Борис Акунин

Алмазная колесница

Том II

Между строк

Япония. 1878 год

Полет бабочки

Бабочка омурасаки собралась перелететь с цветка на цветок. Осторожно развернула лазоревые, с белыми крапинками крылышки, поднялась в воздух – самую малость, но тут как нарочно налетел стремительный ветер, подхватил невесомое создание, подкинул высоко-высоко в небо и уж больше не выпустил, в считанные минуты вынес с холмов на равнину, в которой раскинулся город; покрутил пленницу над черепичными крышами туземных кварталов, погонял зигзагами над регулярной геометрией Сеттльмента, а потом швырнул в сторону моря, да и обессилел, стих.

Вновь обретя свободу, омурасаки спустилась было к зеленой, похожей на луг поверхности, но вовремя разглядела обман и успела вспорхнуть прежде, чем до неё долетели прозрачные брызги. Немножко ничего интересного в этом зрелище не нашла и повернула назад, в сторону пирса, полетала над заливом, где на якоре стояли красивые парусники и некрасивые пароходы.

Там внимание бабочки привлекла толпа встречающих, сверху похожая на цветущую поляну: яркие пятна чепцов, шляпок, букетов. Омурасаки покружила с минуту, выбирая объект попривлекательней, и выбрала – села на гвоздику в бутоньерке худощавого господина, который смотрел на мир через синие очки.

Гвоздика была сочного алого цвета, совсем недавно срезанная, мысли у очкастого струились ровным аквамарином, так что омурасаки стала устраиваться поосновательней: сложила крылышки, расправила, опять сложила.

«…Хорошо бы оказался дельный работник, а не вертопрах», – думал владелец гвоздики, не заметив, что его лацкан сделался ещё импозантней, чем прежде. Имя у щёголя было длинное, переливчатое: Всеволод Витальевич Доронин. Он занимал должность консула Российской империи в городе-порте Йокогама, тёмные же очки носил не из любви к таинственности (которой ему на службе и без того хватало), а по причине хронического конъюнктивита.

Всеволод Витальевич пришёл на пирс по делу – встретить нового дипломатического сотрудника (имя: Эраст Петрович Фандорин; чин: титулярный советник). Особых надежд на то, что новенький окажется дельным работником, у Доронина, впрочем, не было. Он читал копию формулярного списка Фандорина и остался решительно всем недоволен: и тем, что мальчишка в двадцать два года уже чиновник 9-го класса (знать, чей-нибудь протеже), и что службу начинал в полиции (фи!), и что потом был прикомандирован к Третьему отделению (за какие такие заслуги?), и что прямо с Сан-Стефанских переговоров загремел в захудалое посольство (не иначе на чем-то погорел).

Доронин уже восьмой месяц сидел без помощника, потому что вице-консула Вебера многоумное петербургское начальство услало в Ханькоу – будто бы временно, но похоже, что очень и очень надолго. Всеми текущими делами Всеволод Витальевич теперь занимался сам: встречал и провожал русские корабли, опекал списанных на берег моряков, хоронил умерших, разбирал матросские потасовки. А между тем его, человека стратегического ума, японского старожила, назначили в Йокогаму вовсе не для ерунды и мелочёвки. Сейчас решалось, где пребывать Японии, а вместе с нею и всему Дальнему Востоку – под крылом двуглавого орла или под когтистой лапой британского льва?

В кармане сюртука у консула лежал свёрнутый номер «Джапан газетт», а там жирным шрифтом телеграмма агентства Рейтер: «Царский посол граф Шувалов покинул Лондон. Война между Великобританией и Россией вероятна как никогда». Скверные дела. Еле-еле несчастных турок одолели, где ж нам с британцами воевать? Нашему бы теляти да волка забодати. Пошумим, конечно, железками побрякаем, да и стушуемся… Шустры альбионцы, весь мир под себя подмять хотят. Ох, профукаем им Дальний Восток, как уже профукали Ближний вкупе с Персией и Афганистаном.

Омурасаки тревожно дёрнула крылышками, ощутив, как мысли Всеволода Витальевича наливаются нехорошим багрянцем, но тут консул приподнялся на цыпочках и уставился на пассажира в белом тропическом костюме и ослепительном колониальном шлеме. Фандорин или не Фандорин? Ну-ка, лебедь белый, спустись поближе, дай на тебя посмотреть.

От государственных дум консул вернулся к обыденным, и бабочка сразу успокоилась.

Сколько времени, сколько чернил потрачено ради очевиднейшей вещи, думал Всеволод Витальевич. Ведь ясно, что без помощника никакой стратегической работой он заниматься не может – руки не доходят. Нерв дальневосточной политики сосредоточен не в Токио, где сидит его превосходительство господин посланник, а здесь. Йокогама – главный порт Дальневосточья. Здесь замышляются все британские манёвры, отсюда ведутся хитроумные подкопы. Ведь яснее ясного, а сколько тянули!

Ладно, лучше поздно, чем никогда. Этот самый Фандорин, первоначально назначенный вторым секретарём в посольство, ныне переведён в йокогамское консульство, дабы освободить Всеволода Витальевича от рутины. Скорее всего сие Соломоново решение господин посланник принял, ознакомившись с послужным списком титулярного советника. Не пожелал держать при себе столь малопонятную персону. Нате вам, дражайший Всеволод Витальевич, что нам негоже.

Белоснежный колонизатор ступил на причал, и сомнений более не оставалось. Определённо Фандорин, по всем приметам. Брюнет, голубые глаза и главная особенность – ранняя седина на висках. Ишь, вырядился, будто на слоновью охоту.

Первое впечатление было неутешительное. Консул вздохнул, двинулся встречать. Бабочка омурасаки от сотрясения качнула крылышками, но осталась на цветке, так и не обнаруженная Дорониным.

«Батюшки, а на пальце-то – кольцо с бриллиантом, – приметил Всеволод Витальевич, раскланиваясь с вновь прибывшим. – Скажите пожалуйста. Усишки крендельками! Височки расчёсаны волосок к волоску! Пресыщенная томность во взоре! Чацкий, да и только. Онегин. И путешествия ему, как всё на свете, надоели».

Сразу же после взаимных представлений спросил, с этакой простодушной миной:

– Скажите же скорей, Эраст Петрович, видели вы Фудзи? Спряталась она от вас или открылась? – И доверительно пояснил. – Это у меня примета такая. Если человек, подплывая к берегу, увидел гору Фудзи, значит, Япония откроет ему свою душу. Если же капризная Фудзи закрылась облаками – увы. Проживи тут хоть десять лет, главного не увидишь и не поймёшь.

Вообще-то Доронин отлично знал, что сегодня Фудзи из-за низкой облачности с моря видна быть не может, но требовалось немножко сбить спесь с этого Чайльд-Гарольда из Третьего отделения.

Однако титулярный советник не расстроился, не стушевался. Обронил с лёгким заиканием:

– Я в п-приметы не верю.

Ну разумеется. Матерьялист. Ладно, попробуем ущипнуть с другой стороны.

– Знаком с вашим формуляром. – Всеволод Витальевич восхищённо приподнял брови. – Какую сделали карьеру, даже ордена имеете! Оставить столь блестящее поприще ради нашего захолустья? Причина тут может быть только одна: вы наверняка очень любите Японию! Я угадал?

– Нет, – пожал плечами Печорин и покосился на гвоздику в консуловой петлице. – Как можно любить то, чего совсем не знаешь?

– Очень даже можно! – уверил его Доронин. – С гораздо большей лёгкостью, нежели предметы, слишком нам знакомые… Хм, это всё ваш багаж?

Вещей у фон-барона было столько, что понадобился чуть не десяток носильщиков: чемоданы, коробки, связки книг, огромный трехколесный велосипед и даже саженного размера часы в виде лондонского Биг Бена.

– Красивая вещь. И удобная. Правда, я предпочитаю карманные, – не удержался от сардонической реплики консул, но тут же взял себя в руки – просиял любезной улыбкой, простёр руки в сторону набережной. – Добро пожаловать в Йокогаму. Отличный город, вам он понравится!

Последняя фраза была произнесена уже без насмешливости. За три года Доронин успел сердечно привязаться к городу, который рос и хорошел день ото дня.

Всего двадцать лет назад здесь была крохотная рыбацкая деревушка, и вот, благодаря встрече двух цивилизаций, вырос отличнейший современный порт: пятьдесят тысяч жителей, из которых почти пятую часть составляют иностранцы. Кусочек Европы на самом краю света. Особенно Всеволоду Витальевичу нравился Банд – приморская эспланада с красивыми каменными зданиями, с газовыми фонарями, с нарядной публикой.

Но Онегин, оглядев всё это великолепие, состроил кислую мину, отчего Доронин нового сослуживца окончательно не полюбил. Вынес ему вердикт: надутый индюк, высокомерный сноб. «А я тоже хорош, гвоздику ради него нацепил», подумал консул. Раздражённо махнул рукой, приглашая Фандорина следовать за собой. Цветок из петлицы выдернул, отшвырнул.

Бабочка взметнулась вверх, потрепетала крылышками над головами российских дипломатов и, зачарованная белизной, пристроилась на шлем к Фандорину.

* * *

«Надо же было вырядиться таким шутом!» – терзался лиловыми мыслями обладатель чудесного головного убора. Едва ступив на трап и осмотрев публику на пристани, Эраст Петрович сделал открытие, очень неприятное для всякого, кто придаёт значение правильности наряда. Когда ты одет правильно, окружающие смотрят тебе в лицо, а не пялятся на твой костюм. Внимание должен привлекать портрет, а не его рама. Сейчас же выходило ровно наоборот. Купленный в Калькутте наряд, который в Индии смотрелся вполне уместно, в Йокогаме выглядел нелепо. Судя по толпе, в этом городе одевались не по-колониальному, а самым обычным образом, по-европейски. Фандорин делал вид, что не замечает любопытствующих взглядов (казавшихся ему насмешливыми), изо всех сил изображал невозмутимость и думал только об одном – поскорей бы переодеться.

Вот и консул, кажется, был фраппирован оплошностью Эраста Петровича – это чувствовалось по колючести взгляда, которую не могли скрыть даже тёмные очки.

Приглядываясь к Доронину, Эраст Петрович по всегдашнему обыкновению выстроил дедуктивно-аналитическую проекцию. Возраст – сорок семь, сорок восемь. Женат, но бездетен. Умен, желчного склада, склонён к насмешливости, отличный профессионал. Что ещё? Имеет вредные привычки. Круги под глазами и жёлтый оттенок кожи свидетельствуют о нездоровой печени.

А Йокогама молодому чиновнику по первому впечатлению и правда не понравилась. Он надеялся увидеть картинку с лаковой шкатулки: многоярусные пагоды, чайные домики, снующие по воде джонки с перепончатыми парусами, а тут обычная европейская набережная. Не Япония, а какая-то Ялта. Стоило ли ради этого огибать половину земного шара?

Первым делом Фандорин избавился от дурацкого шлема – самым простым способом. Сначала снял, будто жарко сделалось. А потом, поднимаясь по лестнице к набережной, незаметно положил изобретение колонизаторов на ступеньку, да и оставил там – кому надо, пусть забирает.

Омурасаки не пожелала расставаться с титулярным советником. Покинув шлем, заполоскала крылышками над широким плечом молодого человека, но так и не села – заметила посадочную площадку поинтересней: на плече у рикши пестрела, посверкивая капельками пота, красно-сине-зелёная татуировка в виде дракона.

Легкокрылая путешественница коснулась ножками бицепса и успела уловить нехитрую бронзово-коричневую мысль туземца («Каюй! Щекотно! (яп.)»), после чего её коротенькая жизнь завершилась. Рикша не глядя шлёпнул по плечу ладонью, и от прелестницы остался лишь пыльный серо-голубой комочек.

Не беречь красы

И не бояться смерти:

Бабочки полет.

Старая курума

– Господин титулярный советник, я ожидал вас с пароходом «Волга» неделю назад, первого мая, – сказал консул, останавливаясь у красной лакированной одноколки, явно знававшей лучшие времена. – По какой причине изволили задержаться?

Вопрос, хоть и произнесённый строгим тоном, но в сущности простой и естественный, отчего-то смутил Эраста Петровича.

Молодой человек кашлянул, переменился в лице:

– Виноват. Когда пересаживался с корабля на корабль, п-простудился…

– Это в Калькутте-то? На сорокаградусной жаре?

– То есть, нет, не простудился, а проспал… В общем, опоздал. Пришлось ждать следующего п-парохода…

Фандорин вдруг покраснел, сделался почти такого же оттенка, что повозка.

– Те-те-те! – с радостным удивлением воззрился на него Доронин, сдвигая очки на кончик носа. – Покраснел! Вот тебе и Печорин. Не умеем лгать. Это превосходно.

Желчное лицо Всеволода Витальевича смягчилось, в тусклых, с красноватыми прожилками глазах блеснула искорка.

– В формуляре не описка, нам и в самом деле всего двадцать два года, просто мы изображаем из себя романтического героя, – промурлыкал консул, чем ещё больше сконфузил собеседника. И совсем разойдясь, подмигнул:

– Держу пари, какая-нибудь индусская красотка. Угадал?

Фандорин нахмурился и отрезал: «Нет», но более не прибавил ни слова, так что осталось непонятным – то ли красотки не было, то ли была, но не индусская.

Консул не стал продолжать нескромный допрос. От его прежней неприязненности не осталось и следа. Он взял молодого человека за локоть и потянул к одноколке.

– Садитесь, садитесь. Это самое распространённое в Японии транспортное средство. Называется курума.

Эраст Петрович удивился, отчего это в коляску не запряжена лошадь. В голове на миг возникла фантастическая картина: чудо-повозка, несущаяся по улице сама по себе, с оглоблями, выставленными вперёд наподобие алых щупальцев.

Курума с видимым удовольствием приняла молодого человека, покачав его на потёртом, но мягком сиденье. Доронина же встретила негостеприимно – вонзила сломанную пружину в его и без того тощую ягодицу. Консул поёрзал, устраиваясь поудобнее, проворчал:

– Скверная душа у этой колесницы.

– Что?

– В Японии у каждой твари и даже у каждого предмета имеется собственная душа. Во всяком случае, так веруют японцы. По-научному это называется «анимизм»… Ага, вот и наши лошадки.

Трое туземцев, весь гардероб которых состоял из обтягивающих панталон и скрученных жгутом полотенец на голове, дружно взялись за скобу, крикнули «хэй-хэй-тя!» и загрохотали по мостовой деревянными шлёпанцами.

– «Вот мчится тройка удалая по Волге-матушке реке», – приятным тенорком пропел Всеволод Витальевич и засмеялся.

Фандорин же приподнялся, держась рукой за бортик, и воскликнул:

– Господин консул! Как можно ехать на живых людях! Это… это варварство!

Не удержал равновесия, упал обратно на подушку.

– Привыкайте, – усмехнулся Доронин. – Иначе придётся передвигаться пешком. Извозчиков здесь почти нет. А эти молодцы называются дзинрикися, или, как произносят европейцы, «рикши».

– Но почему не использовать для упряжки лошадей?

– Лошадей в Японии мало, и они дороги, а людей много, и они дёшевы. Рикша – профессия из новых, лет десять назад про неё здесь не слыхивали. Колёсный транспорт считается тут европейским новшеством. Этакий бедолага пробегает за день вёрст шестьдесят. Зато плата по местным понятиям очень хорошая. Если повезёт, можно пол-иены заработать, это по-нашему рублишко. Правда, долго рикши не живут – надрываются. Годика три-четыре, и к Будде в гости.

– Это чудовищно! – передёрнулся Фандорин, давая себе зарок никогда больше не пользоваться этим постыдным средством передвижения. – Так дёшево ценить свою жизнь!

– К этому вам придётся привыкнуть. В Японии жизнь стоит копейку – и чужая, и своя собственная. А что им, басурманам, мелочиться? У них ведь Страшного Суда не предусмотрено, лишь долгий цикл перерождений. Сегодня, то бишь в нынешней жизни, тащишь на себе тележку, но если будешь тащить её честно, то завтра в куруме повезут уже тебя.

Консул засмеялся, но как-то двусмысленно, молодому чиновнику в этом смехе послышалось не издевательство над туземными верованиями, а, пожалуй, нечто вроде зависти.

– Изволите ли видеть, город Йокогама состоит из трех частей, – стал объяснять Доронин, показывая тростью. – Вон там, где скученные крыши, Туземный город. Здесь, посередине, собственно Сеттльмент: банки, магазины, учреждения. А слева, за рекой – Блафф. Этакий кусочек доброй старой Англии. Все кто посостоятельней селятся там, подальше от порта. Вообще же в Йокогаме можно существовать вполне цивилизованно, по-европейски. Имеется несколько клубов: гребной, крикетный, теннисный, скаковой, даже гастрономический. Кстати говоря, недавно открылся и атлетический. Полагаю, вам там будут рады.

При этих словах он оглянулся назад. Следом за красной «тройкой» тянулся целый караван повозок с фандорийским багажом. Тащили их такие же желтокожие кентавры, какую по двое, какую в одиночку. Замыкала кавалькаду тележка, нагруженная атлетическими снарядами: там были и чугунные гири, и боксёрская груша, и связка эспандеров, а сверху сверкал полированной сталью уже поминавшийся велосипед – патентованный американский «Royal Crescent Tricycle».

– Все иностранцы кроме посольских сотрудников стараются жить не в столице, а у нас, – хвастался йокогамский старожил. – Тем более что до центра Токио по железной дороге всего час езды.

– Здесь и железная дорога есть? – уныло спросил Эраст Петрович, лишаясь последних надежд на восточную экзотику.

– Преотличная! – с энтузиазмом воскликнул Доронин. – Современный йокогамец теперь живёт так: по телеграфу заказывает билеты в театр, садится в поезд и через час с четвертью уже смотрит спектакль Кабуки!

– Хорошо хоть К-Кабуки, а не оперетку… – Новоиспечённый вице-консул мрачно разглядывал набережную. – Послушайте, а где японки в кимоно, с веерами и зонтами? Я не вижу ни одной.

– С веерами? – усмехнулся Всеволод Витальевич. – Сидят по чайным домам.

– Это такие туземные кафе? Там пьют японский чай?

– Можно, конечно, и чаю попить. Заодно. Но ходят туда за другой надобностью. – Доронин изобразил пальцами циничную манипуляцию, которой можно было ожидать от прыщавого гимназиста, но никак не от консула Российской империи – Эраст Петрович от неожиданности даже сморгнул. – Желаете наведаться? Сам-то я от подобных чаепитий воздерживаюсь, но могу порекомендовать лучшее из заведений – называется «Девятый номер». Господа моряки им чрезвычайно довольны.

– Нет-нет, – заявил Фандорин. – Я п-принципи-альный противник продажной любви, а публичные дома почитаю оскорблением как для женского пола, так и для мужского.

Всеволод Витальевич с улыбкой покосился на вторично покрасневшего спутника, но от комментариев воздержался.

Эраст Петрович поскорее сменил тему:

– А самураи с двумя мечами? Где они? Я столько о них читал!

– Мы едем по территории Сеттльмента. Из японцев здесь дозволяется жить только приказчикам да прислуге. Но самураев с двумя мечами вы теперь нигде не увидите. С позапрошлого года носить холодное оружие запрещено императорским указом.

– Какая жалость!

– О да, – осклабился Доронин. – Вы много потеряли. Это было незабываемое ощущение – пугливо коситься на каждого ублюдка с двумя саблями за поясом. То ли мимо пройдёт, то ли развернётся, да и рубанёт наотмашь. У меня до сих пор привычка – когда иду по японским кварталам, всё назад оглядываюсь. Я, знаете ли, приехал в Японию во времена, когда здесь считалось патриотичным резать гайдзинов.

– Кто это?

– Мы с вами. Гайдзин значит «иностранец». Ещё нас тут называют акахигэ – «красноволосые», кэтодзин, то есть «волосатые», и сару, сиречь «обезьяны». А пойдёте гулять в Туземный город, детишки будут вас дразнить, делая вот так. – Консул снял очки, оттянул пальцами веки кверху и книзу. – Это значит «круглоглазый», считается очень обидно. Ничего, зато больше не режут почём зря. Спасибо микадо, разоружил своих головорезов.

– А я читал, что меч у самурая – предмет б-благоговейного поклонения, как шпага у европейского дворянина, – вздохнул Эраст Петрович, на которого разочарования сыпались одно за другим. – Неужели японские рыцари так легко отказались от старинного обычая?

– Очень даже не легко. Весь прошлый год бунтовали, до гражданской войны дошло, но с господином Окубо шутки плохи. Самых буйных истребил, прочие присмирели.

– Окубо – это министр внутренних дел, – кивнул Фандорин, демонстрируя некоторую осведомлённость в туземной политике. – Французские газеты называют его Первым консулом, японским Бонапартом.

– Сходство есть. Десять лет назад в Японии произошёл государственный переворот…

– Знаю. Реставрация Мэйдзи, восстановление императорской власти, – поспешил вставить титулярный советник, не желая, чтобы начальник считал его полным невеждой. – Самураи южных княжеств свергли власть сёгунов и объявили правителем микадо. Я читал.

– Южные княжества – Сацума и Тёсю – это вроде французской Корсики. Нашлись и корсиканские поручики, целых трое: Окубо, Сайго и Кидо. Его императорскому величеству они презентовали почёт и обожание подданных, а власть, как и положено, забрали себе. Но триумвираты, особенно если в них целых три Бонапарта, штука непрочная. Кидо год назад умер, Сайго поссорился с правительством, поднял мятеж, но был разгромлен и по японскому обыкновению сделал харакири. Так что министр Окубо теперь остался единственным петухом в здешнем курятнике… Правильно делаете, что записываете, – одобрительно заметил консул, видя, что Фандорин строчит карандашом в кожаной тетрадочке. – Чем скорее вы вникнете во все тонкости здешней политики, тем лучше. Кстати говоря, вам нынче же представится случай посмотреть на великого Окубо. В четыре часа состоится торжественное открытие Дома для перевоспитания падших девиц. Это совершенно новая для Японии идея – прежде тут никому не приходило в голову перевоспитывать куртизанок. Средства на это святое начинание выделил не какой-нибудь миссионерский клуб, а благотворитель-японец, столп общества, некий Дон Цурумаки. Соберётся creme de creme йокогамского бомонда. Ожидают и самого Корсиканца. На торжественную церемонию он пожалует вряд ли, а вот на вечерний Холостяцкий бал – почти наверняка. Мероприятие это абсолютно неофициальное и с перевоспитанием блудниц никак не связанное, совсем напротив. Скучать не будете. «Он возвратился и попал, как Чацкий, с корабля на бал».

Доронин снова, как давеча, подмигнул, однако холостяцкие радости титулярного советника не привлекали.

– Посмотрю на господина Окубо как-нибудь в другой раз… Я несколько утомлён путешествием и предпочёл бы отдохнуть. Так что, если п-позволите…

– Не позволю, – с напускной строгостью оборвал его консул. – На бал – непременно. Рассматривайте это как первое служебное поручение. Увидите там много влиятельных людей. Будет и наш морской агент Бухарцев, второй человек в посольстве. А пожалуй, что и первый, – со значительным видом присовокупил Всеволод Витальевич. – Познакомитесь с ним, а завтра повезу вас представляться его превосходительству… Однако вот и консульство. Томарэ![1] – крикнул он рикшам. – Запомните адрес, голубчик: набережная Банд, дом 6.

Эраст Петрович увидел каменный дом в виде буквы "П", повёрнутой ножками к улице.

– В левом флигеле моя квартира, в правом ваша, а вон там, посередине, присутствие, – показал Доронин за ограду – в глубине двора виднелось парадное крыльцо, увенчанное российским флагом. – Где служим, там и живём.

Дипломаты спустились на тротуар, причём Эраста Петровича курума любовно качнула на прощанье, консула же брюзгливо зацепила кончиком пружины за брюки.

Всё ноет, клянёт

Злые ухабы пути

Моя курума.

Глаза героя

В приёмном покое навстречу вошедшим поднялся молодой японец, очень серьёзный, при галстуке, в железных очочках. На столе, среди папок и стопок бумаги, были установлены два маленьких флажка – российский и японский.

– Знакомьтесь, – представил Доронин. – Сирота. Служит у меня восьмой год. Переводчиком, секретарём и бесценным помощником. Так сказать, мой ангел-хранитель и письмоводитель. Прошу любить и жаловать.

Фандорин немного удивился, что консул с первой же минуты знакомства счёл нужным сообщить о печальном семейном положении своего сотрудника. Должно быть, прискорбное событие произошло совсем недавно, хотя в наряде письмоводителя не было ничего траурного за исключением чёрных сатиновых нарукавников. Эраст Петрович сочувственно поклонился, ожидая продолжения, но Доронин молчал.

– Всеволод Витальевич, вы забыли назвать имя, – вполголоса напомнил титулярный советник. Консул рассмеялся.

– Сирота – это имя. Когда я только-только приехал сюда, ужасно тосковал по Родине. Все японцы были для меня на одно лицо, их имена казались тарабарщиной. Я сидел тут один-одинёшенек, ещё и консульства никакого не было. Ни звука русского, ни русского лица. Вот и старался окружить себя туземцами, имена которых звучали бы породнее. Лакей у меня был Микита. Пишется тремя иероглифами, означает «Поле с тремя деревьями». Переводчиком стал Сирота, это по-японски «Белое поле». А ещё у меня есть обаятельнейшая Обаяси-сан, с которой я познакомлю вас позже.

– Значит, японский язык не так уж чужд для русского уха? – с надеждой спросил Эраст Петрович. – Мне бы очень хотелось поскорей его выучить.

– И чужд, и труден, – расстроил его Всеволод Витальевич. – Первооткрыватель Японии святой Францискус Ксавериус сказал: «Сие наречие замыслено синклитом диаволов, дабы истязать ревнителей веры». А сходные созвучия иной раз могут сыграть дурную шутку. Например, моя фамилия, по-нашему вполне благозвучная, доставляет мне в Японии немало хлопот.

– Почему?

– Потому что «доро» значит «грязь», а «нин» – «человек». «Грязный человек», каково для консула великой державы?

– А что по-японски значит «Россия»? – встревожился за отечество титулярный советник.

– Ничего хорошего. Пишется двумя иероглифами: Ро-коку, «Дурацкая страна». Наше посольство уже который год ведёт сложную дипломатическую борьбу, чтобы японцы использовали в документах другой иероглиф «ро», означающий «роса». Тогда получилось бы красиво: «Страна росы». Пока, увы, не удаётся.

Письмоводитель Сирота в лингвистической дискуссии участия не принимал, просто стоял с вежливой улыбкой.

– Всё ли готово для обустройства господина вице-консула? – обратился к нему Доронин.

– Так точно. Казённая квартира подготовлена. Завтра утром придут кандидаты на должность камердинера. У всех очень хорошие рекомендации. Где вам угодно столоваться, господин Фандорин? Если у себя, я найду для вас повара.

Японец говорил по-русски правильно и почти без акцента, только кое-где путал "р" и "л" – например, в трудном слове «проверил».

– Мне, собственно, всё равно. Я употребляю самую простую п-пищу, так что в поваре нужды нет, – принялся объяснять титулярный советник. – Самовар поставить, в лавку за припасами сходить – с этим справится и слуга.

– Хорошо-с, – поклонился Сирота, обнаруживая знакомство и со словоерсами. – А ожидается ли прибытие госпожи вице-консульши?

Вопрос был сформулирован несколько витиевато, и Эраст Петрович не вмиг уяснил его смысл.

– Нет-нет, я не женат.

Письмоводитель кивнул, как если бы был готов к такому ответу.

– В этом случае могу предложить вам на выбор двух кандидатов… то есть двух кандидаток на место супруги. Одна за триста иен в год, пятнадцати лет, прежде замужем не была, знает сто английских слов. Вторая немолодая, двадцати одного года, дважды была замужем. Рекомендации от прежних мужей превосходные, знает тысячу английских слов и стоит дешевле – двести пятьдесят иен. Вот фотографические карточки.

Эраст Петрович заморгал длинными ресницами, в растерянности оглянулся на консула.

– Всеволод Витальевич, я что-то…

– Сирота предлагает вам выбрать конкубину, – объяснил Доронин, с видом знатока рассматривая снимки, на которых были запечатлены куклоподобные барышни с высокими замысловатыми причёсками. – Супругу по контракту.

Титулярный советник наморщил лоб, но все равно не понял.

– Все так делают. Очень удобно для чиновников, моряков и коммерсантов, оторванных от дома. Мало кто вывозит сюда семью. Почти у всех офицеров нашей Тихоокеанской эскадры японские конкубины – здесь или в Нагасаки. Заключается контракт на год или на два, с правом продолжения. За небольшие деньги вы получаете домашний уют, заботу, опять же радости плоти. Вы ведь, как я понял, не любитель борделей? Хм, девушки хорошие, Сирота в этом толк знает. – Доронин постучал пальцем по одному из снимков. – Мой вам совет: берите вот эту, которая постарше. Она уже дважды побывала замужем за иностранцами, не придётся воспитывать. Моя Обаяси передо мной жила с французским капитаном и потом с американским серебряным спекулянтом. Кстати о серебре. – Всеволод Витальевич обернулся к Сироте. – Я просил подготовить для господина вице-консула жалованье за первый месяц и подъёмные на обустройство – всего шестьсот мексиканских долларов.

Письмоводитель почтительно наклонил голову и стал открывать несгораемый шкаф.

– Почему мексиканских? – спросил Фандорин, расписываясь в ведомости.

– Самая ходовая валюта на Дальнем Востоке. Правда, не слишком удобная, – заметил консул, наблюдая, как Сирота вытаскивает из сейфа позвякивающий мешок. – Не надорвитесь. Тут, наверное, с пуд серебра.

Но Эраст Петрович поднял увесистую ношу без усилия, двумя пальцами – видно, не зря возил в багаже чугунные гири. Хотел положить на стул, но отвлёкся – засмотрелся на портреты, что висели над столом Сироты.

Портретов было два. С левого на Фандорина смотрел Александр Сергеевич Пушкин, с правого щекастый азиат, грозно супящий густые брови. Гравюра с картины Кипренского, хорошо знакомой титулярному советнику, интереса у него не вызвала, но второй портрет заинтриговал. Это была аляповатая цветная ксилография, должно быть, из недорогих, но исполненная так искусно, что казалось, будто сердитый толстяк смотрит вице-консулу прямо в глаза. Из-под расстёгнутого златотканого воротника виднелась жирная, в натуралистичных складках шея, а лоб японца стягивала повязка с алым кругом посередине.

– Это какой-нибудь поэт? – поинтересовался Фандорин.

– Никак нет. Это великий герой фельдмаршал Сайго Такамори, – благоговейно ответил Сирота.

– Тот самый, что взбунтовался против правительства и покончил с собой? – удивился Эраст Петрович. – Разве он не считается государственным преступником?

– Считается. Но он всё равно великий герой. Фельдмаршал Сайго был искренний человек. И умер красиво. – В голосе письмоводителя зазвучали мечтательные нотки. – Он засел на горе с самураями своей родной Сацумы, правительственные солдаты окружили его со всех сторон и стали кричать: «Сдавайтесь, ваше превосходительство! Мы с почётом доставим вас в столицу!». Но господин фельдмаршал не сдался. Он сражался до тех пор, пока пуля не попала ему в живот, а потом приказал адъютанту: «Руби мне голову с плеч».

Фандорин помолчал, глядя на героического фельдмаршала. До чего выразительные глаза! Поистине портрет был нарисован мастером.

– А почему у вас тут Пушкин?

– Великий русский поэт, – объяснил Сирота и, подумав, прибавил. – Тоже искренний человек. Красиво умер.

– Японцев хлебом не корми, только бы кто-нибудь красиво умер, – улыбнулся Всеволод Витальевич. – Но нам с вами, господа, помирать рано, работы невпроворот. Что у нас самое срочное?

– Корвет «Всадник» заказал сто пудов солонины и сто пятьдесят пудов риса, – принялся докладывать Сирота, вынимая из папки листки. – Старший помощник с «Гайдамака» просит поскорее устроить ремонтный док в Йокосука.

– Это дела, которые поступают в ведение комиссионеров, – пояснил Фандорину консул, – Комиссионеры – посредники из местных купцов, отвечающие передо мной за качество поставок и работ. Дальше, Сирота.

– Записка из муниципальной полиции. Спрашивают, выпускать ли младшего механика с «Бояна».

– Напишите, пускай посидит до завтра. Да сначала чтоб заплатил за разбитую витрину. Ещё что?

– Письмо от девицы Благолеповой. – Переводчик протянул консулу взрезанный конверт. – Сообщает о смерти отца. Просит выписать свидетельство о кончине. А также ходатайствует насчёт денежного пособия.

Доронин нахмурился, взял письмо.

– «Скончался в одночасье»… «одна-одинёшенька»… «не оставьте попечением»… «хоть сколько-нибудь на похороны»… М-да. Вот, Эраст Петрович. Рутинная, но оттого не менее печальная сторона консульской деятельности. Заботимся не только о живых, но и мёртвых подданных Российской империи.

Он полувопросительно-полувиновато взглянул на Фандорина.

– Отлично понимаю, что с моей стороны это свинство… Вы едва с дороги. Но, знаете, очень выручили бы, если б наведались к этой самой Благолеповой. Мне ещё речь сочинять для сегодняшней церемонии, а откладывать безутешную девицу на завтра опасно. Того и гляди явится сюда и закатит плач Андромахи… Съездили бы, а? Сирота вас сопроводит. Сам всё что нужно выпишет и сделает, вам только справку о смерти подписать.

Фандорин, все ещё рассматривавший портрет обезглавленного героя, хотел было сказать: «Ну разумеется», но в этот миг молодому человеку показалось, будто нарисованные чёрной тушью глаза фельдмаршала блеснули, как живые – да не просто так, а словно бы с некоторым предостережением. Поражённый, Эраст Петрович сделал шаг вперёд и даже наклонился. Чудесный эффект немедленно исчез – осталась лишь раскрашенная бумага.

– Ну разумеется, – обернулся титулярный советник к начальнику. – Сей же час. Только, с вашего позволения, сменю костюм. Он совершенно неуместен для такой скорбной миссии. А что за барышня?

– Дочь капитана Благолепова, который, стало быть, приказал долго жить. – Всеволод Витальевич перекрестился, но без особенной набожности, скорее механически. – Как говорится, царствие ему небесное, хоть шансы попасть туда у новопреставленного невелики. Это был жалкий, совершенно опустившийся человек.

– Спился?

– Хуже. Скурился. – Видя недоумение помощника, консул пояснил. – Опиоман. Довольно распространённый на Востоке недуг. Собственно, в самом опиумокурении, как и в употреблении вина, ничего ужасного нет, нужно только знать меру. Я и сам иногда люблю выкурить трубочку-другую. Научу и вас – если увижу, что вы человек рассудительный, не чета Благолепову. А ведь я помню его совсем другим. Он приехал сюда лет пять тому, по контракту с «Почтовой пароходной компанией». Служил капитаном на большом пакетботе, ходил до Осаки и обратно. Купил хороший дом, выписал из Владивостока жену с дочкой. Да только супруга вскорости умерла, вот капитан с горя и увлёкся дурман-травой. Мало-помалу всё прокурил: сбережения, службу, дом. Переехал в Туземный город, а это у европейцев почитается самым последним падением. Дочка капитана пообносилась, чуть ли не голодала…

– Если он потерял с-службу, почему вы называете его «капитаном»?

– По старой памяти. Последнее время Благолепов плавал на паровом катеришке, катал публику по заливу. Дальше Токио не заплывал. Сам себе и капитан, и матрос, и кочегар. Един в трех лицах. Катерок сначала был его собственный, потом продал. За жалование служил, да за чаевые. Японцы охотно нанимали его, им вдвойне любопытно: покататься на чудо-лодке с трубой, да ещё чтоб гайдзин прислуживал. Всё, что зарабатывал, Благолепов тащил в притон. Пропащий был человек, а теперь вот и совсем пропал…

Всеволод Витальевич вынул из несгораемого шкафа несколько монет.

– Пять долларов ей на похороны, согласно установленному порядку. Расписку возьмите, не забудьте. – Повздыхав, вынул из кармана ещё два серебряных кружка. – А это так дайте, без расписки. Отпоёт покойника корабельный священник, я договорюсь. И скажите Благолеповой, чтоб, как похоронит, в Россию ехала, нечего ей тут делать. Неровен час закончит борделем. Билет до Владивостока выдадим, третьего класса. Ну, идите, идите. Поздравляю с началом консульской службы.

Перед тем, как выйти, Эраст Петрович не удержался, оглянулся на портрет фельдмаршала Сайго ещё раз. И снова ему почудился во взгляде героя некий message – то ли предостережение, то ли угроза.

Три вечных тайны:

Восход солнца, смерть луны,

Глаза героя.

Синяя кость не любит Барсука

Сэмуси с хрустом почесал горб и поднял руку в знак того, что ставки больше не принимаются. Игроки – их было семеро – откинулись на пятки, каждый старался выглядеть невозмутимым.

Трое на «чёт», четверо на «нечет», отметил Тануки и, хоть сам ничего не поставил, сжал кулаки от волнения.

Мясистая ладонь Сэмуси накрыла чёрный стаканчик, кости звонко защёлкали о бамбуковые стенки (волшебный звук!), и на стол проворно вылетели два кубика, красный и синий.

Красный почти сразу лёг четвёркой кверху, синий же укатился на самый край татами.

«Чёт!», подумал Тануки, и в следующий миг кость легла двойкой. Так и есть! А если б поставил на кон, подлый кубик повернулся бы единицей или тройкой. Невзлюбил он Тануки, это было уже многократно проверено.

Трое получили выигрыш, четверо полезли в кошельки за новыми монетами. Ни слова, ни восклицания. Древняя благородная игра предписывала абсолютное молчание.

Горбатый хозяин махнул служанке, чтоб подлила играющим сакэ. Девчонка, присев на корточки подле каждого, наполнила чарки. Покосилась на Сэмуси, увидела, что не смотрит, быстро подползла на коленках к Тануки, ему тоже налила, хоть и не положено.

Он, конечно, не поблагодарил и ещё нарочно отвернулся. С женщинами нужно держать себя строго, неприступно, от этого в них задор просыпается. Если б с игральными костями можно было управляться так же просто!

В свои восемнадцать лет Тануки уже знал, что перед ним мало какая устоит. То есть тут, конечно, нужно чувствовать, может женщина стать твоей или нет. Он это очень хорошо чувствовал, был у Тануки такой дар. Если шансов нет, он на женщину и не смотрел. Чего зря время тратить? Но если уж – по взгляду ли, по мельчайшему движению, по запаху – угадывалось, что шанс есть, Тануки действовал уверенно и без лишней суеты. Главное – знал про себя, что мужчина он видный, красивый, умеет внушать любовь.

На что ему, казалось бы, эта тощая служанка? Ведь не для забавы он здесь торчит, для важного дела. Можно сказать, вопрос жизни и смерти, а все ж не удержался. Как увидел девчонку, сразу понял – из моих, и, не задумываясь, повёл себя с нею по всей науке: лицо сделал надменным, взгляд страстным. Когда подходила ближе – отворачивался; когда была далеко – не сводил глаз. Женщины это сразу замечают. Она уж несколько раз и заговорить пыталась, но Тануки хранил загадочное молчание. Тут ни в коем случае нельзя раньше времени рот открывать.

Не то чтобы игра со служанкой так уж его занимала – скорее помогала скрасить ожидание. Опять же бесплатное сакэ, тоже неплохо.

В притоне у Сэмуси он торчал безвылазно со вчерашнего утра. Деньги, полученные от Гондзы, почти все продул, хотя ставил не чаще, чем раз в полтора часа. Проклятая синяя кость сожрала все монеты, осталось только две: маленькая золотая и большая серебряная, с драконом.

Со вчерашнего утра не ел, не спал, только пил сакэ. В животе ноет. Но хара может потерпеть. Хуже то, что голова стала кружиться – то ли от голода, то ли от сладковатого дыма, которым потягивало из угла, где лежали и сидели курильщики опиума; трое китайцев, красноволосый матрос с закрытыми глазами и блаженно разинутым ртом, двое рикш.

Иностранцы – акума с ними, пускай хоть сдохнут, но рикш было жалко. Оба из бывших самураев, это сразу видно. Таким трудней всего приспособиться к новой жизни. Теперь ведь не прежние времена, пенсий самураям больше не платят – изволь работать, как все. А если ничего не умеешь, только мечом махать? Так ведь и мечи у них, бедолаг, отобрали…

Тануки снова загадал – теперь на «нечет», и выпало! Два и пять!

Но стоило ему выставить серебряную иену, как кости опять подвели. Красная-то, как обычно, легла первой, на пятёрку. Уж как он умолял синюю: дай нечет, дай! Как же. Перевернулась тройкой. Предпоследняя монета пропала зазря.

Засопев от злости, Тануки подставил чарку, чтоб служанка плеснула сакэ, но вредная девка на сей раз налила всем кроме него – наверно, обиделась, что он на неё не смотрит.

В помещении было душно, игроки сидели голые по пояс, обмахивались веерами. Вот бы на плечо татуировку в виде змеи. Пускай не в три кольца, как у Оба-кэ, и не в пять, как у Гондзы – хотя бы в одно-единственное. Тогда скверная девка смотрела бы по-другому. Ничего, если он исправно выполнит то, что поручено, Гондза обещал не только огненно-красную змею на правом плече, но ещё и по хризантеме на коленки!

Потому-то ему и доверено важное задание, что на коже у Тануки пока нет ни одного украшения. Не успел заслужить. А с татуировкой его к горбуну не пустили бы. Для того к дверям и приставлены Фудо и Гундари, чтоб никто из чужих якудза не вошёл. Фудо и Гундари велят посетителям задрать рукава, осматривают спину и грудь. Если видят разрисованную кожу – сразу гонят в шею.

Сэмуси осторожный, добраться до него непросто. Дверь в его притон «Ракуэн» двойная: впускают по одному, потом первая дверь запирается каким-то хитрым механизмом; за внутренней дверью бдят Фудо и Гундари, два охранника, названные в честь грозных будд, что стерегут Врата Неба. Уж до чего небесные будды ужасны – с выпученными глазами, с языками пламени вместо волос, а эта парочка будет пострашней. Оба окинавцы, ловкачи убивать голыми руками.

В зале ещё четверо охранников, но про них думать нечего. Задача у Тануки ясная: только своих внутрь впустить, а дальше и без него управятся.

Храбрый Гондза получил своё прозвище в честь Гондзы-Копьеносца из знаменитого кукольного спектакля – очень уж здорово дерётся бамбуковой палкой. Данкити тоже недаром заслужил кличку Кусари, «Цепь». Он своей цепью может горлышко у стеклянной бутылки отбить, а бутылка даже не шелохнётся. Ещё есть Обакэ-Призрак, мастер нунтяку, и Рю-Дракон, бывший сумотори весом в пятьдесят каммэ[2]. Этому никакого оружия не нужно.

У Тануки тоже ничего при себе нет. Во-первых, с оружием его сюда не пустили бы. А во-вторых, он и руками-ногами много чего может. Это только с виду он безобидный – невысокий, круглый, как барсучок (отсюда и прозвище[3]). А между тем, с восьмилетнего возраста постигал славное искусство дзюдзюцу, к которому со временем присовокупил окинавскую науку драться ногами. Любого одолеет – конечно, кроме Рю, которого с места и гайдзинской паровой курумой не сдвинешь.

План, придуманный многоумным Гондзой, поначалу казался совсем простым.

Зайти в притон, вроде как поиграть. Дождаться, пока Фудо или Гундари, неважно кто именно, отойдёт по нужде или ещё зачем-нибудь. Тогда подлететь к тому, который остался у двери, нанести хороший удар, отодвинуть засов, крикнуть условленным образом и не дать себя убить в те несколько секунд, пока ворвутся Гондза и остальные.

Редко когда новичку достаётся первое задание столь высокой сложности и ответственности. По-хорошему Барсуку полагалось бы ещё годика три-четыре в учениках походить, больно молод он для полноправного бойца. Но времена нынче такие, что строго держаться прежних обычаев стало невозможно. Удача отвернулась от Тёбэй-гуми, старейшей и славнейшей из всех японских банд.

Кто не слышал об основателе клана великом Тёбэе, предводителе эдоских разбойников, который защищал горожан от самурайских бесчинств? Жизнь и смерть благородного якудзы описана в пьесах Кабуки, изображена на гравюрах укиёэ. Коварный самурай Мидзуно обманом заманил героя к себе в дом, безоружного и одинокого. Но якудза голыми руками расправился со всей сворой врагов, оставил в живых только подлого Мидзуно. И сказал ему: «Если б я ушёл из твоей ловушки живым, люди подумали бы, что Тёбэй слишком трясётся за свою жизнь. Убей меня, вот моя грудь». И дрожащий от страха Мидзуно пронзил его копьём. Можно ли вообразить себе более возвышенную смерть?

К Тёбэй-гуми принадлежали и отец, и дед Тануки. С малолетства он мечтал, как вырастет, вступит в банду и сделает в ней большую и почтенную карьеру. Будет сначала учеником, потом бойцом, потом выслужится в маленькие командиры вакасю, затем в большие командиры вакагасира, а годам к сорока, если доживёт, станет самим оябуном, повелителем жизни и смерти полусотни храбрецов, и о его подвигах тоже станут сочинять пьесы для Кабуки и кукольного театра Бунраку.

Но за последний год от клана почти ничего не осталось. Вражда между двумя ветвями якудза длится не одно столетие. Тэкия, к которым относилась Тёбэй-гуми, опекали мелочную торговлю: защищали лоточников и коробейников от властей и всякого ворья, а за это получали предписанную обычаем благодарность. Бакуто же кормились за счёт азартных игр. Эти кровососы и обманщики нигде надолго не задерживались, перелетали с места на место, оставляя за собой разорённые семьи, слезы и кровь.

Как хорошо обустроился Тёбэй-гуми в новом городе Йокогама, где торговля так и била ключом! Но явились хищные бакуто, нацелились на чужую территорию. И до чего оказались ловки! Горбатый хозяин «Ракуэна» действовал не напрямую, когда два клана сходятся в честной схватке и рубятся мечами до победы. Сэмуси оказался мастером по устройству подлых ловушек. Донёс властям на оябуна, потом вызвал бойцов Тёбэй-гуми на бой, а там ждала полицейская засада. Уцелевших вылавливал поодиночке, изобретательно и терпеливо. В считанные месяцы банда потеряла девять десятых своего состава. Поговаривали, что у горбуна имеются высокие покровители, что полицейское начальство – неслыханный позор! – состоит у него на жаловании.

Вот так и вышло, что Тануки в восемнадцать лет, много раньше положенного срока, вышел из учеников в полноправные члены Тёбэй-гуми. Правда, бойцов в клане на сегодняшний день оставалось всего пятеро: новый оябун Гондза, Данкити со своей цепью, Обакэ с нунтяку, человек-гора Рю и он, Тануки.

Чтобы держать под присмотром всю городскую уличную торговлю – мало. Чтобы поквитаться с горбуном – достаточно.

И вот Барсук, изнемогая от усталости и напряжения, второй день ждал, чтобы у двери остался один охранник. С двумя ему было не справиться, это он хорошо понимал. И с одним-то – только если сзади подбежать.

Фудо и Гундари несколько раз отходили – поспать, поесть, отдохнуть, но отлучившегося немедленно заменял кто-нибудь из дежуривших в игорном зале. Тануки сидел час, десять часов, двадцать, тридцать, и всё впустую.

Вчера вечером ненадолго вышел, завернул за угол, где в старом сарае прятались остальные. Объяснил, из-за чего проволочка.

Гондза сказал: иди и жди. Рано или поздно у двери останется один. Дал ещё десять иен – на проигрыш.

Утром Тануки выходил снова. Товарищи, конечно, тоже устали, но их решимость отомстить не ослабела. Гондза дал ещё пять монет, сказал: больше нету.

Теперь время было уже к вечеру, вход в «Ракуэн» охранялся всё так же бдительно, а между тем у Барсука оставалась одна, последняя иена.

Неужто придётся уйти, не выполнив задание? Какой стыд! Лучше умереть! Броситься на обоих страшилищ, и будь что будет!

Сэмуси почесал потную грудь, похожую на пузатый бочонок, ткнул в Тануки пальцем:

– Эй, парень, ты что, навечно тут поселился? Сидишь-сидишь, а играешь мало. Или играй, или проваливай. У тебя деньги-то есть?

Барсук кивнул и достал золотую монету.

– Ну так ставь!

Сглотнув, Тануки положил иену слева от черты, где ставили на «нечет». Передумал, переложил на «чёт». Снова передумал, хотел переменить, но было уже поздно – Сэмуси поднял ладонь.

Загремели кости в стаканчике. Красная упала двойкой. Синяя покатилась по татами полукругом, легла тройкой.

Тануки закусил губу, чтобы не взвыть от отчаяния. Жизнь заканчивалась, погубленная злобным шестигранным кубиком. Заканчивалась впустую, бездарно.

