотрел на бюст Сократа. Мудрый грек криво улыбался и ни о чем не тревожился.

Ванзаров собрал всю силу воли. Чтобы оттянуть неприятный канцелярский момент, он раскрыл «Ведомости градоначальства», которые с утра приносил курьер, и бегло просмотрел выпуск. Привычно пробегая глазами столбец некрологов, сыщик наткнулся на известие о кончине Эдуарда Севиера. Это был достаточно известный в Петербурге молодой человек, не достигший еще и тридцати лет, брат влиятельного финансиста.

Ванзаров прочитал некролог до конца, но о причине смерти Севиера-младшего в нем не сообщалось. Родион Георгиевич обреченно вздохнул, отбросил газету, макнул ручку в чернильницу и принялся заполнять чистые листы бумаги.

Около семи вечера, когда сыщик отложил исписанные листы, размял затекшую спину и собрался уже идти домой, ему телефонировал Макаров.

Родион Георгиевич сразу сообщил о гибели профессора Серебрякова. На том конце телефонного провода воцарилась тишина. Видимо, новость застала заведующего Особого отдела врасплох.

— Вы связываете это происшествие с… известной особой? — тихо спросил статский советник.

— Это вопрос, на который я и пытаюсь найти ответ, — вздохнул Ванзаров. Он подметил, что по служебному аппарату Макаров не назвал фамилию Уваровой.

— Любую новость сразу телефонируйте мне. Если нужна помощь, также телефонируйте, — Макаров, не прощаясь, дал отбой.

19

Увидев, каким изможденным пришел муж, Софья Петровна, не стала донимать его домашними мелочами и сама взялась подать чаю. Когда она наливала заварку из изящного чайничка кузнецовского фарфора, супруг нагнулся и прижался губами к ее руке, пахнущей чем-то сладким, с еле уловимым запахом мяты. Несмотря на частые скандалы, Ванзаров в общем-то был счастлив в семейной жизни.

Как и полагается женщине из хорошей семьи, Софья Петровна преданно любила своего нескладного мужа и наивно считала своим святым долгом сделать из коллежского советника безупречного аристократа. Впрочем, ее усилия шли прахом.

Родион Георгиевич во всем соглашался с женой и тут же благополучно забывал наставления. После семи лет семейной жизни вера Софьи Петровны в то, что хорошая жена даже из Ванзарова сможет сделать мужчину с безупречными манерами, изрядно поубавилась. Однако она не сдавалась.

Она сама налила заварки, сама поднесла чашку под самовар и, хоть боялась обжечь холеные пальчики, сама открыла краник. Недовольная Глафира бухнула на стол блюдо нарезанной ломтиками холодной говядины.

С нескрываемым удовольствием Ванзаров сделал первый за день спокойный глоток чаю. Закуска пришлась как нельзя кстати. За этот день он измотался так, что готов был упасть голодным на диване в гостиной.

Родион Георгиевич выпил три чашки чаю, перекусил и почувствовал огромное облегчение. Ему даже расхотелось спать. Он поцеловал жену, сказав, что поработает еще с часик, на цыпочках прошел мимо детской, где сладко посапывали дочки, и, старясь не скрипнуть дверью, проскользнул в кабинет.

Сев в любимое, уже слегка продавленное кресло, Ванзаров ощутил покой. Но как только мышцы расслабились, сыщик невольно подумал об Уваровой. Где-то там, в ночи зимнего Петербурга, эта женщина скрывается от розыска агентов Особого отдела и сыскной полиции.

В том, что именно Надежда подтолкнула Серебрякова к проруби, Ванзаров уже не сомневался. Впрочем, как и в том, что Мария Ланге убита ею. Но вот ради чего? Какой у нее мотив? Почему она зверски расправилась с офицером?

Сыщик вытащил фотографию Уваровой. Если эта женщина способна на такое, значит, он ничего не понимает в психологии преступников. Какая же сила заставила миловидную, тонкую девушку, с восточными чертами лица, стать преступницей?

Ванзаров давно научился видеть людей и разгадывать логику их поступков. Но эта барышня не вписывалась в общую схему. Он был уверен только в одном: Мария Ланге и профессор погибли не случайно, а по заранее продуманному плану.

Родион Георгиевич вспомнил странное чувство необъяснимого страха, которое испытал, когда увидел труп Ланге. А теперь у него на руках второй труп и полная неизвестность, где искать убийцу.

Может быть, действительно во всем виновата таинственная сома? Может быть, за ней и была послана Уварова к профессору? И что же произошло потом?

В тишине ночной квартиры звоночки телефона ударили набатом. Ванзаров подскочил в кресле и побежал в гостиную, стараясь ступать на носочках, чтобы не проснулись дети.

Его, как всегда, опередила проклятая Глафира! Кухарка язвительно буркнула:

— Вас опять кличут!

А в дверях гостиной, в ночном пеньюаре, уже стояла Софья Петровна. Запас ее терпения был исчерпан.

— Родион! — прошипела она. — Неужели в сыскной полиции не имеют ни малейшего представления о приличии?! Звонить за полночь! Что за нравы!

Ванзаров молитвенно сложил руки, прося помилования. Он почувствовал, как бешено колотится сердце. Супруга взмахнула хвостом пеньюара и величественно удалилась в спальню.

— Ванзаров у аппарата! — прошептал сыщик в амбушюр.

Но черный рожок молчал. Ванзаров трижды повторил: «Алло!» — однако ему никто не ответил. Тогда он замолчал и прислушался. Кажется, на том конце телефонного провода кто-то дышал.

4 ЯНВАРЯ 1905, ВТОРНИК, ДЕНЬ МАРСА

1

Простившись вчера в середине дня с Ванзаровым, Филимон Курочкин тотчас отправился в Департамент полиции.

Рядом с кабинетом старшего филера и комнатой, где он проводил инструктаж сотрудников, находилась маленькая тесная каморка, до потолка забитая самым разнообразным платьем, — «костюмерная» отряда филеров. Если наблюдение за объектом должно было проходить особо скрытно, филеры переодевались в крестьян, бродяг, извозчиков и прочий неприметный люд.

Курочкин отпер личным ключом дверь в темный чулан и сразу чихнул. В «костюмерной» не было окон, духота и пыль накапливались годами. Костюмы для слежки специально никто не чистил и не проветривал. Считалось, что так они будут иметь более натуральный вид.

Филимон повесил газовый фонарь на специально вбитый гвоздь и выбрал русские сапоги, поддевку, помятую серую фуражку и черную куртку на ватной подкладке.

В угловой комнатке, отгороженной от общего коридора тонкой перегородкой, которую он гордо называл «кабинетом», Курочкин переоделся в тряпье и, сев перед маленьким зеркальцем, ловко наклеил фальшивую бородку. Отойдя на шаг и оглядев свой маскарад, Филимон остался доволен.

Он начал обход с трактира Арсентьева на Кронверкском, заказав у полового чайную пару и шкалик. За теплой беседой под чаек и водочку можно узнать многое.

Филимон оглядел зал и быстро заприметил субъекта, отчаянно желавшего выпить. Он налил себе рюмку и подмигнул. Этого оказалось достаточно.

Разговор завязался быстро. Мужичок оказался местным завсегдатаем и, в свободное от трактира время подрабатывая мелкими услугами в ближайшем доме, знал все и про всех. Он рассказал филеру, что хозяин трактира жулик, что в «каток» он ставит протухшие закуски, что половые воруют от хозяина чаевые, что тетка Анфиса снюхалась со слесарем Перовым и теперь бегает к нему, почитай, каждый день.

Филимон подливал собеседнику водочки, а сам пил только чай, держа свою рюмку наполненной. Когда мужичок объяснился Курочкину в вечной дружбе, филер осторожно спросил: а не было ли сегодня компании, которая лихо гуляла с утра? Знаток трактира дал честное слово, что никаких больших пьянок сегодня не было. Курочкин посидел для приличия еще четверть часа и ушел, оставив труженика рюмки в обществе шкалика.

То же самое повторилось и в трактире Москалева на Большой Зеленина. Курочкин без всякого результата выпил второй чайник чаю.

Затем он направился в трактир Чванова в начале Малого проспекта и выпил там еще чаю. Потом заглянул в «Волгу» на Большом проспекте и влил в себя следующий чайник. Кое-как дойдя до «Луги», в конце Малого проспекта, Филимон заставил себя осушить новый чайник. Без этого разговор бы не пошел. Но везде повторялось одно и то же. Словоохотливые завсегдатаи с удовольствием пили водку Курочкина, выкладывая ему всю душу. Но никто не видел подозрительной компании, которая гуляла и спускала вещи.

Обойдя еще пять или шесть заведений Петербургской стороны, Филимон ничего не узнал, но напился чаю так, что вынужден был зайти в глухой двор.

Сегодня с утра Курочкин упивался ненавистным чаем в заведениях Васильевского острова.

В очередной раз опустошив мочевой пузырь в дворовом «ретираднике», Филимон пошел в трактир Степанова. Он выбрал свободный столик и с тяжелым сердцем опустился на табуретку.

Трактир Степанова был довольно пристойным местом. Чистые половые, недавно отскобленный пол, тренькает механический «оркестрик». И дух здесь стоял добрый — не кислятины, смешанной с перегаром, а какой-то домашний, как в деревенской избе.

Курочкин оглянулся и сразу увидел в дальнем углу трактира четверых мужиков, сидевших за столом, плотно заставленным объедками блюд, чайниками и пустыми графинчиками. Судя по лицам, пили они давно и сурово. Самый младший, не привыкший к таким кутежам, повалился лицом прямо в селедку.

— А скажи-ка, любезный, что за люди там гуляют? — осторожно спросил филер подбежавшего полового.

— Да вологодские, артель ледорубная, — ответил парень.

— И давно?

— Дак, со вчерашнего дня. И на Рождество у нас такую кучу денег спустили, что страшно! А вчера приходят — опять пачка. Хоть и мокрая.

— Это как же?

— Да деньги мокрые! — объяснил непонятливому гостю половой. — Расплачивались, а бумажки все сырые! Но на чай — не жалеют! Чудные! А вам-то чего принести?

Курочкин механически попросил чаю.

Мужик, который в компании казался главным, развалился на лавке. Он полез в карман штанов и потащил цепочку, видимо в который раз любуясь золотыми часами.

Не дожидаясь чая, Курочкин выскочил на улицу, отбежал на угол и, выхватив свисток, дал сигнал тревоги «двойным» свистом. На вызов немедленно прибежали трое городовых. Они с удивлением вытаращились на доходягу-рабочего, но Курочкин быстро объяснил, в чем дело.

Первым в трактир ворвался сам филер. Следом за ним, гремя шашками, топали постовые.

— Всем сидеть смирно! Полиция! — яростно заорал Курочкин. Он схватил за руку ближнего мужика и заломил, как учили. Мужик взвыл, и филер тут же защелкнул наручники.

Пока один из городовых тащил за шкирку мальчишку, который хлопал осоловелыми глазами, двое других вдали по ребрам здоровенному детине, попытавшемуся вырваться. Последний из мужиков пьяно засмеялся и поднял руки.

Городовые толчками погнали пьяную компанию к выходу.

Филимон заглянул под стол. Он сразу увидел то, ради чего принял такие чайные муки. На полу, скрученные в клубок, лежали мужской костюм и шуба бобрового меха.

2

Герасимов в который раз посмотрел на часы. Агент опаздывает уже на час! Такого Озирис никогда себе не позволял. Смутная тревога, не покидавшая полковника с момента последней встречи, усиливалась. Герасимов спрятал часы в кармашек жилетки, встал, походил по комнате и снова сел.

Еще через полчаса бесполезного ожидания Александр Васильевич пребывал в состоянии полной растерянности. То, что опытный и заслуживающий доверия осведомитель не пришел на условленную встречу, означало только одно: Озирис играл с полковником в двойную игру. И вот теперь исчез. И что самое скверное, исчез, видимо, с загадочным изобретением сумасшедшего профессора.

Ко всему прочему в городе складывалась тревожная ситуация. С утра бастовали уже Семянниковский, Патронный и Франко-Русский заводы. Стачка, начавшаяся вчера на Путиловском заводе по полной ерунде из-за увольнения пьяницы рабочего, начинала разрастаться как пожар. Полковник считал, что ситуация находится под контролем, пока рабочих возглавляет поп Гапон, человек, который имеет непосредственное отношение к «охранке». Но рядом с ним есть люди, которые могут отодвинуть Гапона от руководства. Они ждут момента, чтобы поднять рабочих на бунт. Именно этих людей следует изолировать как можно скорее. А в случае чего — взять и самого Гапона. Но действовать полковнику мешали. Никто не хотел, чтобы лавры победителя революции достались провинциальному выскочке.

Александр Васильевич прикинул план действий.

Во-первых, он даст команду начать облаву на Озириса всеми силами. В штате Охранного отделения состояло двести осведомителей и триста филеров. И особый «летучий отряд», который высылался на исключительные происшествия.

Во-вторых, завтра утром он сам нанесет профессору визит вместе с жандармами.

В-третьих, он потребует приема у министра внутренних дел господина Святополк-Мирского и докажет необходимость быстрого ареста рабочих-вожаков.

Совершенно овладев собой, Герасимов оделся, закрыл конспиративную квартиру и поехал в Управление петербургского охранного отделения, которое располагалось в знаменитом доме № 12 на набережной Мойки.

Войдя в кабинет, Герасимов попросил дежурного чиновника Алексея Селезнева не беспокоить его.

Александр Васильевич открыл личный сейф и положил на стол дело с грифом «Особо секретно». В папке были: личное дело агента Озириса, его донесения и рапорта. Папку эту мог видеть только офицер, курирующий агента, то есть сам полковник. Засекреченность любого агента была такой, что в докладах вышестоящему начальству не упоминалась даже его кличка, а информация передавалась от третьего лица. Охранное отделение серьезно оберегало своих людей от любой возможности провала.

Герасимов включил лампу и раскрыл дело.

3

Пристав Щипачев вытурил из кабинета обоих писарей.

Мужиков, быстро протрезвевших в холодной арестантской, выстроили для допроса в ряд около стены. Личности задержанных уже установили: вологодские крестьяне, приехавшие в столицу артелить на рубке льда.

Семеновы робко жались друг к дружке. Лишь Матвей злобно следил за плотным господином в черном сюртуке, который медвежьей походкой, чуть горбясь, прошел мимо них к столу. Этот человек очень не понравился Матвею. Второй, в штатском, похожий выправкой на офицера, Матвея беспокоил меньше. Сразу видно: попугает, да и только.

Старший артельщик успел шепнуть своим мужикам, чтобы твердили одно: ничего не знаем, ничего не видели.

Когда на него орал пристав и городовые пару раз врезали по ребрам, Матвей не испугался. Русскому мужику к палке не привыкать! А вот этот тихий и молчаливый, кажется, так и буравит взглядом. Матвей почувствовал скрытую опасность. В себе он был уверен. Но вот родичи…

Сыщик глянул на шубу и костюм профессора, которые Курочкин, тщательно обыскав, разложил на письменном столе. Филер выложил золотые часы, портмоне с остатками денег и всякий мусор, извлеченный из карманов мужиков. Записной книжки Серебрякова среди этого добра не оказалось.

Родион Георгиевич внимательно изучил мрачные физиономии задержанных. Нет, не похожи они на шайку закоренелых преступников. Видимо, подвернулся случай, вот и решили поживиться. Теперь долго за это будут расплачиваться.

— Ну, ребятки, прощайте. Сыску тут делать нечего! — неожиданно сказал Ванзаров артельщикам, направляясь к двери. — Пусть вами Охранное отделение занимается.

Джуранский, ничему не удивляясь, двинулся вслед за начальником.

Это Матвею не понравилось. Лучше иметь дело с полицией, чем с «охранкой».

— Да за что же это, господин хороший?! Что мы сделали?! — пробасил артельщик.

Ванзаров быстро подошел к нему.

— Как что?! Разве не знаешь?

— Ничего мы не знаем! За что повязали! — плаксиво затянул Матвей.

— Ах, не знаешь? Ну, так в казематах Петропавловки все скажешь! Там такие мастера языки развязывать, вмиг заговоришь! Это тебе не сыскная полиция, — Ванзаров постучал указательным пальцем себе в грудь. — Там Охранное отделение! Занимаются государственными преступниками!

— Да что же это! — по-настоящему испугавшись, закричал Матвей. — Артельщики мы, трудимся спины не разгибая, за что мучите?

— Невинная овечка! Видали?! — нехорошо усмехнулся Ванзаров. — Государственного человека сгубили, в прорубь кинули?! Так что ты, брат, теперь — политический. С тебя и спрос особый.

Матвей поежился. Нужно было срочно выкручиваться. Но пока старший прикидывал, как бы ловчее соврать, малой, Васька, шмыгнул носом и зарыдал:

— Не убивали мы его, а из проруби вытащили!

— Молчи! — только и успел охнуть Матвей.

Родион Георгиевич нагнулся к парнишке.

— Правду говори! — жестко сказал он.

— Дядя Матвей его в проруби приметил, нас позвал, мы и вытянули… — парень всхлипнул.

— Дальше! — рявкнул сыщик.

— А дальше то и было, — вдруг проговорил Петр. — Михалыч стал по карманам шарить, часы взял и кошелек.

— А книжка такая маленькая записная была? — быстро спросил Ванзаров.

— Была, — Петр кивнул головой.

— Где она?!

— Так у ней на листках чернила потекли, и страницы повырваны, — миролюбиво объяснил Петр, — Михалыч ее в прорубь и скинул.

— Мы не хотели господина на льду оставлять, — ныл Колька. — Мы Михалычу говорили с собой взять. А он уперся, говорит, раз выжил, то и так выживет.

— Господин хороший, не виноватые мы! — поддержал Петр. — Мы все скажем, не сдавайте в «охранку»!

Ванзаров, безнадежно махнув рукой, направился к выходу. За ним двинулся Джуранский. У самого порога сыщик обернулся.

— Эх вы, артельщики! Могли спасти человеческую жизнь, а на деньги покусились! А еще Христу молитесь! Душегубы!

Матвей вдруг понял, что полицейский провел наивных сельчан. Вот теперь им всем — каторга! Ненависть вскипела в Семенове. И он рванулся, чтобы своими руками разорвать хитрую лису.

Городовые прозевали, но Джуранский среагировал мгновенно. С пол-оборота он нанес отработанный на армейском ринге удар правой. Артельщик, получив прямой в челюсть, рухнул на пол как подкошенный.

4

К первой странице дела была подколота фотография Озириса. Вглядываясь в красивое лицо, Герасимов вспомнил, как предыдущий начальник Охранного отделения Леонид Николаевич Кременецкий передавал ему своего агента.

Озириса нашли в тюремной камере. До этого будущему агенту невероятным образом удавалось уговаривать владельцев дорогих магазинов отпускать меха, платья, обувь и даже драгоценности в кредит. Но когда купцы приходили за долгом, оказывалось, что названное лицо уже сменило место жительства. Так продолжалось несколько месяцев, пока Озириса не поймали в Пассаже. Полиция быстро составила списки похищенного, обворованные торговцы узнали преступника, и дело готовилось к передаче в суд.

На счастье Озириса, Кременецкий как раз подыскивал агента, который мог бы входить в доверие к любым людям. Судя по характеристике, агент обладал незаурядной способностью общения.

Леонид Николаевич предложил замять дело и убрать все следы из полицейского архива. К удовлетворению жандармского подполковника, клиент сразу же согласился сотрудничать и стал торговаться о жалованье. Поначалу сошлись на семидесяти рублях в месяц. Агент сам предложил кличку Озирис и приступил к работе. Вскоре его успехи стали расти вместе с его жалованьем.

Герасимов перевернул страницу дела и принялся внимательно изучать донесения за пять прошедших лет.

К неописуемому удивлению, он не нашел ничего выдающегося. Озирис не предупредил о готовившемся покушении на Плеве и вообще не сделал ничего важного. В донесениях писалась сущая белиберда: о погоде, о городских слухах, и были даже рецензии на спектакли! Герасимов понял, что агент попросту не делал ничего! Единственное, что Озирису удавалось с большим успехом, так это регулярно повышать себе жалованье.

Александр Васильевич в сердцах обозвал себя растяпой. Год назад, принимая дела, он так был завален работой, что доверился Кременецкому и не проверил досье. А ведь сразу бы стало ясно: вместо Озириса стоит лишь строка в расходной ведомости. И все! Полный пшик!

Но Озирису нельзя было отказать в уме и хитрости. Что же тогда заставило агента пожертвовать всем ради непонятно чего, изобретенного Серебряковым?

На размышление у Герасимова времени не осталось. Надо было приниматься за текущие дела дня. Папка вновь была спрятана в сейф.

В кабинет вошел коллежский регистратор Селезнев и положил на стол отчет о вчерашних происшествиях в городе. Начальник Охранного отделения получал ежедневные донесения всех полицейских участков, а также сведения от речной полиции, врачебного комитета и пожарной команды.

Он стал бегло просматривать машинописный текст и вдруг замер, не веря своим глазам. По донесению пристава Щипачева, на льду Невы был найден профессор Серебряков, скончавшийся затем в медицинской Второго участка Васильевской части.

Александр Васильевич прочитал донесение еще раз. Полковник не верил в случайные совпадения. Гибель профессора и исчезновение Озириса не могли быть просто случайными. Герасимов понял: надо принимать экстренные меры.

5

— Спасибо, Мечислав Николаевич! — Родион Георгиевич крепко пожал руку помощника. — Какого чемпиона по боксу потеряла наша кавалерия!

— Пустяки. Я однажды против гвардейского кирасира вышел, — Джуранский поднял ладонь над головой. — Во-о-т такого роста…

Ванзаров взял ротмистра за локоть:

— Вот что меня беспокоит, Мечислав Николаевич… Вам не кажется странным, что дворник спал как младенец именно в ту ночь, когда неизвестный вывел профессора из дома?…

— И при этом сумел открыть и закрыть ворота! — быстро закончил Джуранский.

— Вот именно!

— Пережигин врет? — сурово спросил ротмистр.

— Нет, я думаю, он действительно крепко спал. Но почему?

— Может, действие сомы? — Джуранский таинственно понизил голос.

— Мечислав Николаевич, да не доверяйте вы так мистическим историям Лебедева! Я хочу сказать, что Степана тривиально усыпили.

Джуранский нервно поиграл усиками и мотнул головой.

— Вы правы! Похоже, дворника усыпили! — торжественно произнес ротмистр.

— Теперь остается узнать кто. — Ванзаров посмотрел на своего помощника так, будто ждал немедленного ответа.

— Что я должен сделать? — откликнулся Железный Ротмистр.

Ванзаров вздохнул. Все-таки армия откладывает на людей неизгладимый отпечаток.

— Думать, Мечислав Николаевич. Думать! Пережигин, ближе к вечеру, мог отлучиться в чайную или трактир. И там ему запросто могли подсыпать снотворное.

— А филеры? — растерянно спросил Джуранский.

— Филеры следили за квартирой профессора, но не за пьяницей дворником!

— Да, вопрос… — задумчиво протянул ротмистр.

— И вот еще! — Ванзаров потер занывший затылок. — Кто мог донести тело Марии Ланге?

— Вы хотите сказать… — начал ротмистр.

— Да, Мечислав Николаевич, хочу! — резко сказал Ванзаров. — Мы ищем Уварову, подозревая ее в двух преступлениях. Но нести мертвое тело способен только сильный мужчина. А как ей удалось справиться с тучным профессором?

— Но тогда получается, что подозреваемая… — растерянно произнес Джуранский.

— Ничего не получается! Надежда Уварова — наиболее вероятный убийца. Она умна и хитра, а следовательно, очень опасна.

— Дьявол с ангельским лицом! — сурово произнес Джуранский.

Ванзаров пропустил мимо ушей драматическую ноту. Видимо, поединки Железного Ротмистра с женщинами не всегда заканчивались победами.

— Вот что, Мечислав Николаевич, отправляйтесь по ближайшим трактирам и постарайтесь узнать, был ли там Пережигин. И заодно проверьте, не появлялась ли с ним барышня.

6

Герасимов снял рожок телефонной трубки и вызвал к себе заместителя — жандармского ротмистра Владимира Модля. Офицер прибыл немедленно. Начальник отдал распоряжение задействовать все силы Охранного отделения, а также привлечь дополнительно свободных сотрудников корпуса жандармов для розыска особо опасного преступника. Герасимов не стал уточнять, что преступник — его агент. Модль записал поручения и побежал поднимать по тревоге агентов и филеров.

Герасимов попробовал было составить записку о положении в рабочей среде, но тут же отбросил ручку. Что еще можно сделать, чтобы Озирис был пойман как можно скорее? Герасимов посмотрел в отчете, кто занимается делом профессора Серебрякова. Конечно же, сыскная полиция и Ванзаров! Как он мог забыть!

На стене, рядом с креслом полковника, ожили звоночки телефонного аппарата. Прямой номер начальника Охранного отделения — № 95 — можно было найти в «Справочной книжке градоначальства», продававшейся в любом книжном магазине Петербурга.

Александр Васильевич машинально взял трубку.

— Полковник Герасимов, — официальным тоном сказал он.

— Вы меня не дождались? Как жаль! — раздался приятный голос Озириса.

— Где вы?… Советую вам немедленно явиться ко мне. — От неожиданности Герасимов ляпнул глупость: агентам категорически запрещалось появляться в Охранном отделении. — Иначе я вынужден…

— Дорогой Александр Васильевич, — проворковал Озирис, — «иначе» не будет. Не пытайтесь меня найти. Это в ваших же интересах. Вы же не хотите получить в столице империи невообразимый хаос? Надеюсь, вы меня поняли… Прощайте!

Герасимов повесил трубку на рычажок и саданул кулаком по столу так, что подскочило тяжелое мраморное пресс-папье.

7

Сыщик уже протянул руку, чтобы открыть входную дверь участка, но она распахнулась сама. Румяный Лебедев, как всегда, сжимал свой походный чемоданчик.

— О! Ванзаров! Попался! — радостно крикнул он.

— Здравствуйте, Аполлон Григорьевич! Опять будете пугать ужасами сомы?

— Буду… Кстати, записная книжка Серебрякова утонула?

— Да, лежит на дне Невы, — подтвердил Ванзаров. — А откуда вы узнали?

— Да встретил сейчас Курочкина… — Лебедев вытащил из кармана шубы потертую книжечку в голубой обложке. — Зато я кое-что разыскал!

Оказалось, что эксперт принес одесское издание 1883 года магистерской диссертации тогда еще никому не известного Дмитрия Овсянико-Куликовского. Брошюрка называлась «Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности» и полностью посвящалась изучению божества Сомы.

Ванзаров попытался отделаться, но криминалист вцепился в него мертвой хваткой.

— Да как вы не понимаете! — кипятился Аполлон Григорьевич, раскрывая книжицу. — Вот! Слушайте: «Проникая в человека, оно приводит в священный трепет все силы души его, и человек чувствует, что какое-то божество — мощное и властное — вселилось в него, он теперь ощущает в себе необычайный прилив сил, он мнит себя причастным к божественной субстанции»! Вот какие ощущения дает сома!

— Позвольте, но вы же сказали, что сома — это божество?

— Напиток и божество — это одно и тоже! — отмахнулся Лебедев. — Важно другое: сома дает ощущение неограниченных сил! Она дарит чудодейственную мощь! В таком состоянии человек может сделать все, что угодно! Понимаете?

— И этому есть доказательства? — спросил Ванзаров с некоторым интересом.

— Извольте! — Лебедев перевернул несколько страниц. — Вот: «…мы имеем дело не с простым, но религиозным опьянением, в экстазе которого человек мнит себя всемогущим чародеем»! Как вам?

— И это все? — саркастически спросил сыщик. — Негусто, Аполлон Григорьевич!

Лебедев несколько опешил, но быстро сунул брошюру в карман, а из другого извлек мятую бумажку.

— Сейчас добавлю! — сказал он, разворачивая листок — Итак:

«Прозорливый, преславный,

Продли нам срок нашей жизни, о сома!

Славный напиток дает избавленье,

Суставы крепит, как ремни — повозку.

Сома-царь милостив нам на счастье:

Мы твои по обету, знай об этом!»

Лебедев декламировал ужасно, словно провинциальный трагик. Несшие службу возле дверей городовые, открыв рот, с удивлением вытаращились на знаменитого криминалиста.

Ванзаров подхватил эксперта и потащил по улице. Но Лебедев, вкусив поэтического вдохновения, не мог остановиться. Он почти кричал:

«Прочь отошли те недуги-болезни

Дурманящие — затряслись от страха:

Это мощный сома до нас добрался,

Мы пришли туда, где жизнь продлевают.

Ты, сома, нас подкрепляешь повсюду,

Солнце стяжаешь; взойди мужезритель!»

На Аполлона Григорьевича уже оборачивались прохожие. Ванзаров понял, что представление надо прекращать немедленно, пока Лебедев не пустился в пляс. Он выдернул у эксперта листочек.

— Вы меня уговорили. Сома — очень полезная вещь. Что дальше?

— А дальше мы поедем к человеку, который нам все про нее расскажет! — весело сказал Лебедев.

— Прошу прощения, у меня дела, — Ванзаров попытался улизнуть.

— Никаких дел! Нас ждет Бадмаев!

— Кто? — Ванзаров не поверил своим ушам.

Знаменитый в Петербурге доктор тибетской медицины жил в собственной каменной даче, которую построил по специальному проекту на Поклонной горе. В столице у него было много горячих поклонников и не менее яростных противников. Одни говорили, что Бадмаев — это кудесник и целитель, который может вылечить самого безнадежного больного. Другие уверяли, что он просто шарлатан и невежественный знахарь.

Ванзаров вспомнил, что этот лекарь четверть века назад предлагал императору Александру III присоединить к России Монголию, Китай и Тибет, придумав совершенно фантастический проект. Проект Его величество завернул, но бурят был принят на службу в Министерство иностранных дел и дослужился до действительного статского советника и генеральских погон.

Ехать к такому неоднозначному господину у сыщика не было никакой охоты.

— Бадмаев — это чудо! — провозгласил Лебедев. — Он потомок Чингисхана. Петр Александрович выучился искусству тибетского врачевания у брата и отца, он даже перевел на русский язык древний секретный медицинский трактат «Жуд-Ши». Теперь открыл свою клинику и добивается поразительных результатов! Думаю, он, как никто, может все нам рассказать про сому!

— Хорошо, уговорили, — со вздохом согласился Ванзаров. — Только про сому вы сами будете расспрашивать.

— О чем речь, дорогой коллега! — обрадовался Лебедев. — В свою очередь прошу вас, не прикасайтесь ни к чему, что Бадмаев может предложить: ни к чаю, ни к настойке, ни даже к стакану с водой!

— Это почему же? — удивился Родион Георгиевич.

— А кто его знает, что он туда может намешать! — на полном серьезе проговорил эксперт.

8

Стоя у ворот Второго участка, Ванзаров и Лебедев минут пять торговались с толстым, бородатым возницей. Жадный мужик требовал три рубля, сыщик соглашался платить не больше двух. Даже присутствие городовых не испугало упорного псковича. Мужик не шел на уступки, но не уезжал. Он знал, за что бился: в крепкие, новенькие сани была впряжена пара сытых вороных коней. К тому же адрес на Поклонной горе выходил за границу города, в пределах которого извозчики обязаны соблюдать установленную градоначальством таксу.

Ванзарову вконец опротивел торг:

— Так, любезный, или наша цена, или катись…

Псковский мужичок, смекнув, что господа упрямые и торговаться дальше — потерять все, тяжко вздохнул.

— Эх, доля наша тяжка, и куда бедному крестьянину податься! Ну, так и быть, грабьте! Милости просим! — Извозчик откинул край широкой меховой накидки.

Пыхтя и охая, Ванзаров кое-как уместился в санях. Лебедев уселся рядом, устроив в ногах неразлучный чемоданчик.

Кони шли резво. Под глухой стук копыт по утрамбованному снегу и тихий свист полозьев Родиона Георгиевича потихоньку стало клонить в сон. Он повыше натянул меховую накидку и закрыл глаза. Но погрузиться в сладкую дрему не удалось. Лебедеву стало скучно.

— На службе спать не положено! — строго сказал эксперт. — Давайте-ка лучше поболтаем.

Ванзаров с трудом разлепил веки.

— Аполлон Григорьевич, я до утра не заснул… — простонал он.

— Софья Петровна не дали-с? — с ухмылочкой спросил Лебедев.

— Нет, все думал об этом деле…

— И что же вас так беспокоит? Неужто поверили в сому?

— Ни в какую сому я не верю, но и найти убедительные причины убийств Марии Ланге и профессора не могу. У меня такое чувство, что мы столкнулись с очень серьезным преступником. И самое скверное, он… то есть она, действует без всякой видимой логики и мотивов.

— Все-таки вы зря не хотите обратить внимание на сому! — огорченно вздохнул Лебедев.

— Ну поймите, Аполлон Григорьевич, даже если эта сома и существует, она не может быть мотивом двух преступлений!

— Хорошо, сома не мотив. Тогда что же?

— Не знаю… Найдем Уварову — спросим.

Сани мерно покачивались, но сонливость уже не возвращалась. Лебедев, между тем, решил сменить тему.

— Коллега, а не надоела вам вся эта суета сыскной полиции? Не хотите вернуться обратно в министерство? — спросил он, дружески пихнув в бок сыщика.

Ванзаров вздохнул.

— Недавно я задал себе вопрос: ради чего служу? — сыщик повернулся к эксперту. — Ради наказания преступников?

— Безусловно…

— Но кому от этого становится легче? Государство, наказывая одного преступника, плодит двух новых. Значит, моя работа не для этого. Возможно, она направлена на то, чтобы стоять на защите справедливости? Но, к сожалению, если нам и удается найти преступника, то в трех случаях из четырех жертве это уже безразлично, потому что она мертва.

— Хорошо, допустим, так. Но как же общественное спокойствие и порядок?

— А вы сами верите, что общественное спокойствие зависит от поимки того или иного негодяя? — с грустной улыбкой спросил Ванзаров. — Ни один «медвежатник» не сможет нанести такой вред обществу, как вороватый министр финансов или, упаси бог, недалекий премьер-министр. Порядок в обществе установит не поимка злоумышленников, а уверенность каждого, что его жизнь свободна и неприкосновенна. Вот тогда преступность исчезнет без наших усилий.

— Ну хорошо, что же нам остается?

— Нам остается только одно: удовольствие открытия истины! — уверенно сказал Родион Георгиевич.

— И это все?

— Думаю, да. Найти истину, которая довольно часто никому более не нужна, кроме нас, — это главная награда и утешение в работе.

— Но помилуйте, что же хорошего в истине?!

— Да все! Истина совершенно бесполезна. Она не продается и не покупается. Она просто есть. И найти ее — вот это цель!

— Где же вы ищете, дорогой друг, эту цель? — усмехнулся Лебедев.

— Чаще всего у себя под носом… — спокойно ответил Ванзаров. — Приступая к делу, я точно знаю, что истина уже передо мной. Нужно лишь время, чтобы победить собственную слепоту.

— И с такими мыслями вы сделали карьеру на государственной службе? — удивился криминалист.

— Сделал. И смею вас заверить, буду делать и дальше! Потому что я служу не начальнику сыскной полиции, а этой самой истине. А она самое высокое начальство. Так что я резонно надеюсь получить от нее не только чины, но и ордена… Глядите, кажется, приехали…

9

Забор в два человеческих роста скрывал дачу Бадмаева от любопытных глаз. За ним виднелись этажи с высокими арочными окнами. Над крышей высилась башенка, похожая на буддийскую пагоду. Другая башенка, опоясанная балконами, была увенчана острым шпилем. Архитектор Лебурде построил вычурное, но приметное сооружение.

Проходя по двору, Ванзаров удивился богатому хозяйству тибетского лекаря. Виднелись теплицы, конюшня, обширные сараи и летний павильон.

Из прихожей гостей сразу провели в кабинет, хотя в приемной сидели посетители, человек десять, разного достатка: от рабочих до купцов.

Бадмаев вышел из-за стола и раскрыл объятия.

— Аполлон Григорьевич! Как я рад вас видеть!

Старые знакомые обнялись и троекратно облобызались.

Этот невысокий бурят сразу производил неординарное впечатление. Глаза смотрели пронзительно. Широкие азиатские скулы, толстый нос и высокий лоб говорили о крепости характера.

Лебедев церемонно представил Ванзарова.

В рукопожатии сыщик почувствовал: у Бадмаева сухая и крепкая рука, что есть верный признак физического и душевного здоровья.

Хозяин предложил гостям кресла, сам же сел за письменный стол.

Родион Георгиевич готовился увидеть в кабинете лекаря тибетской медицины диковинные вещи. Но в красном углу висела икона, а во всю стену расположился шкаф, в котором, в идеальном порядке, было расставлено множество коробочек, отделанных темно-бордовой бумагой. На каждой из них виднелась тисненая золотом цифра и надпись кириллицей. Но слова казались непонятными. На столе громоздились коренья, медицинские ложечки, медные ступки, аптечные весы и масса других затейливых предметов. Тут же находился анатомический атлас с фигурой человека, утыканной красными и синими точками. В кабинете густо пахло особым, травяным ароматом.

— Ожидали шаманский бубен или наряд из перьев? — с улыбкой спросил лекарь.

— Действительный статский советник — в перьях? Это слишком! — вежливо ответил Ванзаров.

Бадмаев рассмеялся:

— Так чем я могу служить сыскной полиции?

— Мы занимаемся одним странным делом… — запнулся Лебедев, заметив суровый взгляд сыщика. — Хотелось бы узнать о разных древних напитках…

— Это о каких же? — насторожился Бадмаев.

— Ну, о легендарных, мифических, шаманских, если хотите… — выкрутился Лебедев.

Дверь кабинета бесшумно отворилась. Молодая жена Бадмаева, Елизавета Юзбашева, внесла поднос, на котором дымились три чашки, полные темного напитка с ароматом лугового разнотравья.

Лебедев, как ни в чем не бывало, сделал большой глоток из своей чашки. Хозяин подметил легкое удивление Ванзарова.

— Думаю, шутник Аполлон Григорьевич напугал вас, сказал, что у меня ничего нельзя ни пить, ни есть? — со смехом спросил Бадмаев. — Так он сам раз в месяц приезжает за новым запасом. Вы попробуйте, самый что ни на есть легендарный напиток! Зимой в Петербурге мой чай — залог здоровья!

Смущенный Ванзаров пригубил чашку. Чай оказался восхитительным.

Бадмаев посерьезнел:

— Так вот, господа, прежде чем шаман производит магический ритуал, ему надо войти в состояние экстаза… — лекарь стал говорить тише. — И тогда он совершает восхождение, чтобы увидеть будущее. В Тибете таких мастеров называют «те, кто уходит в небо». Но прежде шаману необходимо достичь внутреннего жара.

Ванзаров незаметно покосился на Лебедева. Эксперт слушал бурятского лекаря с внимательным почтением.

— Что такое внутренний жар? — поинтересовался Ванзаров.

— Это особое состояние, когда шаману кажется, что внутри него горит огонь. В Индии оно называется «тапас»… Входя в него, шаман может творить чудеса: летать, властвовать над огнем, выдерживать лютые морозы, да что хотите.

— У шамана поднимается температура? — быстро спросил эксперт.

— Безусловно! Кожа шамана раскаляется от костра, у которого он проводит камлание. И от стимулирующего средства.

Лебедев незаметно подмигнул сыщику и спросил:

— Тот самый напиток?

— Конечно. Напиток приводит к магическому жару и отправляет шамана в полет.

— А из чего его делают?

— В его состав может входить алоэ, или маниока, или рисовая водка, — объяснил лекарь. — Иногда просто вода с солью. Некоторые шаманы едят жгучие перцы или вдыхают дым конопли. Хотя кое-кто предпочитает мухоморы… Вот так.

10

Повисла недолгая тишина.

— А что расскажете про «легендарные» напитки? — весело произнес Лебедев и отхлебнул чай.

— С ними все просто… — Бадмаев улыбнулся, отчего щелочки глаз стали уже. — Легенды и мифы всех народов говорят об одном и том же напитке.

— Как так? — искренне удивился Лебедев.

— Да так! Легендарный напиток — это всего лишь эликсир жизни.

Ванзаров невольно подумал, что зря теряет время с этим тибетским знахарем.

— Вижу, господа, вы немного удивлены! — заметил Бадмаев. — Однако это известно любому гимназисту! Просто эликсир жизни у разных народов назван разными именами. Начать с Древней Греции. Что голуби приносили Зевсу?

— Кажется, амброзию… — не очень уверенно вспомнил эксперт.

— Нектар! Голуби кормили маленького Зевса нектаром! — сделал ударение на последнем слове Бадмаев. — Амброзия — это пища богов. А нектар, что в дословном переводе значит «преодолевающий смерть», давал олимпийцам вечную юность и бессмертие! Впрочем, в Египте его называли «эссенция нике». Его приносил из далекой неземной страны Феникс, заметьте — птица вечного возрождения. А Мед Поэзии, который выкрал древнескандинавский бог Один? Тоже эликсир жизни! Сделанный из слюны богов, пчелиного меда и крови карлика, Мед Поэзии давал силу, молодость и просветлял разум. Да что там далеко ходить! В русских сказках «живая вода», что это как не эликсир жизни древних славян?

— А еще? — поинтересовался Лебедев.

— Пожалуйста, сколько угодно! В Китае — чудесный гриб «чжи» в лапах Лунного зайца, из которого нужно было приготовить отвар. В Индии — это амрита, божественный напиток бессмертия. С полной чашей амриты из глубин океана появился бог врачевания Дханвантари. Он напоил этим эликсиром богов, и они, почувствовав силу и молодость, победили асуров, загнав их глубоко в недра земли. У индейцев Америки — волшебный напиток метль, приготовленный из растения, в которое превратилась божественная дева Майяуэль, давал силу жизни и вечной молодости. У древних иранцев — хаома, которая дарила бессмертие. Сам Заратуштра восхвалял божественные свойства этого напитка!

— Потрясающе! — воскликнул Лебедев. — Вы позволите, я закурю?

— Нет! — строго сказал Бадмаев. — Еще с прошлого раза не выветрился запах ваших сигариль.

Лебедев пожал плечами.

— Это лишь мифы, — задумчиво проговорил Ванзаров. — А что известно о реальных эликсирах бессмертия?

— Извольте! — Бадмаев поудобнее устроился в кресле. — В тысяча семьсот девяносто пятом году в столицу Японии Эдо прибыл старик Мамиэ. Он сказал, что ему сто девяносто три года. Крестьянин дожил до таких лет потому, что занимался прижиганием особых точек Цзу-Сан-Лиё. Он открыл императору секретные точки, за что и был награжден мешком риса. Правда, император умер через несколько лет. Но это мелочь, по сравнению с поиском эликсира в Китае. За две тысячи лет до нашей эры маг Сюй Фу отправился в экспедицию за травой бессмертия, взяв с собой на корабли несколько сот непорочных дев и юношей. Больше их никто не видел. Но особо интересовались эликсиром бессмертия даосские алхимики. Они называли его «Великое снадобье», или «Киноварный эликсир».

— Родион Георгиевич прекрасно помнил, что киноварь — это соединение серы и ртути, сильное ядовитое вещество, но впервые слышал, чтобы с его помощью достигали бессмертия.

— Даосы считали киноварь мистическим андрогином… — продолжал Бадмаев. — Веществом женско-мужской природы, из-за свойства смеси менять при нагревании цвет от белого к красному. Китайцы видели в киновари главный символ эликсира жизни: соединение белой спермы Отца и красной менструальной крови Матери. Для полного эффекта в эликсир добавляли свинец и мышьяк!

— Это не эликсир жизни, а просто отрава! — строго заключил Лебедев.

— Несколько китайских императоров ею благополучно отравились! — кивнул лекарь. — Даосов казнили с особой жестокостью, но это не остановило поиски. Для приготовления эликсира «Цуй Вэй-цзы» советовали ввести в желудок утки киноварь, потом отварить на пару и регулярно пить.

Ванзаров невольно представил себе эту ужасную гадость и поморщился.

— Это еще что! — ехидно произнес Бадмаев. — Для приготовления эликсира «Кан Фэй-цзы» использовали смесь из яиц вороны, аиста и крови воробья. Смесь соединяли с киноварью, клали на сто дней в яйцо лебедя и покрывали лаком!

Родион Георгиевич почувствовал, как к горлу подступил комок тошноты.

— Также считалось, что эликсир бессмертия можно получить, если вымочить семена пяти злаков в смеси из костного мозга журавля, толченых черепашьих панцирей, рогов носорога и яшмы! Рекомендовалось пить натощак.

— Пощадите Ванзарова, ему плохо! — засмеялся Лебедев.

Бадмаев взял со стола бурый корешок, понюхал и положил обратно.

— Я хотел показать, господа, на что шли люди на Востоке, чтобы получить эликсир бессмертия. Хотя на Западе было положено не меньше сил. Вся средневековая алхимия искала в философском камне Великий Эликсир.

— Вы уверены? — с сомнением произнес Ванзаров. — Какое отношение алхимия имеет к эликсиру жизни?

— Одно из главных свойств философского камня — давать здоровье и вечную молодость. Те, кто в долгих трудах создал его, доказали это личным примером. Как Николя Фламель или Парацельс… Но были рецепты эликсира жизни попроще, то есть для всех. Советовали пить человеческую кровь, или дегтярную воду, или «Воду доктора Стивенса» из набора двенадцати провансальских трав, или чай графа Сен-Жермена, который и ныне можно купить в любой аптеке как слабительное на основе сенны, или есть свежих гадюк, или даже спать между несколькими молодыми девушками. Назывался такой способ «сунамитизм» и был очень популярен у французских аристократов до Великой революции.

— Буду знать, как продлить молодость! — удовлетворенно крякнул Лебедев.

— В этом случае советую вам, Аполлон Григорьевич практиковать и особую технику сексуального соития под названием: «заставить реку Хуанхэ течь к истокам». Китайцы считают ее основой молодости и долголетия.

— Это что ж такое?

— А это умение мужчины достигать оргазма без семяизвержения, — спокойно ответил доктор тибетской медицины.

У Ванзарова начал болеть затылок. От запаха тибетских трав, от рецептов чудовищных китайских эликсиров и от бесполезности потраченного времени Родион Георгиевич попросту разозлился.

— А сома? — вдруг резко спросил сыщик.

— Что? — насторожился Бадмаев.

— Вы ни слова не сказали о соме, — Ванзаров смотрел прямо в глаза буряту. — Она тоже эликсир жизни?

На лице Бадмаева не дрогнула ни одна морщинка. Узкие глаза внимательно изучали сыщика.

— Сома — легендарный напиток древних ариев, — медленно произнес бурят. — Описан в гимнах «Ригведы». Считалось, что сома дарит веселье и радость, возможно сильно опьяняя. На изображениях в некоторых храмах бог богатства Кубера стоит рядом с кувшином, в котором хранят сому. Кувшин охраняют ядовитые змеи.

— Из чего делали сому?

— Из какого-то неизвестного растения. Я слышал, что служители индуистских храмов много раз пробовали ее получить, но все безрезультатно.

— Значит, сома — чистый вымысел? — заключил Ванзаров.

— Возможно, в древности и был какой-то напиток, который поднимал силы, но все это давно забыто, — Бадмаев поднялся из-за стола. — Прошу простить, господа, но меня ждут пациенты.

— Вы слышали о профессоре Серебрякове?

Бадмаев нахмурил лоб, кажется, он действительно не мог вспомнить.

— Это господин, который читает общедоступные лекции по истории древних религий, — пренебрежительно усмехнулся лекарь. — Не люблю дилетантов! Рад был познакомиться…

Выйдя за ворота дачи, Ванзаров плотнее запахнул пальто.

— Что же это Бадмаев так мало рассказал о соме? — язвительно спросил он эксперта. — И почему не упомянул ужасы, которыми стращали вы? Может, стоило прочитать ему цитату из Овсянико-Куликовского или стишки из вашей бумажки?

— Да, что-то темнит бурят! — неохотно согласился Лебедев.

— А я думаю, он сам пытался получить сому, — заявил Ванзаров. — Или, как минимум, сильно интересовался ею.

— Не исключено… у него такой набор трав…

— И судя по всему, у господина Бадмаева ничего не вышло, — заключил Родион Георгиевич.

— Да! А вот дилетант Серебряков взял и сделал! — уверенно заявил Лебедев.

Ванзаров повернулся к криминалисту.

— Знаете, что мы сейчас предпримем?

— Вызовем Джуранского, чтобы он вытряс из Бадмаева душу?

— Поедем на квартиру Серебрякова и попробуем найти эту треклятую сому!

— Но, Родион Георгиевич, полиция может войти в частный дом только в четырех случаях… — напомнил эксперт.

— Значит, это будет пятый! — заявил Ванзаров.

11

Сыщик и криминалист еще не успели войти во двор, а к ним уже бросился дворник. За два шага Пережигин поправил шапку, принял самый строгий вид и вытянулся во фрунт, держа лопату на плече, как винтовку.

— Здравия желаю! — гаркнул он.

— Здорово, здорово, Степан! Служба в порядке? — Ванзаров с одобрением посмотрел на трезвого дворника.

— В полном порядке, пить бросил. Совсем, значит, того… Благодарствуем вам! — Дворник солидно шмыгнул.

Ванзаров сочувственно потрепал его по плечу и двинулся к лестнице. Степан не отставал.

— А это вы к кому теперь пожаловали?

— Мы, Пережигин, имеем поручение от господина участкового пристава сделать осмотр квартиры профессора Серебрякова на предмет выяснения особых обстоятельств. Ясно? — строго сказал Ванзаров.

— Ясно… как же не ясно, служба такая… а ключи у вас имеются? — спросил дворник, услужливо придерживая открытую дверь в парадную.

— У нас, Пережигин, в сыскной полиции, имеются запасные ключи от каждой квартиры в Петербурге! — совершенно серьезно ответил Родион Георгиевич.

Дворник удивленно промычал что-то и остался внизу.

— И как же вы дворника от пьянства отучили? — ехидно спросил Лебедев, следом за Ванзаровым поднимаясь по ступенькам.

— Ласковым и добрым словом, Аполлон Григорьевич, и никак иначе!

Не успели они оказаться на площадке третьего этажа перед квартирой профессора, как раздался едва слышный шорох. Сыщик невольно вздрогнул.

Филер, спустившийся с верхнего этажа, почтительно приподнял котелок.

— Добрый вечер, господин Ванзаров! За сегодняшний день — ни одного посещения квартиры. По правде говоря, начинаем скучать.

— Э-э-э… любезный… — Ванзаров никак не мог вспомнить фамилию соглядатая, тем более они все казались на одно лицо.

— Ерохин… — подсказал филер.

— Да-да, Ерохин! Мы с господином Лебедевым хотим сделать небольшой осмотр…

— Понимаю, важные улики! Чем могу помочь?

— Посмотрите, чтобы все было тихо, пока мы тут… и особенно, чтоб дворник не совал свой нос.

— Можете не волноваться, все сделаем исключительно! — филер еще раз прикоснулся к котелку и юркнул по лестнице вниз. Ванзаров даже не уловил звуки шагов.

На лестничную площадку выходили три одинаковые двери, крашеные под мореный дуб. Медная табличка владельца указывала, что Серебряков проживал с правой стороны.

— Ну-с, доставайте секретный запасной ключ от квартиры! — прошептал эксперт и ухмыльнулся.

— У вас в саквояже имеется металлический инструмент? — так же шепотом спросил Ванзаров.

Лебедев, несколько озадаченный вопросом, поставил чемоданчик на кафельную плитку лестницы и щелкнул замочками. В специальных отделениях лежали щипцы, ланцеты, скальпели, ножницы и другие малоприятные медицинские орудия. Видимо, в Средние века криминалист трудился бы в тюремных подвалах инквизиции.

Ванзаров выбрал пинцет.

Аполлону Григорьевичу захотелось поближе рассмотреть, как чиновник особых поручений сыскной полиции работает взломщиком. Но как только он шагнул к Ванзарову который крепко уперся плечом в створку, что-то хрустнуло, и входная дверь открылась, словно сама собой.