Конечно, он попробует одолеть охранников. Тихонечко, понурив голову, подойдёт к двери. Первым ударит длиннорукого Фудо – тот сильней и опасней. Если повезёт попасть в точку минэ на подбородке и выбить челюсть, Фудо станет не до драки. Но Гундари врасплох уже не застанешь, а это значит, что Тануки пропадёт зря. Дверей ему не открыть, Гондзу не впустить…

Барсук с завистью посмотрел на курильщиков. Дрыхнут себе, и всё им нипочём. Лежать бы так, уставившись в потолок с бессмысленной улыбкой, чтобы изо рта свисала ниточка слюны, а пальцы лениво разминали пахучий белый шарик…

Он вздохнул, решительно поднялся.

Вдруг Гундари открыл маленькое окошко, вырезанное в двери. Выглянул в него, спросил: «Кто?».

В зал по очереди вошли трое. Первым – стриженный и одетый по-иностранному японец. Он брезгливо морщился, пока охранники его ощупывали, по сторонам не смотрел. Потом вошла белая женщина, а может девка – у них ведь не поймёшь, сколько им лет, двадцать или сорок. Жуткая уродина: ножищи и ручищи большие, волосы противного жёлтого цвета, а нос, как вороний клюв. Тануки её вчера здесь уже видел.

Гундари обшарил желтоволосую, а Фудо тем временем обыскивал третьего из вошедших, пожилого гайдзина непомерного роста. Тот с любопытством осматривал притон: игроков, курильщиков, низкую стойку с чарками и кувшинчиками. Если б не рост, гайдзин был бы похож на человека: волосы нормальные, чёрные, на висках почтенная седина.

Но когда дылда подошёл ближе, стало видно, что он тоже урод. Глаза у гайдзина оказались неестественного цвета, такого же, как гнусная кость, погубившая несчастного Барсука.

Нет, не ты её —

Она тебя швыряет,

Игральная кость.

Синяя кость любит гайдзина

В доме у капитана Благолепова было нехорошо. И дело даже не в том, что на столе лежал покойник в стареньком латаном кителе и с медными пятаками в глазницах (с собой он их из России привёз, что ли, специально на этот случай?). Всё в этом ветхом жилище пропахло бедностью и застарелым, оплесневевшим несчастьем.

Эраст Петрович страдальчески оглядел тёмную комнату: лопнувшие соломенные циновки на полу, из мебели лишь уже помянутый некрашеный стол, два колченогих стула, кривой шкаф, этажерка с единственной книжкой или, может, альбомом. У иконы в углу горела тонюсенькая свечка, какие на Руси стоят пять штук грошик. Больнее всего было смотреть на жалкие попытки придать этой конуре хоть сколько-то уюта: вышитая салфеточка на этажерке, сиротские занавески, абажур из плотной жёлтой бумаги.

Под стать жилищу была и девица Благолепова, Софья Диогеновна. Говорила тихонечко, почти шёпотом. Шмыгала покрасневшим носом, куталась в выцветший платок и, похоже, готовилась всерьёз и надолго залиться слезами.

Чтоб не спровоцировать скорбеизлияние, Фандорин держался печально, но строго, как подобало вице-консулу при исполнении служебных обязанностей. Девицу ему было ужасно жалко, но женских слез титулярный советник боялся и не любил. С соболезнованиями по причине неопытности получилось не очень.

– П-позвольте со своей стороны, то есть, собственно, со с-стороны Российского государства, которое я здесь представляю… То есть, конечно, не я, а господин к-консул… – понёс невнятицу Эраст Петрович, волнуясь и оттого заикаясь больше обычного.

Софья Диогеновна, услышав про государство, испуганно вытаращила блекло-голубые глаза, закусила край платка. Фандорин сбился и умолк.

Хорошо, выручил Сирота. Ему, похоже, подобная миссия была не внове.

– Всеволод Витальевич Доронин просил передать вам свои глубокие соболезнования, – сказал письмоводитель, церемонно поклонившись. – Господин вице-консул подпишет необходимые бумаги, а также вручит вам денежную субсидию.

Две сироты, пронёсся в голове у титулярного советника дурацкий каламбур, совершенно неуместный при столь печальных обстоятельствах. Спохватившись, Фандорин вручил девице пять казённых монет и две личных доронинских, к которым, слегка покраснев, присовокупил ещё горсть своих собственных.

Манёвр был правильный. Софья Диогеновна всхлипывать перестала, сложила мексиканское серебро в ладошку, быстро пересчитала и тоже низко поклонилась, показав затылок с уложенной кренделем косой:

– Благодарствуйте, что не оставили попечением круглую сироту.

Волосы у неё были густые, красивого золотисто-пшеничного оттенка. Пожалуй, Благолепова могла бы быть недурна, если б не мучнистый цвет кожи и не глуповато-испуганное выражение глаз.

Сирота подавал чиновнику какие-то знаки: сложил щепотью пальцы и водил ими по воздуху. А, это он про расписку.

Эраст Петрович пожал плечами – мол, неудобно, после. Но японец сам подсунул листок и барышня медленно расписалась карандашом, поставив кудрявую завитушку.

Сирота сел к столу, достал бумагу, переносную чернильницу. Приготовился выписывать свидетельство о смерти.

– По какой причине и при каких обстоятельствах произошла кончина? – деловито спросил он.

Лицо Софьи Диогеновны сразу же расплылось в плачущей гримасе.

– Папенька пришли утром, часу в седьмом. Говорит, нехорошо мне, Сонюшка. Что-то грудь ломит…

– Утром? – переспросил Фандорин. – У него что, была ночная работа?

Не рад был, что спросил. Слезы хлынули из глаз Благолеповой ручьями.

– Не-ет, – завыла она. – В «Ракуэне» всю ночь сидел. Это заведение такое, вроде кабака. Только у нас в кабаках водку пьют, а у них дурную траву курят. Я в полночь ходила туда, упрашивала: «Тятенька, пойдёмте домой. Ведь всё опять прокурите, а у нас за квартиру не плочено, и масло для лампы кончилось». Не пошёл, прогнал. Чуть не прибил… А как утром притащился, в кармане уже ничего не было, пусто… Я ему чаю даю. Он стакан выпил. Потом вдруг посмотрел на меня и говорит, тихо так: «Всё, Соня, помираю я. Ты прости меня, дочка». И головой в стол. Я давай его трясти, а он мёртвый. Смотрит вбок, рот раскрыл…

На этом печальный рассказ прервался, заглушённый рыданиями.

– Обстоятельства понятны, – важно объявил Сирота. – Пишем: «Скоропостижная кончина вследствие естественных причин»?

Фандорин кивнул, перевёл взгляд с плачущей девицы на покойника. Что за странная судьба! Умереть на краю света от лихого китайского зелья…

Письмоводитель скрипел пером по бумаге, Софья Диогеновна плакала, вице-консул мрачно смотрел в потолок. Потолок был необычный, обшитый досками. Стены тоже. Будто в ящике находишься. Или в бочке.

От нечего делать Эраст Петрович подошёл, потрогал шершавую поверхность рукой.

– Это папенька саморучно обшивал, – гнусавым голосом объяснила Благолепова. – Чтоб как в кубрике. Он когда юнгой плавал, корабли ещё сплошь деревянные были. Однажды посмотрел на стенку и вдруг как рукой замашет, как закричит: «Имя – судьба смертного, и никуда от неё не денешься! Как назвали, так всю жизнь и проживёшь. Уж я ль не трепыхался? Из семинарии в море сбежал, по каким только морям не плавал, а доживаю всё одно Диогеном – в бочке».

И, растрогавшись от воспоминания, залилась слезами пуще прежнего. Титулярный советник, морщась от сострадания, протянул Софье Диогеновне свой платок – её собственный было впору выжимать.

– Спасибо вам, добрый человек, – всхлипнула она, сморкаясь в тонкий батист. – А только ещё больше, во веки веков была вам благодарна, если б помогли имущество моё вызволить.

– Какое имущество?

– Японец, кому папенька катер продали, не до конца деньги выплатил. Сразу все не дал, сказал: «До смерти укуришься». Частями отсчитывал, и ещё семьдесят пять иен за ним осталось. Шутка ли! Бумаги меж ними не было, у японцев не заведено, так я в опасении, что не отдаст мне горбун, обманет сироту.

– Почему г-горбун?

– Так горбатый он. И спереди у него горб, и сзади. Сущий монстра и разбойник. Боюсь я его. Сходили бы со мной, господин чиновник, как вы есть дипломат от нашего великого отечества, а? Уж я бы за вас так Бога молила!

– Консульство не занимается взиманием долгов, – быстро сказал Сирота. – Не положено.

– Я мог бы в частном п-порядке, – предложил жалостливый вице-консул. – Как найти этого человека?

– Тут недалеко, за речкой. – Девица сразу перестала плакать, смотрела на Фандорина с надеждой. – «Ракуэн» называется, это по-ихнему «Райский сад». Папенька на тамошнего хозяина работал. Его Сэмуси зовут, Горбун. Что папенька в море зарабатывал, всё этому кровососу отдавал, за зелье.

Сирота нахмурился:

– «Ракуэн»? Знаю. Совсем скверное заведение. Там бакуто (это такие очень плохие люди) играют в кости, там продают китайский опиум. Стыдно, конечно, – извиняющимся тоном добавил он, – но Япония не виновата. Йокогама – открытый порт, здесь свои порядки. Однако дипломату появляться в «Ракуэне» никак нельзя. Может произойти Инцидент.

Последнее слово было произнесено с особенным нажимом, письмоводитель даже поднял палец. Эрасту Петровичу попадать в Инцидент, да ещё в первый же день дипломатической службы, не хотелось, но разве можно оставить беззащитную девушку в беде? Опять же на опиумокурильню посмотреть интересно.

– Устав консульской службы предписывает помогать соотечественникам, оказавшимся в крайности, – строго сказал Фандорин.

С уставом письмоводитель спорить не посмел. Вздохнул и смирился.

* * *

В притон отправились пешком. Эраст Петрович принципиально отказался ехать на рикше из консульства к Благолеповой, не поддался и теперь.

Всё в туземном квартале молодому человеку было в диковину: и хлипкие, на живую доску сколоченные лачуги, и бумажные фонарики на столбах, и незнакомые запахи. Японцы показались чиновнику чрезвычайно некрасивыми. Низкорослые, щуплые, с грубыми лицами, ходят как-то суетливо, вжав голову в плечи. Особенно огорчили женщины. Вместо чудесных ярких кимоно, какие Фандорин видел на картинках, японки носили какие-то блеклые бесформенные тряпки. Мелко-мелко переступали чудовищно косолапыми ногами, а ещё у них были совершенно чёрные зубы! Это жуткое открытие Эраст Петрович сделал, когда увидел на углу двух болтающих кумушек. Они посекундно кланялись друг другу и широко улыбались, похожие на двух маленьких чернозубых ведьм.

И все же титулярному советнику нравилось здесь гораздо больше, чем на чинном Банде. Вот она, истинная Япония! Пусть неказиста, но и здесь есть свои достоинства, стал делать первые выводы Эраст Петрович. Невзирая на бедность, всюду чистота. Это раз. Простолюдины чрезвычайно вежливы и в них не чувствуется приниженности. Это два. Третьего аргумента в пользу Японии Фандорин пока придумать не смог и отложил дальнейшие умозаключения на будущее.

– За Ивовым мостом начинается стыдный квартал, – показал Сирота на изогнутый деревянный мост. – Чайные дома, пивные для моряков. И «Ракуэн» тоже там. Вон, видите? Напротив шеста с головой.

Ступив на мост, Эраст Петрович посмотрел в указанном направлении и замер. На высоком шесте торчала женская голова со сложно уложенной причёской. Молодой человек хотел поскорей отвернуться, но чуть задержал взгляд, а потом уже не смог оторваться. Мёртвое лицо было пугающе, волшебно прекрасно.

– Это женщина по имени О-Кику, – объяснил письмоводитель. – Она была самой лучшей куртизанкой в заведении «Хризантема» – вот этом, с красными фонариками у входа. О-Кику влюбилась в одного из клиентов, актёра Кабуки. Но он охладел к ней, и тогда она отравила его крысиным ядом. Сама тоже отравилась, но её вырвало, и яд не подействовал. Преступнице промыли желудок и потом отрубили голову. Перед казнью она сочинила красивое хокку, трехстишье. Сейчас переведу…

Сирота закрыл глаза, сосредоточился и нараспев продекламировал:

Ночью ураган,

На рассвете тишина.

То был сон цветка.

И объяснил:

– «Цветок» – это она сама, потому что «кику» значит «хризантема». «Ураган» – это её страсть, «тишина» – это предстоящая казнь, а «сон» – человеческая жизнь… Судья повелел держать голову перед входом в чайный дом в течение одной недели – в назидание другим куртизанкам и в наказание хозяйке. Мало кому из клиентов понравится такая вывеска.

Фандорин был впечатлен и рассказанной историей, и японским правосудием, а более всего удивительным стихотворением. Софья Диогеновна же осталась безучастной. Она перекрестилась на отрубленную голову без чрезмерного испуга – должно быть, за годы жизни в Японии привыкла к особенностям туземного правосудия. Гораздо больше барышню занимало скверное заведение «Ракуэн» – Благолепова смотрела на крепкую дубовую дверь расширенными от страха глазами.

– Вам нечего бояться, сударыня, – успокоил её Эраст Петрович и хотел войти, но Сирота подскочил первым.

– Нет-нет, – заявил он с самым решительным видом. – Это моя обязанность.

Постучал и шагнул в тёмный проход, который Фандорин мысленно окрестил «предбанником». Дверь немедленно захлопнулась, очевидно, приведённая в действие невидимой пружиной.

– Это у них порядок такой. По одному впускают, – объяснила Благолепова.

Дверь снова открылась, вроде как сама по себе, и Фандорин пропустил даму вперёд.

Софья Диогеновна пролепетала:

– Мерси вам, – и исчезла в предбаннике.

Наконец, настал черёд титулярного советника.

Секунд пять он стоял в полнейшей темноте, потом впереди открылась ещё одна дверь, и оттуда пахнуло потом, табаком и ещё каким-то странным сладковатым ароматом. «Опиум», догадался Эраст Петрович, принюхиваясь.

Невысокий, кряжистый молодец (рожа хищная, на лбу повязка с какими-то каракулями) стал хлопать чиновника по бокам, щупать под мышками. Второй, точно такого же вида, бесцеремонно обыскивал Софью Диогеновну.

Фандорин вспыхнул, готовый немедленно положить конец этой неслыханной дерзости, но Благолепова быстро сказала:

– Это ничего, я привыкшая. Иначе у них нельзя, больно много лихих людей ходит. – И прибавила что-то по-японски, судя по тону успокаивающее.

Сироту уже пропустили – он стоял чуть в стороне и всем своим видом изображал неодобрение.

Чиновнику же было интересно.

На первый взгляд японский вертеп здорово напоминал хитровский кабак наихудшего сорта – из тех, где собираются воры и фартовые. Только на Хитровке сильно грязней и пол весь заплёван, а здесь, прежде чем ступить на устланное циновками пространство, пришлось снять обувь.

Софья Диогеновна ужасно смутилась, и Фандорин не сразу понял, отчего. Потом заметил – у бедной девицы нет чулок, и деликатно отвёл глаза.

– Ну, который здесь ваш должник? – бодро спросил он, озираясь.

Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. В дальнем углу, на тюфяках лежали и сидели какие-то неподвижные фигуры. Нет, одна шевельнулась: тощий китаец с длинной косой подул на фитиль диковинной лампы, что стояла подле него; пошевелил иголкой маленький белый шарик, подогреваемый на огне; сунул шарик в отверстие длинной трубки и затянулся. Несколько мгновений качал головой, потом откинулся на валик, затянулся снова.

Посередине помещения, у стола с крохотными ножками, сидело с полдюжины игроков. Ещё несколько человек не играли, а наблюдали – всё точь-в-точь, как в каком-нибудь «Лихаче» или «Полуштофе».

Хозяина Фандорин опознал без подсказки. Полуголый мужчина с неестественно раздутой верхней частью туловища тряс какой-то стаканчик, потом выбросил на стол два кубика. Ну, понятно – режутся в кости. Удивительно было то, что результат игры не вызвал у сидящих вокруг стола никаких эмоций. У нас выигравшие разразились бы радостными матюгами, а проигравшие – тоже матюгами, но свирепыми. Эти же молча разобрали деньги, большая часть которых досталась горбуну, и принялись потягивать из чашечек какую-то мутноватую жидкость.

Воспользовавшись перерывом, Софья Диогеновна подошла к хозяину и, униженно кланяясь, стала его о чем-то просить. Горбун слушал хмуро. Один раз протянул: «Хэ-э-э» – будто удивился чему-то (Эраст Петрович догадался, что это реакция на сообщение о смерти капитана). Дослушав, мотнул головой, буркнул: «Нани-о иттэрунда!» – и ещё несколько коротких, рокочущих фраз.

Благолепова тихо заплакала.

– Что? Отказывается? – спросил Фандорин, тронув барышню за рукав. Та кивнула.

– Этот человек говорит, что сполна расплатился с капитаном. Тот прокурил катер от трубы до якоря, – перевёл Сирота.

– Врёт он! – воскликнула Софья Диогеновна. – Не мог папаша все деньги прокурить! Сам мне говорил, что ещё семьдесят пять иен осталось!

Хозяин махнул рукой, сказал Фандорину на ужасающем английском:

– Want play? Want puh-puh? No want play, no want puh-puh – go-go [4].

Сирота прошептал, беспокойно оглядываясь на мускулистых парней с белыми повязками на лбу, медленно приближавшихся к столу с разных концов зала:

– Ничего не сделаешь. Расписки нет – доказать нельзя. Нужно уходить, не то может получиться Инцидент.

Софья Диогеновна тихо, безутешно плакала. Фандоринский батистовый платок уже весь вымок, и она достала свой прежний, малость подсохший.

– А что это за игра? – с любопытством спросил Эраст Петрович. – Т-трудная?

– Нет, самая простая. Называется «Тёка-ханка», то есть «Чётное или нечётное». Если кладёшь деньги слева от вон той черты, значит, ставишь на чётное. Если справа – на нечётное. – Письмоводитель говорил нервно, скороговоркой, при этом двумя пальцами легонько тянул вице-консула к выходу. – Право же, пойдёмте. Это совсем-совсем нехорошее место.

– Ну-ка, и я попробую. Кажется, иена по нынешнему курсу равна двум рублям?

Эраст Петрович неловко опустился на корточки, достал портмоне и отсчитал пятнадцать «красненьких». Получилось как раз семьдесят пять иен. Ставку чиновник положил слева от черты.

Хозяина вид десятирублевых кредиток с портретом бородатого Михаила Фёдоровича не удивил – очевидно, русские были в «Ракуэне» не столь уж редкими гостями. Удивился горбун величине ставки, ибо никто из прочих игроков не выложил на стол больше пяти иен.

Стало очень тихо. Зеваки подобрались ближе, над ними нависли белоповязочные охранники, так напугавшие осторожного Сироту. Круглолицый крепенький японец с вощёной косичкой на бритой макушке, двинувшийся было к выходу, тоже заинтересовался. Передумал уходить, замер на месте.

Стаканчик закачался в крепкой лапе горбуна, кости защёлкали о тонкие стенки – взмах, и по столу покатились два кубика. Красный несколько раз перевернулся и замер пятёркой кверху. Синий доскакал чуть не до самого края и остановился прямо напротив Эраста Петровича, повернувшись тройкой.

Над столом прокатился вздох.

– Я выиграл? – спросил Эраст Петрович у Сироты.

– Да! – прошептал тот. Глаза письмоводителя горели восторгом.

– Ну так скажите ему, что с него семьдесят пять иен. Пускай отдаст г-госпоже Благолеповой.

Эраст Петрович хотел встать, но хозяин схватил его за руку.

– No! Must play three! Rule[5]!

– Это он говорит, что по правилам заведения нужно поставить не меньше трех раз, – перевёл побледневший Сирота, хотя Фандорин и без него понял смысл сказанного.

Письмоводитель, кажется, попытался спорить, но хозяин, высыпавший было на стол груду иен, стал придвигать их обратно к себе. Было ясно, что без повторной игры денег он не отдаст.

– Оставьте, – пожал плечами Эраст Петрович. – Хочет – сыграем. Ему же хуже.

Снова защёлкали кости в стаканчике. Теперь у стола собрались все, кто был в зале – кроме безучастных курильщиков да двух придверных охранников, но и те приподнялись на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть поверх согнутых спин.

Скучал лишь титулярный советник. Он знал, что по таинственной прихоти судьбы всегда выигрывает в любые азартные игры, даже те, правила которых ему мало известны. Так что же беспокоиться из-за глупого «чета-нечета»? Другой на его месте с этаким редкостным талантом давно бы сделался миллионщиком или, подобно пушкинскому Германну, сошёл с ума, не вынеся мистической прихотливости Фортуны. Фандорин же взял себе за правило с доверием относиться к чудесам и не пытаться втиснуть их в колодки человеческой логики. Раз иногда случаются чудеса – спасибо Тебе, Господи, а смотреть дарёному коню в зубы – дурной тон.

Эраст Петрович едва взглянул на стол, когда кости были брошены во второй раз. Опять синяя оказалась медлительнее красной.

Публика утратила сдержанность, послышались восклицания.

– Они говорят: «Синяя кость полюбила гайдзина!», – крикнул в ухо титулярному советнику раскрасневшийся Сирота, сгребая кучу белых и жёлтых монет.

– Сударыня, вот деньги вашего отца. – Фандорин отодвинул в сторону кучку, проигранную хозяином во время предыдущей игры.

– Дамарэ! – рявкнул горбатый на зрителей.

Его вид был страшен. Глаза налились кровью, кадык дрожал, бугристая грудь тяжело вздымалась.

Служанка волокла по полу позвякивающий мешок. Дрожащими руками хозяин развязал тесёмки и начал быстро выкладывать на стол столбики из монет, в каждом по десять штук.

Будет отыгрываться, понял Эраст Петрович и подавил зевок.

Один из громил, стороживших вход, не выдержал – подался к столу, почти сплошь заставленному тускло поблёскивающими серебряными столбиками.

На сей раз горбатый тряс стаканчиком не меньше минуты – никак не мог решиться. Все заворожённо смотрели на его руки, лишь Фандорин, твёрдо уверенный в нерушимости своей игроцкой удачи, глазел по сторонам.

Именно поэтому он увидел, как круглолицый японец потихоньку пятится к выходу. Что это он так скрытно-то? Не заплатил по счёту? Или стащил что-нибудь?

Кости ударились о дерево, все наклонились над столом, толкаясь плечами, а Фандорин с любопытством наблюдал за коротышкой.

Тот повёл себя поразительным образом. Допятившись до охранника, который хоть и остался у двери, но был всецело сосредоточен на игре, круглолицый коротким, фантастически быстрым движением ударил его ладонью по шее. Детина без звука рухнул на пол, а воришка (если это был воришка) был таков: бесшумно отодвинул засов и выскользнул наружу.

Эраст Петрович только головой покачал, впечатленный подобной ловкостью, и повернулся к столу. На что же он поставил? Кажется, на чёт.

Красная фишка остановилась на двойке, синяя ещё катилась. В следующую секунду взревела дюжина глоток – так оглушительно, что у титулярного советника заложило уши.

Сирота колотил начальника по спине, кричал что-то нечленораздельное. Софья Диогеновна смотрела на Фандорина лучистыми от счастья глазами.

Синяя кость лежала, чернея шестью жирными точками.

Отчего любит

Лишь тех, кто к ней холоден,

Игральная кость?

Флаг великой державы

Раздвинув остальных, Сирота принялся ссыпать серебро обратно в мешок. Комнату наполнил меланхоличный звон, но эта музыка продолжалась недолго.

Раздался яростный вопль, исторгнутый сразу несколькими глотками, и в зал ворвалась целая орава туземцев весьма устрашающего вида.

Первым вбежал горбоносый усач со свирепо ощеренным ртом, в руках у него была длинная бамбуковая палка. За ним, столкнувшись в проёме плечами, влетели ещё двое – один со свистом рассекал воздух железной цепью, другой держал странное приспособление: деревяшку, к которой на шнуре была приделана ещё одна такая же. Следом ввалился громила такого роста и такой стати, что впору в Москве на ярмарке показывать – Эраст Петрович и не подозревал, что в мелкотравчатой японской нации встречаются подобные экземпляры. Последним же вкатился давешний коротышка, так что его странное поведение разъяснилось.

Одна шайка что-то не поделила с другой, понял Эраст Петрович. Всё в точности, как у нас. Только наши головорезы обуви не снимают.

Последнее наблюдение было вызвано тем, что нападавшие, прежде чем ступить на циновки, скинули свои деревянные сандалии. И пошла такая потасовка, какой Фандорину в своей жизни видеть ещё не доводилось, хоть, невзирая на молодые лета, титулярному советнику уже случалось побывать в кровавых переделках.

В этой неприятной ситуации Эраст Петрович поступил разумно и хладнокровно: подхватил на руки сомлевшую от ужаса Софью Диогеновну, оттащил в дальний угол и прикрыл собою. Рядом немедленно оказался Сирота, в панике повторявший непонятное слово: «Якудза, якудза!»

– Что вы говорите? – переспросил Фандорин, наблюдая за ходом баталии.

– Бандиты! Я предупреждал! Будет Инцидент! Ах, это Инцидент!

И тут письмоводитель был совершенно прав – инцидент наметился нешуточный.

Игроки и зеваки кинулись врассыпную. Сначала жались к стенам, потом, пользуясь тем, что у двери никого нет, один за другим уносили ноги. Последовать их благоразумному примеру Фандорин не мог – не бросать же было барышню, а дисциплинированный Сирота явно не собирался покидать начальника. Письмоводитель даже пытался, в свою очередь, заслонить дипломата собою, но Эраст Петрович отодвинул японца в сторону – мешал смотреть.

Молодым человеком быстро овладело возбуждение, охватывающее всякое существо мужского пола при виде драки, даже если тебя она не касается и вообще ты человек мирный. Дыхание учащается, кровь бежит вдвое быстрей, сами собой сжимаются кулаки, и вопреки рассудку, вопреки инстинкту самосохранения, хочется кинуться в кучу-малу, чтоб налево и направо раздавать слепые, азартные удары.

Правда, в этой драке слепых ударов было немного. Пожалуй что и вовсе не было. Бранных слов дерущиеся не выкрикивали, лишь крякали да яростно взвизгивали.

У нападавших за предводителя, похоже, был усач с палкой. Он первым кинулся в бой и очень ловко смазал концом по уху уцелевшего привратника – вроде бы слегка, но тот упал навзничь и больше не встал. Двое, что следовали за усатым, принялись размахивать один цепью, другой деревяшкой, и уложили троих белолобых охранников.

Но сражение на этом не закончилось – какой там.

В отличие от неистового усача Горбун на рожон лезть не стал. Он держался за спинами своих людей, выкрикивая приказания. Откуда-то из задних комнат выбегали новые бойцы, и нападавшим тоже пришлось несладко.

Воинство Горбуна было вооружено длинными кинжалами (а может быть, короткими мечами – Эраст Петрович затруднился бы в точной дефиниции этих клинков длиной дюймов в пятнадцать-двадцать) и владело своим оружием довольно ловко. Казалось бы, что бамбук или деревяшка против стали, не говоря уж о голых руках, которыми дрались великан и коротышка, но все же чаша весов явно склонялась не в пользу «Ракуэна».

Круглолицый махал не только руками, но и ногами, умудряясь попадать пяткой кому в лоб, кому в подбородок. Его слоноподобный товарищ поступал величественней и проще: с поразительной для таких габаритов прыткостью хватал противника за сжимавшее кинжал запястье и рывком швырял на пол, а то и об стену. Его окорокообразные ручищи, сплошь покрытые цветной татуировкой, обладали поистине нечеловеческой силой.

Безучастными к побоищу оставались лишь обеспамятевшая девица Благолепова да блаженствующие опиоманы, хотя по временам до тюфяков долетали брызги крови, выметнувшейся из рассечённой артерии. Один раз на дремлющего китайца обрушилась очередная жертва богатыря-человекометателя, но временный гость райских кущ лишь мечтательно улыбнулся.

Белые повязки пятились к стойке, теряя бойцов. Кто лежал с пробитой головой, кто стонал, обхватив сломанную руку, но и налётчики понесли потери. Напоролся грудью на клинок виртуоз хитрой деревяшки. Пал цепеносец, пронзённый сразу с двух сторон. Круглолицый прыгун был жив, но получил крепкий удар эфесом в висок и сидел на полу, тупо мотая полуобритой башкой.

Зато Горбун был зажат в угол, и к нему подбирались двое самых опасных врагов – татуированный исполин и горбоносый усач.

Хозяин упёрся горбом в стойку, с неожиданной ловкостью перевернулся и оказался по ту сторону прилавка. Только вряд ли это могло его спасти.

Главарь налётчиков шагнул вперёд и завертел в воздухе свистящие восьмёрки своим орудием, едва касаясь его кончиками пальцев.

Горбун поднял руку. В ней посверкивал шестизарядный револьвер.

– Давно бы так, – заметил Эраст Петрович помощнику. – Мог бы сообразить и п-пораньше.

На лице усатого разбойника возникло такое изумление, будто он никогда прежде не видел огнестрельного оружия. Рука с палкой взметнулась кверху, но выстрел прозвучал раньше. Пуля попала бандиту в переносицу и сбила его с ног. Из чёрной дырки медленно, словно нехотя, засочилась кровь. На лице убитого так и застыла ошеломлённая гримаса.

Последний из нападавших тоже был ошарашен. Его пухлая нижняя губа отвисла, заплывшие жиром глазки часто-часто моргали.

Горбун выкрикнул какую-то команду. С пола, покачиваясь, поднялся один из охранников. Потом второй, третий, четвёртый.

Они крепко взяли гиганта за руки, но он легонько, почти небрежно шевельнул плечами, и белые повязки отлетели в стороны. Тогда хозяин преспокойно разрядил детине в грудь остальные пять патронов. Тот только дёргался, когда пули вонзались в его огромное тело. Немного пошатался, весь окутанный пороховым дымом, и осел на циновки.

– Не меньше полудюжины т-трупов, – подвёл Эраст Петрович итоги сражения. – Нужно вызвать п-полицию.

– Нужно скорей уходить, – возразил Сирота. – Какой ужасный Инцидент! Русский вице-консул на месте бандитского побоища. Ах, какой подлый человек этот Сэмуси!

– Почему? – удивился Фандорин. – Ведь он защищал свою жизнь и своё заведение. Иначе его убили бы.

– Вы не понимаете! Настоящие якудза не признают пороха! Они убивают только холодным оружием или голыми руками! Какой позор! Куда катится Япония! Идёмте же!

От пальбы Софья Диогеновна пришла в себя и села, подобрав ноги. Письмоводитель помог ей подняться и потащил к выходу.

Чиновник шёл следом, но всё оглядывался. Он видел, как охранники оттаскивают за стойку мёртвых, уносят и уводят раненых. Оглушённому коротышке заломили руки, вылили на него кувшин воды.

– Что же вы? – позвал Сирота от дверей. – Поспешите!

Эраст Петрович не только не поспешил, но и вообще остановился.

– Подождите меня на улице. Я только з-заберу свой выигрыш.

Но направился титулярный советник вовсе не к столу, на котором кучей лежало забрызганное кровью серебро, а к стойке – туда, где находился хозяин и куда поволокли схваченного якудзу.

Горбун что-то спросил у него. Вместо ответа коротышка попробовал пнуть его ногой в пах, но удар получился вялым и неточным – очевидно, пленник ещё не вполне пришёл в себя. Хозяин злобно зашипел, стал бить маленького крепыша ногами – по животу, по коленям, по щиколоткам.

Коротышка не издал ни звука.

Вытерев со лба пот, Горбун снова что-то спросил.

– Хочет знать, остался ли в «Тёбэй-гуми» кто-то ещё, – раздался шёпот у самого уха Эраста Петровича.

Это был Сирота. Вывел Софью Диогеновну на улицу и вернулся – вот какой ответственный.

– Где остался?

– В банде. Но якудза, конечно, не скажет. Сейчас его убьют. Идёмте отсюда. Скоро явятся полицейские, им наверняка уже сообщили.

Трое белоповязочников, кряхтя, тащили по полу мёртвого богатыря. Мощные руки бессильно откинулись. На обоих мизинцах отсутствовали кончики.

Девчонка-прислужница деловито сыпала белым порошком на циновки, тут же тёрла тряпкой, и красные пятна исчезали прямо на глазах.

Тем временем хозяин набросил пленнику на шею тонкую верёвку и затянул петлю. Подёргал, подёргал, а когда у якудзы лицо налилось кровью, снова задал тот же вопрос.

Коротышка предпринял ещё одну отчаянную попытку лягнуть своего мучителя, и опять безрезультатно.

Тогда Горбун, видно, решил, что нечего попусту тратить время. Его приплюснутая физиономия расползлась в жестокой улыбке, правая рука начала медленно наматывать верёвку на запястье левой. Пленник захрипел, губы тщетно пытались ухватить воздух, глаза полезли из орбит.

– А ну-ка, переводите! – приказал письмоводителю Фандорин. – Я – представитель консульской власти города Йокогама, который находится под юрисдикцией великих держав. Требую немедленно прекратить самосуд.

Сирота перевёл, но гораздо длиннее, чем было сказано, а в конце вдруг выкинул фокус: достал из кармана два флажка, российский и японский (те самые, которые Эраст Петрович давеча видел у него на столе), и проделал с ними странную манипуляцию – трехцветный поднял высоко-высоко, а красно-белый наклонил.

Удивительно, но речь письмоводителя и его диковинная жестикуляция на хозяина подействовали. Яростно пробормотав что-то под нос, он ослабил удавку.

– Что это вы изобразили? – спросил недоумевающий вице-консул.

– Я перевёл ваши слова и прибавил от себя, что если он убьёт бандита, то ему нужно будет убить и вас, а тогда нашему императору придётся просить прощения у российского императора, и это покроет Японию страшным позором.

Эраст Петрович был поражён тем, что на содержателя разбойничьего вертепа подействовала подобная аргументация. Очевидно, японские душегубы все-таки отличаются от российских.

– А флажки? Вы что же, их всегда с собой носите?

Сирота торжественно кивнул:

– Я всегда должен помнить, что служу России, но при этом остаюсь японским подданным. И потом, они такие красивые!

Он почтительно поклонился сначала русскому флагу, потом японскому.

Эраст Петрович, немного подумав, сделал то же самое, только начал с флажка Страны Восходящего Солнца.

Тем временем в зале началась непонятная суета. С пленного якудзы сняли петлю, но зачем-то уложили его на пол, причём четверо охранников уселись ему на руки и на ноги. По ухмылке Горбуна было видно, что он затеял какую-то новую скверну.

Вбежали двое прислужников – у одного в руках странного вида железка, у другого бронзовая чашечка с тушью или чернилами.

Коротышка стал извиваться всем телом, задёргался, жалобно взвыл. Эраст Петрович поразился – ведь только что, перед лицом неминуемой смерти, этот человек был само бесстрашие!

– В чем дело? Что они собираются с ним сделать? Скажите, что я не позволю его пытать!

– Его не будут пытать, – мрачно сказал письмоводитель. – Хозяин собирается сделать ему на лбу татуировку – иероглиф ура. Это значит «предатель». Такой меткой якудзы клеймят изменников, которые совершили худшее из преступлений – выдали своих и за это недостойны смерти. Жить с таким клеймом невозможно и покончить с собой тоже нельзя, потому что труп закопают в живодерной слободе. Какая ужасная подлость! Нет, Япония теперь не та, что прежде. Честные разбойники прежних времён никогда не сделали бы такую гнусность.

– Так надо этому помешать! – вскричал Фандорин.

– Сэмуси не уступит, иначе он потеряет лицо перед своими людьми. А заставить его нельзя. Это внутри-японское дело, находящееся вне пределов консульской юрисдикции.

Хозяин уселся поверженному на грудь. Вставил его голову в деревянные тиски, обмакнул железку в чернильницу, и стало видно, что торец замысловатого приспособления весь покрыт маленькими иголками.

– Подлость всегда в пределах юрисдикции, – пожал плечами Эраст Петрович и, шагнув вперёд, схватил хозяина за плечо.

Кивнул на груду серебра, показал на пленника и сказал по-английски:

– All this against him. Stake? [6]

Было видно, что Горбун колеблется. Сирота тоже сделал шаг вперёд, встал плечом к плечу с Фандориным и поднял российский флажок, давая понять, что за предложением вице-консула стоит вся мощь великой империи.

– Okay. Stake, – хрипло повторил хозяин, поднимаясь.

Щёлкнул пальцами – ему с поклоном подали бамбуковый стаканчик и кости.

Ах, если б всегда

Ты внушал почтение,

Флаг родной страны!

Идущая под уклон булыжная мостовая

Возле «Ракуэна» задерживаться не стали – не сговариваясь, сразу же свернули за угол и быстро-быстро зашагали прочь. Сирота, правда, уверял, что Горбун не посмеет пуститься в погоню, ибо отбирать назад выигрыш не в обычаях бакуто, но, похоже, и сам не очень-то верил в незыблемость бандитских традиций – то и дело оглядывался назад. Письмоводитель тащил мешок с серебром, Эраст Петрович вёл под локоть барышню, а сзади плёлся выигранный в кости якудза, кажется, ещё не пришедший в себя после всех испытаний и вывертов судьбы.

Лишь выбравшись из «стыдного квартала», остановились перевести дух. По улице бежали рикши, вдоль магазинных витрин прогуливалась чинная публика, а спускающуюся к речке булыжную мостовую ярко освещали газовые фонари – на город уже спустились сумерки.

Здесь титулярный советник был подвергнут тройному испытанию.

Пример подала девица Благолепова. Она пылко обняла Эраста Петровича за шею (при этом больно ударив по спине узелком с капитановым наследством) и оросила его щеку слезами благодарности. Молодой человек был назван «спасителем», «героем», «ангелом» и даже «дусей».

И это было лишь начало.

Пока ошеломлённый «дусей» Фандорин успокаивал барышню, осторожно гладя её по сотрясающимся плечам, Сирота терпеливо ждал. Но едва Эраст Петрович высвободился из девичьих объятий, письмоводитель склонился перед ним чуть не до земли, да так и замер в этой позе.

– Господи, Сирота, да вы-то что?

– Мне стыдно за то, что в Японии есть такие люди, как Сэмуси, – глухим голосом сказал тот, не поднимая головы. – И это в первый же день вашего приезда! Что вы должны думать о нас!

Фандорин стал было объяснять патриоту, что в России тоже очень много плохих людей и что он отлично знает: судить о народе следует по его лучшим, а не худшим представителям, но тут на вице-консула обрушилась новая напасть.

Круглолицый разбойник перестал посекундно оглядываться в сторону моста, запыхтел и вдруг как повалится Эрасту Петровичу в ноги, как примется стучать крепким лбом о мостовую!

– Он благодарит вас за спасение его чести и его жизни, – перевёл Сирота.

– Скажите ему, пожалуйста, что благодарность принята, пусть поскорей встанет, – нервно сказал титулярный советник, оглядываясь на публику.

Бандит встал, поклонился в пояс.

– Он говорит, что он – солдат почтенной шайки «Тёбэй-гуми», которая более не существует.

Словосочетание «почтенная шайка» так заинтересовало Фандорина, что он попросил:

– Пусть расскажет о себе.

– Хай, касикомаримасита [7], – снова поклонился «солдат», прижал ладони к бокам и стал даже не рассказывать, а скорее докладывать, причём совершенно по-военному «ел глазами начальство», в роли которого оказался Эраст Петрович.

– Он из семьи потомственных мати-якко и очень этим гордится. (Это такие благородные якудзы, которые защищают маленьких людей от произвола властей. Ну, заодно, и обирают, конечно), – полупереводил-полукомментировал Сирота. – У его отца на руке было всего два пальца. (Это в якудзе такой обычай: если разбойник в чем-то провинился и хочет извиниться перед шайкой, то отрезает себе кусочек пальца.) Сам он, правда, отца не помнит – про него люди рассказывали. Мать у него тоже из почтенной семьи, у неё все тело было в татуировках, до самых коленок. Когда ему было три года, его отец сбежал из тюрьмы, спрятался на маяке и дал знать жене – она служила в чайном доме. Мать привязала ребёнка на спину и поспешила к мужу на скалу, но её выследили и донесли стражникам. Те окружили маяк. Отец не захотел возвращаться в тюрьму. Он ударил жену ножом в сердце, а себя в горло. Маленького сына тоже хотел зарезать, но не смог и просто бросил в море. Однако карма не позволила мальчику утонуть – его выловили и отнесли в приют.

– Ну и зверь же был его папаша! – воскликнул потрясённый Эраст Петрович. Сирота удивился:

– Почему зверь?

– Да ведь он зарезал собственную жену, а малютку сына б-бросил со скалы!

– Уверяю вас, он ни за что не стал бы убивать свою супругу, если бы она сама его об этом не попросила. Они не захотели расставаться, их любовь оказалась сильнее смерти. Это очень красиво.

– Но младенец-то здесь при чем?

– У нас в Японии на это смотрят иначе, извините, – строго ответил письмоводитель. – Японцы – люди ответственные. Родители отвечают за своего ребёнка, особенно если он совсем маленький. Мир так жесток! Разве можно бросать на произвол судьбы беззащитное существо? Это слишком бесчеловечно! Семье нужно держаться вместе, не разлучаться. В этой истории трогательней всего то, что отец не смог ударить своего маленького сына ножом…

Пока между вице-консулом и его помощником происходил этот диалог, коротышка вступил в беседу с Софьей Диогеновной. Поклонился ей и задал какой-то вопрос, от которого девица всхлипнула и горько заплакала.

– Что такое? – вскинулся Фандорин, не дослушав Сироту. – Этот бандит вас обидел? Что он вам сказал?

– Не-ет, – зашмыгала носом Благолепова. – Он спросил… он спросил, как поживает мой почтенный батюшка-а-а…

Из глаз барышни снова хлынула влага, очевидно, производимая её слёзными железами в поистине неограниченном количестве.

– Разве он знал вашего отца? – удивился Эраст Петрович.

Софья Диогеновна сморкалась в мокрый платок и ответить не смогла, поэтому Сирота переадресовал вопрос якудзе.

– Нет, он не имел чести быть знакомым с отцом желтоволосой госпожи, но вчера ночью он видел, как она приходила за своим родителем в «Ракуэн». Он был очень общительный человек. Одни от опиума засыпают, другие, наоборот, становятся весёлыми и разговорчивыми. Старый капитан не умолкал ни на минуту, всё рассказывал, рассказывал.

– Что рассказывал? – рассеянно спросил Фандорин, доставая часы.

Без четверти восемь. Если придётся ехать с консулом на пресловутый Холостяцкий бал, то хорошо бы перед этим принять ванну и привести себя в порядок.

– Про то, как возил трех пассажиров в Токио, к причалу Сусаки. Как ждал их там, а потом привёз обратно. Они говорили на сацумском диалекте. Думали, что гайдзин не поймёт, а капитан давно по японским морям плавает, все диалекты понимать научился. У сацумцев были с собой длинные свёртки, а в свёртках мечи, он разглядел одну из рукояток. Чудная, покрыта камиясури. – Здесь Сирота запнулся, не зная, как перевести трудное слово. – Камиясури – это такая бумага, вся в стеклянной крошке. Её используют, чтобы делать поверхность дерева гладкой…

– Наждаковая?

– Да-да! Наж-да-ковая, – медленно повторил Сирота, запоминая.

– Но разве рукоятка может быть наждаковой? Ладонь раздерёшь.

– Конечно, не может, – согласился японец. – Но я всего лишь перевожу.

Он велел якудзе продолжать.

– Эти люди очень плохо говорили про министра Окубо, называли его Ину-Окубо, то есть «Собака Окубо». Один, сухорукий, который у них за старшего, сказал: «Ничего, завтра он от нас не уйдёт». А когда капитан их привёз в Йокогаму, они велели завтра за час до рассвета быть на том же месте и дали хороший задаток. Капитан рассказывал про это всем, кто оказывался рядом. И говорил, что посидит ещё немного, а потом пойдёт в полицию и ему там дадут большую награду, потому что он спасает министра от злоумышленников.

Переводя рассказ бандита, Сирота всё больше хмурился.

– Это очень тревожное сообщение, – объяснил письмоводитель. – Бывшие самураи из княжества Сацума ненавидят своего земляка. Они считают его предателем.

Он принялся расспрашивать коротышку, но тот рассмеялся и пренебрежительно махнул рукой.

– Говорит, всё это чушь. Капитан был совсем пьяный от опиума, у него заплетался язык. Наверняка ему примерещилось. Откуда у сацумских самураев деньги платить за паровой катер? Они все голодранцы. Хотели бы зарубить министра – пошли бы в Токио пешком. И потом, где это видано – обматывать рукоятку меча наж-да-ковой бумагой? Старый гайдзин просто хотел, чтобы его слушали, вот и плёл небылицы.

Эраст Петрович и Сирота переглянулись.

– Ну-ка, пусть расскажет во всех п-подробностях. Что ещё говорил капитан? Не случилось ли с ним чего-нибудь?

Якудза удивился, что его история вызвала такой интерес, но отвечал старательно:

– Больше он ничего не говорил. Только про награду. Заснёт, потом проснётся и снова про то же. Пассажиров он, наверно, и в самом деле возил, но про мечи – это ему, конечно, от опиума приснилось, все так говорили. И ничего особенного с капитаном не случилось. Сидел до рассвета, потом вдруг встал и ушёл.

– «Вдруг»? Как именно это п-произошло? – стал допытываться Фандорин, которому история про таинственных сацумцев что-то ужасно не понравилась – особенно в связи со скоропостижной кончиной Благолепова.

– Просто встал и ушёл.

– Ни с того ни с сего? Якудза задумался, припоминая.

– Капитан сидел и дремал. Спиной к залу. Кажется, сзади кто-то проходил и разбудил его. Да-да! Какой-то старик, совсем пьяный. Он пошатнулся, взмахнул рукой и задел капитана по шее. Капитан проснулся, заругался на старика. Потом говорит: «Хозяин, что-то мне нехорошо, пойду». И ушёл.

Закончив переводить, Сирота прибавил от себя:

– Нет, господин титулярный советник, ничего подозрительного. Видно, у капитана заболело сердце. Дошёл до дому и там умер.

Эраст Петрович на это умозаключение никак не откликнулся, однако судя по прищуренности глаз остался не вполне им удовлетворён.

– Рукой по шее? – пробормотал он задумчиво.

– Что? – не расслышал Сирота.

– Что этот разбойник теперь будет делать? Ведь его шайка разгромлена, – спросил Фандорин, но без большого интереса – просто до поры до времени не хотел посвящать письмоводителя в свои мысли.

Разбойник ответил коротко и энергично.

– Говорит: буду вас благодарить.

Решительность тона, которым были произнесены эти слова, заставила титулярного советника насторожиться.

– Что он хочет этим сказать?

Сирота с явным одобрением объяснил:

– Теперь вы на всю жизнь его ондзин. В русском языке, к сожалению, нет такого слова. – Он подумал немного. – Погробный благодетель. Так можно сказать?

– П-погробный? – вздрогнул Фандорин.

– Да, до самого гроба. А он ваш погробный должник. Вы ведь не только спасли его от смерти, но и уберегли от несмываемого позора. За такое у нас принято платить наивысшей признательностью, даже самой жизнью.

– На что мне его жизнь? Скажите ему «не за что» или как там у вас полагается и пускай идёт своей дорогой.

– Когда говорят такие слова и с такой искренностью, то потом не идут своей дорогой, – укоризненно сказал Сирота. – Он говорит, что отныне вы его господин. Куда вы – туда и он.

Коротышка низко поклонился и выставил вверх мизинец, что показалось Эрасту Петровичу не очень-то вежливым.

– Ну, что он? – спросил молодой человек, все больше нервничая. – Почему не уходит?

– Он не уйдёт. Его оябун погиб, поэтому он решил посвятить свою жизнь служению вам. В доказательство своей искренности предлагает отрезать себе мизинец.

– Да пошёл он ко всем ч-чертям! – возмутился Фандорин. – Пусть катится! Вот именно! Так ему и скажите!

Письмоводитель не посмел спорить с раздражённым вице-консулом и начал было переводить, но запнулся.

– По-японски нельзя сказать просто «катись», нужно обязательно пояснить, куда.

Если б не присутствие барышни, Эраст Петрович не поскупился бы на точный адрес, ибо его терпение было на исходе – первый день пребывания в Японии получался чрезмерно утомительным.

– К-колбаской, под горку, – махнул Фандорин рукой в сторону берега.

На лице настырного коротышки мелькнуло недоумение, но сразу же исчезло.

– Касикомаримасита, – кивнул он.

Улёгся наземь, оттолкнулся рукой и покатился под откос.

Эраст Петрович сморщился: ведь все бока отобьёт о булыжники, болван. Но черт с ним, имелись дела поважнее.

– Скажите, Сирота, можете ли вы порекомендовать надёжного доктора, способного произвести вскрытие?

– Надёжного? Да, я знаю очень надёжного доктора. Его зовут мистер Ланселот Твигс. Он человек искренний.

Странноватая рекомендация для медика, подумал чиновник.

Снизу доносился мерный, постепенно убыстряющийся шорох – это катился колбаской под горку, по булыжной мостовой, погробный должник Фандорина.

Набьют синяков

Булыжники дороги.

Тяжёл Путь Чести.

Совершенно здоровый покойник

– Ничего не понимаю, – объявил доктор Ланселот Твигс, сдёргивая скользкие, в бурых пятнах перчатки и накрывая раскромсанное тело простыней. – Сердце, печень, лёгкие в полном порядке. В мозгу никаких следов кровоизлияния – зря я пилил черепную коробку. Дай Бог всякому мужчине за пятьдесят пребывать в столь отменном здравии.

Фандорин оглянулся на дверь, за которой под присмотром Сироты осталась Софья Диогеновна. Голос у доктора был громкий, а сообщённые им анатомические подробности могли вызвать у барышни новый взрыв истерических рыданий. Хотя откуда этой простой девушке знать английский?

Вскрытие происходило в спальне. Просто сняли с деревянной кровати тощий матрас, постелили на доски промасленную бумагу, и врач взялся за своё невесёлое дело. Вокруг импровизированного анатомического стола горели свечи, Эраст Петрович, взявший на себя роль ассистента, держал фонарь и поворачивал его то так, то этак, в зависимости от указаний оператора. Сам при этом старался смотреть в сторону, чтобы, упаси Боже, не грохнуться в обморок от жуткого зрелища. То есть, когда доктор говорил: «Взгляните-ка, какой великолепный желудок» или «Что за мочевой пузырь! Мне бы такой! Вы только посмотрите!» – Фандорин поворачивался, даже кивал и согласно мычал, но глаза благоразумно держал зажмуренными. Титулярному советнику хватало и запаха. Казалось, эта пытка никогда не кончится.

Доктор был немолод и степенен, но при этом чрезвычайно многословен. Выцветшие голубые глазки светились добродушием. Своё дело выполнял добросовестно, время от времени вытирая рукавом потную плешь, окружённую венчиком рыжеватых волос. Когда же оказалось, что причина смерти капитана Благолепова никак не желает проясняться, Твигс вошёл в азарт, и пот полил по лысине в три ручья.

Через час, две минуты и сорок пять секунд (измучившийся Эраст Петрович следил по часам) он наконец капитулировал:

– Вынужден констатировать: совершенно здоровый труп. Это был поистине богатырский организм, особенно если учесть длительное употребление покойником высушенного млечного сока семенных коробочек Papaver somniferum. Ну, разве что в трахее следы въевшихся табачных смол, да небольшое потемнение в лёгких, вот видите? – (Эраст Петрович, не глядя, сказал «Oh, yes».) – Сердце, как у быка. И вдруг ни с того ни с сего взяло и остановилось. Никогда не видел ничего подобного. Видели бы вы сердце моей бедной Дженни, – вздохнул Твигс. – Мышцы были, как истончившиеся тряпочки. Я когда вскрыл грудную клетку, просто заплакал от жалости. У бедняжки было совсем слабое сердце, вторые роды надорвали его.

Эраст Петрович уже знал, что Дженни – покойная супруга доктора и тот решил собственноручно произвести вскрытие, потому что у обеих дочек тоже слабое сердце, в мать, и необходимо было посмотреть, в чем там дело – подобные болезни часто передаются по наследству. Выяснилось, что имеется средневыраженный пролапс митрального клапана, и, обладая этой важной информацией, доктор смог правильно организовать лечение своих обожаемых малюток. Слушая этот удивительный рассказ, Фандорин не знал, восхищаться ему или ужасаться.

– Вы хорошо проверили шейные позвонки? – уже не в первый раз спросил Эраст Петрович. – Я говорил: его, возможно, ударили в шею, сзади.

– Никакой травмы. Даже синяка нет. Только красное пятнышко чуть ниже основания черепа, словно от лёгкого ожога. Но этакий пустяк ни в коем случае не мог иметь сколько-нибудь серьёзных последствий. Может быть, удара не было?

– Не знаю, – вздохнул молодой человек, уже жалея, что затеял канитель со вскрытием. Мало ли от чего могло остановиться сердце заядлого опиомана?

На стуле висела одежда покойного. Эраст Петрович задумчиво посмотрел на вытертую спину кителя, на латаную рубашку с пристёгнутым воротничком – самым что ни на есть дешёвым, целлулоидным. И вдруг наклонился.

– Удар не удар, но прикосновение было! – воскликнул он. – Смотрите, вот здесь, отпечатался след п-пальца. Хотя, может быть, это рука самого Благолепова, – тут же сник чиновник. – Пристёгивал воротник, да и ухватился…

– Ну, это нетрудно выяснить. – Доктор достал из кармана лупу, присел на корточки возле стула. – Угу. Большой палец правой руки.

– Вы можете так определить на взгляд? – поразился Фандорин.

– Да. Немножко интересовался. Видите ли, мой приятель доктор Генри Фолдс, работающий в одном токийском госпитале, сделал любопытное открытие. Исследуя отпечатки пальцев на древней японской керамике, он обнаружил, что узор на подушечках никогда не повторяется… – Твигс подошёл к кровати, взял правую руку покойника, рассмотрел в лупу большой палец. – Нет, это совсем другой палец. Никаких сомнений… Так вот, мистер Фолдс выдвинул любопытную гипотезу, согласно которой…

– Я читал про отпечатки пальцев, – нетерпеливо перебил Эраст Петрович, – но европейские авторитеты не находят этой идее практического применения. Лучше проверьте, совпадает ли место, где отпечатался палец, с покраснением, про которое вы говорили.

Доктор бесцеремонно приподнял мёртвую голову с отпиленной верхушкой, согнулся в три погибели.

– Пожалуй, совпадает. Да только что с того? Прикосновение было, но удара-то не было. Откуда взялся ожог, непонятно, но, уверяю вас, от такой причины ещё никто не умирал.

– Ладно, зашивайте, – вздохнул Фандорин, сдаваясь. – Зря я вас обеспокоил.

Пока доктор орудовал иглой, титулярный советник вышел в соседнюю комнату. Софья Диогеновна подалась ему навстречу с таким выражением лица, будто ожидала чудесного известия – мол, батюшка вовсе не умер, это только что научно установил доктор-англичанин.

Покраснев, Фандорин сказал:

– Нужно было м-медицински определить причину смерти. Так положено.

Барышня кивнула, надежда на её лице померкла.

– И какая оказалась причина? – поинтересовался Сирота.

Эраст Петрович смущённо закашлялся и пробормотал запомнившуюся абракадабру:

– П-пролапс митрального клапана.

Письмоводитель уважительно кивнул, а Софья Диогеновна тихо, безутешно заплакала, будто это известие её окончательно подкосило.

– А что мне-то теперь, господин вице-консул? – срывающимся голосом спросила она. – Боюсь я тут одна. Ну как Сэмуси нагрянет, за деньгами? Нельзя ли мне у вас в присутствии переночевать? Я бы как-нибудь на стульчиках, а?

– Хорошо, идёмте. Что-нибудь п-придумаем.

– Я только вещи соберу.

Барышня выбежала из комнаты.

Наступила тишина. Лишь слышно было, как, насвистывая, работает доктор. Потом что-то шмякнуло об пол, и Твигс выругался: «Damned crown!», из чего Фандорин сдедуктировал, что англосакс уронил крышку черепа.

Эраста Петровича замутило, и, чтоб не услышать ещё какой-нибудь пакости, он затеял разговор – спросил, отчего Сирота назвал доктора «искренним человеком».

Тот обрадовался вопросу – похоже, молчание его тоже томило – и с удовольствием принялся рассказывать:

– Это очень красивая история, про неё даже хотели написать пьесу для театра Кабуки. Случилась она пять лет назад, когда Твигс-сэнсэй ещё носил траур по своей уважаемой супруге, а его уважаемые дочери были маленькими девочками. В клубе «Юнайтед», играя в карточную игру бридж, сэнсэй поссорился с одним нехорошим человеком, билетёром. Билетёр приехал в Йокогаму недавно, стал всех обыгрывать в карты, а кто обижался – вызывал на поединок, и уже одного человека застрелил насмерть, а двоих тяжело ранил. Билетёру за это ничего не было, потому что это называется «дуэль».

– А, бретёр! – догадался Фандорин, поначалу введённый в заблуждение непредсказуемым чередованием "р" и "л" в речи письмоводителя, во всем прочем абсолютно правильной.

– Ну да, билетёр, – повторил Сирота. – И вот этот плохой человек вызвал сэнсэя стреляться. Положение у доктора было ужасное. Стрелять он не умел совсем, и билетёр наверняка бы его убил, и тогда дочери остались бы круглыми сиротами. Но если бы сэнсэй отказался от дуэли, все от него отвернулись бы, и дочерям было бы стыдно за такого отца. А он очень не хотел, чтобы девочки его стыдились. И тогда мистер Твигс сказал, что принимает вызов, но что ему нужно пять дней отсрочки, чтобы подготовиться к смерти, как подобает джентльмену и христианину. А ещё он потребовал от секундантов, чтобы они назначили самую большую дистанцию, какую только разрешает дуэльный кодекс, – целых тридцать шагов. Билетёр с презрением согласился, но взамен потребовал, чтобы число выстрелов было не ограничено и чтобы дуэль продолжалась «до результата». Он сказал, что не позволит превращать поединок чести в комедию. Пять дней сэнсэя никто не видел. Стали говорить, что он тайком уплыл на корабле и даже бросил своих дочерей. Но в назначенный день и час он пришёл к месту дуэли. Кто был там, говорили, что он был немножко бледный, но очень сосредоточенный. Противников поставили в тридцати шагах друг от друга. Доктор снял сюртук, заткнул уши ватой. А когда секундант махнул платком, он поднял пистолет, тщательно прицелился и попал билетёру точно в середину лба.

– Да что вы! – воскликнул Эраст Петрович. – Вот это удача! Поистине Твигса Всевышний пожалел!

– Все в Сеттльменте тоже так думали. Но вскоре открылось, в чем дело. Управляющий стрелковым клубом рассказал, что мистер Твигс все пять дней провёл в тире. Вместо того чтобы молиться и писать завещание, он учился стрелять из дуэльного пистолета, причём именно с расстояния в тридцать шагов. Сэнсэй немножко оглох, но научился без промаха попадать в середину мишени. Ещё бы, ведь он израсходовал несколько тысяч зарядов. Всякий на его месте добился бы того же.

– Ах, какой молодец!

– Некоторые говорили, как вы. Но другие возмущались и ругали доктора за то, что это была unfair play[8]. Один молокосос, лейтенант французской морской пехоты, напился пьяный и стал при всех издеваться над доктором за трусость. Сэнсэй тяжело вздохнул и сказал: «Вы очень молодой и ещё не понимаете, что такое ответственность. Но если вы считаете меня трусом, я согласен с вами стреляться на тех же условиях» – и при этом так внимательно посмотрел морокососу в середину лба, что тот сразу стал совсем трезвый и извинился. Вот какой человек доктор Твигс! – с восхищением закончил Сирота. – Искренний человек!

– Как Пушкин и фельдмаршал Сайго? – невольно улыбнулся Эраст Петрович.

Письмоводитель торжественно кивнул.

Да, признаться, и Фандорин взглянул на вышедшего из спальни доктора иными глазами. Отметил в его внешности некоторые черты, не бросающиеся в глаза при поверхностном взгляде: твёрдую линию подбородка, неколебимую массивность лба. Очень интересный экземпляр.

– Зашит, заштопан, в наилучшем виде, – объявил доктор. – С вас, мистер Фандорин, гинея и два шиллинга. И ещё шесть пенсов за место в морге. Лёд в Йокогаме дорог.

Когда Сирота отправился за тележкой для перевозки тела, Твигс взял Эраста Петровича двумя пальцами за пуговицу и с загадочным видом произнёс:

– Я тут думал об отпечатке пальца и красном пятнышке… Скажите, господин вице-консул, случалось ли вам слышать об искусстве дим-мак?

– П-простите?

– Не случалось, – констатировал доктор. – И это неудивительно. О дим-мак мало что известно. Возможно, это вообще выдумки…

– Да что это такое – «дим-мак»?

– Китайское искусство Отсроченного Убийства.

Эраст Петрович вздрогнул и посмотрел на Твигса в упор – не шутит ли.

– Как это?

– Подробности мне неизвестны, но я читал, что есть люди, умеющие убивать и врачевать одним прикосновением. Вроде бы они умеют концентрировать некую энергию, собирать её в пучок и воздействовать этим пучком на определённые точки тела. Про иглоукалывание-то вы слышали?

– Да, слышал.

– Судя по всему, дим-мак оперирует теми же анатомическими знаниями, но использует не иглу, а обычное прикосновение. Я читал, что владеющий этим таинственным искусством способен вызвать острый приступ боли, или, наоборот, сделать человека совершенно нечувствительным к боли, или временно парализовать его, или усыпить, или убить… Причём не обязательно в момент прикосновения, а с отсрочкой.

– Я вас не понимаю! – воскликнул Фандорин, слушавший доктора с всё возрастающим недоумением.

– Я сам не понимаю. Это похоже на сказку… Но мне вспомнилась прочитанная история: как мастер дим-мак нанёс сам себе удар в некую точку и упал замертво. Не дышал, сердце не билось. Враги бросили его на съедение псам, а он через некоторое время очнулся живой и здоровый. Читал я и другую историю – про то, как одного китайского правителя поцеловал в ногу нищий. Через некоторое время на месте поцелуя появилось розовое пятно, а ещё через несколько часов царь вдруг упал мёртвым… Черт! – смутился доктор. – Я уподобляюсь болванам-журналистам, которые выдумывают про Восток всякие небылицы. Просто, пока я зашивал нашего приятеля, всё думал про след на шее, вот и вспомнил…

Трудно было представить, чтобы такой солидный и положительный человек, как доктор Твигс, вздумал дурачить собеседника, но и поверить в Отсроченное Убийство убеждённому рационалисту, каковым считал себя Эраст Петрович, было трудно.

– М-да, – вымолвил в конце концов титулярный советник. – На Востоке, конечно, много всяких явлений, не изученных европейской наукой…

На этом вежливом замечании мистический разговор и закончился.

* * *

С Твигсом распрощались на улице. Доктор сел на рикшу, приподнял шляпу и укатил. Двое туземцев укладывали на тележку тело бедного капитана, завёрнутое в простыню.

Эраст Петрович, Сирота и всхлипывающая Софья Диогеновна отправились в консульство пешком, потому что «ездить на живом человеке» Фандорин снова отказался, а письмоводитель и барышня тоже не пожелали барствовать, раз уж титулярный советник шествует на своих двоих.

У первого же фонаря вице-консула ждал сюрприз. Из темноты возник круглолицый якудза, про которого Эраст Петрович уже и думать забыл. Прижал руки к бокам, застыл в низком поклоне. Потом выпрямился и уставился на своего благодетеля суровым, немигающим взглядом.

– Я докатился до самой речки, – перевёл Сирота, глядя на разбойника с явным одобрением. – Какие ещё будут приказания, господин?

– До чего же он мне надоел! – пожаловался Фандорин. – Лучше бы ему тавро на лоб поставили! Послушайте, Сирота, мне теперь никогда от него не отвязаться?

Письмоводитель внимательно посмотрел упрямцу в глаза и покачал головой:

– Это человек слова. Единственный способ – приказать ему покончить с собой.

– Господь с вами! Ладно. Пусть по крайней мере скажет, как его з-зовут.

Сирота перевёл чиновнику ответ бывшего солдата банды Тёбэй-гуми:

– Его зовут Масахиро Сибата, но вы можете называть его просто Маса.

Эраст Петрович оглянулся на скрип колёс и снял цилиндр – возчики катили мимо тележку, на которой «совершенно здоровый покойник» отправился следом за доктором, в мертвецкую. В изголовье лежали ботинки и аккуратно сложенная одежда.

Вокруг суета,

Один лишь он спокоен,

Ушедший к Будде.

Искры на клинке катаны

– Трое сацумцев? Завёрнутые в тряпки мечи? Называли Окубо «собакой»? Это может быть очень, очень серьёзно! – озабоченно проговорил Доронин. – Тут всё подозрительно, а особенно то, что воспользовались катером. Это лучший способ попасть в самое сердце столицы, минуя дорожные посты и заставы.

Эраст Петрович застал Всеволода Витальевича дома, в левом флигеле консульства. Доронин уже вернулся с открытия благонравного заведения и последовавшего за ним ужина и теперь переодевался к Холостяцкому балу. Шитый золотом мундир висел на стуле, пухлая горничная-японка помогала консулу облачиться в смокинг.

Квартира начальника Фандорину очень понравилась: обставленная лёгкой ратановой мебелью, она весьма удачно сочетала русскость с японской экзотикой. К примеру, в углу на столике сиял замечательно бокастый самовар, сквозь стеклянные дверцы шкафа просматривались разноцветные графины с настойками да наливками, но картины и свитки на стенах были сплошь туземные, на почётном месте красовалась подставка с двумя самурайскими мечами, а через открытую дверь виднелась совершенно японская комната, то есть безо всякой мебели и с соломенным полом.

Туманные обстоятельства смерти Благолепова заинтересовали Всеволода Витальевича гораздо меньше, чем трое его ночных пассажиров. Фандорину такая реакция даже поначалу показалась чрезмерной, но Доронин объяснил причину своей тревоги.

– Что у министра много ненавистников, особенно среди южного самурайства, не секрет. В Японии политические покушения происходят почти столь же часто, как в России. Правда, у нас сановников убивают революционеры, а здесь реакционеры, но, как говорится, хрен редьки не слаще – обществу и государству равный вред что от левых зилотов, что от правых. Окубо – ключевая фигура в японской политике. Если фанатики до него доберутся, переменится весь курс, всё направление развития империи, и притом в крайне опасном для России смысле. Видите ли, Фандорин, министр Окубо – сторонник эволюции, постепенного развития внутренних сил страны под жёстким контролем правительства. Это дрессировщик, который щёлкает кнутом и не позволяет тигру вырваться из клетки. Тигр – это наследственная, глубоко укоренённая воинственность здешнего дворянства, а клетка – Японский архипелаг. Из-за чего развалился пресловутый триумвират трех туземных корсиканцев? Из-за вопроса о войне. Могущественная партия, которую возглавлял любимый герой нашего Сироты маршал Сайго, хотела немедленно завоевать Корею. Окубо тогда одержал верх над своими оппонентами, потому что он умнее и хитрее. Но если его убьют, неминуемо возобладают сторонники быстрого развития за счёт экспансии, поэты великой азиатской империи Ямато. Хотя на свете, ей-богу, и так уже слишком много империй – того и гляди все они пересобачатся между собой и вопьются друг другу в волосья стальными когтями…

– Постойте, – хмурился Фандорин, открывший было свою кожаную книжечку, предназначенную для сбора сведений о Японии, но пока ещё ничего не записавший. – А что России за дело? Ну, напали бы японцы на корейцев, нам-то что?

– Це-це-це, какие ребяческие речи, а ещё дипломат, – укоризненно поцокал языком консул. – Учитесь мыслить государственно, стратегически. Мы-то с вами уже давно империя, а империям, душа моя, есть дело до всего, что происходит на земном шаре. До Кореи тем более. Для японцев Корейский полуостров станет не более чем мостиком в Китай и Маньчжурию, а туда мы и сами давно уже целимся. Неужто не слышали о проекте создания Желтороссии?

– Слышал. Но мне эта идея не нравится. Ей-богу, Всеволод Витальевич, нам дай Бог в своих внутренних проблемах разобраться.

– Не нравится ему! – хмыкнул консул. – Вы на царской службе состоите? Жалование получаете? Так вот и извольте выполнять свою работу, а думать и отдавать приказы будут другие, кому это по должности вверено.

– Да разве можно не д-думать? Вы и сами-то не очень похожи на бездумного исполнителя!

Лицо Доронина стало жёстким.

– Тут вы правы. Я, разумеется, думаю, имею собственное суждение и по мере сил стараюсь доводить его до начальства. Хотя, конечно, иногда хочется… Впрочем, не ваше дело, – разозлился вдруг консул и дёрнул рукой, отчего запонка полетела на пол.

Служанка села на колени, подобрала золотой кружок и, поймав руку консула, привела манжету в порядок.

– Домо, домо, – поблагодарил её Всеволод Витальевич, и девушка улыбнулась, обнажив кривые зубы, ужасно портившие её довольно смазливое личико.

– Сказал бы ей кто-нибудь, чтоб улыбалась, не раскрывая губ, – не удержавшись, вполголоса заметил Фандорин.

– У японцев другие понятия о женской красоте. У нас ценятся большие глаза, а у них узкие. У нас форма зубов, а у них только цвет. Неровность зубов – признак чувственности, считается весьма эротичным. Как и оттопыренность ушей. Ну, а про ноги японских красавиц лучше вообще не говорить. От привычки к сидению на корточках большинство женщин здесь кривоноги и косолапы. Но есть и отрадные исключения, – прибавил вдруг Доронин совсем другим, ласковым тоном и улыбнулся, глядя поверх плеча Эраста Петровича.

Тот оглянулся.

В дверях японской комнаты стояла женщина в изящном бело-сером кимоно. В руках она держала поднос с двумя чашками. Белокожее улыбчивое лицо показалось Фандорину необычайно милым.

Женщина вошла в гостиную, бесшумно переступая маленькими ступнями в белых носках, и с поклоном предложила гостю чаю.

– А вот и моя Обаяси, любящая меня согласно подписанному контракту.

Эрасту Петровичу показалось, что нарочитая грубость этих слов вызвана смущением – Всеволод Витальевич смотрел на свою конкубину взглядом мягким и даже нежным.

Молодой человек почтительно поклонился, даже щёлкнул каблуками, как бы компенсируя доронинскую резкость. Консул же произнёс несколько фраз по-японски и прибавил:

– Не беспокойтесь, она по-русски совсем не знает. Не обучаю.

– Но почему?

– Чего ради? – слегка поморщился Доронин. – Чтобы она после меня вышла по контракту за какого-нибудь морячишку? Наши Нахимовы очень ценят, если «мадамка» хоть чуть-чуть умеет болтать по-русски.

– Вам-то не все равно? – сухо заметил титулярный советник. – Ей ведь нужно будет как-то жить и после того, как ваша к-контрактная любовь завершится.

Всеволод Витальевич вспыхнул:

– Я о ней позабочусь. Не нужно меня уж вовсе монстром представлять! Понимаю вашу шпильку, сам заслужил – не нужно было бравировать цинизмом. Если угодно знать, я эту даму уважаю и люблю. И она отвечает мне тем же, вне зависимости от контрактов, да-с!

– Так и женились бы по-настоящему. Что вам мешает?

Огонь, вспыхнувший было в глазах Доронина, погас.

– Шутить изволите. Сочетаться законным браком с японской конкубиной? Погонят со службы, за урон звания российского дипломата. И что тогда? В Россию её везти прикажете? Так она там зачахнет, от нашего климата и от наших нравов. На неё ведь там будут как на мартышку какую пялиться. Здесь остаться? Буду исторгнут из цивилизованного европейского общества. Нет уж, в одну повозку впрячь неможно… И так всё отлично. Обаяси от меня ничего большего не требует и не ждёт.

Всеволод Витальевич немного покраснел, ибо разговор всё дальше вторгался в сферу сугубой приватности. Но обиженному за даму Фандорину и того показалось мало.

– А если будет ребёнок? – воскликнул он. – О нем тоже «позаботитесь»? Иначе говоря, откупитесь?

– Не способен иметь, – осклабился Доронин. – Говорю об этом безо всякого стеснения, ибо половое бессилие здесь ни при чем. Совсем напротив. – Жёлчная улыбка стала ещё шире. – Смолоду, знаете ли, очень увлекался, как говорится, насчёт клубнички, вот и допрыгался до скверной болезни. Кое-как залечился, но вероятность обзаведения потомством почти нулевая – приговор медицины. Потому, собственно, и не сочетался законным браком с какой-нибудь благонравной девицей отечественного производства. Материнский инстинкт разочаровывать не желал-с.

Обаяси, видимо, почувствовала, что разговор принимает неприятное направление. Ещё раз поклонившись, так же бесшумно вышла. Поднос с чаем оставила на столе.

– Ну будет, будет, – прервал сам себя консул. – Что-то мы с вами очень уж по-русски… Для подобных задушевностей требуется либо давняя дружба, либо изрядная доза выпитого, а мы едва знакомы и совершенно трезвы. Посему давайте-ка лучше вернёмся к делу.

Приняв подчёркнуто деловитый вид, Всеволод Витальевич стал загибать пальцы:

– Во-первых, нужно рассказать обо всем капитан-лейтенанту Бухарцеву – я вам о нем говорил. Во-вторых, написать донесение его превосходительству. В-третьих, если Окубо прибудет на бал, предупредить его об опасности…

– Я все же не п-понимаю… Даже если подозрительные речи трех пассажиров не привиделись Благолепову в опиумном дурмане, стоит ли так уж полошиться? Они вооружены всего лишь холодным оружием. Если бы у них имелись револьверы или карабины, вряд ли бы они стали таскать с собой свои средневековые мечи. Неужто подобные субъекты могут представлять опасность для самого могущественного политика Японии?

– Ах, Эраст Петрович, вы что же, думаете, сацумцы не знакомы с огнестрельным оружием или не достали бы деньги на пару револьверов? Да одно ночное катание на катере, поди, стоит дороже, чем подержанный «смит-энд-вессон». Тут другое. В Японии почитается неприличным убивать врага пулей – по-ихнему это трусость. Заклятого врага, да ещё столь именитого, как Окубо, нужно непременно зарубить мечом, в крайнем случае заколоть кинжалом. К тому же вы себе не представляете, что такое катана, японский меч, в руках настоящего мастера. Европейцам подобное и не снилось.

Консул снял с лаковой подставки ту саблю, что подлиннее, бережно покачал в левой руке, не обнажая.

– Я, разумеется, фехтовать катаной не умею – этому нужно учиться с детства. Причём желательно учиться по-японски, то есть посвятить изучаемому предмету всю свою жизнь. Но я беру у одного старика уроки баттодзюцу.

– Уроки чего?

– Баттодзюцу – это искусство выхватывания меча из ножен.

Эраст Петрович поневоле рассмеялся.

– Одного лишь выхватывания? Это как у заправских д-дуэлянтов времён Карла Девятого? Лихо тряхнуть шпагой, чтобы ножны сами отлетели в сторону?

– Дело тут не в лихости. Вы хорошо владеете револьвером?

– Неплохо.

– И, конечно, уверены, что, имея револьвер, без труда справитесь с противником, который вооружён одним лишь мечом?

– Разумеется.

– Хорошо-с, – промурлыкал Всеволод Витальевич и достал из шкафчика револьвер. – Знакомы с таким агрегатом? Это «кольт».

– Конечно, знаком. Но у меня есть кое-что получше.

Фандорин сунул руку под фалду сюртука и вынул из потайной кобуры маленький плоский револьвер, спрятанный так ловко, что охранники в «Ракуэне» нащупать его не смогли.

– Это «герсталь-агент», семизарядный. Они изготавливаются на з-заказ.

– Красивая вещица, – одобрил консул. – Засуньте-ка его обратно. Вот так. А теперь можете выхватить его очень-очень быстро?

Эраст Петрович молниеносно вскинул руку с револьвером, наставив его начальнику прямо в лоб.

– Превосходно! Предлагаю маленькую игру. По команде «ори!» вы выхватываете ваш «герсталъ», я – катану, и посмотрим, кто кого.

Титулярный советник снисходительно улыбнулся, спрятал револьвер в кобуру и сложил руки на груди, чтобы дать сопернику дополнительную фору, но тут Доронин его перещеголял – поднял правую ладонь выше головы.

Скомандовал:

– Раз… Два… Три!

Разглядеть движение, сделанное консулом, было невозможно. Эраст Петрович увидел лишь сверкающую дугу, превратившуюся в клинок, который застыл в неподвижности ещё до того, как молодой человек успел поднять руку с револьвером.

– Поразительно! – воскликнул он. – Но ведь мало выхватить саблю, нужно ещё преодолеть разделяющие нас полторы сажени. За это время я успел бы и прицелиться, и выстрелить.

– Вы правы. Но я ведь предупреждал, я всего лишь научился выхватывать меч. Уверяю вас, что мой учитель фехтования рассёк бы вас надвое, прежде чем вы спустили бы курок.

Эраст Петрович спорить не стал – фокус произвёл на него впечатление.

– А слышали ли вы что-нибудь об искусстве Отсроченной Смерти? – осторожно спросил он. – Кажется, оно называется дим-мак.

И пересказал консулу то, что услышал от доктора Твигса.

– Никогда о подобном не слыхивал, – пожал плечами Доронин, любуясь бликами света на клинке. – По-моему, это выдумки того же жанра, что фантастические истории о ниндзя.

– О ком?

– В средние века были кланы шпионов и наёмных убийц, они назывались ниндзя. Японцы обожают плести про них всякие небылицы с мистическим флёром.

– Ну, а если предположить, что этот китайский дим-мак действительно существует, – продолжал о своём Фандорин. – Могут ли сацумские самураи им владеть?

– Черт их знает. Теоретически рассуждая, это возможно. Сацума – край мореплавателей, оттуда корабли ходят по всей Юго-Восточной Азии. К тому же рукой подать до островов Рюкю, где издавно процветает искусство убивать голыми руками… Тем более нужно принять меры. Если трое благолеповских пассажиров не обычные сумасброды, а мастера тайных дел, опасность ещё серьёзней. Что-то непохожа эта троица на полоумных фанатиков. Зачем-то плавали через залив в Токио, да ещё с предосторожностями – надо думать, специально наняли иностранца, полагая, что он не поймёт их наречия и вряд ли сведущ в японских делах. Щедро заплатили, выдали аванс за следующую поездку. Серьёзные господа. Вы полагаете, это они убили Благолепова за то, что слишком много болтал и собирался идти в полицию?

– Нет. Это был какой-то старик. Скорее всего, он вообще ни при чем. И все же странная смерть капитана не даёт мне покоя…

Всеволод Витальевич прищурил глаз, сдул с меча пылинку. Раздумчиво произнёс:

– Странная не странная, пускай даже старый опиоман окочурился сам по себе, но это даёт нам отличный предлог для организации собственного расследования. Ещё бы! Российский подданный скончался при подозрительных обстоятельствах. В подобных случаях, согласно статусу Сеттльмента, представитель потерпевшей стороны, то бишь консул Российской империи, имеет право провести самостоятельное следствие. Вы, Фандорин, служили в полиции, имели отношения с Третьим отделением, так что вам и карты в руки. Попробуйте выйти на след ночных пассажиров. Не сами, конечно, – улыбнулся Доронин. – К чему подвергать свою жизнь опасности? Вы как вице-консул лишь возглавите дознание, а практическую работу будет осуществлять муниципальная полиция, она неподотчетна туземным властям. Я направлю соответствующее письмо сержанту Локстону. А министра предостережём нынче же. Всё, Фандорин. Одиннадцатый час, пора ехать к Дону Цурумаки. У вас смокинг есть?

Титулярный советник рассеянно кивнул – его мысли были заняты предстоящим расследованием.

– Должно быть, в нафталине и неглаженный?

– Неглаженный, но без нафталина – я н-надевал его на пароходе.

– Отлично, я велю Нацуко, чтобы немедленно отутюжила.

Консул обратился к горничной по-японски, но Фандорин сказал:

– Благодарю. У меня уже есть собственный слуга.

– Батюшки, когда это вы успели? – оторопел Доронин. – Ведь Сирота собирался прислать вам кандидатов только завтра.

– Так получилось, – уклончиво ответил Эраст Петрович.

– Ну-ну. Надеюсь, честный и шустрый?

– О да, очень шустрый, – кивнул молодой человек, обойдя первый из эпитетов. – И вот ещё что. Я привёз в багаже новинку техники – пишущую м-машину «Ремингтон» с переменным русско-латинским шрифтом.

– Да-да, я видел рекламу в «Джапан дейли херальд». Аппарат в самом деле так хорош, как они расписывают?

– Удобнейшая вещь для печатания официальных бумаг, – энтузиастически подтвердил Фандорин. – Занимает всего один угол в комнате, весит немногим более четырех п-пудов. Я опробовал её на пароходе. Результат великолепный! Но, – с невинным видом опустил он глаза, – понадобится оператор.

– Где ж его взять? Да и в штате консульства такой должности не предусмотрено.

– Я мог бы обучить госпожу Благолепову. А жалованье платил бы ей из своего кармана, ведь она существенно облегчит мою работу.

Консул внимательно посмотрел на помощника и присвистнул.

– Стремительный вы человек, Фандорин. Не успели сойти на берег, а уж и в скверную историю попали, и самостоятельно слугу нашли, и о сердечном комфорте позаботились. Туземная конкубина вам, похоже, не понадобится.

– Это совсем не то! – возмутился титулярный советник. – Просто Софье Диогеновне податься некуда. Она ведь осталась без средств к существованию… А оператор мне и в самом деле п-пригодится.

– До такой степени, что вы готовы сего оператора содержать? Вы что же, очень богаты?

Эраст Петрович с достоинством ответил:

– Я сегодня выиграл в кости, изрядную сумму.

– Интересный у меня сотрудник, – пробормотал консул, с лихим свистом загоняя в ножны искрящийся клинок.

Как иней жизни

На зимнем стекле смерти,

Блики на клинке.

Стеклянный взгляд горностая

Смокинг был отутюжен старательно, но неумело и несколько топорщился, зато лаковые туфли новый слуга надраил так, что они блестели, будто хрустальные. Сиял и чёрный шёлковый цилиндр. Для бутоньерки Доронин презентовал помощнику белую гвоздику. Одним словом, поглядев на себя в зеркало, Эраст Петрович остался удовлетворён.

Выехали таким порядком: впереди Всеволод Витальевич и госпожа Обаяси на рикше, следом Фандорин на трициклете.

Несмотря на поздний час, набережная Банд ещё не спала, и прогуливающиеся провожали эффектного велосипедиста взглядами – мужчины неприязненными, дамы заинтересованными.

– Вы производите фурор! – весело крикнул Доронин.

Фандорин же подумал, что Обаяси в своём элегантном бело-сером кимоно смотрится гораздо изысканней европейских модниц в их немыслимых шляпках и оборчатых платьях с турнюрами на пояснице.

Проехали через мост, поднялись на невысокий холм, и перед Фандориным, освещённая луной, предстала поистине удивительная картина: чопорные особняки, чугунные решётки с вензелями, живые изгороди – одним словом, совершённый британский township, каким-то чудом перенесённый за десять тысяч миль от Гринвичского меридиана.

– Это Блафф, – горделиво показал консул. – Всё лучшее общество проживает здесь. Чем не Европа? Можно ли поверить, что десять лет назад здесь был пустырь? Вы взгляните на газоны! А ещё говорят, что их нужно подстригать триста лет.

Пользуясь тем, что дорога стала шире, Эраст Петрович поровнялся с коляской и вполголоса спросил:

– Вы говорили, что бал холостяцкий…

Он не договорил, но Доронин понял и так. Засмеялся.

– Вы про Обаяси? «Холостяцкий» никогда не означало «без женщин», всего лишь «без жён». Европейские супруги слишком надуты и скучны, они испортят любое веселье. Другое дело – конкубины. Тем и хорош Дон Цурумаки, что умеет брать лучшее от Востока и от Запада. От первого – неприятие ханжества, от второго – достижения прогресса. Скоро сами увидите, Дон – японец нового поколения. Их так и называют: «новые японцы». Это теперешние хозяева жизни. Частью они из самураев, частью из купцов, но есть и вроде наших разночинцев, которые вдруг взяли и вышли в миллионщики. Когда-то человек, к которому мы едем, звался плебейским именем Дзиро, что означает просто «второй сын», а фамилии не имел вовсе, потому что в прежней Японии простолюдинам она не полагалась. Фамилию он взял недавно, по названию родной деревни. А к имени для импозантности прибавил иероглиф «дон» – «туча», и превратился в Дондзиро, но со временем окончание как-то позабылось, остался только Дон-сан, то есть «господин Туча». Он и вправду похож на тучу. Шумный, широкий, громоподобный. Самый неяпонский из всех японцев. Этакий весёлый разбойник. Такого, знаете, хорошо иметь в друзьях и опасно во врагах. По счастью, мы с ним приятели.

Двое рикш, тянувших коляску, остановились у высоких ажурных ворот, за которыми виднелась освещённая факелами лужайка, а поодаль большой двухэтажный дом, весело сияющий окнами и разноцветными фонариками. На подъездной аллее выстроилась медленно двигающаяся вереница экипажей и туземных курум – гости высаживались у парадного крыльца.

– Цурумаки – это деревенька к западу от Йокогамы, – продолжал свой рассказ Доронин, придерживал рукой руль фандоринского велосипеда, ибо Эраст Петрович строчил в блокноте, время от времени нажимая ногой на педаль. – Наш бывший Дзиро разбогател на строительных подрядах ещё при прежнем, сёгунском правительстве. Строительные подряды во все времена и во всех странах – дело тёмное и рискованное. Рабочие – публика буйная. Чтоб держать их под контролем, нужно обладать силой и хитростью. Дон завёл целый отряд надсмотрщиков, отлично обученный и вооружённый, все работы выполнял в срок, а какими средствами он этого добивался, заказчиков не интересовало. Когда же началась гражданская война между сторонниками сёгуна и сторонниками микадо, он сразу сообразил, что к чему, и присоединился к революционерам. Из своих надсмотрщиков и работников создал боевые отряды – их называли «Чёрные куртки», по цвету рабочей одежды. Повоевал-то каких-нибудь две недельки, а купоны за это стрижёт уже десять лет. Теперь он и политик, и предприниматель, и благотворитель. Господин Туча открыл первую в стране английскую школу, технический лицей, даже построил образцовую тюрьму – очевидно, в память о своём окутанном тучами прошлом. Наш Сеттльмент без Дона просто зачах бы. Половина клубов и питейных заведений принадлежат ему, полезные связи с правительственными чиновниками, выгодные поставки – всё через него. Губернаторы четырех окрестных префектур ездят к нему за советом, да и иные министры… – Тут Доронин остановился на полуслове и осторожно показал подбородком в сторону. – Впрочем, вот вам фигура куда более влиятельная, чем Дон. Главный иностранный советник императорского правительства, а заодно главный враг российских интересов. Достопочтенный Алджернон Булкокс, собственной персоной.

Слева по газону неспешной походкой приближались двое: высокий джентльмен с непокрытой головой и стройная дама.

Вот они подошли ближе. Мужчина небрежно взглянул на ожидающих высадки гостей и повёл свою спутницу прямо к крыльцу. Это был весьма колоритный господин: пышные огненно-рыжие волосы, бакенбарды в пол-лица, острый (пожалуй, даже хищный) взгляд и на щеке белый шрам от сабельного удара.

– Что ж в нем почтенного, в этом Булкоксе? – удивился Фандорин. Доронин хмыкнул:

– Ничего. Я имел в виду титул. Булкокс – right honourable [9], младший сын герцога Брэдфордского. Из тех молодых честолюбцев, кого называют «надеждой империи». Блестяще проявил себя в Индии. Теперь вот покоряет Дальний Восток. И боюсь, что покорит, – вздохнул Всеволод Витальевич. – Очень уж у нас с британцами силы не равны – и морские, и дипломатические…

Поймав взгляд «достопочтенного», консул сухо поклонился. Британец слегка наклонил голову и отвернулся.

– Пока ещё раскланиваемся, – прокомментировал Доронин. – Но если, не дай Бог, начнётся война, от него можно всего ожидать. Он из породы людей, которые играют не по правилам и невыполнимых задач не признают…

Консул ещё что-то говорил про коварного альбионца, но в этот миг с Эрастом Петровичем произошла странная вещь – он слышал голос начальника, даже кивал в ответ, но совершенно перестал понимать смысл слов. И случился этот необъяснимый феномен по причине неуважительной, даже пустяковой. Спутница Алджернона Булкокса, на которую Фандорин до сих пор не обращал внимания, вдруг обернулась.

Больше ровным счётом ничего не произошло. Просто оглянулась, и всё. Но именно в эту секунду в ушах титулярного советника раздался серебристый звон, разум утратил способность разбирать слова, а со зрением вообще приключилось нечто небывалое: окружающий мир сжался, так что вся периферия ушла в темноту, и остался только небольшой кружок – зато такой отчётливый и яркий, что каждая попавшая в него деталь будто источала сияние. Именно в этот волшебный кружок и угодило лицо незнакомой дамы – или, быть может, всё произошло наоборот: свет, исходящий от этого лица, был чересчур силён и оттого вокруг стало темнее.

Сделав нешуточное усилие, Эраст Петрович на мгновение оторвался от поразительного зрелища, чтобы взглянуть на консула – неужели он не видит? Но Всеволод Витальевич как ни в чем не бывало шевелил губами, издавал какие-то нечленораздельные звуки и, кажется, ничего экстраординарного не замечал. Значит, оптическая иллюзия, подсказал Фандорину рассудок, привыкший истолковывать любые явления с рациональной точки зрения.

Никогда прежде вид женщины, даже самой прекрасной, не производил на Эраста Петровича подобного воздействия. Он похлопал ресницами, зажмурился, снова открыл глаза – и, благодарение Господу, дурман рассеялся. Титулярный советник видел перед собой молодую японку – редкостную красавицу, но всё же не мираж, а живую женщину, из плоти и крови. Она была высокой для туземки, с гибкой шеей и белыми обнажёнными плечами. Нос с небольшой горбинкой, необычный разрез вытянутых к вискам глаз, маленький пухлогубый рот. Вот красавица улыбнулась в ответ на какую-то реплику своего кавалера, и обнажились зубы – по счастью, совершенно ровные. Единственное, что, с точки зрения европейского канона, могло быть сочтено серьёзным дефектом, – очаровательные, но явственно оттопыренные уши, беззаботно выставленные напоказ высокой причёской. Однако эта досадная шалость природы нисколько не портила общего впечатления. Фандорин вспомнил слова Доронина о том, что лопоушие почитается в Японии признаком чувственности, и не мог не признать: японцы правы.

И всё же самым поразительным в женщине были не её черты, а наполняющая их жизнь и ещё грациозность движений. Это сделалось ясно, когда японка после секундного промедления, позволившего чиновнику столь хорошо её рассмотреть, взмахнула рукой и перекинула через плечо конец горжетки. От этого стремительного, летящего жеста эффект сияющего кружка повторился – правда, уже не так разительно, как в первый раз. На спину красавицы опустилась голова горностая.

Эраст Петрович начинал приходить в себя и даже отстраненно подумал: она не столько красива, сколько экзотична. Пожалуй, сама похожа на хищного и драгоценного зверька – того же горностая или соболя.

Дама задержалась взглядом на Фандорине – только, увы, не на его ладной фигуре, а на велосипеде, странно смотревшемся среди колясок и экипажей. Потом отвернулась, и у Эраста Петровича стиснуло сердце, словно от болезненной утраты.

Он смотрел на белую шею, на затылок с чёрными завитками, на торчащие двумя лепестками уши и вдруг вспомнил вычитанное где-то: «Настоящая красавица – это красавица со всех сторон и всех ракурсов, откуда на неё ни посмотри». В волосах у незнакомки посверкивала бриллиантовая заколка в виде лука.

– Э-э, да вы меня не слушаете, – тронул молодого человека за рукав консул. – Загляделись на госпожу О-Юми? Напрасно.

– К-кто она?

Эраст Петрович очень постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но, кажется, не преуспел.

– Куртизанка. «Дама с камелиями», но наивысшего разряда. О-Юми начинала в здешнем борделе «Девятый номер», где пользовалась бешеным успехом. Отлично выучила английский, но может объясниться и по-французски, и по-немецки, и по-итальянски. Из борделя упорхнула, стала жить вольной пташкой – сама выбирает, с кем и сколько ей быть. Видите, у неё заколка в виде лука? «Юми» значит «лук». Должно быть, намёк на Купидона. Сейчас она живёт на содержании у Булкокса, и уже довольно давно. Не пяльтесь на неё, милый мой. Сия райская птица не нашего с вами полёта. Булкокс мало того что красавец, но ещё и богач. У приличных дам считается самым интересным мужчиной, чему немало способствует репутация «ужасного безобразника».

Фандорин дёрнул плечом:

– Я смотрел на неё просто из любопытства. П-продажные женщины меня не привлекают. Я вообще не представляю себе, как это можно – б-быть (здесь щеки титулярного советника порозовели) с грязной женщиной, которая принадлежала черт знает кому.

– О, как вы ещё молоды и, простите, неумны. – Доронин мечтательно улыбнулся. – Во-первых, такая женщина никому принадлежать не может. Это ей все принадлежат. А во-вторых, мой молодой друг, женщины от любви не грязнятся, а лишь обретают сияние. Впрочем, ваше фырканье следует отнести к жанру «зелен виноград».

Подошла очередь подниматься на крыльцо, где гостей встречал хозяин. Эраст Петрович передал велосипед на попечение валета и поднялся по ступенькам. Доронин вёл под руку свою конкубину. Та ненадолго оказалась рядом с «грязной женщиной», и Фандорин поразился, до чего различны две эти японки: одна милая, кроткая, умиротворяющая, от другой же так и веет соблазнительным и прекрасным ароматом опасности.

О-Юми как раз подавала хозяину руку для поцелуя. Тот склонился, так что лица было совсем не видно – лишь мясистый затылок да красную турецкую феску со свисающей кисточкой.

Горжетка соскользнула на высокую, до локтя перчатку, и красавица вновь перебросила её через плечо. На миг Фандорин увидел тонкий профиль и влажный блеск глаза под подрагивающими ресницами.

Потом куртизанка отвернулась, но за вице-консулом продолжали наблюдать стеклянные глазки пушистого горностая.

То ли укусит,

То ли щекотнёт мехом

Быстрый горностай.

Серебряная туфелька

Куртизанка что-то со смехом сказала ему, и «новый японец» распрямился.

Фандорин увидел румяную физиономию, почти до самых глаз заросшую густой чёрной бородой, чрезвычайно живые глаза, сочный рот. Дон Цурумаки оскалил замечательно крепкие зубы и дружески хлопнул Булкокса по плечу.

Доронин был прав: в манерах и облике хозяина не было почти ничего японского – разве что разрез глаз да небольшой рост.

В короткопалой руке дымилась толстенная сигара, большой живот был обтянут алым шёлковым жилетом, в галстуке мерцала огромная чёрная жемчужина.

– О-о, мой русский друг! – зычно вскричал Дон. – Добро пожаловать в берлогу старого холостяка! Несравненная Обаяси-сан, ёку ирассяимасита![10] А это, должно быть, тот самый помощник, которого вы ждали с таким нетерпением. Каков молодец! Боюсь, мои девки из-за него раздумают перевоспитываться!

Горячая лапа сильно стиснула руку титулярного советника, и на этом представление было окончено. Цурумаки с радостным воплем кинулся обниматься с каким-то американским капитаном.

Интересный субъект, подумал Эраст Петрович, оглядываясь. Настоящая динамоэлектрическая машина.

В зале играл оркестр, искупая сомнительное качество исполнения грохотом и бравурностью.

– Наша добровольная пожарная команда, – прокомментировал Всеволод Витальевич. – Музыканты из них неважные, но других в городе нет.

Гости весело болтали, стоя кучками, прогуливались по открытой террасе, угощались у длинных столов, Фандорина удивило количество мясных закусок – всевозможных ветчин, колбас, ростбифов, перепёлок, окороков.

Доронин объяснил:

– Японцы до недавнего времени были вегетарианцами. Мясоедение считается у них признаком просвещённости и прогресса, как у наших аристократов питьё кумыса и жевание пророщенного зёрна.

Большинство гостей-мужчин составляли европейцы и американцы, но среди женщин преобладали японки. Некоторые, как Обаяси, были в кимоно, прочие, подобно О-Юми, нарядились по-западному.

Целый цветник красоток собрался вокруг тощего, вертлявого господина, демонстрировавшего им какие-то картинки. Это был японец, но разодетый почище любого денди с лондонской Бонд-стрит: жилет с искрой, сверкающий бриллиантином пробор, фиалка в петлице.

– Князь Онокодзи, – шепнул Фандорину консул. – Здешний законодатель мод. Тоже, в своём роде, продукт прогресса. Раньше в Японии этаких князей не бывало.

– А это, сударыни, мадрасский чепец от Боннара, – донёсся жеманный голос князя, умудрявшегося, говоря на английском, ещё и грассировать на парижский манер. – Новейшая коллекция. Обратите внимание на оборки и особенно на бант. Вроде бы простенько, но сколько элегантности!

Всеволод Витальевич покачал головой:

– И это отпрыск владетельных даймё! Его отцу принадлежала вся соседняя провинция. Но теперь удельные княжества упразднены, бывшие даймё превратились в государственных пенсионеров. Некоторые, вроде этого хлыща, вошли во вкус своего нового статуса. Никаких забот, не нужно содержать свору самураев, живи себе поживай, срывая цветы наслаждений. Онокодзи, правда, в два счета прожился, но его подкармливает щедрый Туча-сан – в благодарность за покровительство, которое нашему разбойнику оказывал папаша князя.