Эксперт восхищенно ахнул:

— Ну, Родион Георгиевич, не знал, что вы обладаете такими криминальными талантами!

— Замок и ногтем открыть можно… — сыщик отдал Лебедеву невредимый пинцет. — Чтобы раскрывать преступления, надо самому уметь их совершать!

12

В квартире Серебрякова витал какой-то особый дух. Ванзаров сразу почувствовал его, как только вошел в прихожую. В этом странном аромате смешивались запах, который обычно исходит от старых обоев, и сладковатая гниль фруктов. И было в нем еще что-то, трудноуловимое, но как будто знакомое.

— Чувствуете? — спросил Лебедев.

— После ваших сигариль, Аполлон Григорьевич, я неделями не различаю запахов!

— Да ладно вам! И все-таки, что это?

— Возможно, дамские духи? Хотя, моя жена такими точно не пользуется.

— Может, духи, а может, и крыса сдохла… — задумчиво проговорил Лебедев. — Если хотите, у меня есть только одно объяснение…

— Да-да, прошу вас… — бросил Ванзаров, осматривая прихожую.

Сразу бросалось в глаза, что в ней не было самого главного — одежды и обуви. Пустые крючки широкой настенной вешалки. Пустой ящик для галош и ботинок. Даже ни одной шляпы! Только пара домашних туфель сиротливо жалась к стене.

— …Возможно, именно так пахнет сома, — просто сказал эксперт.

— Так давайте ее хоть найдем что ли! — Ванзаров похлопал в озябшие ладони. — Кстати, как она может выглядеть? В чем хранится?

— Откуда я могу знать, как выглядит сома? — вздохнул Лебедев. — По всей видимости, она представляет из себя жидкость, налитую в какую-нибудь стеклянную емкость! И кстати, не забудьте поискать дневники, раз уж записную книжку утопили.

Ванзаров предложил разделить усилия. Он возьмет на себя кухню, Лебедев — спальню. А встретятся они в кабинете профессора.

Кухня сияла такой же пустотой, как и прихожая. На массивной плите не было и следа готовки. Крышка самовара белела слоем пыли. Ни вязанки дров, ни даже засохшей корочки хлеба.

Сыщик раскрыл верхние створки массивного дубового буфета. На полках, как в склепе, покоились груды тарелок и пустых кастрюль. Ножи и вилки горкой лежали в серебряной корзинке для сладостей.

Родион Георгиевич заглянул в нижние секции. Там обитала кухонная утварь, которой, судя по всему, не пользовались очень давно. Ни одной банки с сахаром или мукой. Ни щепотки соли. Даже спичек нет. Видно, с тех пор, как профессор выгнал глухонемую прислугу, у него никто не готовил. Ванзаров заглянул в мусорное ведро, но и оно, к удивлению, оказалось пустым. Откуда же тогда идет этот странный запах?

Внимание Ванзарова привлекли царапины на досках пола. Как будто здесь долго стояла массивная вещь. Судя по всему, ее недавно вывезли. Сыщик на глаз прикинул размеры. Они соответствовали большому деревенскому сундуку, который мог уехать вместе с кухаркой, когда профессор дал ей расчет.

Хлопнула дверь, и Лебедев заглянул на кухню.

— Ну как, нашли улики? — спросил он.

— Здесь нет даже тараканов. Сомневаюсь, что у профессора была эта пресловутая сома. А у вас как дела?

Оказалось, что Лебедев нашел в спальне только идеальную чистоту. Постель аккуратно застелена. Шторы задернуты. На прикроватной тумбочке ни одной скляночки с лекарством, что, учитывая состояние здоровья профессора, было довольно странно. Ни халата, ни ночной рубашки, ни колпака. И даже платяной шкаф был необъяснимо пустым.

— Что ж, Аполлон Григорьевич, пойдемте в гостиную…

Гостиной профессору служила маленькая квадратная комната с круглым столом посередине. Даже в дешевых гостиницах принято вешать на стены картинки. Здесь же лишь правильные пятна на темно-зеленых выцветших обоях говорили о том, что когда-то Серебряков держал на стенах памятные фотографии. Но они бесследно исчезли. В гостиной не нашлось ни одной вазочки, ни одной безделушки, придающей уют дому. Хуже, чем в казарме. Только четыре мягких стула вокруг стола, небольшой диванчик и две пустые консоли. Большую часть гостиной занимал еще один буфет. У профессора явно была страсть к массивной мебели.

Глядя на такую пустыню, Лебедев потерял интерес к поиску.

— Боюсь, Родион Георгиевич, нас кто-то опередил, — сказал он, так и не перешагнув порога гостиной. — Кто-то основательно вычистил здесь все.

Ванзаров хоть и согласился с Лебедевым, но распахнул верхние створки буфета. Внутри сонно пылились пустые чашки и бокалы. Несколько вазочек для пирожных.

Лишь привычка доводить все до конца заставила сыщика заглянуть в нижнюю часть буфета, туда, где обычно хозяйки хранят скатерти.

13

— Аполлон Григорьевич, посмотрите-ка на это! — тихо проговорил Ванзаров.

Лебедев заглянул за дверцу.

— Она? — только и спросил сыщик.

Эксперт вытащил новую льняную домотканку, которая лежала поверх стопки белых накрахмаленных скатертей. Он потер материал в пальцах, посмотрел на свет и, растянув, внимательно изучил узор, вышитый по краю красными нитками:

— На сто процентов я вам скажу только после анализа материала, но девяносто восемь могу дать сейчас: одна и та же домотканка!.. Ай да профессор, ай да сукин сын!

Ванзаров внимательно осмотрел стопки чистых «столешниц», как называла скатерти его бабушка Зинаида Кирилловна. Он быстро перебрал твердые пласты белой материи и вновь аккуратно сложил их.

— А вы говорили, что Серебряков невиновен! — Лебедев по-прежнему изучал домотканку. — Оказывается, старик был хитер, даже перед смертью такой спектакль разыграл. Теперь понятно, почему он решил наложить на себя руки.

— Нет, не понятно, — твердо сказал Ванзаров.

— То есть как? Вы хотите сказать, что вот эта улика не выдает его с ног до головы?

— Более того, подтверждает его невиновность!

— Ну, знаете! — хмыкнул Лебедев. — Да если бы он был жив, то после предъявления такой находки уже писал бы признательные показания!

— Вы ошибаетесь, — с тоской сказал Ванзаров. — Я вам потом все объясню. Продолжим поиски. Я в кабинет, а вы, Аполлон Григорьевич, положите домотканку на место.

Лебедев пожал плечами, совершенно не понимая Родиона Георгиевича.

В кабинете Серебрякова сыщика встретили существенные изменения. На зеленом протертом сукне стола остались только письменный прибор и настольная лампа. Ни одной бумажки. Ни одной записки. Исчезла даже амфора, которую он запомнил с первого раза. Кто-то очень тщательно собрал все до единой бумажки.

Ванзаров дернул ящик стола. Он был девственно пуст. Испарилась фотография, запечатлевшая профессора и его спутниц.

Лебедев вошел в кабинет и уселся на стул с высокой резной спинкой.

— Вы, Родион Георгиевич, необычный человек! Сколько я с вами работаю, не перестаю удивляться вашей интуиции. Но иногда она ставит меня в тупик.

— Можем добавить к списку исчезнувших вещей все записи профессора. — Ванзаров погладил матерчатую поверхность стола, сосредоточенно думая о сюрпризе, который преподнесла квартира. Он будто не услышал вопроса эксперта. — Чисто сработано… Даже капкан нам оставили… Домотканку подложили…

— Если сома и была, то ее уже нет. Во всяком случае, здесь, — Лебедев окинул кабинет взглядом и решительно поднялся. — Не пора ли нам покинуть сей милый уголок?

В квартире профессора действительно было нечего больше делать.

Ванзаров обвел взглядом книжные стеллажи.

Серебряков содержал домашнюю библиотеку в образцовом порядке. Книги были распределены строго по темам. На самом верху — органическая и неорганическая химия. Следующие две полки — оккультизм и магия. Ниже находились алхимические трактаты. Еще ниже были собраны труды по мифологии и древние тексты в немецких и английских переводах. Потом шла полка, посвященная биологии растений. И в самом низу теснились труды по медицине, включая роскошные атласы по анатомии.

Родион Георгиевич читал названия на немецком, французском и английском языках. Кое-как разбирал латынь. Но попадались корешки с затейливой арабской вязью и орнаментами хинди.

Ничего особенно во всем этом не было. За исключением того, что сыщик не заметил ни одного романа.

В дверях вежливо, но настойчиво кашлянул Лебедев. Не обращая внимания на нетерпеливого эксперта, Ванзаров стал еще раз придирчиво осматривать библиотеку.

И вдруг на одной из полок, между «Tresor de Philophie, ou original de Desir Desire» («Книга прачек») Николя Фламеля и «De Alchimia» Альберта Великого, он заметил корешок книги, которой, по логике, здесь не могло быть.

На томе золотыми буквами горело слово: «Faust».

Ванзаров протянул руку к немецкому изданию Гете середины прошлого века. Он раскрыл книгу на гравюре первого появления Мефистофеля. Коварный искуситель предлагал Фаусту все богатства мира за его душу.

Лебедев, окончательно потерявший терпение, подошел к сыщику, который ни с того ни с сего принялся разглядывать иллюстрации.

— Публичная библиотека еще открыта, можете успеть! — язвительно заметил эксперт.

Ванзаров захлопнул книгу. Дело было не в ней. Он пригнулся и посмотрел в щель между книгами.

— Аполлон Григорьевич, посмотрите, что там? — вежливо попросил Ванзаров.

Лебедев нагнулся.

— Разрази меня гром! — вдруг воскликнул эксперт, прищурившись. — Там, кажется, какая-то дверца!

14

Они быстро сняли с полки все книги. В заднюю стенку книжного шкафа был аккуратно вмонтирован металлический круг, в центре которого находилось пять колесиков кодового замка с латинскими буквами на каждом делении.

Лебедев удовлетворенно присвистнул.

— Вот это профессор! И мало того, что сейф устроил, еще и затейливый рисунок на нем изобразил. Ничего не напоминает?

Родион Георгиевич подумал, что стал встречать пентакли слишком часто.

— Судя по всему, наш профессор был просто без ума от пентаклей, — Лебедев, наклоняя голову, рассматривал звезду. — А вы теперь, Родион Георгиевич, знаете про пентакли все, благодаря нашему доброму барону фон Шуттенбаху. Вот и применяйте знания!

Ванзаров прикинул, что эксперт может быть и прав. Серебряков наверняка придумал код, связанный с магией пентакля.

— Ну, что там говорил барон, вспоминайте! — не унимался Лебедев.

Как не было стыдно Родиону Георгиевичу, но он вынужден был признаться, что барон наговорил столько всего про имена ангелов, мистические планеты и еврейские буквы на концах лучей, что в голове все перепуталось.

— Ладно! Не может все время так везти. И домотканку найми, и сейф, — Лебедев поднял с пола походный чемоданчик. — Значит, вернемся в следующий раз. С бароном или слесарем. Один из них точно откроет!

Ванзаров представил, как разважничается барон, если его попросить о помощи. Нет, подобное исключено. Если фон Шуттенбах откроет сейф, то разболтает об этом на весь город. Родион Георгиевич понял, что у него остался единственный шанс.

Задержав дыхание, сыщик набрал на вращающихся колесиках пять букв.

Внизу книжного шкафа что-то щелкнуло, и часть нижней полки уехала в сторону, открывая потайное пространство.

— Волшебник! — без тени шутки произнес пораженный Лебедев. — Скажите, что за слово? Как вы догадались?

— Я подумал, что шифр, который профессор Серебряков мог оставить на пентакле… — тихо произнес Ванзаров, — это «Faust»!

— Но почему?! Как вам пришла эта мысль?

— Профессор считал себя Фаустом! — серьезно ответил Ванзаров.

Потайная ниша оказалась неглубокой. Родион Георгиевич лег на пол и обшарил ледяные стенки. Он вытащил из темного чрева железную подставку для лабораторных пробирок с шестью хрустальными флакончиками.

Лебедев внимательно осмотрел каждый из них. Граненое стекло, как лупа, увеличивало внутренности флакончиков — чистые и пустые. Подставив к свету последний, шестой, эксперт радостно вскрикнул.

— Ага! Поздравляю! Мы ее нашли!

— Вы думаете, это и есть сома? — Ванзаров сощурился, рассматривая капельку густой зеленоватой жидкости, каким-то чудом оставшейся на дне флакона.

— А вы думаете, это вишневая настойка, которую профессор запирал в сейф?! — Лебедев довольно хмыкнул. — Нет, это — она! Теперь-то я все узнаю!

Криминалист с усилием выдернул стеклянную пробку, затыкавшую флакончик, и осторожно приблизил нос к открытому горлышку.

— Необычный запах… Вроде знакомый, а не пойму, что это.

Лебедев сунул флакончик под нос Ванзарову.

Сыщик сразу отпрянул. Запах оказался едким и тяжелым. Родион Георгиевич с удивлением наблюдал, как Лебедев вновь и вновь спокойно нюхает ужасную гадость. Неужели эта зеленая, мутная жидкость и есть сома? Неужели именно она стала причиной двух смертей?

В коридоре звякнул колокольчик.

Лебедев с Ванзаровым невольно переглянулись. На лестнице остался дежурный филер, мимо которого нельзя пройти незамеченным. А может быть, это Уварова? Или еще одна, холодная красавица с фотографии? Ванзаров всегда оставлял личное оружие в сейфе рабочего кабинета и теперь об этом сильно пожалел.

Эксперт и сыщик подкрались к двери. Над их головами еще раз зашелся звоном колокольчик.

— Кто там? — громко крикнул Родион Георгиевич, готовый к любой неожиданности.

— Господин Ванзаров, — раздался за дверью приглушенный голос филера. — Срочное сообщение!

Лебедев немедленно щелкнул замком. Ерохин опять галантно прикоснулся к котелку.

— Только что господин Джуранский прислал городового. Велел передать: телефонировали из ресторана «Медведь» — англичанин появился!

15

Гостей знаменитого ресторана «Медведь» встречало чучело громадного топтыгина, который, судя по размеру, приходился дальним родственником мамонту. Мишка держал в лапах серебряный поднос с полуштофом и хрустальной заздравной рюмкой. В «Медведе» играл большой оркестр, в двух общих залах и тридцати отдельных кабинетах помещалось почти триста столов, и с осени до весны, когда сезон был открыт, жизнь здесь била ключом. Публика любила заведение ресторатора Игеля за хорошую кухню, умеренные цены и вольный дух.

В этот вечер оркестр играл «На сопках Маньчжурии», гости пили за победу русского оружия и оплакивали пропавшую жизнь, предчувствуя скорое прощание с вишневыми садами. А за одним из крайних столиков сидел мрачный Джуранский.

Ротмистр поднялся навстречу вбежавшим в зал сыщику и криминалисту.

— В пятом нумере, уже минут сорок пять… — доложил он.

— Дама с ним? — сразу спросил Ванзаров.

— Нет, только англичанин. Будем ждать?

— Будем действовать, — Ванзаров оглянулся на окружающие столики. — Мы с господином Лебедевым пойдем в кабинет, а вы оставайтесь здесь. Если наша красавица появится, дайте ей войти и сразу перекрывайте выход. И будьте осторожны!

— Никуда она не денется… — зло проговорил Джуранский. — Я на входе двух филеров поставил.

У двери с цифрой «5» сыщик остановился и прислушался. Кажется, в кабинете тихо. Родион Георгиевич попросил Лебедева немного подождать в коридоре и легонько постучал в деревянную панель, как это сделал бы официант.

— Та? — распевно растягивая букву «а», спросил мужской голос.

Ванзаров резко нажал дверную ручку.

В уютном кабинете, украшенном в русском стиле, горела лишь одна настольная лампа. Худощавый англичанин согнулся к столу, как будто получил рану в живот. Увидев вошедшего, он удивленно поднял брови, и его лицо, с острым подбородком и сломанным носом, выразило резкое недовольство.

— Господин Браун! Позвольте выразить мое глубочайшее почтение! — произнес сыщик с поклоном.

Мужчина прищурился.

— Ви кто? — глухо спросил он.

— Позвольте представиться: Ванзаров Родион Георгиевич! Коллежский советник, — сказал сыщик и еще раз поклонился. — Я большой почитатель вашего спортивного таланта и, когда узнал, что вы здесь, решил выразить свое полное почтение!

— Спасьибо, но я не могу вас пригласит. Я зду госьтья. — Казалось, каждое слово дается Брауну с трудом.

Боксер явно был болен. Под глазами образовались большие синяки, а кожа имела нездоровый сероватый оттенок. Было видно, что англичанин держится из последних сил. Трудно поверить, что этот вялый человек и тот стремительный боец, который отправлял в нокаут соперников в первом раунде, одно и то же лицо. Ведь на последнем турнире города, который проходил еще в декабре, Браун одержал в полуфинале блестящую победу над самим Эдуардом Лусталло. С того момента прошло от силы недели три. А сейчас, казалось, в любую секунду чемпион может упасть в обморок.

На столе, накрытом на две персоны, стоял полупустой фужер с водой. Значит, за час ожидания, Браун отпил лишь несколько глотков воды.

— Может быть, вам нужна медицинская помощь? — заботливо спросил Ванзаров.

Браун вымученно улыбнулся.

— Спасьибо, мне не помозет, прошу вас уйти…

Родион Георгиевич почувствовал, что пора открывать карты. И играть ва-банк. Дама, судя по всему Уварова, сильно задерживается. Возможно, она не придет. И другого шанса допросить Брауна у него может и не быть. И Ванзаров пошел в атаку:

— Та, кого вы ждете, очень опасна. Я бы советовал быть с ней крайне осторожным.

Браун открыл рот. Сыщик воспользовался его замешательством и сел за стол.

— Ваша знакомая, возможно, причастна к двум убийствам.

— Кто ви? — шепотом спросил Браун.

Ванзаров, не раздумывая, решил сказать правду.

— Я чиновник особых поручений сыскной полиций. Я знаю, что не имею права вести официальные беседы с лицом, обладающим дипломатической неприкосновенностью, но я искренне хочу помочь вам!

Браун внимательно посмотрел на сыщика.

— Значит, ви не из… — англичанин замолчал, не в силах подобрать русское слово.

— Нет, я не из «охранки» и не из Четвертого отделения Особого отдела. Я не занимаюсь шпионажем и не ловлю шпионов.

Браун как-то сразу обмяк и отпил маленький глоток из фужера. Ванзаров с тревогой заметил, что рука боксера сильно дрожит.

— Я не знаю, что мне делать, — с трудом проговорил англичанин.

— Для начала все-таки надо позвать врача, — сказал Ванзаров и тут же крикнул Лебедева.

Увидев состояние Брауна, эксперт тихо присвистнул. Поставив на стол походный чемоданчик, Аполлон Григорьевич быстро открыл его, смешал в бокале с водой два бесцветных порошка и заставил безвольного боксера все это выпить. Затем, вытащив пипетку, капнул на ложку десяток капель темной жидкости и без уговоров подал лекарство.

Средства подействовали быстро. На щеках Брауна загорелся румянец, глаза прояснились, и он улыбнулся.

— Спасьибо, гаспадин…

— Лебедев! — подсказал довольный результатом эксперт.

— …Льебьедэф, — с трудом выговорил англичанин и застенчиво улыбнулся. — Докто ф посольство не мог мьнье памоч!.. Да, я оказялься в ловушке… Она убила еще…

Ванзаров напрягся. Сейчас наступал самый важный момент.

— Кто она? — осторожно спросил сыщик.

— Дама, котори ви знаитэ… Елена Савская.

Вот, значит, как называет себя Уварова! Псевдоним излишне запоминающийся, это ее ошибка. Мало в Петербурге людей с такими библейскими фамилиями. Хотя все может быть. Но сейчас сыщика обеспокоили слова англичанина: «Она убила еще». Он что, знает про убийство профессора? Или Марии Ланге? Или произошло уже третье?

— Господин Браун, давайте по порядку… — предложил Ванзаров. — А доктор Лебедев будет вести запись. Вы не против?

«Против» был только Лебедев, которому предстояло работать стенографистом.

— Для начала я хочу быть уверен, что мы говорим об одном человеке, — Ванзаров вытащил из кармана групповой портрет.

— Кто из них? — спросил он, внимательно следя за англичанином.

Браун лишь взглянул и сразу закрыл глаза.

— Да, это она. Такую зэнщина не забить! — он издал тихий стон.

Ванзаров, к удивлению, обнаружил, что боксер узнал совсем не ту барышню. Браун показал на еще неизвестную участницу портрета! Значит, эту — третью — зовут.

Елена Савская? Вот так сюрприз! Так это с ней, а не с Уваровой Браун приходил в ресторан?! Так это с Савской сыщик столкнулся тогда нос к носу?! И значит, сегодня они ловят не Уварову, а Савскую! А Савская — это псевдоним или фамилия?

Родион Георгиевич был несколько озадачен, но совладал с растерянностью.

— Когда и где вы с ней познакомились? — спросил он.

16

ПОКАЗАНИЯ

СОТРУДНИКА БРИТАНСКОГО ПОСОЛЬСТВА Д. БРАУНА,

ЗАПИСАННЫЕ С ЕГО СЛОВ, ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ Р. Г. ВАНЗАРОВУ

4 января 1905 г.

«Я приехал в Россию больше двух лет назад. На дипломатическую службу я попал случайно. Женившись на дочери влиятельного чиновника „Форин Офис“, по протекции моего тестя, я был принят на службу Ее Величества. До этого я преподавал историю в средней школе, и все свободное время посвящал двум хобби: боксу и истории христианских символов.

Командировка в Россию для меня должна была стать трамплином карьеры дипломата. Происходя из небогатой семьи, я не мог бы дать жене достойного содержания. Поэтому работа в британской миссии в Петербурге для меня была очень важна. Я старался подготовиться очень основательно и даже выучил русский язык.

Приступив к работе пять лет назад, я отдавал ей все силы. Посол был доволен моей деятельностью. Остававшееся у меня свободное время я разделил между увлечениями. Бокс стал настоящим удовольствием. Я был принят в боксерский клуб и стал выступать. В декабре этого года я выиграл открытый турнир Петербурга, о чем с гордостью сообщил в письме жене. Сначала она поехала со мной в Россию, но год назад, после рождения нашего маленького сына, вернулась в метрополию. Здесь ужасные морозы.

ВОПРОС: Где и когда вы познакомились с госпожой Еленой Савской?

Я познакомился с этой барышней примерно две недели назад. Незадолго до Рождества у нас в клубе состоялся последний в том году турнир. Собралось довольно много публики. Я провел бой против господина Граве и выиграл по результатам трех раундов.

После окончания матча меня встретила дама, которая представилась большой поклонницей бокса. Она сказала, что давно следит за моими успехами. Дама представилась как Елена Савская и попросила автограф. Я пошутил, что женщине с такой фамилией должны покоряться все мужские сердца, и расписался на программке нашего турнира. Дама произвела на меня огромное впечатление. У нас в Англии женщины уже давно стали эмансипированными и самостоятельными, они хотят равных прав с мужчинами. Но эта славянская красавица показалась мне удивительным созданием.

ВОПРОС: Что именно заставило вас так думать?

Госпожа Савская необыкновенно умна и образованна для женщины. Она с легкостью поддерживала разговор на любую тему. При этом необыкновенно красива и обаятельна. Она никогда не показывает мужчине свое превосходство, но умеет держать себя обворожительно и просто.

ВОПРОС: Вы решили завести с ней роман?

Я не собирался заводить роман. Мое положение дипломата и мужа не позволяет даже думать о такой возможности. Я люблю свою жену и новорожденного сына. Но госпожа Савская была настолько очаровательна, что мне захотелось с ней пообщаться подольше.

ВОПРОС: На каком языке вы с ней разговаривали?

Она довольно неплохо говорила по-английски, но я сам попросил ее разговаривать по-русски.

ВОПРОС: Что вы делали дальше?

После турнира у меня оказалось свободное время, и я предложил госпоже Савской провести вечер в ресторане. Она выбрала «Дононъ». Ужин был великолепен, за вином и перепелами время пролетело незаметно. Признаюсь, я был глубоко очарован этой женщиной. Но, как ни странно, у меня не возникло чувственного влечения к ней. Мне она казалась другом и единомышленником по вопросам европейской политики.

ВОПРОС: После ужина вы отвезли даму домой?

Выйдя из «Донона», она предложила заехать к ней на чашку кофе, чтобы познакомить меня со своей сестрой, которая тоже любит спорт и к тому же яростная англофилка. Мы взяли извозчика и поехали на Невский, в меблированные комнаты «Сан-Ремо». Клянусь, у меня и в мыслях не было, что этот вечер может закончиться интимными отношениями. По дороге мы весело болтали и не заметили, как приехали. Мы поднялись на второй этаж в большие трехкомнатные апартаменты. Ее сестра, которая представилась Варварой, была совершенно не похожа на Елену. Варвара была нервной, отвечала отрывисто и не очень любезно. Я решил, что приехал не вовремя, и хотел откланяться. Но Елена вынесла кофе и ликер.

ВОПРОС: Что произошло дальше?

Я отчетливо помню, что перед кофе я сделал глоток ликера. После этого наступил полный провал памяти.

ВОПРОС ЛЕБЕДЕВА: Какой на вкус был ликер?

Самый обычный — сливочный. Я не очень люблю такой, но даме отказать неудобно.

ВОПРОС: Где и когда вы пришли в себя?

Я проснулся утром в кресле и увидел, что Елена сидит напротив меня, как-то странно улыбаясь. Я был смущен двусмысленностью ситуации и постарался скорее уйти. Я предложил Елене поужинать в «Дононе», она согласилась, но предложила «Медведь», причем отдельный кабинет.

Когда я вышел на свежий воздух, то почувствовал странное недомогание. Казалось, что силы полностью покинули меня. Я постарался не обращать на это внимания, но с каждым часом становилось все хуже. Врач посольства, осмотрев меня, сказал, что я совершенно здоров. А недомогание может быть вызвано легким отравлением. Он дал какую-то микстуру, от которой мне стало еще хуже. К вечеру я еле держался на ногах. У меня было такое ощущение, что все внутренние органы кричат от боли, а тошнота просто выворачивает наизнанку.

Я уже хотел отказаться от визита в ресторан и провести вечер в постели, но подумал, что это будет невежливо с моей стороны. Я собрал остатки сил и приехал в «Медведь». Елена уже ждала меня в отдельном кабинете. Увидев мое состояние, она не удивилась, а сразу предложила выпить бокал молочно-белой жидкости.

Я спросил: «Что это?» Она ответила, что это молоко с особым лекарством. Я заставил себя его выпить. И почти мгновенно ощутил облегчение. Силы вернулись. При этом я ощутил невиданный душевный подъем и ясность ума. Мне казалось, я могу творить любые подвиги. Однако такая эйфория быстро прошла. Когда я успокоился, то увидел, что Елена смотрит на меня с необычной суровостью. Я хотел ее развеселить, но она строго сказала, чтобы я сидел и слушал.

Елена сказала, что теперь я нахожусь полностью в ее власти. Чтобы выжить, я должен регулярно принимать состав, который был в молоке. Она сказала, что те страдания, которые мучили меня весь день, завтра вернутся. Теперь я раб ее воли и белой жидкости. Я хотел возмутиться и уйти, но что-то подсказывало, что она говорит правду. Елена сказала, что я буду жить ровно столько, сколько захочет она. Я заявил, что лучше умру, чем буду терпеть такой позор.

Елена усмехнулась и вытащила несколько листов бумаги. Она сказала, что вчера ночью я подписал собственноручное заявление, в котором подтвердил, что соглашаюсь сотрудничать в качестве агента с русским Охранным отделением. И даже написал секретные дипломатические коды. Она предупредила, что это еще не все бумаги. Если с ней что-либо случится, то остальные мои заявления завтра утром будут отосланы в посольство. Я понял, что попал в ловушку.

ВОПРОС: Вы уверены, что бумаги были не подделаны?

Совершенно уверен. Даже если она подделала мой почерк, откуда она могла знать секретные дипломатические коды, которые сменились у нас в начале декабря? Я понял, что погиб. Погибло все — мое доброе имя, честь, и, самое главное, я погубил свою семью. Я решил, что соглашусь с Еленой для вида, а потом наложу на себя руки.

ВОПРОС: Что она приказала вам делать?

Елена приказала привезти к ней в номер богатого иностранного подданного. Она добавила, что я смогу получить порцию спасительной жидкости только в том случае, если выполню приказ.

ВОПРОС: Как вы поступили?

На следующее утро я снова ощутил приступ болезни, которая медленно забирала мои силы. Я понял, что слова о рабстве — не пустой звук. Я действительно мечтал только об одном: получить глоток белой жидкости. Я даже забыл, что хотел наложить на себя руки.

ВОПРОС: Кого вы привезли к Елене?

Я поехал в клуб и нашел там Эдуарда Севиера, британского подданного, серьезного финансиста и брата крупного петербургского банкира Роберта Севиера, тоже подданного короны. Вечером с Эдуардом мы поехали в ресторан. Хотя я не ел целый день, но не мог даже смотреть на еду. Эдуард ел и пил с удовольствием. Я предложил ему поехать к знакомым дамам, и он с радостью согласился. Я привез Эдуарда в меблированные комнаты и получил от Елены маленький пузырек с зеленой жидкостью, которую нужно было пить по три капли, смешивая с молоком. После я уехал.

ВОПРОС: Каким образом она собиралась связываться с вами?

Она сказала, что каждый вторник и субботу будет ждать меня в «Медведе». Елена сказала, что лекарства хватит на неделю, не больше. Чтобы получить следующий пузырек, я должен выполнить еще одно задание.

ВОПРОС: Почему вы решили, что Елена кого-то убила?

Вчера утром я открыл газету и прочитал о скоропостижной кончине Эдуарда Севиера. Это был совершенно здоровый молодой человек. Я обвиняю Елену Савскую в смерти английского гражданина.

ВОПРОС: Вы готовы повторить свои слова под присягой?

Да.

ВОПРОС: Что было дальше?

Жидкость закончилась через неделю. Боль все нарастала, став нестерпимой. И я, как прирученное животное, пришел за новой порцией эликсира. Елена сказала, что я получу ее, только когда привезу еще одного богатого иностранца. Мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Я нашел Ричарда Эбсворта, сына председателя правления крупнейшего российского пивного завода.

ВОПРОС: Вы говорите о «Калинкинском пивомедоваренном товариществе»?

Да, Ричард наследник пивного дела. В этот раз я поступил точно так же. Отвез Ричарда в ресторан, угостил ужином, а потом предложил поехать к дамам. Юноша с жаром согласился. Елена дала мне жидкость в пузырьке и отправила домой.

ВОПРОС: Господин Эбсворт тоже внезапно умер?

Нет, к счастью, Роберт жив. Я телефонировал ему сегодня утром, он полон сил и здоровья. В отличие от меня. Видимо, Елена пожалела совсем молодого юношу.

ВОПРОС: Когда именно вы первый раз были у госпожи Савской и когда привозили к ней Севиера и Эбсворта?

К сожалению, я не помню. После начала недуга у меня в голове все перемешалось. Я не могу ручаться за даты. Но все это происходило в течение прошедших двух-трех недель.

ВОПРОС ЛЕБЕДЕВА: Где находятся пузырьки из-под зеленой жидкости?

Когда они кончались, я их выбрасывал.

ВОПРОС: Что вы сегодня делаете в ресторане?

Позавчера у меня закончился запас жидкости. Мне было так плохо, что я готов был рвать собственное тело. Я терпел, сколько мог, но опять пришел к Елене за новой порцией. Я ненавижу эту женщину. Теперь я хочу отомстить ей с помощью закона.

ВОПРОС: Вы видели, что делала ее сестра Варвара, когда вы привозили мужчин?

Она их встречала, усаживала за стол и начинала разговор. А Елена уводила меня из комнаты.

ВОПРОС: Вы видели, кто наливал гостям ликер?

Мне его принесла сама Елена.

ВОПРОС: Упоминала ли при вас госпожа Савская о некоем профессоре Серебрякове Александре Владимировиче?

Нет.

ВОПРОС: Госпожа Савская как-нибудь называла жидкость, которую давала вам?

Нет, никогда.

Записал со слов свидетеля верно: надворный советник Лебедев».

17

Разговор стоил Брауну стольких сил, что он совсем сник. К тому же действие целительных порошков Лебедева начало ослабевать.

— Спасибо, господин Браун, вы нам очень помогли, — Ванзаров хотел хоть чем-то утешить великолепного боксера, так глупо проигравшего главный бой своей жизни. — Я не сомневаюсь, что мы скоро поймаем преступницу и она предстанет перед законом!

На самом деле сыщик не представлял, где теперь искать Савскую. Раз она не пришла на свидание, значит, комнаты в «Сан-Ремо» наверняка уже пусты. Птички упорхнули. Еще час назад Ванзаров был уверен, что Уварова — главная подозреваемая в смерти Марии Ланге и профессора. Но теперь появилась еще и Савская! Или Елена лишь пешка в руках неизвестной, которую она называла сестрой?

Родион Георгиевич вновь достал фотокарточку.

— Прошу вас, господин Браун, посмотрите еще раз. Вы никого больше не узнаете на этом снимке?

Англичанин прищурил глаза и вдруг ткнул пальцем в Уварову.

— Это она! — прохрипел он.

— Кто?

— Барбара, сьесьтра Сафской!

Догадка сыщика оправдалась. Нет никакой неизвестной руководительницы! Так называемая сестра Савской, Варвара, — Надежда Уварова! Да и, наверное, не Савской вовсе.

— А вы не замечали у… Варвары или Елены особые знаки… Я имею в виду татуировку звезды или…

Браун отдал фотографию и покачал головой.

— Нет. У Барбара било откритое платье. Совсем чистая кожа. А Елена носила высокий воротничок. Вьсегда.

Англичанин, видимо почувствовав резкий прилив боли, согнулся так, что вынужден был лечь грудью на стол. Лебедев недовольно кашлянул.

— Родион Георгиевич, пора и пожалеть человека! — сказал он шепотом на ухо сыщику. — Надо отправить боксера домой. А то Джуранский уже закипел от нетерпения.

— Вы что ему дали? — еле слышно спросил Ванзаров.

— Легкий экспромт! — тихо ответил эксперт. — Порошок опия в смеси с аскорбиновой кислотой и десятью каплями брома, видимо, ненадолго останавливают действие сомы.

Ванзаров не стал спорить о соме.

Они подняли Брауна и, поддерживая его, повели в зал. Подбежавший Джуранский принял у Ванзарова его часть ноши.

Родион Георгиевич шел позади всех и думал: почему Браун, занимавшийся на досуге историей символов, не заметил на фотографии пентакль? Неужели болезнь притупила его внимание?

18

На другой стороне Большой Конюшенной улицы, напротив «Медведя» остановилась пролетка. Она встала так, чтобы не попадать в свет уличного фонаря.

Извозчик обернулся к пассажирке.

— Приехали, барышня!

Дама, не отвечая, внимательно разглядывала двух одинаковых господ возле дверей ресторана. Люди в черном делали вид, что не знакомы друг с другом.

Потом у ресторана остановились сани. Из них быстро вылезли плотный мужчина в пальто и котелке и высокий господин в роскошной шубе, с чемоданчиком в руке. Оба стремительно исчезли за сверкающими дверями.

Дама еле заметно улыбнулась.

— Ну как, барыня, здесь выходим или дальше покатаемся? — извозчик вытер нос варежкой.

— На Невский, быстро! — приказала пассажирка.

Филер, стоявший у дверей, наконец обратил внимание, что на другой стороне улицы слишком долго стоит пролетка. Он уже собрался выяснить, кто скрывается за поднятым верхом, но пролетка тронулась и тут же исчезла в ночной мгле.

19

В тишине заснувшего дома мирно отбивали ход настенные часы. Дочки спали в детской, Софья Петровна, высказав все, что она думает о сыскной полиции вообще и ночных возвращениях мужа в частности, легла в постель одна. Даже Глафира угомонилась и дремала на своих полатях на кухне.

В доме не спал только Ванзаров. Он запахнулся в мягкий персидский халат и устроился в уютной гостиной, даже не зажигая настольной лампы. Сидеть за рабочим столом совершенно не хотелось. Уже второй день Родион Георгиевич пребывал в состоянии скаковой лошади — правда, линия финиша, вместо того чтобы приближаться, убегала все дальше.

Мало того, что к трупу Марии Ланге прибавился труп профессора, мало того, что Особый отдел требовал любой ценой найти Уварову, каким-то образом причастную еще и к другим событиям, но и сам сыщик второй день ощущал глубокую растерянность. Логика рассыпалась на кусочки. Уварова, Савская, Серебряков, англичанин, дворник и эта проклятая сома спутались в необъяснимый клубок.

Поначалу все указывало на виновность профессора. Мария лежала возле его дома, а Серебряков солгал, что в ночь, накануне преступления, находился на новогоднем балу. Но через три дня кто-то постарался, чтобы профессор навсегда исчез в невской проруби. Ванзаров теперь уже не сомневался, что в квартире Серебрякова, из которой вынесли даже мусор, нарочно оставили эту домотканку. Неизвестный очень хотел запугать следы. Видимо, этот кто-то был очень близок к профессору. Иначе зачем неизвестная дама в вуали забрала из ателье негатив фотографии — единственную улику, указывающую на других возможных участников дела?

Затем неожиданно открылось и то, что Надежда Уварова являлась агентом Особого отдела полиции и, более того, совершила убийство офицера. Значит, скорее всего, именно Уварова ходила за негативом и была организатором двух преступлений? Правда, как ей удалось их осуществить, — понять невозможно.

Далее выяснилось, что и вторая дама розыску не менее интересна. Назвавшись Еленой Савской, она делает из английского дипломата послушного раба. После общения с ней скоропостижно умирает совершенно посторонний человек — Эдуард Севиер. К счастью, родственники по какой-то причине не заявляют в полицию. За этой жертвой следует вторая — Ричард Эбсворт, сын пивного магната. Следовательно, виновность Надежды Уваровой, как минимум, должна разделять загадочная Елена Савская. Но это еще больше запутывает дело. Ведь следов Савской нет ни в одном убийстве даже косвенно, а несчастные английские подданные, ставшие жертвами, никоим образом не связаны с профессором. При этом Савская почему-то не приходит на запланированное свидание с Брауном. Где сейчас находятся обе дамы — неизвестно. Им с легкостью удалось уйти от филеров Курочкина.

Отправив Брауна, Джуранский доложил Ванзарову результат своих поисков. Он нашел трактир, в котором любил бывать дворник Пережигин. Это заведение Степанова на Четырнадцатой линии. Половые дворника хорошо знают и уверяют, что Степан не был у них с Нового года. Вот в декабре он здорово пил с вологодскими ледорубами, которых арестовала полиция. На предъявленной фотографии Уварову половые не узнали. Значит, кто и где подсыпал снотворное Пережигину в ночь, когда Серебрякова отвели к проруби, тоже неизвестно.

Что же остается?

Как это ни печально признать, но единственной ниточкой, связывающей всех участников этих событий, оказывается сома. Может быть, прав Лебедев и профессору удалось найти нечто, ради чего люди пошли на преступление, а сам он поплатился жизнью?

Что же это за состав? В чем его сила? Почему хитрый Бадмаев сделал вид, что ничего не знает о соме? Что вычитал в древних книгах Александр Владимирович Серебряков?

В глубине квартиры часы отбили четверть первого. Чувствуя себя совершенно разбитым, Родион Георгиевич решил идти спать. Он приподнялся с кресла и в этот момент оглушительно зазвенел телефон. Сыщик стремглав бросился к аппарату через гостиную и дернул с крючка рожок.

— Ванзаров слушает! — прошептал он в воронку амбушюра.

Где-то на том конце проводов щелкнуло.

— Слушай меня внимательно… — произнес глухой, сдавленный голос.

— Кто говорит? — стараясь быть спокойным, спросил Родион Георгиевич.

— Ты больше не прикоснешься к тому, что не имеешь права знать! — с холодной угрозой произнесла трубка.

— Я не понимаю, о чем вы!

— Если не прекратишь поиски уже завтра, неотвратимое возмездие падет на тебя и твою семью!

Ванзаров пытался запомнить голос. Но неизвестный умел хорошо маскироваться. Так говорить мог кто угодно — хоть Бадмаев, хоть дворник Пережигин. Звук, кажется, шел через тряпку.

— Я ничего не понимаю! Кто вы? — сыщик решил потянуть время.

— Берегись. Погибнут твои жена и дети! Ты получил предупреждение.

— Да как вы смее… — начал Ванзаров. Но трубка замолчала.

5 ЯНВАРЯ 1905, СРЕДА, ДЕНЬ МЕРКУРИЯ

1

Первый час после ночного звонка коллежский советник провел между окном и дверью гостиной, расхаживая взад-вперед, как часовой. С каждым ударом часов он вздрагивал и бросал взгляд на телефон.

Кто посмел так нагло его шантажировать? Какое надо иметь хладнокровие, чтобы угрожать государственному чиновнику?

Обычные уголовники на такое не способны. Ванзаров хорошо знал психологию профессиональных воров. Это умные и сильные люди со своим представлением кодекса чести и правил поведения, в том числе и с полицией. Подобная угроза выходила за все рамки неписаных законов воровского мира. Да и какое отношение воровская компания может иметь к профессору Серебрякову и его дамам?!

В таком случае следует единственный вывод: Уварова или Савская принадлежат к революционерам-террористам! Только эти господа не соблюдают никаких границ и правил, отличаясь крайней жестокостью. На такой шаг мог пойти только человек, которому нечего терять. Уварова хоть и совершила уголовное преступление, но она агент Особого отдела! И разве может молодая женщина настолько ожесточиться, чтобы перейти черту, за которой начинается беспредельное зло? Как иначе назвать угрозу смерти двум маленьким девочкам и их матери?

За ночь Ванзарову несколько раз приходила в голову идея немедленно поднять на ноги сыскную полицию и устроить повальный обыск в городе, проверяя все гостиницы, меблированные комнаты и квартиры при трактирах. Но нервный порыв быстро остывал под холодным рассуждением опыта. Искать таким образом двух женщин в огромном городе — занятие почти безнадежное.

Где-то в шестом часу утра, устав мерить гостиную шагами и ничего не придумав, сыщик присел в кресло и не заметил, как отключился. Он погрузился в тревожный, вязкий сон.

Ванзаров очнулся и схватил телефонный рожок. Ему показалось, что телефон звонит снова. Но в трубке ответила тишина. Это фамильный маятник отбил восемь утра.

Родион Георгиевич вошел в столовую как раз в тот момент, когда Софья Петровна перед завтраком занялась воспитанием расшалившихся дочек. Рассердившись не на шутку, она решительно схватила прыгающих около стола близняшек и потащила девочек к их стульям. Малышки затихли, надули губки и жалобно оглядывались на папеньку, умоляя о защите от суровой матери и ненавистной утренней каши.

По румяным щечкам обиженных мордашек потекли слезинки, и у отца сжалось сердце. Но связываться с женой сыщик не рискнул. Судя по всему, она не слышала ночного звонка — что уже было неплохо.

Едва Ванзаров уселся во главе семейного стола и поднес руку к чашке с дымящимся утренним чаем, как в дверь позвонили.

2

Курочкин получил приказ от Джуранского явиться к десяти утра в Управление сыскной полиции. Старший филер отправился на встречу с начальством в приподнятом настроении. После поимки мужиков, которые ограбили профессора Серебрякова, Филимон Артемьевич резонно рассчитывал получить заслуженный выходной.

Тем более сегодня он намеревался подвести черту под холостой жизнью. Филимону до смерти надоело бобылить, и он решил, во что бы то ни стало обрести семейный статус.

Поднимаясь на третий этаж, филер рисовал радужные картины служебного поощрения и, самое главное, нежной встречи, которая была обещана ему дочерью купца второй гильдии Настасьей Осиной. Он встречался со сдобной, как булочка, купеческой дочкой уже полгода, имел приятные беседы с ее родителями и последний месяц ходил в дом купца женихом.

Отец Насти, Павел Петрович, имел мануфактурную лавку, стабильный доход и обеспечил дочке хорошее приданое. Курочкин, хоть и верил в брак по любви, но не скидывал со счетов и материальные возможности невесты. Родители Насти уже согласились на этот брак — иметь родственника в полиции очень удобно. Ждали только одного: когда Филимон сделает предложение. И сегодня старший филер как раз и собрался предложить Насте руку и сердце.

Филимон Артемьевич с утра пораньше сбегал в парикмахерскую, причесался, напомадился, надушился и надел свой лучший костюм. Цветя и благоухая, Курочкин постучался в дверь кабинета.

Когда Курочкин вошел, Джуранский поднялся из-за стола и, пожав ему руку, выразил искреннюю благодарность за блестящий розыск. Счастливый Курочкин уже собрался откланяться, но ротмистр попросил его присесть.

— Вижу, вы собрались на какой-то праздник, — начал Мечислав Николаевич. — И вы, безусловно, заслуживаете выходного дня, но обстоятельства требуют срочных мер.

Внутри у Курочкина все похолодело.

— Но… — попытался вставить филер, и был тут же остановлен ротмистром.

— Вот что, Курочкин, на разговоры у нас нет времени. — Джуранский привычно перешел на резкий тон, которым отдавал приказы в полку. — Дело срочное, мы не можем терять ни минуты. Кроме вас поручить некому.

Ротмистр протянул поникшему Курочкину фотографию.

— Вот эти две дамы несколько дней проживали в меблированных комнатах «Сан-Ремо» на Невском. Знаете адрес?

Адрес Курочкин знал: Невский, 90.

— Там их сегодня наверняка уже нет, — Джуранский чеканил каждое слово. — Для их розыска вам надлежит проверить все гостиницы и меблированные комнаты.

— Во всем городе? — жалобно спросил Курочкин.

— Нет, ограничьтесь Невским проспектом и ближайшими к нему улицами. Они не могли далеко уехать.

Курочкин быстро прикинул в уме: это пять гостиниц и с десяток «меблирашек». А в доме Осиных уже накрыт стол и будущая невеста надевает праздничное платье! Родители приготовили фамильную икону, чтобы благословить молодых. И в это время Филимон будет как угорелый носиться по Невскому! Катастрофа всей жизни!

— Мечислав Николаевич, пощадите! — взмолился Филимон. — Тут и за два дня не управиться! Может, я дам проверенных людей?

— Об этом не может быть и речи, — холодно отрезал Джуранский. — Считайте розыск особо секретным. Преступники особо опасны. Мы можем доверить только вам. Начинайте немедленно.

Курочкин посмотрел на фотографию. Благообразный господин сидел в кресле. Справа и слева от него располагались две барышни, третья возлежала на ковре. Та, что сидела справа от кресла, была очень хороша. Да и мадемуазель на ковре больше походила на ангелочка. Конечно же, это были треклятые Рыжая и Бледная! Те самые, что провели сотрудников Филимона. Что же это за несчастье, опять за ними бегать!

— Господин ротмистр… — начал Курочкин дрогнувшим голосом. — А может, все-таки завтра? Завтра я весь ваш. С раннего утра носом землю буду рыть! Только отпустите сегодня, у меня…

Филер попробовал разжалобить Джуранского рассказом о назначенной помолвке. Но его даже не стали слушать.

— Не пытайтесь давить на меня, Филимон. Просьба Родиона Георгиевича!

Это конец! Курочкин сник и спрятал фотографию во внутренний карман пиджака.

— «Сан-Ремо» проверять? — едва слышно спросил он.

— В последнюю очередь, — приказал Железный Ротмистр. — Ну, с Богом, не тратьте время!

А перед глазами Филимона уже вставала страшная картина в ярких красках и с подписью: «Филер Курочкин теряет невесту!»

3

Недовольно бурча под нос, Глафира отправилась в прихожую открывать раннему визитеру.

— Это еще кто с утра пораньше? — Софья Петровна сердито посмотрела на мужа.

— Софьюшка, честное слово — не знаю! — сказал Родион Георгиевич и быстро отхлебнул из чашки. Кипяток обжег расплавленным свинцом. Ванзаров зажал рот ладонями.

— Какой пример вы подаете детям! — Софья Петровна демонстративно отвернулась от страдающего мужа.

Закрытая дверь в столовую не давала расслышать речь, но Ванзаров разобрал, что кухарка явно с кем-то спорит. Ворчливый басок Глафиры звучал все громче. Кажется, она разговаривала с неизвестным гостем уже на повышенных тонах.

В прихожей раздался глухой шум, что-то стукнуло, и Ванзаров услышал гневный крик Глафиры:

— А ну-ка убирайся, проходимец! Сейчас полицию позову!

Софья Петровна строго посмотрела на закрытую дверь:

— Родион, вам не кажется, что пора проявить хотя бы немного решительности и выяснить, кто там. У людей не хватает такта, они не понимают, что беспокоить нас во время семейного завтрака — это верх неприличия!

— Конефно, Софьюфка, сейфяс, — пробормотал сыщик, стараясь охладить обожженный язык.

Кухарка, решительно расставив ноги и уперев руки в бока, загораживала коридор.

— …чтоб духу твоего не было! — в голосе Глафиры слышалась непривычная угроза.

— Что тут происходит? — Ванзаров постарался, чтобы его вопрос прозвучал сурово и значительно.

Глафира даже не повернулась.

— Идите, батюшка, чай пить, я уже как-нибудь сама тут…

— Глафира, позвольте! — сыщику решительно надоело, что женщины в его доме все решают за него. Кухарка угрожающе зашипела и посторонилась.

У порога стоял приземистый мужичок с аккуратной бородкой, в зимней куртке хорошего сукна, ватных штанах и черных юфтевых сапогах. Фуражка незваного гостя была лихо заломлена. На плече он держал длинную гроздь новеньких домашних тапок с вышитыми цветочными узорами, а за спиной свешивался короб, доверху набитый всевозможными перчатками.

Обычный уличный лотошник. Такие торговцы домашней мелочью в разнос целыми днями ходят по улицам, предлагая товар, и нередко заходят в жилые дома. Как правило, это крепкие, здоровые мужики с зычными голосами и обветренными лицами. Однако этот коробейник выглядел щуплым, говорил тихим голосом, и лицо его было бледным.

— Что вам угодно? — спросил Ванзаров, оглядев гостя.

— У меня к вам сугубо личное дело, Родион Георгиевич.

Сыщик еще не встречал торговцев, которые знали по имени-отчеству чиновника особых поручений сыскной полиции.

— Ишь ты какой выискался, иди, пока в шею не прогнали! — крикнула Глафира из-за спины хозяина.

— Прошу простить, Родион Георгиевич, но я могу говорить с вами только тет-а-тет. У меня дело сугубо служебное и приватное, — незнакомец окончательно перестал притворяться.

Ванзаров кивнул в сторону своего кабинета.

Пока фальшивый торговец складывал на пол товары и плотно прикрывал за собой дверь, Родион Георгиевич сел за письменный стол.

— Я могу наконец узнать, с кем имею честь? — сухо поинтересовался он.

— К моему поручению это отношения не имеет.

— Хорошо, слушаю вас. Только покороче. Вы не вовремя.

Гость расстегнул куртку и протянул желтый канцелярский конверт — в каких министерства пересылают служебную переписку. На конверте не было ни почтового штампа, ни служебной печати Департамента. Ванзаров обратил внимание на то, что конверт был очень тщательно заклеен, без малейшей щели на бумажном клапане.

— Что это?

— Ознакомьтесь.

— Я сделаю это в удобное для меня время. А сейчас прошу извинить — завтрак.

— Вы должны ознакомиться немедленно, — настаивал гость.

— Послушайте, милейший, кто вам дал право указывать, что и когда мне делать?

— Это срочная корреспонденция от господина Герасимова. Прошу вскрыть конверт и при мне ознакомиться с содержанием.

Ванзарову не хотелось, чтобы этот ряженый посыльный заметил, как на него подействовала фамилия начальника Петербургского охранного отделения. Он достал из верхнего ящика нож для бумаг и вскрыл послание.

Внутри конверта оказался еще один — почтовый. На лицевой стороне красовалась надпись: «Г-ну Ванзарову лично в руки». Адресат еще раз воспользовался ножом для бумаг, разрезал конверт по верхнему краю и вытащил плотный, сложенный вдвое лист.

Родион Георгиевич положил вскрытые конверты на край стола, и в ту же секунду субъект схватил их и засунул в карман куртки.

Сыщик медленно прочитал письмо.

4

Выйдя из Управления на легкий морозец, Курочкин решил, назло ротмистру, все-таки начать с «Сан-Ремо». На извозчике он быстро добрался до знаменитых меблированных комнат, которые занимали высокое четырехэтажное здание с широкими окнами в центре Невского. Войдя вовнутрь, филер направился к стойке, за которой молоденький портье Макар Пичугин лениво разглядывал «Маленькую газетку» с большими иллюстрациями Маньчжурского фронта.

Парнишка с завитыми усиками и идеальным проборчиком напоминал скорее галантерейного приказчика. Портье окинул взглядом высокого худого господина и, оценив его как не очень солидного клиента, манерно промямлил: «Чего изволите?»

Курочкин, сдержав раздражение, вынул фотокарточку, протянул к носу портье и спросил, не видел ли он этих дам? Пичугин мельком глянул на карточку и нахально улыбнулся.

— А вам какое дело будет?

Обычно сдержанный Курочкин вдруг ощутил прилив бешенства. Не говоря ни слова, он аккуратно спрятал фотографию, вырвал из рук опешившего портье газетку, разорвал ее и швырнул на пол. Потом схватил паренька за цветастую жилетку и дернул к себе через стойку.

— Я тебе сейчас объясню, какое мне дело! — страшным шепотом проговорил Курочкин. — Сейчас я тебе все объясню, напомаженное отродье! Ты у меня надолго запомнишь, как разговаривать с полицией! Ты у меня научишься уважению!

Курочкин говорил что-то еще, но Макар уже ничего не понимал. Мертвая хватка филера сдавила ему горло так, что он мог только жалобно хрипеть. Румяное лицо портье стало багровым, глаза выкатились из орбит. Мальчишка задыхался. Филимон вовремя пришел в себя.

Кашляя и хватая ртом воздух, Макар выполз из-за стойки на четвереньках и сел прямо на пол, прислонившись спиной к конторке. Он с ужасом смотрел на Курочкина.

Филимон Артемьевич опустился на корточки перед побледневшим портье и снова показал фотографию.

— Ну как, любезный, расскажешь или продолжим?

Макар вжался спиной в стойку и дрожащим пальцем указал на одну из дам на снимке.

— Она… жила… недели две… в пятом нумере… — проговорил паренек — Вчера в ночь уехала-с.

— Куда?

— Не знаю, — быстро ответил Пичугин. — Вот вам крест, господин хороший, не знаю! Я утром заступил, сменщик вчера был, записок не оставила, только вещи.

— Какие вещи? — поинтересовался филер.

— Так два чумадана, — жалостливо выдавил Макар.

— Где?

— В кладовке, как полагается, — портье пытался понять по глазам страшного человека, верит ли тот ему или нет. — Она сказала: пусть до вечера постоят.

— Она что, приедет за вещами сегодня? — боясь спугнуть удачу, строго спросил Курочкин.

— Сегодня, само собой, — паренек замолчал, что-то вспоминая. — Сменщик сказал, обещала в девятом часу вечера. Перед поездом, значит. В Москву, видать, собрались-с.

— А вот эту с ней видал? — филер ткнул в девицу на снимке, развалившуюся на ковре.

— Не припомню. — Макар вытер рукой нос и жалостливо всхлипнул.

Курочкин хлопнул парня по плечу, отчего тот испуганно вздрогнул, и помог ему подняться. Филимон Артемьевич поправил Макару Пичугину галстук, одернул жилетку и даже пригладил растрепанные волосы.

— Слушай меня, любезный. О том, что рассказал, — никому не болтать. Ясно?

Пичугин кивнул.

— Чемоданы держать под замком. Ждать меня. Я часов в восемь буду. И чтоб никому! — повторил филер, погрозив пальцем.

Запуганный портье поклялся все держать в тайне.

Курочкин вышел на Невский с чувством исполненного долга. Правильно, что он не послушался ротмистра и поехал в «Сан-Ремо». И удача ему улыбнулась. Сегодня вечером хоть одна птичка, да попадет в клетку. А где одна, — там, глядишь, и вторая нарисуется! А раз так, задание Ванзарова выполнено!

Филимон вытащил карманные часы. А ведь он еще успевает к невесте! У него есть запас времени. Он попросит руки Настеньки Осиной, быстро получит благословение и успеет обо всем доложить Джуранскому.

Застегнув пальто, сияющий Курочкин стремглав бросился в ближайший магазин «Жорж Борман» сразу за Фонтанкой, на Невском, 65. Филимон купил самую дорогую коробку шоколадного ассорти, по дороге заскочил в цветочную лавку, схватил первый попавшийся букет роз и побежал на Садовую. Золотое колечко еще с утра дожидалось будущую хозяйку в боковом кармане пиджака.

5

Герасимов сообщал в письме следующее:

«Уважаемый Родион Георгиевич!

Обстоятельства особого порядка вынуждают меня обратиться к Вам с просьбой. Зная, что Вы занимаетесь расследованием смерти профессора Серебрякова, я счел необходимым попросить Вас найти человека, близкого к этому господину. Не скрою, разыскиваемое лицо является моим агентом и долгое время оказывало услуги нашему отделению. Открываю его кличку — Озирис. Агент занимался сбором сведений в обществе «Собрание заводских рабочих» и близко общался со священником Гапоном. Надеюсь, Вы понимаете, что такие конфиденциальные сведения говорят о моем полном доверии к Вам.

В последнее время этот агент вызывает мое крайнее беспокойство. Он исчез и позволил выступить с угрозами в мой адрес. Вынужден очень серьезно отнестись к ним. Для поиска этого агента мы приняли надлежащие меры. Однако прошу Вас немедленно задействовать и все Ваши возможности.

В случае успешной поимки, прошу Вас лично проследить за тем, чтобы с данным лицом никто не общался, обеспечить ему особые меры безопасности, не проводить никаких допросов по делу профессора Серебрякова и немедленно связаться со мной. При задержании данного лица запрещаю использовать оружие. Агент должен быть взят живым. Прошу связываться со мной напрямую по служебному номеру. Письмо по прочтении передайте моему сотруднику. Он предоставит необходимые данные.

Подпись: полковника. В. Герасимов, 4 января 1905 года».

Значит, Охранное отделение со всем своим штатом осведомителей и филеров, включая силы жандармского управления, не смогло найти одного сбежавшего агента. А Ванзаров — должен. Потому что он имел несчастье связаться с профессором Серебряковым. И ко всему прочему, теперь оказался между двух огней.

Коллежский советник прекрасно знал, что Особый отдел и Охранное отделение ненавидят друг друга.

На узкой поляне борьбы с революцией двум спецслужбам было тесно. Ручеек бюджетных денег тек еле-еле. А на свою долю претендовал еще и корпус жандармов. Поэтому на вопрос, кто лучше выполнит «госзаказ», имелся простой ответ: кто победит, тот получит все!

А проигравший скорее всего повторит участь знаменитого Третьего отделения, сотрудники которого в миг были изгнаны со службы даже без пенсий. Так что Охранное отделение и Особый отдел тратили на взаимные интриги не меньше сил, чем на борьбу с «супостатами».

До сегодняшнего утра сыск благополучно не имел никакого отношения к этой битве титанов. Но все резко изменилось. Во всяком случае, лично для Ванзарова. Теперь при любом результате он неизбежно окажется врагом либо «охранки», либо особистов. Как вести себя с ведомством Макарова, сыщик представлял. Однако, если в него вцепится еще и Герасимов, придется проявлять чудеса ловкости, чтобы сохранить шкуру.

Но почему именно Ванзаров удостоился такой чести?

А потому, что нельзя выделяться! Родион Георгиевич сразу понял: свалившаяся на него беда — результат его успехов. Заработал в Департаменте полиции репутацию самого результативного сыщика, вот и допрыгался!

Почтальон «охранки» терпеливо ждал.

Ванзаров сложил листок и протянул маскарадному торговцу.

— Вы знаете, что с этим делать?

Мужичок с приклеенной бородой молча скомкал письмо, положил его в пепельницу, которая пылилась на письменном столе сыщика, и достал серные спички.

Добротная бумага сгорела быстро. Над пепельницей заструился белый дымок Пришедший вытащил из кармана заготовленный газетный кулек и вытряс в него весь пепел. Кулек был спрятан за пазуху. Затем посыльный протянул Ванзарову еще один конверт с сургучной печатью, прихватил связку тапок и короб с перчатками и, не прощаясь, толкнул дверь.

Глафира оказалась поблизости.

— Дым, что ли? — засопела она, принюхиваясь.

Оставшись в кабинете, Родион Георгиевич раскрыл конверт и вытряхнул маленькую фотографию.

От неожиданности сыщик охнул. Ему даже не надо было смотреть на другой снимок. Ванзаров готов был признаться, что давно не испытывал такого потрясения. А лицо, которое улыбалось ему с карточки, будто дразнило: «Ну что, голубчик, получил по усам!»

Судя по надписи на обратной стороне, агента «Озириса» звали Ольга Сергеевна Ланская.

Дэнису Брауну она представилась Еленой Савской.

А как ее называл Серебряков?

Значит, профессора посещал не только агент Особого отдела по кличке Диана, то есть Надежда Уварова, но еще и секретный сотрудник Охранного отделения по кличке Озирис.

А Ванзаров еще удивлялся, почему барышни так ловко ушли от филеров Курочкина! Какая наивность! Если они сумели провести вокруг пальца Макарова и Герасимова, значит, могут практически все. Сомнений нет, именно эти мадемуазели убрали Марию Ланге, чем-то мешавшую им, и разделались с профессором.

Обе — молодые, красивые женщины, странно похожие друг на друга. И обе узнали что-то, что толкнуло их на предательство и преступление.

В ту же секунду сыщик понял, что истина все это время была перед ним, а он как упрямый осел упорно от нее отбивался. Просто истина была уж больно странной!

Профессор Серебряков называл ее сомой.

А что, если это действительно эликсир жизни? Или страшный и бесследный яд? Или древний демон, которого разбудил любознательный Фауст? И почему сомой интересуется политическая полиция?

Как бы там ни было, дело принимало скверный оборот.

Спрятав в ящик опасный портрет, Ванзаров попробовал собраться духом для разговора с Софьей Петровной. Жене и детям категорически нельзя выходить из дому хотя бы до конца недели. Как объяснить супруге, не напугав ее до смерти, всю сложность положения, Родион Георгиевич не представлял. Подумав, он решил свалить все на рабочие забастовки.

Сыщик машинально провел пальцем по дну пепельницы. Приставший след пепла показался ему черной меткой.

6

Это был самый счастливый день в жизни Курочкина. Он сделал предложение со всеми романтическими условностями, дарением кольца на коленях и счастливым поцелуем от Настеньки после ее робкого «да!».

Родители тут же благословили молодых.

Уладив все дела с будущими родственниками, Филимон телефонировал в Управление. Узнав, что дамы обещают быть только вечером, Джуранский приказал филеру немедленно возвращаться в «Сан-Ремо», пообещав примчаться с подмогой. Курочкин троекратно расцеловался с будущим тестем и тещей, нежно чмокнул ручку невесты и со всех ног кинулся на Невский.

Он успел раньше Джуранского и еще минут пять ходил по улице, остывая от бега. Несмотря на радость помолвки, Курочкин, сам не зная почему, все больше ощущал смутное беспокойство.

Джуранский с агентами в штатском прибыл на пролетке, изрядно просевшей под весом трех крупных мужчин.

Портье «Сан-Ремо» мирно жаловался коридорным на тяготы жизни. Увидев страшного Курочкина, который появился в окружении суровых господ, Макар ощутил слабость в коленях. Коридорных как ветром сдуло.

— Где чемоданы? — сразу спросил ротмистр.

Пичугин мелко трясся осиновым листом и не мог выдавить ни звука. Курочкину пришлось поддерживать за локоть ослабевшего парня.

— Да хватит дрожать, ничего тебе не сделаем, — Филимон легонько толкнул портье в бок. — Неси чемоданы, кому сказано.

Макар совершенно безумными глазами посмотрел на филера.

— Так нету их! — выдавил он.

— Как нету? — с едва сдержанной угрозой спросил Джуранский. А по спине Курочкина пробежали холодные мурашки.

— Так это… — запинаясь, промямлил Макар. — В полицию забрали.

— Что значит «в полицию»? — стараясь держать себя в руках, угрожающе проговорил ротмистр.

От ужаса Макар громко икнул.

— Вот как господин этот ушли-с, — портье кивнул на Курочкина, — минут через пять приходит дама и спрашивает: «Сыскная полиция была»? Я говорю: «Вот как, разминулись». Они-с и говорят: «У меня срочный приказ доставить чемоданы начальнику сыскной полиции». Я, конечно, удивился, порядок понимаю, говорю: «А нельзя ли какой документик?» Она говорит: «Можно» — и вытаскивает гербовую бумагу. Ну, я, признаться, читать не стал, вижу — все официально, правильно. Да и дама вызывает уважение…

— Дальше, — тихо произнес Джуранский.

— А дальше пошел я за чемоданами, принес и говорю: «Можно ли какую расписочку?» Дама, говорит: «Конечно» — и тут же пишет… вы позволите?

Макар собрался с силами, зашел за стойку и протянул половинку листка. Джуранский схватил записку и бегло прочел. Если бы записка не являлась важнейшей уликой, ротмистр разорвал бы ее в мелкие клочки. Скрывая бешенство, Мечислав Николаевич аккуратно сложил бумажку, спрятал в нагрудный карман и посмотрел на Курочкина так, что у филера похолодело внутри.

— И что было дальше? — обернулся он к Пичугину.

— А ничего особенного… Отнес даме чемоданы, посадил на пролетку. Она мне червонец дала, сказала: «Благодарность за труды от сыскной полиции»! Если дама с таким документом от полиции приходит, разве я могу отказать?

— Как выглядела дама, сможешь описать? — тихо спросил ротмистр.

— Высокая, пелерина серая, голос приятный.

— А лицо какое?

— Откуда ж я знаю! — вздохнул портье. — Они-с черной вуалью прикрывали-с.

Джуранский понял, что сыскной полиции поставили даже не мат. Об нее просто вытерли ноги. И ротмистр точно знал, кого за это надо благодарить. А Курочкину, от обиды и злости на себя, хотелось рыдать, но он лишь до крови кусал губы.

7

Через час Джуранский уже докладывал о несомненном успехе своему начальнику.

Родион Георгиевич был уверен, что дама в вуали, забравшая негатив в фотографическом ателье, и сегодняшняя, оставившая расписку, — одно и то же лицо. И хотя лицо это и в том и в другом случае было скрыто черной сеткой, сыщик не сомневался: действовала Ольга Ланская. Ее стиль — наглый и напористый.

Теперь перед Ванзаровым стоял единственный вопрос: кто руководитель, а кто исполнитель в дуэте? Конечно, наглость — важное качество для преступника, но точный расчет ею не заменить. Если следовать логике, Ланская — просто исполнитель. А Ланской руководит умная, невидимая и оттого еще более страшная Надежда Уварова…

Ну, конечно! Вот оно! Уварова — главная пружина всех событий, но они действуют вдвоем. Убийц не один, а два! Какие выдающиеся кадры готовит господин Макаров и полковник Герасимов. Вот, значит, чем занята служба политической полиции!

Родион Георгиевич еще раз прочитал расписку: «Изымаются два чемодана дорожных по распоряжению главного сыщика сыскной полиции Ванзарова». И витиеватая подпись. Теперь ночной звонок вполне вписывается в эту версию. Уварова хочет его запугать, чувствуя, что он идет по ее следу.

Но как эта женщина могла узнать, кто ведет розыск? Неужели в ресторане «Медведь», когда они встретились взглядами с Ланской, сообщницы о чем-то догадались? Нет, это кажется абсурдным. На нем же не написано, что он сыщик Может, кто-то проговорился? Лебедев? Подозревать эксперта в этом просто бессмысленно. Кто-то во Втором участке? Участковый пристав Щипачев плут и хам, но не пойдет на служебное преступление. Джуранский? Чистейший абсурд!

— Простите, Мечислав Николаевич, увлекся, — сказал Ванзаров, откладывая расписку в сторону.

— Что будем делать с Курочкиным? — спросил Джуранский.

— Мы будем доверять Филимону, как и прежде, — спокойно ответил Ванзаров.

— Да за такую халатность в военное время… — не сдержался ротмистр.

— Я считаю, что наказывать опытного сотрудника из-за одной промашки недопустимо! — Ванзаров откинулся на спинку кресла. — Ошибиться может каждый, важно, чтобы человек осознал ошибку и не повторял ее.

Джуранский был решительно не согласен. Он искренне считал, что за проступок, а особенно по службе, должно последовать немедленное наказание. Ротмистр не одобрял либеральные методы Ванзарова. Но спорить не стал.

— Итак, с дамой все ясно. Упустили — будем искать дальше. Что с номером?

Джуранский стал подробно рассказывать про обыск в пятом номере меблированных комнат «Сан-Ремо».

Портье услужливо провел Джуранского и агентов на второй этаж. Курочкин плелся сзади как побитая собачонка. Макар Пичугин отпер дверь номера и пропустил полицейских.

Джуранский сразу почувствовал странный запах, который витал в гостиной и в спальне. В ванной комнате запах тоже ощущался, но там сильно пахло дамскими духами и ароматным мылом. Агенты начали тщательный обыск. Обшаривался каждый клочок мебели, каждая щелочка в полу, каждый уголок комнат.

У ротмистра сложилось мнение, что номер покидали в большой спешке. Повсюду были разбросаны шпильки, заколки, платочки, чулки и даже пуговицы. Платяной шкаф стоял с раскрытыми дверцами. Вешалки раскиданы на полу. На кровати царил беспорядок. Простыни и одеяла скомканы. Ковер задран.

Увидев такой разгром, Макар Пичугин побежал к хозяину заведения. Видимо, вчера вечером, когда постоялица покидала номер, коридорный поленился проследить, все ли в порядке.

Джуранский пристально осматривал каждую найденную вещь: бутылки из-под молока, ликера и шампанского, хрустальные бокалы, парфюмерные скляночки. Один из агентов отодвинул диван и нашел за ним пустой хрустальный флакончик. Открыв туго притертую стеклянную крышку, Джуранский ощутил все тот же запах. Еще один пустой флакончик нашелся под ванной.

Сейчас оба пузырька стояли на столе Ванзарова, дожидаясь Лебедева.

— Кстати, вы не заметили где-нибудь на стенах или просто на какой-нибудь бумажке знак пентакля? — спросил сыщик.

Ротмистр отрицательно покачал головой.

— Я оставил в засаде двух людей, — продолжил он.

— И очень правильно сделали, — поддержал Ванзаров. — А что касается дома профессора, думаю, филерам нужно завтра дать «отбой». Но дворника строго настрого предупредить: если кто заинтересуется квартирой, пусть сразу свистит городового. Сначала поймаем, а потом будем выяснять, кто такой.

Джуранский кивнул.

— Больше ничего интересного?

— Нет, больше ничего, — вздохнув, ответил Джуранский. — За исключением того, что кто-то ошибся номером.

— А ну-ка, Мечислав Николаевич, подробности! — насторожился Ванзаров.

— Да нет никаких подробностей. Мы во время обыска дверь не закрывали. Ну и полюбопытствовал какой-то юноша.

— Какой? Сколько лет? Как выглядел?

— Среднего роста, лицо чистое, модные усики. Одет очень дорого: пальто с меховым воротником, цилиндр, заколка на галстуке с брильянтом. На вид лет двадцать, может, двадцать два. Заглянул, удивился, спросил: «Здесь ли живут купцы Ланские?» Я говорю: «Вы ошиблись номером». Он поклонился и ушел. А что, надо было задержать?

Конечно, каждый мог ошибиться номером. Или даже гостиницей. Родиона Георгиевича сильно обеспокоило только одно: визитер назвал фамилию, которую носила Елена Ланская. Таких совпадений быть не может.

— Нет, все сделано правильно, — Ванзаров спрятал расписку в ящик стола и поднялся. — А теперь мы с вами попробуем найти этих загадочных дам.

— Вы знаете, где искать? — удивился Джуранский.

— Возможно, ротмистр. Надеюсь, в этот раз мы не опоздаем.

8

Софья Петровна вышла из дому в прескверном расположении духа. Мало того, что дражайший муж потребовал, чтобы в ближайшие дни ни она, ни дочки не покидали дом, так еще и Глафира совершенно отбилась от рук. Старая нянька не желает слушать советов по ведению домашнего хозяйства и делает то, что ей вздумается.

А сегодня с утра произошла и вовсе возмутительная история. Глафира заявила, что цены растут, денег не хватает, и попросила на недельные расходы десять рублей сверху. Софья Петровна возмутилась и вспылила. В ответ Глафира молча легла на свой сундук и повернулась спиной к хозяйке дома. Это было последней каплей. Софья Петровна заявила, что отныне она сама будет ходить за покупками и покажет прислуге, как надо экономить деньги.

Честно говоря, мадам Ванзарова имела смутное представление о том, где лучше всего покупать продукты. Она посещала шляпные салоны, кондитерские и ателье модного платья, но откуда берутся припасы в доме, имела довольно расплывчатое представление. От Глафиры она слышала, что лучше всего покупать на Сенном рынке — он большой и торговаться можно. Но идти туда ей, воспитанной даме, показалось неприличным. К тому же Софья Петровна слышала многочисленные истории няньки о том, как на рынке то кого-то ограбили, то обчистили, то обвесили. Поэтому она решила зайти в какой-нибудь крупный магазин, где наверняка все должно быть дешево, а приказчики предупредительны.

Софья Петровна вспомнила, что, гуляя с дочками, не раз замечала на Большой Морской улице вывеску магазина «О'Гурме», до которого было не более десяти минут пешком.

Заветную дверь мясной империи купцов Рогушиных Софья Петровна открыла в полной уверенности, что здесь она как раз и сэкономит деньги. Глафире останется только смириться.

В магазине «О'Гурме» все было рассчитано на то, чтобы поразить покупателя. В зеркальном потолке отражались тушки отборных индюков и каплунов, разложенные на мраморных прилавках. Свежайшие телятина и баранина свешивались с крюков, и каждый обрубок шеи венчала искусно вырезанная бумажная корона. Мелкая дичь хранилась на бумажных салфетках в плетеных корзинах. А над идеальным торговым порядком царили стройные пальмы. Магазин сверкал как дворец. Каждый продавец носил белый фартук крахмальной свежести. Но за все это гурманы платили самую высокую цену в столице!

К Софье Петровне сразу подскочил приказчик в белой косоворотке и новенькой фуражке. Вежливо поклонившись покупательнице, он спросил, что ей угодно. И тут Софья Петровна с ужасом поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, что же ей на самом деле угодно. Чтобы скрыть неловкость, она попросила показать что-нибудь для семейного обеда.

Приказчик быстро смекнул, что дама первый раз вышла за покупками. Он подвел Софью Петровну к прилавку с лесной дичью и предложил на выбор медвежатину или лосятину. Далее экскурсия продолжилась у натюрморта с рябчиками, перепелами и куропатками. Оттуда приказчик направил покупательницу к подносу с молочными поросятами, а также попросил обратить внимание на свежайшую зайчатину. Но прилавки с упитанными курами и гусями, а также с говядиной и свининой умный торговец избегал. Стоило это мясо дешевле, да и всегда найдет настоящего покупателя.

Софья Петровна совершенно растерялась. Ей так все понравилось, что она даже забыла про цены. А приказчик об этом тактично не напоминал.

И вот когда она наконец решилась выбрать зайца-беляка, неожиданно прозвучал приятный женский голос:

— Рекомендую обратить внимание на телятину!

Софья Петровна повернулась. Ей улыбалась молодая красивая женщина. Одета модно, но не броско — без украшений и дорогих мехов. Явно не аристократка, но и не горничная. Возможно, жена надворного советника или коллежского асессора, а может, супруга майора или полковника Петербургского гарнизона. В незнакомке чувствовались спокойная уверенность и приятная скромность. Софье Петровне она понравилась с первого взгляда. Мадам Ванзарова считала, что умеет разбираться в людях значительно лучше мужа, а эта милая барышня сразу вызывала доверие.

— Вы полагаете? — улыбнувшись в ответ, спросила Софья Петровна.

— Я вам покажу, какое мясо лучше выбрать, — кивнула незнакомка так просто, как будто встречалась с давней подружкой.

Дамы отошли от дичи и остановились у телячьих туш. Приказчик сразу потерял к покупательницам всякий интерес и лишь для порядка присутствовал рядом.

Незнакомка объяснила Софье Петровне, что хорошее мясо должно быть не бледно-алого и не темно-красного цвета. Светлый цвет — верный знак того, что животное болело, а красный свидетельствует о том, что оно не было правильно забито. Барышня также сообщила удивленной Ванзаровой, что мясо надо трогать. Хорошее мясо — твердое и упругое. Что же касается телятины, ее качество видно в белизне и жире, который должен толстым слоем находиться на внутреннем филее. Лучшее мясо у теленка шестинедельного или двухмесячного, выкормленного молоком. Парная телятина может быть жестковата, и чтобы сделать ее мягкой, следует положить на сутки в ледник.

— А вообще, я бы посоветовала вам здесь ничего не покупать, — тихонько сказала незнакомка, так чтобы не услышал приказчик.

— Отчего же? — искренне удивилась Софья Петровна.

— Зачем переплачивать? То же самое мясо в любой лавке вам продадут втрое дешевле. Только не берите мясо у торговцев в разнос. Оно не парное, а лишь подтаявшее, из мороженого. Лучше всего брать мясо на Сенном или Мясном рынке, а если хотите подороже, но отборного, как здесь, следует отправиться на Круглый рынок, что на Мойке.

Софье Петровне стало неловко уходить из магазина без покупки, раз она провела в нем столько времени. Но принцип домашней экономии — превыше всего. Если Глафира узнает, что она купила дороже, — замучает бурчанием.

— Что ж, благодарю за помощь, — грустно вздохнув, сказала Софья Петровна. — А вас не затруднит подсказать, куда сейчас лучше отправиться за мясом?

— А зачем вам этим заниматься? Поручите кухарке, — она сама купит.

— И все же? — Софья Петровна не стала объяснять, какие сложные у нее теперь отношения с кухаркой.

— А знаете, что?! — поглядев на горе-хозяйку вдруг засмеялась дама. — Бросьте эту затею и пойдем выпьем горячего шоколаду! Право слово, соглашайтесь! А мясо — в следующий раз купите. Да у вас и корзинки нет, в чем понесете?

Софье Петровне понравилось это неожиданное приглашение. Она сразу согласилась, прикинув, что еще часик может погулять в наказание Глафире. Госпожа Ванзарова была уверена, что хоть нянька и злится на нее, но ни за что не оставит близняшек без внимания. А выпить горячего шоколаду в зимний день — так славно!

9

Выйдя из продуктового рая Рогушиных, дамы наконец познакомились. Незнакомка представилась Еленой Павловной Студзитской — супругой помощника начальника Ревельской сыскной полиции. На зимние праздники она приехала в столицу к родителям. Софья Петровна радостно сообщила, что ее муж тоже служит в полиции и тоже помощник начальника сыска. Значит, им есть о чем поговорить. Извинившись, Студзитская опустила на лицо вуаль, объясняя, что ее кожа боится мороза.

Решено было отправиться в «Польскую кофейню» в здании Дворянского собрания.

Болтая о милых пустяках, дамы, не торопясь, дошли до Михайловской улицы, где и размещалось любимое многими служащими Невского проспекта кафе пани Станиславы Бахминской. Они сели за столик во втором зале заведения и заказали шоколад. Софья Петровна предложила сесть у окна, но Елена Павловна мягко настояла на столике у самой стены, в глубине зала.

И в кафе Студзитская не подняла вуали. Но это совершенно не мешало Софье Петровне наслаждаться беседой.

Елена Павловна давала такие умные и дельные советы по ведению домашнего хозяйства, по воспитанию детей и содержанию прислуги, что мадам Ванзарова только диву давалась: как она сама до сих пор этого не знала?

Попивая обжигающе-вкусный шоколад с корицей из чашечки с золотым ободком, Софья Петровна прониклась безграничным доверием к новой подруге. Если бы не правила приличия, она бы с радостью пригласила ее в дом, познакомила с мужем и детьми. Но делать это в день знакомства воспитанная дама не могла. Она надеялась, что первая встреча станет началом долгой дружбы.

— А кстати, Софья Петровна, завтра ведь Крещение, что думаете подать на праздничный стол? — спросила Елена Павловна.

— Я еще не решила, — ответила смущенная Софья Петровна.

— Тогда советую приготовить окорок по-бенгальски! — Елена Павловна отодвинула свою чашечку с нетронутым шоколадом.

— Замечательная мысль! Как раз окорок я и собиралась делать в этом году! А как его готовить? — с детской наивностью спросила госпожа Ванзарова.

— Ну, окорок выберет и запечет ваша кухарка, здесь ничего нет трудного…

Софья Петровна согласилась. Действительно, запечь окорок сможет и кухарка, не будет же хозяйка дома до этого опускаться.

— Самое главное в окороке по-бенгальски — пряности!

И с этим Софья Петровна с радостью согласилась.

— После того как вытащите окорок из печи, ему надо постоять минут десять, чтобы поостыл, обильно посыпать бенгальской смесью пряностей и полить горячим красным вином. И ваше блюдо готово! — торжественно закончила Елена Павловна.

— Так просто?! — удивилась Софья Петровна.

— Вот именно, дорогая, секрет этого рецепта в его простоте! Зато вы получаете восхитительное праздничное кушанье.

— Но позвольте, а где я возьму бенгальскую смесь пряностей? В лавке колониальных товаров?

— О нет! Бенгальская смесь там не продается, — многозначительно ответила Елена Павловна.

— А что же делать? — растерялась мадам Ванзарова.

— Подождите! Кажется, у меня для вас подарок! — Студзитская положила на колени изящную сумочку.

Роясь в сумочке, она поставила на столик изящный хрустальный флакончик с зеленоватой жидкостью.

Софья Петровна с интересом разглядывала милую вещицу.

— О, у вас какой-то редкий парфюм? — заметила она с легкой ноткой зависти.

Елена Павловна быстро спрятала флакончик.

— Прописали капли для желудка, всегда ношу их с собой… Мне так перед вами неудобно, Софья Петровна, но, оказывается, я забыла пакетик с бенгальской смесью дома! Я бы так хотела подарить ее вам! Брат привез из Индии целый мешок свежей смеси! Я была бы так рада… Ах, какая я растяпа!

Софья Петровна попросила подругу не расстраиваться по таким пустякам.

— Нет! — резко заявила Елена Павловна. — Я обязана подарить вам бенгальскую смесь. Ваш муж оценит вкус и аромат. Давайте сделаем так: завтра в это же время встретимся здесь, и я непременно принесу специи. Договорились?

Софья Петровна с радостью согласилась.

Студзитская извинилась, что вынуждена покинуть новую подругу. Она предложила заплатить за шоколад, но Софья Петровна решительно отвергла даже саму мысль об этом.

На прощание дамы расцеловались.

Однако Елена Павловна так и не подняла вуали.

На мгновение Софье Петровне показалось, что к ней прикоснулась ледяная статуя. Таким странным и неприятным вышел дружеский поцелуй милейшей Елены Павловны сквозь вуаль. Но супруга сыщика не придала этому холодному прикосновению никакого значения.

10

Дорога в Озерки шла через Поклонную гору мимо дачи Бадмаева, высившейся заснеженным, таинственным замком. Ванзаров подумал, что тибетский лекарь и профессор Серебряков были почти соседями. Отсюда до дачи того, кого Петр Александрович презрительно обозвал дилетантом, оставалось не более пяти минут езды.

Озерки считались любимым дачным местом петербургской публики. Летом здесь кипела жизнь. Устраивались спектакли, танцы, гулянья, открывались летние ресторанчики. По тенистым аллеям бродили парочки, поэты набирались вдохновения, а богатые купцы закатывали невиданные банкеты.

Но сейчас, в январе, пустынные Озерки пребывали в дремотном оцепенении. Летние дачи, закрытые до майского солнца, спали, дожидаясь своих хозяев. Случайный прохожий да одинокий городовой встретились по дороге сыщику и ротмистру.

Если бы Ванзаров взял пролетку, они просто не добрались бы до места. Снег в Озерках убирали лишь на главной улице, и проехать дальше можно было только на полозьях. А дача профессора стояла на отшибе, на самом краю поселка.

Сани медленно ползли по снежной целине.

Где-то вдалеке свистнул пригородный паровозик, и зимний поселок вновь погрузился в сонную тишину.

Джуранский издали заметил зеленый домик за невысоким, ободранным палисадником. Он приказал извозчику дожидаться и первым прыгнул в снег.

Ротмистр раскидал ботинком небольшой сугроб на ступеньках крыльца и пропустил Ванзарова к входной двери. Родион Георгиевич с досадой подумал, что не захватил инструмента, а открывать дверь ударом плеча помощника было как-то неприлично. Он потянул на себя ручку, и неожиданно дверь открылась с тихим скрипом. Или профессор в больном состоянии забыл запереть дачу, или…

Ванзаров поманил пальцем Джуранского.

— Ротмистр, оружие не забыли?

Джуранский мгновенно расстегнул пальто и пиджак, выхватил из кобуры табельный наган и взвел курок. Ощущение опасности действовало на Мечислава Николаевича успокаивающе. Его чутье обострялось, как у хищника перед броском. Любой врач был бы удивлен, нащупав в такой моменту Джуранского ровный пульс.

— Только это… — Ванзаров показал на ствол, — в крайнем случае! Нам нужны живые преступники. Помните, я вам как-то говорил про кулаки в сыске?

— Да, — прошептал Джуранский. — Их надо применять реже, чем мозги.

— Правильно, но сейчас сыску нужны ваши кулаки!

Ротмистр понимающе кивнул.

— И еще, идем так, чтобы и половица не скрипнула.

Ванзаров тихо отвел дверь. В нос ударил тяжелый смрад, который не приглушил даже крепкий мороз. Родион Георгиевич зажал нос перчаткой и шагнул внутрь.

Скромная дача профессора состояла всего из двух комнат. В центре первой, в которую можно было попасть прямо с улицы, в кучу была свалена вся дачная мебель: плетеные кресла, венские стулья, чайный столик, буфет с распахнутыми дверцами и даже металлическая кровать с матрацем. Ни один хозяин, находясь в здравом уме, не стал бы творить такое безобразие. Казалось, что тут собирались устроить гигантский костер.

Ванзаров пошел вдоль стены, стараясь ступать на самый край половиц. Джуранский крался следом.

За стеной, в другой комнате, раздался шорох. Сыщик замер и повернул голову к ротмистру, приложив палец к губам. Но Джуранский и так все понял. Он поднял руку с наганом.

Ванзаров старался не дышать.

За дверью скрипнула половица.

Родион Георгиевич первым бросился в дверной проем. Он влетел в полутемную комнату и успел заметить метнувшуюся тень. Инстинктивно закрыв лицо руками, сыщик тотчас получил удар по голове. Венский стул с треском развалился на части.

Оглушенный, но не сбитый с ног, Ванзаров пошатнулся, упрямо сделал шаг вперед и увидел, как в стене напротив распахнулась еще одна дверь. Невысокая фигура в длинной юбке и шляпке с вуалью выскочила из дома.

Ротмистр бросился следом. Но перед его носом дверь захлопнулась. Джуранский стал яростно колотить в нее рукояткой нагана. Беглянка успела задвинуть за собой щеколду.

Отчаявшийся ротмистр с разбегу врезался плечом в дверь. Она дрогнула, но не поддавалась. Терялись драгоценные секунды.

— Окно! — хрипло крикнул Ванзаров.

Джуранский подскочил к окну, на котором даже не было занавесок, и выбил стекла. Посыпались звенящие осколки. Вторым ударом ротмистр снес крестовину рамы и прыгнул.

Пошатываясь, Ванзаров двинулся к разрушенному окну и тут же услышал хлопок Родион Георгиевич застонал от бессилия. Бахнул еще один выстрел.

Сыщик схватился за подоконник и увидел ротмистра, который барахтался по пояс в снегу, пытаясь выбраться на дорогу. Выстрелы грохнули еще два раза подряд.

По пустой заснеженной улице прокатилось эхо и скрылось в лесу. От самого дома к дороге тянулись глубокие следы от полозьев. Сани уже скрылись за поворотом.

В ярости Джуранский хватил кулаком по сугробу. Мечислав Николаевич великолепно владел кулаками и шашкой, но стрельба ему не давалась. Причина была проста: он страдал близорукостью.

И все-таки промах ротмистра обрадовал Ванзарова. Он не хотел объясняться с Макаровым или Герасимовым, почему их сбежавшие агенты убиты. Голова Родиона Георгиевича тупо ныла, но хуже было другое: его опять опередили.

— Мечислав Николаевич, поднимайтесь сюда, — крикнул Ванзаров в окно.

Лязгнула металлическая щеколда, и появился злой Джуранский.

— Простите, Родион Георгиевич…

— Ничего, с кем не бывает, — слабо улыбнувшись, проговорил сыщик.

— Розвальни за домом у самой лесенки стояли, ей только прыгнуть оставалось. А лошадь пошла так резво, что только их и видели, — простонал ротмистр. — Чуть бы левее прицелиться…

— Сколько их было?

— Кажется, одна и кучер! — Джуранский с досады рубанул ладонью воздух. — Надо было кучера снимать!

— Лучше бы уж в лошадь стреляли, — растерянно ответил Ванзаров.

— В лошадь?! — ротмистр от возмущения даже потерялся. — Да Господь с вами, Родион Георгиевич, как же можно в коней…

Ванзаров махнул рукой и стал осматривать комнату. Она производила странное впечатление. В ней попросту ничего не было.

11

— Гляньте-ка, ротмистр, что там под мешковиной… — сыщик указал на дальний угол. Сам он еще не решался двинуться с места, держась за оконный косяк.

— Родион Георгиевич, вам плохо? — тревожно спросил Джуранский.

— Ничего, живой. Жаль, сломали последний стул о мою голову.

Джуранский покорно отправился в угол, нагнулся, поднял мешковину и вдруг резко отпрыгнул.

— Что там? — нетерпеливо крикнул Ванзаров.

— Это… это…

— Да что «это»? — встревожился Ванзаров.

— Это… корова, — пробормотал ротмистр.

Родион Георгиевич собрался с духом и подошел к помощнику.

Остекленевшие глаза буренки уставились в пустоту. Она лежала на боку, неестественно вывернув голову. В шею острым клином вонзалась глубокая рана. Животное явно ударили тесаком или топором. Засохшая кровь оставила на полу широкое бурое пятно.

Родион Георгиевич не сомневался, что это дело рук Серебрякова. Женщине не хватит сил нанести такой удар. Может быть, он ошибся в невиновности профессора? Человек, способный жестоко зарубить невинную скотину, мог бы запросто расправиться с кем угодно.

Выходит, профессор и его подружки стоили друг друга!

Зато теперь стало понятно, зачем в этой комнате прорублена широкая дверь во двор. Профессор просто загонял сюда корову.

— Родион Георгиевич, посмотрите, что здесь! — Джуранский поднял с бочки, которая стояла рядом с тушей, деревянную крышку.

Ванзаров сразу ощутил, что ужасный запах шел именно отсюда.

— Никак замерзшая коровья моча? — пробормотал он.

— Ничего не понимаю… — совершенно растерялся ротмистр.

— Ради Бога, закройте это! — зажав нос, пробормотал Ванзаров. — Гляньте, там еще что-то…

Позади бочки лежало два массивных каменных круга. Джуранский попробовал поднять один из них, но даже не смог оторвать от пола. Верхний камень оказался довольно гладким, со следами многих потертостей. Очевидно, перед сыщиками была примитивная мельница. И что же перетирал на ней Серебряков?

Продолжая осмотр, Джуранский вытащил овечью шкуру. Она тоже для чего-то служила профессору. Ванзаров пощупал мех. Волос такой, как будто шкуру долго держали в воде, — сухой и ломкий. Родион Георгиевич решил захватить это руно с собой, раз уж камни оказались неподъемными. Пусть Лебедев разбирается.

В комнате с выломанным окном больше искать было нечего.

— Все, Мечислав Николаевич, на воздух! — приказал Ванзаров и первым двинулся к выходу. — Захлопните запасную дверь.

Проходя по центру комнаты, он заметил на полу выгоревшее пятно. Судя по всему, профессору хватило задора распалить в доме костер. Ванзаров внимательно пригляделся к стенам и сразу заметил, что обои во многих местах попорчены огнем. Как будто кто-то водил по стенам горящим факелом.

Сыщик осторожно поднял голову, чтобы рассмотреть потолок, и сразу заметил знак.

Это был тот самый пентакль.

Над кострищем в разные стороны расходились лучи пятиугольной звезды. Ее аккуратно выжгли на белой известке потолка.

Родион Георгиевич присмотрелся к полу и увидел, что внизу, на темных досках, выжжен такой же пентакль. Как зеркальное отражение верхнего.

Подошел Джуранский и тоже глянул. Мечислав Николаевич был сильно разочарован в себе, но еще больше — в профессоре. Он не сомневался, что Серебрякова надо было сразу брать, привозить на Офицерскую и устроить допрос, а не дожидаться, когда главный виновник смерти Марии Ланге погибнет, а его сообщницы разбегутся.

Но высказать свои соображения ротмистр не успел. По крыльцу дачи загрохотали кованые подошвы.

12

В пустую комнату ворвались околоточный и двое городовых с револьверами на изготовку.

— Попались, поджигатели! — закричал страж порядка, целясь в сыщика.

— Ну, наконец-то, Андрей Игнатьевич, пожаловали! А то ротмистр уже с четверть часа как стрелял, а вас все нет и нет! Непорядок! — заметил Ванзаров.

Околоточный Заблоцкий оторопел, опустил наган и переглянулся с городовыми.

— Родион Георгиевич, никак вы? — растерянно спросил он.

— Я, конечно. И Джуранский со мной! — Ванзаров протянул руку полицейскому. Он помнил его по прошлому лету, когда расследовал «утопление от несчастной любви» студента Горного института в Большом озере.

Заблоцкий шагнул к сыщику, резво отдал честь и лишь потом уважительно пожал руку. С Джуранским он обменялся приветственными кивками.

— А мы, это, быстрее хотели поспеть… — вздохнул околоточный. — Постовой прибегает, говорит: «Стреляют», а где — не понять. Извозчика остановили, он говорит: «Привез на зеленую дачу двух господ, велели ждать, как стрельба началась, так и драпанул от греха подальше». Я сразу смекнул, что к профессору опять полезли.

— Что значит «опять»? — Ванзаров насторожился.

— Да вот, повадился кто-то на этой даче шалить, — околоточный солидно кашлянул. — Мы уж два раза как гоняли.

— Когда это было?

— Значит, это, вчера и третьего дня…

— Приметы запомнили?

Околоточный повернулся к пожилому городовому.

— Медведев, ты гонял? Докладывай.

Смущенный вниманием важных господ, Медведев поправил портупею.

— Вашбродь, так докладывать нечего… — просипел он.

— То есть как «нечего»? — с нарастающей угрозой начал околоточный. — Да ты знаешь, кто перед тобой? Сам чиновник особых поручений сыскной полиции!

Городовой смутился окончательно.

— Так темно уже было, почитай, сумерки… — выдавил из себя Медведев. — Я обход делал, вижу, по заднему двору кто-то пробирается…

— Мужчина или женщина? — быстро спросил Ванзаров.

— Не понять, может и баба… — городовой задумался. — А может, и нет.

— Вот так и работаем! — развел руками околоточный.

Сыщик дружески похлопал Заблоцкого по рукаву.

— Прошу прощения, Родион Георгиевич, а в кого вы стреляли? — вежливо спросил полицейский.

— Стрелял не я, а ротмистр, — совершенно спокойно ответил Ванзаров. — Что же касается цели, то могу лишь сказать, что она спешно удалилась на санях.

Заблоцкий смущенно кашлянул.

— Я, конечно, понимаю, у вас сыск, но… не подаст ли профессор жалобу, что вы оказались на его даче?

Ванзаров решил помочь исполнительному Заблоцкому.

— Обстоятельства таковы, Андрей Игнатьевич, что профессор не сможет предъявить претензии уже никогда. Серебряков погиб. Мы подозреваем убийство. А в дом проникли потому, что непосредственно преследовали подозреваемого.

— Ясно… — кивнул околоточный.

— В углу, — показал Ванзаров, — вы найдете коровью тушу и бочку. Судя по всему, там ее моча. С останками животного можете поступать по своему усмотрению.

Заблоцкий озадаченно покашливал.

Уже выйдя на улицу, Родион Георгиевич попросил околоточного обратить на эту дачу особое внимание. Не исключено, что ее попытаются поджечь еще раз. И самое главное, Заблоцкий должен задерживать любого, кто будет пытаться попасть сюда. Особенно женщин.

— Как задержите, сразу телефонируйте мне в Управление, — Ванзаров натянул перчатки. — Прибуду я или ротмистр. Жалоб не бойтесь.

Городовые, стоя рядом, внимательно слушали наставления. Когда Ванзаров на прощание протянул Заблоцкому руку, Медведев несколько смущенно попросил у начальника разрешения обратиться к господину сыщику.

— Вот вы говорите, задерживать всех… — неуверенно начал городовой. — А как быть с вашими сотрудниками?

— Что ты мелешь, Медведев?! — рявкнул околоточный. Но Ванзаров неожиданно заинтересовался и попросил городового объяснить.

— Вчера это было, часу в третьем дня, — начал Медведев. — Подъезжают, значит, сюда сани, а в них барышня. Я, конечно, подошел, спрашиваю, кем будете, что делаете. А она посмотрела и говорит: «Я служу агентом в сыскной полиции, у меня секретное задание». Вот так.

— Как выглядела дама? — резко спросил Ванзаров.

— Не могу знать, вашбродь, у ней на лице была вуаль черная насунута, — с серьезным видом отрапортовал городовой.

Ванзаров ждал такого ответа. И очень не хотел его услышать.

— А не спросил, у кого она служит в сыскной полиции? — на всякий случай поинтересовался сыщик.

— А как же, спросил! — просиял довольный Медведев.

— И что она сказала?

— Сказала, у вас и служит, господин Ванзаров. Секретным помощником!

13

Дама в вуали остановилась на углу Малого проспекта и Седьмой линии Васильевского острова поправить сбившуюся накидку и ознакомиться с витриной кондитерской лавки. Она тщательно расправляла складки и долго разглаживала меховую опушку.

В вечерних сумерках прохожие спешили быстрее попасть домой, чтобы спрятаться от нарастающего мороза. На противоположной стороне проспекта мерзли трое городовых.

За последний час дама сменила трех извозчиков.

Она постояла еще немного, изучая выставку сластей, а на самом деле следя за улицей в отражении витрины. Не заметив ничего тревожного, она двинулась по заснеженному тротуару.

У подворотни одного из последних домов за ее спиной послышался сухой кашель. Дама резко повернулась. В двух шагах стоял невысокий старичок в драном зипуне и лаптях. Дедушка, сильно горбясь, поклонился и, сняв с седой головы грязную ермолку, протянул ее.

— Подайте на хлеб, матушка, — сказал он высоким, хриплым голосом.

По виду это был один из тех странников, что ходят по дорогам из города в город, по монастырям и живут на то, что Бог пошлет. Таких старичков и старушек было много во всех городах России. Но только не в столице империи. Беспаспортных бродяг задерживали еще на заставах, держали в «сибирках» несколько суток, а при случае воспитывали двумя-тремя ударами розог и высылали из Петербурга. Конечно, ловили не всех. Нищие толклись у папертей храмов или возле ночлежек. Но вот так запросто, у жилого дома просить на хлеб не каждый бы осмелился!

Дама быстро оглядела старичка с ног до головы. Классический «калика перехожий». Курчавая нечесаная бороденка, длинные, давно не стриженные космы, котомка за плечами и личико, как печеное яблочко. Лишь глаза старичка под черными бровями смотрели странно молодо. В них горел огонек силы.

— Поди-поди, нету у меня… — брезгливо сказала дама.

Старичок нахлобучил ермолку и горестно вздохнул.

— Не дашь, значит, на хлебушек. А чайком с сахарком не угостишь? — пробормотал он. И вдруг назвал даму по имени и фамилии.

Барышня замерла.

— Откуда ты… — от удивления она не договорила.

— Давно живу, много видел! — усмехнулся старик.

— Вы кто? — тихо спросила дама.

— Ты, девушка, меня еще не знаешь. А вот я за тобой давно присматриваю, любуюсь! Такая умница! Всех провела, всех обманула. А меня, старика, не приметила.

— Вы обознались, — дама попыталась обойти страшного незнакомца, но палка преградила ей дорогу.

— Не торопись, красавица, — уже без всякой игривости буркнул старик. — От меня не убежишь.

Случайный прохожий с удивлением оглянулся на странную парочку.

— А ну, пошел вон! — с закипающей злостью прошипела дама и толкнула старика в грудь. — Уйди с дороги!

— А вот пугать меня не надо. Пуганые мы! — засмеялся калика. — Не бойся, ничего тебе не сделаю, разговор к тебе есть.

— Что вам надо?

— Пойдем в дом, там все скажу… — старичок огляделся по сторонам. — Хватит тут топтаться, и так глаза намозолили.

— Уйдите, или я крикну полицию, — жалобно прошептала дама.

Старичок ухмыльнулся.

— А кричи! Пойдем с тобой в участок и там расскажешь, как ты убила профессора и девку его!

Барышня онемела.

— Хватит, милая, пугать друг дружку, — неожиданно ласково сказал старик — Тебе ведь хочется узнать про сому?

И первым, даже не оглянувшись, пошел в подворотню. Видимо, он был осведомлен и про ее тайное убежище.

14

Они поднялись на последний этаж. Дама открыла дверь, впустила старика. Странный нищий скинул зипун с шапкой под вешалку, там же оставил котомку и по-хозяйски направился в гостиную. Барышня закинула вуаль на меховую шапочку и поплелась следом.

Старик сел за небольшой обеденный стол.

— Нам свет ни к чему зажигать, — пробормотал он. — Что, милая, устала бегать? Все сеткой лицо прячешь? Понимаю. Ну, ничего, я тебе помогу. Все сладится. Все хорошо будет. Не бойся меня, я друг твой. Столько сил потратила и все попусту.

— Почему вы решили, что я убила профессора?

— Ну, прости уж меня. Погорячился, милая. Конечно, не ты его убила.

— А кто? — дама с трудом сдерживала слезы.

— Неужто не знаешь? — старичок поднял брови, как будто удивился.

— Нет, не знаю…

— Так подружка твоя его и порешила!

— Как? — вскрикнула хозяйка тайной квартиры.

— Да так, напоила водкой, отвела к проруби и столкнула, — пожал старичок плечами, словно рассказывал про самое обычное дело.

— Но ведь профессор не пил! — пробормотала барышня.

— А она как в постельку его затащила, так он на радостях на все согласился! А много ли старику надо? Выпил рюмку-другую — и готов! А она в доме порылась, все денежки и золотишко собрала и отвела, сердешного, к ледяной могилке.

Чтобы не разрыдаться, она с силой сжала веки. Вот ведь в чем дело. Она думала, что они с подругой делают все ради высокой идеи, а оказалось, что та просто убийца и вор.

Видя, в каком состоянии находится барышня, старичок встал из-за стола, подошел к ней и обнял за плечи.

— Ты поплачь, милая, полегчает, — заботливо сказал он.

— А Марию? — сдерживая слезы из последних сил, спросила барышня. — Тоже она?

— И ее, бедняжку, — тяжко вздохнув, ответил гость.

Рыдание вырвалось само собой. Девушка плакала навзрыд, за все унижения и обиды прошедших дней. Она, сильная и умная, обливалась слезами, как простая белошвейка, которую обманул любимый парень.