Эраст Петрович отошёл в сторонку, чтобы записать в блокнот полезные сведения о прогрессивном мясоедении и пенсионерах-даймё. Заодно попробовал набросать профиль О-Юми: изгиб шеи, нос с плавной горбинкой, быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. Получилось непохоже – чего-то недоставало.

– А вот и тот, кто нам нужен, – поманил его консул.

В углу, у колонны, разговаривали двое: уже знакомый Фандорину достопочтенный Булкокс и какой-то господин, судя по моноклю и сухопарости, тоже англичанин. Беседа, кажется, была не из приятельских – Булкокс неприязненно усмехался, его собеседник кривил тонкие губы. Дамы с горностаем рядом с ними не было.

– Это капитан Бухарцев, – сказал Всеволод Витальевич, ведя помощника через зал. – Пикируется с британским супостатом.

Эраст Петрович пригляделся к морскому агенту повнимательней, но так и не обнаружил в этом джентльмене никаких признаков русскости. Представители двух враждующих империй походили друг на друга, как родные братья. Если уж выбирать, то за славянина скорей можно было принять Булкокса с его буйной шевелюрой и открытой, энергичной физиономией.

Разговора вчетвером не вышло. Сухо кивнув Фандорину, с которым его познакомил консул, англичанин сослался на то, что его ожидает дама, и отошёл, предоставив русских обществу друг друга.

Рукопожатие капитан-лейтенанта Фандорину не понравилось – что за манера подавать одни кончики пальцев? Мстислав Николаевич (так звали агента) явно желал сразу установить дистанцию и продемонстрировать, кто здесь главный.

– Гнусный англичашка, – процедил Бухарцев, провожая Булкокса прищуренным взглядом. – Как он смеет! «Вам не следует забывать, что Россия уже двадцать лет как перестала быть великой державой!» Каково? Я ему: «Мы только что победили Оттоманскую империю, а вы никак не можете справиться с жалкими афганцами».

– Хорошо срезали, – одобрил Всеволод Витальевич. – А он на это что?

– Вздумал меня поучать. «Вы цивилизованный человек. Неужто не ясно, что мир только выиграет, если научится жить по-британски?».

Это суждение заставило Фандорина задуматься. А что если англичанин прав? Коли уж выбирать, как существовать миру – по-британски или по-русски… Но на этом месте Эраст Петрович сам себя одёрнул. Во-первых, за непатриотичность, а во-вторых, за некорректную постановку вопроса. Сначала нужно решить, хорошо ли будет, если весь мир станет жить по какому-то единому образцу, пускай даже самому расчудесному?

Он размышлял над этой непростой проблемой, в то же время слушая, как Доронин вполголоса рассказывает агенту о зловещих пассажирах капитана Благолепова.

– Бред, – морщился Бухарцев, однако, немного поразмыслив, оживился. – А впрочем, пускай. По крайней мере продемонстрируем министру, насколько Россия озабочена его безопасностью. Пусть помнит, что настоящие его друзья мы, а не англичане.

В это время хозяин дома, видный издалека благодаря своей замечательной феске, бросился к дверям, где начиналась какая-то суета: одни гости подались вперёд, другие, наоборот, почтительно попятились, и в зал медленно вошёл японец в скромном сером сюртуке. Остановился на пороге, поприветствовал собравшихся изящным поклоном. Его умное, узкое лицо в обрамлении усов и подусников, осветилось приятной улыбкой.

– А вот и наш Бонапарт, лёгок на помине, – сказал Фандорину консул. – Давайте-ка подберёмся поближе.

За спиной министра толпилась свита, в отличие от великого человека, разряженная в пышные мундиры. Эраст Петрович подумал, что Окубо, пожалуй, и в самом деле подражает Корсиканцу. Тот тоже любил окружить себя златоперыми павлинами, а сам ходил в сером сюртуке и потёртой треуголке. Таков высший шик подлинной, уверенной в себе власти.

– Ну, здравствуй, старый бандит. Здравствуй, Дантон косоглазый. – Министр с весёлым смехом пожал хозяину руку.

– И вы здравствуйте, ваше не менее косоглазое превосходительство, – в тон ему ответил Цурумаки.

Эраст Петрович был несколько ошарашен и эпитетом, и фамильярностью. Он невольно оглянулся на консула. Тот, шевеля краешком рта, прошептал:

– Они старые соратники, ещё по революции. Что же до «косоглазых», то это театр для европейцев, недаром они говорят по-английски.

– А почему «Дантон»? – спросил Фандорин. Но отвечать Доронину не пришлось – это сделал за него сам Цурумаки.

– Смотрите, ваше превосходительство, если будете так крепко цепляться за власть, найдутся на вас и Дантоны, и Робеспьеры. Все цивилизованные страны имеют конституцию, парламент, а у нас, в Японии? Абсолютная монархия – тормоз прогресса, вы не можете этого не понимать!

Дон хоть и улыбался, но видно было, что в его словах шутлив один лишь тон.

– Рано ещё вам, азиатам, парламент, – не поддержал серьёзного разговора министр. – Просветитесь сначала, а там посмотрим.

– Теперь понимаете, почему России так нравится Окубо? – не удержался от крамольной иронии Всеволод Витальевич, однако сказано было осторожно, Фандорину на ухо.

Не слышавший вольнодумной реплики Бухарцев деловито произнёс:

– Сейчас мы к министру не пробьёмся. Но ничего, я вижу того, кто нам нужен. – Он показал на военного, державшегося немного в стороне от остальных свитских. – Это вице-интендант полиции господин Кинсукэ Суга. Хоть он и «вице», все знают, что именно Суга является истинным начальником имперской полиции. Его начальник – фигура декоративная, из киотоских аристократов.

Мстислав Николаевич протиснулся через публику, подал полицейскому знак, и минуту спустя все четверо уже были на отдалении от толпы, в покойном углу.

Быстро покончив со светскими условностями, капитан-лейтенант перешёл к делу. Человек он все же был толковый – изложил суть ясно, коротко и притом исчерпывающим образом.

Суга слушал, сдвинув густые брови. Пару раз потрогал подкрученные усы, нервно провёл ладонью по ёжику колючих полуседых волос. Эраст Петрович ещё не научился определять возраст туземцев, однако на вид вице-интенданту был лет сорок пять.

Титулярный советник вперёд не лез, стоял позади агента и консула, однако полицейский генерал обратился именно к нему:

– Господин вице-консул, вы не перепутали? Катер ночью плыл именно в Сусаки, а не к какому-нибудь другому причалу?

– При всем желании спутать я не смог бы. Я ведь совсем не знаю Токио, ещё не успел там побывать.

– Благодарю вас, вы добыли очень важные сведения. – Суга по-прежнему обращался непосредственно к Фандорину, отчего по лицу капитан-лейтенанта пробежала недовольная гримаса. – Знайте же, господа, что в Сусаки пришвартован пароход «Касуга-мару» – первый современный корабль, построенный нами без иностранной помощи. Вчера ночью его превосходительство был там – на банкете по поводу спуска парохода на воду. Сацумцы откуда-то узнали про это и наверняка хотели подстеречь господина министра на обратном пути. Всем известно, что его превосходительство в любое время суток перемещается без охраны. Если бы офицеры корабля, подвыпив, не придумали распрячь лошадей и докатить карету на руках, злоумышленники непременно выполнили бы свой преступный план… Вы говорите, что они заказали катер на сегодня к исходу ночи?

– Так т-точно.

– Значит, они знают, что и сегодня его превосходительство вернётся отсюда лишь под утро. Они запросто могут высадиться у какого-нибудь причала в Симбаси или Цукидзи, прокрасться ночными улицами и устроить засаду у резиденции министра в Касумигасэки. Господа, вы оказываете нашей стране поистине неоценимую услугу! Идёмте, я отведу вас к его превосходительству.

Пошептав на ухо министру, Суга увёл его из кружка почтительных собеседников к русским дипломатам.

– Завтра об этом напишут все местные газеты, – самодовольно улыбнулся Бухарцев. – Может даже в «Таймс» попасть, хоть, конечно, и не на первую полосу. «The Strong Man of Japan Conspires With Russians»[11].

Сцена с докладом повторилась в третий раз, но только теперь на японском. Эраст Петрович уловил немало знакомых слов: «Фандорин», «Росиа», «катана», «Сусаки», «Касуга-мару», а без конца повторяемое «сацумадзин» наверняка означало «сацумцы». Вице-интендант полиции говорил напористо и часто кланялся, но не угодливо, а словно подталкивая фразы плечами.

На усталом лице министра появилось выражение досады. Он резко ответил что-то. Суга снова закланялся, ещё напористей.

– Что там? – вполголоса спросил Бухарцев, очевидно, не знающий японского.

– Не соглашается на охрану, а Суга настаивает, – тихо перевёл Доронин и, кашлянув, заговорил по-английски. – Ваше превосходительство, осмелюсь заметить, вы ведёте себя по-ребячески. В конце концов, дело ведь даже не в вашей жизни, а в будущем страны, которую его величество император вверил вашему управлению. И потом, охрана – мера временная. Я уверен, что ваша полиция постарается скорее найти заговорщиков. А я как консул, со своей стороны, создам следственную группу в Йокогаме – нет-нет, разумеется, не в связи с предполагаемым покушением на ваше превосходительство (это было бы вмешательством во внутрияпонские дела), а в связи с подозрительными обстоятельствами кончины российского подданного.

– А я придам в помощь консульской группе самого толкового из своих людей, который обеспечит вам содействие японских властей, – тоже по-английски подхватил Суга. – Клянусь, ваше превосходительство, полицейская охрана будет докучать вам недолго. Злодеи будут схвачены в считанные дни.

– Хорошо, – нехотя согласился Окубо. – Три дня я потерплю.

– Трех дней может не хватить, – заявил вдруг Фандорин из-за спин государственных людей. – Неделя.

Бухарцев в ужасе оглянулся на нарушителя этикета, Суга с Дорониным тоже замерли, очевидно боясь, что министр взорвётся и пошлёт их к черту вместе с охраной.

Но Окубо внимательно посмотрел на Эраста Петровича и сказал:

– Вы – тот человек, кому поручено возглавить следствие? Хорошо, даю вам неделю. Но ни одного дня больше. Я не могу допустить, чтобы какие-то сумасброды стесняли свободу моих передвижений. А теперь, господа, прошу извинить – мне нужно побеседовать с британским консулом.

Он кивнул и удалился.

– Это он нарочно, – с кислой миной произнёс Бухарцев по-русски. – Для восстановления баланса. Статьи в «Таймс» не будет.

Но его заглушил Суга.

– Мистер Фандорин, вы молодец! Я никогда бы не осмелился разговаривать с его превосходительством в таком тоне. Целая неделя – это замечательно! Значит, господин министр отлично понял всю серьёзность угрозы. Прежде он никогда не соглашался на телохранителей. Он верит в судьбу. Часто повторяет: «Если я ещё нужен моей стране, ничего со мною не случится. А если больше не нужен – туда мне и дорога».

– Как мы организуем расследование, господин генерал? – деловито осведомился Бухарцев. – Кого из ваших помощников вы присоедините к консульской группе?

Вице-интендант, однако, обратился не к морскому агенту, а к Фандорину:

– Ваш начальник сказал, что вы прежде работали в полиции. Это очень хорошо. Я дам вам не чиновника из управления, а кого-нибудь из инспекторов – разумеется, говорящего по-английски и хорошо знающего Йокогаму. Но я должен вас предупредить: японская полиция мало похожа на другие полиции мира. Наши люди исполнительны, но у них мало инициативы – ведь все они в недавнем прошлом были самураями, а самурая с детства приучали не рассуждать, но повиноваться. Многие слишком придерживаются старых обычаев и никак не хотят привыкать к огнестрельному оружию. Стреляют из рук вон плохо. Но ничего, пусть мой материал плохо обработан, зато это чистое золото, притом высокой пробы! – Суга говорил быстро, энергично, помогая себе взмахами кулака. – Да, моим самураям пока далеко до британских констеблей и французских ажанов по части полицейской подготовки, но зато они не берут мзды, усердны и готовы учиться. Дайте срок, и мы создадим лучшую полицию в мире!

И эта страстная речь, и сам вице-интендант Фандорину очень понравились. Вот если бы нашей полицией руководили такие энтузиасты, а не надутые господа из Департамента полиции, думал титулярный советник. Особенно же поразило его, что полицейские не берут взяток. Возможно ли это, или японский генерал витает в облаках?

Обсуждению деталей будущего сотрудничества помешало нежданное происшествие.

– И-и-и-и! – раздался вдруг многоголосый женский визг, и такой отчаянный, что собеседники в изумлении обернулись.

Через зал нёсся Дон Цурумаки.

– Сюрприз! – с хохотом орал Дон, показывая на портьеру, которой была закрыта одна из стен. Визг доносился именно оттуда.

Дирижёр залихватски взмахнул палочкой, пожарные грянули разухабистый мотивчик, и занавес распахнулся, открыв шеренгу девиц в газовых юбках. Это были японки, но командовала ими рыжая долговязая француженка.

– Mes poules, allez-op![12] – крикнула она, и шеренга, задрав юбки, дружно вскинула ноги кверху.

– Канкан! – зашумели гости. – Настоящий канкан!

Танцовщицы задирали ноги не так уж высоко, да и сами конечности, пожалуй, были коротковаты, но зрители всё равно пришли в совершённый восторг. Должно быть, в Японии знаменитый парижский аттракцион был в диковину – сюрприз явно удался.

Эраст Петрович видел, как заворожённо уставилась на канкан Обаяси – вся порозовела, прикрыла рот ладонью. Прочие дамы тоже смотрели на сцену во все глаза.

Титулярный советник поискал взглядом О-Юми.

Она стояла со своим британцем, отмахивала бешеный такт веером и чуть поводила точёной головкой, жадно следя за движениями танцовщиц. Внезапно она проделала штуку, которую вряд ли кто-нибудь кроме Фандорина мог увидеть – все были слишком поглощены канканом. О-Юми приподняла подол и выбросила вверх ногу в шёлковом чулке – очень высоко, выше головы, куда там танцовщицам. Ножка была длинной и стройной, а движение настолько стремительным, что со ступни слетела серебряная туфелька. Исполнив посверкивающее сальто в воздухе, этот эфемерный предмет стал падать и был ловко подхвачен Булкоксом. Англичанин и его подруга засмеялись, потом «достопочтенный» опустился на колено, взял необутую ножку, чуть дольше необходимого придержал узкую щиколотку и водворил туфельку на место.

Пронзённый острым, болезненным чувством, Эраст Петрович отвёл глаза в сторону.

У настоящей

Красавицы туфельки,

И те летают.

Первый луч солнца

Глубокой ночью, на исходе всё того же бесконечно долгого дня, Эраст Петрович сидел в кабинете у начальника муниципальной полиции. Ждали третьего члена следственной группы, туземного инспектора. Пока же пили крепкий чёрный кофе и понемногу приглядывались друг к другу.

Сержант Уолтер Локстон в не столь отдалённом прошлом служил блюстителем законности в каком-то скотоводческом городке на американском Диком Западе и сохранил все повадки этого нецивилизованного края.

Он сидел, закинув ноги на стол, и раскачивался на стуле; форменное кепи было сдвинуто чуть не до кончика носа, на манер ковбойской шляпы, в углу рта торчала потухшая сигара, а на поясе у сержанта висело два здоровенных револьвера.

Полицейский не умолкал ни на минуту, балагурил, всячески строил из себя рубаху-парня, но Фандорин всё больше укреплялся в мнении, что Локстон не так прост, как прикидывается.

– Ну и карьера у меня, вы не поверите, – рассказывал он, немилосердно растягивая гласные. – Нормальные люди из сержантов выслуживаются в маршалы, а у меня всё шиворот-навыворот. В той дыре, где на пятьсот жителей было пять тысяч коров, а преступлением века стало похищение 65 долларов с местной почты, я назывался «маршал». Здесь же, в Йокогаме, где живёт почти десять тысяч человек, не считая чёртовой уймы косоглазых, я всего лишь сержант. При том что мой помощник – лейтенант. Ну не умора? Так уж тут заведено. Сержант, а? Домой письма пишу – вынужден врать, подписываюсь «капитан Локстон». Ведь по-правильному-то я должен быть капитан. С сержантом – это какие-то ваши европейские выдумки. Вот скажите, Расти, у вас в России сержанты есть?

– Нет, – ответил Эраст Петрович, уже смирившийся с ужасным «Расти», возникшим, с одной стороны, из-за неспособности Локстона выговорить имя «Эраст», а с другой, из-за седины на висках титулярного советника [13]. Раздражало лишь упорство, с которым хозяин кабинета уклонялся от разговора по существу. – Сержантов у нас в полиции нет. Я спрашивал, Уолтер, что вам известно о з-заведении «Ракуэн»?

Локстон вынул изо рта сигару, сплюнул в корзинку коричневую слюну. Посмотрел на русского своими водянистыми, слегка навыкате глазами и, кажется, понял, что этот так просто не отстанет. Скривив медно-красную рожу, нехотя сказал:

– Понимаете, Расти, «Ракуэн» находится за рекой, а это уже не Сеттльмент. То есть, юридически-то территория наша, но белые там не живут, одни желтопузые. Поэтому мы туда обычно не суёмся. Бывает, что джапы прирежут друг дружку, это сколько угодно. Но до тех пор, пока они не трогают белых, я ничего. Вроде как молчаливый уговор такой.

– Но в данном случае есть подозрение, что умерщвлён русский подданный, – напомнил Фандорин.

– Вы говорили, – кивнул Локстон. – И знаете, что я вам на это скажу? Чушь и собачий бред. Если ваш мистер Б. откинулся оттого, что его кто-то спьяну задел пальчиком по шее, стало быть, старикашка был совсем доходяга. Какое это к бесу убийство? Вот я вам расскажу, что такое настоящее убийство. Однажды у нас в Баффало-Крике…

– А если Благолепова все же убили? – перебил чиновник, уже выслушавший несколько душераздирающих рассказов из уголовной истории ковбойского городка.

– Ну тогда… – Сержант свирепо сощурился. – Тогда косоглазые мне заплатят. Если это и вправду какие-то их гнусные азиатские штучки, они не обрадуются, что напакостили на моей территории. В позапрошлом году на мосту Огонбаси (а это, заметьте себе, уже за пределами Сеттльмента) зарубили французского офицерика. Сзади, по-подлому. Один психопат из бывших самураев, разозлился, что ихнему брату запретили сабли носить. Тут ведь у них чуть что, во всем белые виноваты. Так я поднял всех своих ребят и взял сукина сына – он не успел даже кровь с сабли отмыть. Как он упрашивал, чтоб я позволил ему брюхо вспороть! Даже плакал. Только хрен ему. Проволок его на верёвке по туземному кварталу, чтоб желтомордые полюбовались, а после вздёрнул на той же верёвке, безо всяких церемоний. Был, конечно, скандал с япошками. Они должны были судить психопата сами и, как у них тут положено, оттяпать ему башку. Как бы не так! Я за своих предпочитаю расплачиваться сам. И если я пойму, что ваш соотечественник сыграл в ящик не сам, а ему помог кто-то из джапов… – Локстон не договорил, лишь красноречиво двинул кулачищем по столу.

– Вы знаете инспектора, который приставлен к нам от японской полиции? Этого г-господина зовут Гоэмон Асагава.

Эраст Петрович нарочно отозвался о японце с подчёркнутой корректностью, давая понять, что лексикон сержанта ему не нравится. Кажется, американец понял намёк.

– Знаю. Начальник участка на Тележной улице, это в Туземном городе. Из всех жёлто… Из всех японцев Гоу – самый толковый. Мы с ним уже пару раз работали, по смешанным делам, где накуролесили и белые, и косоры… Ну, в смысле туземцы. Он совсем молодой парень, ещё тридцати нет, а опытный. Лет пятнадцать в полиции служит.

– Как это возможно? – удивился Фандорин.

– Так он потомственный ёрики.

– Кто?

– Ёрики, вроде участкового копа. При сёгунах, прежних правителях, было заведено, что всякое ремесло и даже всякая должность передавалась от отца к сыну. К примеру, если твой папаша был водоносом, то и ты будешь всю жизнь бочки с водой возить. Если родитель был помощник начальника пожарной команды, то ты тоже станешь помощником начальника. От этого у них тут всё и развалилось – не было резона надрываться, всё равно выше папаши не прыгнешь. А Гоу из рода ёрики. Когда его отца грабитель зарезал, парнишке лет тринадцать было. Но порядок есть порядок: нацепил две сабли, взял в руки дубинку и начал служить. Он рассказывал, что первый год длинную саблю под мышкой носил – чтоб по земле не волочилась.

– Но разве может м-мальчишка поддерживать порядок в целом околотке?

– У них тут может, потому как япошки… японцы не столько на человека, сколько на должность смотрят. Опять же полицейских тут уважают – они ведь сплошь самураи. А ещё, Расти, учтите, что парней, которые родились в семье ёрики, сызмальства обучали всей полицейской науке: как вора догнать, как грабителя обезоружить и связать, а уж дубинкой они дерутся так, что нашим копам и не снилось. Я думаю, Гоу и в тринадцать лет много чего умел.

Эраст Петрович слушал с огромным интересом.

– А как у них устроена полиция теперь?

– По английскому образцу. Безработных самураев теперь полным-полно, так что в добровольцах недостатка нет. Если вас интересуют подробности, спросите у самого Гоу – вон он идёт.

Фандорин посмотрел в окно и увидел на освещённой площади высокого японца в чёрном мундире, белых панталонах, с саблей на боку. По-военному отмахивая правой рукой, он шагал по направлению к участку.

– Видите, у него на поясе револьвер, – показал Локстон. – Это у туземцев редкость. Они предпочитают дубинкой или, в крайнем случае, мечом.

Инспектор Асагава – немногословный, спокойный, с неподвижным лицом и быстрыми, должно быть, чрезвычайно приметливыми глазами – титулярному советнику понравился. Японец начал с того, что церемонно, но вполне решительно поставил шумного сержанта на место:

– Я тоже рад снова вас видеть, мистер Локстон. Только, если вам нетрудно, называйте меня, пожалуйста, «Гоэмон», а не «Гоу», хотя мы, японцы, чувствуем себя комфортнее, когда нас именуют по фамилии. Спасибо, кофе пить не буду. О здоровье и прочем, с вашего позволения, давайте поговорим позже. Начальство известило меня, что я поступаю в распоряжение господина вице-консула. Какие будут указания, мистер Фандорин?

Таким образом, беседа сразу же была направлена в деловое русло.

Эраст Петрович кратко изложил задачу:

– Джентльмены, мы должны найти трех сацумских самураев, которых минувшей ночью возил на катере российский подданный к-капитан Благолепов. Нужно проверить, причастны ли эти люди к его скоропостижной смерти.

О политической подоплёке расследования Фандорин ничего говорить не стал. Асагава понял и, кажется, одобрил – во всяком случае, кивнул.

– Ну, и как мы их найдём, как проверим? – спросил Локстон.

– Эти люди наняли капитана, чтобы сегодня перед рассветом он снова отвёз их в Токио, даже заплатили з-задаток. Стало быть, первое наше действие будет такое: мы отправимся к месту швартовки катера и посмотрим, явятся сацумцы в назначенный час или нет. Если не явятся – значит, им известно, что капитан мёртв. Тогда подозрение в их причастности к его смерти укрепится. Это раз.

– Что толку-то? – пожал плечами сержант. – Ну, укрепится. Где этих троих искать, вот в чем штука.

– Дочь покойного рассказала мне, что большинство к-клиентов её отцу поставлял хозяин «Ракуэна». Полагаю, что и эти трое договаривались не с капитаном, а с владельцем катера. Полной уверенности в этом у меня нет, но не будем забывать, что подозрительный удар по шее был нанесён именно в стенах «Ракуэна». Отсюда следственное действие номер два: если сацумцы на причале не появятся, займёмся мистером Сэмуси.

Пока Локстон жевал сигару, обдумывая слова Фандорина, японец уже поднялся.

– По моему скромному суждению, ваш план очень хорош, – коротко сказал он. – Я возьму десять опытных полицейских. Окружим причал и будем ждать.

– А я возьму шестерых ребят, всю ночную смену, – встал и сержант.

Эраст Петрович подытожил:

– Итак, если сацумцы приходят, подозрение в смерти капитана с них снимается. Мы передаём их японской полиции, пусть сама займётся выяснением их личности и намерений. Если сацумцы не приходят, следствие остаётся в компетенции консульства и м-муниципальной полиции…

– И, будьте уверены, мы добудем сукиных сынов хоть из-под земли, – подхватил американец. – Прямо с причала отправимся к горбатому япошке и вытрясем из него душу.

Всё-таки не удержался, вздрогнул на «япошку» Фандорин, хотел сделать невоздержанному на язык сержанту замечание, но оказалось, что инспектор Асагава и сам не намерен давать свою нацию в обиду.

– У японцев, мистер Локстон, душа запрятана глубже, чем у белых. Её так просто не вытряхнешь, особенно у такого человека, как Сэмуси. Он, конечно, акунин, но отнюдь не слабак.

– Кто-кто? – сдвинул брови Фандорин, услышав незнакомое слово.

– Акунин – это как evil man или villain [14], – попробовал объяснить Асагава. – Но не совсем… Мне кажется, в английском языке нет точного перевода. Акунин – это злодей, но это не мелкий человек, это человек сильный. У него свои правила, которые он устанавливает для себя сам. Они не совпадают с предписаниями закона, но за свои правила акунин не пожалеет жизни, и потому он вызывает не только ненависть, но и уважение.

– Такого слова нет и по-русски, – подумав, признал Фандорин. – Но п-продолжайте.

– Сэмуси, безусловно, нарушает закон. Это жестокий и хитрый разбойник. Но он не из трусов – иначе не удержался бы на своём месте. Я давно до него добираюсь. Два раза арестовывал: за контрабанду и по подозрению в убийстве. Но Сэмуси – якудза новой породы. Он действует не так, как бандиты прежних времён. Главное же, у него есть высокие покровители…

Асагава запнулся и умолк, словно поняв, что наговорил лишнего.

Не хочет выносить сор из избы перед иностранцами, догадался Фандорин и решил оставить дальнейшие расспросы на будущее, когда сойдётся с инспектором ближе.

– Вот что я вам скажу, парни, – скептически прищурился Локстон. – Ничего у нас не выйдет. Не докажем мы, что старого куряку пришили. Это пальцем-то? Так не бывает.

– А бывает, чтобы от прикосновения, да ещё через целлулоидный воротничок, на шее оставался след ожога? – парировал Фандорин. – Ладно, спорить об этом рано. Отправляемся к причалу и ждём сацумцев. Не дождёмся – будем работать с хозяином «Ракуэна». Но господин Асагава прав – напролом тут действовать нельзя. Скажите, инспектор, у вас есть агенты в штатском… ну, я хочу сказать, не в мундирах, а в к-кимоно?

Японец чуть улыбнулся.

– Кимоно – это парадная одежда. Но я понял ваш вопрос, господин вице-консул. У меня есть очень хорошие агенты – и в японской одежде, и в европейских сюртуках. Мы установим за Сэмуси негласное наблюдение.

– А я со слов моего слуги составлю подробный словесный п-портрет человека, который дотронулся до шеи Благолепова. Но не будем забегать вперёд. Может быть, сацумцы все-таки появятся?

* * *

Катер покойного капитана Благолепова был пришвартован на отдалённом от Сеттльмента причале, среди рыбацких лодок.

За два часа до рассвета засада была расставлена. Японские полицейские засели под настилом причала, на самом катере, на соседних судёнышках. Локстон со своими констеблями расположился на берегу, в складском помещении.

Было очень темно и очень тихо, лишь дышала бухта, да время от времени из-за облаков ненадолго выглядывал месяц.

Сидеть на складе, с белыми полисменами, Эрасту Петровичу показалось неинтересно. Он пожелал находиться рядом с Асагавой и его людьми, в непосредственной близости от катера. Титулярному советнику и ещё четверым полицейским достался пост под пирсом, по колено в воде. Через четверть часа Фандорин начал мёрзнуть, ещё полчаса спустя у него уже зуб на зуб не попадал, но приходилось терпеть, чтобы не осрамиться перед туземцами.

Когда меж досок причала просачивался лунный свет, молодой человек принимался разглядывать своих молчаливых соседей. Ни у одного из них не было огнестрельного оружия, да и холодного тоже – лишь длинные палки. Однако во время потасовки в «Ракуэне» Эраст Петрович имел возможность наблюдать, насколько действенно это орудие в руках мастера, и потому отнёсся к несолидной экипировке японских полицейских с почтением.

Более всего чиновника поразило то, что из десяти человек, приведённых Асагавой, четверо были в очках. Представить себе русского городового в окулярах было совершенно невозможно – просто курам на смех. А у японских служак, оказывается, считалось в порядке вещей. Не утерпев, Фандорин потихоньку спросил инспектора, чем вызван этот странный феномен – не физиологическим ли расположением нации к близорукости?

Инспектор ответил серьёзно и обстоятельно. Разъяснил, что люди самурайского звания от рождения имеют склонность к чтению и самообразованию. У полицейских же стремление к книжности особенно развито, что полезно для службы, но вредно для зрения. Тем не менее подобные занятия всячески поощряются начальством, ибо сейчас, во времена прогресса, представители власти должны быть людьми образованными – иначе население потеряет к ним уважение, а неуважение к представителям власти губительно для общества.

И вот теперь, клацая зубами, по колено в воде, Эраст Петрович размышлял о том, какую ужасную ошибку совершило отечественное правительство, когда после эмансипации крестьянства не привлекло помещиков к общественной пользе. Вот если б тогда распустить нашу ужасную полицию – безграмотную, насквозь продажную – и вместо неё начать принимать в городовые и стражники юношей дворянского звания. Что за чудесная идея – полиция, превосходящая сограждан образованностью и высотой помыслов, полиция – образец для подражания! Ведь сколько у нас в России прекраснодушных бездельников с гимназическим образованием! Сейчас они проживают жизнь безо всякой пользы, а то и подаются в революционеры от юношеского идеализма и жара нерастраченных чувств. Какой ущерб для государства и общества!

Лишь стукнувшись лбом о шершавый брус, Эраст Петрович спохватился, что, сам не заметив, соскользнул рассудком в область дремотных грёз. Дворяне-городовые, что за фантазия!

Он тряхнул головой, отгоняя сон. Достал из кармана часы. Три минуты пятого. Мгла начинала сереть.

Лишь когда темно-синие воды бухты прочертил первый, ещё неуверенный луч солнца, стало окончательно ясно, что сацумцы не придут.

Казалось – конец,

И надежды нет. Но вдруг —

Первый луч солнца.

Сердце мамуси

Пока господин спал, Маса успел переделать множество важных дел. Тут требовался ответственный, вдумчивый подход – ведь не каждый день начинаешь жизнь сызнова.

Про гайдзинов Маса знал мало, про господина и вовсе почти ничего не знал и оттого, конечно, робел – не ударить бы лицом в грязь, но его дух был полон усердия и преданности, а это самое главное.

Сирота-сан ещё вчера разъяснил ему обязанности: вести хозяйство, закупать провизию, готовить еду, чистить платье – одним словом, делать всё, чтобы господин ни в чем не нуждался. На расходы Маса получил 20 иен, и ещё жалованье за месяц вперёд.

Жалованье было щедрое, и он потратил его так, как подобает преданному вассалу, – то есть на то, чтобы выглядеть достойным своей службы.

Якудза по кличке Барсук умер вместе с шайкой Тёбэй-гуми. Теперь в том же теле обитал новый человек по имени Сибата-сан, нет, лучше «мистер Маса», который должен соответствовать своему званию.

Первым делом Маса сходил к цирюльнику и остриг свою покрытую лаком косичку. Получилось, конечно, не очень красиво: сверху белое, а по краям чёрное, будто лысина у пожилых гайдзинов. Но волосы у Масы отрастали с замечательной быстротой, через два дня макушка покроется щетиной, а через месяц нарастёт чудесный ёжик. Сразу будет видно, что его обладатель – человек современный, европейской культуры. Недаром в Токио все распевают песенку:

Если стукнуть по башке

С лаковой косичкой,

То услышишь треск тупой

Косности дремучей.

Если стукнуть по башке,

Стриженной культурно,

То услышишь звонкий треск

Светлого прогресса.

Маса постучал себя по свежестриженному темени и остался доволен. Ну, а пока отрастают волосы, можно походить в шляпе – всего за тридцать сэнов он приобрёл в лавке у старьёвщика отличный фетровый котелок, совсем чуть-чуть потёртый.

Там же и приоделся: купил пиджак, манишку с манжетами, клетчатые панталоны. Перемерил кучу ботинок, сапог, штиблет, но с гайдзинской обувью пока решил повременить – очень уж она глупа, неудобна, да и снимать-надевать долго. Остался в своих деревянных гэта.

Превратившись в настоящего иностранца, наведался к одной из прежних подружек, которая нанялась служанкой в семью американского миссионера: во-первых, показаться во всем новообретенном шике, а во-вторых, расспросить про привычки и обыкновения гайдзинов. Добыл много удивительных и очень полезных сведений, хоть и не без труда, потому что безмозглая девка лезла с нежностями, всего обслюнявила. А ведь за делом приходил, не за баловством.

Теперь Маса чувствовал себя достаточно вооружённым, чтобы приступать к службе.

Страшно повезло, что господин вернулся домой на рассвете и проспал почти до полудня – хватило времени как следует подготовиться.

Маса соорудил изысканный завтрак: заварил чудесного ячменного чая; разложил на деревянном блюде кусочки морской сколопендры, жёлтую икру уни, прозрачные ломтики ика; красиво аранжировал маринованные сливы и солёную редьку; отварил самого дорогого рису и посыпал его толчёными морскими водорослями; особенно же можно было гордиться белоснежным свежайшим тофу и благоуханной нежно-коричневой пастой натто. Поднос был украшен по сезону маленькими жёлтыми хризантемами.

Внёс эту красоту в спальню. Бесшумно сел на пол, стал ждать, когда же наконец пробудится господин, но тот глаз не открывал, дышал тихо, ровно, и лишь слегка подрагивали длинные ресницы.

Ай, нехорошо! Рис остынет! Чай перестоит!

Маса подумал-подумал как быть, и в голову ему пришла блестящая идея.

Он набрал в грудь побольше воздуху и ка-ак чихнёт.

Ап-чхи!

Господин рывком сел на кровати, открыл свои странного цвета глаза, с удивлением воззрился на сидящего вассала.

Тот низко поклонился, попросил прощения за произведённый шум и показал обрызганную капельками слюны ладонь – мол, ничего не поделаешь, побуждение натуры.

И сразу же с улыбкой подал господину великолепный фаянсовый горшок, купленный за девяносто сэнов. От подружки Масе было известно, что иностранцы на ночь ставят под кровать этот предмет и справляют в него свою гайдзинскую нужду.

Но господин, кажется, горшку не обрадовался, а замахал рукой – мол, убери, убери. Видимо, следовало купить не розовый с красивыми цветочками, а белый.

Потом Маса помогал господину умываться, разглядывая его белую кожу и крепкие мускулы. Очень хотелось посмотреть, какое у гайдзинов мужское устройство, но перед тем, как мыть нижнюю половину тела, господин почему-то выставил своего верного слугу за дверь.

Завтрак удался на славу.

Правда, пришлось потратить какое-то время на то, чтобы научить господина пользоваться палочками, но пальцы у гайдзинов ловкие. Это оттого, что они произошли от обезьян – сами в этом признаются, и нисколько не стесняются.

Господин порадовал отменным аппетитом, только вот манера поглощать пищу у него оказалась интересная. Сначала откусил маленький кусочек сколопендры, потом весь сморщился (должно быть, от удовольствия) и быстро-быстро доел, жадно запив ячменным чаем. От чая поперхнулся, закашлялся, разинул рот и выпучил глаза. Это как у корейцев – те, когда хотят показать, что вкусно, рыгают. Надо будет в следующий раз приготовить вдвое больше, сделал себе заметку Маса.

После завтрака был урок языка. Сирота-сан сказал, что господин хочет научиться по-японски – не то, что другие иностранцы, которые заставляют слуг учить свой язык.

Урок был такой.

Господин показывал на разные части лица, а Маса называл их по-японски: глаз – мэ, лоб – хитаи, рот – кути, бровь – маю. Ученик записывал в тетрадочку и старательно повторял. Произношение у него было смешное, но Маса, конечно, не позволил себе даже самой крошечной улыбки.

На отдельном листке господин нарисовал человеческое лицо, стрелочками обозначил разные его части. Это было ясно. Но потом он стал допытываться чего-то совершенно непонятного.

Можно было разобрать некоторые слова: «Ракуэн», сацумадзин, но к чему они относятся, осталось загадкой. Господин делал вид, что он сидит с закрытыми глазами, потом вскакивал, шатался, взмахивал рукой, зачем-то тыкал Масу пальцем в шею, показывал на нарисованное лицо, говорил с вопросительной интонацией:

– Мэ? Кути?

В конце концов, оставив Масу в полном недоумении, вздохнул, взъерошил себе волосы, сел.

А дальше началось самое необычное.

Господин приказал Масе встать напротив, сам выставил вперёд сжатые кулаки и принялся делать приглашающие жесты: мол, бей меня ногой.

Маса пришёл в ужас и долго не соглашался: как это можно – ударить ондзина! Но тут вспомнил интересную подробность об интимной жизни гайдзинов, рассказанную бывшей подружкой. Она подглядывала, как миссионер и его жена проводят время в спальне, и видела, как госпожа, одетая в один чёрный лиф, но при этом в сапогах для верховой езды, бьёт сэнсэя плёткой по голому о-сири, а он просит бить его ещё.

Должно быть, у гайдзинов так заведено, догадался Маса. Почтительно поклонился и не очень сильно ударил господина ногой в грудь – между бестолково выставленных кулаков.

Господин упал на спину, но тут же вскочил. Ему явно понравилось, попросил ещё раз.

Теперь он весь напружинился, следил за каждым Масиным движением, поэтому ударить получилось не сразу. Секрет дзюдзюцу, то есть «искусства мягкого боя», состоит в том, чтобы следить за дыханием противника. Известно, что сила входит в тебя с воздухом, с воздухом же и выходит, и вдох-выдох есть чередование силы и слабости, наполненности и опустошённости. Поэтому Маса дождался, когда его вдох совпадёт с выдохом господина, и повторил атаку.

Господин опять упал, и теперь сделался совсем доволен. Все-таки гайдзины не такие, как нормальные люди.

Получив то, чего желал, господин надел красивый мундир и отправился в центральную часть дома, служить русскому императору. Маса же немножко прибрался и пристроился у окна, откуда просматривались сад и противоположное крыло, где жил консул (как только слуги работают у человека со столь постыдной фамилией?).

Ещё утром Маса обратил внимание на горничную консула, девушку по имени Нацуко. Чутьё подсказало, что есть смысл потратить на неё некоторое количество времени – может выйти толк.

Было видно, как девушка делает уборку, переходя из комнаты в комнату. В окно она не смотрела.

Маса распахнул створки пошире, поставил на подоконник зеркало и стал делать вид, что бреется, – точь-в-точь, как недавно господин. Щеки у Масы были круглые и замечательно гладкие, борода на них, слава Будде, не росла, но почему же не намылить их душистой пеной?

Степенно работая кисточкой, Маса слегка шевелил зеркалом, пытаясь послать солнечный зайчик в глаз Нацуко.

На время пришлось прерваться, потому что в сад вышли Сирота-сан и желтоволосая дочь мёртвого капитана. Они сели на скамейку под молоденьким деревом гинкго, и господин переводчик начал читать что-то вслух из книжки, размахивая при этом рукой. Время от времени он искоса посматривал на барышню, она же сидела, потупив взор, и на него вовсе не глядела. Вот ведь учёный человек, а ухаживать за женщинами не умеет, пожалел Сироту-сан Маса. Надо было от неё вообще отвернуться, а слова ронять скупо, небрежно. Тогда не стала бы нос воротить, заволновалась бы – может, она недостаточно хороша?

Посидели они с четверть часа, ушли, а книжку забыли на скамейке. Томик лежал обложкой кверху. Привстав на цыпочки, Маса исхитрился разглядеть обложку – на ней был изображён гайдзин с завитыми волосами, и на щеках с двух сторон тоже курчавые волосы, точь-в-точь, как у орангутанга, которого Маса на прошлой неделе видел в парке Асакуса. Там показывали много всякого любопытного: выступал мастер пускания ветров, ещё женщина, курящая пупком, и человек-паук с головой старика и тельцем пятилетнего ребёнка.

Снова взялся за зеркало, покрутил им туда-сюда с полчасика и добился-таки своего. Нацуко наконец заинтересовалась, что это ей все лучик в глаз попадает. Принялась вертеть головой, выглянула в окошко, да и увидела слугу господина вице-консула. Маса к тому моменту, конечно, зеркало уже положил на подоконник и, свирепо выпучив глаза, размахивал перед лицом острой бритвой.

Девушка так и застыла, открыв рот – это он отлично видел краешком глаза. Сдвинул брови, потому что женщины ценят в мужчинах суровость; оттопырил щеку языком, как это давеча делал господин, и повернулся к Нацуко профилем, чтоб не стеснялась рассмотреть нового соседа получше.

Через часок нужно будет выйти в сад. Якобы почистить меч господина (такой узенький, в красивых ножнах, с золочёной рукояткой). Можно не сомневаться, что у Нацуко тоже найдётся в саду какое-нибудь дело.

Горничная пропялилась на него с минуту, потом исчезла.

Маса высунулся из окна: тут важно было понять, отчего она ушла – окликнула хозяйка или же он произвёл недостаточно сильное впечатление.

Сзади раздался лёгкий шорох.

Камердинер Эраста Петровича хотел обернуться, но его вдруг неудержимо заклонило в сон, Маса зевнул, потянулся, соскользнул на пол. Захрапел.

* * *

Эраст Петрович проснулся от оглушительного звука непонятного происхождения, рывком сел на кровати и в первый миг испугался: на полу сидел диковинный азиат в клетчатых панталонах, белом переднике и чёрном котелке. Азиат сосредоточенно смотрел на титулярного советника, а увидев, что тот проснулся, качнулся вперёд, словно китайский болванчик.

Только теперь Фандорин признал своего нового слугу. Как же его зовут? Ах да, Маса.

Завтрак, приготовленный туземным Санчо Пансой, был кошмарен. Как они только едят это склизкое, пахучее, холодное? А сырая рыба! А клейкий, прилипающий к нёбу рис! О том, что представляла собой липкая замазка поносного цвета, лучше было вообще не думать. Не желая обижать японца, Фандорин поскорей проглотил всю эту отраву и запил чаем, но тот, кажется, был сварен из рыбьей чешуи.

Попытка составить словесный портрет подозрительного старика из «Ракуэна» закончилась неудачей – без переводчика не вышло, а следует ли посвящать Сироту в подробности следствия, чиновник пока ещё не решил.

Зато на славу удался показательный урок японского рукопашного боя. Оказалось, что английский бокс против него бессилен. Маса двигался невообразимо быстро, удары наносил сильные и точные. Как это верно – драться ногами, а не руками! Ведь нижние конечности гораздо крепче и длиннее! Этой науке стоило поучиться.

Затем Эраст Петрович облачился в мундир с красными обшлагами и отправился в присутствие представляться начальству по всей форме – как-никак первый день новой службы.

Доронин сидел у себя в кабинете, одетый в легкомысленную чесучовую пару, на мундир махнул рукой – глупости.

– Рассказывайте скорей! – воскликнул он. – Я знаю, что вы вернулись под утро, и с нетерпением ждал вашего пробуждения. Разумеется, я понимаю, что вы с пустыми руками – не то сразу же явились бы с докладом, но хочется знать подробности.

Фандорин кратко изложил небогатые итоги первого следственного мероприятия и объяснил, что готов исполнять свои рутинные обязанности, поскольку других дел пока всё равно не имеет – до тех пор, пока не поступят сведения от японских агентов, которые следят за Горбуном. Консул задумался.

– Итак, что у нас получается? Заказчики в назначенное место не явились, тем самым усугубив подозрения. Японская полиция ведёт розыск трех мужчин, говорящих на сацумском диалекте и имеющих при себе мечи. При этом у одного, того что сухорук, рукоять меча покрыта наждаком (если капитану это не привиделось). Одновременно с этим ваша группа сосредоточилась на хозяине «Ракуэна» и неизвестном старике, которого ваш слуга видел подле Благолепова. Словесный портрет мы с вами получим – я сам потолкую с Масой. Вот что, Фандорин. Забудьте пока что о вице-консульских обязанностях, Сирота справится и один. Вам нужно поскорее изучить Сеттльмент и его окрестности. Это облегчит вашу следовательскую работу. Давайте-ка отправимся в пешеходную экскурсию по Йокогаме. Только переоденьтесь.

– С великим удовольствием, – поклонился Эраст Петрович, – но вначале, если п-позволите, я потрачу четверть часа на то, чтобы показать госпоже Благолеповой принцип действия пишущей машины.

– Хорошо. Я зайду к вам на квартиру через полчаса.

* * *

Софью Диогеновну он встретил в коридоре – она будто поджидала молодого человека. Увидев его, залилась краской, прижала к груди какую-то книгу.

– Вот, в саду забыла, – пролепетала она, словно оправдываясь. – Кандзий Мицуович, господин Сирота, дал почитать…

– Любите Пушкина? – взглянул на обложку Фандорин, думая, следует ли сызнова выражать девице соболезнования по поводу кончины отца или уже хватит. Решил, что хватит – не то опять разразится слезами.

– Недурно пишет, только очень уж длинно, – ответила Софья Диогеновна. – Мы читали письмо Татьяны её предмету. Есть же отчаянные девушки. Я бы ни в жизнь не насмелилась… А стихи я ужасно люблю. У нас, пока папенька ещё не скурился, в гостях часто господа моряки бывали, в альбом писали. Один кондуктор со «Святого Пафнутия» очень душевно сочинял.

– И что же вам больше всего понравилось? – рассеянно спросил Эраст Петрович. Барышня потупилась. Шепнула:

– Не могу зачесть… Стыдно. Я вам на бумажку спишу и после пришлю, хорошо?

Тут из двери, ведущей в присутствие, выглянул «Кандзий Мицуович». Странно посмотрел на вице-консула, вежливо поклонился и доложил, что пишущий агрегат распакован и установлен.

Титулярный советник повёл новоиспечённую машинистку знакомиться с достижением прогресса.

* * *

Полчаса спустя, утомлённый бестолковой старательностью ученицы, Эраст Петрович отправился переодеваться для экскурсии. Ещё в прихожей скинул короткие сапоги, расстегнул полукафтан и рубашку, чтобы не задерживать Всеволода Витальевича, который должен был появиться с минуты на минуту.

– Маса! – позвал титулярный советник, входя в спальню, и тут же увидел своего слугу – тот мирно почивал на полу, под открытым окном, а над спящим застыл маленький старичок-японец в рабочем наряде: серая куртка, узкие хлопчатобумажные штаны, соломенные сандалии поверх чёрных чулок.

– Что здесь…? Кто вы, с-собственно…? – начал Фандорин, но осёкся, во-первых, сообразив, что туземец вряд ли понимает по-русски, а во-вторых, поразившись странному поведению старичка.

Тот безмятежно улыбнулся, по всему личику залучились добродушные морщинки, спрятал ладошки в широкие рукава и поклонился – на голове у него была плотно облегающая шапочка.

– Что с Масой? – всё же не удержался от бессмысленного сотрясания воздуха Фандорин, бросаясь к уютно посапывающему камердинеру.

Наклонился – в самом деле спит.

Что за ерунда!

– Эй, постойте! – крикнул титулярный советник японцу, засеменившему к двери.

Старичок не остановился, и чиновник в два прыжка догнал его, схватил за плечо. Вернее, попытался схватить. Туземец, не оборачиваясь, едва заметно качнулся в сторону, и пальцы вице-консула зачерпнули воздух.

– Любезнейший, я т-требую объяснений, – сказал Эраст Петрович, начиная сердиться. – Кто вы такой? И что здесь делаете?

Тон и, в конце концов, сама ситуация должны были сделать эти вопросы понятными и без перевода.

Уразумев, что уйти ему не дадут, старичок повернулся к чиновнику лицом. Он больше не улыбался. Чёрные, блестящие глаза, похожие на два пылающих угля, спокойно и внимательно наблюдали за Фандориным, словно решая какую-то сложную, но не столь уж важную задачу. Этот хладнокровный взгляд окончательно вывел Эраста Петровича из себя.

Азиат был чертовски подозрителен! Он явно забрался в дом с какой-то преступной целью!

Титулярный советник протянул руку, чтобы взять воришку (а может быть, и шпиона) за шиворот. На сей раз старик не уклонился, а локтем, не вынимая кистей из рукавов, стукнул Фандорина по запястью.