Старик терпеливо ждал. Слезы кончились сами собой.

— Простите… — прошептала барышня. — Я даже не знаю, что мне теперь делать.

Старик легонько поглаживал ее плечо.

— Мне теперь деваться некуда. Хоть сама иди в полицию, — тихо добавила она.

— И не думай, милая! Ты еще молодая, тебе жить да жить. А попадешь в тюрьму, пойдешь по этапу — жизнь адом покажется. Уж поверь мне, я-то знаю!

Хозяйка вздохнула и предложила чаю. Старик с радостью согласился.

Вскоре на столе закипел маленький трехлитровый самовар, были поставлены заварочный чайник, вазочки с кусковым сахаром и яблочным вареньем. Старичок попросил молока, и хозяйка принесла маленький фарфоровый кувшинчик.

— Что вам известно про сому? — проговорила барышня, стараясь не смотреть на старика.

Старик собрался ответить, но вдруг напрягся и, повернув голову в сторону коридора, приложил палец к губам. Он прислушивался.

— Будто кто стукнул? — прошептал он. — Сходить бы посмотреть?

Стараясь ступать как можно тише, хозяйка квартиры пробралась в прихожую и прислонилась к двери. Она постояла с минуту, сдерживая дыхание и, убедившись, что старику послышалось, вернулась за стол.

Гость уже принялся чаевничать, с удовольствием прихлебывая из полной чашки.

— Ох и вкусный у тебя чаек, хозяйка! — как ни в чем не бывало, заявил он. — Прости, старого, заставил бегать.

Дама взяла свою чашку и пригубила. А чай и вправду получился удивительно вкусный! Она жадно допила до дна восхитительную влагу.

И вдруг ощутила, как в ней возникает и ширится оранжевая волна сладости. Заботы и беды исчезли, огромная радость вдруг наполнила ее всю до краев. Вспыхнуло солнце и зажглись звезды, встала радуга и вышел молодой месяц, хлынул теплый ливень и обрушился ураган пушистого снега. Время исчезло, пространство раздвинулось. Комната наполнилась сиянием чистого золота, лучи которого проникали теплыми струями прямо в сердце. Она увидела, как на солнечной колеснице мимо нее несется молодой, прекрасный и юный бог. Она закричала, замахала ему руками, в радостном танце славя появление своего божества. Бог обернулся и на мгновение посмотрел на нее. Взгляд его был так прекрасен и чист, что по мышцам живота неудержимо покатился прилив теплоты. А потом юный бог вошел в нее и стал частью ее. Водопад животного оргазма обрушился с такой силой, что она рухнула и отдалась сладостной истоме.

Лежа на полу, она билась в конвульсиях, с восторгом принимая эту муку.

Глаза уже перестали видеть молодого бога, она смогла различать, что вернулась в свою квартиру. Над ней кто-то склонился. Она поняла всем своим существом, что это Посланник бога, который пришел дать ей благую весть.

Посланник был прекрасен. Его серебряные волосы спадали на доброе и мудрое лицо, борода источала сладостный аромат.

Она протянула к нему руки, улыбнулась и сладостно застонала. Она хотела приникнуть к Посланнику, стать его частью, слиться с ним. Он так прекрасен!

— Ты видела его? — прогремел голос Посланника.

— О да! Он прекрасен!

— Это твой бог Сома! Ты принимаешь его?

— О да! Я так люблю его!

У Посланника над головой возник ореол, в котором блистали изумруды, а высоко над его могучей головой звезды играли в хоровод.

Барышня страстно извивалась на полу, раскидывая руки.

— Ты готова идти за мной? — спросил Посланник.

Да, она готова!

— Мы уничтожим рабство. Мы сорвем короны с голов венценосных мерзавцев и кинем их к стопам свободных народов!

Как это прекрасно!

— Мы свергнем позорную религию, а на развалинах храмов построим сияющие дворцы истинного бога счастья! Ты хочешь этого?

Да, да, да, она хочет этого всем сердцем и душой.

— Мы откроем человечеству новый, светлый мир! Все будут равны и счастливы! Ты хочешь этого?

Скорее, скорее бы приблизился этот блаженный миг!

— Отныне ты должна подчиняться мне. Каждый мой приказ для тебя — это приказ бога Сомы! Повинуешься ли ты новому богу счастья?

Она повинуется Посланнику с радостью и восхищением.

Слова лились сладостным потоком. Посвященная знала, что впереди ждет только радость. Она стала тем, чем и была от рождения, — маленькой крупинкой великого бога Сомы, которого наконец познала. Теперь все жертвы и лишения не напрасны. Теперь у нее есть поистине великая цель и великий учитель, который поведет к радости. Много лет назад она дала обет хранить девственность и не знать мужчин до тех пор, пока ее народ будет терпеть боль и унижение. Она поклялась положить свою жизнь на алтарь борьбы. Но теперь она увидела, что муки и слезы были лишь дорогой к великой жертве, которую она принесет богу Соме.

Тело посвященной все еще содрогалось, но приступ начал слабеть.

Наконец она вздрогнула, мучительно застонав. И затихла с блаженной улыбкой на пересохших губах. Она не ощущала жара. Она больше ничего не чувствовала. Она была далеко и уходила все дальше. Туда, куда звал бог Сома.

— Каков результат! — прошептал старичок, внимательно вглядываясь в ее лицо.

Он осторожно снял седой парик и бороду.

15

Лебедев не дал сыщику войти в кабинет. Прямо в коридоре он схватил Ванзарова под локоть и поволок к выходу.

— Да подождите, Аполлон Григорьевич, что случилось?

— Некогда, друг мой, нам надо очень поспешить! — эксперт выпихнул Ванзарова на лестницу. Навстречу как раз поднимался Джуранский.

— Ротмистр, да остановите вы этого медведя! — крикнул коллежский советник.

Мечислав Николаевич удивленно посмотрел на своего начальника, потом на Лебедева — и молча посторонился.

— У Джуранского кое-что для вас есть! — пытался заинтересовать Ванзаров эксперта. — Нашли на даче профессора. Хотите взглянуть?

— Нет. Отведу вас к уникальному специалисту, а потом уже займусь уликой.

— Еще один знаток сомы? — простонал Ванзаров.

— Лучше, Родион Георгиевич, несравнимо лучше! — пропел сияющий Аполлон Григорьевич.

— Как хотите, с места не двинусь! — разозлился сыщик, вцепившись в перила. — Что это такое, хватает, толкает, тащит. Я, конечно, очень тепло к вам отношусь, но надо и меру знать! Объяснитесь, в чем дело?

— Ну Ванзаров, ну душечка. Если бы я стал вас уговаривать да объяснять, мы бы еще час препирались. А так — извольте, два шага — и мы уже на улице. А от Офицерской до Большой Матросской за пять минут дойдем.

— Куда? — невольно спросил Ванзаров.

— Да рядом тут! Сразу за Мариинским театром! — Лебедев махнул рукой. — В нашем распоряжении час. Он уедет — и все! Пойдемте, пойдемте!

16

Они быстро миновали переулок, на который выходили конюшни полицейского участка, и вышли на изгиб Екатерининского канала, напротив мостика со львами. Лебедев шагал так быстро, что сыщику приходилось семенить за ним, как собачонке на поводке.

— Извольте уж объяснить, что за спешность? — пробурчал Ванзаров, на ходу стараясь застегнуть пальто.

— Нам сказочно повезло! В Петербург из Варшавы буквально на три дня приехал доктор Цвет! Я узнал об этом случайно, увиделся с ним утром и договорился, что перед поездом он уделит нам несколько минут!

Ванзаров не был готов разделить оптимизм криминалиста. Он помнил, что Цвет изобрел метод хроматографии, которым Лебедев воспользовался в России одним из первых, сумев с его помощью определить состав смеси из желудка Марии Ланге. Но чем мог помочь следствию кабинетный ученый-ботаник, сыщик не представлял. К тому же Родион Георгиевич устал после приключений в Озерках, а ноющая боль в голове неустанно напоминала о себе.

— Михаил Семенович просто уникальный ученый и человек редчайшей скромности, — голос эксперта дрогнул от избытка чувств, переполнявших Аполлона Григорьевича. — Вы только представьте: ему тридцать два года, родился в Асти, наполовину русский, наполовину — итальянец. Блестяще закончил в двадцать один год Женевский университет, в двадцать пять — защитил диссертацию на степень доктора естественных наук. В Европе его ждет блестящая научная карьера. А он вдруг решает уехать в Россию, вернуться на родину предков, так сказать.

Лебедев так горестно вздохнул, как будто приезд в Россию для ученого был равен самоубийству.

— И как его встретили? — заинтересовался Ванзаров.

— Как обычно! — зло сказал Аполлон Григорьевич. — Диплом и степень Женевского университета у нас, видите ли, не признается! И гениальный ученый не может найти работу! Хорошо, его заметил Лесгафт и пригласил в свою лабораторию. Там Михаил Семенович и трудился, пока самого Лесгафта не сослали в Финляндию.

— И как же он устроился?

— Ну как, защитил кандидатскую в Казанском университете и получил место преподавателя биологии в Варшавском, — Лебедев вздохнул. — И это один из лучших умов Европы, открывший величайший научный метод хроматографии! Ученый, опередивший свое время на десятилетия, не может получить в Петербурге место ассистента! Полный бред!

Ванзаров ощутил невольное уважение и симпатию к непризнанному таланту, но не смог удержаться, чтобы не кольнуть криминалиста.

— Очевидно, доктор Цвет прочитает нам лекцию о хроматографии?

— Э-э-х, Ванзаров! — Лебедев, кажется, обиделся. — Утром он сделал анализ остатков жидкости во флакончике. Вас ждет одна неожиданность.

«А вот с этого и надо было начинать!» — подумал Родион Георгиевич.

Дошли действительно быстро.

17

Дверь открыл высокий, худощавый господин в поношенном сюртуке. Лебедев невежливо прошел первым, быстро поздоровался с хозяином квартиры и без предисловий представил ему Ванзарова, который топтался у порога, переводя дыхание.

— Знакомьтесь, коллега! Сыщик прекрасный, но характер — отвратительный!

— Очень приятно познакомиться! — доктор Женевского университета говорил тихим, печальным голосом, с застенчивой интонацией, как будто извиняясь за то, что доставил хлопоты. Его тонкие пальцы болезненно вздрогнули от прикосновения холодной руки гостя.

От Михаила Семеновича исходили невидимые токи истинного благородства. Подобное нельзя получить вместе с чином и званием. Оно рождается с человеком, как дар. И называется природной интеллигентностью.

Высокий лоб с зачесанными назад густыми темными волосами. Курносый нос. Окладистая бородка, прикрывавшая острый подбородок. И карие глаза — с выражением необъяснимой грусти. Взрослый мужчина — беззащитный, как ребенок.

Родион Георгиевич сразу же проникся безграничным доверием к этому странному человеку, посвятившему жизнь изучению растений.

Михаил Семенович предложил гостям пройти в маленькую гостиную.

— Простите, господа, у меня и чая нет, — сказал он с виноватой улыбкой. — Вот, приехал в Петербург отдать долг за трехлетнее проживание, все денег не мог подкопить. А домовладелец благородно позволил мне остановиться в пустой квартире, а то гостиницы в столице дороги.

Доктор Цвет говорил с одышкой — верный признак больного сердца. Коллежскому советнику ужасно захотелось хоть чем-то помочь одинокому и больному ученому. Родион Георгиевич полез в карман за портмоне, но вовремя наткнулся на страшные глаза Лебедева.

Ванзаров опомнился и вытащил часы, чтобы хоть как-то выйти из неловкой ситуации.

— Мне не хотелось бы отнимать ваше время… — он смущенно кашлянул. — Поэтому я попросил бы кратко рассказать, что вам удалось обнаружить…

— Да, да, конечно, — Цвет сел на краешек стула и по-женски, одна на другую, сложил ладошки. — Мне по старой памяти разрешили провести анализы в Биологической лаборатории, тут, недалеко, на Офицерской. Так что я могу в основном подтвердить выводы Аполлона Григорьевича.

Лебедев, прислонившись к стене и скрестив руки, благодарно кивнул.

— В жидкости содержатся вытяжки конопли, мухоморов, а также коровья моча, — тихо продолжил Цвет. — К сожалению, мне не удалось полностью разложить состав. В него входит несколько компонентов, мне неизвестных.

Ванзаров посмотрел на Лебедева, задавая немой вопрос: «Что это значит?» Аполлон Григорьевич ухмыльнулся.

— Михаил Семенович, не скромничайте, — с улыбкой сказал он, — а то меня Ванзаров живьем съест. Рассказывайте о найденных алкалоидах.

Знаний Родиона Георгиевича в криминалистике хватало на то, чтобы понять: алкалоиды — это яды растительного происхождения. И Ванзаров заинтересовался.

— Совершенно верно, коллега, — доктор потер переносицу. — Именно к алкалоидам относятся обнаруженный мною эрготамин и сфацелиновая кислота.

Лебедев победно поднял указательный палец.

— И что это означает? — осторожно спросил Ванзаров.

— Это значит, что в состав смеси входит спорынья! — победно закончил эксперт.

Ванзаров считал себя городским жителем, но в юности часто приезжал в маленькое имение своей бабушки. Он вспомнил случай, который познакомил его со спорыньей. Ему было лет шестнадцать. Как-то раз, великолепным летним днем, выйдя в поле, в котором уже колосилась рожь, Родион сорвал полный стебель и вдруг заметил среди наливавшихся зерен черные закорючки, похожие на засохших червячков. Они торчали между зерновых коробочек как рога, проросшие из колоса. Родион выдрал один из них и понюхал. Запах был странный, как от сырого гриба. От любопытства Родион решил попробовать рожок на вкус, но деревенский мальчишка, гулявший с ним, закричал, чтобы он немедленно бросил стебель. Паренек сказал, что это — спорынья. Скрючит так, что просто погибель.

— Значит, спорынья? — медленно проговорил Ванзаров.

— Да, паразитный грибок Claviceps purpurea Tulasne из отдела сумчатых Ascomyceteae и группы Pyrenomyceteae, — спокойно сказал доктор.

— Мне нужны пояснения, — признался Родион Георгиевич.

Цвет тяжело кашлянул и рассказал, что спорынья довольно странный и не до конца изученный представитель грибного мира. Целительные свойства спорыньи давно известны. Препараты на ее основе применяют для облегчения и ускорения родов. А в продаже можно найти даже водный экстракт спорыньи «Эрготин Бонжана», который используется при мигренях. Его отпускают в любой аптеке.

— Но если спорынью принимать в большом количестве, могут наступить необратимые последствия! — продолжил доктор.

— Мгновенная смерть? — понизив голос, спросил сыщик.

— К сожалению, смерть будет долгой и мучительной. Неизлечимые болезни, именуемые «злая корчь», «рафания» или «священный огонь святого Антония», вызываются употреблением спорыньи, — констатировал доктор со спокойствием опытного патологоанатома. — Болезнь протекает исключительно тяжело. Сначала кажется, что по всему телу бегают ледяные муравьи. Потом у человека начинаются судороги, кровавая рвота, понос и в довершение чудовищный жар, омертвение конечностей и сухая гангрена. В Средние века в Европе бушевали эпидемии, вызванные употреблением спорыньи. Да и в российских губерниях происходило подобное еще несколько десятков лет назад.

— А как спорынья попадала в таком количестве к людям? — удивленно спросил Ванзаров.

— С мукой, — просто ответил Михаил Семенович. — Хлеб, зараженный спорыньей, попадал на мельницы, оттуда в хлебные печи. Я думаю, этот грибок еще преподнесет ученым сюрпризы.

— Значит, Аполлон Григорьевич, все-таки можно констатировать отравление ядом? — спросил Ванзаров. Он ведь хорошо помнил вердикт эксперта: смесь безвредна и убить Марию Ланге не могла. Как и профессора Серебрякова.

Лебедев нахально улыбнулся.

— Нет, это не отравление!

Цвет кивнул.

— Почему? — только и осталось спросить Ванзарову.

— Потому что смесь, найденная во флакончике и… — Лебедев запнулся, подыскивая обтекаемые слова, — в остальных… местах… не яд, а сильнейшее, я бы сказал, чудовищное наркотическое средство!

18

Ванзаров вообще перестал понимать что-либо. Он прекрасно знал, что наркотические средства используются для обезболивания. Без хлороформа, закиси азота, бромистого этила, эфира, атропина, морфия уже невозможно представить медицину начала двадцатого века. И какое отношение имеет к ним средство профессора Серебрякова?

Конечно, отдельные эксцентричные натуры не могут жить без укола морфия. Но это безвредные и ленивые создания, плавающие в собственных снах. Никакой угрозы для общества они не представляют. Тем более что морфий продается в любой аптеке.

— Средство, которое я сегодня изучал, судя по всему, сильнейший растительный наркотик, — тихо проговорил Цвет. — С ним не сравнить ни листья коки, ни высушенный сок мака, называемый «гашиш», ни открытый в Мексике семь лет назад Людвигом Левином особый кактус пейотль.

— А как насчет имбога, коллега? — спросил Лебедев.

— Экстракт этого африканского растения, завезенного в Европу в середине прошлого века, значительно слабее… — вежливо пояснил Михаил Семенович. — Алкалоид из него выделили четыре года назад, а чтобы Tabernanthe iboga подействовала, надо съесть очень много коры.

— Я подозреваю, эта зеленая жидкость даже хуже вещества под названием «героин», синтезированного из морфия одной швейцарской компанией! — решительно добавил Лебедев.

— Господа, но, если вы утверждаете, что это вещество сильнейший наркотик, а не яд, как вас тогда понимать? — Ванзарову надоело играть роль несмышленого ученика. — Что в нем такого опасного?

— Сознание человека, принявшего это наркотическое средство, подвергается решительному изменению, — сказал Цвет.

— Последствия могут быть непредсказуемы, — закончил Лебедев.

Сыщику показалось, что эксперт и ученый заранее отрепетировали каждый свою партию. Но суть дела от этого не менялась. Лебедев, как и обещал, преподнес большую неожиданность.

— В художественной литературе есть два ярких примера регулярного приема наркотиков, — печально произнес доктор. — Проницательный Шерлок Холмс, который, по придумке Конан Дойла, чередовал неделю увлечения кокаином неделей розыска преступников, в некотором роде ваш коллега.

— А другой пример? — сухо поинтересовался Ванзаров, которому давно приелись сравнения с Холмсом.

— Анна Каренина, — напомнил доктор Цвет. — Бедняжка принимала морфин и опиаты, отчего и бросилась под поезд в состоянии помрачения рассудка. Граф Толстой, видимо, хорошо представлял, как это происходит.

— К счастью, наркотическими средствами у нас балуются лишь очень обеспеченные господа и некоторые художественные натуры, — подхватил Лебедев. — Простой люд пользует водочку. Но если и народ начнет употреблять наркотики, мы утонем в море преступлений!

Ванзаров встал и медленно сделал круг по комнате. Родиону Георгиевичу была нужна короткая пауза, чтобы собраться с мыслями.

— А что вы знаете про сому? — спросил он доктора.

— Вы имеете в виду мифическое растение? — Цвет поднял на него печальные глаза. — Видите ли, я ученый и не занимаюсь сказками. Так что для меня «soma» — это лишь греческое слово, обозначающее всю совокупность клеток растения. Извините, если огорчил вас.

— Простите, а как же труд Овсянико-Куликовского? — возмутился Лебедев.

— Я знаю эту книгу, — кивнул Цвет. — Но когда я прочитал на первых страницах, что легендарная сома — растение из рода Asclepias acida, я просто закрыл ее и не стал читать дальше. Филолог мало что понимает в ботанике. К тому же сей господин с восторгом пропагандирует наркотический экстаз как лучшее средство культурного развития общества. Я с ним не могу согласиться.

Ванзаров понял, что спрашивать Цвета про эликсир жизни и философский камень бесполезно. Лебедев, смущенный такой оценкой книги про сому, подал знак: «Нам пора!» Родион Георгиевич вздохнул и протянул доктору руку.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — искренне сказал он.

Доктор Цвет неловко поднялся со стула и смущенно улыбнулся.

— Ну что вы, такая мелочь! Если бы я мог провести подробные исследования… Знаете, это действительно очень опасный состав. И хоть мне не удалось определить его до конца, все же скажу: подобный наркотик может вызывать невероятные видения. Но самое главное, он способен полностью подавлять волю человека. Более того, делать его рабом. Понимаете?

— Нет, — честно признался Родион Георгиевич.

Цвет посмотрел на Лебедева.

— Говорите, говорите, коллега! Ванзаров не понимает намеки, он любит полную ясность! — съехидничал эксперт.

— Ну, ведь это очевидно! — удивился доктор Цвет. — Если кто-то использовал в составе препарата спорынью, значит, он, вероятно, пожелает узнать: что выйдет, если дать это вещество большой массе людей. Вы можете представить себе последствия такого эксперимента?

19

В десятом часу вечера, донельзя измотанный Ванзаров, с гудящей больной головой, добрался до дому. Он косолапо преодолевал ступеньки парадной лестницы, ощущая себя Сизифом. И давил на него невидимый камень полной безрезультатности розыска. Уварова и Ланская опережают его везде, все так же оставаясь недосягаемыми. А еще сома! После разговора с умницей Цветом Ванзаров впервые ясно представил себе, что может случиться, если барышни, завладевшие наркотическим средством, решат его использовать.

Отгоняя невеселые мысли, Родион Георгиевич мечтал теперь только об одном: о халате и мягких тапках.

Тяжело дыша, он наконец добрался до лестничной площадки третьего этажа и повернул ручку звонка.

За массивной дверью было тихо. Открывать отцу семейства никто не торопился.

Ванзаров вновь повернул ручку.

Послушно звякнул колокольчик. И все. Ни одного живого звука.

Сердце Родиона Георгиевича на какое-то мгновение замерло.

От внезапно нахлынувшей паники сыщик потерял способность рассуждать и принялся бить в дверь кулаками и кричать, чтобы немедленно открыли, иначе он высадит замок.

Что-то щелкнуло.

— А ну уходи, окаянный! Полицию вызовем, у нас в доме телефон! — визгливо завопила с той стороны Глафира.

— Вы что там заперлись? — прокричал Ванзаров в замочную скважину.

— Это вы, батюшка Родион Георгиевич? — обрадовалась кухарка.

— Я, кто ж еще! Открывай!

Клацнул дверной замок, и в проеме показался силуэт Глафиры.

— Из-за тебя весь дом перепугал… — начал Ванзаров и осекся. Кухарка сжимала в руках топорик, которым она колола дрова для растопки плиты.

Родион Георгиевич быстро запер за собой дверь. Он сразу понял, что случилось что-то неординарное. В другом конце большой прихожей Софья Петровна, зажав рот кружевным платочком, содрогалась от рыданий.

— Софа, что с дочками?! — крикнул перепуганный Ванзаров.

— Спят, голубушки, что им станется! — слезливо пробормотала Глафира. — А вот барыня наша…

Софья Петровна не смогла вымолвить ни слова, захлебываясь рыданиями. Притихшая Глафира сжимала топор и таращилась на хозяина дома, испуганно и покорно, как бы прося защиты.

Сыщик сбросил пальто, подбежал к жене и обнял ее.

Софья Петровна тряслась как в лихорадке.

— Ну, миленькая моя, ну, драгоценная, ну, хорошая, ну, славная, ну успокойся, — приговаривал Ванзаров. Жена, как ребенок, спрятала лицо на груди мужа и залилась ревом.

— Ах, сердешная! — вздыхала Глафира с глубокой нежностью.

Лаская безутешную супругу, Ванзаров благодарил Бога за то, что все живы. Следовательно, самая крупная неприятность, какая его может ожидать, — это известие о кончине тещи. Но эту новость он точно переживет!

Однако зачем Глафире понадобился топор?

20

Через полчаса, приняв успокоительные капли, Софья Петровна наконец смогла рассказать, что превратило их мирный дом в осажденную крепость. А произошло следующее…

Вернувшись в прекрасном настроении из «Польской кофейни», Софья Петровна проявила милосердие и помирилась с Глафирой. Кухарка принялась стряпать обед, а девочки, наигравшиеся в детской, потребовали вести их на прогулку. Позабыв о просьбе мужа, мать семейства стала одевать малышек. Когда Оля и Лёля уже нетерпеливо прыгали в коридоре, а Софья Петровна примеряла перед зеркалом шляпку, раздался телефонный звонок. Госпожа Ванзарова взяла слуховой рожок. То, что она услышала, повергло ее в состояние шока.

— Соня, передай мне точно, слово в слово, что тебе сказали? — Ванзаров пытался вести себя очень мягко, чтобы не нарваться на еще одну истерику.

— Не помню, я так испугалась, — всхлипнула супруга.

— Сонечка, ты же мудрая женщина, попробуй вспомнить. Это очень важно! — ласково просил сыщик.

— Кажется, что мы все погибнем страшной и мучительной смертью, что мои дети будут умирать у меня на глазах… нет, я не могу этого повторять!

— И все? И больше ничего? — Ванзаров пытался осторожно узнать, не требовал ли неизвестный прекратить следствие.

— А этого тебе не достаточно? — в голосе Софьи Петровны сыщик услышал грозовые нотки.

— Конечно, достаточно, Соня! Просто я должен знать все, чтобы принять меры.

Софья Петровна подозрительно взглянула на мужа.

— Родион, ты ничего от меня не скрываешь? — спросила она таким тоном, будто ожидала исповеди о тайной любовнице мужа.

— Ну что ты, Сонечка! Как я могу от тебя что-то скрыть! — искренне возмутился Родион Георгиевич. — Значит, голос был мужским?

— Да откуда мне знать, мужской или женский! Я так испугалась за девочек!

Ванзаров понял: голос был тот же. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, что у барышень-преступниц нет помощников. Плохо, что продолжают телефонировать. И, судя по всему, они не собирались делать второе предупреждение — просто решили посеять ужас среди домочадцев. Умный расчет.

— Извини, когда раздался звонок? — невинно спросил Ванзаров.

— Родион, ты никогда меня не слушаешь! Я тебе уже раза три повторила, что мы решили пойти гулять около двух… или трех… но не позже четырех. Это точно!

Значит, дамы могли успеть вернуться из Озерков и отомстить таким способом.

А как они в принципе могут осуществить убийство? Ворваться в дом? Или бросить бомбу на улице? Или выстрелить в окно с противоположной крыши? Маловероятно. Это методы эсеров, но никак не Ланской и Уваровой. Значит, барышни придумали какой-то иной способ свести с ним счеты, о котором господин коллежский советник не имеет ни малейшего представления.

— Извини, Софьюшка… А почему ты сразу не телефонировала мне на службу?

Софья Петровна на долю секунды растерялась, но тут же нашлась.

— Какой ты бесчувственный! Я чуть было с ума не сошла, а ты требуешь внимания к себе! — произнесла она трагически. — Родион, что нам делать?

— В первую очередь ты должна выполнить мою просьбу и не покидать дом.

Софья Петровна встрепенулась. Это совершенно невозможно, ведь у нее намечена встреча с очаровательной Еленой Студзитской, которая принесет бенгальскую смесь для окорока, да и девочкам нужен свежий воздух. Но Родион Георгиевич не стал обращать внимания на протестующий жест.

— Повторю еще раз: залог безопасности твоей и дочек — осторожность. Надо вытерпеть дня два-три, не больше.

— И это все?

— Остальное — это уже мое дело!

В гостиной проснулся телефон.

— Опять! — с расширенными от ужаса глазами простонала супруга.

Подойдя к аппарату, Родион Георгиевич на секунду задержал дыхание, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Слушаю, Ванзаров!

— Почему от вас нет вестей? — сухо спросил рожок.

— Здравствуйте, Николай Александрович, не хотел беспокоить без надобности.

— Что произошло сегодня на даче Серебрякова?

Вопрос не застал врасплох коллежского советника. Но Ванзаров еще раз убедился: снабжение информацией Особого отдела полиции поставлено отменно.

— Вполне возможно, там была она, но сказать определенно — не могу!

— Джуранский попал в нее?

— Нет. Ротмистр, к счастью, не умеет метко стрелять.

— Что она там искала?

— Не имею ни малейшего представления!

— И все-таки? — не отступал Макаров.

— Мы нашли коровью тушу, бочку с мочой, судя по всему коровьей, и дачную мебель, сложенную для поджога, — спокойно доложил Родион Георгиевич. Он не стал упоминать о стуле, который разломали о его голову.

— Прошу вас утроить усилия! — буркнул статский советник и отключился.

Ванзаров вернулся в столовую. Супруга теребила платочек. Узнав, что тревога была напрасной, Софья Петровна попросила мужа сесть рядом. В запасе у нее была еще одна неприятность.

— Родион, ты можешь связаться с начальником полиции Казани? — печально спросила она.

— По полицейскому телеграфу? — по глазам жены Ванзаров сразу понял, что сморозил глупость. — Извини, дорогая, зачем тебе казанская полиция?

Софья Петровна протянула разорванный почтовый конверт.

— Вот, прочти!

— Прелесть моя, я так устал, что все перед глазами плывет. Расскажи своими словами, прошу тебя!

В любой другой день Родион Георгиевич узнал бы о себе много поучительного, но сегодня силы Софьи Петровны истощились. Она лишь горестно вздохнула.

— Изволь, хотя твое равнодушие к моим родственникам ранит меня очень глубоко!

— Соня, скажи, что случилось в Казани?

Софья Петровна вынула лист, исписанный бисерным почерком.

— Троюродный племянник моей тетушки Натальи Михайловны, если тебе что-то говорит это имя, — Ануприй, студент Казанского университета, попал в очень дурную ситуацию.

Ванзаров потер предательски слипающиеся глаза.

— И что же случилось с юношей? Первая любовь и все такое?

— Он пристрастился к опию, — холодно ответила Софья Петровна.

— К чему пристрастился?! — вздрогнул Ванзаров, мгновенно просыпаясь.

— К опию, Родион!

Как он раньше об этом не подумал! Да вот оно, конечно! Истина все это время была перед ним. Ее надо было только увидеть!

Родион Георгиевич больше не мог выслушивать жалобы своей дражайшей половины. Как хорошо, что в его доме поставлен телефон! Теперь появился шанс нанести ответный удар!

6 ЯНВАРЯ 1905, ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ ЮПИТЕРА

1

До глубокой ночи Ванзаров телефонировал сотрудникам сыскной полиции и задавал только один вопрос. Но никто из них не мог на него вразумительно ответить. Чиновник особых поручений даже соединился по домашнему номеру с Курочкиным. Филимон пообещал с раннего утра заняться поиском, но сыщику нужно было получить информацию немедленно.

А ведь дело казалось совсем простым. Родион Георгиевич хотел узнать, где можно раздобыть опий.

Теоретически, опий в Петербурге можно было найти у зубных докторов. Они использовали его порошок для обезболивания. Но Ванзаров решил, что этот вариант маловероятен. Доктора дорожили своим именем, боялись лишения врачебного патента и могли продать опий только в крайнем случае близким знакомым.

Еще одним местом, где водился опий, были общежития китайских рабочих в Новой Деревне. Но китайцы еще осторожнее дантистов. Если они и продавали белый порошок, то только проверенным клиентам.

Значит, оставались подпольные курительные салоны. Специальной борьбы с ними не велось, потому что особой статьи в законах империи, наказывавшей за употребление опия, не было. Время от времени полиция разгоняла то или иное сборище опиистов, но отдельно ими не занималась и учета не вела. К тому же в таких местах собиралась в основном приличная публика.

Совсем потеряв надежду, Родион Георгиевич телефонировал Лебедеву. Эксперт-криминалист уже лег спать, был разбужен звонком и, сонный, долго не мог понять, что от него хотят. Когда Ванзаров в третий раз повторил вопрос, Аполлон Григорьевич пришел в себя и вспомнил, что у него на примете есть один субъект, который, вероятно, сможет помочь. Через час он перезвонил и сообщил, что человек согласен встретиться, но при одном условии. Он хочет лично убедиться, что Ванзаров не причинит вреда людям, к которым его отведут. Осведомитель назначил встречу в «Доминике» сразу после открытия ресторана.

2

Ванзаров пришел к месту встречи значительно раньше срока и уже четверть часа прогуливался по Невскому под окнами ресторана. Это известное заведение располагалось в пяти минутах от его дома, но Родиону Георгиевичу не терпелось поскорее увидеть знатока опийных салонов.

Приближение Лебедева сыщик ощутил по запаху. На морозном ветерке дым едкого никарагуанского табака опережал курильщика. Ванзаров обернулся на запах и увидел Аполлона Григорьевича, приближавшегося неторопливой походкой и пыхтящего сигаркой. Эксперт излучал доброжелательность.

— Прекрасное утро, друг мой! — заявил Лебедев, перекладывая в левую руку походный чемоданчик и здороваясь с Ванзаровым. — Откуда у вас появилась шальная мысль искать места нелегального употребления опия? И самое главное — зачем? Хотите побаловаться?

— По-моему, это очевидно, — сухо ответил Ванзаров. — В квартире Серебрякова остались пустые флакончики, в номере «Сан-Ремо» — тоже. Значит, резонно предположить, что сома у барышень закончилась или ее крайне мало. Этим можно объяснить визит дам на дачу профессора.

— И что из того? — не понял Лебедев.

— Могу также предположить, что мадемуазели пользовать сому на себя пожалеют. Но без наркотика они, скорее всего уже не могут обходиться. Значит, будут искать замену. Думаю, они остановились на опии.

Лебедев одобрительно хмыкнул.

— Вывод хоть и шаткий, но проверить не мешает, он с удовольствием вдохнул морозный воздух. — Родион Георгиевич, хочу взять с вас слово: быть предельно деликатным с моим протеже и простить его некоторые странности. Договорились?

Ванзаров пообещал быть исключительно дипломатичным.

— А где наш Железный Ротмистр? — с легкой иронией спросил Лебедев.

— Он поблизости, — Ванзаров начал слегка нервничать и достал часы. «Брегет» показал десять минут одиннадцатого.

3

На другой стороне Невского остановилась пролетка. С нее, прямо на проезжую часть, решительно соскочила худощавая дама в узкоприталенном жакете. Дама сунула в лапу извозчика мелочь и двинулась прямо через проспект, не обращая внимания на проезжающие экипажи и ползущую конку.

— Она! — радостно прошептал Лебедев. — Помните, что вы мне обещали: терпение и выдержка! Будьте джентльменом, берите пример с меня!

Дама пересекла дорогу, заставив притормозить двух извозчиков и даже не повернув царственной головы на их возмущенные крики. Она шла не по-женски прямой, грубой походкой, не придерживая края юбки. Сыщик засмотрелся на необычную барышню. Лебедев быстро снял котелок и подтолкнул Ванзарова.

Дама остановилась в двух шагах.

— Мужчины, как не стыдно, наденьте шляпы! — неожиданно раздался ее густой басок.

Ванзаров растерянно глянул на эксперта, но Лебедев обворожительно улыбался.

— Здравствуй, Вера! Ты выглядишь прекрасно!

Вера крепко пожала протянутую руку Лебедева. Эксперт прыснул натянутым смешком.

— Позволь мне представить своего друга!..

Вера смерила сыщика с головы до ног мрачным взглядом.

— Какой-то рыхлый… спортом не занимаетесь! — сурово проговорила она. — Будем знакомы, Герцак.

Сыщик невозмутимо пожал протянутую руку дамы.

Родион Георгиевич не являлся рьяным приверженцем домостроя. Он считал, что женщины в России должны иметь возможность зарабатывать на достойную жизнь и даже получить избирательные права. Но всему же есть предел! Сыщик категорически не соглашался с бредовой, на его взгляд, идеей европейских суфражисток, что женщина должна стать совершенно равной с мужчиной. Хотя бы потому, что Родиону Георгиевичу нравилось целовать женские ручки, а не пожимать их. В этой сушеной даме с лошадиным лицом Ванзаров разглядел страшное будущее всеобщего равенства полов.

Лебедев по-джентльменски кашлянул и пригласил пройти в ресторан. Вера Герцак первой решительно открыла дверь.

4

Ресторан «Доминик» слыл излюбленным местом деловых встреч и переговоров. Уютные маленькие столики с венскими стульчиками, отменный выбор всевозможных напитков, большое меню легких закусок — в общем, все, что нужно для общения. Правда, ходить с дамами в это исключительно мужское заведение было не принято.

Без тени смущения Вера самостоятельно скинула в гардеробе теплый жакет, отчего совсем превратилась в спичку, и, пройдя в зал, выбрала столик рядом с окном, хотя Ванзаров предпочел бы сесть как можно дальше от улицы.

Официанты и буфетчики откровенно посматривали на странную компанию и посмеивались. Родиону Георгиевичу от неловкости захотелось бросить все и уйти, но Лебедев мягко попридержал его за локоть.

Подошел официант в благородном черном сюртуке, из-под которого спускался крахмально-белый фартук, и, не скрывая наглой улыбки, предложил карту напитков.

— Вера, что желаешь? — спросил светским тоном Лебедев.

— Я бы предпочла саке, но у них ведь нет? — хмыкнула российская суфражистка.

— Не держим-с! — гордо ответил официант, поправив идеальную белую бабочку.

— Тогда абсент, — недовольно заявила Вера и отвернулась к окну.

Лебедев заказал себе и Ванзарову кофе с коньяком.

В зале появился Джуранский. Когда ротмистр увидел, с кем сидит его начальник, то замер от удивления, но тут же отвел взгляд и сел за соседний столик так, чтобы держать под контролем входную дверь.

Официант поставил изящные кофейные чашечки и бокал с зеленой жидкостью, а также лопатку и сахарницу с горкой колотого сахара. Дама решительно кинула рафинад в бокал, с треском размешала и сделала большой глоток. Потом вытащила серебряный мужской портсигар, зажала в зубах папироску, чиркнула спичкой и, затянувшись, мило выпустила в сторону Ванзарова струю дыма.

— Ну, мужчины, о чем молчим? — процедила она.

— Вера, у нас к тебе важное дело, — начал Лебедев.

— Ну да… — Герцак вновь пыхнула дымом на сыщика. — Курильный салон ищете…

— Нам нужно найти тех, кто регулярно употребляет опий, — вежливо поправил Ванзаров.

Герцак неприятно усмехнулась.

— Полицейские хотят попробовать опий! Вот это да! — она сделала очередную глубокую затяжку.

— Вера, я же тебе все объяснил… — произнес Лебедев с легким укором.

— Аполлоша, не нервничай! — Вера затушила окурок о пепельницу, которую успел подставить официант. — Вы, мужчины, такие нежные и нервные — даже смешно!

— Вера!.. — укоризненно покачал Лебедев головой.

— Аполлон, помолчи! — сурово сказала она. — Я вот узнать хочу, раз довелось с полицейскими общаться. Вы, Ванзаров, слышали о таком Фандорине? Что про него думаете?

— В Департаменте полиции у него отменная репутация, — спокойно ответил Родион Георгиевич.

— А могли бы с ним познакомить? — с интересом спросила Вера.

— К сожалению, мы не знакомы… Я бы…

— Подождите, Ванзаров! — Вера отодвинула в сторону полупустой бокал абсента. — А что вы думаете про его методы?

Вопрос был совершенно неожиданный. Видимо, барышня в свободное от борьбы за женскую независимость время увлекалась чтением криминальных хроник.

— Господин Фандорин много сделал для сыска. Его заслуги безусловны. Но сейчас новое время, все быстро меняется… — Ванзаров тщательно подбирал слова. — Его методы несколько устарели. Правда, Аполлон Григорьевич?

Лебедев пробурчал что-то невнятное.

Ванзаров никогда бы не признался, что лет пять назад, только поступив в сыскную полицию, он с трепетом и надеждой написал Фандорину письмо. Родион Георгиевич надеялся, что известный сыщик поделится крупицами бесценного опыта. Но проходила неделя за неделей, а ответа так и не было. И лишь через два месяца Ванзаров получил краткое письмо, в котором Фандорин сообщал, что ничем не может быть полезен молодому коллеге, и пожелал ему всяческих успехов. Родион Георгиевич нешуточно обиделся. Он поклялся, что добьется успехов более значительных, чем этот признанный гений.

— А вот говорят, у Фандорина слуга — японец. И вообще он необычный человек, увлекается, как говорят англичане, хобби! — глаза Герцак зажглись любопытством.

— Я тоже имею… хобби, — спокойно сказал Ванзаров.

— Это какое же? — Вера ядовито улыбнулась.

— Уголовный сыск — мое самое большое хобби, — жестко ответил Родион Георгиевич.

Лебедев предупреждающе кашлянул.

— Глупость! — Вера недовольно фыркнула. — Надо увлекаться чем-то особенным, восточным, да хоть японским!

— Зачем же? — с ледяной выдержкой спросил Ванзаров.

— Нам всем надо учиться японской культуре! Какая тонкость, какая изысканность во всем! Гармония человека и природы!

— Не люблю я все эти восточные штучки, — медленно ответил Ванзаров. — Особенно японские. И раньше не любил, а уж как началась война… Да и что в японцах хорошего? Едят бог знает что. Ходят в халатах. Дома из бумаги строят…

— А самурайских дух, а кодекс чести воина? Это же прекрасно! — Вера сцепила худые пальцы. — Если князь самурая погибает, самурай убивает себя. Нам бы такую преданность и верность!

— Знаете, барышня, — процедил Ванзаров, из последних сил сдерживаясь. — Русский офицер, конечно, не самурай, но, что такое честь и верность, он хорошо знает. А уж погибать из-за бездарных генералов, которые и его, и простых солдат считают пушечным мясом, этого сколько угодно! Во всех войнах примеры найдете. И заметьте, никто из этого культа не делает.

Официанты и буфетчики с интересом прислушивались к разгорающемуся спору. Лебедев дергал коллегу за край пиджака, но Ванзаров уже завелся.

— А как же высокая культура японцев? — пробасила Герцак.

— А вы почитайте газеты, как эти господа с высокой культурой недавно вырезали обоз раненых казаков, которые даже шашку поднять не могли! И ведь мало культурным японцам, что резали беспомощных. Они солдатикам нашим, еще живым, уши отрезали и в рот запихивали. Как вам?

— Это война! Наши тоже не ангелы!

— Конечно, не ангелы. Только не люблю, когда образованные люди делают из чужого теста русский хлеб. Пусть японцы живут, как им Бог положил, по-японски. Хотят — животы себе режут, а хотят — под цветущими вишнями сидят. Я ведь не против. Только и мы будем жить по-своему.

— Конечно! В русской грязи, пьянстве и рабстве! — Вера показала рукой на притихших официантов.

— И это есть! — решительно наступал Ванзаров. — Грязь, сколько мне Господь сил отпустит, я выметать буду. С рабством — сложнее. А вот насчет пьянства — без этого нельзя. Во-первых, очищение организма. Во-вторых, средство от холода. А в-третьих, если бы не пьянство, как бы русский мужик, загнанный в состояние бесправной скотины, смог бы остаться человеком?

— Ванзаров! Да вы революционные идеи проповедуете! — понизив голос, с некоторым удивлением сказала Вера.

— Нет у меня никаких идей, барышня. Мне идеи по должности не положены!

— Так как же вы…

— А вот так! — Ванзаров стукнул кулаком по столу. Бокал с абсентом задрожал, чашечки жалобно звякнули. — Я, коллежский советник, чиновник особых поручений Департамента полиции, на самом деле такой же мужик. Вся разница — в годовом жалованье и чистом пальто. Но что такое долг и честь, я хорошо знаю. И если придет час умереть за Россию, смогу это сделать не хуже вашего самурая. И водки люблю выпить. Особенно с мороза.

Ванзаров выплеснул ярость и тяжело дышал. Он раскраснелся, вспотел и полез в карман за платком. Лебедев машинально давил ложечкой кофейную гущу, видимо ожидая катастрофу: сейчас оскорбленная Герцак встанет и уйдет.

Однако Вера с восхищением смотрела на сыщика.

— Уважаю, — сказала она тихо. — Хоть полицейская ищейка, «фараон», а имеет представление о чести! Редкий случай.

— Вот что, Вера… — все джентльменство Ванзарова окончательно улетучилось. — Или веди к своим знакомым, или проваливай.

Лебедев трусливо зажмурился.

— Ладно, Ванзаров, ты мне понравился! — Вера встала из-за столика. — Поехали.

5

Герцак, Ванзаров и Лебедев сели в пролетку. Джуранский, сохраняя инкогнито, поймал другого извозчика и приказал следовать за удалявшимся экипажем.

До Седьмой линии Васильевского острова они добрались за пятнадцать минут.

Дама провела эксперта и сыщика по двору, заваленному снегом и замерзшими помоями, и открыла дверь черной лестницы.

Джуранский, осмотревшись, выбрал позицию на улице, рядом с воротами. Ротмистр четко выполнял распоряжение Ванзарова: не повторять ошибки, случившейся в Озерках, и заранее перекрыть возможный отход преступников. Джуранский не обратил внимания на даму в десяти шагах от него, которая, пошатываясь, шла в сторону Большого проспекта. Мечислав Николаевич видел только ее спину и решил, что пьяная проститутка возвращается домой.

Вера поднялась на четвертый этаж, подошла к ободранной двери и постучала три раза особым сигналом.

За дверью что-то громко лязгнуло, словно отпирали амбарную щеколду.

— Василий, я с гостями! — Вера отстранилась, показывая двух господ.

Родион Георгиевич вежливо приподнял котелок, приветствуя нечесаное существо мужского пола, с босыми ногами, в замызганной рубахе навыпуск, и последовал за дамой. Эксперт шел следом.

Войдя в темную прихожую, Ванзаров сразу почувствовал сладковатый запах.

— Чем пахнет? — тихо поинтересовался сыщику эксперта.

— Так пахнут бескрайние поля в Китае, засеянные красным маком, в соке которого люди находят дорогу в страну фантазий… — Лебедев вздохнул. — …Из этой страны уже нет возврата. Так пахнет опий.

— Аполлон Григорьевич, вы уже здесь бывали?

— Никогда! — признался Лебедев. — В артистических кругах это место называют «Черная Башня». Попасть сюда можно только по рекомендации одного из членов кружка, который создал и возглавляет недоучившийся студент Иван Богородов. Поэтому всех его, так сказать, «учеников» прозвали «богородовцами». Многие хотели бы здесь побывать, но разрешается лишь избранным. То, что Вера решилась нас привести, — просто чудо.

— Это что — секта?! — прошептал Ванзаров.

— Скорее тайный союз единомышленников. «Богородовцы» собираются вместе, говорят о новых путях в искусстве, философствуют, придумывают формы театра будущего, пишут безумные стихи, рисуют картины, которые и дворник не согласится повесить в своей каморке… Ну и тому подобное…

— И что ж тут такого? — удивился сыщик. — Богема, она и есть богема! Фантазии и все такое…

— Да, только все их художественные фантазии рождаются под воздействием регулярного приема опия. Вот вам и вся богема. Я бы назвал их самоубийцами.

— А почему «Черная Башня?»

— Сейчас увидите…

Прямо перед носом Ванзарова резко распахнулся занавес, вспыхнул свет, и сыщик увидел Веру. Герцак придерживала над головой материю из черного бархата.

— Отец тебя примет! — сказала она с неожиданным достоинством. Так дворцовая фрейлина сообщает о высокой милости императрицы. — Пойдешь один. Аполлону велено ждать.

— Желаю удачи! — обиженным тоном пробормотал Лебедев.

Ванзаров переступил порог комнаты, и Вера сразу задернула занавес, словно оберегая тайну от любопытства; эксперта. То, что увидел Родион Георгиевич, было крайне необычно. Все стены, потолок и пол покрывала черная: краска. Черные шторы наглухо закупорили окна.

На полу черной комнаты, посреди разноцветных персидских подушек, возлежал юноша лет двадцати трех, тощий и вялый, с редкими клочками мерзкой бородки. Судя по всему, это и был Отец, или, в миру — Иван Богородов.

Хозяин «Черной Башни», покуривая трубочку, посмотрел на Ванзарова мутными рыбьими глазками и тихонько икнул.

— Чего тебе, старик? — пропел Отец Иван сонным фальцетом.

Ванзаров подумал, что он правильно сделал, не взяв с собой Джуранского. Услышав подобное, ротмистр мог бы потерять сдержанность, и секте «богородовцев» пришлось бы долго выхаживать своего владыку. Родион Георгиевич собрал все дружелюбие, которое у него осталось.

— Господин Богородов… — начал сыщик.

— Не сметь! — прошипела Вера с такой злобой, что Ванзаров слегка опешил. — Для тебя он — Почтенный Отец!

Мутные глазки заволоклись дымком, источаемым из ноздрей и сомкнутых губ Ивана.

— Почтенный Отец! — скрипнув зубами, произнес Ванзаров. — Я ищу двух женщин. Одна из них могла приходить к вам за…

— Божественным нектаром, — вовремя подсказала Вера.

— …за божественным нектаром, — повторил сыщик.

— Многие приходят и уходят, но лишь избранные остаются, старик! — божество закатило глазки.

— Позвольте, я покажу фотографии… — Ванзаров сунул руку во внутренний карман и вытащил карточки. — Вот, прошу вас…

Богородов глянул на карточку и сразу узнал барышню. Не так давно ее привела сюда почитательница, представила родственницей из Вильно. Иван благосклонно принял новенькую. Однако девка решительно отказалась отдаться духовному вождю. Иван удивился, но разрешил ей остаться. Она долго не появлялась, а сегодня прибежала как бешеная, стала требовать опий.

Отцу было лень пошевелить языком. Он плыл в сладком тумане.

— Уходи, старик, ты мне неинтересен, — пропел Иван и сомкнул веки.

Родион Георгиевич вопросительно посмотрел на Веру. Суфражистка молча подняла край черного занавеса, указывая на выход.

Вот теперь Ванзаров пожалел, что с ним нет Джуранского. А впрочем, нельзя же уйти не солоно хлебавши…

Сыщик спрятал фотокарточки, быстро шагнул к Отцу, схватил его за грудки, легко поднял и хорошенько встряхнул.

— Отвечать сыскной полиции! Быстро! — рявкнул Родион Георгиевич, еще раз встряхнув духовного лидера. — Я тебе устрою притон! Живо познакомишься с приставом Щипачевым! Он тебе покажет «Черную Башню» в арестантской! Посидишь денек с ворами — сразу поумнеешь!

Вера, остолбенев, так и стояла с поднятым занавесом. В проем уже просунулся ухмыляющийся Лебедев. А Богородов испуганно хлопал длинными детскими ресницами.

— Опий ей дал? — закричал сыщик прямо в лицо бывшему студенту.

— Нет… у меня кончился… только себе осталось… — пролепетал Иван. — Я… я… не виноват… Фаина сама пришла…

— Когда?! — еще громче крикнул Ванзаров.

— Се… се… сегодня… — еле выдавил любитель опия.

— Время!!! — прорычал Ванзаров.

— Минут пять до вас… пустите! — прохрипел перепуганный гуру.

— Куда пошла? Отвечать!

— Тут рядом, в аптеку Пеля… Слабая была, больная… я сказал, чтобы купила морфий…

Ванзаров швырнул Отца на подушки и бросился из комнаты.

6

Выскочив во двор, сыщик сразу увидел Джуранского. Он лишь махнул рукой удивленному помощнику. Вдвоем они побежали по улице к величественному пятиэтажному дому с башенкой, в котором размещалась аптека Пеля.

Джуранский еле поспевал за тучным начальником.

Родион Георгиевич задыхался, окружающее стало мутным и расплывчатым. Но арочные двери аптеки он ясно видел. Еще совсем чуть-чуть…

Ванзаров рванул массивную дверную ручку, в три прыжка оставил за собой мраморную лесенку, которая вела в бельэтаж, и влетел в огромный светлый зал аптеки. Он хотел крикнуть, но не справился с дыханием.

— Всем стоять! — рявкнул Джуранский и для верности выхватил наган.

Провизор в белом халате охнул и выронил из рук скляночку. Гувернантка, посланная за каплями для барыни, в ужасе прижалась к прилавку.

— Барышня… вуали… морфий… — выдавил сыщик.

— Отвечать! — крикнул Джуранский и пригрозил оружием.

Провизор смотрел на револьвер расширенными от страха глазами, а гувернантка тоненько заверещала.

— Сыск… плиця… — кое-как выдохнул Ванзаров.

Провизор понял: это не ограбление — и схватился за сердце.

— Господа, ну разве так можно! Да, была барышня… такая странная…

— Где?… — прохрипел Ванзаров.

— А вы не встретились? Только-только ушла…

— Куда?!

— Кажется… — провизор заглянул в открытую дверцу, ведущую в служебные помещения аптеки. — Егор, куда барышня направилась?

— На Большой, на остановку конки! — крикнул звонкий мальчишеский голосок.

— Ротмистр! — Ванзаров повернулся к Джуранскому. — Она рядом! Не упустите! И никакой стрельбы!

— Такая странная барышня, — заторопился фармацевт. — Пришла, шатается и просит морфий, понимаете! Я говорю: «У вас рецепт врача есть?» — а она протягивает мне сторублевку: «Возьмите за морфий»! Представьте! Ну, я, конечно, не взял, а она чуть не упала, уцепилась за прилавок. Я усадил ее, предложил капли сердечные, она отказалась. Морфий ей подавай! Такая странная! И вуали не подняла! Посидела, отдышалась и пошла. Я мальчика послал проводить… Так, представьте, отказалась. Сама, говорит, доберусь…

Но ротмистр с Ванзаровым его уже не слушали.

Джуранский выскочил на улицу и чуть не сбил с ног Лебедева, который неторопливо двигался к аптеке. Не извинившись, ротмистр кинулся дальше. Он выскочил на Большой проспект и увидел, как от остановки Восьмой линии, звякнув колокольчиком, тронулась конка.

Пара лошадок еле-еле тащила голубой вагончик, оклеенный рекламой универсального средства от запоров. Догнать транспорт с таким черепашьим ходом для бывшего кавалериста не составило труда. К тому же Джуранский увидел впереди конки двух городовых. Ротмистр выхватил офицерский нейзильберовый свисток и дал тревожный сигнал.

Городовые встрепенулись.

Мечислав Николаевич, яростно махая руками, приказал им задержать вагон.

Предупреждающе тренькнул колокольчик, и конка встала.

Джуранский подбежал к вагончику, прыгнул на подножку, схватился за вертикальный поручень и влетел внутрь салона.

На лавке одиноко сидела дама в вуали. Уронив голову на грудь, она прислонилась к стеклу, из-за которого выглядывал удивленный вожатый.

Держа наган наготове, ротмистр подбежал к даме и откинул вуаль.

7

Когда опоздавшая и запыхавшаяся Софья Петровна подоспела к Студзитской, мерзнувшей у «Польской кофейни» уже больше четверти часа, морозный воздух успел освежить ее лицо. Однако Елена Павловна подняла вуалетку, взяла за руки новую знакомую и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Софья Петровна, вы плакали?

— Нет, нет… дети рано разбудили, не выспалась… — Софья Петровна совсем не умела врать и засмущалась.

— Вот что, — решительно сказала Студзитская, — сейчас пойдемте, выпьем шоколаду, а потом погуляем, и вы расскажете мне все, что с вами случилось.

Софья Петровна попыталась объяснить, что она вынуждена откланяться и немедленно возвращаться домой. Ей и так чудом удалось вырваться от Глафиры, которая решительно не отпускала ее. Пришлось поплакать и дать клятву, что она добежит до кафе только для того, чтобы извиниться и сразу вернется обратно.

Но вместо заготовленных по дороге объяснений Софья Петровна пробормотала что-то невнятное.

Студзитская опустила вуалетку, подхватила подругу за локоть и, не слушая возражений, решительно повела в кафе.

Елена Павловна вновь выбрала самый дальний от окон столик. Она заявила, что в этот раз ее черед угощать, и заказала к горячему шоколаду дюжину воздушных птифуров.

— Дорогая, чем я могу помочь? Все, что в моих силах, я сделаю!

Студзитская говорила с таким искренним жаром и дружелюбием, что Софья Петровна испытала непреодолимое желание излить душу.

Принесли шоколад и пирожные. От волнения госпожа Ванзарова и не заметила, как съела три птифура и большими глотками осушила чашку. При этом она успела полушепотом рассказать супруге чиновника особых поручений Ревельской сыскной полиции о страшной угрозе, которая прозвучала из телефонного аппарата.

Елена Павловна, казалось, была сильно озадачена.

— А вы уверены, что угрозы предназначались именно вам, а не вашему мужу? — с нескрываемым сомнением в голосе спросила она.

— В том-то и дело! Это неслыханная дерзость! Как вы думаете, что мне делать? Может, это глупая шутка?

Студзитская на мгновение задумалась.

— Вы не интересовались, ваш муж не ведет, случайно, какое-нибудь опасное дело?

— Что вы! Он никогда не говорит дома о своих делах. Да и я бы не стала задавать такие вопросы. — Софья Петровна взяла еще одно пирожное и вдруг заметила, что на правой руке знакомой нет обручального кольца.

— А почему вы не носите… — и Софья Петровна запнулась.

Студзитская вздрогнула, как будто очнулась от глубокого сна:

— В Ревеле другие обычаи, — засмеялась она. — У них принято носить кольцо на левой руке, а мне это не нравится… И вас сильно напугал этот звонок?

— Очень! — искренне призналась Софья Петровна. — Кухарка с трудом отпустила меня из дому. Так что вы думаете, эта угроза опасна?

— А что на это сказал ваш муж? — ответила вопросом на вопрос Студзитская.

— Он сказал, чтобы мы не выходили дня два или три, пока он не найдет того, кто телефонировал.

— И как же он позволил, чтобы семье полицейского угрожали?

— Вот именно! — в сердцах согласилась госпожа Ванзарова. — Со вчерашнего дня я просто не нахожу себе места!

Студзитская аккуратно промокнула салфеткой уголки губ.

— Дорогая моя! — сказала она нежно. — Вам следует совершенно успокоиться. Ваша нервозность может передаться детям. Я совершенно уверена, что вам ничего не угрожает. У меня хорошо развита интуиция, и я готова в этом поклясться!

Эти слова подействовали на Софью Петровну как самое лучшее успокоительное. Она с облегчением вздохнула, благодарно улыбнулась и с удовольствием съела еще один птифур.

— Спасибо, Елена Павловна! Я вам верю! Как хорошо, что мы встретились!

— А кстати, Софья Петровна, вы не забыли о причине нашей встречи?

И Студзитская вынула из сумочки туго свернутый фунтик.

Софья Петровна всплеснула руками. Ну, конечно! Она же должна приготовить сегодня праздничный обед! Она совсем забыла послать Глафиру за окороком! Это — катастрофа! Она дурная, неумелая хозяйка! Как стыдно!

Но Студзитская быстро успокоила новую подругу. Она сказала, что бенгальскую смесь можно использовать с любым мясным блюдом. Результат будет все равно изумительным. Даже если кухарка уже состряпала обед, достаточно перед подачей на стол посыпать мясо специями.

Софья Петровна благоговейно приняла кулечек вощеной бумаги и осторожно понюхала. Пахло каким-то восточным ароматом, загадочным и волнующим. Она подумала, что няня, наверно, уже с ума сходит от страха. Надо срочно бежать обратно.

Госпожа Ванзарова заторопилась. Она искренне поблагодарила Елену Павловну за чудесный подарок и пообещала принести ей в следующий раз какой-нибудь гостинец. Дамы трогательно расцеловались.

— Дорогая, непременно сегодня попробуйте бенгальскую смесь! Не жалейте весь фунтик! Если понравится, принесу еще! И главное, пригласите за стол всю семью! — нежно проворковала Елена Павловна.

— Непременно! И знаете что… — вдруг сказала Софья Петровна. — Завтра здесь в это время я опять хочу с вами свидеться!

— Завтра? — с легким удивлением спросила Студзитская. — Хорошо… Пусть будет завтра…

— Чудесно! А я расскажу, каким получился обед! — восторженно заявила Софья Петровна.

— И обязательно расскажите, понравился ли он господину Ванзарову! — добавила Елена Павловна.

Софье Петровне на миг показалось, что ее подруга как-то странно улыбнулась. Но неприятное наваждение тут же исчезло.

8

В вагончике конки Лебедев влил в рот даме какую-то жидкость. Подоспевший Родион Георгиевич с облегчением увидел, что подозреваемая у них в руках. Теперь-то она точно не выпрыгнет в форточку, не умчится на тройке и не исчезнет от филерской слежки. Барышня совершенно обессилена и выглядит так же, как и Дэнис Браун.

Лебедев предложил отвезти пойманную в ближайший Второй участок Васильевской части, но Ванзаров приказал ехать сразу на Офицерскую, в управление сыска. Он помнил приказ: соблюдать особую осторожность. На бдительность городовых сыщик надеялся слабо. Он больше доверял хватке ротмистра.

В пролетке барышня потеряла сознание. Лебедев шлепал ее по щекам и кричал извозчику, чтобы тот гнал во весь дух. Но в кабинете сыщика задержанная пришла в себя. Когда Джуранский, усадив ее на стул, расстегнул ей полушубок, дама поморгала глазами и облизнула засохшие губы.

— Кто вы? — еле слышно спросила она, глядя на то, как Лебедев размешивает в стакане белый порошок.

— Я — ваш искренний поклонник, сударыня! — эксперт, придерживая девушку за подбородок, еще раз заставил выпить лекарство. — Некоторым образом, я восхищаюсь вашими способностями. И не я один. Мой коллега, господин Ванзаров, просто горит желанием с вами пообщаться.

Незнакомка повернула голову. Сыщик уже сидел за своим столом и бесцеремонно рылся в ее сумочке.

К своему глубокому разочарованию, Родион Георгиевич не нашел там ни оружия, ни хрустального пузырька, ни записной книжки. Только три мятые сотенные купюры. Теперь коллежскому советнику оставалось принять важное решение: либо немедленно сообщить, что удалось задержать беглянку, либо на свой страх и риск провести допрос и узнать, кто убил Марию Ланге и профессора Серебрякова. Ванзарову приказали ни о чем не расспрашивать задержанную. Но сыщик ни секунды не сомневался: как только дама попадет в лапы политической полиции, он ее уже никогда не увидит.

Лекарство Лебедева начало действовать, и на щеках девушки появился румянец.

Ванзаров решился.

— Познакомьтесь, господа! — он достал маленькую фотокарточку. — Уварова Надежда Петровна, двадцати трех лет отроду, бывшая слушательница Бестужевских курсов. Прячет свою красоту под черной вуалью. Умеет великолепно уходить от филерского наблюдения. Место проживания — неизвестно. Секретный агент Особого отдела полиции по кличке Диана.

— Что вы сказали? — дрогнувшим голосом спросила Уварова.

— То, что слышали, сударыня! Кстати, господа, забыл добавить: наша гостья хладнокровно убила офицера полиции.

— О-о-о! — с восхищением произнес Лебедев. — Я же говорю: талант! Истинный талант!

Уварова опустила голову.

— Вы ошибаетесь! — тихо произнесла она.

— И в чем же, позвольте спросить? — Ванзаров откинулся на спинку кресла. — Не вы ли воткнули спицы в горло вашего полицейского опекуна?! Не вы ли отравили Марию Ланге? А не вы утопили профессора Серебрякова?

Уварова закрыла лицо руками и зарыдала. Она беззвучно вздрагивала всем телом.

Истерика закончилась так же неожиданно, как началась.

— Хорошо, — сказала Уварова зло и решительно. — Мне уже все равно! Они обманули меня!

— Кто они? — мягко спросил Родион Георгиевич.

— Я думала, что работаю на «охранку», а оказалось, что со мной играл в прятки какой-то жалкий Особый отдел полиции! Как я ошиблась! — с горечью крикнула Уварова.

Лебедев и Ванзарова переглянулись. Дама явно имела искаженное представление о политическом сыске.

— Я не хотела убивать офицера. Это была самозащита. Я боролась за свою жизнь. И только.

— Готов поверить, что вы защищались. — Ванзаров встал и, обойдя вокруг стола, сел напротив девушки. — Скажу честно: хотелось бы услышать от вас правду о других убийствах.

На лице Уваровой он не заметил ни тени испуга.

— Я не имею никакого отношения к гибели Марии и Александра Владимировича, — спокойно заявила барышня.

— Позвольте вам не поверить, — грустно сказал Ванзаров.

— Как хотите, — равнодушно парировала Уварова. — Но я не причастна к их смерти.

— А кто же тогда причастен?

— Не знаю, — Уварова потерла виски. — Для меня это был страшный удар.

Весь опыт ведения допросов говорил Родиону Георгиевичу, что задержанная не врет. Он чувствовал это. Но поверить — не мог!

— Надежда Петровна, что вы делали вечером 30 декабря?

— Я пришла к профессору, как обычно, в шестом часу, — медленно проговорила Уварова. — Накрыла чай, мы посидели. Потом профессору стало нехорошо, и я ушла. Мария оставалась в квартире и сказала, что заночует. Она не хотела оставлять Александра Владимировича одного в таком состоянии. На следующий день я приехала к Серебрякову и застала его в страшной истерике. Он рассказал, что Марию утром нашли на улице, завязанную в скатерть. Профессор не знал, как это случилось. Он выпил лекарства и лег спать. Выйдя из дома, я заметила филеров и решила от них избавиться. Вот и все.

— Кто убил Марию? — быстро спросил Ванзаров.

— Даже представить себе не могу! — искренне ответила Уварова. — Это совершенно бессмысленное преступление. Мария ведь была… совершенно безобидным существом. Мы были дружны.

Девушка потерла покрасневшие глаза.

Родион Георгиевич прекрасно помнил, как профессор на смертном одре уверял, что вечером накануне убийства, кроме Марии, в квартире никого не было. А теперь выясняется, что Уварова приходила к Серебрякову. Зачем она это сказала? Ведь такое признание свидетельствует против нее.

9

Ванзаров посмотрел на Джуранского. Прямодушный Мечислав Николаевич, кажется, пребывал в полном смятении. Если барышня призналась в убийстве офицера, то почему бы ей так же честно не взять на себя смерть Ланге?

Лебедев, пощипывая бородку, пристально смотрел на задержанную. Судя по всему, Аполлон Григорьевич склонялся к мысли, что Уварова невиновна в убийстве Ланге.

Видя, в каком состоянии пребывают его коллеги, сыщик решил вытащить единственный козырь. Он достал групповой снимок с профессором.

— Может быть, эта дама убила обоих? — жестко спросил он, показывая на Ланскую.

— А откуда у вас… — Уварова оборвала себя на полуслове.

— Сохранился бракованный отпечаток… Кстати, а кто была та дама в вуали, что выкупила в ателье негатив?

Уварова помолчала и ответила:

— Это была Ольга…

— Так, значит, я прав в отношении… Ольги Ланской? Это она убила обоих? — продолжил сыщик.

Ванзаров успел заметить, как удивился Джуранский. Ротмистр и представить не мог, что его начальник, оказывается, знает имя загадочной дамы.

— Ольга не могла убить Марию, она на это не способна, — тихо проговорила Уварова.

— Тогда выходит, вы и только вы лишили жизни гермафродита, выкрали у нее из кармана ключ, затем, выждав два дня, пробрались ночью в квартиру профессора, отвели Серебрякова к проруби и столкнули в воду.

Уварова, поджав губы, молчала. Она сцепила пальцы с такой силой, что они мелко задрожали.

Ванзаров терпеливо ждал. Пауза затягивалась.

— Утром третьего января я ехала к профессору, чтобы поговорить с ним о похоронах Марии… — глухо начала Уварова. — Проезжая по Тучковой набережной, я случайно заметила на льду тело. Не знаю почему, я приказала извозчику остановиться. Мне показалось, что это — Серебряков. Тут же я увидела двух полицейских, которые спешили к проруби. Я помчалась домой, переоделась и решила любой ценой узнать, что с профессором. Я вбежала в полицейский участок, разыграв сумасшедшую, и увидела бездыханное тело. Я все поняла и убежала… Никакого ключа у Марии я не брала.

— Значит, увидев тело профессора, вы решили, что он мертв? — задумчиво спросил Ванзаров.

— Да…

— И что вы предприняли дальше?

— Я поехала… нашла Ольгу и все рассказала ей.

— И она, так же как и вы, не имела ни малейшего понятия, кто мог убить профессора? — доверительно спросил Ванзаров.

— Ольга просто потеряла дар речи. Она не могла поверить моим словам и порывалась сама поехать в участок. Я еле удержала ее от этого поступка.

Родион Георгиевич внимательно следил за ее глазами.

— Я вполне допускаю искреннее огорчение госпожи Ланской, — кивнул сыщик. — Ведь у вас заканчивался особый состав, изобретенный профессором. Травить новых богатых мужчин было уже нечем. Ведь так, Варвара Савская?

— Какая Варвара? Я не понимаю, о чем вы… — выкрикнула Уварова.

— В номере меблированных комнат «Сан-Ремо», представившись Варварой и Еленой Савскими, вместе с Ольгой Ланской, вы опоили наркотическим средством сотрудника английского посольства господина Брауна, затем купца второй гильдии Эдуарда Севиера, затем наследника пивной империи Ричарда Эбсворта и еще бог знает кого!

— Я не знаю никакого Брауна, я никого не поила, это бред! — упрямо повторила Надежда.

— Результат таков… — словно не слыша, продолжил Ванзаров. — Севиер умер второго января, а господин Браун держится только благодаря средству господина Лебедева. Что же касается Эбсворта…

— Я не знаю никакого Эбсворта! — на грани истерики выкрикнула Уварова.

— Вот как! — иронично удивился Ванзаров. — Ну, пусть тогда и это останется на вашей совести! Дело-то в том, Надежда, что профессор был еще некоторое время жив. Перед своей кончиной он обвинил именно вас…

— Все это полный абсурд! — спокойно сказала Уварова.

— Кто из вас оставил записку в «Сан-Ремо», что чемоданы изымаются сыскной полицией? — перебил Ванзаров.

Родиону Георгиевичу показалось, что простой вопрос привел Надежду в некоторую растерянность.

— Эту шутку придумала Ольга, — еле слышно, наконец, ответила она.

— А на даче профессора представилась городовому моим сотрудником тоже она?

Уварова молча кивнула.

— А вчера господин Джуранский четыре раза не попал, слава Богу, тоже в нее?

Уварова удивленно взглянула на сыщика, но опять кивнула и опустила глаза.

Родион Георгиевич понял, что разговор пора заканчивать. Нужно телефонировать Макарову. В сыскной полиции могут быть глаза и уши заведующего Особым отделом, и тогда Ванзарову точно не поздоровится. Но осталось самое главное.

— Ланская на даче Серебрякова искала запасы наркотической отравы, называемой сома? Не так ли?

— Не надо говорить о вещах, о силе которых вы не имеете ни малейшего представления! — с неожиданной решимостью произнесла Уварова.

— Так, может быть, просветите нас на этот счет…

— Сома — великий, самый величайший бог из всех богов! — чеканя каждое слово, проговорила Уварова. — Он пришел, чтобы дать людям счастье!

Лебедев незаметно толкнул Ванзарова в бок.

— Вы должны посвятить нас! — спокойно попросил Ванзаров. — Поверьте, это в ваших интересах.

— Хорошо, — прошептала Уварова. — Я расскажу…

10

ПОКАЗАНИЯ

УВАРОВОЙ НАДЕЖДЫ ПЕТРОВНЫ,

ДАННЫЕ ЕЮ ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ

Р. Г. ВАНЗАРОВУ (БЕЗ ВЕДЕНИЯ ПРОТОКОЛА)

«По просьбе моего руководителя — Жбачинского — я познакомилась с Серебряковым на Бестужевских курсах, где он читал лекции на словесно-историческом факультете. Я быстро нашла с профессором общий язык. Мы часто говорили на темы, касающиеся положения народа.

Чуть больше двух недель назад, кажется 19 декабря, профессор пригласил меня вечером к себе и представил своей новой знакомой. Ее звали Ольга Ланская. С Марией Ланге мы были знакомы давно, так как я уже месяца три бывала в доме Серебрякова.

В этот вечер профессор был особенно взволнован и находился в приподнятом настроении. Как обычно, он пригласил нас в маленькую гостиную, в которой был накрыт чай на четверых. Свою глухонемую кухарку он выгнал из комнаты. Когда мы расселись, профессор неожиданно сказал:

«Друзья мои, сегодня я могу заявить определенно: те, кто пошел путем метания бомб и террора, только зря погубили свои молодые жизни. А ведь они могли принести пользу России!»

Я спросила, что профессор предлагает взамен.

«Мы пойдем другим путем! — восторженно сказал он. — Я всегда понимал свободу в истинном, платоновском смысле. Свобода — это власть над жизнью! Так говорил великий грек. И я готов своей кровью трижды подписаться под этим. Я, как великий доктор Фауст, дерзну совершить невозможное и возродить великую силу древности! Мы дадим народу новую веру!»

Я спросила, не марксизм ли профессор имеет в виду?

«Марксизм — это пресный хлеб, испеченный скучными немецкими профессорами! — ответил Серебряков и вынул из кармана жилетки хрустальный флакончик, в котором переливалась изумрудная жидкость. — Вот! Новый бог, новое причастие и реальное чудо, которое сразу увидит каждый причастившийся. Это — сома!»

Мы попросили профессора объясниться. Серебряков стал рассказывать, все более оживляясь:

«В древнем ведическом культе, наряду с богами Агни, Индра и Варуна, существовал бог Сома. Это поистине великий, нет, величайший бог! Арии считали его царем мира, богом над всеми богами, господином неба и первым творцом. Он создал небо и землю. Он владыка и творец всего сущего. Он самец и самка, он бык и космический Эрос. Он заставляет сиять солнце, приносит богатство, дает счастье, жизненную силу, приходит на помощь, награждает певцов и побеждает болезни. Тем, кто почитает его, он дарит боевые колесницы, коней, золото и тысячу даров. Он бог-олицетворение Луны! Он известен под разными именами.

Древние египтяне называли его Хонсу или Неферхотеп. Этот бог-врачеватель изображался в виде юноши с серпом и диском луны. Вавилоняне называли его Сином — повелителем человеческой судьбы. У китайцев он превратился в богиню Си Ванму, у которой хранился эликсир бессмертия. В Халдее его называли Нэбо — лунным богом сокровенной мудрости. Персы называли его Хаомой, и ему поклонялся сам Заратустра. В Греции он становится Гекатой, владычицей судеб земли и моря.

Но подлинный Сома — это божественная троица: Луна, божество и одноименный напиток! Именно он придет на смену обветшавшему христианству. Сома — это новая религия! Это новая вера, которая будет доступна каждому мужику! Это новое причастие, приняв которое человек сразу почувствует в себе бога. И мы будем первосвященниками! Народ упадет к нашим ногам! И все это потому, что я по древним текстам «Ригведы» расшифровал секрет приготовления божественного напитка. Он перед вами!»

Профессор показал нам хрустальный флакончик. Я с трепетом посмотрела на зеленую жидкость. Ольга заинтересовалась рецептом.

«Древние жрецы приготовляли его из стебля легендарного растения сомы, — ответил профессор. — Согласно приданию, сому принес с небес орел. Многие пытались отыскать растение, но так и не смогли этого сделать. Я подробно изучил тексты и понял, что растение сома всего лишь метафора. Я долго подбирал и смешивал растительные компоненты, пока не нашел точный состав. Кстати, в текстах сказано, что стебли сомы надо перетирать каменными жерновами и процеживать через мех овечьих шкур. Все это я научился делать!»

Я не знала, что и сказать. Но неожиданно Ольга скептически заявила:

«Все это интересно, но какое отношение имеет сома к освобождению России от гнета? Вы хотите заставить мужика вместо икон поклоняться луне? У вас мало шансов. Наш мужик ночью спит или пьянствует, так что до луны ему дела нет. В лучшем случае, на луну воют волки».

Профессор был так возбужден, что пропустил мимо ушей эти слова. Он положил пузырек в кармашек жилетки и победно улыбнулся:

«Божественный нектар сомы дарил богам ариев бессмертие. Жрецы, вкусившие сому, исцелялись от болезней, открывали ясность ума, равную богам, и получали силу, способную победить армаду врагов. Вот что таится в этом напитке! Это подлинный эликсир жизни! Это ребис — философский камень нашего времени!»

Я спросила, как же профессор собирается приобщить народ к соме? Серебряков уверенно ответил: «Как и должно быть в новой религии — через причастие! Я все продумал. Все случится неожиданно! Бог Сома возродится, чтобы править новым, счастливым миром!»

Ольга с живым интересом попросила Серебрякова поделиться своими планами. Профессор с жаром начал:

«Если капнуть в каждый бидон хоть каплю сомы, ее действие будет в каждой чашке молока, в каждой чашке чая и даже в каждой тарелке каши, которую дают утром детям. Но особенно сильно действие сомы проявляется в вине или пиве. Вы представляете, как просто и великолепно будет восхождение этой религии! Люди, испив молока, пива или вина ощутят в душе неведомый порыв счастья. Они захотят получать его вновь и вновь. И тогда появимся мы. Мы скажем, что это — желание увидеть истинного бога Сому! Толпы паломников потекут в новые храмы Сомы, в которых можно будет получить заветный глоток причастия и ощутить божественный огонь радости! Какое грандиозное будущее ожидает нас!»

Профессор вошел в исступление. Его лицо горело, по щекам текли слезы. Этот человек свято уверовал в свое предназначение. Серебряков кричал:

«Мы дадим России новый путь! Монархия склонит колени перед Сомой! Народ будет свободен! Россия поведет за собой весь мир, потому что сила Сомы непобедима. Храмы возрожденного божества возникнут на месте мерзких лжехрамов всех религий. Народы объединятся в новой религии, и на земле наступит рай без войн и угнетения. Потому что каждый сможет получить глоток божественного причастия, открывающего прямо здесь и сейчас ворота счастья!»

Я испугалась, что от возбуждения старого профессора хватит удар, и попросила его сесть. Мы с Марией были поражены услышанным. Лишь Ольга сохраняла спокойствие. Она сказала:

«Все это заманчиво, но меня смущает одно. Вы уверены, что сомы хватит абсолютно всем и не начнутся новые войны за обладание ею?»

Профессор вытер вспотевшее лицо и ответил:

«Гениальность моего открытия заключается в том, что напиток можно приготовить буквально на любой кухне! Мне удалось изготовить сому из обычных растений! Перед питьем надо лишь добавить молока с медом».

Я спросила, собирается ли профессор раскрыть свой рецепт.

«Конечно, — ответил мне Серебряков. — Рецепт сомы будет известен всем. Но это случится не раньше, чем люди придут в новые храмы Сомы и в мире установится вечный мир и процветание. О, я вижу, как прекрасен будет этот мир! Что же касается вас, то вы должны принять самое важное решение в своей жизни: или идете за мной и принимаете сому, или отходите в сторону. Иного пути нет».

Я почувствовала страх, но решила себя не выдавать.

ВОПРОС: Что означает знак пентакля, который был у Серебрякова и Марии Ланге?

Серебряков объяснил, что символом возрожденного лунного бога станет треугольник, обращенный углом вверх. Он пояснил:

«Этот символ мы одолжим у старой религии и вдохнем в него новый смысл. В христианстве треугольник — символ троицы, а у нас он будет означать триединого Сому. К тому же в индийской традиции — это символ созидательной мужской силы. Также это символ жизни, огня, жара, любви, истины, мудрости. В мистической традиции Луна всегда обозначалась символом треугольника».

Ольга неожиданно засмеялась и сказала:

«Мне кажется, что символ новой религии уж больно прост. Ну что такое треугольник? Какая-то детская игрушка. Мужик не будет поклоняться геометрической фигуре».

Профессор раздраженно ответил:

«У меня блестяще развито то чувство, которое греки называли калокагатия, то есть способность избирать наилучшее. Треугольник, только треугольник станет побеждающим символом бога Сомы!»

Ольга глянула в окно. Я невольно посмотрела за ее взглядом и увидела, что в доме напротив горит рождественская елка, украшенная вифлеемской звездой. Ланская усмехнулась и сказала:

«А почему бы, профессор, нам не взять символом звезду?»

Профессор уже собрался возразить, но вдруг замер, видимо пораженный новой идеей. Он схватился за голову, вскочил, стал бегать по комнате и кричать:

«Как же я не понял! Ну, конечно, пятиконечная звезда! Символ Фауста! Пентакль, пентальфа, пентаграмма, древнейший христианский символ, который символизирует пять чувств и троицу, бесконечный узел и печать Соломона! И к тому же пентаграмма составлена из пяти треугольников, каждый из которых символизирует Сому! Это гениально!»

Ольга сама не ожидала такой реакции Серебрякова. Я не поняла, почему профессор пришел в такое возбуждение. Но он продолжал тараторить:

«Пентаграмма объединяет старую и новую религии! Пентакль — это знак всемогущества и духовного самоконтроля! Символом нового мира и новой религии будет пентакль — пятиконечная звезда! Именно звезда! Звезда поведет к новому миру радости и всеобщего братства, где не будет зла и угнетения, где люди будут братьями, потому что каждому достанется глоток сомы! Не будет больше преступников, полиции, армии и государств! Все будут объединены звездой Сомой! Я вижу огромные толпы на площадях всех городов мира, поющие гимны, восхваляющие всеобщее братство и Сому! И все это под сенью пятиконечной звезды! Боже, как это прекрасно! Ольга, вы даже не представляете, что сделали для будущего мира!»

На глазах профессора блестели слезы. Он промолвил:

«Звезда сметет все обветшавшие символы, все эти кресты и прочее! Теперь я уверен, что Сома победит и в России, и в мире! Но пока все это должно храниться в глубокой тайне! Поклянитесь!»

Мы дали обет сохранить тайну».

11

Лебедев и Джуранский пребывали в глубокой задумчивости. Видимо, рассказ произвел на них впечатление.

— Надежда, а что было потом? — осторожно спросил сыщик.

Девушка вздрогнула, словно очнулась от забытья.

— Они приняли сому… Я видела, что с профессором и Марией творится что-то неладное. Только Ольга чувствовала себя хорошо.

— А вы? — тихо спросил Ванзаров.

— Светлый бог Сома пришел и ко мне… — как-то странно проговорила Уварова.

— Когда у профессора и Марии появились пентакли?

— Не знаю…

— У вас он есть?

Уварова отрицательно покачала головой.

— А у госпожи Ланской? — спрашивал сыщик.

— Я никогда не видела ее в открытом платье.

Родион Георгиевич заметил, что Уварова бледнеет. Кажется, действие порошка Лебедева заканчивалось. Сейчас ее вновь скрутит неведомая болезнь, которую возрожденный бог Сома подарил каждому почитателю. Или профессор что-то перепутал в древних текстах?

— Надежда Петровна, как вы узнали, что следствие по делу профессора веду именно я? — спросил Ванзаров.

— А с чего вы взяли, что я узнала? — ответила Уварова вопросом на вопрос.

— Но ведь это вы дважды телефонировали мне с угрозами? — Ванзаров решил идти до конца и не обращать внимания на удивление Джуранского и Лебедева.

Уварова подняла на сыщика глаза.

— Господин полицейский, не говорите глупостей! Я и имени вашего не знаю… — пробормотала она и охнула, не выдержав приступа боли.

— Родион Георгиевич, нельзя давать лекарство, надо подождать хотя бы два часа! — прошептал Лебедев.

— Ну хорошо, оставим это… — сказал Ванзаров с тяжким вздохом. — У меня, Надежда Петровна, последний вопрос: подскажите, где находится госпожа Ланская?

Скорчившись от боли, Уварова отрицательно замотала головой.

— Вы можете пытать меня каленым железом, но я никогда не выдам полиции своего… — но договорить она не смогла.

Сыщик крутанул ручку, поднял рожок телефонного аппарата и назвал барышне на городском коммутаторе секретный номер заведующего Особым отделом.

Видя, что Уваровой стало совсем плохо, Лебедев не выдержал и смешал с водой еще одну порцию белых порошков. Джуранский, не теряя бдительности, подвинул стул и устроился за спиной арестованной.

Макаров долго не отвечал. Родион Георгиевич собрался уже повесить трубку, как вдруг в глубине черного рожка что-то щелкнуло.

— У аппарата, — сказал мрачный голос.

— Здравствуйте, Николай Александрович, это Ванзаров.

— В чем дело?

— Тот, кто вас интересует, находится у меня в кабинете и…

— Немедленно выезжаю! — перебил статский советник.

12

Не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась, и в кабинет Ванзарова влетел Макаров, за которым следовало трое господ в одинаковых пальто.

Заведующий Особым отделом сразу шагнул к Уваровой. Надежда только-только пришла в себя, порошок Лебедева еще не успел полностью подействовать, и она смотрела на Макарова мутными глазами.

— Что с ней? — резко спросил Макаров.

— Сильное наркотическое опьянение, — ответил эксперт, собирая походный чемоданчик.

— Она сможет отвечать на вопросы? — встревожился Макаров.

— Какое-то время сможет. — Лебедев защелкнул замочки чемоданчика. — Я, Родион Георгиевич, не прощаюсь, посижу в кабинете Мечислава Николаевича.

Эксперт вышел, демонстративно громко хлопнув дверью. Между тем один из одинаковых господ занял место у вешалки, перекрывая выход, второй — у стола Ванзарова, держась чуть сзади Макарова, а третий, бесцеремонно отпихнув Джуранского, встал за спиной Уваровой.

— Посторонних прошу выйти! — покосился заведующий Особым отделом на непонятливого ротмистра.

— Мечислав Николаевич, пожалуйста, навестите Курочкина! — как можно мягче попросил Ванзаров.

Джуранский резко кивнул и выскочил из кабинета.

— Мне тоже выйти? — мирно спросил сыщик, собирая со стола бумаги в докладную папку и незаметно пряча дерзкую записку Ланской.

— Останьтесь… — Макаров схватил стул и сел так близко к Уваровой, что задел ее колени.

Взгляд девушки прояснился. Она осмысленно вглядывалась в особиста.

— Пожаловала матерая ищейка! — выдавила из себя Уварова и улыбнулась.

— Где нашли? — проговорил Макаров, неотрывно разглядывая арестованную.

— В «Черной Башне» — спокойно ответил Ванзаров.

— Где?!!

— Модный салон курения опия некоего Ивана Богородова на Седьмой линии.

— И что она там делала?

— Хотела купить опий. Но у хозяина кончился запас… — Родион Георгиевич излишне нервно подправил усы. — И госпожа Уварова отправилась в аптеку Пеля за морфием. Но благодаря ротмистру Джуранскому подозреваемая была задержана в вагоне конки.

— Оказывала сопротивление?

— Госпожа Уварова не в состоянии была даже сидеть, и господину Лебедеву пришлось оказать первую помощь прямо на месте.

— Она приняла опий?

— Боюсь, что опием здесь не обошлось… — проговорился Родион Георгиевич.

Макаров резко повернулся и в упор посмотрел на сыщика.

— Вы ее уже допрашивали? — с холодной угрозой спросил статский советник.

— Нет, нет, Николай Александрович! — отмахнулся Ванзаров. — Во-первых, дама в таком состоянии, что еле ворочает языком. А во-вторых, я же помню вашу просьбу! Вот ее вещи…

Сыщик показал на дамскую сумочку. Ее тут же схватил агент, который держался за спиной Макарова.

— Лебедев приводил барышню в чувство, а ротмистр обеспечил повышенные меры безопасности… — продолжил Ванзаров. — В соответствии с вашими инструкциями.

— Хорошо, главное, что мы ее поймали! — сказал статский советник, поднимаясь. — Доставим к нам, там и в чувство приведем, и говорить научим.

Агент, стоявший за спиной Уваровой, резко поднял девушку. Она не смогла устоять и повисла беспомощным кулем у него на руках.

— Она не сможет идти сама, — Ванзаров старался, чтобы в его голосе случайно не проявилась нотка жалости. — Ротмистру пришлось нести ее на руках.

Агент швырнул Уварову обратно на стул и брезгливо отряхнул пальто.

— Вот, значит, как! А офицеров убивать — сил хватает! — медленно протянул Макаров и вдруг с размаху влепил Уваровой пощечину. — Встать! Ты у меня вприпрыжку побежишь!

Статский советник хлестал девушку, не снимая перчаток. Шлепки получались тихими, но сильными. Уварову мотало из стороны в сторону, и, если бы ее не удерживал агент, она свалилась бы на пол после первого удара. Макаров бил с оттяжкой, явно получая удовольствие.

Сыщик совершенно растерялся. Он знал, что в Особом отделе не брезговали никакими методами. Но то, что он увидел сейчас, казалось средневековой дикостью.

— Встать! — вновь приказал заведующий Особым отделом.

Уварова каким-то чудом медленно поднялась сама, выпрямилась и посмотрела в лицо мучителю.

— Пошла!

Уварова качнулась и сделала шаг к Макарову.

— Вы думаете, что пытками остановите борьбу народа за свободу? — Она хрипло засмеялась. — Скоро ты узнаешь, как ошибался, полицейский!

— О, заговорила! — Макаров улыбнулся. — Хотите прочитать революционную речь? Я предоставляю вам для этого отдельную камеру! Пошла вперед!

Уварова послушно сделала еще один шаг, находясь от особиста на расстоянии вытянутой руки.

— Отмщение близится! Будь ты проклят, палач! — крикнула Уварова и неожиданно сунула руку под распахнутый полушубок.

Блеснуло лезвие финки.

Статский советник среагировал молниеносно. Он умело отпрянул в сторону, и нож лишь чиркнул по обшлагу его пальто. По инерции Уварова полетела вперед, уткнулась плечом в живот Макарова, оттолкнулась и вновь занесла руку для удара.

Родион Георгиевич еще подумал, что Надежда совсем не умеет работать ножом. Любой мужик на ее месте пырнул бы Макарова, и дело с концом…

Оглушающе грохнул выстрел.

Уварова неестественно замерла с занесенным ножом. Агент, который стоял за Макаровым, знал свое дело. Пуля прошила девушку насквозь. Но Уварова еще пыталась нанести удар, хотя Макаров уже отпрыгнул к стене, а жизнь вытекала жирным пятном крови на ее блузке.

Надежда качнулась, выронила нож и кулем свалилась на пол.

Прошло не более двух секунд.

Родион Георгиевич очнулся.

От удара дверь распахнулась так, что чуть не слетела с петель. В кабинет ворвался Джуранский. Ротмистр выставил руку с наганом, не зная в кого стрелять.

Сыщик среагировал первым.

— Ротмистр, смирно! — рявкнул он.

Джуранский вздрогнул и посмотрел на своего начальника.

— Что происходит? — глухо спросил он.

— Все в порядке! Господам из Особого отдела пришлось стрелять.

В дверях появились встревоженные чиновники сыскной полиции. Среди них уже толкался Лебедев.

— Господа, все в порядке, прошу расходиться! — громко и четко крикнул Ванзаров.

Джуранский снял боек с огневого положения, опустил наган и сунул в кобуру под пиджаком. Он с удивлением рассматривал тело девушки, скорчившееся на полу.

Макаров не подал вида, что происшествие его хоть как-то коснулось, и быстро отдавал команды. Двое агентов подняли тело и поволокли из кабинета. Агент, стрелявший в Уварову, спрятал в карман финку и вышел вслед за напарниками.

Статский советник ледяным тоном приказал Джуранскому закрыть за собой дверь.

13

— Родион Георгиевич, я прекрасно осведомлен о вашей нелюбви к особым методам работы… — жестко сказал заведующий Особым отделом. — Поэтому должен кое на что открыть вам глаза. Барышня, которую вам наверняка сейчас жалко, никакая не Надежда Уварова, а Фаина Бронштейн…

Макаров сделал паузу, отбил пальцами по столу нервную дробь и продолжил:

— Как выяснилось, она член боевого крыла революционной еврейской организации «Бунд». Приехала из Вильно. Эти молодчики — отъявленные убийцы. Они назвали свою боевую группу «Моссада» и намереваются уничтожить высших чиновников империи. Судя по всему, у барышни было задание внедриться в «охранку», чтобы выявить агентов. Надо сказать, это ей почти удалось. Но я исправил ошибку моего сотрудника. Вот так!

Сыщик слушал безжалостного коллегу и понимал, что все его, Ванзарова, предположения о невиновности Уваровой — Бронштейн на самом деле могут быть ошибкой. Надежда, или Фаина, могла с легкостью позвонить к нему домой и с легкостью расправиться с Марией Ланге и профессором. Но теперь уже все равно! Даже если она и убийца, то унесла эту тайну с собой. Остался последний шанс. Нужно во чтобы то ни стало найти Ланскую.

— Я все понял, — медленно выговорил Ванзаров, думая совсем о другом.

— Вот и отлично! — Макаров протянул руку. — Прошу фотографию.

Ванзаров безропотно отдал уже ненужный кусочек картона.

— А теперь, Родион Георгиевич, дело!

— Какое дело? — искренне не понял сыщик.

— Дело профессора Серебрякова! — Макаров понизил голос. — Это приказ. Надеюсь, вы понимаете, что я могу обратиться к вашему начальнику, господину Филиппову? Но мы обойдемся без лишней канители. Вы же человек разумный!

Ванзаров открыл ящик стола, вынул тоненькую папку и протянул Макарову. В ней не было ничего интересного. Обычный набор заключений экспертизы о вскрытии тела, протоколы пристава и прочие малозначимые бумаги. Протокол допроса Дэниса Брауна и отчет о филерском наблюдении Родион Георгиевич предусмотрительно хранил отдельно. То есть в папке дела Марии Ланге.

— Это все? — строго спросил статский советник.

— Все, — соврал Ванзаров, зная, что у него в кармане притаилась и самая главная улика: фотография Серебрякова с барышнями.

Макаров пошел к двери и, уже взявшись за ручку, остановился, повернувшись к сыщику:

— Надеюсь, господин коллежский советник, вы понимаете, что нет никакого профессора Серебрякова. И барышни Уваровой нет, и никогда не было. Поэтому, с этой минуты, вы больше не проводите следственных действий. Вы обо всем забываете. Это я могу обещать и вам. Всего доброго!

14

После ухода Макарова Родион Георгиевич смог вздохнуть с облегчением. Неожиданно просто он отделался от одного грозного кредитора. То, что ему запретили расследовать дело профессора, сыщика волновало мало. Ведь никто же не запрещал делать розыск по делу Марии Ланге!

В кабинет вошли Джуранский и Лебедев. Эксперт выглядел непривычно мрачным, а щеки ротмистра горели.

— Что же такое творится, Родион Георгиевич? — возмутился он.

— А что прикажете? Это мы с вами ловим мелкую рыбешку, а господин Макаров защищает основы государства. Где уж тут выбирать методы… — Ванзаров развел руками. — Тем более барышня оказалась не такой простой, как нам показалось.

— Я так понимаю, исследовать овечью шкуру, которую мне дал Мечислав Николаевич, уже нет надобности? — сухо спросил Лебедев.

Ванзаров утвердительно кивнул.

— И дело закрыто?

Ванзаров опять молча кивнул.

— И что же мы будем делать? — Джуранский растерянно посмотрел на своего начальника.

— Как что?! Искать убийцу Марии Ланге! — заявил Ванзаров.

— Родион Георгиевич, а почему вы утаили, что вам телефонировали с угрозами? — с укоризной спросил Джуранский.

— А, мелочи! — махнул Ванзаров. — Думаю, просто пугали.

— Кстати, нашел я тут, в архиве, прелюбопытный документик по родившимся гермафродитами… — неторопливо начал Лебедев. — Так вот что интересно…

Досказать эксперт не успел. Телефон пронзительно звякнул.

«Только бы не Герасимов!» — мысленно взмолился Родион Георгиевич.

— У аппарата! — как можно спокойнее проговорил он в черную воронку амбушюра.

— Господин Ванзаров? — раздался в рожке степенный мужской голос.

— Да, слушаю. Кто говорит?

— Вас просят немедленно приехать на квартиру господина Брауна…

— Он скончался?! — тихо спросил сыщик.

— Благодарение Богу, нет! — солидно кашлянул позвонивший. — Однако у господина секретаря британского посольства есть для вас известия особой срочности!

15

Секретарь британского посольства снимал квартиру в добротном доме на Первой линии Васильевского острова. Дверь парадной открыл швейцар, спросил, к кому пришли, и, узнав, что к Брауну, назвал квартиру на третьем этаже.

Сыщик только раз успел нажать кнопку электрического звонка — дверь тут же распахнулась. Гостя встретил важный седой дворецкий с ухоженной бородкой.

— Это вы мне телефонировали? — спросил Ванзаров, раздевшись и подавая пальто.

— Так точно-с! — степенно кивнул дворецкий и добавил шепотом: — Господин секретарь лично велели-с.

— Ну так доложите: прибыл! — сказал Ванзаров достаточно громко.

Лакей приложил к губам указательный палец.

— Прошу вас, тише! — прошептал он. — Господин Браун недавно заснул, всю ночь его мучили боли, он даже не смог поехать на службу. Пожалуйте в гостиную. Вам велено передать письмо.

Родион Георгиевич несколько удивился такому обстоятельству и вслед за дворецким направился в светлую гостиную, обставленную новой парижской мебелью.

Шепотом лакей предложил гостю располагаться в кресле и спросил, не желает ли сударь чаю, виски или сигар. Ванзаров от всего отказался.

Дворецкий бесшумно удалился, предоставив гостю возможность осмотреться.

У хозяина оказался хороший и недешевый вкус.

Но в обстановке квартиры английского дипломата не чувствовалось вызывающей роскоши. Просто состоятельный человек со стабильным доходом. Однако вместо милых безделушек и пейзажиков, какими хозяйки любят украшать семейное гнездышко, на стенах красовались в рамках фотографии с боксерских рингов: бои с участием Брауна. Снимки покрывали стену плотным ковром и были похожи один на другой. Но одна фотография почему-то заинтересовала Родиона Георгиевича.

Судя по всему, это был снимок последней победы англичанина на декабрьском турнире — Браун в окружении поклонников.

Ванзаров вгляделся и с удивлением узнал в господине за спиной боксера… Серебрякова! Значит, профессор в редкие минуты отдыха посещал спортивные состязания. Как мило! На этом фото он улыбался. А Браун еще не знал, что снялся со своим невольным убийцей. Рядом с боксером стояла изящная дама, но лицо ее оказалось в тени широкополой шляпы.

Ванзаров окинул взглядом комнату, но не смог заметить семейной фотографии четы Браунов или портрета малолетнего сына, оставшегося в Англии.

Слуга вырос перед сыщиком тихо, как привидение, протянув серебряный поднос с незапечатанным письмом.

— Велели-с передать! — прошептал он и степенно удалился.

Сыщик взял чистый, ненадписанный конверт и вынул сложенный вдвое листик. У Брауна был бисерный, почти женский почерк Он старательно выводил русские буквы. Письмо оказалось довольно большим.

Ванзаров поерзал на твердой подушке нового кресла, устраиваясь поудобнее.

«Дорогой господин Ванзаров!

Приношу свои извинения за то, что не могу поговорить с Вами лично. Моя болезнь, вызванная сомой, к сожалению, прогрессирует с каждым часом. Последние дни мне очень помогало средство Вашего друга, доктора Лебедева, но и его лекарство перестает действовать. Конечно, я понимаю, что дни мои сочтены, но так хотелось бы донести миру мое открытие. Изучая книги и занимаясь боксом, я понял главную тайну христианства. Мне открылось, что тайна Грааля кроется в Марии Магдалине! Это величайшее открытие посетило меня вчера, во время приступа болезни. Скажу Вам больше! Она не просто Грааль, она… — впрочем, здесь я умолкаю…»

Прочитав подобное откровение, Ванзаров вздохнул. Бедный англичанин, кажется, совсем лишился рассудка. Если и дальше в письме будет такая же белиберда, значит, сыщик зря выбросил полтинник на извозчика.

«…Эту тайну я унесу с собой. Хотя, может быть, я оставлю наказ моему сыну, чтобы он продолжил дело отца по изучению христианских символов и разгадке Главной Тайны. Разве вам не интересно было бы ее узнать? Она ведь, так сказать, у вас в руках. Но теперь к делу, мой славный Ванзаров.

Сегодня утром мне телефонировал знакомый клерк из Петербургского частного коммерческого банка. Он сообщил, что в десять утра к ним в банк пришла некая особа и предъявила чек на всю сумму, хранящуюся на счете моего брата — Патрика Брауна. Клерк решил проверить чек лишь потому, что он является поклонником моего боксерского таланта. По его словам, чек настоящий, как и моя подпись. Дело в том, что мой брат Патрик заработал в России небольшой капитал, но по срочному делу был вынужден уехать в Англию. На мое имя он оставил полную доверенность управления счетом. Я попросил клерка задержать выдачу денег до завтрашнего утра. Ради нашей спортивной дружбы он согласился, хотя дама очень настаивала. Когда я спросил, как она выглядит, клерк не смог ее описать, потому что лицо дамы покрывала черная вуаль.

Теперь, дорогой мой Ванзаров, я должен Вам признаться. Во время нашего разговора я постеснялся упомянуть о том, что Елена Савская показала мне не только подписанное мной согласие работать на русскую разведку, но и чек из чековой книжки Патрика, в котором моей рукой была написана чудовищная сумма и поставлена личная подпись. Елена обещала, что применит этот чек только в том случае, если я ослушаюсь и не стану приводить к ней богатых мужчин. Или сообщу в русскую полицию.

Так как она не пришла на встречу в «Медведь» и, следовательно, не могла узнать о нашем разговоре, я решил, что как честная женщина она никогда не пойдет на такую низость. Но видимо, я ошибся. Елена исполнила свою угрозу. Умоляю Вас, господин Ванзаров, спасти мои деньги, не ради меня, а ради моего сына, который…»

Родион Георгиевич сунул письмо в карман пиджака и, чуть не сбив дворецкого, стремглав бросился в прихожую. Старик что-то кричал вслед, кажется требуя вернуть письмо, но Ванзаров слишком торопился.

16

Рядом с высокими куполами церкви петербургской Пересылочной тюрьмы, темневшей недалеко от Варшавского вокзала, остановились сани, из которых легко выпрыгнула стройная пассажирка. Она дала извозчику медяки и направилась к боковому входу в храм, через который ходили служки и священники. Лицо дамы покрывала глухая вуаль.

Дорога к служебному входу церкви, видимо, была ей хорошо знакома. Дама уверенно обходила рытвины и сугробы, ни разу не споткнулась и в полной темноте сразу нашла дверь. Она сбила снег с сапожек о каменный порог и два раза стукнула в дверь, подождала секунду и стукнула еще раз. Послышались осторожные шаги, выдаваемые скрипом половиц.

— Кто там? — настороженно спросил тихий мужской голос.

— Откройте, отец Георгий, это Ольга! — прошептала дама, почти касаясь губами дверной створки.

Замок щелкнул. В слабом отблеске комнатного света, пробившемся в открытый проем, появилась высокая фигура в рясе.

— Матушка, как хорошо, что пришла! Проходи скорее! — сказал приятным баритоном священник, пропуская мимо себя гостью.

Своим бархатным голосом отец Гапон умел завораживать паству. На еженедельных вечерах с чаем и конфетами, проводимых «Собранием русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» в разных районах города, люди с упоением слушали речи молодого, красивого священника. Его глаза горели праведным огнем, слова несли надежду и веру, что беспросветной жизни в нищете и убогости скоро придет конец и настанет время нового мира. Сам Георгий Аполлонович происходил из малороссийской деревеньки, с грехом пополам окончил Полтавскую духовную семинарию и кое-как получил степень кандидата богословия в Духовной академии, но разговаривать с народом умел.

Дама прошла в маленькую натопленную комнатку, служившую Гапону столовой, местом отдыха и кабинетом при церкви, остановилась на пороге и трижды перекрестилась на большой киот с зажженными лампадами. Свет в комнате также исходил от тусклой керосиновой лампы на столе.

Дама поклонилась иконам в пояс, подняла вуаль и села за стол напротив мрачного господина в поношенном костюме.

— Что, Рутенберг, опять козни плетете? — спросила она язвительным тоном.