Удар был легчайший, почти невесомый, однако рука занемела, утратила чувствительность и повисла плетью – должно быть, локоть угодил в какой-то нервный центр.

– Черт бы тебя…! – вскричал Эраст Петрович. Произвёл отличнейший хук слева, который должен был впечатать наглого старикашку в стену, но кулак, описав мощную дугу, лишь рассёк воздух. К тому же чиновник по инерции развернулся вокруг собственной оси и оказался к туземцу спиной.

Подлый старик немедленно этим воспользовался – вторым локтем ударил Фандорина по шее, и опять совсем несильно, но у молодого человека подогнулись колени. Он рухнул навзничь и с ужасом почувствовал, что не может пошевелить ни единым членом.

Это было похоже на кошмарный сон!

Ужаснее всего был жёсткий, пылающий взгляд старика, казалось, проникавший поверженному вице-консулу в самый мозг.

Страшный старик наклонился, и здесь произошло самое невероятное.

Он наконец выпростал руки из рукавов.

В правой, ухваченная за шею, разевала пасть змея – серо-коричневая, с блестящими капельками глаз.

Лежащий замычал – на большее сил у него не было.

Змея плавно заструилась из рукава, пружинисто упала Фандорину на грудь. Он почувствовал на коже – там, где был расстегнут ворот, – холодное и шершавое прикосновение.

Очень близко, в нескольких дюймах от лица, закачалась ромбовидная головка. Эраст Петрович слышал тихое, прерывистое шипение, видел острые клычки, раздвоенный язычок, но не мог сдвинуться ни на волос. По лбу сбегал ледяной пот.

Раздалось странное пощелкиванье – этот звук издавал старик, будто побуждая рептилию поторопиться.

Пасть качнулась к горлу Фандорина, и он поскорей зажмурился, успев подумать, что не может быть ничего страшнее этого ужаса. Даже смерть станет благословенным избавлением.

Прошла секунда, другая, третья.

Эраст Петрович открыл глаза – и не увидел перед собой змеи.

Но она была здесь, он чувствовал её движения.

Кажется, гадина вознамерилась поудобней устроиться у него на груди – свернулась клубком, хвост пролез под рубашку и щекотно заелозил по рёбрам.

Фандорин с трудом сфокусировал взгляд на старике – тот по-прежнему в упор смотрел на парализованного, но что-то в глазах-угольях изменилось. Теперь в них, пожалуй, читалось удивление. Или любопытство?

– Эраст Петрович! – донеслось откуда-то издалека. – Фандорин! Ничего, если я войду?

То, что произошло далее, не заняло и секунды.

Старый японец в два бесшумных прыжка оказался у окна, подскочил, перевернулся в воздухе, в полёте опёрся одной рукой о подоконник, и исчез.

Тут на пороге возник Всеволод Витальевич – в панаме, с тросточкой, готовый к пешеходной экскурсии.

По шее Фандорина пробежали колкие мурашки, он обнаружил, что может повернуть голову.

Повернул, но старика уже не увидел – лишь покачивалась занавеска.

– Эт-то ещё что такое? Гадюка! – закричал Доронин. – Не двигайтесь!

Змея перепуганно метнулась с груди Эраста Петровича в угол комнаты.

Консул бросился за ней и принялся бить тростью по полу – так яростно, что палка с третьего удара переломилась пополам.

Титулярный советник оторвал затылок от ковра – кажется, паралич понемногу проходил.

– Я с-сплю? – пролепетал он, едва ворочая языком. – Мне п-приснилась змея…

– Не приснилась. – Доронин брезгливо, обернув пальцы платком, поднял за хвост убитую рептилию.

Рассмотрел, сдвинув очки к кончику носа. Поднёс к окну, выбросил. Осуждающе поглядел на похрапывающего Масу, тяжело вздохнул.

Потом взял стул, сел напротив вяло ворочающегося помощника, воззрился на него тяжёлым взглядом.

– Ну вот что, дорогой мой, – сурово начал консул. – Давайте-ка без дураков, начистоту. Каким вчера серафимом прикинулся! В бордели не ходит, про опиоманов слыхом не слыхивал… – Доронин втянул носом воздух. – Опиумом не пахнет. Стало быть, предпочитаете инъекции? Знаете, как называется то, что с вами произошло? Наркотический обморок. Не мотайте головой, я не вчера на свет родился! Сирота мне рассказал про ваши вчерашние подвиги в притоне. Хорошего же слугу вы себе подобрали! Это он добыл вам наркотик? Он, кто же ещё! И сам попользовался, и хозяину услужил. Скажите мне одно, Фандорин. Только честно! Давно пристрастились к зелью?

Эраст Петрович издал стон, покачал головой.

– Верю. Вы совсем ещё молоды, не губите себя! Я вас предупреждал: наркотик смертельно опасен, если не умеешь держать себя в руках. Вы только что чуть не погибли – по нелепейшей случайности! В комнату заползла мамуси, а вы оба были в наркотическом трансе, то есть в самом беспомощном состоянии!

– Кто? – слабым голосом спросил титулярный советник. – Кто з-заполз?

– Мамуси. Японская гадюка. Названьице нежное, но в мае, после зимней спячки, мамуси очень опасны. Если укусит в ногу или руку, ещё ничего, а если в шею – верная смерть. Бывает, что мамуси по каналам приплывают с рисовых полей в Сеттльмент, забираются во дворы и даже в дома. В прошлом году такая же гадина укусила сына одного бельгийского коммерсанта. Мальчика не спасли. Ну, что вы молчите?

Эраст Петрович молчал, потому что сил на объяснения не было. Да и что бы он сказал? Что в комнате был старик с горящими, как угли, глазами, а потом взял и вылетел в окно? Тогда консул лишь укрепился бы в уверенности, что его помощник закоренелый наркоман, подверженный галлюцинациям. Лучше отложить этот фантастический рассказ на потом, когда перестанет кружиться голова, а речь вновь обретёт членораздельность.

Честно говоря, молодой человек теперь и сам был не до конца убеждён, что всё это произошло на самом деле. Разве такое бывает?

* * *

– …Но прыгучий старик, который носит в рукаве ядовитую змею, мне не привиделся. И у меня есть верное тому д-доказательство. Его я предъявлю вам чуть позже, – закончил Фандорин и обвёл взглядом слушателей: сержанта Локстона, инспектора Асагаву и доктора Твигса.

Весь предыдущий день титулярный советник пролежал пластом, медленно приходя в себя, и лишь после десятичасового глубокого сна наконец полностью восстановил силы.

И вот теперь, в полицейском участке, рассказывал приключившуюся с ним невероятную историю членам следственной группы.

Асагава спросил:

– Господин вице-консул, вы совершенно уверены, что это тот самый старик, который в «Ракуэне» ударил капитана?

– Да. Маса не видел его в спальне, но когда я с помощью переводчика попросил его описать человека из «Ракуэна», приметы совпали: рост, возраст, наконец, особенный, пронзительный взгляд. Это он, никаких сомнений. Познакомившись с этим интересным г-господином, я готов поверить, что он нанёс Благолепову смертельную рану одним-единственным прикосновением. «Дим-мак» – кажется, вы так это назвали, доктор?

– Но зачем он хотел вас убить? – спросил Твигс.

– Не меня. Масу. Старый фокусник откуда-то прознал, что у следствия имеется свидетель, который может опознать убийцу. План, очевидно, был такой: усыпить моего камердинера, напустить на него мамуси, а выглядеть это будет, как несчастный случай – тем более, что в Сеттльменте такое уже было. Моё неожиданное появление помешало осуществить этот замысел. Визитёр был вынужден заняться мной и проделал это так ловко, что я не смог оказать ни малейшего сопротивления. Не понимаю, почему я до сих пор жив… Вопросов множество – просто голова кругом. Но самый важный – откуда старик узнал о существовании свидетеля?

Сержант, доселе не проронивший ни слова и лишь мрачно посасывавший сигару, изрёк:

– Слишком много болтаем. Да ещё при посторонних. Что, к примеру, тут делает этот англичанин? – и невежливо ткнул пальцем в сторону доктора.

– Мистер Твигс, принесли? – вместо ответа обратился Фандорин к врачу.

Тот кивнул, достал из портфеля что-то плоское и длинное, завёрнутое в тряпку.

– Вот, сохранил. А чтоб покойнику не лежать в гробу с голой шеей, пожертвовал свой собственный, крахмальный, – сказал Твигс, доставая целлулоидный воротничок.

– Можете с-сравнить отпечатки? – Титулярный советник, в свою очередь, развернул некий свёрток, извлёк оттуда зеркало. – Оно лежало на подоконнике. Делая кульбит, мой т-таинственный гость коснулся поверхности пятернёй.

– Что за чушь? – пробурчал Локстон, наблюдая, как Твигс разглядывает в лупу оттиски.

– Большой палец тот же самый! – торжественно объявил доктор. – Отпечаток в точности, как на целлулоидном воротничке. Дельта, завиток, разветвления – всё совпадает!

– Что это? Что это? – быстро спросил Асагава, придвигаясь. – Какая-нибудь новинка полицейской науки?

Твигс с удовольствием принялся объяснять:

– Пока только гипотеза, но уже основательно проверенная. Мой коллега доктор Фолдс из госпиталя Цукидзи пишет об этом научную статью. Видите ли, джентльмены, узор на подушечках наших пальцев уникален и неповторим. Можно встретить двух людей, похожих друг на друга, как две капли воды, но невозможно найти два полностью идентичных отпечатка. Об этом знали ещё в средневековом Китае. Вместо подписи под договором рабочие прикладывали оттиск своего большого пальца – такую печать не подделаешь…

Сержант и инспектор слушали, раскрыв рты, а доктор всё глубже уходил в исторические и анатомические подробности.

– Какая великая вещь прогресс! – воскликнул обычно сдержанный Асагава. – Нет таких тайн, которые он не в силах разгадать!

Фандорин вздохнул:

– Есть. Как с точки зрения прогресса объяснить то, что вытворяет наш б-бойкий старичок? Отсроченное убийство, погружение в летаргию, временный паралич, гадюка в рукаве… Мистика!

Асагава и Твигс переглянулись.

– Синоби, – сказал инспектор. Доктор кивнул:

– Я тоже о них вспомнил, когда услышал про мамуси в рукаве.

Сколько мудрости,

Сколько тайн в себе хранит

Сердце мамуси.

Новогодний снег

– Их классический трюк. Если я не ошибаюсь, это называется мамуси-гама, «серп из змеи»? – обратился Твигс к японцу. – Расскажите господину вице-консулу.

Асагава почтительно ответил:

– Лучше вы, сэнсэй. Я уверен, что вы гораздо начитаннее меня и, к моему стыду, лучше знаете историю моей страны.

– Да что за синоби такие? – нетерпеливо воскликнул Локстон.

– «Крадущиеся», – пояснил доктор, окончательно беря кормило беседы в свои руки. – Каста лазутчиков и наёмных убийц – искуснейших в мировой истории. Японцы ведь любят всякое мастерство доводить до совершенства, достигают высших степеней и в хорошем, и в плохом. По-другому этих полумифических рыцарей плаща и кинжала называли раппа, суппа или ниндзя.

– Ниндзя? – повторил титулярный советник, вспомнив, что уже слышал это слово из уст Доронина. – Говорите, доктор, говорите!

– Про ниндзя пишут чудеса. Якобы они могли превращаться в лягушек, птиц и змей, летать по небу, прыгать с высоких стен, бегать по воде, и прочее, и прочее. В основном это, разумеется, сказки, отчасти сочинённые самими синоби, но кое-что и правда. Я интересовался их историей, читал трактаты, написанные знаменитыми мастерами ниндзюцу, «скрытного искусства», и могу подтвердить: да, они умели прыгать с отвесной стены высотой до двадцати ярдов; при помощи специальных приспособлений могли ходить по болоту; пересекали рвы и реки, ступая по дну, и проделывали ещё множество поистине фантастических штук. У этой касты была собственная мораль, с точки зрения остального человечества совершенно чудовищная. Жестокость, предательство, обман у них были возведены в ранг наивысшей добродетели. Существовала даже поговорка: «коварен, как ниндзя». Они зарабатывали на жизнь тем, что брали заказы на убийство. Это стоило огромных денег, но зато на ниндзя можно было положиться. Приняв заказ, они от цели не отступались, даже если это стоило им жизни. И всегда добивались своего. Кодекс синоби поощрял вероломство, но только не по отношению к заказчику, и все это знали.

Жили они обособленными общинами. К будущему ремеслу готовились прямо с колыбели. Я расскажу вам одну историю, чтобы вы поняли, как воспитывали маленьких синоби.

У одного знаменитого ниндзя были могущественные враги, и вот они убили его, отрубили голову, но не были до конца уверены, что это именно тот человек. Они показали свой трофей восьмилетнему сыну казнённого и спросили: «Узнаешь?» Мальчик не проронил ни слезинки, потому что этим он опозорил бы память отца, но по его личику всё было и так ясно. Маленький ниндзя с почестями похоронил голову, а сразу вслед за тем, не вынеся утраты, взрезал себе живот и умер, не проронив ни стона, как настоящий герой. Враги отправились восвояси, успокоившись, а между тем мальчику предъявили голову совершенно незнакомого человека, убитого по ошибке.

– Какая выдержка! Какой героизм! – воскликнул потрясённый Эраст Петрович. – Куда там спартанскому мальчику с его лисёнком!

Доктор довольно улыбнулся.

– Понравилась история? Тогда я расскажу вам ещё одну. Она тоже про самоотверженность, но совсем в ином роде. Этим сюжетом вряд ли смогли бы воспользоваться европейские романисты вроде сэра Вальтера Скотта или мсье Дюма. Знаете, как погиб великий полководец шестнадцатого столетия князь Уэсуги? Так слушайте.

Уэсуги знал, что его хотят убить, и принял такие меры предосторожности, что до него не мог добраться ни один убийца. И всё же ниндзя взялись исполнить заказ. Задание было поручено карлику – карлики-ниндзя ценились особенно высоко, их специально выращивали (вернее недоращивали) при помощи особых глиняных кувшинов. Звали этого человечка Дзиннай, росту он был меньше трех футов. Его с детства тренировали действовать в очень узком и тесном пространстве.

Убийца пробрался в замок через щель, куда могла влезть разве что кошка, но проникнуть в покои князя не смогла бы и мышь, поэтому Дзиннаю пришлось очень долго ждать. Знаете, какое место он выбрал для ожидания? То, куда полководец рано или поздно непременно бы заглянул. Когда князя не было в крепости и охрана несколько ослабила бдительность, Дзиннай проник в сиятельную латрину, спрыгнул в выгребную яму, затаился по горло в аппетитной жиже. Так он просидел несколько дней, до возвращения своей жертвы. Наконец, Уэсуги отправился по нужде. Его, как всегда, сопровождали телохранители. Они шли и впереди, и по бокам, и сзади. Осмотрели отхожее место, даже заглянули в дыру, но Дзиннай нырнул с головой. А потом свинтил из бамбуковых трубочек копьё и воткнул его прямо в анус великому человеку. Уэсуги издал душераздирающий вопль и умер. Вбежавшие самураи так и не поняли, что с ним произошло. Самое же удивительное то, что карлик остался жив. Пока наверху была суматоха, он сидел скрючившись и дышал через трубочку, а назавтра выбрался из замка и доложил дзёнину о выполнении задания…

– К-кому?

– Дзёнин – это генерал клана, стратег. Он принимал заказы, решал, кому из тюнинов, офицеров, поручить разработку операции, а собственно убивали и шпионили гэнины, солдаты. Каждый гэнин стремился достичь совершенства в какой-нибудь узкой области, в которой ему не было бы равных. Например, в бесшумной ходьбе синоби-аруки, или в интондзюцу, движении без звука и отбрасывания тени, или в фукуми-бари – ядовитых плевках.

– А? – захлопал глазами Локстон. – В чем?

– Ниндзя клал в рот полую бамбуковую трубочку, в которой лежало несколько смазанных ядом игл. Мастер фукуми-бари выплёвывал их залпом на довольно значительное расстояние, на десять-пятнадцать шагов. Особенно у синоби ценилось искусство быстро менять обличье. Про знаменитого Яэмона Ямаду пишут, что, когда он пробегал через толпу, свидетели потом описывали шесть разных человек, каждого со своими приметами. Синоби вообще старались не показывать чужим своё настоящее лицо – оно предназначалось лишь для собратьев по клану. Для изменения внешности они умели делать или, наоборот, убирать морщины, менять походку, форму носа и рта, даже рост. Если же ниндзя попадал в безвыходную ситуацию и ему грозил плен, он убивал себя, но перед этим непременно обезображивал своё лицо – враги не должны были видеть его даже после смерти. Был прославленный синоби по прозвищу Сарутоби, Обезьяний Прыжок. Это имя он получил, потому что умел скакать, как мартышка: спал на ветвях деревьев, запросто перескакивал через наставленные на него копья и тому подобное. Однажды, спрыгнув со стены сёгунского замка, куда его посылали шпионить, Сарутоби угодил в капкан. Стража кинулась к нему, размахивая мечами. Тогда ниндзя отрубил себе ступню, в секунду наложил жгут и запрыгал на одной ноге. Поняв же, что ему не уйти, повернулся к преследователям, напоследок покрыл их площадной бранью и пронзил себе горло мечом, но сначала, как сказано в хронике, «отрезал своё лицо».

– Как это – «отрезал лицо»? – спросил Фандорин.

– В точности неизвестно. Должно быть, фигуральное выражение, означающее «изрезал», «обезобразил», «сделал неузнаваемым».

– А что вы говорили про з-змею? Мамуси-гама – так, кажется?

– Да. «Крадущиеся» славились тем, что очень ловко использовали в своих целях животных: почтовых голубей, охотничьих ястребов, даже пауков, лягушек и змей. Отсюда и пошли легенды о том, что они умеют превращаться в любую тварь. Особенно часто синоби носили с собой гадюк, которые никогда их не кусали. Змея могла пригодиться для приготовления снадобья – тогда ниндзя выдавливал у неё несколько капель яда. Для того, чтобы подпустить её в постель к врагу. Наконец, для устрашения. «Змеиный серп» – это когда мамуси за хвост привязывают к рукоятке от серпа. Размахивая этим экзотическим оружием, «крадущийся» мог повергнуть в панику целую толпу народа и, воспользовавшись давкой, скрыться.

– Сходится! Всё сходится! – взволнованно сказал Эраст Петрович, вскакивая. – Капитана убил ниндзя, воспользовавшись своим п-потайным искусством! И я вчера видел этого человека! Теперь мы знаем, кого нам искать! Старика-синоби, связанного с сацумскими самураями!

Доктор и инспектор переглянулись, причём у Твигса при этом был несколько сконфуженный вид, а японец качнул головой, словно бы с лёгкой укоризной.

– Мистер Твигс прочёл очень интересную лекцию, – медленно сказал Асагава, – но забыл упомянуть одну важную деталь… Коварных синоби уже триста лет, как нет.

– Это правда, – виновато подтвердил врач. – Я, наверное, должен был с самого начала об этом предупредить, чтобы не вводить вас в заблуждение.

– Куда же они д-делись?

В голосе титулярного советника звучало неподдельное разочарование.

– Видимо, мне придётся довести мою, как выразился инспектор, «лекцию» до конца. – Доктор приложил руку к груди, как бы прося у Асагавы прощения. – Триста лет назад «крадущиеся» жили в двух долинах, отделённых одна от другой горным хребтом. Главному из кланов принадлежала долина Ига, отсюда и их название: ига-ниндзя. Пятьдесят три семейства потомственных шпионов владели этой маленькой провинцией, со всех сторон укрытой отвесными скалами. У «крадущихся» существовало нечто вроде республики, которой правил выборный дзёнин. Последнего правителя звали Момоти Тамба, об этом человеке ещё при жизни ходили легенды. Император пожаловал ему почётный герб, на котором были изображены семь лун и стрела. Летопись рассказывает, что злая колдунья прогневалась на Киото и предала его проклятью: в небе над императорской столицей зажглись семь лун, и все жители тряслись от ужаса, напуганные столь небывалой напастью. Государь призвал на помощь Тамбу. Тот кинул один взгляд на небосклон, вскинул свой лук и безошибочно послал стрелу в ту из лун, которой прикинулась волшебница. Злодейка была убита, и наваждение рассеялось. Одному Богу известно, что там произошло на самом деле, но, судя по тому, что о Тамбе ходили подобные сказания, репутация у него и в самом деле была легендарная. На свою беду могущественный дзёнин поссорился с ещё более могущественным человеком – великим диктатором Нобунагой. И это уже не сказки, а история.

Трижды Нобунага посылал войска завоевать провинцию Ига. Первые два раза малочисленные ниндзя побеждали самураев. Они нападали ночью на лагерь карателей, устраивая поджоги и сея панику; истребляли лучших командиров; переодевались во вражескую форму и провоцировали кровавые столкновения между разными частями вторгшейся армии. Тысячи воинов сложили головы в ущельях и на горных перевалах…

Наконец, терпение Нобунаги лопнуло. В девятый год Небесной Справедливости, то есть в 1581 году христианского летоисчисления, диктатор привёл в Ига огромное войско, в несколько раз превосходившее по численности население долины. Самураи уничтожали на своём пути всё живое: не только женщин и детей, но домашних животных, горных зверей, даже ящериц, мышей и змей – они боялись, что это перевоплотившиеся синоби. Хуже всего было то, что захватчикам помогали ниндзя из соседней провинции Кога, так называемые кога-ниндзя. Они-то и обеспечили Нобунаге победу, поскольку знали все хитрости и уловки «крадущихся».

Момоти Тамба и остаток его воинства засели в старом храме на горе Хидзияма. Они сражались до тех пор, пока все не погибли от стрел и огня. Последние из «крадущихся» перерезали себе горло, предварительно «отрезав» лица.

С гибелью Тамбы и его людей история синоби, в общем, заканчивается. Кога-ниндзя, оказавшие помощь завоевателям, получили в награду самурайское звание, а позже исполняли обязанности охранников сёгунского дворца. Войны закончились, в стране на два с половиной столетия воцарился мир, и ремесло синоби оказалось невостребованным. На сытной, бездельной службе прежние кудесники тайных дел за несколько поколений утратили все свои навыки. В последний период сёгуната, перед революцией, потомки «крадущихся» охраняли женские покои. Они разжирели, обленились. Самым главным событием в их жизни теперь стал снегопад.

– Что? – переспросил Эраст Петрович, решив, что ослышался.

– Да-да, – усмехнулся доктор. – Самый обыкновенный снегопад, который в Токио, впрочем, случается не каждый год. Если снег выпадал на Новый Год, во дворце устраивали традиционную забаву: служанки делились на два войска и перекидывались снежками. Две визжащие от возбуждения команды – одна в белых кимоно, вторая в красных – устраивали баталию на потеху сёгуну и придворным. Посередине, разделяя две армии, стояла цепочка из ниндзя, одетых в чёрную униформу. Разумеется, большинство снежков летели в их отупевшие от векового безделья физиономии, и все зрители покатывались со смеху. Таков бесславный конец секты страшных убийц.

Перевёрнута

Ещё одна страница.

Новогодний снег.

Белая лошадь в мыле

Но Фандорина эта история не убедила.

– Я привык д-доверять фактам. А они свидетельствуют, что синоби не исчезли. Кто-то из ваших разжиревших бездельников всё же пронёс через столетия тайны этого страшного ремесла.

– Невозможно, – качнул головой Асагава. – Став дворцовыми стражниками, синоби получили самурайское звание, а значит, обязались жить по законам Бусидо, кодекса рыцарской чести. Они не «отупели», они просто отказались от подлого арсенала своих предков – вероломства, обмана, убийства исподтишка. Ни один из вассалов сёгуна не стал бы тайно хранить и передавать своим детям столь постыдные навыки. Почтительно советую вам оставить эту версию, господин вице-консул.

– Ну а если это не потомок средневековых ниндзя? – воскликнул доктор. – Если это самоучка? Ведь существуют трактаты с подробным описанием приёмов ниндзя, их инструментов, секретных снадобий! Я сам читал «Повесть о тайнах крадущихся», написанную в семнадцатом веке неким Киёнобу из прославленного рода синоби. Тогда же появился и 22-томный труд «Десять тысяч рек стекаются в море», его составил Фудзибаяси Самудзи-Ясутакэ, отпрыск ещё одной почитаемой у ниндзя фамилии. Можно предположить, что есть и другие, ещё более подробные манускрипты, не известные публике. По этим инструкциям вполне можно было воскресить утраченное искусство!

Инспектор промолчал, но по выражению его лица было ясно, что в подобную вероятность он не верит. Впрочем, титулярному советнику показалось, что разговоры о синоби Асагаве вообще малоинтересны. Или то была японская сдержанность?

– Итак, – стал подводить предварительные итоги Эраст Петрович, внимательно поглядывая на инспектора. – Пока мы располагаем очень немногим. Мы знаем, как выглядит предполагаемый убийца капитана Благолепова. Это раз. Но если этот человек владеет навыками синоби, то наверняка умеет изменять свою внешность. У нас есть два одинаковых оттиска пальца. Это два. Но можно ли доверять подобному способу опознания, неизвестно. Остаётся третье: хозяин «Ракуэна». Скажите, Асагава-сан, дала ли что-нибудь ваша слежка?

– Да, – невозмутимо ответил японец. – Если вы закончили разбирать вашу версию, я, с вашего позволения, доложу о результатах наших действий.

– П-прошу вас.

– Минувшей ночью, в два часа шестнадцать минут, Сэмуси покинул «Ракуэн» через потайную дверь, заранее обнаруженную моими агентами. Идя по улице, он вёл себя очень осторожно, но у нас опытные люди, и слежку Горбун не обнаружил. Он пришёл к годауну компании «Сакурая», в квартале Фукусима.

– Что такое г-годаун?

– Склад, пакгауз, – быстро объяснил Локстон. – Дальше, дальше! Что он там делал, в годауне? Сколько пробыл?

Асагава не спеша достал маленький свиток, испещрённый каракулями, провёл пальцем по вертикальным строчкам.

– Сэмуси пробыл в годауне четырнадцать минут. Что он там делал, агентам неизвестно. Когда Сэмуси вышел, один из моих людей последовал за ним, второй остался.

– Правильно, – кивнул Фандорин и смутился – инспектор явно знал своё дело и в одобрении вице-консула не нуждался.

– Ещё через семь минут, – всё тем же ровным тоном продолжил Асагава, – из годауна вышли трое мужчин. Сацумцы они были или нет, неизвестно, поскольку между собой они не разговаривали, но один прижимал к боку левую руку. Агент не вполне уверен, но ему показалось, что рука скрючена.

– Сухорукий! – ахнул сержант. – Что ж вы, Гоу, раньше молчали?!

– Меня зовут «Гоэмон», – поправил японец, судя по всему, относившийся к своему имени более бережно, чем Фандорин. А вопрос оставил без ответа. – Агент проник в годаун и произвёл обыск, постаравшись ничего не потревожить. Обнаружил три катаны прекрасной работы. У одной катаны необычная рукоятка, обклеена шлифовальной бумагой…

Тут уж все три слушателя заговорили разом.

– Это они! Они! – всплеснул руками Твигс.

– Черт! – отшвырнул сигару Локстон. – Чтоб тебе провалиться, темнило проклятый!

Фандорин выразил ту же мысль, но более артикулированно:

– И вы говорите об этом только теперь?! После того, как мы б-битый час толковали о событиях шестнадцатого столетия?!

– Вы начальник, я подчинённый, – хладнокровно сказал Асагава. – Мы, японцы, приучены к дисциплине и субординации. Сначала говорит старший, потом младшие.

– Слыхали, Расти, каким тоном сказано? – покосился на Фандорина сержант. – Вот за это я их и не люблю. На словах вежливые, а сами только и думают, как бы нас болванами выставить.

Японец обронил, по-прежнему глядя только на титулярного советника:

– Для совместной работы любить друг друга необязательно.

Эраст Петрович не больше Локстона любил, когда его «выставляют болваном», и потому очень сухо сказал:

– Полагаю, инспектор, это все факты, которые вы хотели нам сообщить.

– Факты все. Но ещё есть предположения. Если они представляют для вас ценность, я с вашего позволения…

– Да говорите же, черт бы вас п-побрал! Не тяните! – взорвался, наконец, и Фандорин, но тут же пожалел о своей вспышке – губы несносного японца дрогнули в едва заметной усмешке: мол, я знал, что ты того же поля ягода, только притворяешься воспитанным человеком.

– Говорю. Не тяну. – Вежливый наклон головы. – Трое неизвестных ушли из годауна без оружия. По моему скромному разумению, это означает две вещи. Во-первых, они намерены вернуться обратно. Во-вторых, им откуда-то известно, что у министра Окубо теперь хорошая охрана, и они отказались от своего плана. Либо же решили подождать. Нетерпеливость господина министра и его нелюбовь к телохранителям хорошо известны.

– Годаун, к-конечно, под наблюдением?

– Очень строгим и аккуратным. Из Токио мне в помощь прислали самых лучших специалистов. Как только появятся сацумцы, мне немедленно сообщат, и можно будет произвести арест. Конечно, с санкции господина вице-консула.

Последняя фраза была произнесена столь почтительным тоном, что Фандорин стиснул зубы – так это отдавало издевательством.

– Б-благодарю. Но, по-моему, вы уже всё решили без меня.

– Решили – да. Однако произвести без вас арест было бы невежливо. И без вас, конечно, тоже, господин сержант. – Снова издевательски вежливый поклон.

– Да уж. – Локстон свирепо оскалился. – Не хватало ещё, чтобы туземная полиция хозяйничала на границе Сеттльмента. Только вот что я вам, ребята, скажу. Дерьмо ваш план. Нужно поскорей бежать к годауну, сесть в засаду и сцапать этих субчиков на подходе. Пока они безоружные и не добрались до своих сабель.

– При всем почтении к вашей точке зрения, мистер Локстон, этих людей нельзя «сцапать, пока они безоружные и не добрались до своих сабель».

– Это ещё почему?

– Потому что Япония – не Америка. У нас нужны доказательства преступления. Никаких улик против сацумцев нет. Нужно арестовать их с оружием в руках.

– Асагава-сан прав, – был вынужден признать Фандорин.

– Расти, вы здесь новый человек, вы не понимаете! Да если эти трое – опытные хитокири, то бишь головорезы, они изрубят в капусту уйму народу!

– Или, что ещё вернее, зарежут себя, и тогда следствие зайдёт в тупик, – вставил доктор. – Это же самураи! Нет, инспектор, ваш план решительно нехорош!

Асагава дал им ещё немного покипятиться, потом сказал:

– Не случится ни первого, ни второго. Если бы вам, господа, было угодно переместиться ко мне в участок, я показал бы, как мы намерены провести операцию. К тому же, от участка до квартала Фукусима всего пять минут ходьбы.

* * *

Кэйсацу-сё, японский полицейский участок, был мало похож на контору сержанта Локстона. Муниципальный оплот правопорядка производил внушительное впечатление: массивная дверь с медной вывеской, кирпичные стены, железная крыша, стальные решётки на окнах тюремной камеры – в общем, оплот, и этим все сказано. Ведомство же Асагавы располагалось в приземистом дощатом доме с черепичной крышей, очень похожем на большой сарай или овин. Правда, у входа дежурил часовой в аккуратном мундирчике и начищенных сапожках, но сей японский городовой был крошечного росточка и к тому же очкастый. Локстон, проходя мимо, посмотрел на него и только крякнул.

Внутри оказалось и вовсе чудно.

Муниципалы передвигались по коридору важно, даже сонно, а здесь все носились, будто мыши; быстро кланялись на бегу, отрывисто здоровались с начальником. Беспрестанно открывались и закрывались двери. Эраст Петрович заглянул в одну – увидел ряд столов, за каждым по маленькому чиновнику, и все шустро-шустро скользят кисточкой по бумаге.

– Отдел регистрации, – пояснил Асагава. – У нас это считается самой важной частью полицейской работы. Когда власть знает, кто где живёт и чем занимается, преступлений меньше.

С противоположной стороны коридора доносился звонкий перестук, будто целая орава озорной ребятни самозабвенно колотила палками по доскам. Эраст Петрович подошёл, пользуясь преимуществами роста, заглянул в окошко, расположенное над дверью.

Два десятка людей в чёрных ватных костюмах и проволочных масках почём зря лупили друг друга бамбуковыми дубинами.

– Занятие по фехтованию. Обязательно для всех. Но нам не туда, а в тир.

Инспектор завернул за угол и вывел гостей во двор, поразивший Фандорина чистотой и ухоженностью. Особенно хорош был крошечный, затянутый ряской прудик, в котором величественно описывал круги ярко-красный карп.

– Мой помощник увлекается, – пробормотал Асагава, кажется, не без смущения. – Особенно любит каменные сады… Пускай, я не запрещаю.

Фандорин огляделся вокруг, ожидая увидеть какие-нибудь изваяния, но высеченных из камня растений нигде не обнаружил – лишь мелкий гравий, и на нем несколько грубых булыжников, расставленных безо всякой симметрии.

– Как я понимаю, это аллегория борьбы порядка и хаоса, – кивнул доктор с видом знатока. – Недурно, хоть и несколько прямолинейно.

Титулярный советник и сержант переглянулись. Первый озадаченно нахмурился, второй ухмыльнулся.

Спустились под землю, в длинный погреб, освещённый масляными лампами. Судя по мишеням и ящикам со стреляными гильзами, здесь находился полицейский тир. Внимание Фандорина привлекли три соломенных чучела в человеческий рост: каждое обряжено в кимоно, в руке бамбуковый меч.

– Почтительнейше прошу господина вице-консула ознакомиться с моим планом. – Асагава покрутил фитильки на лампах, стало светлее. – По моей просьбе господин вице-интендант Суга прислал двух хороших стрелков из револьвера. Я проверил их на этих макетах, оба бьют без промаха. Мы позволим сацумцам войти в годаун. Потом придём их арестовывать. Всего четыре человека: один будет изображать старшего, трое – рядовых патрульных. Если больше – сацумцы действительно могут покончить с собой, а тут они решат, что с такой маленькой командой справятся без труда. Обнажат свои мечи, и тогда «старший» упадёт на пол – его роль на этом кончается. Трое «патрульных» (это двое токийцев и я) выхватывают из-под плащей револьверы и открывают огонь. Стрелять будем по рукам. Таким образом, мы, во-первых, возьмём злоумышленников с оружием, а во-вторых, не дадим им уйти от ответа.

Американец толкнул Эраста Петровича локтем в бок:

– Слыхали, Расти? Они будут палить по рукам! Не так-то это просто, мистер Гоу. Известно, какие из японцев стрелки! План, может, и неплох, но идти должны не вы.

– Кто же тогда, разрешите спросить? И, позвольте вам напомнить, моё имя – Гоэмон.

– Окей, пусть будет Гоуэмон. Кто пойдёт дырявить жёлто… ну этих, сацумцев? Во-первых, конечно, я. Скажите, Расти, вы метко стреляете?

– Довольно метко, – скромно сказал Эраст Петрович, умевший с двадцати шагов вогнать одна в одну весь барабан – разумеется, из длинноствольного оружия и с твёрдого упора.

– Отлично. А про вас, док, мы и так знаем – стреляете, как скальпелем режете. Вы, конечно, человек вроде как посторонний и участвовать в нашем шоу не обязаны, но если не побоитесь…

– Нет-нет, – оживился Твигс. – Я теперь, знаете ли, стрельбы нисколько не боюсь. Попасть в цель гораздо легче, чем, скажем, аккуратно зашить мышцу или наложить шов.

– Молодчага, Лэнс! Вот вам, Гоу, и трое «патрульных». Одену Расти и Лэнса в форму, и будем как трое тупых муниципалов. Вас, так и быть, возьмём четвёртым – вроде как переводчиком. Побалаболите с ними и рухнете на пол, а остальное мы сделаем сами. Верно, ребята?

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнул доктор, очень довольный наметившимся приключением.

Эраст Петрович подумал: мужчина даже самой мирной профессии, раз взяв в руки оружие, уже никогда не забудет этого ощущения. И будет стремиться испытать его вновь.

– Прошу извинить за дотошность, но можно ли посмотреть, насколько хорошо вы стреляете, джентльмены? – спросил Асагава. – Я, конечно, не смею не верить вам на слово, но операция такая важная, я отвечаю за неё и перед господином вице-интендантом, и перед самим господином министром.

Твигс потёр руки:

– Я что ж, я с удовольствием. Не одолжите мне один из ваших замечательных кольтов, сэр?

Сержант вручил ему револьвер. Доктор скинул сюртук, остался в одной жилетке. Слегка пошевелил пальцами правой руки, взялся за рукоятку, тщательно прицелился и первой же пулей перебил одному из чучел соломенное запястье – бамбуковый меч упал на пол.

– Браво, Лэнс!

Твигс поперхнулся от мощного шлёпка ладонью по спине. Но инспектор покачал головой:

– Сэнсэй, при всем уважении… Разбойники не будут стоять и ждать, пока вы прицелитесь. Это ведь не европейский поединок на пистолетах. Нужно стрелять очень-очень быстро, да ещё учитывать, что ваш противник в этот момент тоже будет двигаться.

Японец нажал ногой на какой-то рычаг, и манекены вдруг закружились вместе с деревянным постаментом, будто на карусели.

Ланселот Твигс похлопал глазами, опустил револьвер.

– Нет… Я так не учился… Не смогу.

– Дайте я!

Сержант отодвинул врача. Встал враскоряку, слегка присел, стремительно выхватил из кобуры «кольт» и выпалил четыре раза подряд. Одно из чучел бухнулось с подставки, во все стороны полетели клочья соломы.

Асагава подошёл, нагнулся.

– Четыре дырки. Две в груди, две в животе.

– А вы как думали! Уолтер Локстон бьёт без промаха.

– Не годится, – Японец выпрямился. – Они нужны нам живыми. Необходимо стрелять по рукам.

– Ага, попробуйте! Это только на словах легко!

– Сейчас попробую. Не затруднит ли вас покрутить поворотный круг. Только, пожалуйста, побыстрее. А вы, господин вице-консул, дайте команду.

Сержант разогнал манекенов так, что замелькало в глазах.

Асагава стоял, держал руку в кармане.

– Огонь! – крикнул Фандорин, и ещё не успел произнести последний звук этого коротенького слова, как уже грянул выстрел.

Инспектор выпалил не целясь, с бедра. Оба чучела остались на месте.

– Ага! – торжествующе возопил Локстон. – Промазал!

Он перестал качать ногой рычаг, фигуры замедлили движение, и стало видно, что у одной из них рука, к которой привязан меч, слегка покривилась.

Доктор подошёл, нагнулся.

– Как раз в сухожилие. С такой раной живой человек не смог бы удержать даже карандаш.

У сержанта отвисла челюсть.

– Черт подери, Гоу! Где вы так насобачились?

– Да-да, – подхватил Фандорин. – Я никогда не видел ничего п-подобного, даже в итальянском цирке, где маэстро пулей сбивал орех с головы собственной дочери!

Асагава скромно потупился.

– Можете называть это «японским цирком», – сказал он. – Я всего лишь соединил два наших древних искусства: баттодзюцу и ину-омоно. Первое – это…

– Знаю, знаю! – взволнованно перебил Эраст Петрович. – Это искусство м-молниеносного выхватывания меча из ножен. Ему можно научиться! А что такое ину-омоно?

– Искусство стрельбы из лука по бегущим собакам, – ответил чудо-стрелок, и титулярный советник сразу сник, подумав, что такой ценой не нужно ему никакой чудо-стрельбы.

– Скажите, Асагава-сан, – спросил Фандорин. – Вы уверены, что остальные двое ваших людей стреляют так же хорошо?

– Гораздо лучше. Поэтому моя задача – сухорукий, с него хватит одной меткой пули. Но господин вице-консул, должно быть, тоже хочет продемонстрировать своё искусство? Я только прикажу обратно приделать мишеням руки.

Эраст Петрович лишь вздохнул.

– Б-благодарю. Я вижу, что японская полиция отлично проведёт операцию и без нашего участия.

* * *

Но никакой операции не вышло. Заброшенная сеть вновь осталась без улова. Сацумцы в годаун не вернулись – ни днём, ни в вечерних сумерках, ни в ночной тьме.

Когда окрестные холмы порозовели от лучей восходящего солнца, Фандорин сказал хмурому инспектору Асагаве:

– Они не придут.

– Этого не может быть! Самурай никогда не бросит свою катану!

К исходу ночи от насмешливой уверенности японца мало что осталось. Он делался все бледнее, углы рта нервно подрагивали – было видно, что он с трудом сохраняет остатки самообладания.

После вчерашнего издевательства Фандорин не испытывал к инспектору ни малейшего сочувствия.

– Не надо было до такой степени полагаться на собственные силы, – мстительно заметил он. – Сацумцы заметили вашу слежку. Мечи самураям, возможно, и дороги, но собственная шкура все-таки дороже. Я отправляюсь спать.

Лицо Асагавы мучительно дрогнуло.

– А я останусь и буду ждать, – процедил он сквозь стиснутые зубы, уже безо всяких «с вашего позволения» и «если господин вице-консул соизволит разрешить».

– Ну-ну.

Попрощавшись с Локстоном и доктором Твигсом, Эраст Петрович отправился домой.

Пустая набережная была окутана прозрачным, нежным туманом, но титулярный советник не смотрел ни на нарядные фасады, ни на влажно посверкивающую мостовую – его взгляд был прикован к нерукотворному чуду, именуемому «восход над морем». Молодой человек шёл и думал, что если б каждый человек начинал свой день, наблюдая, как Божий мир наполняется жизнью, светом и красотой, то в мире исчезли бы мерзость и злодейство – в омытой восходом душе просто не нашлось бы для них места.

Впрочем, жизнь Эраста Петровича сложилась таким образом, что прекрасным мечтаниям он мог предаваться лишь наедине с собой, да и то самое недолгое время – безжалостный рассудок немедленно расставлял всё на свои места. «Очень возможно, что созерцание восхода над морем и понизило бы уровень преступности в первой половине суток, но лишь затем, чтобы ещё более повысить его во второй, – сказал себе титулярный советник. – Человеку свойственно стыдиться моментов умильности и прекраснодушия. Можно было бы, конечно, для равновесия принудить всё население земли любоваться и закатом, зрелище тоже хоть куда. Однако страшно представить, во что тогда превратятся пасмурные дни…»

Фандорин со вздохом отвернулся от картины, сотворённой Богом, к пейзажу, созданному людьми. В этот чистый, умытый росой час сей последний тоже был очень недурён, хоть и куда менее совершенен: под фонарём, подложив под щеку кулак, дрых обессилевший матрос, на углу противно шаркал метлой не в меру усердный дворник.

Вдруг он уронил своё орудие, оглянулся, и в ту же секунду Фандорин услышал стремительно нарастающий грохот, женские крики. Из-за угла на набережную бешено вынеслась лёгкая одноколка. Чуть не перевернулась, оторвавшись от мостовой одним колесом, но кое-как выровнялась – лошадь успела свернуть перед самым парапетом, однако замедлила бег не более чем на долю секунды. С истошным ржанием мотнула башкой, роняя клочья пены, и припустила сумасшедшим галопом вдоль моря, быстро приближаясь к Фандорину.

В коляске была женщина, она держалась обеими руками за сиденье и пронзительно кричала, растрепавшиеся чёрные волосы развевались по ветру – шляпка, должно быть, давно слетела. Всё было ясно: лошадь чего-то испугалась, понесла, а хозяйка не смогла удержать поводья.

Эраст Петрович не анализировал ситуацию, не пытался предугадать возможные последствия, он просто соскочил с тротуара и побежал в том же направлении, в каком неслась коляска, – настолько быстро, насколько можно бежать, если все время глядишь назад.

Лошадь была красивой белой масти, но грубовата и невысока в холке. Титулярный советник уже видел таких здесь, в Йокогаме. Всеволод Витальевич сказал, что это исконно японская порода, отличающаяся капризностью и малой пригодностью для езды в упряжке.

Фандорину никогда в жизни не доводилось останавливать взбесившуюся лошадь, но однажды, во время недавней войны, он видел, сколь ловко это получилось у казака и, с всегдашней своей любознательностью, выспросил, как это делается. «Ты, барин, главно дело, за уздейку её не лапь, – поделился наукой донец, – они, когда сдуремши, энтого не любят. Ты ей на шею прыгай, голову к земле гни. Да ори на неё не матерно, а ласково: „донюшка, голубушка, невестушка моя“. Она в разум и войдёт. А ежели жеребец, то его надо „братишкой“, ещё „земелей“ можно».

Когда обезумевшее животное поровнялось с бегущим, Эраст Петрович поступил в полном соответствии с теорией. Прыгнул, повис на потной, скользкой шее и только тут сообразил, что не знает, жеребец это или кобыла – не было времени рассматривать. Поэтому на всякий случай запустил и «донюшку», и «земелю», и «братишку» с «голубушкой».

Сначала не помогло. То ли надо было уговаривать по-японски, то ли лошади не понравился груз на шее, но представительница (а может, представитель) капризной породы страшно фыркнула, замотала башкой, попробовала цапнуть титулярного советника зубами за плечо. Не преуспела и лишь тогда начала понемногу замедлять бег.

Шагов через двести скачка, наконец, прекратилась. Лошадь стояла, вся дрожа, по спине и крупу сползали мыльные клочья. Фандорин расцепил объятия. Пошатываясь, встал на ноги. Первым делом выяснил вопрос, занимавший его всё недолгое, но показавшееся ему бесконечным время, пока он исполнял роль оглобли.

– Ага, все-таки д-донюшка, – пробормотал Эраст Петрович и лишь после этого взглянул на спасённую даму.

Это была содержанка достопочтенного Алджернона Булкокса, она же излучательница волшебного сияния госпожа О-Юми. Её причёска рассыпалась, со лба свешивалась длинная прядь, платье было разорвано, так что виднелось белое плечо с алой царапиной. Но и в этом виде владелица незабываемой серебряной туфельки была до того прекрасна, что титулярный советник замер и потерянно захлопал своими длинными ресницами. Никакое это не сияние, пронеслось у него в голове. Это ослепительная красота. Потому так и называется, что от неё будто слепнешь…

А ещё он подумал, что вряд ли растерзанность ему так же к лицу, как ей. Один рукав сюртука у титулярного советника был оторван полностью и болтался на локте, второй рукав успела погрызть кобыла, панталоны и штиблеты почернели от грязи, а ужаснее всего, конечно, был едкий запах конского пота, которым Эраст Петрович пропитался с головы до ног.

– Вы целы, сударыня? – спросил он по-английски и слегка попятился, чтоб не терзать её обоняния. – У вас на плече к-кровь…

Она взглянула на ссадину, опустила край платья ниже – показалась впадинка под ключицей, и Фандорин проглотил конец фразы.

– А, это я сама. Рукояткой кнута зацепила, – ответила японка и беспечно смахнула пальцем коралловую капельку.

Голос у куртизанки оказался неожиданно низкий, хрипловатый – по европейским меркам некрасивый, но было в его звуке нечто, заставившее Фандорина на миг опустить глаза.

Взяв себя в руки, он снова посмотрел ей в лицо и увидел, что она улыбается – его смущение, похоже, её забавляло.

– Я вижу, вы не очень испугались, – медленно произнёс Эраст Петрович.

– Очень. Но у меня было время успокоиться. Вы так пылко обнимались с моей Наоми. – В удлинённых глазах сверкнули лукавые искорки. – Ах, вы настоящий герой! И если бы я, в свою очередь, была настоящей японкой, то мне следовало бы выплачивать вам долг благодарности до конца моих дней. Но я научилась у вас, иностранцев, многим полезным вещам. Например, что можно просто сказать «спасибо, сэр», и быть в расчёте. Спасибо, сэр. Я вам очень признательна.

Она приподнялась с сиденья и изобразила грациозный книксен.

– Не за что, – наклонил голову Фандорин, увидел злополучный болтающийся рукав и поскорей его оторвал. Очень хотелось, чтобы её голос звучал ещё, и молодой человек спросил. – Вы отправились кататься в такое раннее время? Ещё нет и п-пяти часов.

– Каждое утро езжу на мыс любоваться, как над морем восходит солнце. Самое лучшее зрелище на свете, – ответила О-Юми, закладывая локон за своё маленькое оттопыренное ухо, просвечивающее розовым.

Эраст Петрович удивлённо посмотрел на неё – казалось, она подслушала его недавние мысли.

– И вы так рано встаёте?

– Нет, так поздно ложусь, – рассмеялась удивительная женщина. Смех, в отличие от голоса, у неё был совсем не хриплый, а чистый и звонкий.

Теперь Фандорину захотелось, чтобы она рассмеялась ещё. Но он не придумал, как этого добиться. Сказать что-нибудь шутливое про лошадь?

Титулярный советник рассеянно потрепал кобылу по крупу. Та испуганно покосилась на него воспалённым глазом, жалобно заржала.

– Безумно жалко шляпку, – вздохнула О-Юми, продолжая приводить в порядок причёску. – Она была такая красивая! Слетела, теперь не найдёшь. Это плата за патриотизм. Мой друг предупреждал, что японская лошадь не сможет хорошо ходить в упряжке, а я решила доказать ему обратное.

Это она про Булкокса, догадался Эраст Петрович.

– Теперь она не понесёт. Нужно только немного повести её в поводу. Если п-позволите…

Он взял кобылу под уздцы, медленно повёл по набережной. Очень хотелось оглянуться, но Фандорин держал себя в руках. В конце концов, он не мальчишка, чтобы, разинув рот, пялиться на красоток.

Молчание затягивалось. Эраст Петрович, положим, выдерживал характер, но почему молчала она? Разве женщины, только что спасшиеся от смертельной опасности, молчат, да ещё в обществе своего избавителя?

Прошла минута, другая, третья. Тишина перестала быть просто паузой в разговоре, она начала обретать некий особый смысл. Известно ведь, хотя бы из той же беллетристики: когда едва знакомые женщина и мужчина надолго умолкают, это сближает больше всякого разговора.

Не выдержав, титулярный советник незаметно потянул уздечку на себя, и когда кобыла мотнула башкой в его сторону, полуобернулся – а заодно искоса взглянул на японку.

Оказывается, она и не думала смотреть ему в спину! Отвернулась, раскрыла зеркальце и занялась лицом – уже успела причесаться, заколоть волосы, напудрить носик. Вот вам и многозначительное молчание!

Рассердившись на собственную глупость, Фандорин передал японке поводья и твёрдо сказал:

– Всё, сударыня. Лошадь совершенно успокоилась. Можете ехать дальше, только потише и не выпускайте поводьев.

Он приподнял шляпу, каким-то чудом удержавшуюся на голове, и хотел откланяться, но заколебался – вежливо ли уйти, не представившись. С другой стороны, не велика ли честь – представляться распутной женщине, будто светской даме? Возобладала учтивость.

– П-простите, я забыл назваться. Я…

Она остановила его движением руки:

– Не нужно. Имя мне скажет очень мало. А главное я увижу и без имени.

Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, нежные губы беззвучно зашевелились.

– И что же вы видите? – поневоле улыбнулся Фандорин.

– Пока немногое. Вас любит удача и любят вещи, но не любит судьба. Вы прожили на свете двадцать два года, но на самом деле вы старше. И это неудивительно: вы часто бывали на дюйм от смерти, потеряли половину сердца, а от этого быстро стареют… Ну что ж. Ещё раз: спасибо, сэр. И прощайте.

Услышав про половину сердца, Эраст Петрович вздрогнул. Дама же тряхнула поводьями, пронзительно крикнула «Ёси, икоо!» и пустила кобылу рысью – очень резвой, несмотря на предостережение.

Лошадь по имени Наоми послушно бежала, мерно прядая острыми белыми ушами. Подковы выстукивали по мостовой весёлую серебряную дробь.

А в конце пути

Вспомнишь: неслась сквозь туман

Белая лошадь.

Последняя улыбка

В тот день он видел её ещё раз. Ничего удивительного, Йокогама – маленький город.

Вечером Эраст Петрович возвращался в консульство по Мэйн-стрит после совещания с сержантом и инспектором и видел, как мимо в открытом бруэме проехали огненноволосый Булкокс и его наложница. Англичанин был в чем-то малиновом (Фандорин на него едва взглянул); его спутница – в чёрном облегающем платье, шляпе со страусовым пером, невесомая вуаль не закрывала лица, а лишь словно окутывала черты лёгкой дымкой.

Титулярный советник слегка поклонился, постаравшись, чтобы движение не выражало ничего кроме самой обыкновенной учтивости. О-Юми на поклон не ответила, но посмотрела долгим и странным взглядом, в смысл которого Эраст Петрович потом долго пытался вникнуть. Что-то ищущее, немного тревожное? Пожалуй, так: она будто пыталась рассмотреть в его лице нечто сокрытое, одновременно надеясь и страшась это «нечто» обнаружить.

С немалым трудом он заставил себя выбросить пустое из головы и вернуться мыслями к существенному.

В следующий раз они встретились назавтра, после полудня.

Из Токио в муниципальную полицию приехал капитан-лейтенант Бухарцев – узнать, как продвигается расследование. По сравнению с первой встречей морской агент вёл себя сущим ангелом. К титулярному советнику совершенно переменился, держался уважительно, мало говорил и внимательно слушал.

Ничего нового от него не узнали – лишь то, что министра Окубо охраняют днём и ночью, он почти не покидает свою резиденцию и страшно из-за этого бесится. Может обещанную неделю не продержаться.

Эраст Петрович кратко изложил соотечественнику состояние дел. Сацумцы бесследно исчезли. Слежка за Горбуном усилена, ибо теперь точно установлено: он с заговорщиками заодно, но проку от секретного наблюдения пока нуль. Хозяин «Ракуэна» все время торчит у себя, под утро уходит домой спать, потом снова идёт в притон. И никаких зацепок.

Ещё Фандорин показал Бухарцеву собранные улики, специально ради такого случая разложенные на столе у сержанта: три меча, целлулоидный воротничок, зеркало.

Два последних предмета капитан-лейтенант рассмотрел в лупу, потом в ту же лупу долго разглядывал подушечку собственного пальца, пожал плечами и изрёк: «Ерундистика».

Когда вице-консул провожал агента до коляски, тот вещал о сугубой важности доверенного Фандорину дела.

– …Можем либо повысить градус нашего влияния до небывалых высот – это если вам удастся изловить убийц – либо же подорвать свою репутацию и вызвать неприязнь всемогущего министра, который не простит нам, что мы засадили его в клетку, – доверительно приглушив голос, разглагольствовал Мстислав Николаевич.

Титулярный советник слушал и слегка морщился – во-первых, потому что всё это было ему и так известно, а во-вторых, раздражала фамильярность, с которой посольский хлыщ положил руку на его плечо.

Вдруг Бухарцев прервался на полуслове и присвистнул:

– Экая мартышечка.

Фандорин обернулся.

В первый миг он её не узнал, потому что на сей раз она была с высокой замысловатой причёской, одета по-японски – в белом кимоно с синими ирисами, под голубым зонтиком. Таких красавиц Эрасту Петровичу доводилось видеть на цветных гравюрах укиёэ. Проведя несколько дней в Японии, он было решил, что изысканные прелестницы укиёэ такая же выдумка, как все прочие фантазии европейского «жапонизма», но О-Юми ничуть не уступала красавицам старинного художника Outamaro, чьи работы ныне продавались в парижских салонах за немалые деньги.

Она проплыла мимо, искоса взглянув на Эраста Петровича и его собеседника. Фандорин поклонился, Бухарцев галантно коснулся козырька кепи.

– А шейка, шейка! – простонал морской агент. – Обожаю эти их воротники. В своём роде пикантней наших декольте.

Высокий ворот кимоно сзади был приспущен. Эраст Петрович не мог оторвать глаз от нежных завитков на затылке, от беззащитной ложбинки на шее, но более всего от трогательно, по-детски оттопыренных ушей. Она, должно быть, летами ещё совсем ребёнок, вдруг подумалось ему. Её насмешливость – не более чем маска, защита от грубого, жестокого мира, в котором ей довелось жить. Как колючки на розовом кусте.

С Бухарцевым он распростился рассеянно, едва повернув голову, – всё смотрел вслед тонкой фигурке, плавно пересекающей площадь.

Вдруг О-Юми остановилась, будто почувствовав его взгляд.

Обернулась, пошла назад.

Поняв, что она не просто возвращается, а направляется именно к нему, Фандорин сделал несколько шагов ей навстречу.

– Берегитесь этого человека, – быстро сказала О-Юми, качнув подбородком в сторону отъехавшего капитан-лейтенанта. – Я не знаю, кто он, но вижу: он прикидывается вашим другом, обнимает вас за плечо, а на самом деле желает вам зла. Сегодня он написал или напишет на вас донос.

Договорив, она хотела уйти, но Эраст Петрович не позволил, преградил путь. Из зарешеченного окна полицейского участка за этой сценой с любопытством наблюдали две испитые, бородатые физиономии. Дежурящий у входа констебль тоже поглядывал с ухмылкой.

– Вы обожаете эффектно исчезать, но на сей раз я т-требую ответа. Что за чушь про донос? Кто вам это рассказал?

– Его лицо. Вернее, морщинка в углу левого глаза в сочетании с линией и цветом губ. – О-Юми слегка улыбнулась. – Не нужно на меня так смотреть, Я не шучу и не морочу вам голову. Просто у нас в Японии есть древняя наука нинсо, она позволяет читать человеческие лица, как открытую книгу. Владеют этим искусством очень немногие, но в нашей семье мастера нинсо не переводятся уже двести лет.

До приезда в Японию титулярный советник, конечно же, рассмеялся бы, услышав подобные басни, но теперь-то он знал, что в этой стране существует поистине бессчётное количество самых невероятных «искусств», и потому смеяться не стал, а лишь переспросил:

– Читать лицо, как книгу? Что-то вроде физиогномистики?

– Да, но только гораздо шире и подробнее. Мастер нинсо умеет истолковать и форму головы, и строение тела, и походку, и голос – одним словом, всё, что человек сообщает о себе внешнему миру. Мы умеем различать на коже сто сорок четыре оттенка цвета, двести двенадцать типов морщин, тридцать два запаха и многое, многое другое. Мне далеко до мастерства, которым владеет мой отец, но я могу в точности определить возраст, мысли, недавнее прошлое и скорое будущее человека…

Услышав про будущее, Фандорин понял, что его все-таки дурачат. А он-то, легковерный!

– Ну, и чем же я сегодня занимался? Или нет, лучше определите, о чем я думал? – иронически улыбнулся он.

– С утра у вас болела голова, вот здесь. – Лёгкие пальцы чуть коснулись его виска, и Фандорин вздрогнул – то ли от удивления (про головную боль она угадала), то ли от самого прикосновения. – Вас одолевали печальные мысли. По утрам это с вами часто бывает. Вы думали о женщине, которой больше нет. Ещё вы думали о другой женщине, которая жива. Вы представляли себе всякие картины, от которых вам стало жарко.

Эраст Петрович залился краской, а кудесница лукаво улыбнулась, но развивать тему не стала.

– Это не волшебство, – сказала она, посерьёзнев. – Всего лишь плод многовековых исследований, проведённых очень внимательными людьми, сосредоточенными на своём ремесле. Правая половина лица – это вы сами, левая половина – связанные с вами люди. Например, если я вижу на правом виске маленький прыщик цвета инсёку, я знаю, что этот человек влюблён. А если такой же прыщик на левом виске – значит, в него влюблены.

– Нет, вы всё же надо мной смеётесь!

О-Юми качнула головой:

– Недавнее прошлое можно определить по нижним векам. Скорое будущее – по верхним. Вы позволите?

Белые пальцы опять коснулись его лица. Прошлись по бровям, щекотнули ресницы. Фандорин почувствовал, что цепенеет.

Внезапно О-Юми отшатнулась. Её глаза смотрели на него со страхом.

– Что… что такое? – спросил он хрипло – вдруг пересохло в горле.

– Сегодня вы убьёте человека! – испуганно прошептала она, повернулась и побежала через площадь.

Он едва не бросился вдогонку, да вовремя взял себя в руки. Не только не побежал, но ещё и отвернулся. Вынул из портсигара тонкую манилу. Раскурить сумел лишь с четвёртой спички.

Титулярного советника трясло – должно быть, от злости.

– Лопоухая к-кокетка! – процедил он. – И я тоже хорош! Развесил уши!

Да только что толку себя обманывать? Поразительная женщина! А может быть, дело даже не в ней самой, вдруг пронзило Эраста Петровича. Между нами существует какая-то странная связь. Он сам удивился этой мысли, но додумать её до конца не успел, ибо в этот миг стряслось нечто такое, отчего молодому человеку стало не до таинственных красавиц.

Сначала откуда-то донёсся звон разбитого стекла, потом истошный рёв:

– Stop! Stop the bloody ape! [15]

Фандорин узнал голос Локстона и кинулся назад к участку. Пробежал по коридору, ворвался в кабинет сержанта и увидел, как тот, свирепо бранясь, пытается вылезти в окно, но довольно неуклюже – мешают острые осколки. В комнате едко пахло горелым, у потолка клубился дым.

– Что случилось?

– Вон тот… сукин сын… тварь! – орал Локстон, показывая куда-то пальцем.

Фандорин увидел человека в коротком кимоно и соломенной шляпе, очень быстро бежавшего по направлению к набережной.

– Улики! – выдохнул сержант и с размаху двинул по окну кулачищем. Рама вылетела наружу.

Американец спрыгнул вниз.

Услышав слово «улики», Эраст Петрович обернулся к столу, на котором ещё десять минут назад лежали мечи, воротничок и зеркало. Там дотлевала суконная обивка, пылали какие-то бумаги. Мечи были целы, но целлулоид свернулся обугленной трубочкой, оплавленная поверхность зеркала расплывалась и подрагивала.

Разглядывать весь этот разгром, впрочем, было некогда. Титулярный советник перемахнул через подоконник, в несколько прыжков догнал буйволоподобного сержанта. Крикнул:

– Отчего пожар?

– Уйдёт! – рыкнул тот вместо ответа. – Срежем через «Звезду»!

Беглец и в самом деле уже скрылся за углом.

– Вошёл! Ко мне! Кланялся! – орал Локстон, через чёрный ход врываясь в салун «Звезда». – Потом вдруг яйцо! Об стол! И дым, пламя!

– Как это – яйцо? – кричал и Фандорин.

– Не знаю! Но пламя столбом! А сам прямо спиной в стекло! Чёртова обезьяна!

Вот и про обезьяну разъяснилось, но про огненное яйцо Фандорин все-таки не понял. Преследователи промчались через полутёмный зальчик, выскочили на залитый солнцем Банд. Соломенная шляпа маячила в каких-нибудь двадцати шагах. С поразительной ловкостью лавируя между прохожими, «обезьяна» быстро отрывалась от погони.

– Это он! – ахнул Эраст Петрович, приглядевшись к щуплому, низкорослому силуэту. – Я уверен, это он!

Возле меняльной конторы дежурил констебль, держа в сгибе локтя карабин.

Локстон гаркнул:

– Что вылупился? Лови его!

Полицейский взял с места, и так яро, что обогнал и своего начальника, и вице-консула, но догнать преступника было не под силу и ему.

Бегущий свернул с набережной в пустой переулок, одним махом преодолел мостик через канал. Там, под полосатым навесом кафе «Паризьен», сидела чинная публика. Из-за столика вскинулась долговязая фигура – Ланселот Твигс.

– Господа, в чем дело?

Локстон только отмахнулся. Тогда доктор кинулся за членами следственной группы, крича:

– Да что случилось-то? За кем это вы?

Беглец оторвался на добрых полсотни шагов, и дистанция всё увеличивалась. Ни разу так и не оглянувшись, он мчался по противоположной стороне канала.

– Уйдёт! – простонал сержант. – Там туземный город, настоящий лабиринт!

Он выхватил из кобуры револьвер, но так и не выстрелил – для «кольта» было далековато.

– Дай!

Начальник полиции вырвал у констебля карабин, приложился к ложу, повёл ствол вслед за шустрым бегуном и выпалил.

Соломенная шляпа отлетела в одну сторону, её владелец в другую. Упал, несколько раз перевернулся и остался лежать, раскинув руки.

В кафе загалдели, повскакивали со стульев.

– То-то. Уф! – Локстон рукавом вытер пот. – Джентльмены, вы свидетели – если б я не выстрелил, преступник бы ушёл.

– Капитальный выстрел, – тоном знатока похвалил Твигс.

Через мостик шли не спеша: впереди победитель-сержант с дымящимся карабином, за ним Фандорин с доктором, потом констебль, и на почтительном отдалении праздная публика.

– Если вы уложили его наповал, мы в т-тупике, – озабоченно сказал Эраст Петрович. – И отпечатков больше нет.

Американец пожал плечами:

– На что они нам, если есть тот, кто их наляпал? Я целил в спину. Может, жив?

Предположение немедленно подтвердилось, причём самым неожиданным образом.

Лежащий вдруг вскочил на ноги и, как ни в чем не бывало, с прежней прытью запустил вдоль канала.

Публика ахнула, Локстон захлопал глазами.

– Черт! Ну и живучесть!

Он снова поднял карабин, но то был не новомодный «винчестер», а однозарядный итальянский «веттерли». С проклятьем сержант швырнул констеблю бесполезное оружие и выхватил «кольт».

– Дайте, дайте я! – оживился доктор. – Вы не попадёте!

Он чуть не силой вырвал револьвер. Встал в картинную позу дуэлянта, закрыл глаз. Грянул выстрел.

Беглец снова упал, на сей раз ничком.

В толпе зааплодировали. Локстон стоял и чесал подбородок, его подчинённый перезаряжал свой карабин. Один Фандорин бросился вперёд.

– Не спешите! – остановил его Твигс и хладнокровно объяснил. – Теперь он никуда не денется. Я перебил ему позвоночник в области поясницы. Конечно, жестоко, но, если это ученик тех самых синоби, единственный способ захватить его живьём – парализовать. Держите ваш «кольт», Уолтер. И благодарите судьбу, что в это время дня я всегда пью чай в «Паризьене». Иначе вам ни за что бы…

– Смотрите! – вскрикнул Фандорин.

Упавший поднялся на четвереньки, потом встал, встряхнулся, как мокрая собака, и огромными прыжками помчался дальше.

Теперь уже никто не ахал, не орал – все растерянно молчали.

Локстон открыл пальбу из револьвера, но всё не попадал, да ещё доктор хватал за руку – просил отдать оружие. Про второй револьвер на поясе у сержанта оба забыли.

Эраст Петрович прикинул расстояние (шагов семьдесят, а до серых лачуг туземного города не далее ста), повернулся к констеблю.

– Зарядили? Дайте.

Прицелился по всей стрелковой науке. Затаил дыхание, выровнял прицел. Опережение взял самое малое – выстрел получался почти прямой. Одна пуля, промахнуться нельзя.

Ноги заколдованного беглеца мелькали часто-часто. Не выше колен, не то можно убить, приказал пуле титулярный советник и нажал спуск.

Есть! Фигура в кимоно упала в третий раз. Только теперь преследователи не остались на месте, а стремглав бросились вперёд.

Было видно, что подстреленный шевелится, пробует встать. Вот он поднялся, скакнул на одной ноге. Не удержался, рухнул. Пополз к воде, оставляя на земле кровавый след.

Удивительнее всего было то, что он по-прежнему так ни разу и не обернулся.

Когда до раненого оставалось каких-нибудь двадцать шагов, он перестал ползти – видно, понял, что не уйдёт. Сделал быстрое движение – на солнце сверкнуло узкое лезвие.

– Скорей! Сейчас перережет горло! – крикнул доктор.

Но синоби поступил иначе. Описал ножом быстрый круг вокруг лица, словно хотел поместить его в овальную рамку. Потом левой рукой схватился за подбородок, с глухим рычанием рванул – и под ноги Эрасту Петровичу отлетела какая-то тряпка. Фандорин чуть не споткнулся, когда понял, что это: обрезанная и содранная кожа лица, с одной стороны красная, с другой похожая на шкурку мандарина.

И тут ужасный человек наконец обернулся.

Эрасту Петровичу за его недлинную жизнь приходилось видеть немало страшного, иные видения из прошлого заставляли его просыпаться ночью в холодном поту. Но ничто на свете не могло быть кошмарнее этой багровой маски с белыми кружками глаз и оскалом зубов.

– Конгодзё! – тихо, но отчётливо прохрипел безгубый рот, растягиваясь всё шире и шире.

Рука с окровавленным ножом медленно поднялась к горлу.

Лишь теперь Фандорин догадался зажмуриться. И стоял так до тех пор, пока не миновал приступ тошнотного головокружения.

– Так вот что такое «отрезать лицо»! – раздался возбуждённый голос доктора Твигса. – В самом деле отрезал, безо всякой фигуральности!

Спокойнее всех держался Локстон. Он наклонился над трупом, благодарение Богу, лежавшим спиной кверху. Две дырки в кимоно, одна повыше, вторая пониже, отливали металлическим блеском. Сержант пальцем разодрал материю и присвистнул.

– Вот вам и заколдованный!

Под кимоно на мертвеце был панцирь из тонкой закалённой стали.

Пока Локстон объяснял доктору, что произошло в участке, Фандорин стоял в стороне и тщетно пытался унять бешеное сердцебиение.

Оно было вызвано не бегом, не стрельбой и даже не жутким зрелищем отрезанного лица. Просто чиновнику вспомнились слова, произнесённые несколько минут назад хрипловатым женским голосом: «Сегодня вы убьёте человека».

– Выходит, мистер Фандорин был прав, – развёл руками доктор. – Это и в самом деле ниндзя, самый что ни на есть настоящий. Не знаю, как и где он научился тайнам ремесла, но сомнений нет. Стальной нагрудник, спасший его от двух первых пуль, описан во всех трактатах, он называется ниндзя-мунэатэ. Огненное яйцо – это ториноко, пустая скорлупа, куда синоби через дырочку заливали зажигательную смесь. А видели, как он оскалился перед смертью? В книгах о ниндзя мне встречался странный термин – Последняя Улыбка, но там не объяснялось, что это такое. М-да, малоаппетитное зрелище!

О, как хочется

Улыбнуться от души

Хоть напоследок.

Преждевременный сливовый дождь

Доронин стоял у окна, смотрел, как по стеклу сбегают ручейки.

– Байу, «сливовый дождь», – рассеянно сказал он. – Что-то рановато, обычно они начинаются с конца мая.

Вице-консул не поддержал беседу о природных явлениях, и снова наступило молчание.

Всеволод Витальевич осмысливал доклад своего помощника. Помощник ждал, не мешал мыслительному процессу.

– Ну вот что, – наконец обернулся консул. – Перед тем как я засяду писать рапорт для его превосходительства, давайте ещё раз пройдёмся по цепочке фактов. Я излагаю, а вы говорите про каждый пункт – факт это или не факт. Идёт?

– Идёт.

– Отлично. Приступим. Жил-был некий субъект, обладающий почти волшебными способностями. Назовём его Безликий. – (Тут Эраст Петрович содрогнулся, вспомнив «последнюю улыбку» сегодняшнего самоубийцы.) – С помощью своего непостижимого искусства Безликий убил капитана Благолепова – да так ловко, что все непременно осталось бы шито-крыто, если бы не один чересчур въедливый вице-консул. Факт?

– П-предположение.

– Которое тем не менее я бы зачислил в факты – с учётом последующих происшествий. А именно: попытка убить вашего Масу – свидетеля убийства. Попытка, исполненная способом не менее, если не более экзотическим, чем само убийство. Как говорят у вас в полиции, почерк преступника совпадает. Факт?

– Пожалуй.

– Уничтожить Масу преступнику не удалось – снова помешал проклятый вице-консул. Таким образом, вместо одного свидетеля появилось два.

– Почему он меня не убил? Я был совершенно б-беспомощен. Пускай меня не стала кусать змея, но он наверняка мог прикончить меня тысячью других способов.

Доронин скромно приложил ладонь к груди:

– Друг мой, вы забываете, что в этот миг на сцене появился ваш покорный слуга. Убивать консула великой державы – это нешуточный международный скандал. Такого не бывало со времён Грибоедова. Тогда персидский шах в знак раскаяния преподнёс царю лучший алмаз из своей короны, весом в девяносто каратов. Как вы думаете, – оживился Всеволод Витальевич, – во сколько каратов оценили бы меня? Конечно, я не посланник, а только консул, но зато у меня дипломатический стаж побольше, чем у Грибоедова. Да и драгоценные камни нынче подешевели… Ладно, шутки в сторону. Факт в том, что меня Безликий убивать не посмел или не захотел. Вы уже имели возможность убедиться, что в Японии даже разбойники – патриоты своей родины.

Эраста Петровича это соображение убедило не вполне, но возражать он не стал.

– Кстати говоря, не слышу слов благодарности за спасённую жизнь, – изобразил уязвленность консул.

– Спасибо.

– Не за что. Двигаемся дальше. После неудачной антрепризы с ползучим гадом Безликий откуда-то узнаёт, что у следствия появилась ещё одна странная, неслыханная улика – отпечатки его пальцев. В отличие от Бухарцева, да, признаюсь, и вашего покорного слуги, Безликий отнёсся к этому обстоятельству очень серьёзно. И я догадываюсь, почему. Вы ведь составили словесный портрет человека, которого Маса видел в «Ракуэне»?

– Да.

– Он совпадает с приметами вашего незваного гостя?

– Очень мало. Лишь по части роста – чуть больше двух аршин – и субтильности. Однако в Японии такое телосложение не редкость. В остальном же… Маса видел в притоне дряхлого старика, сутулого, с трясущейся головой, с пигментными пятнами на лице. Мой же с-старичок был вполне бодр и свеж. Я бы дал ему не больше шестидесяти.

– Вот-вот, – поднял палец консул. – Про ниндзя известно, что они мастера менять облик. Но, если теория мистера Фолдса верна, отпечатки своих пальцев изменить невозможно. Схожесть оттиска на воротничке и на зеркале это подтверждает. Так или иначе, Безликий пошёл на отчаянно дерзкий шаг – уничтожил улики прямо в кабинете начальника полиции. Попытался скрыться, но не удалось. Любопытно, что перед смертью он произнёс: «Конгодзё».

– Я правильно запомнил?

– Да. «Конгодзё» означает «Алмазная колесница».

– Что? – поразился титулярный советник. – В каком смысле?

– Сейчас не время затевать подробную лекцию о буддизме, поэтому объясню коротко и упрощённо. В буддизме существует две основных ветви, так называемые Колесницы. Каждый, кто желает Освобождения и Света, может выбрать, на какую из них ему садиться. Малая Колесница мчится по дороге, что ведёт к спасению только твоей собственной души. Большая Колесница – для того, кто хочет спасти всё человечество. Приверженец Малого Пути стремится к тому, чтобы достичь статуса архата, абсолютно свободного существа. Приверженец Большого Пути может стать бодхисатвой – идеальным существом, которое исполнено сострадания ко всему сущему, но не хочет вкусить Свободы до тех пор, пока несвободны все остальные.

– Мне больше нравятся б-бодхисатвы, – заметил Эраст Петрович.

Доронин улыбнулся:

– Это потому что они ближе к христианской идее самопожертвования. Я мизантроп и предпочёл бы стать архатом. Боюсь только, праведности не хватит.

– А что же такое Алмазная Колесница?

– Это совершенно особое ответвление буддизма, весьма запутанное и изобилующее тайнами. Непосвящённым про него мало что известно. В соответствии с этим учением человек может достичь Просветления и стать Буддой ещё при жизни, но для этого требуется особенная твёрдость в вере. Потому-то колесница и называется алмазной – ведь в природе нет ничего твёрже алмаза.

– Решительно не понимаю, – сказал Фандорин, подумав. – Как можно достичь просветления и стать Буддой, если совершаешь убийства и вытворяешь м-мерзости?

– Ну, это, положим, не штука. Мало ли гадостей вытворяют наши с вами святоши, да всё во имя Христа и душеспасения? Дело не в учении. Я знаю монахов из секты Сингон, исповедующей путь Алмазной Колесницы. Просветляются себе, никому не докучают. Посторонних в свои дела не пускают, но и сами чужими делами не интересуются. Притом нисколько не фанатики. Трудно вообразить, чтобы кто-то из них отрезал себе физиономию с воплем «Конгодзё!». Главное, я никогда не слышал, чтобы эта формула имела магическое значение… Видите ли, в японском буддизме считается, что некоторые сутры или словесные формулы обладают магической силой. Есть заветное заклинание «Ному Амида Буцу», есть Сутра Лотоса «Наму мёхо рэнгэкё». Монахи повторяют их тысячи раз, веря, что тем самым продвинутся по Пути Будды. Вероятно, существует и какая-нибудь фанатичная секта, придумавшая себе восклицание «Конгодзё»… – Всеволод Витальевич развёл руками. – Увы, в подобных материях европейцу не разобраться. Вернемтесь-ка лучше к Безликому, пока не заплутали в буддийских чащах. Проверим логическую последовательность событий. Вопрос: за что убили Благолепова? Ответ: За то, что кому ни попадя болтал о ночных пассажирах. Другой причины насылать мастера хитрых убийств на столь никчёмного человечишку вроде бы не было. Так?

– Так.

– Безликий – ниндзя, которых, как известно из истории, нанимают за деньги. Особый вопрос, откуда в 1878 году мог взяться ниндзя, – может быть, мы теперь никогда этого не узнаем. Но раз уж нашёлся человек, решившийся жить и умереть по законам этой секты, то наверняка способ существования у него был тот же самый. Иными словами, это был наёмник. Вопрос: кто его нанял? Ответ: неизвестно. Вопрос: зачем наняли?

– Прикрывать и охранять троих самураев из Сацумы? – предположил Фандорин.

– Скорее всего так. Нанять такого мастера наверняка стоит больших денег. Откуда они у бывших самураев? Значит, в игре участвуют серьёзные закулисные игроки, способные делать высокие ставки, чтобы сорвать банк. Банк нам известен – это министр Окубо. Вот всё это я и напишу в докладе на имя посланника. Присовокуплю, что руководителем, связным или посредником сацумских убийств является содержатель игорного притона. Японская полиция следит за ним, и это на сегодняшний день единственная наша зацепка. Что скажете, Фандорин? Не упустил ли я чего-нибудь в своём анализе ситуации?

– Анализ вполне хорош, – признал титулярный советник.

– Мерси. – Консул приподнял свои тёмные очки, устало потёр глаза. – Однако начальство ценит меня не столько за способность производить анализ, сколько за умение предлагать решения. Что ж я напишу в резюмирующей части доклада?

– Выводы. – Фандорин тоже подошёл к окну, посмотрел, как в саду под дождём покачиваются листья акаций. – Числом четыре. Заговорщики имеют в полицейских кругах своего агента. Это раз.

Доронин вздрогнул:

– Откуда вы взяли?

– Из фактов. Сначала убийца узнал, что у меня есть свидетель убийства Благолепова. Потом кто-то предупредил сацумцев о засаде в г-годауне. И наконец, ниндзя знал о существовании отпечатков и о том, где они хранятся. Вывод может быть лишь один: с заговорщиками связан либо кто-то из моей группы, либо одно из лиц, получающих сведения о ходе расследования.

– Например, вроде меня?

– Например, вроде вас.

Консул сдвинул брови, помолчал.

– Хорошо, с первым выводом ясно. Дальше.

– Горбун безусловно знает о слежке и ни в коем случае сам не выйдет на связь с сацумцами. Это два. Следовательно, нужно вынудить Горбуна к действию. Это три. Однако, чтобы снова не произошло утечки, операцию нужно провести втайне и от муниципальной, и от японской полиции. Это четыре. Всё.

Обдумав сказанное, Доронин скептически качнул головой:

– Так-то оно так. Но что значит «вынудить к действию»? Как вы себе это представляете?

– Нужно, чтобы Сэмуси избавился от слежки. Тогда он непременно кинется разыскивать своих сообщников. И выведет на них меня. Но для проведения этой операции мне нужна санкция на самостоятельные действия.

– Какие именно?

– Пока не знаю, – бесстрастно ответил титулярный советник. – Такие, какие п-понадобятся.

– Не хотите говорить? – понял Доронин. – Ну и правильно. А то сорвётся ваша операция, и вы меня в шпионы запишете. – Он побарабанил пальцами по стеклу. – Знаете что, Эраст Петрович? Для чистоты опыта я и посланнику не стану писать о ваших выводах. Что же до санкции, то считайте, что получили её от вашего непосредственного начальника. Действуйте, как найдёте нужным. Только вот что… – Консул слегка замялся. – Может быть, вы согласитесь взять меня… нет-нет, не в конфиденты, а хотя бы в исполнители? Одному, без помощи, вам будет трудно. Я, конечно, не ниндзя, но выполнить какое-нибудь несложное задание мог бы.

Фандорин окинул взглядом тщедушного Всеволода Витальевича и вежливо отказался:

– Благодарю. Мне будет достаточно письмоводителя Сироты. Хотя нет. Пожалуй, сначала мне нужно с ним поговорить…

Титулярный советник заколебался – вспомнил, что в последнее время японец ведёт себя немного странно. Без повода бледнеет и краснеет, смотрит как-то исподлобья. В отношении письмоводителя к вице-консулу, вначале чрезвычайно дружественном, явно произошла перемена.

Эраст Петрович решил выяснить, в чем тут дело, незамедлительно.

Пошёл в канцелярию, где девица Благолепова оглушительно колотила по кнопкам «Ремингтона». Увидев Фандорина, она вспыхнула, быстрым движением поправила воротничок и застучала ещё проворней.

– Мне нужно с вами поговорить, – тихо сказал титулярный советник, наклонившись над столом Сироты.

Тот дёрнулся, побледнел.

– Да, мне тоже. Давно пора.

Эраст Петрович удивился. Осторожно спросил:

– Вы хотели говорить со мной? О чем?

– Нет, сначала вы. – Письмоводитель поднялся, решительно застегнул сюртук. – Где вам угодно?

Провожаемые истерическим треском «Ремингтона», вышли в сад. Дождь перестал, с ветвей падали стеклянные капельки, над головой звонко пели птицы.

– Скажите, Сирота, вот вы связали свою жизнь с Россией. Могу ли я спросить, почему?

Письмоводитель выслушал вопрос, напряжённо прищурился. Ответил чётко, по-военному, словно подготовился заранее:

– Господин вице-консул, я решил связать свою жизнь с вашей страной, потому что Россия очень нужна Японии. Восток и Запад слишком различны, им не слиться друг с другом без посредника. Когда-то в древности роль моста между Японией и великим Китаем выполняла Корея. Теперь, чтобы гармонично соединиться с великой Европой, нам необходима Россия. Благодаря помощи вашей страны, которая объединяет в себе и Восток, и Запад, моя родина расцветёт и вольётся в ряды великих держав мира. Конечно, не сейчас, а лет через двадцать или тридцать. Вот почему я служу в русском консульстве…

Эраст Петрович смущённо кашлянул – он не ожидал столь чеканного ответа, а идея о том, что отсталая азиатская страна может через двадцать лет превратиться в великую державу, была просто смехотворной. Однако обижать японца не следовало.

– Понятно, – протянул Фандорин, чувствуя, что не очень-то достиг цели.

– Ещё у вас очень красивая литература, – добавил письмоводитель и поклонился, как бы давая понять, что добавить ему больше нечего.

Возникла пауза. Титулярный советник думал, не спросить ли напрямую: «Что это вы на меня всё волком смотрите?» Но с точки зрения японского этикета это, вероятно, будет чудовищной невежливостью.

Сирота нарушил молчание первым:

– Это и есть то, о чем господин вице-консул хотел со мной говорить?

В его голосе звучало удивление.

– С-собственно, да… А о чем желали говорить со мной вы?

Письмоводитель из белого сделался пунцовым. Сглотнул. Откашлялся.

– О капитанской дочке. – И, увидев, в глазах собеседника изумление, пояснил. – О Софье Диогеновне.

– Что случилось?

– Господин вице-консул, вы её… вы её рюбите?

Оттого что японец перепутал в ключевом слове "р" и "л", а ещё более от самой невообразимости предположения Эраст Петрович понял смысл вопроса не сразу.

Вчера вечером, вернувшись домой из полиции, молодой человек обнаружил в спальне, на столике, сильно надушённый конверт без какой-либо надписи. Распечатал – внутри розовый листок. На нем старательным почерком, с виньетками и загогулинками четыре строчки:

Беда пришла, нет уж мочи сердцу,

Явись скорей, спаси меня!

А коль не явишься, то знай,

Что погибаю чрез тебя.

Озадаченный, Фандорин пошёл справиться у Масы. Показал ему конверт, и слуга изобразил маленькую пантомиму: длинную косу, большие круглые глаза, два шара перед грудью. «Девица Благолепова», догадался Эраст Петрович. И тут же вспомнил, как она обещала переписать ему свой любимый стишок из альбома, сочинённый кондуктором со «Святого Пафнутия». Сунул листок в первую попавшуюся книгу и думать о нем забыл.

А тут, оказывается, разыгрывалась нешуточная душевная драма.

– Если вы любите госпожу Благолепову, если у вас бла-го-родные намерения, я удалюсь в сторону… Я же понимаю: вы её со-о-те-чест-венник, вы красивый, богатый, а что могу ей предложить я? – Сирота страшно волновался, трудные слова произносил с особой тщательностью, а в глаза Фандорину не смотрел, опустил голову к самой груди. – Но если… – Его голос задрожал. – Но если вы намерены воспользоваться без-за-щит-ностью одинокой девушки… Хотите?

– Что хочу? – не поспевал за ходом беседы титулярный советник, которому дедукция давалась куда легче, чем интимные разговоры.

– Воспользоваться без-за-щит-ностью одинокой девушки?

– Нет, не хочу.

– Совсем-совсем? Только честно!

Эраст Петрович задумался, чтобы получилось совсем честно. Вспомнил толстую косу девицы Благолеповой, её коровьи глаза, альбомный стишок.

– Совсем.

– Значит, у вас бла-го-родные намерения? – ещё больше помрачнел бедный письмоводитель. – Вы будете делать Софье Диогеновне пред-ло-же-ние?

– Да с какой стати! – Фандорин начинал сердиться. – Мне нет до неё никакого дела!

Сирота на миг поднял просветлевшее лицо, но тут же подозрительно прищурился.

– И вы отправились в «Ракуэн», рисковали там жизнью, а теперь платите ей жалованье из соб-ствен-ного кармана не потому, что её любите?

Эрасту Петровичу вдруг стало его жалко.

– И в мыслях не держал, – мягко сказал вице-консул. – Уверяю вас. Я не нахожу в госпоже Благолеповой ровным счётом ничего… – Он запнулся, не желая ранить чувства влюблённого письмоводителя. – Нет, то есть она, конечно, очень м-мила и, так сказать…

– Она – лучшая девушка на свете! – строго прервал вице-консула Сирота. – Она… она – капитанская дочка! Как Маша Миронова! Но, если вы не любите Софью Диогеновну, зачем вы столько для неё сделали?

– Да как же я мог этого не сделать? Вы сами говорите: одинокая, беззащитная, в чужой стране…

Сирота вздохнул и торжественно объявил:

– Я люблю госпожу Благолепову.

– Я уже д-догадался.

Внезапно японец торжественно поклонился – да не на европейский манер, одним подбородком, а в пояс. И распрямился не сразу, а секунд через пять.

Теперь он смотрел Фандорину прямо в лицо, в глазах блестели слезы. От волнения все "л" и "р" снова полезли друг на друга.

– Вы браголодный черовек, господин вице-консур. Я навеки ваш доржник!

Скоро у меня будет пол-Японии вечных должников, мысленно сыронизировал Эраст Петрович, не желая признаваться себе, что растроган.

– Одно горько, – вздохнул Сирота. – Я никогда не смогу отпратить за ваше браголодство.

– Очень даже можете. – Титулярный советник взял его за локоть. – Пойдёмте-ка ко мне на квартиру. А то опять этот чёртов с-сливовый дождь полил.

Грех открывать зонт,

Когда небо сочится

Сливовым дождём.

Звезда Сириус

Ночь пахла дёгтем и тиной – это оттого, что совсем рядом плескалась грязная речка Ёсидагава, стиснутая меж годаунами и грузовыми причалами.

Камердинер Эраста Петровича сидел в условленном месте, под деревянным мостом, думал о превратностях судьбы и ждал. Когда появится Сэмуси, господин завоет по-собачьи – Маса сам его учил. Целый час делали рэнсю на два голоса, пока в консульство не пришли от соседей и не сказали, что будут жаловаться в полицию на русских, если те не перестанут мучить бедного пёсика. Рэнсю пришлось закончить, но у господина получалось уже вполне прилично.

Собак в городе Йокогаме много, и по ночам они воют часто, так что ни Сэмуси, ни полицейские агенты не насторожатся. Главная забота другая – не перепутать бы с настоящей собакой. Но Маса надеялся, что не спутает. Уж вассалу-то стыдно не отличить благородный голос своего господина от воя дворняги.

Сидеть под мостом нужно было очень тихо, не шевелясь, но это Маса умел. Сколько раз в прежней жизни, ещё будучи подмастерьем в почтенной банде Тёбэй-гуми, сиживал и в дозоре, и в засаде. Это совсем нескучно, потому что умному человеку всегда найдётся, о чем подумать.

Шуметь и шевелиться было никак нельзя, потому что на мосту, почти что прямо над самой головой у Масы, торчал агент, переодетый нищим. Когда проходил какой-нибудь поздний прохожий, агент начинал гнусавить сутры, и очень натурально – пару раз о настил звякнула медная монетка. Интересно, сдаёт он потом милостыню начальнику или нет? И если сдаёт, поступают ли медяки в императорскую казну?

Ищейки расставлены по всей дороге, что ведёт от «Ракуэна» к дому Сэмуси: по одному агенту на каждом перекрёстке. Кто в подворотне затаился, кто в канаве. За Горбуном крадётся главный агент, самый опытный. Он закутан в серый плащ, на ногах у него бесшумные войлочные туфли, а прятаться он умеет так быстро, что сколько ни оглядывайся, никого сзади не заметишь.

Отстав от главного агента на полсотни шагов, идут ещё трое – на всякий случай, если возникнет какая-нибудь непредвиденность. Тогда старший мигнёт из-под плаща фонарём, и те трое сразу подбегут.

Вот как крепко следят за Сэмуси, никуда ему от агентов не деться. Но господин с Масой подумали-подумали и придумали. Как только вдали раздастся вой вице-консула Российской империи, Маса должен будет…

Но тут вдали и в самом деле раздалось завывание, немедленно опознанное фандоринским камердинером. Выл Эраст Петрович вполне достоверно, и всё же не так, как безродные йокогамские шавки – было в этом меланхоличном звуке нечто породистое, будто издавал его бладхаунд или, по меньшей мере, бассет.

Нужно было переходить от размышлений к действию.

Маса бесшумно просеменил под настилом, чтобы оказаться за спиной у «нищего». Сделал три шажка на цыпочках, а когда агент обернулся на шорох, скакнул вперёд и мягко шлёпнул его ребром ладони пониже уха. «Нищий» всхлипнул, повалился на бок. Из чашки высыпалась целая горсть меди.

Монетки Маса забрал себе – для достоверности и вообще, пригодятся. Его императорское величество как-нибудь обойдётся.

Присел в тени перил, возле бесчувственного тела, стал смотреть.

Накрапывал мелкий дождик, но угол, откуда должен появиться Сэмуси, был освещён двумя фонарями. Горбун пройдёт по маленькому мосту, перекинутому через канал, потом пересечёт пустырь и выйдет к мосту через Ёсидагаву. Справа от него, стало быть, окажется слияние речки и канала, впереди один мост, сзади другой, а слева – ничего, только тёмный пустырь. В чем и состоит главный смысл плана.

Вот показался бесформенный приземистый силуэт. Горбун шёл грузной, тяжёлой походкой, немного переваливаясь с боку на бок.

Наверно, нелегко горб таскать, подумал Маса. А жить с этаким уродством разве легко? В детстве, наверно, мальчишки дразнили. Подрос – девушки воротили нос. Потому-то Сэмуси и получился такой подлый и злой. А может, вовсе не поэтому. На улице, где рос Маса, тоже был один горбун, подметальщик. Ещё горбатей этого, еле ковылял. Но был добрый, все его любили. И говорили: он такой хороший, потому что Будда его горбом одарил. Не в горбе дело, а в том, какое у человека кокоро. Если кокоро правильное, от горба станешь только лучше, а если гнилое – возненавидишь весь белый свет.

Тем временем обладатель злого кокоро миновал маленький мост.

Слуга Эраста Петровича сказал себе: «Сейчас господин дёрнет за верёвку» – и в тот же миг раздался грохот. Повозка, что стояла на мостике, ни с того ни с сего накренилась – видно, треснула ось. Большая бочка, стоявшая на телеге, грохнулась наземь, лопнула, из неё потекла густая чёрная смола, залила весь настил – ни пройти, ни проехать…

Сэмуси проворно обернулся на грохот, сунул руку за пазуху, но увидел, что ничего угрожающего не происходит. Рядом не было ни души. Должно быть, возчик с вечера оставил свой товар неподалёку от рынка, а сам засел в какой-нибудь близлежащей харчевне, где можно и подкрепиться и переночевать. А курума у него старая, ветхая, возьми да и сломайся.

С минуту Горбун стоял на месте, вертел головой во все стороны. Наконец, успокоился, зашагал дальше.

На той стороне мостика – Масе было видно – возникла серая тень. Ступила в чёрную лужу, да и застряла.

Ещё бы! Смолу Маса покупал лично. Выбрал самую паршивую, пожиже, а уж липкая – не отклеишься.

Блеснул отсвет – это, надо думать, прилипший агент просигналил своим. Возникли ещё три тени. Мечутся на берегу, а что делать не знают. Один было сунулся и тоже прилип насмерть.

Вот Сэмуси оглянулся, полюбовался картиной, пожал плечами, да и пошёл себе дальше. Ему-то что. Знает, наверное, что и впереди агенты есть.

Когда Горбун подошёл к самой реке, Маса зарычал и выкатился ему навстречу. В руке держал вакидзаси, короткий меч, и размахивал им так, что любо-дорого было посмотреть, как сверкал клинок в свете фонаря.

– За Тёбэй-гуми! – крикнул Маса, но не слишком громко: чтоб Сэмуси услышал, а прилипшие полицейские нет. – Узнал, Горбатый? Конец тебе!

Нарочно выскочил раньше, чем следовало, если б хотел в самом деле зарезать гада.

Сэмуси успел и шарахнуться, и вытащить револьвер, подлое оружие трусов. Но Маса револьвера не испугался – знал, что главный полицейский агент, ловкий человек, ещё позавчера тайком подточил курок.

Горбун щёлкнул раз, щёлкнул другой, а в третий раз щёлкать не стал, развернулся и пустился наутёк. Сначала назад, к маленькому мосту. Потом сообразил, что увязнет в смоле и агенты не спасут, дёрнулся вправо, куда и следовало.

Маса его догнал и для пущего страху рубанул по руке, повыше локтя – самым кончиком. Горбун вскрикнул, отпрыгнул в сторону и уж больше не сомневался, дунул через пустырь, в темноту. Пустырь был большой, тянулся до самой Тобэмуры, где казнят преступников и после на шестах выставляют их отрубленные головы. Раньше, в бытность Барсуком, Маса был уверен, что рано или поздно тоже не минует Тобэмуры, будет пялиться сверху мёртвыми глазами, пугать прохожих. Теперь-то уж вряд ли. Голове Сибаты Масахиро, вассала господина Фандорина, на шесте делать нечего.

Пару раз он рассёк воздух у самого затылка Сэмуси, а потом споткнулся, растянулся на земле. Нарочно заругался, будто здорово ногу ушиб. И теперь побежал уже медленнее, прихрамывая.

Кричал:

– Стой! Стой, трус! Всё равно не уйдёшь!

Но Горбуну уже должно было стать ясно, что уйдёт – причём не только от незадачливого мстителя, но и от агентов йокогамской полиции. Для того и место такое выбрано: на пустыре далеко видать, бежит сзади кто или нет.

Прокричав последнее, беспомощное:

– Ничего, в следующий раз я тебя прикончу! – Маса остановился.

Пустырь хоть и длинный, но деться с него Горбуну некуда, потому что справа река, а слева канал. На дальнем же конце, где мост к Тобэмуре, в кустах сидит Сирота-сан. Он, конечно, человек учёный, но в таких делах опыта не имеет. Нужно ему помочь.

Маса вытер рукавом пот, побежал к берегу Ёсидагавы. Там стояла лодка. Несколько взмахов шеста – и ты уже на той стороне. Если припустить со всех ног, то поспеешь как раз вовремя, это короче, чем через пустырь. Ну а припозднишься – на то там Сирота-сан. Покажет, куда повернул Сэмуси.

Нос лодки взрезал маслянистую, чёрную воду. Маса отталкивался шестом от упругого дна и приговаривал: «Ии-дзя-най-ка! Ии-дзя-най-ка!»

Фандоринскому камердинеру было очень весело. Золотая голова у господина. Ему бы в якудзу – большую карьеру мог бы сделать.

Ах, до чего ж потешно барахтались в смоле полицейские!

* * *

Дождь закончился, на небе проступила россыпь звёзд, с каждой минутой делаясь всё ярче и ярче.

Эраст Петрович шёл домой медленно, потому что смотрел не под ноги, а вверх, любовался астральной иллюминацией. Особенно красиво лучилась одна звезда, разместившаяся у самого края небосклона. Её свет был голубоватым и печальным. Знания титулярного советника по части светил и созвездий были скудны: он умел распознавать лишь двух медведиц, Большую и Малую, поэтому название голубой искорки оставалось для него загадкой. Фандорин решил: пускай это будет Сириус.

Настроение у вице-консула было ровным и безмятежным. Что сделано, то сделано, теперь ничего не изменишь. Начальник следствия бесцеремонно и с умыслом нанёс оскорбление Закону: помешал работе полиции и помог скрыться человеку, подозреваемому в тяжком государственном преступлении. Если Сэмуси уйдёт от Масы и Сироты, останется лишь одно – признаться, а вслед за тем позорная отставка и, вероятно, суд.