— Давно вас не видел, Ланская, и, признаться, не хотел видеть! Особенно сейчас! — с брезгливой миной процедил господин.

В комнату вошел Гапон. Хозяин комнатки потер озябшие руки и улыбнулся. Однако улыбка вышла натянутой.

— Как хорошо, друзья, будем пить чай втроем! — мягко проворковал Гапон, обводя взглядом гостей.

— Я, пожалуй, пойду… — Рутенберг смотрел в пол.

— Отчего же, Петр Моисеевич, голубчик? Мы не договорили… — удивился отец Георгий.

— Извини, при этой… особе разговора не будет. — Рутенберг поднялся. — Помни, что я сказал: или ты пойдешь впереди и поведешь за собой, или мы пойдем без тебя. Так что решайся. Увидимся завтра.

Рутенберг, не простившись с дамой, вышел в прихожую. Отец Георгий извинился перед гостьей и побежал запирать. Когда он вернулся, дама уже разлила чай.

— Как нехорошо, как глупо получилось! — с нескрываемой досадой сказал Гапон, покачивая головой. — Ведь он хороший, дельный товарищ, только вспыльчивый. А с тобой, Оленька, не ладит. Что вы не поделили?

— Да вот, не сошлись характерами! — Ланская усмехнулась и взяла чашку. — Пейте, пока не остыл.

Отец Георгий сел за стол, но отодвинул блюдце. Он погрустнел и уставился в невидимую точку.

— Как это некстати… — пробормотал священник.

— А вы, батюшка, что невеселы? Не виделись давненько, и не спросите, как у меня дела?

— Да, да, как дела? — механически пробормотал Гапон.

— Дела у меня, батюшка, идут лучше некуда! Получила большое наследство. Думаю отдать половину на ваши кружки и Общественные чайные… — Ланская поставила чашечку на стол. — А то как-то стыдно, отец Георгий, брать деньги на борьбу с самодержавием у Департамента полиции.

До Гапона не сразу дошел смысл слов гостьи. Но когда он вдруг осознал, что предлагает эта дама, он вздрогнул и посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Что ты сказала? — напряженно спросил он.

— Я теперь богатая наследница и могу предоставить вам тысяч двадцать на ближайшие нужды рабочего движения. А если дело пойдет успешно, можете рассчитывать еще на столько же, — спокойно ответила Ланская и положила на стол банковскую упаковку сторублевок. — Здесь тысяча, на первые дни. Остальное — на следующей неделе.

Отец Георгий по-бабьи всплеснул руками.

— Оленька! Провидение Господне привело меня к тебе! — от умиления в глазах священника блеснули слезы. — Ты не представляешь, что значит твой дар в такой момент! Это просто чудо! Спасибо, Господи!

Гапон вскочил со стула, повернулся к иконам, упал на колени и истово перекрестился. Ланская смотрела на проявление буйной радости отца Георгия без всяких эмоций.

Гапон встал с колен, деловито засунул пачку ассигнаций в маленький ящичек под крышкой стола и уселся на место. Он уже собрался выпить глоток чаю, но снова отставил чашку.

— Ты мой ангел-спаситель, Оленька! — прочувственным тоном заявил отец Георгий. — А то ведь господин Лопухин, директор Департамента, каждую копейку со скрежетом зубовным отдает. А господин градоначальник Фуллон и полушки не даст. А господин министр Святополк-Мирский вовсе со мной говорить отказался. То ли дело был Зубатов Сергей Васильевич! Он все понимал и денег не жалел. Такую махину с ним подняли!

— Да полно вам, отец Григорий! Такие пустяки!

— Нет, Оленька, не пустяки! Твоя помощь сейчас нужна рабочим!

— Что случилось, батюшка? — наивным тоном спросила Ланская.

— Да разве ты не знаешь? Такая каша заварилась! — Гапон тяжко вздохнул. — А все эти господа социал-революционеры воду мутят. Из такой ерунды Бог знает что сотворили.

— Я слышала, уволили четырех рабочих?

— Да какое! Уволили одного пьяницу, Сергунина, а он оказался из нашего «Собрания». За него заступились, выдвинули хозяину требования. Ну и пошло-поехало. К Путиловскому заводу другие присоединились. В общем, большая заваруха. И так это не вовремя! Что теперь государь подумает о моих стараниях?

— Революция не бывает по расписанию! — жестко сказала Ланская. — Она приходит тогда, когда у народа кончается терпение. И он сам берет то, что у него отняли.

Отец Георгий с удивлением посмотрел на красивую женщину.

— Ольга, я не узнаю тебя! — с тревогой сказал он. — Ты же никогда не призывала к насилию?! Или тоже примкнула к радикалам?

Ланская смутилась.

— Ну что вы, батюшка, время такое, все нервничают, вот и сама не заметила, как ляпнула глупость, простите! — она улыбнулась. — Да вы пейте, пейте…

Отец Георгий еще раз горестно вздохнул, взял чашку и отпил большой глоток.

Через минуту его чашка была пуста. Георгий уронил руки на стол. Его зрачки расширились, лоб покрылся испариной, тонкие пальцы мелко задрожали. Ланская внимательно посмотрела ему в глаза. Священник не отреагировал.

— Ты видишь? — сдержанно спросила дама.

— Да, я вижу прекрасный мир, удивительный мир! — Гапон говорил медленно и восторженно. — Как хорошо, как красиво! О, да тут все счастливы! Нет ни слез, ни горя, ни унижений!

— Тебя ведет великий бог радости и счастья! Ты видишь его?

— О да! Я вижу его! Он мчится на солнечной колеснице! Он так прекрасен!

— Ты исполнишь мою волю как свою!

— О да, Господи, я подчиняюсь гласу твоему!

— Ты поведешь народ к царю!

Гапон обмяк, накренился, его голова стукнулась о стол. От резкого удара он очнулся, вскочил и стал лихорадочно озираться вокруг.

— Что это? — тревожно спросил священник.

— Что, батюшка? — удивленно подняла брови Ланская.

— Мне показалось… — отец Георгий старался подобрать слова, — что Господь разговаривал со мной…

Он с напряженным вниманием смотрел на женщину, словно ожидая самого важного ответа в своей жизни.

— Вы, батюшка, вдруг замолчали, уставились куда-то, а потом принялись бормотать… — потупив глаза, пробормотала Ланская. — Я даже немного испугалась.

— Значит, правда! — Гапон сжал кулаки. — Это был глас Божий! Я ждал его и молился, а он пришел нежданно!

— Глас? — испуганно спросила Ланская.

— Повеление. Он сказал… — Гапон потер лоб, будто стараясь вспомнить, — я не помню слов, но теперь точно знаю, что мне делать!

Ланская молча наблюдала за священником, отодвинув недопитую чашку.

— Пришел день! — вдруг крикнул отец Георгий. — Пробил великий час! Мы обнищали! Нас угнетают! Обременяют непосильным трудом! Над нами надругаются! В нас не признают людей! К нам относятся как к рабам, которые должны терпеть горькую участь и молчать!

Гапон дрожал как в лихорадке. Его лицо пошло пунцовыми пятнами жара. Он вскочил с распростертыми руками и, глядя в потолок, осенил себя крестным знамением, на секунду замер и рухнул на стул.

— Это моя судьба! — проговорил он.

— Батюшка, о чем вы?

— Завтра… нет! В воскресенье… — Гапон смахнул ладонью горячий пот, — я поведу моих рабочих к царю. Мы пойдем к Зимнему дворцу. Я напишу Николаю письмо, он меня поймет и примет. Я попрошу его быть милостивым к своему народу и дать ему счастье, ради которого он и поставлен на земле. Царь добрый и мудрый, он все поймет и просит. А мои рабочие увидят, какой великодушный и заботливый помазанник Божий!

— А если вас не допустят? — тревожно спросила Ланская.

— Если царь примет наши условия, я выйду к народу и махну белым платком… — медленно проговорил Гапон. — И будет мир и согласие. А если он откажет, я выйду на площадь и махну красным. И будет бунт! И пусть будет то, что суждено!

17

Впервые за последние несколько дней Родион Георгиевич позволил себе немного расслабиться. Ловушка поставлена. Все должно получиться. Он даже позвонил Герасимову, чтобы сообщить хорошую новость: сыскная полиция напала на след Озириса.

Начальник Охранного отделения не выразил особой радости и лишь предупредил, что при задержании все сотрудники должны быть предельно осторожны. Ванзаров убедил Александра Васильевича, что преследование ведут самые опытные сотрудники. Не кривя душой, он имел в виду Курочкина и Джуранского, которые готовили завтрашнее дело с максимальной тщательностью. Герасимов не стал настаивать на участии «охранки» или жандармов и лишь напомнил, что арестованную, до приезда его людей, следует держать под неусыпным контролем.

После этого Ванзаров открыл телефонный справочник «Весь Петербург» за 1904 год и нашел телефон директора Сибирского торгового банка.

Когда господин Лунц услышал, по какому вопросу его тревожит сыскная полиция, он сослался на невозможность обсуждать такую деликатную тему по телефону и попросил приехать лично, после закрытия банка, часов в шесть. Ванзаров выехал немедленно.

В банке его уже ждали. Служащий Зандберг встретил сыщика в операционном зале и проводил в кабинет директора. Максим Львович оказался милейшим и радушным человеком. Он сразу предложил Ванзарову чаю с шустовским коньячком.

Несмотря на улыбки и реверансы директора, сыщик сухо повторил вопрос: не пропадало ли со счета господина Эдуарда Севиера, брата известного финансиста Роберта Севиера, крупной суммы? Директор Лунц, пряча глаза, объяснил, что преступным или небрежным образом со счета не ушло ни копейки. А вот по чеку на поручителя — действительно, несколько дней назад была выдана сумма в пятьдесят тысяч рублей. Скорее для очистки совести Ванзаров спросил, кто получил деньги. И, как ожидал, услышал невнятный ответ директора о даме в черной вуали. Но при этом Лунц заверил, что брат покойного Эдуарда Севиера не счел нужным проводить расследование или сообщать в полицию. То есть попросту замял дело.

18

Выйдя из банка и обнаружив, что на сегодня дел более не предвидится, Родион Георгиевич позволил себе оказаться дома на удивление рано, в восьмом часу. Еще в прихожей он ощутил аппетитный аромат.

— Что у нас на обед? — дружелюбно спросил глава семейства, передавая Глафире пальто.

— А то нам неведомо! — буркнула недовольная домоправительница, цепляя тяжелое пальто на крючок — Софья Петровна изволили готовить!

— Что, сама к плите встала?! — поразился Ванзаров.

— От этого Бог миловал! — кухарка оправила застиранный передник. — Они-с принесли специи какие-то и весь кулек бухнули. Небось так вкусно, что и в рот взять нельзя. Ничего, мы богатые, выбросим котел в помойку — другой сварим… Ступайте, хозяин, за стол. Она уже ждет. Обед праздничный называется! О Господи!

Глафира, не переставая бурчать, отправилась на кухню. Родион Георгиевич от души порадовался, что дорогая супруга начинает потихоньку вести хозяйство. Ведь как здорово — приготовила праздничный обед! А в честь чего? И тут сыщик вспомнил, что сегодня Крещение!

За празднично накрытым столом восседали нарядно одетая Софья Петровна и два ангелочка в кружевных платьицах. Судя по всему, ангелочки получили строжайшие нравоучения, как надо вести себя на торжественном обеде. Они не бросились навстречу отцу, а лишь нетерпеливо заерзали на стульях.

Ванзаров подошел к жене, галантно поцеловал ей ручку, поздравил с праздником, осторожно погладил Олю и Лёлю и степенно занял свое место во главе стола.

Софья Петровна оценила послушное поведение мужа.

— Родион Георгиевич, хотите вина? У нас сегодня к мясу выдержанный портвейн! — с улыбкой сказала супруга. — Мне в лавке посоветовали как лучший!

Родион Георгиевич сделал глоток мутно-желтой жидкости с явным запахом гнилой бочки и, как мог, изобразил блаженство. Он заставил себя выпить бокал и сообщил, что букет восхитителен. Софья Петровна благодарно улыбнулась.

Обед начался в строгих правилах лучших аристократических домов. Чтобы доставить радость жене, Ванзаров решил вытерпеть сегодня все.

Сердитая Глафира внесла в столовую дымящееся блюдо и бухнула угощение на стол.

— Родион Георгиевич, обратите внимание, сегодня у нас говядина по-бенгальски! — произнесла Софья Петровна, явно ожидая похвалы.

Ванзаров не обманул надежды супруги. Он разразился потоком комплиментов, искоса поглядывая на кухарку. Славословить жену Родиону Георгиевичу удавалось легко еще и потому, что от блюда исходил действительно вкусный дымок. По мясу были густо рассыпаны специи, создающие неповторимый аромат.

— Софьюшка, ваше блюдо достойно украшать царский стол! Говядина по-бенгальски — это потрясающе! Гениально! Поразительно!

Глафира с досады махнула полотенцем и вышла в коридор.

Счастливая Софья Петровна раскраснелась от удовольствия. А ведь это только начало! Она еще покажет кухарке, кто в доме хозяин!

Софья Петровна сама взяла тарелку мужа и выбрала самый большой кусок говядины. Следующие порции она положила в тарелки девочкам и лишь в последнюю очередь себе.

Родион Георгиевич осторожно ковырнул вилкой говядину. Пахнет неплохо, хотя необычно, но, кажется, протушилась достаточно.

Ванзаров был голоден, но не мог понять, что его удерживает от начала трапезы. Он покосился на дочек. Боясь капризничать за столом, близняшки надули губки и, сморщив носики, явно не желали есть необычное блюдо.

Софья Петровна подняла бокал.

— Предлагаю тост за праздник и наш чудесный семейный вечер!

Даже второй бокал «лучшего портвейна» не заставил Ванзарова прикоснуться к мясу. Родион Георгиевич отломил кусок булки и принялся его жевать. Между тем, Софья Петровна, взяв вилку и нож, стала отделять сочные волокна говядины.

Дверь гостиной открылась и на пороге возникла Глафира.

— Ваше, что-ли? — сказала она, показывая Ванзарову карточку. — В прихожей обронили.

Сыщик и не заметил, как фотография Серебрякова с его дамами выскочила из кармана пальто.

— Благодарю, Глафира, дайте сюда!

Софья Петровна заинтересовалась находкой.

— А что это за барышни? — спросила она шутливо-грозным тоном.

— Софьюшка, это служебное! — попытался слабо протестовать муж, но фотография уже оказалась у супруги.

— Ой, да это же Студзитская! — удивленно воскликнула Софья Петровна.

— Кто? — растерянно спросил сыщик. — Повтори, что ты сказала?

— Да вот же! — Софья Петровна указала пальчиком на одну из дам. — Елена Павловна Студзитская! Жена помощника начальника Ревельской сыскной полиции! Очаровательная женщина!

— Кто?! Какая Студзитская?! — крикнул Ванзаров, побагровев.

Это было немыслимо! Его жена знает не кого-нибудь, а саму Ольгу Ланскую! Как они познакомились?! Когда?! Где?! Зачем?! Что она сказала про полицию?… В Ревеле нет сыскной полиции!

— Родион, ну что вы кричите! — примирительно произнесла Софья Петровна, поднося ко рту вилку с кусочком праздничного мяса. — Студзитская чудесная хозяйка! Она подарила мне смесь индийских пряностей для говядины по-бенгальски. Попробуйте, наконец!

Родион Георгиевич среагировал молниеносно. Он прыгнул животом на стол, круша все на своем пути, и ударом ладони выбил вилку из рук жены.

Дочки в ужасе замерли, видя, как отец, вымазанный в соусе, яростно сбрасывает на пол их тарелки.

19

Через час, когда Софью Петровну отпоили сердечными каплями и чаем с мятой, а зареванных близняшек Глафира уложила спать, срочно вызванный Лебедев закончил анализ говядины по-бенгальски.

Ванзаров снял испорченный костюм и, запахнувшись в любимый халат, устало горбился на узком диванчике в столовой.

— Ну что, Родион Георгиевич, — эксперт помахал колбой с розоватой жидкостью, — ничего из ряда вон выходящего я не обнаружил.

— Как прикажете вас понимать? — глухо спросил Ванзаров.

— Так и понимать — никакой сомы! Тривиальный мышьяк смешали с солью и перцем, чтобы отбить запах, и добавили безобидных пряностей. Для букета, так сказать! Кстати, у вас в доме курят?

— Нет, — жестко отрезал Ванзаров. — У меня дети чудом остались живы. Не хватало, чтобы они отравились вашими сигарильями.

Лебедеву осталось лишь тяжко вздохнуть.

— У вас слишком доверчивая жена, — сказал он, закупоривая пробирку пробкой и пряча в походный чемоданчик. — С вашей работой ей пристало быть более осмотрительной. Особенно в выборе знакомых.

Ванзаров вяло махнул рукой. Только сейчас он представил, что могло быть, если бы, каким-то чудом, из пальто не выпала фотография. Видимо, он делает правое дело, раз Господь не позволил свершиться убийству его семьи. Родион Георгиевич, хоть и был атеистом, твердо решил в воскресенье пойти в Казанский собор и поставить свечку. На всякий случай.

Сыщик услышал, как в гостиной резко звякнул телефонный аппарат. Звоночки не успели отбить и трех сигналов, как он схватил рожок.

— Ванзаров у аппарата!

— Что ты решил? — спросил знакомый голос.

Ванзаров ощутил в душе странное спокойствие.

— Я решил, что найду вас и вы ответите перед судом за смерть двух человек! — прошептал он в черную вазочку амбушюра.

— Ты подписал себе смертный приговор! — ответил голос.

20

Когда Ванзаров вернулся в гостиную, Лебедев, натянув резиновые перчатки, собирал разлетевшиеся по паркету кусочки мяса в кастрюлю, безропотно выданную Глафирой. Кухарка нашла в ведре для мусора вощенку от специй. Эксперт упаковал ее в бумажный мешочек, приказав притихшей Глафире тщательно вымыть с хлоркой пол в столовой и кухне.

Родион Георгиевич плюхнулся на диванчик.

— Опять? — спросил Лебедев, глянув на помрачневшее лицо коллеги.

— Опять… — тихо согласился Ванзаров.

— Угрожали?

— Как водится…

— Что обещали на этот раз? — заинтересовался Лебедев.

— Уведомили, что меня ждет смерть. Оказывается, я помешал богу Соме свершить правосудие. — Ванзаров печально вздохнул. — А еще было добавлено нечто необычное.

— Любопытно! — Лебедев содрал перчатки и устроился на краешке диванчика.

— Оказывается, нашему проклятому миру рабства и насилия осталось доживать считанные часы. Бог радости и счастья, лучезарный Сома, уже несет народу освобождение, а его мучителям возмездие.

— Кажется, мы это слышали… — задумчиво проговорил эксперт.

— Да, вы правы, Аполлон Григорьевич. Неизвестный почти слово в слово повторил восторженную речь профессора Серебрякова в пересказе покойной госпожи Уваровой, простите — Бронштейн! Только вот срок освобождения резко приблизился…

— А знаете, что, коллега… — Эксперт вдруг вскочил с диванчика. — Вам не кажется, что худшее из предположений доктора Цвета может сбыться?! Ящик Пандоры уже открыт, и…

Лебедев запнулся.

— Продолжайте, коллега, — печально попросил Ванзаров.

— …нас ожидает Армагеддон… или, по меньшей мере, Судный день! — без тени шутки закончил Лебедев.

— Возможно, вы правы. Бог Сома и впрямь решил нас наказать, — жестко ответил Ванзаров. — Но завтра мы еще посмотрим, удастся ли ему это сделать!

7 ЯНВАРЯ 1905, ПЯТНИЦА, ДЕНЬ ВЕНЕРЫ

1

В восемь часов утра в сыскную полицию поступила депеша из Департамента полиции, в которой сообщалось о начавшейся в городе всеобщей забастовке.

Петербургский гарнизон и жандармское губернское управление переводились на военное положение. Был организован штаб по борьбе с беспорядками во главе с великим князем Владимиром Александровичем. В связи с возможными выступлениями, вводился особый режим несения службы городовыми, отменялись отпуска и выходные дни. Все чиновники сыскной полиции должны были находиться на своих местах для получения дальнейших указаний.

Узнав, что поимка Ланской может сорваться, Ванзаров пошел прямо к Филиппову и заявил, что ему необходимо во что бы то ни стало провести задержание. Владимир Гаврилович скривился. Ванзаров настаивал. Начальник сыскной полиции заявил, что он не может идти против распоряжений Департамента. И тогда Родион Георгиевич выложил главный козырь: полковник Герасимов лично заинтересован в поимке этого преступника. Охранное отделение не смогло его разыскать, а сыску это удалось. И при случае Филиппов всегда может блеснуть в министерстве успехами своих сотрудников, а в случае начальственной выволочки свалить все на «охранку». Владимиру Гавриловичу такой оборот понравился, и он дал добро.

Накануне Джуранский и Курочкин отправились в Петербургский частный коммерческий банк для осмотра места и тщательной подготовки всех деталей. Ротмистр обследовал входы и выходы, чтобы исключить малейшую возможность побега. Курочкин лично отобрал для задержания десять самых крепких агентов. Пятерым он выдал костюмы конторских служащих, а остальные оделись как заурядные коммерсанты.

Все было готово.

В центре вытянутого эллипсом операционного зала банка, за элегантными столиками-конторками трое клиентов заполняли бумаги и подписывали векселя. Еще один клиент, в котором Ванзаров не без труда узнал Курочкина, беседовал со служащим банка. Рядом с окошечком кассира, который должен был выдать сегодня неизвестной даме пятьдесят тысяч рублей со счета Патрика Брауна, уткнув лица в бумаги, сосредоточенно работали четверо мускулистых служащих. Сам Джуранский прятался за колонной. Ванзаров обвел взглядом зал, ощутил легкую дрожь и отправился в кабинет директора.

Пробило четверть одиннадцатого.

Клиенты и служащие не покидали своих мест. Нетерпение возрастало. И лишь когда минутная стрелка круглых настенных часов показала двадцать минут одиннадцатого, открылась массивная дверь и появилась стройная дама в серой пелерине и меховой шапочке. Лицо дамы укутывала глухая вуаль.

Ни один служащий и посетитель банка не обратил на нее внимания. Все мужчины, опустив глаза, занимались деловыми бумагами. Даму это несколько насторожило.

Прошло больше минуты, а дама в вуали так и стояла на самом пороге операционного зала. Наконец один из клиентов встал из-за конторки, подошел к служащему и принялся усердно с ним о чем-то беседовать, перебирая бумаги. Другой продолжал писать.

Не заметив ничего подозрительного, дама решилась и медленно пошла к кассиру.

Услужливый господин привстал и улыбнулся.

— Добрый день, чего изволите? — ласково спросил он, напряженно вцепившись пальцами в край столика.

— У меня заказаны деньги по чеку на сегодня, — дама протянула в окошечко листок с подписью Брауна.

— Сию минутку-с! — приняв чек, кассир записал его в учетной книге, проверил номер по книге выдачи и сделал пометку в карточке клиентского счета.

Дама напряженно следила за манипуляциями.

Вчера в этом окошечке сидел другой господин. Она почти уговорила его выдать всю сумму сразу. Кассир удалился на несколько минут, очевидно, чтобы получить разрешение. Но, вернувшись, заявил, что такую наличность банк может подготовить только к завтрашнему дню.

Новый кассир убрал чек в папку выданных сумм и вытащил из-под стола пачку ассигнаций. Дама ощутила облегчение.

Перед служащим банка быстро выросла горка из пятидесяти упаковок. Он пересчитал еще раз, отщелкивая пальцем каждую пачку, и, убедившись, что сумма сложена правильно, положил первую упаковку денег перед дамой. Она раскрыла объемную сумочку и непринужденно сбросила в нее выданную пачку. Остальные быстро последовали туда же.

— Благодарю вас! — сказала дама волшебно волнующим голосом, защелкивая замочек.

Она не успела сделать и шага. Справа и слева объявились господа, которые изображали клиентов в зале, а за стеклом, вместо кассира, откуда-то взялись рослые клерки.

— В чем дело? — решительно спросила дама, стараясь освободить руки.

Курочкин вырвал сумочку и передал ее настоящему банковскому служащему.

— По какому праву! — закричала дама. — Я буду жаловаться!

— Попрошу не шуметь, госпожа… Как-Вас-Там, — тихо сказал Филимон. — Здесь банк, почтенное заведение. Вы задержаны сыскной полицией!

— Это беззаконие! Отпустите немедленно! Как вы со мной обращаетесь!

— Повели! — приказал Курочкин агентам. — Покажем эту птичку Родиону Георгиевичу!

2

Агенты подтолкнули даму в вуали. Она уперлась каблуками в пол, резко охнула и вдруг обмякла, повиснув на их руках. Без всякого сомнения, женщина потеряла сознание. Растерянные агенты с немым вопросом смотрели на старшего филера.

— Ах ты, незадача! — Курочкин почесал затылок. — Ладно, что делать, кладите на пол и найдите где-нибудь нашатыря!

Крепкие мужчины осторожно опустили барышню на мраморные плиты зала. Кто-то снял пиджак и положил ей под голову.

Курочкин на мгновение отвернулся, чтобы посмотреть, не идет ли Ванзаров, за которым отправился Джуранский.

Никто ничего не успел понять. В изящной ручке дамы мгновенно оказался маленький браунинг. Филимон инстинктивно отшатнулся, но тут же ощутил сильный удар. Пуля попала в плечо филера. Курочкин пошатнулся и упал.

Барышня нажала на курок еще раз. Огромный агент согнулся пополам. Третьим выстрелом она ранила в шею еще одного сотрудника. Остальные присели. Агенты пребывали в замешательстве.

Дама в вуали быстро вскочила и побежала, стреляя на ходу. Она не целилась. Две пули ушли в стекло. На спины замерших агентов посыпался дождь осколков.

Ванзаров с Джуранским выскочили в зал со служебной лестницы как раз в тот момент, когда беглянка скрылась за дверью. Оглушенные выстрелами, филеры не могли справиться с шоком. На полу в лужи крови корчился в предсмертной агонии один из сотрудников. Родион Георгиевич знал его в лицо, но не помнил имени. Другой, сидя на полу и прислонившись к стойке, зажимал раненый живот. Сам Курочкин, стоя на коленях, охал от боли в разбитом плече. Перепуганные банковские служащие с ужасом разглядывали следы короткого боя.

Джуранский выхватил наган и уже собрался броситься в погоню, но Ванзаров резко остановил помощника. Не хватало только, чтоб дама в вуали или ротмистр перестреляли на улице случайных прохожих.

От полного бессилия Джуранский страшно выругался.

— Да вызывайте скорее карету медицинской помощи! — крикнул он служащему, который растерянно разглядывал раненых. — Чего смотришь?! Шевелись! Пристрелю!

Служащий со всех ног бросился к телефонному аппарату.

Такого профессионального унижения Ванзаров еще никогда не испытывал.

Как одна женщина могла справиться с десятком мужчин? Она хладнокровно перестреляла лучших агентов, словно куропаток! Наверное, он сделал ошибку, что приказал Джуранскому убрать с улицы филерский пост. Но ведь расчет был правильный! Подъезжая к банку, Ланская могла заметить филеров и проехать мимо. Может быть, ей и вправду помогает разбуженное божество Сома? Да нет, что за глупость! Вот только как все объяснить Герасимову…

— Родион Георгиевич, это моя вина! — сокрушался безутешный Джуранский. — Нельзя мне было уходить! Так бы хоть пристрелил эту гадину! А то ведь у наших даже одного револьвера на всех не было! Перестраховались на всякий случай, нечего сказать! Проклятье!

Сыщик молчал и лихорадочно старался найти хоть какой-то выход из полного тупика. Решение даже в такой ситуации должно быть. Просто надо его увидеть.

«А что, если…»

То, о чем подумал сейчас Родион Георгиевич, было не только нелогичным, безумным, но и просто опасным экспериментом. Но это был единственный выход! И другого у сыщика в эту минуту не осталось.

В банковском зале появились санитары с носилками. Сокрушенный ротмистр двинулся за ними, но Ванзаров поймал его локоть.

— Постойте, Мечислав Николаевич! Мы здесь уже ничем помочь не сможем. Так что не будем терять время.

— А как же Курочкин…

— Нашей лучшей помощью Филимону будет поимка Ланской.

— Но это невозможно!

— Есть еще один, совсем призрачный шанс, — сказал Ванзаров, натягивая перчатки. — Надо попробовать… За мной, ротмистр!

3

Ровно в полдень Софья Петровна, как и обещала вчера Студзитской, сидела за столиком «Польской кофейни». Перед ней остывала чашка шоколаду, к которой она не притрагивалась.

За соседним столиком расположился Джуранский, прикрываясь утренней газетой и осторожно поглядывая на входную дверь. Сам Ванзаров остался в пролетке рядом с отелем «Европа» на углу Михайловской улицы. Он не имел права находиться внутри кафе. Ведь Ланская знала его в лицо и, увидев, могла запросто скрыться.

Недвижно сидя на кожаной подушке пассажирского места, Родион Георгиевич не замечал холода. Он старался не думать, чего стоило его супруге согласиться на роль наживки. Софья Петровна пошла на это без всяких возражений и слез, сказав, что готова на все ради безопасности дочек. Такого мужества сыщик не ожидал от своей избалованной супруги.

Несмотря на сомнительность идеи, он почему-то был уверен, что дама в вуали придет на встречу. Хотя бы ради интереса. Однако пока Студзитская опаздывала на свидание с подругой.

Отсюда другая сторона Михайловской улицы виднелась как на ладони. Ванзаров мог отследить каждого, кто приближался к окнам кафе. Но среди публики пока не было заметно ни одной стройной дамы в черной вуали. Забастовка не коснулась служащих многочисленных контор Невского проспекта. С важным видом они спешили по своим делам, кутая носы в меховые воротники.

Около четверти первого сыщик заметил, как мимо окон кофейни неторопливо движется старичок в драном тулупчике и деревенской ермолке. Дедушка остановился у того окна, где сидела Софья Петровна, нагнулся и стал поправлять онучи. Родион Георгиевич удивился, как этому нищему удалось ускользнуть от городовых, которые обязаны не допускать на главные улицы бродяг. Дедушка подтянул обмотки и двинулся в сторону Русского музея.

Провожая взглядом колоритную фигуру, Ванзаров не успел заметить, откуда появилась дама.

В этот раз он был уверен, что не ошибся! Стройная барышня в черной вуали, быстро оглянувшись, вошла в кофейню.

Точно — это она!

Сыщик успел заметить в руках дамы маленький черный ридикюль. Значит, после банка она еще куда-то заехала.

Ванзаров приказал извозчику дожидаться на месте и спрыгнул на мостовую.

Родион Георгиевич успокаивал себя тем, что рядом с женой находился верный Джуранский. В случае чего, ротмистр сам пойдет под пулю, чтобы спасти женщину. Сыщику захотелось немедленно скрутить преступницу. Но он подавил порыв. Все должно развиваться по намеченному плану. Сейчас дама в вуали напряжена, как тигр перед прыжком, может среагировать на любую мелочь. Софья Петровна должна отвлечь ее разговором. И когда она ослабит бдительность, в дело вступят Ванзаров и ротмистр.

4

Студзитская вошла в кофейню и настороженно осмотрела зал. В этот час посетителей оказалось мало. В дальнем углу две дамы пили чай. Влюбленная парочка ворковала у окна. Невдалеке от госпожи Ванзаровой какой-то господин развернул газету.

Сжимая ридикюль, Студзитская подошла к столику, за которым сидела Софья Петровна, и, обняв ее за плечи, прижалась щекой к щеке:

— Дорогая, что с вами? На вас просто лица нет!

— Ох, Елена Павловна, не спрашивайте, у нас дома такое… Это так ужасно!

Дама была вынуждена сесть на свободный стул — спиной к входной двери и господину с газетой. Она лишь чуть приподняла вуаль, чтобы лучше видеть страдающее лицо госпожи Ванзаровой, но тут же опустила.

— Что случилось?! Расскажите мне все, милая!

— Мои дети и мой муж что-то съели, они… они… — Софья Петровна не смогла говорить, сдерживая рыдание.

— Они отравились? — ужаснулась дама.

Софья Петровна кивнула, борясь со слезами.

— Боже мой! Но они хоть живы?!

Софья Петровна промокнула глаза кружевным платочком.

— По счастливой случайности — да! — сказала она и слишком прямо посмотрела в лицо подруге.

— О! Слава Богу! Как хорошо… — обрадовалась Студзитская. — Я надеюсь, им лучше?

— Безусловно! И мой муж настолько пришел в себя, что даже хотел с вами познакомиться.

— Я с удовольствием познакомлюсь с господином Ванзаровым, — Студзитская улыбнулась. — Только, боюсь, дорогая, в этот приезд мне уже не успеть. Сегодня вечером я возвращаюсь в Ревель.

— Как жаль! — вздохнула Софья Петровна. — А он так хотел вас повидать…

— В другой раз — обязательно! — дама развязала тесемки ридикюля и стала что-то искать в нем. — Кстати, дорогая, у меня для вас еще один набор пряностей…

— Ну что вы, не стоит! Мой муж не любит специй.

— Да-да, минуточку… — не слушая подругу, пробормотала Студзитская.

— Он сам вам это подтвердит…

— Что? — спросила Студзитская и слишком поздно заметила, что рядом со столиком остановился массивный, чуть горбящийся господин.

— Позвольте представиться: Ванзаров Родион Георгиевич, — с тихой угрозой проговорил сыщик — Давно хотел вас встретить, Ольга Сергеевна. У меня к вам есть несколько вопросов!

Ольга Сергеевна не растерялась. Она улыбнулась и мягко кивнула в знак приветствия.

— Очень приятно, господин Ванзаров, такой сюрприз! — ее пальцы в ридикюле быстро нащупали рукоятку браунинга и бесшумно взвели упругий боек.

— Хотите еще побегать? — сурово спросил Ванзаров.

— Конечно! — дерзко ответила дама и тут же выхватила из сумочки оружие.

Ствол нацелился сыщику в голову.

Но Джуранский среагировал быстрее.

Сила «левого прямого» у чемпиона кавалерийского полка по боксу была такова, что дама слетела со стула, не успев нажать курок. Но ротмистр все равно бросился закрывать собой Ванзарова и его супругу. Геройство оказалось излишним. Дама недвижно лежала на полу.

Софья Петровна закрыла лицо руками и выбежала из кафе.

— Мечислав Николаевич, голубчик, вы ж ее прибили! — с сожалением сказал Ванзаров.

Ротмистр легко поднял с пола обмякшее тело, посадил на стул и вырвал из сжатых пальцев оружие.

— Ничего, сотрясение мозга пойдет ей на пользу! — мрачно пошутил он.

Барышня пребывала в глубоком обмороке. Руки свесились плетьми, голова упала набок. Вдобавок при падении со стула она сильно ударилась виском.

— Да, ловко вы ее! — проговорил Ванзаров, откидывая вуаль.

— А вы говорите, в сыске кулаки не нужны! — ухмыльнулся Джуранский. — Вот ведь удача. Второй день подряд приходится носить на руках симпатичных женщин!

5

В пролетке барышня лишь немо открывала рот. Ротмистр довольно небрежно хлопал ее по щекам.

Ванзаров хорошо помнил приказ Герасимова: не допрашивать задержанную. Но отдать «охранке» последнего и самого главного подозреваемого Родион Георгиевич не мог. Ванзаров сильно рисковал, нарушая распоряжение начальника Охранного отделения. Однако сыщик принял решение. Он должен узнать все. Он должен докопаться до истины. Авось опять пронесет!

Пока Джуранский приводил свою жертву в чувство нашатырем, Ванзаров осмотрел ридикюль. Ни флакончика с зеленоватой жидкостью, ни баночки с мышьяком там не оказалось. Среди женских мелочей нашлись запасная обойма к пистолетику и открытая пачка сотенных купюр с печатью Сибирского торгового банка на бумажной ленте.

Сыщик с некоторым трепетом взял на ладонь маленький браунинг. Пистолет был предназначен для защиты слабого пола от внезапного нападения, обладал небольшой дальностью, но с близкого расстояния мог свалить любого верзилу.

Родион Георгиевич погладил вороненый ствол и перламутровую рукоятку. Он был неравнодушен к браунингам. В его сейфе хранился FN-Browning M1903, или, как чаще называли эту модель, Browning № 2. В Бельгии для русской полиции была закуплена небольшая партия таких пистолетов, и коллежскому советнику удалось получить для себя один. Наганы образца 1895 года, стоявшие на вооружении Департамента полиции, он не уважал.

Ванзаров с сожалением отправил дамское оружие в ридикюль и посмотрел на обессилевшую женщину. Неожиданно он понял, что не испытывает к ней ненависти.

От запаха нашатыря девица вздрогнула, мотнула головой и вдруг осмысленно посмотрела на Ванзарова. Она поняла, кто сидит перед ней, захотела что-то сказать, но резкий приступ головной боли заставил ее застонать. Арестованная попыталась поднести руки к вискам, но запястья были скованы наручниками.

— А, кандалы!.. — глухо сказала она и опять скривилась от боли.

— Прошу прощения. Бить женщин — это верх неприличия, но ваш браунинг не оставил нам выбора, — ответил Ванзаров. — Вам принести воды?

— Я от вас ничего не возьму. От ищеек «охранки» — лучше смерть, чем помощь!

Джуранский угрожающе засопел.

— Мы не «охранка», а сыскная полиция. И вы это отлично знаете. Так что, сударыня… — Ванзаров запнулся. — Кстати, а как вас называть: Елена Павловна Студзитская, или Елена Савская, или Ольга Сергеевна Ланская? А может, агент Охранного отделения Озирис?

Ротмистр удивился куда больше барышни. Мечислав Николаевич недоумевающе глянул на своего начальника, а потом, с некоторым уважением, на даму в наручниках.

— Я погляжу, вы много знаете! — она безвольно уронила скованные руки.

— Даже больше, чем вы можете представить, — согласился Родион Георгиевич. — Так как вас величать?

— Ну, раз уж погибать… — красавица расправила плечи и выпрямилась, — так лучше под своим именем. Меня зовут Хелена Валевска. Я полька и горжусь этим! Я ни о чем не жалею и ни в чем не буду раскаиваться! Все, что я сделала, я сделала ради одной великой цели — свободы моей несчастной, униженной родины! И жалею только об одном: слишком мало я успела сделать, чтобы нанести смертельную рану вашей империи!

Она чеканила каждое слово с глубокой верой фанатика. На правом виске горела ссадина, волосы сбились в комок, под глазами выступили глубокие черные круги. Но в бешеном порыве убежденности Валевска казалась удивительно прекрасной. Ванзаров невольно залюбовался ею.

Джуранского тоже сразила внутренняя сила несгибаемой женщины. Он невольно поправил галстук и пригладил волосы.

— Что ж, пани Валевска, раз уж мы познакомились, может быть, сможем поговорить? — вежливо спросил Ванзаров.

— Я ничего вам не скажу, — холодно ответила она.

— Охотно верю, да и Мечислав Николаевич в этом не сомневается, правда? — Ванзаров указал на ротмистра. — Хотя рассказывать вам все равно придется — полковнику Герасимову и его подручным. Они не будут церемониться. Мы же просто хотим с вами побеседовать. Без всякого протокола, заметьте.

— И о чем же? — в голосе Валевской слышалась откровенная издевка.

— Может, расскажете, как вы убили Марию Ланге и профессора Серебрякова? — дружелюбно спросил Ванзаров. — Расстрел агентов в банке мы видели собственными глазами. Что же касается отравления Дэниса Брауна и доведения до скоропостижной кончины Эдуарда Севиера…

Валевска застонала.

— Я не убивала их, — тихо сказала она.

— Кого именно?

— Марию и Александра Владимировича, — Валевска снова застонала.

— Ротмистр, принесите воды! У Власкова наверняка имеется графин, — распорядился Ванзаров. — И пожалуйста, побыстрее!

Джуранский выскочил из кабинета.

— Благодарю вас… — еле слышно сказала Валевска.

Сыщик встал со стула и пересел на место Джуранского.

— Как я понимаю, пани Хелена, если не вы это сделали, то, следовательно, виновата госпожа Уварова, или, точнее, Фаина Бронштейн.

Родион Георгиевич внимательно следил за реакцией барышни. Видимо, сила воли у польской революционерки просто стальная. Ни один мускул на лице не дрогнул. Она молчала, принимая решение. Ванзаров ждал.

— Фаина у вас в арестантской? — наконец спросила Валевска.

— К сожалению, нет, — Ванзаров печально вздохнул. — Вчера она погибла. В этом кабинете.

— Ее били? — сдержанно спросила Хелена.

— Она попыталась убить ножом… — Ванзаров осекся, подбирая слова, — одного важного полицейского чиновника. Сопровождающий агент застрелил Фаину в сердце. Мне очень жаль. Поверьте.

Валевска закрыла глаза.

— Каждый должен платить за свободу свою цену. Значит, она заплатила свою! — сказала Хелена с глубокой убежденностью. — Профессор был сумасшедшим, заносчивым, эгоистичным, но увлеченным человеком. А Мария просто безобидное существо. Для меня убить их было бы большим грехом.

— Вы хотите сказать, что их убила Уварова?!

— Вы же сами сказали, что кроме нее это сделать некому, — бросила Хелена.

— Как вы узнали о смерти профессора?

— Вечером 31 декабря я приехала к Серебрякову и застала его в состоянии глубочайшей истерики… — Валевска говорила медленно, смотря перед собой в одну точку. — Он сказал, что Мария погибла. Ее нашли на улице мертвой. Он не представлял, как это могло случиться. Накануне вечером профессор рано лег спать, и Фаина осталась с Машей. Как она ушла, Серебряков не слышал. Так что Александр Владимирович резонно подозревал Фаину. Хотя в этот же день Фаина пришла к нему в дом и поклялась, что не убивала Марию.

Родион Георгиевич подумал, что теперь точно известно одно: Фаина была вечером накануне убийства в квартире профессора. Зачем же Серебряков ее выгораживал? А перед кончиной вдруг вспомнил и обвинил? Хотя, если у Ланге пропал ключ от квартиры профессора, то Фаина могла его взять. Чтобы ночью открыть дверь и незамеченной уйти. А перед этим убить гермафродита…

В кабинет вбежал Джуранский с графином и наполненным стаканом.

Валевска жадно осушила весь стакан и облегченно вздохнула.

— Предположим, все так, — продолжил Родион Георгиевич. — Ну а как же профессор? Не хотите же сказать, что Бронштейн его утопила?

Валевска запрокинула голову.

— Это было дня четыре тому назад. Рано утром Фаина ворвалась в номер, который я снимала в «Сан-Ремо», и с безумными глазами заявила, что профессора столкнули в прорубь. Она сама видела мертвое тело в полицейском участке.

— И что же? — не понял Ванзаров.

— Откуда она могла знать, что профессора именно столкнули, а не он сам, например, решил покончить с собой? Или его сначала убили, а потом бросили в прорубь? — Валевска холодно посмотрела на сыщика. — Мне хватает собственных грехов, я не желаю отвечать за чужие.

Ванзаров помассировал лоб. Это невероятно, но, кажется, он ошибся. Причем сильно. Неужели предсмертный крик профессора «Что ты наделала Надежда!» был самым прямым фактом, указывающим на убийцу? Но как хрупкая Уварова без помощи Хелены смогла вытащить на улицу тело Марии Ланге? Как она могла знать, что дворник Пережигин напьется и не закроет ворота? Сказочное совпадение?

— Допустим, вы правы. А кто придумал написать записку от имени сыскной полиции и оставить портье «Сан-Ремо»? — задумчиво проговорил Родион Георгиевич.

— Фаина, — коротко ответила Валевска.

— А кто дважды ездил на дачу профессора?

— Тоже она, — Валевска посмотрела на Джуранского с легкой улыбкой. — Она рассказала, как в нее четыре раза сумел не попасть, очевидно, этот господин.

Родион Георгиевич просто отказывался во все это верить. Если Валевска врет, то делает это виртуозно. Или просто спихивает все грехи на покойную. Но есть один момент, который она, кажется, не учла.

— В таком случае мне бы хотелось спросить… — Ванзаров нарочно сделал многозначительную паузу. — Откуда госпожа Бронштейн узнала, что расследование веду именно я?

Глаза Валевской забегали, выдавая растерянность. Но Хелена сразу нашлась.

— Я видела вас в «Медведе», — сказала она и отвернулась.

— Я вижу, вы, пани Валевска, сильная и решительная женщина, — с долей почтительности сказал сыщик. — Как же вы могли так долго быть близки с убийцей?

— У нас с Фаиной общее дело, ради которого все остальное неважно, — уверенно ответила Хелена.

— Великий бог всеобщего счастья?

— Что вы об этом знаете?! — с презрением бросила Валевска.

— Очень многое! Например, то, что профессор открыл состав легендарного напитка богов и решил с его помощью построить рай на земле. А самому ему хотелось, видимо, занять скромное место творца, нового Фауста, сверхчеловека. Правда, он не учел одного. Последствия приема этого наркотического вещества оказались несколько неожиданными. Ведь так?

— Вам Фаина рассказала? — устало спросила Хелена.

— Да и сам профессор перед смертью много чего успел открыть. — Ванзаров решил сыграть ва-банк. — Мы знаем состав сомы, знаем, как ее пьют и что происходит после этого. Мы знаем, что профессор хотел возродить забытое божество и дать народу новую религию. Мы знаем, что вы случайно придумали символ этой религии — пентакль. Также мы знаем, что профессор планировал массовое отравление сомой. Мы знаем почти все.

— Раз все знаете, зачем спрашиваете меня?

— Что происходило после того, как Серебряков объявил вам, Фаине и Марии Ланге о пришествии в мир бога Сомы? — Родион Георгиевич сделал самый опасный ход. Если Валевска упрется, значит, можно звонить Герасимову.

— Снимите наручники, — со стоном попросила Хелена. — Не бойтесь, не убегу.

Ванзаров кивнул Джуранскому.

Щелкнула пружина. Валевска с облегчением растерла запястья, посиневшие от браслетов.

— Так что же было после того исторического вечера? — спросил Ванзаров.

6

ПОКАЗАНИЯ ВАЛЕВСКОЙ ХЕЛЕНЫ,

ДАННЫЕ ЕЮ ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ

Р. Г. ВАНЗАРОВУ (БЕЗ ВЕДЕНИЯ ПРОТОКОЛА)

«В тот вечер 19 числа, когда мы уже стали прощаться, профессор отвел меня в кабинет и с загадочным видом попросил приехать к нему на дачу в Озерках завтра, к восьми вечера. Я спросила, зачем это и к чему такая таинственность. Серебряков ответил, что послезавтра, 21 декабря, он посвятит нас богу Соме и совершит обряд возлияния сомы. Он взял с меня слово, что я не скажу ничего Фаине, которую он знал как Надежду Уварову. Я спросила, почему его ученица, которая уже знает про сому, не может быть посвящена в таинство.

Профессор улыбнулся загадочно и сказал:

«Новое пришествие Сомы в мир должно быть встречено только тремя посвященными. Я — как начало мужское, вы — как начало женское и Мария — как универсальное существо, третий пол человеческой расы. Объединившись в обряде, мы будем представлять собой Человека, во всей его полноте. Надежде в этой церемонии нет места. Она глупа и будет причащена не как жрец, а как простой смертный».

Я обещала приехать. Профессор попросил захватить с собой чистую простыню.

В назначенный день, ровно в восемь вечера, я подъехала к даче профессора. В окнах его маленького домика горел свет. Я постучала в дверь, и профессор мне открыл. В первой комнате я увидела сваленную в кучу мебель. Я спросила, что это значит. Серебряков сказал, что так надо для обряда. Сам он был уже закутан в простыню, как в тогу, и попросил меня скорее переодеться. В доме было холодно, но я не стала ему перечить.

Серебряков скрылся за занавеской, которая отделяла вторую комнату дома. Я быстро скинула одежду и закуталась плотнее в простыню. Когда я была готова, профессор выглянул и пригласил меня войти. В руке он держал горящий факел.

Вторая комната была довольно обширна. В углу стояла корова, которая медленно жевала сено. Рядом с ней находилась бочка и лежали какие-то круглые камни. В комнате стоял ужасный запах. Профессор объяснил, что так пахнет коровья моча. В центре комнаты, прямо на полу, был разложен небольшой костер. Я спросила, не собирается ли профессор сжечь дом, но он сказал, что это совершенно безопасно. Угли лежат на металлическом поддоне.

Я заметила, что на потолке и вокруг костра нарисован пентакль. Мария Ланге, тоже закутанная в простыню, уже сидела у костра, на корточках. Серебряков предложил мне занять место у левого нижнего луча пентакля, как раз рядом с Марией.

Я не знала, как себя вести, и решила следовать за действиями Ланге. Профессор воткнул факел в металлическую подставку и поставил его на правом верхнем луче пентакля. Затем он поджег от костра еще один факел и укрепил его у левого верхнего луча. Получилось, что незанятой осталась только вершина пентакля. Профессор все делал молча, Мария не раскрывала рта, и я тоже ни о чем не спрашивала. Мне было холодно.

Серебряков отошел в угол, где стояла бочка, и поднял с пола какой-то поднос, прикрытый рогожкой. Я увидела, что на подносе стоят четыре хрустальных бокала. В одном явно было молоко, в другом что-то, по цвету похожее на мед, еще в одном — темно-зеленая густая жидкость. Один бокал был пустым. Мария встала на колени и молитвенно сложила ладони. Я последовала ее примеру.

Профессор поставил поднос с бокалами на пол, простер руки, как священник, и сказал:

«Сегодня, в священный вечер, мы, жрецы адхварью, призываем тебя, о Сома Павамана, великий бог, сын неба и земли, Всезнающий Небесный Возлюбленный, позволить нам прикоснуться к соку Господина Леса, сыну Синдху, небесному цветку, принесенному священным орлом, выжатому нами по правилу, очищенному сквозь овечьи шкуры и смешанному под возглас „Вашат!“.

«Вашат!» — крикнула Мария, и я повторила это непонятное слово.

Профессор продолжал:

«Позволь нам восславить тебя, испив божественный напиток, равный силе амрите, а могуществом не имеющий равных, дарующий радость, открывающий взор и дарящий бессмертие! Так опьяняйся же телом, от напитка — для великого дарения! Живя в завете Адитьи, да будем мы в милости у Митры! Вашат!»

Мы вновь повторили это слово. Профессор поднял с подноса бокал с зеленым веществом и макнул в него указательный палец. Он нарисовал себе маленький пентакль. Потом подошел к Марии и нарисовал звезду у нее. Когда он подошел ко мне, я спокойно подставила шею. Профессор нарисовал пентакль и мне. Я не знала, что жидкость въедается в кожу и ее невозможно смыть. С того дня я больше не могла надевать платья, открывающие шею.

Профессор вернулся к подносу, держа в левой руке бокал сомы. Он нагнулся и, взяв правой рукой пустой бокал, начал медленно наливать в него тягучую жидкость и петь какой-то гимн на непонятном языке.

Мы с Марией молча слушали. Когда профессор наполнил бокал на треть, он осторожно опустил другой, с остатком зеленой жидкости, долил в него молока, все также продолжая протяжную песнь.

Было неприятно стоять на коленях на холодном полу, но я терпела, боясь обидеть профессора. Все это представлялось мне какой-то игрой.

Когда зеленая жидкость перемешалась с молоком, Серебряков долил в бокал меду.

Он торжественно поднес бокал над костром, посмотрел в потолок, где был нарисован пентакль, и сказал:

«О Сома-Пушан, помоги мне! Да победим мы во всех сражениях вместе с тобой! Во славу Сомы! Вашат!»

Профессор поднес бокал к губам, сделал большой глоток и сразу передал Марии. Она повторила: «Во славу Сомы! Вашат!», отпила и передала кубок мне. Я, как полагается, произнесла торжественные слова и уже хотела глотнуть, как вдруг увидела, что профессор затрясся. Его тело буквально сотрясали конвульсии. Он дико зарычал, сорвал с себя простыню и закричал:

«Я вижу его! Молодой бог на солнечной колеснице! Как ты прекрасен Сома!»

В этот момент в углу испуганно замычала корова. Профессор безумно захохотал:

«О да, повелитель! Я принесу в жертву быка!»

Голый Серебряков схватил топор, бросился в угол, туда, где стояла корова, и с невероятной силой ударил ее. Кровь фонтаном окатила профессора. Животное упало. Профессор бросил топор и закричал:

«О Сома! Бог вошел в меня! Он — во мне! Я сам стал богом! Я способен видеть сквозь космос и время! Я умею летать! Я могу один сразить орды врагов! Как ты прекрасен, великий бог радости!»

В ужасе я держала в руках недопитый бокал. А рядом со мной на полу билась в конвульсиях Мария. Она тоже сорвала с себя простыню, и я увидела ее тайну. Это было ужасно! Она дико смеялась и размахивала руками.

А сам профессор, схватив факел, стал бегать по комнате, подпрыгивать, танцевать и зачем-то срывать занавески. При этом он тыкал в стены огнем и вопил звериным голосом. Я увидела, что его мужское естество пришло в возбужденное состояние. Профессор подбежал к нам, швырнул факел в костер и набросился на Марию. Он попытался овладеть ею, но девушка сама уже кричала от приступа сладкой боли. Серебряков облегчился прямо на ее грудь. Я не знала, что мне делать, и просто вылила смесь в огонь.

Они бесновались не меньше четверти часа. Но постепенно силы стали их оставлять, и они оба упали без чувств. Я потрогала тело профессора — оно горело. Видимо, у него была очень высокая температура. Жар был и у Марии. Боясь, что они все же замерзнут, я нашла вещи и одела их, как маленьких детей.

Когда профессор и Мария проснулись, они ничего не помнили. Я сказала, что тоже выпила сомы. Серебряков и Ланге чувствовали себя очень плохо и еле могли разговаривать, они были совершенно беспомощны. Я пошла за извозчиком и отвезла их на квартиру профессора.

Вечером этого же дня я снова приехала к профессору, проведать его. Оказалось, что он очень плох. Он не мог есть. Его лицо осунулось, он жаловался на тошноту и головокружение. Я предложила позвать доктора, но Александр Владимирович отказался.

Он спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что прекрасно. Сома — чудесный напиток. Серебряков сказал, что лунный бог, видимо, любит меня, потому что Марии тоже весь день было плохо. Я спросила, чем могу ему помочь? Не вставая с кабинетного кресла, он вытащил хрустальный пузырек с зеленой жидкостью и попросил меня смешать ее с молоком и медом. Я сделала все, как он сказал, и подала сому в маленькой рюмочке.

Профессор выпил смесь и сразу преобразился. Он вскочил, глаза его горели. Он стал бегать по кабинету, петь, подпрыгивать и кричать. Безумие продолжалось не более десяти минут. После профессор упал на пол и затих. Я была в отчаянии, ведь поднять грузное тело у меня бы не хватило сил.

Я сказала: «Профессор, вы меня слышите?» Неожиданно он ответил: «Слышу». Я спросила: «Вы можете встать?» Он сказал: «Могу». Я попросила: «Встаньте!» И тут он, как сомнамбула, встал. Глаза были открыты, но он меня не видел. Мне стало интересно, будет ли он выполнять все мои команды. Я приказала ему поднять правую руку. Он поднял. Потом я приказала поднять левую ногу. Он поднял. Я сказала, чтобы он сел за стол, и профессор подчинился.

Я сразу оценила возможности напитка. Я приказала достать мне сомы. Профессор открыл дверку рабочего стола и выставил два флакончика зеленой жидкости. Я спрятала их в ридикюль. Потом я приказала дать мне денег. Профессор безропотно выложил на стол пачку ассигнаций. Я взяла деньги и покинула квартиру.

На следующий день утром я приехала к профессору. Он был также плох. Александр Владимирович плотно закрыл дверь кабинета и шепотом сказал, что у него пропали деньги. Я спросила, помнит ли он, что было вчера после приема сомы. Профессор сказал, что не может ничего вспомнить. Но он был уверен, что деньги вчера оставались на месте. Тогда я сказала, что видела, как кухарка тайком пересчитывала деньги. Профессор взбесился, бросился из кабинета и, страшно крича на глухонемую, выгнал ее из дома. Я поняла, что сома обладает способностью не только подчинять человека, но и стирать его память.

С каждым днем Серебрякову становилось все хуже и хуже. Он пил сому и бесновался по вечерам. А потом произошла необъяснимая смерть Маши.

ВОПРОС: Где и когда вы познакомились с Серебряковым?

В начале декабря я пришла на его воскресную общедоступную лекцию в Соляном городке. Я решила представиться почитательницей арийских мифов. Но случай решил по-другому. На лекции оказались двое пьяных приказчиков, которые устроили скандал. Я напугала их выстрелом браунинга. Профессор подошел поблагодарить, и наше знакомство началось.

ВОПРОС: Когда была сделана фотография?

Утром 20 декабря, накануне причащения сомой. Профессор сказал, что этот исторический день должен быть запечатлен. Когда мы пришли в ателье, фотограф предложил нам самую тривиальную «семейную» фотографию. И тогда Серебряков попросил меня и Марию поставить пальцы в виде лучей пентакля. Мы сделали все, как он сказал. А Фаину положили в основание магической фигуры».

7

Ванзаров спрятал помятую фотокарточку, которая спасла жизнь его семье, во внутренний карман пиджака. Родион Георгиевич решил держать ее при себе как талисман.

— Откуда у вас снимок? — с некоторым удивлением спросила Валевска. — Его же забрали из ателье?

— Так это Фаина была той дамой в вуали? — с подчеркнутой наивностью ответил Ванзаров вопросом на вопрос. Он прекрасно помнил: вчера в том же призналась Уварова — Бронштейн.

— Вы угадали! — Валевска посмотрела Ванзарову прямо в глаза.

— А расписка от имени полиции, оставленная в «Сан-Ремо», тоже ее рук дело?

Валевска молча кивнула.

Сыщик насторожился. Обе барышни рассказывали о соме все, что знали, и начинали врать по каким-то мелочам. Зачем? Или история про лунного бога и ритуал посвящения — это одна большая ложь? Почему Фаина отрицала виновность Хелены, а полька открыто обвиняет подругу? Безусловно, они говорят только часть правды. Но какую? Они наверняка договорились, в случае ареста, запутать следствие. При этом каждая из них почему-то не признается в убийстве Серебрякова и Ланге.

— Спасибо за честность, пани Валевска! — проговорил Родион Георгиевич.

— Не стоит благодарности…

— Позволите задать вам еще один вопрос?

— Попробуйте.

— Кто решил отравить Дэниса Брауна?

Валевска как-то странно посмотрела на сыщика.

— Никто… — с заметным напряжением в голосе произнесла она.

— Но вы же заставляли его привозить в «Сан-Ремо» молодых и богатых мужчин? — мягко напомнил Ванзаров.

Валевска пристально посмотрела ему в глаза.

— Ах вот что, — с явной издевкой сказала она. — Вы ошибаетесь!

— Ошибаюсь? Позвольте! Но ведь именно вы напоили Брауна ликером с сомой. Именно вы шантажировали его некой бумагой. И вы заставили подписать Эдуарда Севиера чек на пятьдесят тысяч. Надеюсь, вам известно, что Севиер умер пять дней назад?

— Вы не понимаете… — тихо проговорила Хелена.

— Что именно? — жестко спросил Ванзаров.

— Ваши обвинения не по адресу.

— Неужели? — деланно удивился сыщик. — А кому же мне их направить? Очень хотелось бы знать?

— Вы не понимаете простых вещей…

— Так просветите! Кто же этот загадочный «гений злодейства», если не вы… госпожа Савская?

Валевска о чем-то на мгновение задумалась и вдруг сказала:

— А могу я надеяться на откровенность с вашей стороны?

Ванзаров обещал ничего не скрывать.

— Как вы узнали, что я приду именно в этот банк? — резко спросила полька.

Такого вопроса Родион Георгиевич не ожидал. Конечно, он мог признаться, что Браун успел вовремя предупредить полицию. Но сыщик не стал раскрывать карты. Ванзаров изложил вполне резонное объяснение: после случая в Сибирском банке во все банки столицы было разослано предупреждение: не выдавать крупные суммы на предъявителя без тщательной проверки. Особенно, если предъявитель — дама. И сразу сообщать в полицию.

Импровизация Родиону Георгиевичу явно не удалась. Под внимательным взглядом Валевской он излагал свои доводы без должного «огонька» правдивости. И кажется, Хелена это почувствовала и не поверила ему.

— Ну, что ж… откровенность за откровенность, — тихо произнесла она. — Вы хотите знать, кто был рядом со мной? Так я скажу вам: я никогда никого не предавала. Даже когда работала на «охранку». А уж тем более сейчас… Родион Георгиевич понял, что допрос зашел в тупик. Или он что-то неправильно рассчитал, или действительно не заметил простой истины, на которую сейчас намекала Хелена.

— А что, пани Валевска, вы все-таки попробовали сому? — неожиданно спросил Ванзаров.

— Нет. Я не смогла.

— А Фаина?

— Не знаю… — Хелена явно смутилась. — Последние дни она сильно изменилась…

— А как вы собирались осуществить план профессора по пришествию сомы к народу?

У Валевской вдруг сузились глаза, взгляд стал жестким и колючим.

— На все воля Божья! — сказала она и перекрестилась по-католически.

Увидев, как резко изменилась Хелена, Джуранский придвинулся поближе.

— Зачем вы трижды телефонировали мне с угрозами? — в упор спросил сыщик.

— Когда? — Хелена явно растерялась.

— Первый раз четвертого января. Последний — вчера.

— Хотите поймать меня в ловушку? — усмехнулась Валевска. — Не выйдет! Вы от меня ничего не добьетесь!

«А ведь ты и так все сказала, красавица! И даже больше, чем хотела», — подумал сыщик, но не подал виду, что поймал за хвост ускользающую тень.

Ванзаров поднялся и пошел было к телефонному аппарату, но остановился у рабочего стола:

— Можно один личный вопрос, пани Валевска?

— Извольте! — с усмешкой ответила она.

— Неужели за свободу вашей любимой Польши мои ни в чем не повинные дочки должны были заплатить своей жизнью?

Валевска насупилась.

— Это мой личный расчет с петербургской полицией за арест пять лет назад! — решительно заявила полька.

Родион Георгиевич удовлетворенно кивнул, но не поверил.

Он покрутил ручку телефонного аппарата и назвал барышне на коммутаторе номер Герасимова.

Полковник обещал доехать с Мойки за пять минут.

— Мечислав Николаевич, будьте добры надеть нашей гостье наручники… — Ванзаров сел в свое рабочее кресло. — Клиенты господина начальника Охранного отделения должны выглядеть в надлежащем виде.

Ротмистр без всяких колебаний защелкнул на запястьях Валевской потертые браслеты.

8

Герасимов приехал через десять минут с двумя жандармскими офицерами. Он сразу приказал отвести арестованную в тюремную карету.

Когда Валевску взяли под руки два дюжих жандарма, она решительно плюнула прямо в лицо полковнику. Но промахнулась.

— Hex жие Польска! — успела она крикнуть в дверях.

— Да, крепкий орешек! — пробормотал Герасимов. — Ну, ничего, даст бог, расколем.

Ванзаров вынужден был рассказать, что при задержании Ланская ранила трех агентов. Родион Георгиевич вручил полковнику ридикюль и браунинг.

— Прошу вас также передать мне дело профессора Серебрякова! — холодно сказал Герасимов.

— А у меня его нет! — как ни в чем не бывало, заявил Ванзаров.

— То есть, как?

— Видите ли, Александр Васильевич, к смерти профессора Серебрякова проявил особый интерес Особый отдел полиции и лично его заведующий господин Макаров. — Сыщик стряхнул невидимую пылинку с лацкана своего сюртука. — Вчера Николай Александрович лично изъял у меня дело, дав приказ прекратить по нему любые следственные действия.

Родион Георгиевич с огромным удовольствием наблюдал, как лицо Герасимова побагровело.

— Что было в деле? — раздраженно спросил полковник.

— Прошу простить, господин полковник, не имею права раскрывать обстоятельства, — Ванзаров вытянул руки по швам. — На этот счет имею строгий приказ от вышестоящего начальства. Я привык четко выполнять все распоряжения.

Герасимов недобро посмотрел в глаза сыщику, но сделать ничего не мог. Ванзаров строго следовал букве служебных инструкций Департамента полиции. И начальник Охранного отделения при всей своей власти не мог отменить приказа Особого отдела.

— Ладно, Родион Георгиевич, я ценю вашу порядочность, — неожиданно мирно сказал полковник. — Но хоть два словечка о том, что вам удалось узнать о роли моего агента в этом деле.

— Удалось установить, что Ланская часто общалась с профессором. Но никаких улик ее виновности в смерти Серебрякова я не нашел, — сказал Ванзаров и тяжело вздохнул. — А допрашивать вы запретили.

Герасимов забрал фотографию бывшего агента и сухо попрощался.

Джуранский дождался, когда за ним закрылась дверь, и кашлянул, вежливо напоминая о своем присутствии.

— Я так понимаю, Родион Георгиевич, дело Марии Ланге теперь тоже закончено и закрыто? — неуверенно спросил ротмистр.

— Вовсе нет! — Ванзаров улыбнулся и довольно потер руки. — Все только начинается. Давайте, Мечислав Николаевич, пройдемся по морозцу!

9

Ванзаров с Джуранским вышли на Екатерининский канал и направились к Театральной площади медленным прогулочным шагом. Родион Георгиевич заложил руки за спину и смотрел себе под ноги. Ротмистр напряженно ждал начала беседы. В душе он был польщен, что начальник выбрал именно его для своих размышлений вслух.

— Итак, уважаемый Мечислав Николаевич, займемся с вами майевтикой! — произнес Ванзаров, сосредоточенно изучая заснеженный тротуар.

— Чем, простите?

— Так сказать, повивальным искусством, с помощью которого мы поможем родиться истине! — Ванзаров посмотрел на своего помощника, старающегося осмыслить новое для него понятие, и улыбнулся. — Дорогой ротмистр, за неимением собственной мудрости, как говорил Сократ, я буду задавать вопросы, а вы отвечать. Таким образом мы попробуем найти истину. Согласны?

Джуранский не возражал. Напротив, ему стало очень интересно.

— Только прошу вас, на простые вопросы должны быть простые ответы.

И с этим ротмистр немедленно согласился.

— Итак, дорогой друг, знаем ли мы, как была убита Мария Ланге?

— Думаю, да, — неуверенно ответил Джуранский.

— И как же?

— Она приняла большую дозу сомы.

— Согласен! — Ванзаров засунул руки в карманы пальто. — Допустим, Марию убила Валевска, дав ей смертельную дозу. Но если Валевска убийца, то у нее должен быть на это существенный резон?

— Конечно!

— К примеру, ради чего она опоила сомой двух несчастных англичан?

— Ради денег… ради больших денег!

— Вот! Это понятный и вразумительный повод! — Ванзаров остановился. — Деньги ей нужны для революции или на шляпки. А какой повод был отравить меня и мою семью?

— Она боялась, что вы поймаете ее! — воскликнул Джуранский.

— Правильно! А теперь скажите: зачем Валевской понадобилось убивать безобидного гермафродита?

— Не знаю…

— Нет, Мечислав Николаевич, отвечайте точно!

— Возможно, Мария что-то видела, или слышала, или подозревала.

— А конкретнее?

— Она могла понять, что Валевска не пила сому.

— И что из этого следует?

— Ну, Ланге могла пожаловаться профессору, он бы отказал Валевской… выгнал бы ее… да мало ли что…

— Допустим, это так, — Ванзаров взял Джуранского под руку. — Но как вы считаете, о чем может думать человек в том состоянии, в котором были профессор и Мария?

— Только о новой порции сомы.

— Вот именно! Будет ли Марии дело до какой-то Ольги Ланской и так далее?

— Наверное, нет.

— И какой у нас остается повод убийства госпожи Ланге госпожой Валевской?

— Никакого! — признал Джуранский.

— Пойдем дальше. Что узнала Валевска о результатах воздействия сомы, наблюдая за Серебряковым и Ланге?

— Сома полностью подчиняет волю человека.

— А как было совершено покушение на профессора?

— Его заставили идти к проруби! — ответил Джуранский, словно прилежный ученик.

— И какой мы можем сделать вывод? — мягко спросил Ванзаров.

— Что Ланская, то есть Валевска, и отправила Серебрякова в прорубь! — торжественно заявил ротмистр.

— Значит, мы делаем вывод, что Валевска и есть убийца. Тем более, она наглядно показала, что готова, не задумываясь, применить оружие.

— Согласен! — кивнул ротмистр.

— А позвольте спросить: кем был профессор для нашей пламенной революционерки?

— Дойной кобылой… то есть коровой… нет… — Джуранский запнулся. — Я хотел сказать: курицей, несущей золотые яйца.

— Конечно! Ведь с помощью сомы Валевска могла заработать в Петербурге и в любом крупном городе России и даже Европы колоссальные деньги. Другой вопрос — сколько из них пошло бы на революцию. К началу января сома у Валевской заканчивалась. Не зря они с Фаиной ездили на дачу. Они могли искать только одно — скрытый профессором запас сомы!

Ротмистр кивнул.

— Получается, что Валевска была заинтересована в соме, но уничтожила профессора — единственного «поставщика» этого напитка. Может такое быть?

— Никогда! — твердо сказал Джуранский.

— И какой мы делаем вывод?

— Она не причастна к смерти профессора!

— Заметьте, не я это сказал! — хмыкнул Ванзаров. — А что позволило нам думать о виновности Надежды Уваровой, то есть Фаины Бронштейн?

— Во-первых, она явилась в участок убедиться в смерти профессора, во-вторых…

— Стоп, коллега! По порядку. С чего вы взяли, что Фаина хотела убедиться в смерти Серебрякова?

— Ну, как же! Я сам видел! — возмутился Джуранский.

— Что вы видели?

— Она вбежала с криками «Помогите!», потом увидела профессора, оттолкнула городовых и тут же выскочила! — рассказывал ротмистр с жаром.

— А в чем тут ее вина? — спокойно спросил Ванзаров.

— Да хотя бы… — начал Джуранский и вдруг замолчал.

— Так что же, Мечислав Николаевич? — настаивал сыщик.

— Вы меня запутали… — признался помощник.

— И не думал! Ведь если Фаина сама столкнула профессора в прорубь, зачем убийце было так рисковать и лезть в пасть волку, то есть в полицейский участок?

— Она хотела убедиться, что профессор мертв…

— Допустим. А могла она за то кратчайшее время, почти секунды, понять, мертв Серебряков или нет?

— Честно говоря, она ничего не могла понять. — Джуранский вздохнул.

— Что можно увидеть за несколько секунд?

— Лицо!

— А зачем Фаине надо было увидеть его лицо?

— Чтобы узнать, что это — профессор!

— То есть она не была уверена, кого притащили Щипачев и городовой? — не отступал сыщик.

— Выходит, так…

— Почему Фаина была не уверена, что это — Серебряков?!

— Этого я не пойму, — грустно проговорил Джуранский.

— Но ведь это очевидно! Мечислав Николаевич, голубчик, смелее…

— Только одно: Бронштейн не убивала профессора… — нехотя произнес ротмистр.

— Конечно! Она увидела на льду мужчину, похожего на Серебрякова, испугалась и решила проверить, что не ошиблась. Вот и все! Был ли у Фаины какой-нибудь иной, чем у Валевской, повод убить Марию Ланге и профессора?

— Думаю, нет. Ведь ей тоже были нужны деньги для революции.

— Конечно! А на чем держалась уверенность Серебрякова, что Марию убила Фаина?

— Она осталось с Ланге в ночь убийства.

— А вы помните утверждение профессора, что он якобы был на новогоднем балу Бестужевских курсов?

— Само собой! Я сам проверял! — с гордостью сказал Джуранский.

— Почему он соврал?

Ротмистр резко остановился:

— Да ведь профессор, как пить дать, был под сомой, и ему могло и не такое примерещиться!

— И что из этого следует? — вкрадчиво спросил Ванзаров.

— У нас нет ни мотивов, ни улик против Бронштейн! — выдал пораженный Джуранский.

— Браво, ротмистр! — без всякой иронии сказал Ванзаров. — Бронштейн, как и Валевска, пошла против своих опекунов из Особого отдела, и все ради того, чтобы убить профессора?! Это — абсурд! Следовательно, мы полагаем, что ни Хелена, ни Фаина не совершали — ни вместе, ни по отдельности — двух убийств. Что из этого следует?

— Что профессор сам убил Марию в беспамятстве, а потом наложил на себя руки. Других вариантов нет.

— И при этом вынес из квартиры все личные вещи и фотографии, но оставил на самом видном месте улику — скатерть-домотканку?

— Да, как-то странно… — согласился Джуранский.

— Значит, и эта идея не годится. Кто же тогда является настоящим преступником?

— Кто-то четвертый! — неожиданно сказал Джуранский.

— Вот именно! — обрадовался Ванзаров. — Я это окончательно понял во время допроса Валевской. Она наговаривала на Бронштейн и пугала следы, только ради того, чтобы мы не догадались о еще одном, скрытом от нас, участнике этих событий. Как, впрочем, поступила и Фаина.

— А ведь и правда… — задумчиво проговорил ротмистр.

— Все указывает на это! — очень серьезно сказал Ванзаров. — Во-первых, исчезновение ключа из кармана Марии Ланге. Ни Фаине, ни Валевской он был не нужен. Ключ взял тот, кто планировал скрытно пробраться в квартиру профессора. Во-вторых, тело Ланге было брошено возле дома. Преступник явно рассчитывал на быстрое обнаружение трупа. Это сразу бросало бы тень на профессора. Кроме того, нанесло ему тяжелую моральную рану. Мы видели, как искренне Серебряков был привязан к Ланге. Что скажете, ротмистр?

— Железная логика, — согласился Джуранский.

— Это далеко не все! В ночь первого убийства дворник Пережигин был беспробудно пьян. В ночь второго — спал как младенец. Совпадение?

— Не похоже…

— Конечно! А вы можете представить, что Бронштейн или Валевска будут общаться с дворником и подпаивать его?

— Да он их на дух не переносил! — с удовольствием подтвердил ротмистр. — Филеры сообщали, что Степан непечатно обзывал барышень…

— Еще вопрос: зачем преступник вынес все вещи профессора?

— Он хотел что-то скрыть…

— Не что-то, а след, который мог вывести на сому! Именно поэтому из блокнота профессора были вырваны важнейшие страницы, а сам Серебряков должен был исчезнуть в Неве! Преступник сделал все, чтобы никто не приблизился к соме! Не зря ведь он дважды пытался поджечь дачу Серебрякова! А кто трижды телефонировал мне с угрозами?

— Наверняка этот неизвестный! — поддержал ротмистр.

— Конечно! Ведь Фаина и Хелена сильно удивились, когда я их об этом спрашивал. А кто напоил сомой саму Бронштейн?

— Точно — не Валевска!

— Следовательно, неизвестный не только уничтожил по заранее продуманному плану Ланге и профессора, но и держал в своих руках дам-революционерок. Не было никакой случайности и путаницы. Не было никакой мистической мести бога Сомы людям, посмевшим разбудить его. Все заранее спланировано! Включая угрозы мне! А теперь самое главное… — Ванзаров выдержал короткую паузу.

— Кто убийца? — быстро вставил ротмистр.

— Поначалу я думал, что все это творение рук господ Макарова или Герасимова, — тихо признался Ванзаров. — Уж очень похож почерк: устроить провокацию и самим ее раскрыть. Но, пообщавшись с этими господами лично, я понял: они не имеют никакого представления о соме. Узнав о таинственном изобретении профессора, но не догадываясь, в чем его суть, они, на всякий случай, внедрили к Серебрякову агентов. Однако кто-то их опередил. Поэтому для нас самый важный вопрос — что этот «кто-то» собирается сделать с сомой?

— Не знаю, — честно признался Джуранский.

— А я знаю! — Ванзаров резко остановился и посмотрел на помощника. — Истинный убийца хорошо был знаком с идеей Серебрякова о создании нового мира и сам решил создать его. Только без всякой романтической чуши.

— Вы думаете, неизвестный нам преступник хочет получить легендарную силу бога Сомы? — тревожно спросил Джуранский.

— Я думаю, он хочет устроить нечто большее. Когда спорынья попадает в хлеб… — Ванзаров вдруг запнулся и уставился на рекламную тумбу на углу Театральной площади, до которой они незаметно дошли. Он не мог оторваться от рекламного плаката: русская красавица в кокошнике предлагала с подноса бутылочки пива «Калинкин».

— Мечислав Николаевич, а кто производит больше всего пива в Петербурге? — напряженно спросил Родион Георгиевич.

— Калинкинский завод, само собой! — ротмистр явно удивился.

— Быстро в Управление! — крикнул Ванзаров. — Бегом! Только сейчас сыщик окончательно понял, почему до сих пор был жив третий господин, который посещал дам в номере меблированных комнат «Сан-Ремо».

10

Прибежав в кабинет, Родион Георгиевич обнаружил свежие новости. На его стол легло донесение о кончине одного из агентов, раненных в утренней перестрелке в банке. К счастью, жизни Курочкина ничего не угрожало. Пуля прошла навылет.

Во второй записке, оставленной дежурным чиновником Управления, сообщалось о смерти секретаря английского посольства Дэниса Брауна. В сыскную полицию телефонировал его камердинер и попросил сообщить об этом лично господину Ванзарову.

А еще сыщик прочитал телеграмму из Озерков. Околоточный Заблоцкий сообщил, что сегодня ночью дотла сгорела дача профессора Серебрякова. Постовые никого из посторонних не видели, а когда заметили столб огня над крышей, было уже поздно.

Пока Ванзаров проглядывал срочные депеши, Лебедев терпеливо ждал, прохаживаясь по кабинету. Но как только сыщик отложил последний листок, эксперт вежливо кашлянул:

— Родион Георгиевич, голубчик, уделите мне пару минут.

— У вас что-то срочное? — бросил ему Ванзаров, накручивая ручку телефонного аппарата.

— Ну, как сказать, я нашел кое-какие интересные данные по гермафродитам…

— Аполлон Григорьевич, это очень интересно, но сейчас, ей богу, мне не до лекций! — Ванзаров назвал номер, и его немедленно связали с председателем «Калинкинского пивомедоваренного товарищества» господином Эбсвортом. Сыщик попросил принять его по срочному делу. Пивовар согласился, и Ванзаров сообщил, что немедля выезжает.

— Может, послушаете? — обиженно спросил Лебедев.

— После, дорогой мой! — Ванзаров выбежал из-за стола. — Все, что связано с Ланге, меня уже интересует мало. Дорога каждая минута!

— Ну, как хотите! — пробормотал эксперт, огорченно разводя руками.

11

В этот день у полковника Герасимова дел было выше головы.

Во-первых, требовалось срочно завершить расследование происшествия 6 января, когда по нелепой случайности чуть было не погиб император и его семья. Николай возглавил процессию к крещенской проруби у Зимнего дворца, которая после освящения считалась святой Иорданью. Ровно в полдень был дан залп салюта из батареи на стрелке Васильевского острова. Одна из пушек оказалась заряжена боевой картечью. Заряд ударил поверх толпы сановных гостей и выбил стекла дворца. Царь не пострадал, но был смертельно ранен городовой Романов.

Александр Васильевич лично вел допросы подозреваемых в халатности или преступном умысле.

А во-вторых, обстановка в городе становилась угрожающей. Бастовало сто семь тысяч рабочих, но власти не предпринимали решительных мер.

Герасимов вчера предложил арестовать священника Гапона и тем самым обезглавить рабочее движение. Как агент этот поп не выполнил стоящих перед ним задач и явно начал свою игру. Но оказалось, что Гапону удалось получить честное «солдатское» слово градоначальника Фуллона, что его не арестуют. Александр Васильевич злился на такую непростительную слепоту высших чиновников, но поделать ничего не мог.

А еще полковника сильно беспокоила Ланская.

Герасимов поручил заниматься этой особо опасной преступницей двум самым проверенным офицерам жандармского корпуса: ротмистрам Илье Дукальскому и Михаилу фон Котену.

Опытным в допросах ротмистрам полковник поставил следующие задачи: выяснить, что за вещество изобрел профессор Серебряков на самом деле и каким образом этим веществом можно отравить городское население.

Также он потребовал получить четкие показания, что его предшественник — подполковник Кременецкий — был завербован Ланской и работал на революционное подполье. Кроме того, ротмистрам было приказано проверить, не проводил ли господин Ванзаров неразрешенных допросов и не получил ли он информацию о загадочном составе Серебрякова.

Подчиненные пообещали, что не пройдет и часа, как на стол господина полковника лягут признательные показания.

Герасимов несколько успокоился и окунулся в неотложные дела.

12

Удобно устроившись в санях, Джуранский долго крепился, но не выдержал и наконец спросил, отчего такая срочность.

— Мечислав Николаевич, а вы помните того молодого человека, который как бы ошибся комнатой, когда вы проводили обыск в «Сан-Ремо»? — Ванзаров наклонился к ротмистру, чтобы ненароком извозчик не услышал ничего лишнего.

— Хорошо помню, — уверенно ответил тот.

— Прекрасно! Я думаю, молодым денди был Ричард Эбсворт, сын председателя правления «Калинкина». Понимаете? — Ванзаров ожидал, что его помощник на лету схватит простую мысль. Но Джуранский смущенно молчал.

Родион Георгиевич понял, что поставил ротмистра в неловкое положение.

— Как вы думаете, почему барышни Бронштейн и Валевска не напоили юного Эбсворта сомой и оставили в живых?

— Может, влюбились? — на полном серьезе пробормотал Джуранский.

— Если они не взяли его деньги, то, значит, им нужно было другое! — с легким раздражением на медленную сообразительность помощника сказал Ванзаров. — Им нужен был человек, который беспрепятственно может войти в пивные цеха и вылить в чаны сому! Сын председателя правления — вне подозрений. Это же очевидно!

— Ах ты! — вырвалось у Джуранского.

— Истина всегда перед вами! — убежденно сказал Ванзаров. — Надо только ее увидеть!

13

В восемь вечера Герасимов вспомнил, что от подчиненных нет ни слуху, ни духу. А между тем прошло уже больше пяти часов, как всерьез занялись Ланской.

Александр Васильевич потерял всякое терпение и сам спустился в тюремные подвалы, которые располагались прямо в здании «охранки», на Мойке, 12. Камеры были устроены для временного содержания арестованных и тех, кого часто вызывали на допросы по текущим делам.

Дежурный унтер-офицер тюремного блока открыл дверь камеры номер 5. Когда полковник переступил порог, ротмистр фон Котен вылил ведро ледяной воды на арестантку. Она охнула и застонала. Герасимов увидел, что помощники поработали от души.

На Ланской просто не осталось живого места. Ей связали руки, губы разбили в кровавое месиво. На полу валялась шахматная доска с обрывками кожи и кровавыми разводами. Видимо, ломали пальцы между створок. Платье с женщины сорвали до пояса. На груди горели пятна от прижигания сигаретами. Тело пересекали следы плеточных ударов.

Оба ротмистра сильно упарились. В холодном подвале они скинули мундиры, оставшись в одних сорочках с закатанными рукавами. Дукальский, примериваясь, помахивал кожаной грушей, наполненной песком. При виде начальника офицеры смутились и приняли стойку «смирно».

Герасимов молча подошел к столу, на котором стояла пишущая машинка с вставленным листом. За все это время на нем появились только заглавие проводимого допроса с датой и ответ на первый вопрос. Полковник с удивлением прочитал, что барышню зовут Хелена Валевска.

— И это все? — строго спросил Александр Васильевич, выдергивая лист из каретки. — За пять часов пристрастного допроса?

— Стараемся, господин полковник, — отрапортовал Дукальский.

— А результаты? — сдерживая бешенство, сказал Герасимов.

— Молчит, — Дукальский сокрушенно вздохнул.

— На любой вопрос она отвечала бранью и пела польские песни, — не смея взглянуть начальнику в глаза, доложил фон Котен.

— Прекрасно, господа. — Герасимов скомкал листок и бросил на пол. — Не смогли разговорить слабую женщину! Хороши, нечего сказать!

— Прикажете применить особые средства? — Дукальский отбросил в угол камеры грушу с песком.

Полковник подошел к арестованной и посмотрел ей в лицо.

Александру Васильевичу пришла на ум интересная мысль: госпожи Валевской на самом деле не существует! Она не имеет вида на жительство в столице, и вообще здесь никогда не появлялась. Значит, ему не надо сообщать прокурору про арест и объяснять, кто она такая и почему потребовалось задержание. А госпожа Ланская вполне может бесследно исчезнуть. Пусть сыскная полиция ищет. Что же касается агента Озириса, то, стоит уничтожить личное дело в сейфе, — агент просто перестанет существовать. Нигде, ни в одном докладе его имя не упоминалось. А строка в расходной ведомости перейдет другому агенту. Выпускать из камеры в таком виде Валевску невозможно. Она должна заговорить. И замолчать окончательно.

— Делайте что хотите, но к утру у меня должен быть подписанный ее рукой подробный протокол допроса! Вам ясно? Подробный! — Герасимов стукнул в дверь.

Охранник немедленно отпер, выпуская полковника. Дукальский открыл ящик стола и вытащил металлическую коробочку со шприцем.

— Миша, зажми-ка ей левую руку! — сказал он напарнику.

14

Управление Калинкинского завода располагалось в недавно перестроенном здании на Эстляндской улице. У ворот Ванзарова и Джуранского встретила непривычная тишина и пустота. Лишь один сотрудник компании дежурил у входа, дожидаясь господ из сыскной полиции. Он сильно продрог и с радостью проводил приехавших к кабинету председателя правления.

Эдуард Егорович Эбсворт, дородный господин с роскошными седыми усами и маленькой бородкой, радушно поздоровался с гостями. Ему было по-мальчишески интересно принимать настоящих сыщиков.

— Ну-с, господа, чем могу быть полезен? — Эбсворт обладал приятным, сочным баском хлебосольного барина и шутника. — А то, изволите видеть, наши сегодня решили побастовать. Так сказать, в знак солидарности! И ведь, что характерно, еще вчера все были довольны и зарплатой, и работой! Пролетарии — большие затейники, доложу вам!

Ванзаров понял, что господин любит пообщаться, и резко перешел к делу.

— У нас есть основания предполагать, что на вашем заводе будет предпринята попытка крупной диверсии, — заявил он официальным тоном.

— Что предпринято? Господа, я не ослышался?

— Опасность далеко не шуточная! — Ванзаров посмотрел прямо в глаза весельчаку. Мрачное спокойствие Джуранского добавило к словам сыщика особую основательность.

— Это что же, революционеры ручную бомбу в солодовый бак бросят? — Эбсворт отказывался верить такой новости.

— Если вас интересуют детали, это будет отравление. Массовое отравление пива. Может быть, даже сегодня.

Эбсворт схватил колокольчик, отчаянно позвонил и приказал вбежавшему секретарю немедленно вызвать директора завода.

Не прошло и минуты, как в кабинете появился гладкий и дородный господин, который представился Иваном Ромуальдовичем Малецким.

— Вот, господин директор, господа из сыскной полиции сообщают, что сегодня или завтра у нас планируют диверсию! — Эбсворт погладил ухоженную бородку. — У них есть данные, что некие лица хотят отравить наше пиво. Кстати, не знаете, какой сорт выбрали злоумышленники: «Баварское», «Пильзенское», «Столовое» или «Портер»?

Господин председатель все еще пытался шутить.

— А почему таким серьезным преступлением занимается сыскная полиция, а не жандармы или Охранное отделение? — вдруг спросил Малецкий.

— Мы расследуем убийство, которое привело нас к возможным исполнителям этой акции! — Ванзаров говорил жестко и уверенно.

— Вот что, господа, я вам скажу! Может быть, где-то такое и возможно, но только не на нашем заводе! — возмущенно ответил Малецкий. — У нас, извольте знать, порядок и дисциплина! Мы не какое-нибудь затрапезное товарищество Дурдина! Мы — «Калинкин»! Лучший пивной завод России! Самый крупный, самый современный! И хочу сказать, что у нас есть заводская полиция, которая неусыпно несет вахту! К тому же ни сегодня, ни завтра на заводе никого не будет. Забастовка-с! Вот так!

— Ну-с, господа, — Эдуард Егорович сложил лапки на круглом пузике, — что скажете?

— Я прошу выслушать наше мнение приватно, — сказал Ванзаров, не глядя на Малецкого.

— У меня нет тайн от Ивана Ромуальдовича! — заявил Эбсворт патетическим тоном.

— Как скажете, — Ванзаров медленно вздохнул, — дело касается Роберта Эдуардовича…

Сыщик замолчал, дав возможность председателю осмыслить услышанное. Он не хотел, чтобы о деле с младшим Эбсвортом знал такой неприятный тип, как Малецкий.

Эбсворт помрачнел.

— Извините, Иван Ромуальдович, что вас побеспокоил, — заискивающе сказал он. — Вы свободны! Езжайте домой, отдохните, все равно у нас до понедельника нечем заняться.

Малецкий недобро глянул на Ванзарова и, ни с кем не прощаясь, вышел из кабинета.

— Обиделся, вот досада! — пробормотал Эбсворт и тут же посмотрел на Ванзарова. — Что вы хотите сообщить мне о сыне?

— Скажите, Эдуард Егорович, ваш сын знаком с производством? Он бывает в цехах?

— Ну, разумеется! — Эбсворт удивился наивному вопросу сыщика. — Он мой наследник. Я ввожу его в курс дела. Роберт полностью освоил рецептуру, знает весь технологический цикл, прекрасно разбирается в финансах. Сейчас заканчивает коммерческое училище… Господа, может, наконец объяснитесь?

Ванзаров и Джуранский переглянулись.

— Еще один вопрос… У вас нет его фотографии?

— Конечно есть! — Эбсворт повернул одну из богатых фотографических рамок, стоящих на столе. — Вот, это мой дорогой мальчик, мой Роберт!

На салонной фотографии стройный юноша, лет двадцати, в идеально приталенном костюме, с модной стрижкой и усиками, элегантно опирался рукой на колонну из папье-маше. Обычный снимок дорогого фотоателье.

— Это тот, из номера! — склонившись к сыщику, шепнул Джуранский. — И заколка на галстуке — та же!

— Мне тяжело это говорить… — продолжил Ванзаров. — Но ваш сын, скорее всего именно тот человек, который бросит отраву в чаны с пивом.

Председатель откинулся на спинку кресла и добродушно улыбнулся.

— Господа, это невозможно! — спокойно сказал он. — Мой сын второй день болеет и не выходит из дому. Доктора прописали ему постельный режим минимум на неделю.

— А доктора уже нашли причину болезни? — спросил сыщик.

— Пока нет, но мы вызвали лучших специалистов!

— Он не может есть, пьет только чистую воду маленькими глотками, сильно ослабел и ни один врач не может понять, чем он болен… — печально проговорил Родион Георгиевич.

— Да… А откуда вам это известно? — тревожно спросил Эбсворт.

— Видимо, мы действительно ошиблись! — Ванзаров поклонился и вышел.

Он не мог сказать всей правды и торопился сделать то, что еще было в его силах.

8 ЯНВАРЯ, СУББОТА, ДЕНЬ САТУРНА

1

К пяти утра, после тринадцати часов бесконечного допроса, жандармские ротмистры Дукальский и фон Котен выбились из сил. Они испробовали все, что было в арсенале Охранного отделения. И даже особый препарат, который официально не существовал и применялся в исключительных случаях, чтобы развязать язык особо упрямым подследственным. Но проклятая полька молчала.

Скоро она перестала ощущать боль. Валевска впала в глухой обморок.

Жандармы вынуждены были признать свое поражение. Девушку отволокли в соседнюю камеру и бросили на солому.

Хелена очнулась около восьми утра.

Она разглядела дверь камеры, доползла к ней на четвереньках и ударила локтем раза три.

Охранник Баландин быстро прибежал на стук и открыл окошечко.

— Чего надо? — грубо прикрикнул он.

— Солдатик, мне бы яблочка, — прохрипела Хелена.

— Да тебе, видать, мозги отбили! — охранник ухмыльнулся. — Баланду через час получишь!

— Я заплачу, — прошептала она. — Сбегай на улицу, может, лотошник пройдет.

— И сколько дашь? — с издевкой спросил тюремщик.

Хелена подтянула ногу, сняла ботинок и вытащила из-под стельки свернутую сотенную бумажку.

— Вот! — она показала купюру. — Отдам, как принесешь…

Сто рублей — двухмесячное жалованье жандармского унтер-офицера!

Баландин запер окошечко камеры, проверил все остальные двери и выбежал на набережную Мойки.

На его удачу, невдалеке прохаживался низенький мужичок в драном зипуне с лотком яблок Баландин крикнул его. Торговец рысцой подбежал к важному покупателю и выбрал три самых спелых яблочка, запросив гривенник. Баландин сунул ему пятак и быстро исчез за массивными дверями Охранного отделения.

2

Через час, когда в подвал спустился сменщик, он обнаружил на полу бездыханное тело унтера Баландина. Рядом валялось недоеденное яблоко. Еще одно, целое, откатилось в угол дежурного помещения. Жандарм поднял тревогу.

Все арестанты оказались на месте.

И лишь в одной камере обнаружили мертвое тело женщины.

Вызванный эксперт без труда установил: яблоки пропитаны раствором цианистого калия.

Получив вместо протокола допроса срочное донесение о кончине арестованной, Герасимов растерялся.

Полковник испугался не призрака агента Озириса, который будет пугать его по ночам. Нутром ищейки Александр Васильевич почуял беду.

На столицу империи надвигалась катастрофа, которую начальник Охранного отделения бессилен был остановить.

3

Перебинтованный и еле стоящий на ногах Курочкин рвался в бой, но Ванзаров запретил ему даже думать о работе. С такой раной он в любую минуту мог потерять сознание. Из больницы Филимона отправили на извозчике под опеку любящей невесты и будущей тещи.

На филерский пост у дома Эбсвортов Родион Георгиевич агентов выбрал лично. Из-за недостатка людей, занятых в обеспечении порядка особого положения, Филиппов разрешил взять только четырех человек: две смены по двое.

Филеры взяли под контроль особняк пивного магната в Волховском переулке в шестом часу вечера 7 января. Они видели, как вернулся домой сам Эдуард Егорович Эбсворт, как в восьмом часу приехал вызванный врач и через полчаса покинул особняк.

Всю ночь филеры не смыкали глаз. Ванзаров попросил их обратить особое внимание на случайных и ничем не примечательных субъектов, которые могли вертеться около особняка. Но у парадного подъезда не задержался ни один прохожий.

В семь утра из дома вышли две кухарки с огромными корзинами и вернулись с покупками к девяти. В выходной день господа, очевидно, вставали поздно.

В одиннадцать к дому подъехал личный экипаж главы семьи. Эдуард Эбсворт в сопровождении супруги отбыл на дневную прогулку.

В полдень из дверей особняка вышел молодой человек в роскошном пальто на бобровом меху в сопровождении слуги. Ричард выглядел неважно, но передвигался без посторонней помощи. Слуга сбегал за извозчиком. Эбсворт-младший уселся в сани и отправился на Невский проспект. Филеры последовали за ним.

Ричард остановился у здания «Сан-Ремо», посмотрел на окна второго этажа и приказал трогать дальше. Он поехал на Васильевский остров и долго кружил по Большому проспекту и линиям. В конце концов он остановился на Третьей линии возле дома, где проживал профессор Серебряков. После этого сани отправились на Седьмую линию, и там Ричард тоже не вышел, а лишь наблюдал за угловым домом.

Около двух часов он подъехал к ресторану «Медведь» и попросил извозчика ждать. Один из филеров последовал за Робертом в зал. Ни с кем не встретившись, Эбсворт-младший полчаса посидел за столом, заказав легкий обед, но так к нему и не притронулся, оставил большие чаевые и вышел из ресторана.

Примерно в три часа пополудни Роберт подъехал к Англиканской церкви, вылез из саней, направился к воротам храма, но вдруг остановился и, резко повернувшись, пошел обратно. Он приказал отправляться домой.

В четыре часа Эбсворт-младший вернулся к фамильному особняку. Он пробыл в доме до восьми часов вечера.

В восемь пятнадцать он показался вновь, прошел на соседнюю улицу и только здесь остановил случайного извозчика.

Без четверти девять молодой человек подъехал к кварталу, ограниченному Рижским проспектом, Курляндской и Эстляндской улицами, — именно там располагались здания завода «Калинкин». Эбсворт приказал извозчику медленно ехать по кругу. И примерно в половине десятого вечера сани остановились у ворот солодовни на Эстляндской.

Выполняя приказ Ванзарова, один из агентов соскочил с пролетки и побежал в ближайшее управление Третьего участка Нарвской части срочно телефонировать в сыскную полицию.

4

Ванзаров весь день безвылазно просидел в кабинете.

Родион Георгиевич переписал отчеты и справки по всем залежавшимся делам, перечитал все скопившиеся газеты, несчетное число раз смотрел в окно и даже раза три телефонировал домой. Софья Петровна еще не полностью оправилась от потрясений последних двух дней.

К сожалению, за тот подвиг, который мадам Ванзарова совершила, пойдя на встречу с беспощадной Валевской, она не могла быть удостоена медали от Департамента полиции. Ведь, по официальной версии, преступницу задержал Джуранский. Но Ванзаров все-таки решил преподнести ей награду в виде колечка с бриллиантом. Поэтому некоторое время он изучал каталоги ювелиров.

Каждые полчаса в кабинет сыщика заглядывал озабоченный Джуранский. Ванзаров только пожимал плечами.

Последнее донесение от филеров поступило в четыре часа. С тех пор не было никаких новостей. Телефонный аппарат молчал.

В кабинете пришлось зажечь свечи. Из-за всеобщей забастовки в городе было отключено электричество. Петербург погрузился в первобытную тьму. Не работали театры, рестораны и магазины. Остановилось движение конок. Встали поезда на железнодорожных вокзалах. По улицам торопливо пробегали одинокие пешеходы. В воздухе витало предчувствие чего-то тягостного и тревожного. Но телефонные станции работали исправно.

Ванзаров сидел в кресле и бесцельно смотрел на входную дверь.

Когда настенные часы пробили четверть десятого, сыщик услышал в пустом коридоре приближающиеся шаги. В это время на этаже остались только Ванзаров и Джуранский. Родион Георгиевич невольно напрягся.

Дверь кабинета распахнулась.

— Ага! — громогласно крикнул Лебедев. — Сумерничаете!

— Как обстановка в городе? — устало спросил Ванзаров.

— Прекрасная! — Лебедев распахнул шубу, поставил чемоданчик и с грохотом уселся за приставным столиком. — Извозчики берут втридорога. Говорят, иначе нельзя: народ бастует, а мы что, хуже?! Завтра рабочие собираются идти к Зимнему дворцу, бить челобитную.

— Нам приказано проявлять бдительность, — Ванзаров отодвинул подсвечник на письменном столе поближе к эксперту.

— Вот так, значит! — Лебедев хохотнул. — Ну, им виднее. Да! Все хотел спросить, зачем вы у себя держите эту рожу страшную?

Эксперт показал на бюст Сократа. Уродливая улыбка грека казалась во мраке загадочно живой.

— Это, изволите знать, основатель метода допросов обвиняемого и выяснения истины в уголовном сыске, — без тени улыбки сказал Ванзаров.

— Кто? Сократ?! Он ведь развращал вольнодумными идеями афинскую молодежь, за что и был приговорен к выпиванию кубка цикуты!

— А заодно создал метод простых вопросов, ведущих к истине!

— И каким же образом?

— Сократ учил обнаруживать истину, задавая вопросы. Истина всегда находится прямо перед глазами. Просто мы не умеем ее вовремя увидеть. Кстати, имя «Сократ» происходит от двух слов: sozo — «спасать» и kratos — «сила». Таким образом, мы получаем: «спасающая сила». То есть сыскная полиция в чистом виде. Не так ли?

Лебедев хмыкнул.

— А вот у нас, бедных экспертов-криминалистов, нет такого досточтимого покровителя. Все приходится делать самим. Я тут изобрел новое средство, которое должно помогать при наркотическом отравлении сомой.

Эксперт придвинул к себе чемоданчик и вытащил прозрачный пузырек, наполовину заполненный серым порошком.

— Можете передать Брауну, должно помочь, — уже серьезно закончил он.

— Дэнис Браун вчера скончался, — тихо проговорил Ванзаров.

— Какая жалость! — Лебедев сокрушенно покачал головой и спрятал пузырек обратно. — В таком случае, у меня для вас еще одна новость.

— Надеюсь, хорошая?

Лебедев полез в карман пиджака за блокнотом.

— Я сделал запрос в Медицинский департамент о случаях рождения гермафродитов за последние двадцать пять лет… — криминалист водил пальцем по записям, — то есть по возрасту, которому могла соответствовать Мария Ланге…

— И что? — зевнул Ванзаров.

— Если помните, я говорил, что она принадлежит к так называемому полному ложному двунастию. Подобная аномалия встречается крайне редко. Так вот, за весь запрошенный период, если точнее — за последние двадцать пять лет, был зафиксирован только один подобный случай.

— Кто она? — спросил Ванзаров, мигом проснувшись.

— Не она, а он — Тихон Надеждин, 1875 года рождения.

— Позвольте, но почему — «он»?!

— Дело в том, что Тихон родился в тюремной больнице, на этапе у ссыльно-каторжной. Доктор, который принимал роды, был малограмотным и записал рожденного как мальчика. И лишь при повторном осмотре в возрасте пяти лет, выяснилась ошибка, но документы переделывать не стали! Вы представляете, до чего дошла наша бюрократия! — Лебедев торжествующе улыбался.

— Так, значит, Мария Ланге на самом деле…

— Да! Она — Тихон Надеждин! — эксперт хлопнул в ладоши. — Поэтому ее невозможно было найти по адресному столу! Нет никакой Марии Ланге! В женском платье ходил Тихон Надеждин! Вот так-то!

Ванзаров попытался мгновенно проанализировать ситуацию. Значит, убитая женщина имела паспорт мужчины и поэтому…

— А кто ее родители? — спросил сыщик.

— Отец — неизвестен. Как правило, безродным детям дают фамилию от имени матери… — Лебедев вновь глянул в свои записи, — а мать, некая Кабазева Надежда Константиновна. Проходила по делу «Народной воли», была членом террористической группы студентов «Свобода или смерть!», отличалась крайней жестокостью. Убила офицера Третьего отделения и покушалась на жизнь московского генерал-губернатора. Получила бессрочную каторгу. Пыталась покончить с собой из-за того, что охранник дал ей пощечину. Революционная кличка — Баска. Бежала с каторги в тысяча девятисотом году. До сих пор не поймана.

— Как ее имя? — спросил Ванзаров дрогнувшим голосом.

— Надежда… А что?

— Так что ж вы раньше молчали! — в отчаянии крикнул Родион Георгиевич.

— А что ж вы раньше не слушали! — закричал в ответ Аполлон Григорьевич. — Я вам со вчерашнего дня пытаюсь рассказать!

Задрожали звоночки телефона. Ванзаров схватил рожок.

— Слушаю! — опять крикнул он. — Так… так… понял… выезжаем немедленно… не упускайте его!

Сыщик бросил слуховую трубочку на крюк и выскочил из-за стола.

— Аполлон Григорьевич, мне понадобится ваша помощь! Скорее! Не отставайте! — на ходу кричал Ванзаров, срывая с вешалки пальто и выскакивая в коридор.

5

Джуранский нетерпеливо подгонял возницу. По пустым улицам дежурная пролетка неслась с бешеной скоростью. Но ротмистру и этого казалось мало. Он постоянно хлопал по спине городового, сидевшего на козлах, и кричал, чтобы скакали шибче. Мечислав Николаевич так загорелся охотничьим азартом, что сам готов был взяться за вожжи.

От Офицерской до Эстляндской они домчались за десять минут. Еще подъезжая к солодовне, сыщик заметил одинокую фигуру, машущую руками. Не дожидаясь, когда пролетка остановится, филер побежал навстречу и прыгнул на подножку.