Войдя в свою пустую квартиру, Эраст Петрович снял сюртук, брюки, в одной рубашке сел в гостиной. Свет зажигать не стал. Некоторое время спустя вдруг щёлкнул пальцами, словно ему в голову пришла какая-то удачная идея, но результат озарения был странен: Фандорин всего лишь надел на волосы сеточку и стянул наусником верхнюю губу, предварительно подкрутив усики щипцами. Бог весть, зачем он всё это проделал – ложиться в постель молодой человек явно не собирался, даже в спальню не входил.

С полчаса титулярный советник просидел в кресле безо всякого смысла, вертя в руках незажженную сигару. Потом позвонили в дверь.

Эраст Петрович кивнул, будто именно этого и ждал. Вместо того чтобы натянуть брюки, сделал нечто противоположное – снял рубашку.

Колокольчик затрезвонил снова, уже громче. Вице-консул не спеша вдел руки в рукава шёлкового халата, завязал пояс с кистями. Встал перед зеркалом, изобразил зевок.

Лишь после этого, наконец, зажёг керосиновую лампу и направился в прихожую.

– Асагава, вы? – спросил он заспанным голосом, увидев за порогом инспектора. – Что стряслось? Я отпустил слугу, поэтому сам… Да что вы з-застыли?

Но японец не вошёл. Он отрывисто поклонился и срывающимся голосом произнёс:

– Мне нет прощения… Мои люди упустили Сэмуси. Я… Мне нечего сказать в своё оправдание.

Свет лампы падал на несчастное лицо Асагавы. Потерянное лицо, подумал Эраст Петрович, и ему сделалось жалко инспектора, для которого потерять лицо перед иностранцем наверняка было вдвойне мучительно. Однако обстоятельства требовали жёсткости – иначе пришлось бы вступать в объяснения и неминуемо лгать.

Вице-коснул мысленно досчитал до двадцати, потом, не говоря ни слова, захлопнул перед носом у японца дверь.

Теперь можно было идти в спальню. От Масы и Сироты раньше утра вестей не будет. Неплохо бы хоть немного поспать – завтра, вероятно, будет напряжённый день.

Но возбуждение улеглось ещё не вполне. Чувствуя, что сразу уснуть не удастся, Фандорин взял в гостиной второй том «Фрегата Паллада» – самого лучшего чтения на сон грядущий.

Газовый рожок в спальне зашипел, но не зажёгся. Эраст Петрович не удивился – газовое освещение в Йокогаме появилось недавно и работало не идеальным образом. На такой случай у кровати имелся подсвечник.

Молодой человек в кромешной тьме дошёл до столика, нащупал спички.

Комната озарилась мягким, подрагивающим светом.

Фандорин скинул на пол халат, обернулся и вскрикнул.

В постели, опершись о подушку локтем, лежала О-Юми и смотрела на него неподвижным мерцающим взглядом. На спинке кровати, в ногах, висели платье, лиф, шёлковые чулки. Из-под сползшего одеяла ослепительно белело круглое плечо.

Видение приподнялось, отчего одеяло соскользнуло к поясу, гибкая рука дотянулась до канделябра, поднесла его к губам – и снова стало темно.

Эраст Петрович чуть не застонал – исчезновение прекрасной химеры отозвалось в нем пронзительной болью.

Он осторожно вытянул руку, боясь, что не найдёт во тьме ничего кроме пустоты. Но пальцы коснулись горячего, гладкого, живого.

Хриплый голос сказал:

– Я уж думала, ты никогда сюда не войдёшь…

Зашелестела простыня, нежные, но удивительно сильные руки обняли Фандорина за шею, притянули к себе.

У Эраста Петровича бешено застучало в висках от аромата кожи и волос.

– Откуда вы… – прошептал он, задыхаясь, и не закончил – горячие губы закрыли ему рот.

Больше в спальне не было произнесено ни слова. В мире, куда утянули титулярного советника мягкие руки и благоуханные губы, никаких слов не существовало и существовать не могло, они только помешали бы, разрушив колдовство.

После недавнего калькуттского приключения, повлекшего за собой опоздание к пароходу, Эраст Петрович считал себя опытным, видавшим виды мужчиной, однако в объятьях О-Юми он чувствовал себя не мужчиной, а каким-то невиданным музыкальным инструментом – то чарующей флейтой, то божественной скрипкой, то сладостной свирелью, и волшебная исполнительница виртуозно играла сразу на них на всех, поверяя земной алгеброй небесную гармонию.

В кратких антрактах опьяневший вице-консул пытался что-то лепетать, но ответом были лишь поцелуи, лёгкие касания, тихий смех.

Когда в окно стали проникать серые полоски рассвета, Фандорин невероятным усилием воли полувынырнул из дурмана. Сил хватило на один-единственный вопрос – самый важный, всё прочее не имело значения. Он взял её ладонями за виски – так, чтобы огромные, наполненные таинственным светом глаза были совсем близко.

– Ты останешься со мной?

Она покачала головой.

– Но… но ты придёшь ещё?

О-Юми тоже взяла его за виски, сделала лёгкие круговые движения пальцами, чуть надавила, и Фандорин моментально уснул, сам этого не ощутив. Просто упал в глубокий сон и не почувствовал, как её руки, нежно придерживая, кладут его голову на подушку.

В этот миг Эрасту Петровичу уже снился сон. Будто он мчится на голубой, сияющей ледяным блеском колеснице прямо по небу, поднимаясь всё выше и выше. Его путь лежит к звезде, которая тянет навстречу алмазному экипажу свои прозрачные лучи. Мимо проносятся мелкие золотые звезды, обдавая лицо свежим морозным ветром. Эрасту Петровичу очень хорошо, и он лишь помнит, что ни в коем случае нельзя оглядываться назад – упадёшь и разобьёшься.

А он и не оглядывается. Мчится вперёд и вверх, навстречу звезде.

Звезда зовётся Сириус.

Светит, не зная

Собственного имени,

Звезда Сириус.

Конский навоз

Проснулся Фандорин оттого, что кто-то мягко, но настойчиво похлопывал его по щеке.

– О-Юми, – прошептал Эраст Петрович, и в самом деле увидел перед собой лицо с раскосыми глазами, но то, увы, была не ночная кудесница, а письмоводитель Сирота.

– Прошу извинить, – сказал письмоводитель, – но вы никак не хотели просыпаться, я уже начал тревожиться…

Титулярный советник сел на кровати, осмотрелся. Спальню освещали косые лучи раннего солнца. Ни самой О-Юми, ни каких-либо признаков её недавнего присутствия.

– Господин вице-консул, я готов сделать рапорт, – начал Сирота, держа наготове какую-то бумажку.

– Да-да, конечно, – пробормотал Фандорин, заглядывая под одеяло.

Простыня скомкана, но это ещё ничего не значит. Может быть, остался длинный волос, крупицы пудры, алый след помады?

Ничего.

Приснилось?!

– Согласно вашим указаниям, я спрятался в кустах, около развилки двух дорог. В два часа сорок три минуты со стороны пустыря показалась фигура бегущего человека…

– Понюхайте-ка! – перебил его Фандорин, уткнувшийся носом в наволочку. – Что это за аромат?

Письмоводитель взял подушку, добросовестно втянул воздух.

– Это аромат аямэ. Как это по-русски? Ирис.

Лицо титулярного советника озарилось счастливой улыбкой.

Не приснилось!

Она была здесь! Это запах её духов!

– Ирис – главный аромат нынешнего сезона, – объяснил Сирота. – Им душатся женщины, им пропитывают бельё в прачечных. В апреле ароматом сезона была глициния, в июне будет азалия.

Улыбка сползла с лица Эраста Петровича.

– Можно продолжать? – спросил японец, возвращая подушку.

И продолжил свой рапорт. Минуту спустя Фандорин уже не думал ни об аромате ириса, ни о ночном видении.

* * *

Заливные поля нестерпимо сияли на солнце, словно вся долина превратилась в огромное треснувшее зеркало. Тёмными трещинками на сверкающей поверхности были межи, что делили участки на маленькие прямоугольники, и в каждом, согнувшись в три погибели, копошилась фигурка в широкой соломенной шляпе. Крестьяне пропалывали рисовые поля.

Посередине полей возвышался маленький лесистый холм, увенчанный красной крышей с загнутыми кверху краями. Эраст Петрович уже знал, что это заброшенный синтоистский храм.

– Крестьяне туда больше не ходят, – сказал Сирота. – Там нечисто. В прошлом году у входа нашли мёртвого бродягу. Сэмуси правильно сделал, что спрятался в таком месте. Это очень хорошее убежище для плохого человека. И все подходы как на ладони.

– И что будет с храмом дальше?

– Или сожгут и построят новый, или сделают церемонию очищения. Староста деревни и каннуси, священник, ещё не решили.

К храму через поля вела узкая насыпь, шириной шагов в пять, не больше. Эраст Петрович внимательно осмотрел путь до холма, потом заросшие мхом ступени, поднимавшиеся к красным деревянным воротам странной формы: как большое П; ни створок, ни забора не было. Ворота, которые ничего не отгораживают.

– Это тории, – пояснил письмоводитель. – Ворота в Другой Мир.

Ну если в Другой Мир, тогда понятно.

Бинокль у титулярного советника был превосходный, 12-кратный, память об осаде Плевны.

– Не вижу Масу, – сказал Фандорин. – Где он?

– Вы не туда смотрите. Ваш слуга вон там, на общинном участке. Левее, левее.

Вице-консул и его помощник лежали в густой траве, на краю рисового поля. Эраст Петрович поймал в сдвоенный кружок Масу. Тот ничем не отличался от крестьян: совсем голый, в одной набедренной повязке, сзади свисает веер. Разве что бока покруглее, чем у остальных работников.

Вот круглобокий крестьянин выпрямился, обмахнулся веером, оглянулся на деревню. Точно он: толстые щеки, прищуренные глазки. Кажется, совсем рядом – хоть по носу щёлкай.

– Он здесь с утра. Нанялся батраком за десять сэнов. Мы договорились: если заметит что-то особенное, повесит веер за спину. Видите, веер за спиной? Он что-то заметил!

Фандорин снова навёл бинокль на холм. Стал медленно, квадрат за квадратом, осматривать убежище Горбуна.

– Из Йокогамы он направился прямо сюда? По д-дороге никуда не заворачивал?

– Прямо сюда.

Что это там белое, среди ветвей?

Эраст Петрович подкрутил колёсико и тихонько присвистнул. На дереве сидел человек. Горбун? Что он там делает?

Но Сэмуси ночью был не в белом кимоно, а в темно-коричневом.

Сидящий на дереве повернул голову. Лица было не разглядеть, но блеснула выбритая макушка.

Нет, это не Сэмуси! У того волосы, стриженные бобриком.

Фандорин повёл биноклем дальше. Вдруг меж зарослей что-то блеснуло. Потом ещё и ещё.

Чуть-чуть поправить фокусировку.

Ого!

На открытом пятачке стоял человек в кимоно с подоткнутыми полами. Он был абсолютно неподвижен, в руке держал меч. Рядом – врытый в землю бамбуковый шест.

Внезапно человек шевельнулся. Ноги и туловище не шелохнулись, но меч рассыпал солнечные искры, и с шеста полетели отсечённые кругляши: один, другой, третий, четвёртый. Ну и сноровка!

Потом чудо-фехтовальщик развернулся в другую сторону – кажется, там был ещё один шест. Но Эраст Петрович смотрел уже не на клинок, а на левый рукав кимоно. Тот был не то скрючен, не то подогнут.

– Почему вы ударили кулаком по земле? Что вы увидели? – азартно прошептал в самое ухо Сирота.

Фандорин передал ему бинокль, направил в нужную сторону.

– Катаудэ! – вскрикнул письмоводитель. – Сухорукий! Значит, и остальные там!

Вице-консул не слушал – он быстро строчил карандашом в блокноте. Вырвал страничку, стал писать на второй.

– Значит так, Сирота. Со всех ног в Сеттльмент. Отдадите вот это сержанту Локстону. П-подробности сообщите сами. Вторая записка – инспектору Асагаве.

– Тоже со всех ног, да?

– Нет, наоборот. От Локстона в японский полицейский участок пойдёте медленным шагом, можете даже п-попить чаю по дороге.

Сирота изумлённо уставился на титулярного советника. Потом, кажется, понял – кивнул.

Сержант прибыл со всем своим войском из шести вооружённых карабинами констеблей.

Эраст Петрович ожидал подкрепление на подходе к деревне. Похвалил за быстроту, коротко разъяснил дислокацию.

– Как, разве мы не пойдём на штурм? – расстроился Локстон. – Мои ребята так и рвутся в бой.

– Никакого б-боя. Мы в двух милях от Сеттльмента, за пределами консульской юрисдикции.

– Да плевал я на юрисдикцию, Расти! Не забудьте: эти трое уродов убили белого человека! Пускай не сами, но это всё равно одна и та же шайка.

– Уолтер, мы должны уважать законы страны, в которой находимся.

Сержант надулся.

– Тогда какого черта вы написали: «Как можно быстрей и возьмите дальнобойное оружие»?

– Ваши люди нужны для оцепления. Расположите их по периметру поля, скрытным образом. Пусть ваши констебли лягут на землю и прикроются соломой. Расстояние от одного до другого двести-триста шагов. Если п-преступники станут уходить по воде, открывать неприцельный огонь, загонять обратно на холм.

– А кто же будет брать разбойников?

– Японская полиция.

Локстон прищурил глаз:

– Почему же вы просто не вызвали япошек? На кой вам муниципалы?

Титулярный советник не ответил, и сержант понимающе кивнул:

– Для верности, да? Не доверяете желтопузым? Боитесь, что упустят. А то и выпустят, да?

Вопрос снова остался без ответа.

– Я буду ждать Асагаву в деревне. За остальные три стороны квадрата отвечаете вы, – сказал Фандорин.

На сей раз ждать пришлось долго – очевидно, перед посещением японского полицейского участка Сирота не только попил чаю, но ещё и пообедал.

Когда солнце достигло зенита, с полей к домам потянулись работники – отдохнуть перед послеполуденным трудом. С ними вернулся и Маса.

Жестами показал: все трое там, и с ними Горбун. Бдительно смотрят во все стороны, врасплох их не возьмёшь.

Эраст Петрович оставил камердинера приглядывать за единственной дорожкой, что вела к храму. Сам же отправился за деревню, встречать японскую полицию.

Ещё три часа спустя вдали на дороге появилось тёмное пятно. Фандорин приложил к глазам бинокль и ахнул. Со стороны Йокогамы походным маршем приближалась целая войсковая колонна. В облаке пыли посверкивали штыки, сбоку покачивались в сёдлах офицеры.

Титулярный советник бросился навстречу войску бегом, ещё издали маша руками, чтобы остановились. Не дай Бог, с холма заметят эту ощетиненную многоножку!

Впереди ехал верхом сам вице-интендант полиции господин Кинсукэ Суга. Завидев фандоринскую жестикуляцию, поднял руку, и колонна остановилась.

Японские солдаты Эрасту Петровичу не понравились: малорослые, тщедушные, безусые, мундиры висят мешком, выправки никакой. Он вспомнил, как Всеволод Витальевич рассказывал, что воинская повинность в стране введена совсем недавно и крестьяне служить в армии не хотят. А как иначе? Триста лет простолюдинам запрещалось брать в руки оружие, за это самураи рубили голову с плеч. Вот и получилась нация, состоящая из огромного стада овец-крестьян и своры овчарок-самураев.

– Ваше превосходительство, вы бы ещё артиллерию п-пригнали! – сердито подлетел к большому начальнику Фандорин.

Тот довольно усмехнулся, подкрутил ус:

– Понадобится – пригоним. Браво, мистер Фандорин! Как только вам удалось выследить этих волков? Вы настоящий герой!

– Я просил инспектора о десятке т-толковых агентов. Зачем же вы привели целый полк солдат?

– Это батальон. – Суга перекинул ногу через седло, спрыгнул. Ординарец немедленно принял поводья. – Как только я получил телеграмму от Асагавы, сразу же телеграфировал в казармы 12-го пехотного батальона, он расквартирован в миле отсюда. Отличное изобретение – телеграф. А сам поспешил на железную дорогу. Тоже очень хорошее изобретение!

Вице-интендант излучал энергию и азарт. Он отдал какую-то команду по-японски, и вдоль строя пронеслось: «Тютайтё, тютайтё, тютайтё!»[16]. Придерживая у бока сабли, к голове колонны побежали три офицера.

– Армейские понадобятся нам для внешнего оцепления, – объяснил Суга. – Ни один из злодеев не должен ускользнуть. Вы, Фандорин, зря беспокоились, я не собирался подводить солдат ближе. Сейчас ротные командиры выстроят людей цепью и расположат по большому квадрату. С холма этого видно не будет.

Недотепистые на вид солдаты двигались на удивление дружно и проворно. «Конечно, не орлы, но в муштровке недурны», скорректировал первое впечатление Фандорин.

Батальон в какую-нибудь минуту перестроился в три длиннющие шеренги. Одна из них осталась на месте, две другие, сделав полуоборот в затылок, засеменили вправо и влево.

Только теперь стало видно, что в хвосте пехотной колонны кучкой стоят полицейские – десятка полтора, в том числе и Асагава, однако йокогамский инспектор среди них держался скромно, совсем не по-начальственному. По большей части это были немолодые, сурового вида служаки, из той породы, которую у нас называют «тёртыми калачами». Здесь же оказался и Сирота – судя по зеленоватому цвету лица он едва держался на ногах. Ещё бы: ночь без сна, нервы, да ещё бесконечная беготня отсюда в Йокогаму и обратно.

– Лучшие мастера нашей полиции, – гордо показал Суга. – Скоро вы увидите их в деле.

Он обернулся к одному из помощников, заговорил по-японски.

Письмоводитель встрепенулся, вспомнив о служебных обязанностях, и подошёл к титулярному советнику. Стал вполголоса переводить:

– Адьютант докладывает, что со старостой деревни уже поговорили. Крестьяне будут работать, как обычно, ничем не выдавая нашего присутствия. Сейчас будет проведено совещание. Есть очень удобное место.

* * *

«Очень удобное место» оказалось общинной конюшней, насквозь пропахшей навозом и лошадиным потом. Зато через щелястую стену открывался отличный вид на поле и холм.

Вице-интендант сел на складной табурет, прочие полицейские встали полукругом, и оперативный штаб приступил к разработке операции. Говорил в основном Суга. Уверенный, быстрый, улыбчивый, он явно был в своей стихии.

– … Его превосходительство возражает господину комиссару, что ждать ночи незачем, – бубнил Фандорину на ухо верный переводчик. – Погода ожидается ясная, луна почти полная, и поля будут, как зеркало – каждую тень видно издалека. Днём лучше. Можно подобраться к холму под видом крестьян, занимающихся прополкой.

Полицейские чины одобрительно загудели, соглашаясь. Суга снова заговорил:

– Его превосходительство говорит, что ударных групп будет две, в каждой всего по два человека. Больше нельзя – подозрительно. Остальные участники операции должны держаться от холма на расстоянии и ждать сигнала. После сигнала бежать прямо по воде, уже не соблюдая маскировки. Тут главное – скорость.

Теперь зашумели все разом, причём очень горячо, а инспектор Асагава, до сей минуты не раскрывавший рта, вышел вперёд и принялся кланяться, будто заводной, и всё повторял: «Какка, таномимас нодэ! Какка, таномимас нодэ!»

– Все хотят попасть в ударную группу, – сообщил Сирота. – Господин Асагава просит позволения искупить свою вину, говорит, что иначе ему будет очень трудно жить на свете.

Вице-интендант поднял руку, и сразу наступила тишина.

– Я хочу спросить мнение господина русского вице-консула, – обратился Суга по-английски к Фандорину. – Что вы думаете о моем плане? Это ведь наша с вами общая операция. Операция двух «вице».

Он улыбнулся. Все теперь смотрели на Фандорина.

– Честно говоря, я удивлён, – медленно произнёс титулярный советник. – Ударные г-группы, оцепление из пехотинцев – всё это замечательно. Но где же меры для того, чтобы взять заговорщиков живьём? Ведь нам важны не столько они сами, сколько их связи.

Сирота перевёл сказанное – очевидно, не все полицейские знали английский.

Японцы как-то странно переглянулись, один седоусый даже крякнул, будто гайдзин сморозил глупость.

– Мы, конечно, попытаемся взять преступников, – вздохнул вице-интендант, – но вряд ли получится. Людей этого сорта почти никогда не удаётся захватить живьём.

Реплика Фандорину не понравилась, в нем с новой силой шевельнулись подозрения.

– Тогда вот что, – заявил он. – Я должен быть в одной из ударных групп. В этом случае даю гарантию, что по крайней мере одного з-заговорщика вы получите не мёртвым, а живым.

– Могу я спросить, каким образом вы это сделаете?

Чиновник уклончиво ответил:

– Когда я был в плену у турок, меня там научили одной штуке, но лучше заранее не рассказывать, сами увидите.

Его слова произвели на японцев странное действие. Полицейские зашушукались, а Суга недоверчиво переспросил:

– Вы были в плену?

– Ну да. Во время недавней балканской кампании.

Давешний седоусый посмотрел на Эраста Петровича с явным презрением. Взгляды остальных тоже никак нельзя было назвать лестными.

Вице-интендант подошёл, великодушно похлопал Фандорина по плечу:

– Ничего, на войне всякое бывает. Во время экспедиции на Формозу гвардейский поручик Татибана, храбрейший офицер, тоже попал в плен. Он был тяжело ранен, без сознания, китайцы взяли его прямо в госпитальной повозке. Конечно, потом, придя в себя, он удавился на бинте. Но не всегда под рукой есть бинт.

Потом он повторил то же самое остальным (Эраст Петрович разобрал имя «Татибана»), а Сирота тихонько объяснил:

– В Японии считается, что самурай не может попадать в плен. Дикость, конечно. Предрассудок, – поспешно добавил письмоводитель.

Титулярный советник разозлился. Повысив голос, упрямо повторил:

– Я должен быть в ударной группе. Настаиваю на этом. П-позволю себе напомнить, что без меня и моих помощников никакой операции вообще бы не было.

Между японцами возникла дискуссия, предметом которой явно был Фандорин, но переводчик изложил суть спора коротко и немного сконфуженно:

– Это… Ну в общем… Господа полицейские обсуждают ваш цвет кожи, рост, величину носа…

– Могу я попросить вас раздеться до пояса, – вдруг обратился к титулярному советнику Суга.

И, подав пример, первым снял китель с рубашкой. Тело у вице-интенданта было плотно сбитое, крепкое, а живот хоть и большой, но совсем не дряблый. Внимание Эраста Петровича, впрочем, привлекли не столько особенности генеральской анатомии, сколько старинный золотой крестик, свисавший на выпуклую безволосую грудь. Поймав взгляд Фандорина, Суга пояснил:

– Триста лет назад наш род был христианским. Потом, когда европейских миссионеров изгнали из страны, а их веру запретили, мои предки отреклись от чужеземной религии, но крестик сохранили как реликвию. Его носила моя прапрапрабабка, донна Мария Суга, которая предпочла отречению смерть. В память о ней я тоже принял христианство – теперь это никому не возбраняется. Разделись? А теперь посмотрите на меня и на себя.

Он встал рядом, плечом к плечу, и стало ясно, зачем понадобилось раздевание.

Мало того, что вице-консул возвышался над соседом на целую голову, так ещё и его кожа сияла явно неяпонской белизной.

– Крестьяне почти голые, – сказал Суга. – Вы будете торчать над полем и сверкать, как заснеженная гора Фудзи.

– Всё равно, – твёрдо заявил титулярный советник. – Я должен быть в ударной г-группе.

Больше его убеждать не стали. Полицейские сгрудились вокруг своего начальника, переговариваясь вполголоса. Потом седоусый громко выкрикнул: «Кусо! Умано кусо!»

Расхохотавшись, вице-интендант хлопнул его по плечу.

– Что он с-сказал?

Сирота пожал плечами:

– Комиссар Иваока сказал: «Навоз. Конский навоз».

– Это он про меня? – вспыхнул Эраст Петрович. – Скажите ему, что в таком с-случае он…

– Нет-нет, как вы могли подумать! – перебил письмоводитель, прислушиваясь к разговору. – Тут другое… Инспектор Асагава спрашивает, как быть с вашим ростом. Крестьяне не бывают такими дырдами. Я правильно сказал это слово?

– Правильно, правильно.

Фандорин с подозрением следил за действиями комиссара Иваоки. Тот отделился от группы, снял белую перчатку и зачерпнул пригоршню навоза.

– Господин Сасаки из отдела особо важных преступлений говорит, что вы настоящий кирин, но это ничего, потому что крестьяне все равно никогда не распрямляются.

– Кто-кто я?

– Кирин – это такой мифический зверь. Как жирафа.

– А-а…

Седоусый подошёл, слегка поклонился и шлёпнул кусок навоза прямо на белую грудь российского дипломата. Тот так и обомлел.

– Ну вот, – перевёл Сирота. – Теперь вы уже непохожи на заснеженную вершину Фудзи.

Комиссар Иваока разамазывал по животу Эраста Петровича жёлто-коричневую дурно пахнущую массу.

Фандорин морщился, но терпел.

Благородный муж

Так чист, что не запачкать

Даже навозом.

Тигр на свободе

Оказывается, к зловонию привыкнуть можно. Запах навоза перестал терзать обоняние титулярного советника довольно скоро. Гораздо хуже были мухи. Привлечённые аппетитным ароматом, они слетелись на бедного Фандорина со всего японского архипелага или, по меньшей мере, со всей префектуры Канагава. Сначала он пробовал их отгонять, потом перестал, потому что машущий руками крестьянин мог привлечь к себе внимание. Стиснув зубы, молча сносил тошнотворное щекотание множества зелёных тварей, деловито ползавших по спине, груди, лицу.

Скрюченный дипломат медленно двигался по колено в воде, выдёргивая какую-то растительность. Никто не удосужился объяснить ему, как выглядят сорняки, поэтому, скорее всего, он расправлялся с ростками риса, однако обливающегося потом чиновника это тревожило меньше всего. Он ненавидел и рис, и заливное земледелие, и собственное упрямство, обеспечившее ему участие в ударной группе.

Вторым членом группы был инициатор навозного помазания седоусый Иваока. Правда, пышных, браво подкрученных усов у комиссара уже не было – сбрил перед началом операции, чтобы больше походить на крестьянина. Эрасту Петровичу свои отстоять удалось, но их размочили и спустили по углам рта двумя сосульками. Это было единственное, что сейчас утешало титулярного советника, – во всех прочих отношениях Иваока устроился куда лучше.

Во-первых, им совершенно не интересовались мухи, которым вполне хватало пахучего Эраста Петровича. Во-вторых, по чавкающей грязи комиссар передвигался без видимых усилий, да и прополка ему, похоже, была не в тягость – он то и дело останавливался и отдыхал, поджидая отставшего напарника. А самую большую зависть у Фандорина вызывал большой белый веер, которым запасся предусмотрительный японец. Дорого бы сейчас заплатил титулярный советник, чтобы хоть изредка обдать лицо движением воздуха, сдуть с него проклятых насекомых.

В соломенной шляпе, опущенной чуть не до подбородка, были проделаны две дырки, чтобы наблюдать за храмом, не поднимая головы. Двести шагов, отделявших холм от края поля, оба «крестьянина» преодолели часа за полтора. Теперь топтались в нескольких саженях от суши, но ближе ни-ни, чтобы не переполошился дозорный. И так, поди, глаз с них не спускает. Повернулись и так, и сяк – пусть убедится, что люди они мирные, безобидные, оружие им прятать негде.

Группа поддержки, из шести переодетых (а вернее, раздетых) полицейских, держалась на отдалении. Ещё одна работала с другой стороны, отсюда не видно.

Вице-интендант всё не появлялся, и Фандорин забеспокоился – сумеет ли разогнуться, когда наконец наступит время действовать? Осторожно помял рукой поясницу – та отозвалась ломотой.

Вдруг Иваока, не поднимая головы, тихонько зацыкал.

Началось!

По дорожке к храму шли двое: впереди степенно шествовал синтоистский жрец-каннуси в чёрном одеянии и колпаке, за ним семенила храмовая прислужница-мико в белом кимоно и алых шароварах, по сторонам её набелённого лица свисали длинные прямые волосы. Она споткнулась, уронила какую-то миску, грациозно опустилась на корточки. Потом побежала догонять жреца, по-девичьи нескладно вихляя бёдрами. Фандорин поневоле улыбнулся – ай да Асагава, какие актёрские способности!

Перед лестницей каннуси остановился, окунул в миску веничек, стал махать им во все стороны, что-то напевая – это Суга приступил к обряду очищения. Усы у вице-интенданта, как и у Фандорина, свисали книзу, а кроме того, к подбородку его превосходительства ещё и приклеили длинную седую бородёнку.

Комиссар шепнул:

– Go!

Дозорный наверняка смотрит только на нежданного гостя, ему сейчас не до крестьян.

Стараясь не шлёпать по воде, Эраст Петрович двинулся к холму. Четверть минуты спустя оба уже были в зарослях бамбука. По лодыжкам титулярного советника стекала жидкая грязь.

Иваока поднимался по склону первым. Сделает несколько бесшумных шагов, прислушается, потом машет напарнику – давай, мол, можно.

Так, глядя в широкую, мускулистую спину комиссара, Фандорин и добрался до вершины.

Залегли под кустом, стали осматриваться.

Точку Иваока рассчитал идеально – отсюда было видно и святилище, и каменную лестницу, по которой медленно поднимались две фигуры, чёрная и бело-красная. На каждой ступеньке Суга останавливался, махал своим веничком. Его гнусавый напев постепенно приближался.

Наверху, под священными воротами, дожидался Сэмуси. Он был в одной набедренной повязке – надо полагать, чтоб продемонстрировать своё уродство – и униженно кланялся до земли.

Изображает убогого калеку, нашедшего пристанище в заброшенном храме, догадался Фандорин. Хочет разжалобить священника.

А что остальные?

Вот они, голубчики.

Сацумцы спрятались за святилищем – Суге и Асагаве с лестницы не разглядеть, а отсюда, из кустов было отлично видно.

В какой-нибудь дюжине шагов от комиссара и титулярного советника стояли, вжавшись в стену, трое мужчин в лёгких кимоно. Один, с подвязанной левой рукой, осторожно выглядывал за угол, двое остальных не спускали глаз с сухорукого.

У всех троих мечи, отметил Фандорин. Где-то раздобыли новые. А огнестрельного оружия не видно.

Сухорукому на вид было хорошо за сорок – в приклеенной к темени косичке просвечивала седина. Двое других – совсем молодые парни.

Вот «жрец» заметил бродягу. Перестал распевать заклинания, прокричал что-то сердитое, стал быстро подниматься. «Мико» поспевала за ним.

Горбун плюхнулся на коленки, уткнулся лбом в землю. Отлично – легче будет взять.

Комиссар, похоже, был того же мнения. Тронул Фандорина за плечо: пора!

Сунув руку под набедренную повязку, Эраст Петрович потянул тонкую верёвку, обмотанную вокруг пояса. Быстро намотал её с кисти на локоть, большую петлю оставил висеть.

Иваока понимающе кивнул, показал пальцами: сухорукий – твой, остальные двое мои. Это было разумно. Если уж брать живьём, то, конечно, главного.

«А где твоё-то оружие?» – тоже жестом спросил Фандорин.

Комиссар сначала не понял. Потом, коротко улыбнувшись, протянул веер. Оказалось, что веер не бумажный и не картонный, а стальной, с остро наточенными краями.

«Подожди, я первый», – велел Иваока.

Беззвучно переместился вдоль кустов, обходя сацумцев сзади.

Вот он появился у них за спиной: лицо сосредоточено, колени полусогнуты, ноги бесшумно переступают по земле.

Самураи его не видели и не слышали – смотрели только в затылок своему старшему, а тот наблюдал за происходящим на лестнице.

Суга лицедействовал вовсю: орал, размахивал руками, даже пару раз стукнул «бродягу» веничком по загривку. «Мико» стояла чуть сбоку от Горбуна, скромно потупив взор.

Эраст Петрович приподнялся, начал раскачивать аркан.

Ещё секунда – и начнётся.

Иваока свалит одного, схватится со вторым. Услышав шум, Суга с Асагавой скрутят горбатого. Дело титулярного советника – метко набросить петлю да потуже затянуть. Фокус при известной сноровке нехитрый, а сноровка у Эраста Петровича имелась: за многомесячное сидение в турецком плену от скуки и безделья напрактиковался. Сработано будет чисто.

Он так и не понял, что произошло: то ли Иваока был недостаточно осторожен, то ли сацумец обернулся по случайности, но так или иначе «чисто сработать» не получилось.

Последний из самураев, самый молодой, оглянулся, когда комиссару оставалось до него шагов пять. Реакция у парня была просто фантастическая.

Ещё не завершив поворота головы, он взвизгнул и рванул клинок из ножен. Двое остальных, будто выкинутые распрямившейся пружиной, отлетели от стены и тоже обнажили оружие.

Над головой Иваоки сверкнул меч, ударился о подставленный веер, с лязгом и искрами отскочил. Комиссар чуть повернул кисть, раскрыл своё странное орудие шире и чиркнул им по воздуху – словно играючи, однако стальной край задел сацумца по горлу. Брызнула кровь, и с первым противником было покончено. Он рухнул наземь, схватившись руками за шею, и вскоре затих.

Второй смерчем налетел на Иваоку, но старый волк легко увернулся от удара. С обманчивой небрежностью шлёпнул врага веером по запястью, и меч выпал из рассечённой руки. Самурай нагнулся и подхватил катану левой рукой, но комиссар нанёс новый удар, и сацумец повалился с расколотым черепом.

Всё это заняло какие-нибудь три секунды, Фандорин так и не успел метнуть аркан. Стоял, описывая над головой свистящие круги, но сухорукий двигался с такой быстротой, что выбрать момент для броска никак не удавалось.

Стальной клинок сшибся со стальным веером, и грозные противники отскочили в разные стороны, закружили друг против друга, готовые к новому прыжку.

Воспользовавшись тем, что сухорукий замедлил движение, Эраст Петрович бросил петлю. Та рассекла воздух – но сацумец с места прыгнул вперёд. Отбил веер, развернулся вокруг себя, присел и рубанул Иваоку по ногам.

Произошло ужасное: ступни комиссара ещё стояли, а отсечённые лодыжки соскочили и уткнулись в землю. Старый служака покачнулся, но ещё до того, как он упал, клинок рассёк его пополам – от правого плеча до левого бедра. Тело осело бесформенной грудой.

Торжествуя победу, сухорукий застыл на месте всего на секунду, не долее, но Фандорину этого хватило, чтобы сделать новый бросок, на сей раз безошибочно точный. Широкая петля обвила плечи самурая. Дав ей опуститься до локтей, Эраст Петрович затянул аркан, рванул его на себя так, что сацумец завертелся вокруг собственной оси. Понадобилось всего несколько мгновений, чтобы скрутить пленника и уложить на землю. Свирепо ощерившись, тот корчился, даже пытался дотянуться до верёвки зубами, но поделать ничего не мог.

Суга и Асагава приволокли Горбуна, у которого кисти рук были прикручены к щиколоткам, так что ни идти, ни стоять он не мог – отпущенный, повалился на бок. Изо рта у него торчал деревянный кляп с тесёмками, завязанными на затылке.

Вице-интендант подошёл к искромсанному комиссару, тяжело вздохнул, но этим проявление скорби и ограничилось.

К Фандорину генерал обернулся уже с улыбкой.

– А про сигнал-то забыл, – весело сказал он, показывая свисток. – Ничего, мы и без подмоги справились. Двух главных негодяев взяли живьём. Это неслыханная удача.

Он остановился перед сухоруким. Тот уже не метался по земле – лежал неподвижный, бледный, с зажмуренными глазами.

Суга сказал что-то резкое, презрительно пнул лежащего ногой, потом взял за шиворот и рывком поставил на ноги.

Самурай открыл глаза. Никогда ещё Фандорин не видел в человеческом взгляде такого звериного бешенства.

– Отличный способ, – сказал Суга, ощупывая петлю аркана. – Нужно будет взять на вооружение. Теперь я понимаю, как турки сумели взять вас в плен.

Титулярный советник промолчал – не хотелось разочаровывать японца. На самом деле он попал в плен с отрядом сербских волонтёров, отрезанных от своих и израсходовавших все патроны. По самурайским понятиям, им, видимо, полагалось удавиться на собственных портупеях…

– Зачем это? – спросил Эраст Петрович, показывая на кляп во рту Горбуна.

– Для того, чтобы он не вздумал…

Договорить Суге не удалось. Хрипло зарычав, сухорукий коленом отшвырнул генерала в сторону, ринулся вперёд и с разбега приложился лбом об угол храма.

Раздался тошнотворный хруст, и связанный рухнул лицом вниз. Под ним быстро расплывалась красная лужа.

Суга присел над сухоруким, пощупал пульс на шее, безнадёжно махнул рукой.

– Хами нужен для того, чтобы пленник не откусил себе язык, – окончил за начальника Асагава. – Таких врагов мало взять живыми. Нужно и потом не давать им умереть.

Потрясённый Фандорин молчал. Ему было совестно – и не только за то, что плохо связал важного преступника. Ещё стыднее было за другое.

– Мне нужно вам кое-что сообщить, инспектор, – покраснев, сказал он и отвёл Асагаву в сторону.

Подле единственного пленного остался вице-интендант: проверил, хорошо ли затянуты верёвки. Удостоверившись, что все в порядке, отправился осматривать храм.

Тем временем Фандорин, заикаясь больше обычного, признавался инспектору в своём коварстве. Рассказал и про смолу, и про свои подозрения в адрес японской полиции.

– Я знаю, что д-доставил вам много неприятностей, повредил вам в г-глазах начальства. Прошу простить и не держать зла…

Асагава выслушал его с каменным лицом, только губы немного подрагивали, выдавая волнение. Эраст Петрович был готов к резкой, вполне заслуженной отповеди, но инспектор его удивил.

– Вы могли мне ни в чем не признаваться, – тихо сказал он. – Я никогда бы не узнал правды, и вы остались бы безупречным героем. Но ваше признание потребовало ещё больше мужества. Извинение принято.

Он церемонно поклонился, Фандорин ответил точно таким же поклоном.

Из храма вышел Суга, держа в руках три узелка.

– Больше ничего нет, – сказал он. – Мастера обыска потом поищут тщательней. Может, найдут какой-нибудь тайник. Хотелось бы знать, кто помогал этим злодеям, кто снабдил их новыми мечами. О, мне есть о чем потолковать с господином Сэмуси! Я допрошу его лично. – И вице-интендант улыбнулся так плотоядно, что Эраст Петрович засомневался, будет ли допрос проведён в соответствии с цивилизованными нормами. – Всех ждут награды. Вас, Фандорин-сан, высокий орден. Может быть, даже… Миро! – вдруг закричал генерал, показывая на Сэмуси пальцем. – Хами!!!

Титулярный советник увидел, что деревяшка уже не торчит у Горбуна между зубов, а висит на тесёмке. Инспектор кинулся к пленнику, но поздно – тот широко разинул рот, с рычанием сомкнул челюсти, и на его голую грудь хлынул густой красный поток.

Раздался истошный рёв, перешедший в судорожное бульканье. Суга и Асагава разжали самоубийце зубы, напихали в рот тряпок, но было ясно, что кровь не остановить. Пять минут спустя Сэмуси перестал стонать, затих.

На Асагаву было жалко смотреть. Он кланялся то своему начальнику, то Фандорину, твердил, что не понимает, как арестованному удалось перегрызть верёвку, что, видно, верёвка была недостаточно крепкой, и что это его, Асагавы, вина – плохо проверил.

Генерал послушал-послушал, да и махнул рукой. Его голос звучал утешающе, Фандорин разобрал знакомое слово «акунин».

– Я говорю, что настоящего злодея живым не возьмёшь, как ни старайся, – перевёл сам себя Суга. – Когда у человека крепкая хара, с ним ничего не сделаешь. Но задание всё равно выполнено. То-то министр обрадуется, ему до смерти надоело сидеть взаперти. За эти пять дней он измучился и нас всех измучил. Великий человек спасён, Япония будет благодарна за это и России, и лично вам, господин вице-консул.

* * *

В этот вечер Эраст Петрович изменил принципам – поехал домой на «птице-тройке» в исполнении трех рикш. После всех эмоциональных и физических испытаний титулярный советник совершенно выбился из сил. Он сам не знал, что более всего подорвало его силы: кровавое зрелище двух самоубийств или полтора часа прополки, но, едва усевшись в куруму, сразу же уснул, пробормотав лишь:

– Буду спать ночь, день и ещё ночь…

Коляска, в которой триумфаторы возвращались в консульство, являла собой поистине необычную картину: посередине похрапывал письмоводитель Сирота в визитке и при галстуке-ленточке; с обеих сторон от этого благопристойного господина, положив свои головы ему на плечи, крепко спали двое полуголых крестьян, один из которых к тому же был весь облеплен подсохшим навозом.

* * *

А проспать ночь, день и ещё ночь Эрасту Петровичу, увы, не довелось.

В одиннадцатом часу утра спящего мёртвым сном вице-консула растряс непосредственный начальник.

Бледный, дрожащий Всеволод Витальевич плеснул на Фандорина холодной водой, оставшуюся в кружке жидкость выпил сам и прочитал вслух экстренную депешу, только что присланную из посольства:

«Рано утром по дороге в императорский дворец убит Окубо. Шестеро неизвестных, обнажив спрятанные мечи, умертвили форейтора, подрубили ноги лошадям и зарезали выскочившего из кареты министра. Охраны у министра не было. Про убийц пока ничего не известно, но очевидцы утверждают, что те переговаривались между собою на сацумском диалекте. Извольте срочно прибыть в посольство вместе с вице-консулом Фандориным».

– Как это возможно? – вскричал титулярный советник. – Ведь заговорщики уничтожены!

– Теперь ясно, что группа, на которую вы охотились, существовала для того, чтобы отвлечь силы и внимание властей. Или же людям сухорукого отвели вспомогательную роль, когда они попали в поле зрения полиции. Главная же группа терпеливо ждала своего часа. Едва Окубо вышел из укрытия и отказался от охраны, убийцы нанесли удар. Ах, Фандорин, боюсь, что это непоправимо. И главная беда впереди. Последствия для России будут печальны. Дрессировщика больше нет, клетка пуста, теперь японский тигр вырвется на свободу.

В зверинце пусто,

Зрители разбежались.

Тигр на свободе.

Аромат ирисов

В кабинете российского посланника сидели шестеро мрачных господ: пятеро в чёрных сюртуках, один в флотском мундире, тоже чёрном. За окнами особняка сияло легкомысленное майское солнце, но путь его лучам преграждали плотные гардины, и в комнате было сумрачно, под стать общему настроению.

Номинальным председателем совещания был сам посланник, действительный статский советник барон Кирилл Васильевич Корф, однако его превосходительство рта почти не раскрывал – хранил значительное молчание и лишь степенно кивал, когда слово брал сидевший по правую руку Бухарцев. По левую руку от полномочного представителя Российской империи расположились ещё двое дипломатических сотрудников, первый секретарь и юный атташе, но те в разговоре не участвовали, а представляясь, прошелестели свои имена так тихо, что Эраст Петрович их не разобрал.

Консул и вице-консул были посажены с другой стороны длинного стола, отчего возникало впечатление если не прямой конфронтации, то все же некоторого противостояния токийцев и йокогамцев.

Сначала обсудили подробности покушения: у нападавших были револьверы, но стреляли они только в воздух, для острастки; несчастный Окубо закрывался от клинков голыми руками, отчего у него иссечены предплечья; смертельный удар расколол многоумную голову министра надвое; сразу с места убийства заговорщики отправились в полицию сдаваться и передали письменную декларацию, в которой диктатор объявляется узурпатором и врагом нации; все шестеро – бывшие сацумские самураи, земляки убитого.

Поражённый, Фандорин спросил:

– Они сдались? Не пытаясь покончить с собой?

– Теперь незачем, – объяснил консул. – Они своё дело сделали. Будет суд, они выступят с красивыми речами, публика будет смотреть на них, как на героев. Про них напишут пьесы, нарисуют гравюры. Потом, конечно, оттяпают головы, но почётное место в японской истории они себе обеспечили.

Далее приступили к главному – обсуждению политической ситуации и прогнозу грядущих перемен. Спорили двое, консул и морской агент, остальные слушали.

– Теперь Япония неминуемо превратится из нашего союзника в соперника, а со временем и в заклятого врага, – угрюмо вещал Всеволод Витальевич. – Увы, таков закон политической физики. При Окубо, стороннике жёсткого контроля над всеми сферами общественной жизни, Япония развивалась по нашему, российскому пути: твёрдая вертикаль власти, государственное управление основными отраслями промышленности, никаких игр в демократию. Отныне же настаёт час английской партии. Страна повернёт на британский путь – с парламентом и политическими партиями, с возникновением крупного частного капитала. А что такое британская модель развития, господа? Это экстенсия, развитие вовне, газообразность, то есть стремление занять собою всё доступное пространство. Такового вокруг предостаточно: слабая Корея, дряхлый Китай. Вот там-то мы с японским тигром и сойдёмся.

Капитан-лейтенанта Бухарцева перспектива, нарисованная йокогамским консулом, нисколько не напугала.

– О каком тигре вы говорите, сударь? Право, смешно. Это не тигр, а кошка, причём драная и облезлая. Годовой бюджет Японии – одна десятая российского. Про военные силы и говорить нечего! У микадо армия мирного времени – тридцать пять тысяч человек. У его царского величества – почти миллион. Да и что у японцев за солдаты? Нашим молодцам едва по грудь. А флот! Я тут по роду службы посещал броненосец, недавно закупленный в Англии. Смех и слезы! Какие-то лилипуты, ползающие по Гулливеру. Как они намерены управляться с поворотным механизмом двенадцатидюймовых орудий? Подпрыгивать и виснуть на колесе впятером? Какая Корея, какой Китай, помилуйте, Всеволод Витальевич! Дай бог японцам остров Хоккайдо освоить!

Речь Бухарцева посланнику явно понравилась – он заулыбался, закивал. Доронин же ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Скажите, Мстислав Николаевич, а у кого в домах чище – у наших крестьян или у японских?

– При чем здесь это? – поморщился Бухарцев.

– Японцы говорят: «Если в домах чисто, значит, правительство уважаемо и стабильно». У нас, господа соотечественники, в домах нечисто, и весьма-с. Грязь, пьянство, а чуть что – красного петуха под помещичью крышу. У нас, милостивые государи, бомбисты. Хорошим тоном у образованной молодёжи считается фронда, а у японцев хороший тон – патриотизм и почтение к власти. Что же до разницы в телосложении, то это дело наживное. Мы говорим: в здоровом теле здоровый дух. Японцы уверены в обратном. И в этом я с ними, знаете ли, согласен. У нас с вами четыре пятых населения неграмотны, а у них принят закон о всеобщем обучении. Вы давеча поминали бюджет – мол, у нас в десять раз больше денег. Зато японцы треть государственного дохода отдают министерству просвещения. Скоро все дети здесь будут ходить в школу. Патриотизм, здоровый дух и образование – вот кулинарный рецепт корма, на котором из «драной кошки» очень быстро вырастает тигр. А ещё не забудьте главное японское сокровище, в наших палестинах, увы, очень редкое. Называется «достоинство».

Посланник был удивлён:

– В каком, простите, смысле?

– В самом что ни на есть прямом, ваше превосходительство. Япония – страна вежливости. Каждый, даже самый бедный, здесь держится с достоинством. Для японца нет ничего страшней, чем утратить уважение окружающих. Да, сегодня это нищая, отсталая страна, но она стоит на твёрдом фундаменте, а потому добьётся всего, к чему стремится. И произойдёт это гораздо быстрее, чем нам кажется.

Бухарцев продолжать препирательство не стал – лишь с улыбкой взглянул на посланника и красноречиво развёл руками.