— Пять минут как вошел внутрь! — выпалил он. — Напарник пошел было за ним, но сторож ворота запер.

Теперь Ванзаров разглядел второго филера, сливающегося с заводской стеной.

— Ротмистр, вперед! — приказал Ванзаров.

Джуранский прыгнул в темноту, подскочил к воротам и стал дубасить по ним кулаком со всей своей нерастраченной силой.

— Кто там озорует? — послышался грозный голос сторожа. — Щас полицию кликну!

— Открывай немедленно! Сыскная полиция! — заорал ротмистр на всю улицу.

За воротами торопливо лязгнула щеколда.

Пожилой сторож с масляным фонариком — таким пользуются путейцы, — в накинутом на плечи тулупчике, перепуганно озирал ночных посетителей.

— Чего изволите, вашбродь? — он поднял фонарик, чтобы лучше видеть лица пяти мужчин в штатском.

— Куда пошел Роберт Эбсворт? — резко спросил Ванзаров.

— А его их благородия нам не докладывают. Сказали, есть надобность. Разве ж я не пропущу сынка хозяина! Взял у меня керосинку и пошел. А вам чаво надобно? — Сторож, хоть и выказывал почтительный страх, не сдвинулся с порога, заслоняя вход.

— Где бродильный цех? — Ванзаров начал злиться.

— Тама вон! — неопределенно махнул рукой сторож.

— Показывай дорогу! Быстро! — Джуранский выхватил у него фонарь.

6

Мутный лучик света бежал впереди. Старик вел по такой узкой и темной лестнице, что Родиону Георгиевичу то и дело приходилось опасливо хвататься за перила. Филеры и Лебедев со своим чемоданчиком не отставали ни на шаг. Джуранский нетерпеливо подталкивал сторожа.

Лестница внезапно кончилась — сыщик увидел огромное темное помещение.

— Пришли, извольте! — буркнул сторож.

— Смотрите! — прошептал Ванзаров, придвинувшись к Джуранскому.

Где-то там, вдалеке, виднелся слабый огонек керосиновой лампы. Пятнышко света медленно поднялось на высоту поднятой руки и, опустившись на уровне груди человека среднего роста, замерло.

— Быстрее, он сейчас начнет! — крикнул Ванзаров.

Джуранский бросился на огонек. За ним ринулись двое филеров.

— Стоять! Полиция! — рявкнул во все кавалерийское горло ротмистр. Эхо троекратно усилило крик.

Родион Георгиевич видел, как фонарик помощника быстро приближается к керосинке, выхватывая из темноты круглые бока бродильных емкостей.

Роберт стоял у полного чана, который завтра должен был пойти на розлив. Он уже открыл смотровое окошечко в крышке и приготовился совершить то, что ему повелел посланник великого бога Сомы. Юноша был счастлив, что сможет услужить светлому божеству. И хотя тело Роберта била дрожь, он улыбался и шептал молитву:

— Пусть придут радость и свет, о всеблагой Сома! Пусть будет счастье и мир, о мудрый Сома! Пусть утрутся слезы и отныне пребудет только смех, о светлый Сома! Приди к нам и напои нас напитком богов, о Сома!

Роберт поднял над открытым чаном хрустальный сосуд, который вручил посланник бога Сомы. Посланник приказал капнуть по пять капель в каждый чан. Последние два дня Роберт сильно страдал от непонятной болезни, но посланник заранее предупредил: бог Сома очищает душу нового почитателя от скверны. Роберт должен терпеливо принять эту муку. И тогда он заслужит очищение. Посланник сказал, что лишь сегодня утром можно взять из хрустального флакона каплю в стакан молока с медом и выпить. Бог Сома пошлет прощение и облегчение. Так и случилось. Но к вечеру Роберт почувствовал новый приступ болезни. Он решил, что бог Сома не обидится, если в его честь выпить еще одну зеленую каплю с молоком и медом. Перед уходом из дома Роберт так и сделал. И сейчас ему было хорошо. Рядом с ним был бог Сома. И Сома был в нем.

Роберт закончил молитву. Он слышал какие-то крики и шум, но решил, что это бог Сома радуется. Эбсворт поднес руку к прямоугольному отверстию чана и медленно наклонил хрустальный флакон.

Но Джуранский успел раньше.

Ротмистр с чудовищной силой сдавил запястье Эбсворта. Он медленно притянул к себе онемевшие пальцы, сжимавшие открытый флакон, и выхватил склянку. Подоспевшие филеры скрутили Роберта.

Когда Ванзаров подбежал к задержанному, мальчишка блаженно улыбался. Он не понимал, что произошло, и видел лишь посланцев бога Сомы. Ротмистр опасливо протянул Лебедеву открытый флакончик Родион Георгиевич сразу почувствовал знакомый запах — тот самый, что пропитал квартиру профессора Серебрякова.

— Слава Богу! — прошептал он.

— Господин Эбсворт, куда вы дели пробку? — тревожно спросил Лебедев.

Но Роберт в ответ лишь пьяно улыбался.

Джуранский хлопнул по карманам его пальто, нашел хрустальную затычку и передал Лебедеву. Эксперт с особой тщательностью закупорил флакон.

— Ну, теперь мы все узнаем! — с довольным видом прошептал он.

Ванзаров приблизился к Роберту.

— Кто приказал вам вылить сому? — спросил сыщик.

— Великий Сома! — юноша беззаботно улыбнулся. — Его посланник передал мне волю моего бога.

— Где посланник? — строго спросил Ванзаров.

— Он везде и нигде! Он здесь и далеко! Он велик, как Сома! — Роберт закрыл глаза. — У него теплый, ласковый голос.

Ванзаров вытащил мятую фотографию и поднес ее к лицу Эбсворта. Один из филеров услужливо держал лампу.

— Здесь есть посланник?

Роберт сощурил глаза, присмотрелся и вдруг радостно охнул.

— Я вижу у тебя жрицу великого посланника Сомы! Она прекрасна! Я так люблю ее! Ольга, куда ты пропала! Я везде искал тебя! Почему ты скрываешься от меня?

Родион Георгиевич понял, что Эбсворт говорит о Валевской. Значит, сыщик правильно понял угрозу Хелены. Вот какой сюрприз она приготовила! Остается узнать, кто ей помогал.

Лебедев приложил ладонь ко лбу Эбсворта.

— Понятно, у нас жар! — пробормотал эксперт.

— Скажи, где живет посланник, мне нужно его найти! — Ванзаров спрятал фотографию.

— Иди к нему! Он тебя примет! Бог Сома примет всех! — Роберт счастливо засмеялся.

— Как мне его найти?

— Он сам к тебе придет!

— Что вы делали на Третьей лини Васильевского острова в доме №*? — спросил Ванзаров.

— Я ездил к посланнику! — Роберт вздохнул. — Но он не захотел меня видеть.

— Так ведь это же дом… — начал удивленный Лебедев, но Ванзаров его остановил.

— Когда вы были там последний раз?

— Два дня назад! Меня привезла туда моя любимая Ольга, великая жрица! Как она прекрасна! — Роберт покачал головой, как будто слышал сладостный мотив. — Она представила меня посланнику! Посланник показал мне бога Сому! И Сома вошел в меня! Он в моем сердце!

— Посланник — женщина? — быстро спросил Ванзаров.

— У него серебряная борода и прекрасные волосы…

— Роберт, скажите мне, посланник глухонемой? — крикнул сыщик.

— У него прекрасный, медоточивый голос…

— Как его зовут? — Ванзаров схватил Эбсворта за лацканы пальто и тряхнул.

— Его зовут… Посланник Сомы! — Роберт улыбнулся.

— Аполлон Григорьевич, у вас есть прекрасный шанс испробовать ваше новое лекарство! — Ванзаров повернулся к эксперту и приказал филерам: — Доставите господина в участок. Когда придет в себя, вызовите отца. Ротмистр, за мной!

Ванзаров двинулся, чтобы уйти, но Лебедев поймал его за рукав.

— Вы куда? — подозрительно спросил он.

— Поедем брать посланника! Пора передать привет богу Соме от сыскной полиции!

— Я с вами! — Аполлон Григорьевич торопливо открыл чемоданчик и сунул одному из филеров пузырек с серым порошком. — Размешаете чайную ложку на стакан теплой воды и дайте арестованному. Ясно?! Проверю лично!

Эксперт подхватил чемоданчик и побежал за удаляющимся пятном масляного фонарика.

7

На Васильевском острове, как и везде в городе, не горели фонари, а в окнах домов гуляли тени от зажженных свечей.

Полицейская пролетка остановилась за подворотней дома Серебрякова. Джуранский соскочил первым и помог слезть Лебедеву. Ванзаров вытащил из кармашка часы. Кажется, стрелки показывали четверть двенадцатого.

Скрипнули ворота. Из подворотни появился невысокий, худощавый мужчина. Он повернул налево, но, заметив пролетку, на которой вместо извозчика сидел городовой, резко пошел в другую сторону.

Ротмистр среагировал мгновенно.

— Стой! Стрелять буду! Полиция! — крикнул он.

Мужчина дернулся, явно решив спастись бегством, но быстро оглянулся, увидел нацеленный в его сторону револьвер и замер, подняв высоко руки. К счастью, он не знал, что в такой темноте Мечислав Николаевич промазал бы и в слона.

— Нэ нада стрэлят, гаспада! — крикнул он с сильным кавказским акцентом. — Я ничэго нэ сдэлал!

— Идите сюда! — позвал ротмистр. — И не вздумайте бежать!

— Зачэм бэжать! — так и держа руки над головой, горец стал медленно приближаться.

Ванзаров, спрыгнув с подножки, заметил, что у неизвестного мужчины левая рука немного короче другой.

Джуранский вынул из пролетки масляный фонарь, предусмотрительно одолженный у сторожа пивного завода, чиркнул спичкой и направил слабенький лучик прямо в лицо подошедшего. Мужчина зажмурился.

Родион Георгиевич увидел типичный восточный нос, густую черную бородку и чистый, высокий лоб. Из-под новенькой фуражки-московки выбивались черные кудри. Незнакомец был одет в теплую тужурку, черные брюки, по-рабочему заправленные в сапоги, а на плече держал лямку вещевого мешка.

— Кто таков? — строго спросил Джуранский, наставив фонарик.

— Студэнт. Приехал в сталицу из Тифлиса. К знакомым!

Ванзаров подумал, что для студента паренек староват. По виду ему можно дать не меньше двадцати пяти лет.

— Документы имеются? — ротмистр явно не доверял словам ночного гостя.

— Канэшно! — горец засунул правую руку за пазуху, вытащил зеленую книжечку паспорта и протянул господам полицейским.

В документе значилось: Виссарионов Иван Иванов, мещанин из Тифлиса двадцати двух лет отроду. Родион Георгиевич полистал странички. Все записи и печати выглядели настоящими.

— Опустите руки, — Ванзаров протянул паспорт владельцу. — У кого были в этом доме?

— Трэтий этаж, квартира сэмь, Макарови, старие друзя! Привез им бурдюк кахэтинского! Киндзмариули! Вах!

Ванзаров принюхался, но на морозе не уловил запаха вина от грузинского красавца. Он подумал, что надо бы досмотреть вещевой мешок, но решил не тратить на случайного встречного время. Мало ли почему человек шарахнулся! Ночь, темно, а тут трое мужчин. Испугался, провинциал-горец. Вид у него мирный. Фамилия Виссарионов вроде не была в розыске.

— Где остановились? — на всякий случай спросил Родион Георгиевич.

— На Сэрдобольской! Тоже у друзэй! Им второй бурдюк привез!

— Будьте осторожны, в городе неспокойно, — посоветовал Ванзаров.

— Спасибо, уважаэмие! — грузин поднес ладошку к козырьку фуражки, повернулся и пружинистым шагом удалился в темноту.

— Ишь какой, сын гор! — с легкой завистью проговорил Лебедев. — Красавец писаный, а рука, видать, сухая!

8

Дворник опять оставил ворота незапертыми на ночь. Во дворе царили темень и тишина.

По щиколотку в снегу, Ванзаров направился к дворницкой. Он дернул массивную рукоятку. Визгнув, дверь открылась.

По шатким ступенькам Родион Георгиевич спустился в жарко натопленное полуподвальное помещение. Следом шел Джуранский с фонариком. В слабом лучике света обнаружилась лежанка, на которой, широко раскинув руки, валялся Степан. Сыщик нагнулся над телом и ощутил чудовищный перегар. Ротмистр поводил фонариком по комнате. Кроме жалкой мебели, Ванзаров разглядел огромный деревенский сундук, поставленный у стенки, который наверняка принадлежал кухарке профессора.

— Ну что там? — крикнул сверху Лебедев.

— Дворник спит пьяный, а приживалки нет! — отозвался Джуранский.

— Пошли отсюда, в темноте все равно ничего не найдем! — Ванзаров взялся за перила.

— А теперь — куда? — устало спросил ротмистр.

— Осталось только одно место! — задумчиво сказал сыщик.

Когда они втроем поднялись по темной лестнице к квартире профессора, Лебедев попросил Джуранского посветить, вытащил из чемоданчика длинный пинцет и молча протянул Ванзарову.

— Мечислав Николаевич, вы этого не видели! — прошептал Родион Георгиевич. Язычок тихо щелкнул, дверь мягко отошла в сторону.

В прихожей сыщик сразу ощутил знакомый запах сомы. Едкий аромат за эти дни так и не улетучился. В спину дышал ротмистр. Лебедев пока еще топтался на площадке.

Из-под двери кабинета пробивалась тонкая полоска света. Ванзаров оглянулся на Джуранского. Тот все понял. Родион Георгиевич мягко нажал на бронзовую ручку и резко толкнул дверь.

Неизвестный в кабинете даже не успел сообразить, что произошло. Джуранский бросился на него и сразу повалил на пол, а когда человек попытался оказать сопротивление, скрутил за спиной руки и надавил коленом на шею.

— Взял! — радостно закричал Мечислав Николаевич. — Свет, скорее!

Ванзаров поднял с письменного стола подсвечник с тремя зажженными свечами и опустил к полу, освещая лицо пойманного. Он увидел длинные седые волосы и белую, окладистую бороду. Мужичок придушенно хрипел и дергался, пытаясь вывернуться.

— Советую не трепыхаться! — доброжелательно сказал Ванзаров. — В ваших интересах вести себя тихо.

Сыщик внимательно разглядывал задержанного. Что в кабинете профессора делает какой-то деревенский оборванец? Нет, это абсурд! Родион Георгиевич внимательно вгляделся в покрасневшее лицо, которое показалось странно знакомым. Пойманный был поразительно похож на того старичка, который топтался под окнами «Польской кофейни».

И вдруг Ванзаров все понял.

В кабинет вбежал Лебедев.

— Взяли?! — взволнованно крикнул он. — Что за птица?

Эксперт с любопытством нагнулся, разглядывая дедка.

— Пусти, окаянный, задушишь! — прохрипел тот.

— Мечислав Николаевич, поднимите его! — попросил Ванзаров.

Ростом дедушка не доходил ротмистру и до плеча. Он жадно глотал воздух и таращил налитые кровью глаза.

— Откуда здесь селянин? — удивленно спросил эксперт.

— А вот сейчас узнаете! — и Ванзаров дернул за бороду старичка.

В кулаке сыщика оказался пучок седых волос, приклеенных на марлю. Следом Ванзаров сорвал с деда густой парик.

— Ну, здравствуй, Баска! — сказал он.

Старуха скривила рот в улыбке.

— Вот ведь пес хитрый! Унюхал! — прохрипела она.

— Заметьте, коллега, наша знакомая глухонемая все слышит и прекрасно говорит! — Ванзаров сел в кресло профессора за его письменным столом. — Аполлон Григорьевич, зажгите керосиновую лампу. А то зачем ей зря стоять. Ведь вы, Надежда Константиновна, готовили и тут поджог, не так ли?

Кабазева только зло усмехнулась.

— У меня просто нет слов! Восхищен! — воскликнул Лебедев, настраивая пламя керосинки.

В комнате стало светлее.

— Ну-с, голубушка, поведаете о своих подвигах? — попросил сыщик. — Кстати, если хотите, можем называть вас Посланником Сомы!

— Надо было тебя по-простому, ножом да пулей… — пробормотала старуха, успокоив дыхание. — Не справилась девчонка!

— Зря вы наговариваете на госпожу Ланскую, или, если угодно, Валевску, она сделала все, что могла. По чистой случайности моя семья не поужинала мышьяком! Так что прикажете с вами делать?

Кабазева устало уронила голову.

— Пусть твой пес мне руки опустит, — иначе ничего не скажу, хоть режьте!

— Мечислав Николаевич, обыщите даму, может, у нее нож или браунинг припрятан! — Ванзаров тяжело вздохнул.

Ротмистр тщательно прощупал рубаху, порты и даже онучи, но ничего не нашел. Он легонько толкнул Кабазеву к книжному шкафу, а сам закрыл дверь в кабинет и прислонился к ней спиной. Лебедев уселся в кресло напротив, с интересом наблюдая за необычной старухой.

— Сразу хочу сказать, что мы знаем практически все! — продолжил Ванзаров. — Мы знаем, что вы убили собственное дитя, рожденное с уродством двунастия. Мы знаем, что вы утопили профессора Серебрякова. Нас интересует только одно: зачем?

Кабазева гордо подняла голову.

— Революционер — человек обреченный! — глухо проговорила она. — Для него нет ни родных, ни близких, ни друзей. Вся его жизнь подчинена одному — страстному, полному, повсеместному и беспощадному разрушению. Всегда и везде он должен поступать так, как этого требует единственная мораль и нравственность — торжество революции! Вам этого не понять!

Лебедев театрально схватился за виски.

— Боже мой, двадцатый век на дворе, а нечаевщина и «Бесы» господина Достоевского — тут как тут! — заявил Аполлон Григорьевич трагическим тоном.

На Ванзарова патетическая речь старухи не произвела никакого впечатления. Он заранее был готов встретиться с подобным характером. Человек, совершивший столько преступлений, не мог быть слабой натурой.

— А нельзя ли подробнее. Детали, так сказать? — спросил Родион Георгиевич.

Кабазева презрительно посмотрела на сыщика.

— Деталей хотите, господин полицейский? Извольте!

9

ПОКАЗАНИЯ

КАБАЗЕВОЙ НАДЕЖДЫ КОНСТАНТИНОВНЫ,

ДАННЫЕ ЕЮ ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ

Р. Г. ВАНЗАРОВУ (БЕЗ ВЕДЕНИЯ ПРОТОКОЛА)

«Двадцать лет назад я, вольнослушательница Петербургского университета, посещала лекции тогда еще доцента Серебрякова. Мне нравилась эта широко мыслящая, свободолюбивая личность. На лекциях он говорил о праве каждого человека быть свободным и счастливым. Меня глубоко трогали его слова.

К этому времени я уже входила в революционную группу «Свобода или смерть!». Мы считали нашим идейным вдохновителем Сергея Нечаева и строго следовали его заветам «Катехизиса революционера». В наши планы входило уничтожение высших чиновников империи и создание предпосылок для широкого народного бунта.

Несколько террористических актов удались, и за нами началась охота жандармов и Третьего отделения. К моему позору, я не смогла справиться с чувствами к Серебрякову и стала его любовницей. Вскоре я почувствовала, что беременна. Я решила скрыть это от профессора и уничтожить плод. Товарищи нашли мне бабку-повитуху которая дала выпить горький отвар. Я надеялась, что плод умер. Но через месяц поняла, что ошиблась. Ребенок продолжал жить, аборт делать было поздно. Как раз в это время меня арестовали. Я оказалась в тюрьме. Над нами была устроена смехотворная процедура суда, который назвали «Процесс тринадцати». Всех членов нашей организации приговорили к бессрочной каторге.

На одном из этапов у меня начались роды. Акушер, который принял ребенка, сказал, что родился мальчик. Но когда я взяла дитя, то увидела явно выраженные женские половые органы. Я решила об этом никому не говорить. До пяти лет ребенок рос со мной, а потом его забрали в детский приют.

Я выдержала на каторге пятнадцать лет и решила бежать. К тому времени мой ребенок уже подрос. Я не знала, где он, но не особенно об этом беспокоилась. Когда в 1900 году я добралась до столицы, то обнаружила, что идти мне не к кому. Все мои товарищи умерли или догнивали в тюрьмах. Молодых революционеров я не знала.

На счастье, меня нашел один человек, который принял участие в моей судьбе. Он сказал, что новой революционной организации нужно, чтобы я следила за неким профессором. Возможно, он близок к изобретению нужного для революции вещества. Я согласилась, но человек сказал, что придется прикинуться глухонемой — так можно больше узнать. Человек привез меня в дом своего знакомого, где я сразу узнала постаревшего любовника — профессора Серебрякова!

Александр не узнал меня. Каторга сделала из молодой женщины старуху. И тогда во мне вспыхнула жажда мести. Всем. Этому миру, жандармам и Серебрякову. Мой протеже сказал, что я хорошая кухарка и стою немного. Серебряков подумал и снисходительно согласился. Я стала жить в его доме и ждать удобного случая.

Серебряков любил женщин, и у него часто бывали молодые и красивые девушки. И вот однажды, года два назад, я увидела барышню, которую не могла не узнать. Это был мой подросший ублюдок. Но в женском платье. Кажется, Серебряков хотел сделать и ее любовницей. Мне было безразлично, потому что я уже знала, над чем работает профессор. Он хотел изобрести универсальный эликсир жизни, божественную сому.

Однажды он пришел домой злой и долго кричал в кабинете, что отныне прекращает все общение со своими коллегами. Как я поняла, они стали насмехаться над его попыткой создать сому. А между тем к концу осени 1904 года профессор уже изобрел божественный напиток, но все еще не решался попробовать его. Он все ждал чего-то. Я внимательно следила за каждым его шагом, иногда сообщая новости своему знакомому.

А потом в доме появилась красивая барышня, которую Серебряков называл Надеждой, а затем и вторая — красавица по имени Ольга. Я сразу поняла, что они не те, за кого себя выдают. По их разговорам я догадалась, что они из юной поросли революционеров. Я стала искать удобного случая, чтобы сделать из них своих подручных.

И вот, 19 декабря профессор собрал трех дам и сообщил им об изобретении сомы. Он выгнал меня из комнаты, но я все слышала и поняла, что у меня в руках может быть оружие, сильнее любой бомбы. Я смогу отомстить. Я смогу уничтожить этот мир насилия до основания, даже не обращаясь за помощью к человеку, который устроил меня к профессору. Я подслушала, как Серебряков сообщил Ольге о церемонии причащения сомой у него на даче. Я поехала в Озерки, прокралась к дому и в окно увидела все.

На следующий день профессор заболел. Я сразу поняла, что это результат действия сомы. Потом появилась Ольга. В замочную скважину я видела, как профессор, выпив сомы, стал бегать по комнате. А затем Серебряков стал послушно выполнять любое желание Ланской. Для меня стало ясно: сома не только оружие, но и средство управления людьми.

На следующий день профессор выгнал меня из дому, якобы за то, что я украла его деньги. К счастью, меня приютил одинокий пьющий дворник. Я поняла, что время пришло и надо действовать немедленно, пока сома не попала в другие руки.

Вечером 30 декабря я дала дворнику денег на трактир, дождалась, когда Уварова уйдет, и отправилась наверх. Дверь оказалась незаперта. Профессор и моя дочь, которую он называл Марией, выпили сомы и стали бесноваться. Серебряков успокоился первым и упал на постель. Мария никак не хотела угомониться. Она скакала и вопила как дикий зверь. Я испугалась, что соседи вызовут полицию. И тогда я поймала ее, схватила за плечи и приказала: «Умри!» Мария охнула и упала, согнувшись пополам.

Я пощупала пульс. Она умерла от моего приказа! Я поняла, насколько велика сила сомы и несказанно обрадовалась! Я обыскала ее карманы и нашла ключ от квартиры.

Закрыв дверь, я спустилась вниз и увидела, что дворник мертвецки пьян. Ворота открыты. Я вынула из своего сундука домотканку и решила завернуть в нее мертвое тело. Я сняла шубку Марии и попробовала ей надеть. Но тело словно окаменело, я смогла натянуть лишь один рукав. Тогда я бросила в домотканку платок и шапочку, завязав все большим свертком.

Поздно ночью я вытащила тело на улицу и бросила у дома. Я хотела, чтобы полиция решила, что Марию убил профессор. Но когда я увидела во дворе Ванзарова и узнала, кто он такой, я испугалась. Мне надо было спешить.

В ночь на 1 января, когда филеры ушли, я проникла в квартиру и стала искать сому. Профессор спал глубоким сном, и я не боялась, что он проснется. Но найти мне ничего не удалось.

2 января я решила, что промедление смерти подобно. Так как дворник уже несколько дней не пил, я подмешала ему снотворного порошка, и он уснул. Я дождалась, когда уйдут филеры, и незаметно проникла в квартиру. Когда я вошла, Серебрякову было очень плохо, и он готовил себе порцию сомы. Увидев меня, Александр не испугался и не удивился. Он был так слаб, что еле мог пошевелить рукой. И тогда я заговорила. Мой бывший любовник, открыв рот, слушал, что я — Надежда Кабазева, что Мария — наш ребенок и что я случайно погубила ее. Я решила рассказать всю правду.

Александр стал плакать и просить у меня прощения. Я сказала, что прощаю его. И тогда он предложил мне принять напиток бога Сомы. Я отказалась, а он выпил. Этого момента я и ждала. Я приказала отдать мне сому. Серебряков полез в письменный стол и вытащил два маленьких флакончика. Потом я приказала отдать рецепт изготовления сомы. Александр протянул мне записную книжку, и я вырвала из нее страницы с записями.

Я приказала Серебрякову собрать все бумаги и сложить их в мешок. Он покорно подчинился. После этого я поняла, что надо замести все следы. В этот же мешок он сложил по моей команде лекарства с ночного столика, объедки из мусорного ведра и даже всю одежду из платяного шкафа. На всякий случай я приказала собрать фотографии. Чтобы убедить следствие, что Марию убил профессор, я положила в буфет такую же домотканку.

Из собранных вещей получился довольно объемный куль. Я приказала Серебрякову надеть шубу и нести мешок. Я решила спрятать все концы в воду. По ночным улицам мы дошли до набережной, где я увидела свежие проруби. Я приказала Серебрякову идти прямо. Он шел до тех пор, пока не провалился. Я была счастлива!

Но оставались еще барышни. Я сразу поняла, что Ланская — умна и сообразительна, а Уварова глуповата. Переодевшись в крестьянина, я выследила, где живет Ланская, и на улице встретила ее. Поначалу она не хотела со мной разговаривать, но, услышав слово «сома», испугалась. Я сказала, что я не враг, а такой же революционер, как и она. И вместе мы сможем сделать многое. Она согласилась и стала помощником революционера второй степени, как учил великий Нечаев.

Что касается Уваровой, то я сделала ее помощником революционера всего лишь третьей степени. Она выпила сомы и стала моим рабом».

10

Ванзаров переглянулся с Лебедевым. На эксперта история Кабазевой произвела впечатление. Джуранский от удивления покачивал головой. Несгибаемая старуха, прислонившись к книжному шкафу, гордо смотрела на сыщика.

— Ну как, Ванзаров, понравилось? — с усмешкой спросила она.

— Любопытно! — добродушно согласился Родион Георгиевич. — Только вы упустили маленькую деталь. Не так ли?

— Это как я тебя стулом по голове угостила? — ехидно спросила старуха.

— Так это вы, Надежда Константиновна? — приятно удивился сыщик. — Что ж, благодарю за откровенность. Только и это не все…

Кабазева насторожилась.

— Почему вы не рассказали, как трижды телефонировали мне домой с угрозами?

— Убить полицейского — грехом не считается! — мрачно пробормотала Кабазева.

— А телефонировать-то зачем? — не отступал Родион Георгиевич.

Старуха удивленно уставилась на него.

Сыщик вынужден был признать, что стойкая революционерка не знает, о чем идет речь. То есть, выходит, не она звонила? Неужели все-таки Валевска так тонко обыграла его? Да и откуда старуха бы телефонировала? В квартире профессора аппарата нет.

— Ну, хорошо, — Ванзаров в задумчивости почесал подбородок. — А как насчет денег?

— Каких денег? — еще больше удивилась Кабазева.

— Ну, тех самых, которые вы решили отобрать у эксплуататоров? Чеки… Банковские чеки… Разве это была не ваша идея?

— Вот что, господин полицейский! — гордо заявила Кабазева. — От своего не откажусь, но и чужого не возьму!

Родион Георгиевич пристально посмотрел на старуху.

— Может, скажете, это не вы вместе с польской красавицей замыслили подлить в пиво сомы, а затем насладиться видом народного бунта, дикого и беспощадного?

Вот тут Ванзаров попал в точку!

— Ты врешь, ты не можешь этого знать! — революционерка смотрела на сыщика с нескрываемой злобой. — Ольга ничего не сказала бы и под пыткой!

— Под пыткой, может быть, и не сказала! — согласился сыщик. — А вот в доверительной беседе чего только не поведаешь! Тем более когда так хочется произвести впечатление: дескать, смотрите, сатрапы, все вам расскажу, все узнаете, а все равно сделать ничего не сможете! Тоже своего рода удовольствие!

Ненависть исказила лицо старой каторжанки.

— Что бы ты, Ванзаров, ни говорил, но ты опоздал! Возмездие народного гнева уже близко! Сома пришла к народу! — и Кабазева зло усмехнулась.

— Ошибаетесь, милейшая! — тихо произнес Ванзаров. — Я думаю, вы провели вместе с мадам Ланской — Валевской для Роберта Эбсворта церемонию, похожую на ту, что придумал профессор. Наверное, это выглядело потрясающе! Жрица и посланник бога Сомы! Конечно, у юноши все смешалось в голове. И как все точно рассчитано! Устроить посвящение прямо здесь, где никто искать не будет!

В кабинете воцарилась напряженная тишина.

— Но одно вам не удалось, — продолжил Ванзаров, физически ощущая, как в Кабазевой нарастает бешенство, — Эбсворт-младший сейчас приходит в чувство в полицейском участке, а сома, выданная ему, находится у моего коллеги в кармане. Вся, до единой капли!

— Ты врешь, Ванзаров! — прорычала старуха.

— Аполлон Григорьевич, продемонстрируйте!

Лебедев засунул руку во внутренний карман шубы и медленно, как фокусник, вытащил хрустальный пузырек.

— Ап! — радостно произнес эксперт, удерживая флакончик в равновесии на ладони.

Дикий, животный стон раздался в кабинете.

Джуранский даже не понял, что произошло. Старуха молниеносно схватила с ладони Лебедева флакончик и вырвала зубами пробку.

Когда ротмистр подскочил, пузырек уже опустел.

— Да здравствует гибель ненавистного мира! — прохрипела Кабазева.

Сома рвала ее тело. Старуха билась головой об пол, кричала и обливалась потом. Кожа раскалилась. От нее валил пар, как будто внутри зажглась топка. Неожиданно Кабазева вскочила на ноги, с чудовищной силой отшвырнула Джуранского, бросилась из комнаты, налетела на закрытую входную дверь, ударилась и рухнула.

Не прошло и минуты, как она затихла.

Эксперт пощупал пульс на шее старухи.

— Конец Надежде! — пробормотал он, тяжело дыша.

Родион Георгиевич вытер вспотевший лоб и незаметно перекрестился.

11

ДОНЕСЕНИЕ

НАЧАЛЬНИКА ПСКОВСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

Е. В. ТЕРНЕЛЕВСКОГО КОМАНДИРУ ОТДЕЛЬНОГО

КОРПУСА ЖАНДАРМОВ К Н. РЫДЗЕВСКОМУ

О НЕДОПУСТИМОМ НЕБРЕЖЕНИИ ОБЯЗАННОСТЯМИ

ЖАНДАРМСКОГО УНТЕР-ОФИЦЕРА Н. К ЗУБОВА

«8 января 1905 г. Совершенно секретно.

Имею честь донести Вашему Превосходительству, что, по сделанному мне сего числа жандармским ротмистром Ковалевым докладу, обнаружена преступная халатность младшего жандармского чина, унтер-офицера Н. К. Зубова. Вчера в 9 часов утра на станции Дно Псковского уезда нарядом железнодорожной жандармерии был задержан подозрительный мещанин, говоривший с сильным грузинским акцентом.

Означенный мещанин предъявил паспорт на имя Виссарионова Ивана Иванова и сообщил, что следует из С-Петербурга, где пребывал с визитом у знакомых, на родину в Тифлис. Проведенный досмотр задержанного не выявил ничего предосудительного. Проводивший досмотр и допрос унтер-офицер Зубов счел, что далее задерживать мещанина Виссарионова он не видит причин. После чего арестованный был отпущен, сел на проходящий поезд и отбыл в неизвестном направлении.

Довожу до Вашего сведения, что в данном поступке унтер-офицер Зубов проявил недопустимое небрежение служебными обязанностями. Зубов не счел нужным проверить задержанного Виссарионова по списку особо разыскиваемых преступников. В противном случае, он бы, несомненно, обнаружил, что означенный Виссарионов является бежавшим 5 января 1904 года из ссылки в селе Новая Уда, Балаганского уезда Иркутской губернии, опасным преступником и революционным активистом Джугашвили Иосифом Виссарионовым, проживающим нелегально по подложным документам. Исходя из секретного циркуляра Департамента полиции, разосланного во все полицейские участки, охранные отделения и жандармские управления, Джугашвили находится в особом розыске и должен быть немедленно арестован, где бы он ни находился.

Считаю, что проявленное унтер-офицером Зубовым недопустимое нарушение служебных инструкций в столь трудное для государство время является достаточным основанием для немедленного отстранения его от должности с увольнением со службы в Отдельном корпусе жандармов, без прав и привилегий пенсионного обеспечения чина, о чем испрашиваю согласия Вашего Превосходительства.

Подпись:

Жандармского корпуса полковник Е. В. Тернелевский».

12

К четырем часам все было кончено.

Быстрое следствие, проведенное участковым приставом Щипачевым, поднятым с постели, показало, что мещанка Кабазева умерла вследствие принятия сильной отравляющей жидкости, пузырек от которой она сжимала в пальцах. Эксперт-криминалист Лебедев подписал протокол, подтверждающий факт самоубийства.

Но вырвать хрустальный флакончик из мертвых рук старухи не удалось. Аполлону Григорьевичу пришлось его разбить на мелкие осколки.

Ванзаров вместе с Джуранским спустились вниз, растолкали сонного Пережигина и открыли сундук Кабазевой.

Под слоем домотканых скатертей обнаружились запасы мышьяка, цианистого калия и снотворного. Каторжанка имела явную страсть к отравляющим веществам. А на самом дне сундука сыщик увидел открытую пачку ассигнаций в банковской упаковке городского частного коммерческого банка. И, что самое интересное, — новенький паспорт на имя Амалии Люденберг, канадской подданной. Кроме того, на дне сундука хранилось приличное дамское платье и шляпка с черной вуалью.

Пачка денег стала для сыщика самой прямой уликой, изобличающей связь Кабазевой и Валевской. А паспорт, хоть и выпадал из общей концепции, но тоже имел простое объяснение. Видимо, Хелена планировала вместе с Кабазевой после проворачивания нескольких операций в банках выехать в эмиграцию.

Разбуженный дворник Пережигин не знал, чем занималась его приживалка. Он лишь пускал пьяные слезы и жаловался, что пропала жизнь. Судя по всему, Кабазева давала ему денег, и дворник без просыху пил несколько дней.

Оставив Джуранского описывать находки, Родион Георгиевич вернулся в квартиру профессора, где толкалось несколько городовых из Второго участка, а сам пристав, злой до остервенения, заполнял многочисленные бумаги.

Ссохшееся тело Кабазевой накрыли простыней.

Санитары подняли пламенную революционерку и на носилках вынесли из квартиры.

По стенам метались оранжевые тени от керосиновых ламп и многочисленных свечей. Ванзаров взял с кухни стул и устало сел в прихожей.

— Поздравляю, Родион Георгиевич, вы блестяще решили эту головоломку! — подошедший к нему Лебедев сиял. — Я удивляюсь вашей интуиции. Как вы угадали, что Кабазева — это и есть главный организатор всех происшествий?!

— Вы мне льстите, Аполлон Григорьевич! — печально вздохнул Ванзаров. — Все могло бы закончиться иначе, если бы не моя слепота.

— Но ведь мы предотвратили страшную катастрофу! — возразил Лебедев. — И вовремя поймали за руку мальчишку Эбсворта!

— Да, но это можно было сделать значительно раньше, я все прозевал! Я так был занят поиском Уваровой и Ланской, так был уверен, что они убийцы, что не обратил внимания на важнейшие детали! Я просто дурак набитый!

Лебедев добродушно похлопал сыщика по плечу.

— Ну, батенька, право, не стоит! Да любой чиновник Департамента полиции на вашем месте плясал бы от счастья, а вы кукситесь! Тем более что госпожа Кабазева была не рядовым преступником. Такая женщина могла дать фору кому угодно. Просто самурай какой-то бешеный! Не даром в ней кавказская кровь.

Ванзаров расстроенно покачал головой.

— Я совершил ряд непростительных промахов! И поставил под угрозу жизнь моей семьи. Никогда нельзя упускать мелочей.

— Это какие же мелочи вы упустили? — не понял эксперт.

— Почему дворник беспробудно спал в ночь второго убийства? Ведь опоить его было проще всего женщине, живущей с ним! А я все думал, как барышням-революционеркам это удалось! — горестно пробормотал Ванзаров.

— Кстати, коллега, а когда вы заподозрили кухарку? — с явным интересом спросил Лебедев. — Когда я сказал, что ее зовут Надежда?

— Это стало лишь последним звеном, — Ванзаров потер виски. — Когда я сложил все факты и обнаружил, что рядом с Ланской и Уваровой был еще кто-то третий, возник логичный вопрос: кто он? Если он смог устранить Марию Ланге и профессора, все знал о соме, пытался замести следы и поджечь дачу, то этот неизвестный должен был быть максимально близок к кругу знакомых Серебрякова. Но, кроме двух барышень, профессор ни с кем не общался. Значит, неизвестный все время был на глазах филеров и поэтому стал для них невидимым!

— Резонно! — согласился Лебедев.

— Поначалу я, откровенно говоря, заподозрил дворника, — Ванзаров грустно усмехнулся. — Но после допросов Уваровой и Ланской, то есть Бронштейн и Валевской, я убедился, что ими кто-то управляет. Представить себе руководителем Пережигина было бы просто смешно. Значит, это — другой. Честно говоря, я бы давно заподозрил кухарку, если бы не ловко сыгранная ею роль глухонемой. А еще меня путали показания Дэниса Брауна.

Эксперт вытащил портсигар и принялся крутить в пальцах вонючую сигарилью.

— Н-да… — задумчиво протянул он. — Мне с трупами работать куда проще!

— А хотите знать, как все происходило на самом деле? — вдруг спросил Ванзаров.

— Любопытно! — заинтересовался Аполлон Григорьевич.

— Истина такова… — Ванзаров кашлянул. — Как только Кабазева узнала про сому, она решила использовать Бронштейн и Валевску. Видимо, она подслушала откровенный разговор барышень и не сомневалась, что они революционерки. Кабазева знала, что легко справится с Фаиной, но вот Хелена стала трудной задачей. Без помощи Валевской ничего бы не вышло. Скорее всего, Кабазева устроила для Хелены маскарад где-то числа двадцать четвертого декабря. В образе старичка-народника она убедила польку действовать. Валевской все было сделано для того, чтобы профессор выгнал кухарку. В таком случае Кабазева обеспечивала себе полное алиби. Старуха случайно погубила свое дитя, но самого Серебрякова приговорила к смерти осмысленно. Кабазева боялась, что сома может уйти в другие руки. Поэтому она перерыла всю квартиру. И не нашла только сейф. Судя по всему, она ничего о нем не знала. Думаю, что решение спаивать сомой богатых господ и приказывать им подписывать чеки — тоже идея Кабазевой. А когда Браун привел к барышням наследника пивной империи, в голове старухи сразу возник план массового отравления. Кабазева устроила магическое посвящение Эбсворта-младшего богу Соме и опоила его наркотиком при деятельном участии Валевской.

— А Валевска знала, что Кабазева и старик — одно лицо?

— Конечно же нет! Более того, я уверен, что Валевска не знала, кто убил Марию Ланге и профессора. Кабазева тонко умела разделять и властвовать. Она специально бросала тень на Бронштейн, чтобы Валевска случайно с ней не договорилась. А скорее всего наговаривала и Фаине на Хелену.

— А сама Бронштейн?

— Думаю, Кабазева опоила Фаину сомой, чтобы та выполняла мелкие поручения. Но не успела использовать ее по-настоящему. Ведь важнейшее задание — отравление семьи полицейского — было поручено Валевской!

— Ну и ну! — присвистнул эксперт. — Столько коварства и изощренности в женщине, которая выдержала пятнадцать лет каторги. Уму непостижимо!

— План должен был сработать. Кабазева могла получить огромные деньги и заодно устроить в Петербурге светопреставление. А потом отправиться за границу. Но по случайности я заметил на книжной полке вот эту фотографию, — Ванзаров вынул потрепанный снимок. — Это и решило дело.

— Почему?

— Кабазева не знала, что у нас есть копия снимка, иначе она давно бы разделалась с девушками. Она приказала Валевской забрать негатив из ателье. Полька выполнила приказ. О чем призналась на допросе. Вот тут я и понял, что Хелена и Фаина просто марионетки.

— Значит, фотография не только спасла вашу семью, но и смогла указать на главного преступника, которого нет на снимке? Удивительно! — Лебедев взял карточку и стал разглядывать групповой портрет.

— Нет, спасла всех нас простая логика. — Ванзаров поднялся. — Пойдемте, пора по домам.

Подошел Джуранский, который помогал приставу составлять протокол осмотра места преступления, а также подписывал бумаги от имени сыскной полиции.

— Родион Георгиевич, полицейская пролетка еще внизу! Может, вас и Аполлона Григорьевича подвезти?

— Спасибо, голубчик, мы проветримся, — Ванзаров пожал руку своему помощнику. — Езжайте и высыпайтесь! Вы сегодня великолепно потрудились.

Уже выходя, Ванзаров обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на проклятую квартиру. Пристав дышал на штемпель — он готовился опечатывать дверь.

Родиону Георгиевичу вдруг показалось, что он опять упустил что-то важное.

— А что вы говорили про кавказские крови Кабазевой? — неожиданно спросил он Лебедева.

— Да у нее, кажется, мать грузинка, то ли Джугашвили, то ли Джунашвили, не помню. А что такое? — встревожился эксперт.

— Да нет, ничего, — Ванзаров решил, что заболел излишней подозрительностью.

13

Эксперт и сыщик вышли на пустую морозную улицу. Наступило 9 января. Воскресный город спал, затихнув, словно перед бурей.

Аполлон Григорьевич взял под руку Ванзарова.

— Какая ирония: плодами трудов великого Фауста всегда успевает воспользоваться ничтожество! — размышлял эксперт. — Все-таки Серебряков сделал гениальное изобретение. А безумная старуха воспользовалась им ради преступления. Как несправедливо!

— Между профессором и каторжанкой нет никакой разницы, — жестко сказал Ванзаров. — Одна и та же сила, которая хочет зла…

— Но вечно совершает благо? — подхватил Лебедев.

— Нет, Серебряков и Кабазева — сила, которая хочет и совершает зло! Они — зло в кристально чистом виде!

— Ну, уж вы скажете! Серебряков ученый, а значит, по-своему стремился к истине. А силе убеждений Кабазевой тоже надо отдать должное. И не их беда, что бог Сома так жестоко посмеялся. В общем, их надо пожалеть…

— Я не буду этого делать! — упрямо заявил Ванзаров. — Я считаю, что они и есть простое и конкретное зло. Те, кто насильно хочет привести человечество в рай, неизбежно пойдут по трупам.

— Что делать! Они — революционеры!

— Они — убийцы! — Ванзаров сказал это с холодной ненавистью. — Им нет прощения и понимания! Серебряков мог бы отправить себя к богу Соме самостоятельно. Но ведь он хотел утащить за собой всех! А Кабазева? Ради чего она погубила свою жизнь, пошла на каторгу, а потом стала беспощадно мстить? Идейки революционные — это все ерунда! Кабазева была очарована силой зла и разрушения. Только этой силе она и служила. И умерла от ненависти и бессилия. Я же видел, как ей хотелось вцепиться мне в горло!

— Да, уж не думал, что вы… — Лебедев не стал договаривать.

— Поймите, Аполлон Григорьевич, я не палач, жаждущий крови борцов за народное счастье!

— Надеюсь! — пробормотал Лебедев.

— В этом деле я впервые столкнулся с нашим самым грозным врагом! — продолжил сыщик. — И враг этот не революция, а Зло как таковое! Да, да именно так! И я впервые почувствовал, что у меня не хватит сил противостоять ему в одиночку.

— Позвольте! — возмутился эксперт. — А я?! А Джуранский?! А Курочкин с подстреленным крылом, в конце концов?!

— Все так! Но только теперь за каждым преступлением, даже самым мелким, я буду видеть присутствие силы, которая все больше и больше овладевает людьми.

— Да, господин сыщик, зло многолико! — торжественно провозгласил эксперт.

— Нет! — крикнул на всю улицу Ванзаров. — Зло всегда одинаково! Люди, оправдывая себя, говорят: Зло многолико, мы ничего не можем сделать. А Зло всегда имеет конкретное лицо! И с ним надо бороться.

— К сожалению, далеко не все такие крестоносцы, как вы… — грустно произнес Лебедев. — Хотя побеждать зло и я не против!

— Мы с вами не сможем его победить… — тихо сказал Ванзаров. — И никто не сможет. Но каждому из нас остается выбор: если ты со злом, то свободен и можешь все, ты сверхчеловек. А если нет — стисни зубы и сражайся до конца.

— Но позвольте, а как же победа добра, которая должна быть в итоге?

— Нет, Аполлон Григорьевич, зло сильнее. К сожалению, оно всегда побеждает.

— А зачем тогда нужны мы? — растерянно спросил Лебедев.

— А мы нужны для того, чтобы победа досталась злу дорогой ценой! — с глубокой убежденностью произнес Ванзаров.

— Ну-ну! — пробормотал Лебедев.

14

За разговором они незаметно миновали стрелку Васильевского острова и перешли Дворцовый мост.

Из-под арки Генерального штаба на площадь у императорского дворца втягивался эскадрон. В ночной тишине раздавалось мерное цоканье. За спинами кавалеристов покачивались винтовки.

— Гляньте-ка! — кивнул Лебедев. — Войска к Зимнему подтягивают. Готовятся к утренней демонстрации. Слышали, рабочих поведет их лидер — поп Гапон?

— Да, надеюсь, к полудню все разойдутся, — рассеянно ответил Родион Георгиевич. — Слава богу, уже воскресенье! Высплюсь, а днем пойду с дочками гулять в Александровский сад.

— И правильно, зло от нас никуда не денется! — Лебедев протянул сыщику руку.

— Думаю, с ним придется встретиться очень скоро! — Ванзаров пожал крепкую ладонь эксперта.

Аполлон Григорьевич отправился к себе на Гороховую, а Родион Георгиевич медленно двинулся по Невскому.

На Полицейском мосту он остановился и посмотрел, как гвардейская кавалерия цепью перекрывает проспект.

Ванзаров вздохнул и пошел домой.

15

В квартире все спали. Родион Георгиевич надел любимый поношенный халат, сел за письменный стол и закрыл глаза. Ему почему-то пришло на память письмо Герасимова. А за кем был отправлен следить агент Озирис? Стоп!

Коллежский советник подскочил в кресле и хлопнул себя по лбу. Так ведь Озирис следил за Гапоном! А это значит, что слова Валевской о смертельной ране империи могут означать не только отравление пива сомой! Она не только отправила Эбсворта-младшего по наущению Кабазевой, но еще и могла подстраховаться! Опоенный сомой отец Гапон значительно страшнее сотен, даже тысяч рабочих, выпивших отравленного пива! Один бесноватый лидер может повести за собой миллионы!

Ванзаров вскочил и принялся ходить по кабинету, обдумывая положение. Однако скоро он пришел к выводу, что один Гапон ничего не сможет сделать. Не сыск, так Герасимов сумеет остановить попа. Все равно у Валевской ничего бы не вышло! Ванзаров победил! Он знает Истину! Он знает, кто убийца.

И вдруг в сознании Родиона Георгиевича всплыла одна маленькая деталь. Он подбежал к диванчику, на который кинул пиджак, сунул руку в карман и вынул мятое письмо. Сыщик быстро прочитал первую строчку и все понял.

Он совершил чудовищную ошибку! Старуха не виновна! Нет, конечно, убивала она. Но Кабазева лишь слепое орудие в руках умнейшего организатора, такая же марионетка, какими в ее руках были Валевска и Бронштейн.

Только теперь Ванзаров понял, на кого намекала ему Хелена.

Сыщик держал в руках несколько подсказок, на которые он просто не обратил должного внимания. Умнейший преступник играл с ним пятиходовую комбинацию с двойными перевертышами, а он думал, что игра идет в «дурака». Дураком оказался Родион Георгиевич.

Все мелкие детали, упрямо противоречившие друг другу, сразу встали на свое место. И сома в этой игре оказалась всего лишь разменной пешкой. И никакими силами Ванзаров не сможет теперь наказать настоящего убийцу.

Коллежский советник понял, что уже не сможет уснуть, и пошел на кухню греть самовар.

16

Вечером страшного и кровавого дня, сидя в своем кабинете в состоянии глухого отчаяния, Родион Георгиевич получил два донесения.

В одном было письмо полковника Герасимова, в котором он сообщал, что Валевска загадочным образом отравлена в камере Охранного отделения. Полковник прозрачно намекал, что оставляет за собой право добиться подробного отчета о смерти профессора.

Второе пришло по полицейскому телеграфу. В нем сообщалось, что за время дневных беспорядков разгромили и сожгли только один полицейский участок. Это был Второй участок Васильевской части.

На следующий день, прибыв на дымящиеся развалины, Ванзаров узнал, что из мертвецкой бесследно пропали тела профессора Серебрякова, Марии Ланге и старухи Кабазевой. Все полицейские протоколы сгорели.

А еще через месяц, когда революционные страсти немного улеглись и почта заработала, Ванзаров получил письмо со штемпелем берлинского отправления. Раскрыв конверт, Родион Георгиевич вынул фотографию.

Присланная фотокарточка была копией той, что хранилась в ящике стола сыщика.

Профессор Серебряков и девушки показывают пентакль.

Только этот снимок был не помят и не разодран, а наклеен на плотную картонку с золотым тиснением ателье Смирнова. Внизу карточку пересекала размашистым почерком Александра Владимировича дарственная надпись:

«Блестящему боксеру, дорогому другу и мудрому собеседнику г-ну Брауну от искренних почитателей его таланта! 21 декабря 1904 г.».

Ванзаров не удивился. Но у него появилось странное чувство, что игра только начинается.

Content

Антон Чижъ
Божественный яд

2 ДЕКАБРЯ 1904, ВТОРНИК, ДЕНЬ МАРСА

31 ДЕКАБРЯ 1904, ПЯТНИЦА, ДЕНЬ ВЕНЕРЫ

1 ЯНВАРЯ 1905, СУББОТА, ДЕНЬ САТУРНА

2 ЯНВАРЯ 1905, ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДЕНЬ СОЛНЦА

3 ЯНВАРЯ 1905, ПОНЕДЕЛЬНИК, ДЕНЬ ЛУНЫ

4 ЯНВАРЯ 1905, ВТОРНИК, ДЕНЬ МАРСА

5 ЯНВАРЯ 1905, СРЕДА, ДЕНЬ МЕРКУРИЯ

6 ЯНВАРЯ 1905, ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ ЮПИТЕРА

7 ЯНВАРЯ 1905, ПЯТНИЦА, ДЕНЬ ВЕНЕРЫ

8 ЯНВАРЯ, СУББОТА, ДЕНЬ САТУРНА