И тогда его превосходительство наконец произнёс своё веское слово:

– Всеволод Витальевич, я ценю вас как прекрасного знатока Японии, но мне также известно, что вы человек увлекающийся. Слишком длительное пребывание на одном месте имеет свои отрицательные стороны: начинаешь смотреть на ситуацию глазами туземцев. Иногда это полезно, но не увлекайтесь, не увлекайтесь. Покойник Окубо говорил, что его не убьют, пока он нужен своей стране. Фатализм этого сорта мне понятен, я придерживаюсь того же мнения и полагаю: раз Окубо больше нет, значит, он исчерпал свою полезность. Разумеется, вы правы, говоря, что теперь политический курс Японии переменится. Но прав и Мстислав Николаевич: у этой азиатской страны нет и не может быть потенциала великой державы. Возможно, она станет более влиятельной и активной силой Дальневосточной зоны, но полноценным игроком – никогда. Именно это я намерен изложить в моем докладе его светлости господину канцлеру. И главный вопрос отныне должен быть сформулирован так: под чью дудку будет плясать Япония – под российскую или под английскую. – Здесь барон Корф тяжко вздохнул. – Боюсь, в этом соперничестве нам придётся нелегко. У британцев карты сильнее. А кроме того, мы ещё и совершаем непростительные оплошности. – Голос его превосходительства, до сего момента нейтрально-размеренный, сделался строг и даже жёсток. – Взять хотя бы историю с охотой на фальшивых убийц. Весь дипломатический корпус шепчется о том, что Окубо пал в результате русской интриги. Мол, мы нарочно подставили полиции каких-то оборванцев, в то время как настоящие убийцы беспрепятственно готовили свой удар. Сегодня на лаун-теннисе германский посланник с тонкой улыбкой обронил: «Окубо перестал вам быть полезен?» Я был потрясён. Говорю: «Ваше сиятельство, откуда у вас такие сведения?!» Оказывается, у него уже успел побывать Булкокс. Ох уж этот Булкокс! Ему мало того, что Британия избавилась от своего главного политического оппонента, Булкокс хочет ещё и бросить тень на Россию. И его козням невольно помогаете вы, господа йокогамцы!

Под конец своей речи посланник впал в нешуточное раздражение, причём, хоть и адресовался к «господам йокогамцам», но смотрел при этом не на консула, а на Эраста Петровича, самым немилостивым образом. А тут ещё и Бухарцев подлил масла в огонь:

– А я, ваше превосходительство, вам докладывал. С одной стороны, попустительство, с другой – безответственный авантюризм.

Обе стороны – и попустительствующая (то есть Всеволод Витальевич), и безответственно-авантюрная (то есть Фандорин) – исподтишка переглянулись. Дело принимало скверный оборот.

Барон пожевал сухими остзейскими губами, воздел к потолку водянистые глаза и насупился. Однако молния не сверкнула, обошлось раскатом грома:

– Ну вот что, господа йокогамцы. Отныне извольте заниматься своими непосредственными консульскими обязанностями. В первую очередь, это касается господина вице-консула. Вам, Фандорин, работы хватит: снабжение и ремонт кораблей, помощь морякам и торговцам, составление коммерческих сводок. А в политику и стратегию не суйтесь, не вашего ума дела. Для того у нас есть человек военный, специалист.

Что ж, могло закончиться и хуже.

* * *

Из дипломатического квартала с красивым названием Тигровые Ворота до вокзала Симбаси ехали в карете посланника – его превосходительство был человеком тактичным и обладал важным административным талантом: задать подчинённым взбучку, но при этом не нанести личной обиды. Экипаж с золочёным гербом на дверце был призван подсластить горькую пилюлю, которой барон попотчевал йокогамцев.

Город Токио показался Эрасту Петровичу удивительно похожим на родную Москву. То есть, разумеется, архитектура была совсем другая, но чередование лачуг и дворцов, тесных улиц и пустырей было совершенно московским, а новомодная улица Гиндза с аккуратными кирпичными домами была точь-в-точь как чопорная Тверская, изо всех сил стремящаяся прикинуться Невским проспектом.

Титулярный советник всё выглядывал из окошка, рассматривая причудливое смешение японских и западных одежд, причёсок, колясок. Доронин же устало смотрел в обитую бархатом стенку, речи консула были унылы.

– Гибель России в её правителях. Как сделать, чтоб правили те, у кого к этому талант и призвание, а не те, у кого амбиции и связи? А другая наша беда, Фандорин, в том, что Россия-матушка повёрнута лицом на Запад, а спиной на Восток. При этом Западу мы упираемся носом в задницу, потому что Западу на нас наплевать. А беззащитный деррьер подставляем Востоку, и рано или поздно в наши дряблые ягодицы непременно вопьются острые японские зубы.

– Что же делать? – спросил Эраст Петрович, провожая взглядом двухэтажный омнибус, запряжённый четвёркой низкорослых лошадей. – Отворотиться от Запада к Востоку? Вряд ли это возможно.

– Наш орёл затем и двухглавый, чтобы одна его башка смотрела на Запад, а вторая на Восток. Нужно чтобы и столиц было две. Да вторая не в Москве, а во Владивостоке. Вот тогда мы с англичанами поспорили бы, кому править на Тихом океане.

– Но я читал, что Владивосток – чудовищная д-дыра, просто деревня!

– Что с того? Петербург и деревней-то не был, когда Пётр простёр руку и сказал: «Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно». А тут и название соответствующее: Владей Востоком.

Разговор принимал настолько важное направление, что Фандорин перестал глазеть в окошко и оборотился к консулу.

– Всеволод Витальевич, а зачем владеть чужими землями, если и в своих собственных никак на можешь навести п-порядок?

Доронин усмехнулся:

– Правы, тысячу раз правы. Никакое завоевание не будет прочным, если собственный дом шаток. Только ведь это не одной России касается. У её величества королевы Виктории дом тоже на курьих ножках стоит. Ни нам, ни британцам Земля принадлежать не будет. Потому что мы её неправильно завоёвываем – силой. А сила, Фандорин, самый слабый и недолговечный из инструментов. Побеждённый ей, конечно, покорится, но будет лишь ждать момента, чтобы освободиться. Все европейские завоевания в Африке и Азии ненадолго. Через пятьдесят, много сто лет колоний не останется. Да и у японского тигра ни черта не выйдет – не у тех учителей учится.

– А у кого же им следует учиться?

– У китайцев. Ну, не у императрицы Цы Си, разумеется, а у китайской неторопливости и основательности. Жители Поднебесной не тронутся с места, пока не наведут у себя порядок, а это дело долгое, лет на двести. Зато потом, когда китайцам сделается тесно, они покажут миру, что такое настоящее завоевание. Они не будут греметь оружием и отправлять за границу экспедиционные корпуса. О нет! Они покажут другим странам, что жить по-китайски лучше и разумнее. И тогда другие народы сами пожелают жить по-китайски. И постепенно все станут китайцами, пускай на это уйдёт ещё несколько поколений.

– А я думаю, что весь мир завоюют американцы, – сказал Эраст Петрович. – И произойдёт это самое позднее через сто лет. В чем сила американцев? В том, что они принимают к себе всех. Кто з-захотел, тот и американец, даже если раньше был ирландцем, евреем или русским. Будут Соединённые Штаты Земли, вот увидите.

– Вряд ли. Американцы, конечно, ведут себя умнее, чем европейские монархии, но им не хватит терпения. Они тоже западного корня, а на Западе люди слишком много значения придают времени. На самом же деле никакого времени не существует, нет никакого «завтра», есть только вечное «сейчас». Объединение мира – дело медленное, но куда, собственно, спешить? Никаких Соединённых Штатов Земли не получится, будет одна Поднебесная, и тогда наступит всеобщая гармония. Слава Богу, мы с вами этого земного рая не увидим.

На этой меланхолической ноте разговор о будущем человечества прервался – карета остановилась у здания вокзала.

* * *

Назавтра с утра вице-консул Фандорин занялся рутинной работой: составлением реестра русских судов, долженствовавших прибыть в йокогамский порт в июне-июле 1878 года.

Эраст Петрович кое-как накалякал заголовок скучного документа (всё равно девица Благолепова потом перепечатает), но дальше дело не пошло. Из окна кабинетика, расположенного на втором этаже, открывался славный вид на консульский садик, на оживлённый Банд, на рейд. Настроение у титулярного советника было кислое, мысли витали черт знает где. Фандорин подпёр щеку кулаком, стал смотреть на прохожих, на катящие вдоль набережной экипажи.

И досмотрелся.

Мимо ворот проехала лаковая коляска Алджернона Булкокса, двигаясь в сторону Блаффа. На кожаном сиденье, будто два голубка, сидели коварный враг России и его сожительница, причём О-Юми держала англичанина под руку и что-то нашёптывала ему на ухо – достопочтенный масляно улыбался.

В сторону русского консульства безнравственная кокотка даже не взглянула.

Несмотря на расстояние, Эраст Петрович разглядел острым взглядом, как шевелится прядка волос за её ухом, а тут ещё ветер занёс из сада аромат цветущих ирисов…

В крепкой руке хрустнул переломленный надвое карандаш.

Что она ему нашёптывает, почему они смеются? И над кем? Уж не над ним ли?

Жизнь жестока, бессмысленна и, в сущности, бесконечно унизительна, мрачно думал Эраст Петрович, глядя на лист с несоставленным реестром. Все её красы, наслаждения и соблазны существуют лишь для того, чтобы человек разнежился, улёгся на спину и принялся доверчиво болтать всеми четырьмя лапами, подставив жизни беззащитное брюхо. Тут-то она своего и не упустит – ударит так, что с визгом понесёшься, поджав хвост.

Какой из этого вывод?

А вот какой: не разнеживаться, всегда быть настороже и во всеоружии. Увидишь, как тебя манит перст судьбы, – откуси его к чёртовой матери, а если удастся, то хорошо бы вместе с рукой.

Усилием воли вице-консул заставил себя сосредоточиться на тоннажах, маршрутах следования, именах капитанов.

Пустые графы понемногу заполнялись. У стены громко тикали часы в виде Большого Бена.

А в шесть часов пополудни, по окончании присутствия, усталый и мрачный Фандорин спустился к себе в квартиру, есть приготовленный Масой ужин.

Ничего этого не было, сказал себе Эраст Петрович, с отвращением жуя клейкий, прилипающий к зубам рис. Ни натянутого аркана в руке, ни жаркой пульсации крови, ни аромата ирисов. Особенно аромата ирисов. Всё это химера и морок, к настоящей жизни отношения не имеет. Есть ясная, простая, нужная работа. Есть завтрак, обед и ужин. Есть восход и закат. Правила, рутина, регламент – и никакого хаоса. Хаос исчез, более не вернётся. И слава Богу.

Тут за спиной у титулярного советника скрипнула дверь и раздалось деликатное покашливание. Ещё не обернувшись, даже не зная, кто это, одним лишь внутренним чувством Фандорин угадал: это снова хаос, он вернулся.

Хаос имел облик инспектора Асагавы. Тот стоял в дверях столовой, держа в руке шляпу, лицо у него было застывшее, полное решимости.

– Здравствуйте, инспектор. Что-нибудь…

Внезапно японец повалился на пол. Упёрся в пол ладонями, глухо стукнул лбом о ковёр.

Эраст Петрович сдёрнул салфетку и вскочил.

– Да что такое?!

– Вы были правы, не доверяя мне, – отчеканил Асагава, не поднимая головы. – Это я во всем виноват. Министр погиб по моей вине.

Несмотря на покаянную позу, сказано было ясно, чётко, без громоздких формул вежливости, свойственных инспектору в обычном разговоре.

– Что-что? Да бросьте вы свои японские ц-церемонии! Вставайте!

Асагава не встал, но по крайней мере выпрямился, руки положил на колени. Его глаза – теперь Фандорин явственно это разглядел – горели ровным, неистовым светом.

– Сначала я был оскорблён. Думал: как он смел подозревать японскую полицию! Наверняка утечка происходила от них самих, иностранцев, потому что у нас порядок, а у них порядка нет. Но сегодня, когда случилась катастрофа, у меня вдруг открылись глаза. Я сказал себе: сержант Локстон и русский вице-консул могли проболтаться не тому, кому следует, про свидетеля убийства, про засаду в годауне, про отпечатки пальцев, но откуда же им было знать, когда именно сняли охрану и куда отправится министр утром?

– Говорите, говорите! – поторопил его Фандорин.

– Мы с вами искали троих сацумцев. Но заговорщики подготовили свой удар основательно. Была ещё одна группа, из шести убийц. А может быть, имелись и другие, запасные. Почему нет? Врагов у министра хватало. Здесь важно вот что: все эти фанатики, сколько бы их ни было, управлялись из одного центра и действовали согласованно. Кто-то снабжал их самыми точными сведениями. Стоило министру обзавестись охраной, и убийцы затаились. А удар нанесли сразу же, как только его превосходительство покинул свою резиденцию без охраны. Что это значит?

– Что заговорщики получали сведения из ближнего окружения Окубо.

– Вот именно! От кого-то, кто находился к нему поближе, чем мы с вами! И как только я это понял, всё встало на свои места. Помните язык?

– Какой язык?

– Откушенный! Он всё не давал мне покоя. Я помню, что хорошо проверил хами, тесёмка была в полном порядке. Перегрызть её Сэмуси не сумел бы, развязаться она тоже не могла – мои узлы не развязываются… Утром я был на полицейском складе, где хранятся улики и вещественные доказательства по делу банды Сухорукого: оружие, одежда, предметы пользования – всё, по чему мы пытаемся установить их личность и нащупать связи. Я внимательно изучил хами. Вот он, смотрите.

Инспектор достал из кармана деревянный мундштук с висящими завязками.

– Верёвка разрезана! – вскричал Фандорин. – Но как это могло произойти?

– Вспомните, как все было. – Асагава наконец поднялся на ноги, встал рядом. – Я подошёл к вам, мы стояли вот так, разговаривали. Вы просили у меня прощения. А он задержался подле Горбуна, делал вид, что проверяет путы. Помните?

– Суга?! – прошептал титулярный советник. – Невозможно! Но ведь он был с нами, рисковал жизнью! Блестяще разработал и провёл операцию!

Японец горько усмехнулся.

– Естественно. Хотел быть на месте и убедиться, что ни один из заговорщиков не попадётся к нам в руки живым. Помните, как Суга вышел из храма, показал на Горбуна и крикнул «Хами!»? Это потому что Сэмуси медлил, всё не мог решиться…

– П-предположение, не более, – качнул головой титулярный советник.

– А это тоже предположение? – Асагава показал перерезанную верёвку. – Только Суга мог это сделать. Погодите, Фандорин-сан, я ещё не всё сказал. Даже когда у меня появилось такое страшное, неопровержимое доказательство, я всё равно не мог поверить, что вице-интендант полиции способен на подобное преступление. Это же уму непостижимо! И я отправился в Токио, в полицейское управление.

– 3-зачем?

– Начальник канцелярии – старый друг моего отца, тоже из бывших ёрики… Я пришёл к нему и сказал, что забыл оставить себе копию с одного из донесений, которые посылал господину вице-интенданту.

Фандорин насторожился:

– Каких донесений?

– О каждой нашей беседе, каждом совещании я должен был немедленно докладывать Суге, специальным нарочным. Такой у меня был приказ, и я неукоснительно его соблюдал. Всего мною было отправлено восемь донесений. Когда же начальник канцелярии передал мне папку с делом, я обнаружил лишь пять своих рапортов. Три отсутствовали: о том, что ваш слуга видел предполагаемого убийцу; о засаде возле годауна; о том, что в муниципальной полиции хранятся оттиски пальцев таинственного синоби…

Похоже, теперь инспектор сказал всё. Некоторое время в комнате царило молчание: Фандорин сосредоточенно размышлял, Асагава ждал, чем эти размышления закончатся.

Закончились они вопросом, который был задан тихим голосом и сопровождался пристальным взглядом в упор:

– Почему вы пришли с этим ко мне, а не к интенданту полиции?

Асагава явно ждал этого и приготовил ответ заранее.

– Интендант полиции – человек пустой, его держат на этом посту только из-за громкого титула. А кроме того… – Японец потупился – было видно, что ему тяжело говорить такое иностранцу. – Откуда мне знать, кто ещё состоял в заговоре. Даже в полицейском управлении некоторые в открытую говорят, что сацумцы, конечно, государственные преступники, но всё равно герои. Некоторые даже шепчутся, что Окубо получил по заслугам. Это первая причина, по которой я решился обратиться к вам…

– А вторая?

– Вчера вы попросили у меня прощения, хотя могли этого не делать. Вы искренний человек.

В первое мгновение титулярный советник не понял, при чем тут его искренность, но потом предположил, что дело в несовершенстве перевода. Должно быть, английское выражение «sincere man», употреблённое Асагавой, или русское «искренний человек», каковыми письмоводитель Сирота почитает Пушкина, маршала Сайго и доктора Твигса, плохо передают суть качества, столь высоко ценимого японцами. Может быть, это значит «неподдельный», «настоящий»? Нужно будет спросить у Всеволода Витальевича…

– И всё-таки я не понимаю, зачем вы ко мне с этим пришли, – сказал Эраст Петрович. – Что теперь изменишь? Господин Окубо мёртв. Его противники одержали верх, теперь политику вашего государства будут определять они.

Асагава ужасно удивился:

– Как «что изменишь»? Про политику я ничего не знаю, это не моё дело, я ведь полицейский. Полицейский – это человек, который нужен, чтобы злодейства не оставались безнаказанными. Измена долгу, заговор и убийство – тяжкие преступления. Суга должен за них ответить. Если я не смогу его наказать, значит, я не полицейский. Это, как вы говорите, раз. Теперь два: Суга нанёс мне тяжкое оскорбление – выставил меня глупым котёнком, который прыгает за ниточкой с бантиком. Искренний человек никому не позволяет так с собой обходиться. Итак: если преступление Суги останется безнаказанным, то я, во-первых, не полицейский, а во-вторых, неискренний человек. Кто же я тогда буду, позвольте спросить?

Нет, «sincere man» – это по-нашему «человек чести», догадался титулярный советник.

– Вы что же, хотите его убить?

Асагава кивнул:

– Очень хочу. Но не убью. Потому что я полицейский. Полицейские не убивают преступников, а разоблачают их и передают в руки правосудия.

– Отлично сказано. Однако как это сделать?

– Не знаю. И это третья причина, по которой я пришёл именно к вам. Мы, японцы, предсказуемы, мы всегда действуем по правилам. В этом наша сила и наша слабость. Я – потомственный ёрики, то есть японец вдвойне. Отец с ранних лет говорил мне: «Поступай по закону, а всё прочее не твоя забота». Так я до сих пор и жил, по-другому я не умею. Вы же устроены иначе – это видно из истории с бегством Горбуна. Ваш мозг не скован правилами.

Вряд ли это следует расценивать как комплимент, особенно из уст японца, подумал Эраст Петрович. Но в одном инспектор был безусловно прав: нельзя позволять делать из себя болвана, а именно таким образом поступил коварный Суга с руководителем консульского расследования. Котёнок, перед которым дёргают ниточку с бантиком?

– Ну, это мы ещё п-посмотрим, – пробормотал Фандорин по-русски.

– Я уже достаточно вас знаю, – продолжил Асагава. – Вы станете думать про вице-интенданта Сугу и обязательно что-нибудь придумаете. Когда придумаете – дайте знать. Только сами ко мне в участок не приходите. Очень возможно, что кто-то из моих людей… – Он тяжело вздохнул, не закончил фразу. – Будем сообщаться записками. Если нужно встретиться – то где-нибудь в тихом месте, без свидетелей. Например, в гостинице или в парке. Договорились?

Американское «Is it a deal?»[17] в сочетании с протянутой рукой были совсем не в стиле Асагавы. Наверняка у Локстона набрался, предположил титулярный советник, скрепляя уговор рукопожатием.

Инспектор низко поклонился, развернулся и без дальнейших слов исчез за дверью.

Оказалось, что японец успел изучить своего русского соратника довольно хорошо. Эраст Петрович и в самом деле немедленно принялся размышлять о полицейском вице-интенданте, намеренно и хитроумно погубившем великого человека, которого по долгу службы он обязан был защищать от многочисленных врагов.

О том, как разоблачить вероломного изменника, Фандорин пока не думал. Сначала нужно было понять, что собою представляет субъект по имени Суга Кинсукэ. Для этого лучше всего восстановить цепочку его поступков, ведь именно поступки характеризуют личность ярче и достовернее всего.

Итак, по порядку.

Суга участвовал в конспирации против министра, а может быть, даже возглавлял этот заговор. Так или иначе, к нему сходились нити, которые вели к боевым группам, охотившимся на диктатора. Вечером 8 мая на балу у Дона Цурумаки вице-интендант узнает, что группа Сухорукого обнаружена. Утаить тревожную новость от начальника он не может – это непременно открылось бы. Суга поступает иначе, парадоксальным образом: он берет инициативу в свои руки, добивается, чтобы Окубо принял строжайшие меры безопасности, и естественным образом получается, что именно Суге, а не какому-нибудь другому полицейскому начальнику доверяют общий присмотр за следствием. Воспользовавшись этим, Суга приказывает йокогамскому участковому начальнику Асагаве подробно докладывать о всех планах следственной группы – это выглядит совершенно естественным. Вице-интендант упорно и последовательно, не останавливаясь перед риском, пытается уберечь своих соратников по заговору от ареста. 9 мая он сообщает Безликому, мастеру тайных дел, об уликах, которыми располагает следствие. 10-го вовремя предупреждает Сухорукого о засаде. Ситуация находится под полным его контролем. Нужно всего лишь потянуть несколько дней, пока нетерепеливый Окубо не взбунтуется и не пошлёт к черту и охрану, и консульское расследование, и заботливого вице-интенданта. Тогда заговорщики и нанесли бы тщательно подготовленный удар – затравили бы министра с разных сторон, как медведя.

Однако здесь случилась непредвиденность – по имени титулярный советник Фандорин. 13 мая группа Сухорукого, а вместе с ней их связной, Горбун, угодили в капкан. Как поступает Суга? Он опять оседлал самый гребень роковой волны: лично возглавил операцию по захвату всей этой инвалидной команды, позаботился, чтобы ни один из опасных свидетелей не попался в плен. Главный же tour-de-force заключался в том, как ловко Суга повернул ход полупроигранной партии. Он использовал гибель одной группы убийц для того, чтобы выманить диктатора под клинки другой! Поистине блестящий шахматный ход.

Что же из всего этого следует?

Это человек храбрый, острого и быстрого ума, целеустремлённый. И, если уж говорить о целях, наверняка действующий по убеждению, уверенный в своей правде. Что можно к этому прибавить из опыта личного общения? Незаурядный административный талант. Обаяние.

Просто идеал какой-то, мысленно усмехнулся Фандорин. Если б не две малости: расчётливая жестокость и вероломство. Как сильно бы ты ни верил в свою правду, но вонзать нож в спину человеку, который тебе доверился, – гнусность.

Составив психологический портрет акунина, Эраст Петрович перешёл к следующей фазе размышлений: как разоблачить столь предприимчивого и ловкого господина, который к тому же фактически руководит всей японской полицией?

Обрезанная верёвка на мундштуке может служить доказательством лишь для Асагавы и Фандорина. Что их свидетельство против слова генерала Суги?

Пропавшие из дела донесения? Тоже пустое. Может, их в папке вообще не было. А если и были – предположим, остался след в каком-нибудь конторском журнале, – то черт знает, кто их из папки изъял.

Эраст Петрович размышлял до полуночи, сидя в кресле и глядя на красный огонёк сигары. В полночь же в тёмную гостиную вошёл слуга и подал записку, доставленную срочной городской почтой.

На листке было написано по-английски крупными буквами: «Grand Hotel, Number 16. Now!» [18].

Похоже, Асагава тоже времени даром не терял. До чего-то додумался? Что-то разузнал?

Фандорин хотел немедленно отправиться в указанное место, но возникло неожиданное осложнение в виде Масы.

Японец ни за что не соглашался отпустить господина среди ночи одного. Напялил свой дурацкий котелок, сунул под мышку зонтик, и по упрямо выпяченному подбородку было видно, что он не отвяжется.

Объясняться с ним без языка было затруднительно, да и времени жалко – в письме ведь сказано «Now!». Брать с собой в гостиницу это чучело тоже было нельзя. Эраст Петрович намеревался проскользнуть в отель незамеченным, а Маса своими деревянными котурнами грохотал, как целый эскадрон.

Пришлось пойти на хитрость.

Фандорин сделал вид, что передумал выходить из дома. Скинул цилиндр, плащ. Вернулся в комнаты, даже умылся перед сном.

Когда же Маса с поклоном удалился, титулярный советник залез на подоконник и спрыгнул в сад. В темноте больно ударился коленкой, выругался. Это надо же – до такой степени быть затравленным собственным слугой!

До «Гранд-отеля» было рукой подать.

Эраст Петрович прошёл пустынной набережной, осторожно заглянул в фойе.

На удачу портье дремал за своей стойкой.

Несколько бесшумных шагов, и ночной гость уже на лестнице.

Взбежал на второй этаж.

Ага, вот и номер 16. В двери торчал ключ – очень предусмотрительно, можно обойтись без стука, который в ночной час, не дай Бог, привлёк бы внимание какого-нибудь бессонного постояльца.

Фандорин приоткрыл дверь, скользнул внутрь.

На сером фоне окна прорисовывался силуэт – но не Асагавы, а куда более тонкий.

Навстречу вошедшему метнулась по-кошачьи гибкая фигура.

Длинные пальцы обхватили лицо оторопевшего вице-консула.

– Я не могу без тебя! – пропел незабываемый, чуть хрипловатый голос.

Ноздри титулярного советника щекотнул волшебный аромат ирисов.

Грустные мысли,

На сердце тоска – и вдруг

Запах ирисов.

Зов любви

«Не поддаваться, не поддаваться!» – отчаянно сигналил обезумевшему сердцу разум. Но руки сами, вопреки рассудку, обхватили упругое тело той, что измучила душу бедного вице-консула.

О-Юми рванула его воротничок – на пол полетели пуговицы. Покрывая быстрыми поцелуями обнажившуюся шею, задыхаясь от страсти, она нетерпеливо потянула с плеч Фандорина сюртук.

И тут произошло то, что следовало бы назвать истинным торжеством разума над необузданной стихией чувств.

Собрав в кулак всю свою волю (а таковой титулярному советнику было не занимать), он взял О-Юми за запястья и отвёл их от себя – мягко, но непреклонно.

На то было две причины, и обе веские.

Первую Эраст Петрович наскоро сформулировал так: «Что я ей, мальчик? Захотела – исчезла, захотела – свистнула, и я тут как тут?» Несмотря на свою расплывчатость, резон был наиважнейший. В схватке двух миров, именуемой «любовью», всегда есть монарх и подданный, победитель и побеждённый. Именно этот ключевой вопрос в данную минуту и решался. Быть подданным и побеждённым Фандорин не желал и не умел.

Вторая причина со сферой любовной ничего общего не имела. Тут пахло мистикой, причём очень тревожного свойства.

– Откуда вы узнали, что мы с Асагавой договорились сообщаться записками? – строго спросил Эраст Петрович, пытаясь разглядеть в темноте выражение её лица. – Да ещё так быстро? За нами следили? Подслушивали? Какую роль в этой истории вы играете?

Она молча глядела на него снизу вверх, не шевелясь, не пытаясь высвободиться, но пальцы молодого человека пылали от прикосновения к её коже. Вдруг вспомнилось определение из гимназического учебника по физике: «Электричество, содержащееся в теле, сообщает этому телу особое свойство, способное притягивать другое тело…»

Тряхнув головой, Фандорин твёрдо сказал:

– В тот раз вы ускользнули, ничего мне не объяснив. Но сегодня вам придётся ответить на мои вопросы. Г-говорите же!

И О-Юми заговорила.

– Кто это – Асагава? – спросила она и рывком выдернула запястья из его пальцев – электрическая цепь разорвалась. – Вы думали, что записку вам прислал кто-то другой? И сразу же пришли? Два этих долгих дня я думала только о нем, а он… Какая же я дура!

Он хотел удержать её, но не сумел. Пригнувшись, она проскользнула под его рукой, выскочила в коридор. Перед носом у Эраста Петровича хлопнула дверь. Он схватился за ручку, но в замке уже повернулся ключ.

– Постойте! – в ужасе крикнул титулярный советник. – Не уходите!

Догнать, остановить, оправдаться!

Но нет – из коридора донеслось приглушённое рыдание, потом звук лёгких удаляющихся шагов.

Разум съёжился, забился в дальний уголок сознания. Сейчас душой Фандорина владели одни лишь чувства: страсть, ужас, отчаяние. И самое сильное из всех – ощущение невозвратимой утраты. И какой утраты! Словно лишился всего на свете, и кроме самого себя винить в этом некого.

– Черт! Черт! Черт! – заскрипел зубами несчастный вице-консул и с размаху двинул кулаком о дверной косяк.

Проклятая полицейская выучка! Безоглядная, смелая женщина, живущая сердцем, – драгоценнейшая из всех женщин земли – сама бросилась ему в объятья.

Наверняка многим при этом рисковала, быть может, поставила на карту всю свою жизнь. А он ей допрос с пристрастием: «Следили?» «Подслушивали?» «Какую играли роль?»

Боже, какой ужас, какой позор!

Из груди титулярного советника вырвался стон. Шатаясь, он дошёл до кровати (той самой, на которой ему могло быть даровано неземное блаженство!) и рухнул на неё лицом вниз.

Какое-то время Эраст Петрович пролежал так без движения, сотрясаясь всем телом. Если б мог рыдать, то наверняка бы разрыдался, но этот род эмоционального облегчения Фандориным был раз и навсегда утрачен.

Давно, очень давно не испытывал он такого потрясения – пожалуй, даже и несоразмерного происшедшему. Словно бы душа, долгое время закованная в ледяной панцырь, вдруг начала оживать и оттого заныла, засочилась оттаивающей кровью.

«Что со мной? Что со мной происходит?» – сначала всё повторял он, но думал не о себе – о ней.

Оцепеневший мозг понемногу просыпался, и так возник другой вопрос, куда более насущный.

«Что теперь делать?»

Эраст Петрович рывком сел на кровати. Дрожь прошла, сердце билось быстро, но размеренно.

Как что? Отыскать её. Немедленно. И будь что будет.

Иначе – мозговая лихорадка, разрыв сердца, гибель души.

Титулярный советник бросился к запертой двери, наскоро ощупал её, приложился плечом.

Дверь крепкая, но вышибить, пожалуй, можно. Только ведь будет грохот, прибежит прислуга. Представился жирный заголовок в завтрашней «Джапан газетт»: «RUSSIAN VICE-CONSUL DEBAUCHING IN GRAND HOTEL» [19]

Эраст Петрович выглянул в окно. Второй этаж был высокий, и куда прыгаешь, в темноте не видно. Может, там груда камней или какие-нибудь садовые грабли, забытые садовником?

Эти опасения, однако, не остановили ошалевшего титулярного советника. Рассудив, что такова уж, видно, его сегодняшняя планида – лазить через подоконники и прыгать в ночь, – он повис на руках, расцепил пальцы.

С приземлением повезло – угодил на газон. Отряхнул перепачканные колени, огляделся.

Сад был внутренний, со всех сторон окружённый высоким забором. Но этакая малость Фандорина не смутила. Он с разбега ухватился за верхний край ограды, ловко подтянулся, сел.

Хотел соскочить в переулок – не вышло: фалда зацепилась за гвоздь. Подёргал-подёргал – никак. Сукно было отменное, парижской кройки.

– RUSSIAN VICE-CONSUL STUCK AT TOP OF FENCE [20], – пробормотал Эраст Петрович. Рванул сильнее – сюртук затрещал.

Оп-ля!

Десяток шагов, и Фандорин оказался на безлюдном, но освещённом фонарями Банде.

Нужно было заглянуть домой.

Найти адрес Булкокса – это раз. И раздобыть средство передвижения – это два. Добираться пешком выйдет слишком медленно, а куруму, даже если поступиться принципами, не возьмёшь – свидетели в таком деле ни к чему.

Главного препятствия, именовавшегося «Маса», слава Богу, удалось избежать: в окне каморки, где квартировал прилипчивый камердинер, свет не горел. Спит, разбойник.

Вице-консул на цыпочках проник в прихожую, прислушался.

Нет, Маса не спал. Из его комнаты доносились какие-то странные звуки – то ли всхлипы, то ли сдавленные стоны.

Встревоженный, Фандорин подкрался к самой двери. Она была раздвижная, на японский манер. Маса не уважал европейский уют и оборудовал своё жилище по собственному вкусу: пол застлал соломенными матами, кровать и тумбочку убрал, по стенам развесил цветные картинки с изображением свирепых разбойников и слоноподобных борцов сумо.

Звуки, доносившиеся через приоткрытую дверь, при ближайшем исследовании оказались совершенно недвусмысленными, к тому же на полу коридора титулярный советник обнаружил две пары сандалий: одни побольше, другие поменьше.

Тут вице-консулу стало ещё горше, чем прежде. Он тяжко вздохнул, а в утешение себе сказал: «Ну и пускай. Зато не привяжется».

В гостиной на столике лежала полезная брошюра, озаглавленная «Alphabetical List of Yokohama Residents for the Year 1878» [21]. При свете спички Эраст Петрович в два счета отыскал адрес «достопочтенного А.Ф.С. Булкокса, старшего советника при императорском правительстве»: Блафф, №129. Тут же была и схема Сеттльмента. Номер 129 находился на самом краю фешенебельного дистрикта, под холмом Хара. Эраст Петрович зажёг новую спичку, провёл карандашом линию от консульства к пункту следования. Прошептал, запоминая:

– Через мост Ятобаси, мимо таможни, потом направо по улице Ятодзака, миновать к-квартал Хата-тё, и там второй поворот налево…

Нацепил широкополую шляпу, в которой во время долгого плавания вечерами прогуливался по палубе. Закутался в чёрный плащ.

Средство передвижения – трициклет – выносил на крыльцо очень осторожно, но все-таки в последний момент задел большим колесом за ручку. Предательски тренькнул звонок, но теперь Фандорина было уже не поймать.

Он нахлобучил шляпу на самые глаза, с разбега вскочил в седло и нажал на педали.

В небе сияла луна – круглая и масленая, как физиономия удачливого в любви Масы.

На набережной титулярному советнику встретились всего две живые души: французский матрос в обнимку с японской девкой. Матрос разинул рот, сдвинув шапку с помпоном на затылок; японка завизжала.

И было от чего. Из темноты навстречу парочке вылетел некто чёрный, в развевающемся плаще; прошуршал на каучуковых шинах и мгновенно растаял во мраке.

* * *

Ночной Блафф с его готическими колоколенками, чинными особняками и аккуратно причёсанными лужайками казался ненастоящим, заколдованным городком, по воле прихотливого волшебника украденным у старушки Европы и закинутым черт знает куда, на самый край света.

Здесь не было ни подгулявших матросов, ни женщин предосудительного поведения, всё спало, лишь с часовой башенки донёсся мирный звон курантов.

Титулярный советник ворвался в этот викторианский рай чудовищно неприличным образом. Дело в том, что его великолепный «Royal Crescent» расшугал стаю бродячих собак, спокойно дремавших на мосту. В первую секунду они с визгом бросились врассыпную, но, увидев, что ночное чудище само от них удирает, осмелели и с лаем кинулись вдогонку.

И поделать тут ничего было нельзя.

Эраст Петрович и рукой на них махал, и даже пнул одну носком штиблета, но проклятые шавки не отвязались – неслись за вице-консулом по пятам и брехали всё громче.

Он приналёг на педали, что было нелегко, потому что улица забирала в гору, но мускулы у Фандорина были стальные и через минуту-другую гонки псы начали отставать.

К номеру 129 молодой человек прибыл весь мокрый от пота. Усталости, однако же, он не чувствовал – сейчас любые испытания были ему нипочём.

Достопочтенный патрон драгоценнейшей женщины земли проживал в двухэтажном особняке красного кирпича, выстроенном по канонам славного георгианского стиля. В доме, несмотря на поздний час, не спали – окна светились и внизу, и наверху.

Изучая местность, Фандорин с удивлением обнаружил, что уже бывал здесь раньше. По соседству виднелась высокая ограда с ажурными воротами, а за ней – знакомое белое палаццо с колоннами: поместье Дона Цурумаки, где Эраст Петрович увидел О-Юми впервые.

Владение Булкокса уступало соседнему и размером, и помпезностью – и это было очень кстати: для преодоления полуторасаженной ограды японского нувориша понадобилась бы лестница, в то время как перемахнуть через деревянный забор англичанина ничего не стоило.

Не долго думая, Эраст Петрович так и поступил. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как увидел, что по лужайке к нему несутся три быстрые тени – то были огромные молчаливые мастифы, чьи глаза сверкнули в лунном свете зловещим зелёным фосфором.

Пришлось спешно ретироваться назад к забору, и еле-еле успел.

Сидя на кромке с поджатыми ногами и глядя на ощеренные пасти, титулярный советник немедленно придумал для этой сцены соответствующий заголовок: «HAPLESS LOVER CHASED BY MASTIFFS» [22].

Какой позор, какое мальчишество, сказал себе вице-консул, но не образумился, а лишь закусил губу – так разъярило его собственное бессилие.

О-Юми совсем рядом, за одним из этих окон, но как быть с проклятыми псами?

Титулярный советник с симпатией и почтением относился к собачьему племени, но сейчас он безо всяких сантиментов пристрелил бы проклятых английских тварей из верного «герсталя». Ах, почему технический прогресс до сих пор не изобрёл бесшумного пороха!

Мастифы не трогались с места. Смотрели вверх, скребя когтистыми лапами по доскам. Гавкать не гавкали – такая уж у этих аристократов была выучка, но рычали, и самым кровожадным образом.

Вдруг с дальнего конца улицы донёсся заливистый плебейский лай.

Эраст Петрович обернулся и увидел своих давешних знакомцев – бродяжек с моста Ятобаси. Неужто примчались по следу, подумал было он, но разглядел, что дворняги гонятся за бегущим человеком.

Тот не останавливаясь махнул рукой – раздался жалобный визг. Махнул рукой в другую сторону – снова визг, и свора отстала.

Маса, то был верный фандоринский вассал Маса! В руке он держал деревянную дубинку, к которой на цепи крепилась вторая, точно такая же. Фандорин уже знал, что это неказистое, но эффективное оружие называется нунтяку и что Маса отлично умеет им пользоваться.

Подбежав, камердинер поклонился сидящему на заборе господину.

– Как ты меня нашёл? – спросил Эраст Петрович и попробовал сказать то же по-японски, – Доо… ватаси… сагасу?

Уроки японского были не напрасны – Маса понял! Вынул из-за пазухи вчетверо сложенный листок, развернул.

Ах да, схема Сеттльмента, на которой карандашом проведена линия от консульства к номеру 129.

– Это не служба. Сигото – ииэ. Иди, иди, – замахал титулярный советник на Масу. – Никакой опасности нет, понимаешь? Кикэн – ииэ. Вакару!

– Вакаримас, – поклонился слуга. – Mотирон вакаримас. О-Юми-сан.

От неожиданности Эраст Петрович покачнулся и чуть не загремел с забора, причём в неправильную сторону. Кое-как восстановил равновесие. О слуги, слуги! Давно известно, что они знают о своих хозяевах куда больше, чем те думают. Но как?! Откуда?!

– Откуда ты з-знаешь? Доо вакару?

Японец сложил короткопалые ладони, прижался к ним щекой – будто спит. Забормотал:

– О-Юми, О-Юми… Мирая…

«Милая»?

Неужто он повторял её имя во сне?

Титулярный советник опустил голову, тяжко страдая от унижения. Маса же подпрыгнул – заглянул по ту сторону забора. Сообразил причину странной дислокации вице-консула и принялся вертеть башкой вправо-влево.

– Хай, – сказал он, – Сёсё о-мати кудасаи.

Бросился к собачьей стае, вяло перебрехивавшейся у соседнего забора. Взял одну псину, перевернул, понюхал – отшвырнул. Так же поступил со второй. Но третью не выпустил – зажал под мышкой и вернулся к господину. Дворняжки снесли этот произол молча – видно, уважали силу; лишь пленница жалобно поскуливала.

– На что она т-тебе?

Не выпуская добычи, Маса умудрился влезть на забор – шагах в десяти от Фандорина.

Перекинул ноги, спрыгнул и что было духу понёсся к калитке. Мастифы ринулись к коротышке, готовые разодрать его на куски. Но шустрый камердинер открыл щеколду и швырнул дворняжку на землю. Та с визгом бросилась на улицу, и здесь произошло истинное чудо: вместо того чтобы растерзать чужака, сторожевые псы бросились за собакой.

Она улепётывала от них, отчаянно работая лапами. Мастифы дружно, башка к башке, бежали следом.

Да это же сука в течке, дошло вдруг до Фандорина. Ай да Маса, светлая голова!

Стая тоже снялась с места, кинулась за устрашающими кавалерами, но держала почтительную дистанцию. Через пять секунд на улице не осталось ни одного четвероногого.

Маса вышел из калитки и церемонно поклонился, приглашая жестом пожаловать во двор. Эраст Петрович скинул плащ слуге на руки, отдал шляпу и вошёл – не через забор, а приличным манером, через дверь.

Издали доносился заливистый лай и протяжный вой любвеобильного собачьего сообщества.

Забыть обо всем,

Нестись сломя голову —

Таков зов любви.

Калитка

Эраст Петрович перебежал широкий, ярко освещённый луной газон. Обошёл дом – если лезть в окно, лучше это делать с задней стороны, чтоб не увидел какой-нибудь поздний прохожий.

За домом оказался густой, тенистый сад – как раз то, что нужно.

Привстав на цыпочки, авантюрист заглянул в первое от угла окно. Увидел просторную комнату – столовую или гостиную. Белая скатерть, догорающие свечи, остатки ужина, сервированного на двоих.

Заныло сердце.

Стало быть, поужинала с одним и отправилась на свидание к другому? Или, ещё лучше, вернулась с тайного драматичного свидания и преспокойно уселась трапезничать со своим рыжим покровителем? Поистине женщины – загадочные существа.

Через два окна началась следующая комната, кабинет.

Окна здесь были приоткрыты, и доносился голос, мужской, поэтому Фандорин проявил осторожность – сначала прислушался, чтобы определить, где именно находится говорящий.

– …Получит выговор, но главная вина будет возложена на начальника – того ждёт позорная отставка, – донеслось из кабинета.

Сказано было по-английски, но с явственным японским акцентом – стало быть, говорил не Булкокс.

Но господин старший советник тоже был здесь.

– И наш приятель займёт освободившееся место? – спросил он.

Двое, решил Фандорин. Причём японец сидит в правом дальнем углу, а Булкокс посередине, спиной к окну.

Титулярный советник медленно, дюйм за дюймом, привстал. Осмотрел внутренность помещения.

Полки с книгами, письменный стол, негорящий камин.

Главное: О-Юми здесь нет. Двое мужчин. Из-за спинки одного кресла видна огненная шевелюра соперника. В другом кресле сидит какой-то франт – поблёскивает пробор, в шёлковом галстуке сияет жемчужина. Миниатюрный господин изящно закинул ногу на ногу, покачал лакированной туфлей.

– Не сейчас, – сказал он, сдержанно улыбаясь. – Через неделю.

Э, да я вас, сударь, знаю, прищурился – Эраст Петрович. Видел на балу. Князь… Как же вас назвал Доронин?

– Что ж, Онокодзи, это очень по-японски, – хмыкнул достопочтенный. – Дать выговор, а через неделю наградить повышением.

Да-да, вспомнил Фандорин, это князь Онокодзи, бывший даймё, владетель удельного княжества, а ныне светский лев и законодатель мод.

– Это, дорогой Алджернон, не награда – лишь занятие освободившейся вакансии. Но будет ему и награда, за ловко исполненную работу. Получит в собственность загородную усадьбу Такарадзака. Ах, какие там сливы! Какие пруды!

– Да, местечко славное. Тысяч, пожалуй, в сто.

– По меньшей мере в двести, уверяю вас!

В окно Фандорин больше не смотрел – не интересно, пытался сообразить, где может быть О-Юми.

На первом этаже ещё два окна, неосвещённых, но вряд ли Булкокс поселил содержанку рядом с кабинетом. Тогда где её покои? С фасадной стороны? Или на втором этаже?

– Ну хорошо, – донёсся голос британца, – А что с письмом принца Арисугавы? Удалось раздобыть копию?

– Мой человечек жаден, а без него никак не обойтись.

– Послушайте, я ведь, кажется, дал вам пятьсот фунтов!

– А нужна тысяча.

Вице-консул поморщился. Всеволод Витальевич говорил, что князь живёт на подачки Дона Цурумаки, но, кажется, не брезгует и побочными заработками. Да и Булкокс хорош – скупщик придворных сплетён и краденых писем. Впрочем, такова уж его шпионская служба.

Нет, навряд ли англичанин поселит туземную любовницу с фасадной стороны дома – все-таки он официальное лицо. Значит, скорее всего, окна выходят в сад…

Препирательство в кабинете продолжалось.

– Онокодзи, я вам не дойная корова!

– В придачу, за ту же сумму, можно получить списочек с дневника её величества, – вкрадчиво произнёс князь. – Одна из фрейлин – моя кузина, и многим мне обязана.

Булкокс фыркнул:

– Пустое. Какие-нибудь дамские глупости.

– Отнюдь не глупости. Её величество имеет обыкновение записывать разговоры с его величеством…

Незачем мне слышать эти гнусности, сказал себе Фандорин. Я, слава Богу, не шпион. Ещё слуга какой-нибудь увидит – и буду я фрукт почище этих двоих. "RUSSIAN VICE-CONSUL CAUGHT EAVESDROPPING[23].

Он прокрался вдоль стены к водосточной трубе, осторожно подёргал – крепка ли. Некоторый опыт лазания по трубам у титулярного советника имелся, правда, из прежней, ещё до-дипломатической жизни.

Нога уже ступила на нижний обод, а рассудок всё ещё пытался сопротивляться. «Ты ведёшь себя, как сумасшедший, как презренный, безответственный субъект, – сказал рассудок. – Опомнись! Возьми себя в руки!»

«Это правда, – сокрушённо отвечал рассудку Эраст Петрович, – я совершенно спятил». Но раскаянье не заставило его отказаться от безумной затеи, даже нисколько не замедлило движений.

Дипломат ловко вскарабкался на второй этаж, опёрся ногой о выступ и попробовал дотянуться до ближайшего окна. Ухватился пальцами за раму и, мелко-мелко переступая, подобрался ближе. Сюртук наверняка перепачкался в пыли, но это Фандорина сейчас не заботило.

Хуже было другое – тёмное окно не желало открываться. Оно было заперто на задвижку, до форточки же достать не представлялось возможным.

Разбить? Нельзя, сбежится весь дом…

На пальце у титулярного советника лукавым блеском сверкнул алмаз – прощальный подарок виновницы опоздания на калькуттский пароход.

Находись Эраст Петрович в обыкновенном, уравновешенном состоянии духа, он, безусловно, устыдился бы самой мысли – как можно подарком одной женщины пробивать дорогу к другой! Но охваченный лихорадкой мозг шепнул лишь: алмаз режет стекло. А совести молодой человек пообещал, что снимет перстень и никогда в жизни больше не наденет.

Как режут алмазом, Фандорину известно не было. Он взял кольцо покрепче и решительно провёл черту. Раздался противный скрип, на стекле появилась царапина.

Титулярный советник упрямо поджал губы, приготовился налечь посильнее.

Нажал что было силы – и створка вдруг подалась.

В первый миг Эраст Петрович вообразил, что это результат его усилий, но в открывшемся тёмном прямоугольнике стояла О-Юми, Она смотрела на вице-консула смеющимися глазами, в которых отражались две крошечные луны.

– Ты преодолел все преграды и заслужил маленькую помощь, – прошептала она. – Только, ради Бога, не свались. Теперь это было бы глупо. – И совершенно неромантическим, но чрезвычайно практичным образом взяла его за воротник.

– Я пришёл сказать, что тоже думал о тебе эти два дня, – сказал Фандорин.

В дурацком английском языке нет интимного местоимения второго лица, всё you да you, но он решил, что с этого мгновения они переходят на «ты».

– Только за этим? – с улыбкой спросила она, придерживая его за плечи.

– Да.

– Хорошо. Я тебе верю. Можешь возвращаться.

Возвращаться Эрасту Петровичу не хотелось. Он подумал и сказал:

– Пусти меня.

О-Юми оглянулась назад. Шепнула:

– На одну минуту. Не больше.

Спорить Фандорин не стал.

Перелез через подоконник (уже в который раз за эту ночь). Протянул к ней руки, но О-Юми отодвинулась.

– Ну уж нет. Иначе минутой не обойдётся.

Вице-консул спрятал руки за спину, но объявил:

– Я хочу забрать тебя с собой!

Она покачала головой. Улыбка погасла.

– Почему? Ты его любишь? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Уже нет.

– Тогда п-почему?

И снова она оглянулась – кажется, на дверь. Впрочем, Эраст Петрович ни разу не поглядел вокруг, даже не рассмотрел толком, что эта за комната – будуар ли, гардеробная. Оторвать взгляд от лица О-Юми хотя бы на секунду казалось ему кощунственным.

– Уходи скорей. Пожалуйста, – нервно сказала она. – Если он увидит тебя здесь – убьёт.

Фандорин беспечно дёрнул плечом:

– Не убьёт. Европейцы так не делают. Он вызовет меня на д-дуэль.

Тогда она стала подталкивать его кулачками к окну.

– Не вызовет. Ты не знаешь этого человека. Он обязательно убьёт тебя. Не сегодня, так завтра или послезавтра. И не своими руками.

– Пускай, – не слушая, пробормотал Фандорин и попытался притянуть её к себе. – Я его не боюсь.

– …Но ещё раньше он убьёт меня. Ему будет легко это сделать – как мотылька прихлопнуть. Уходи. Я приду к тебе. Как только смогу…

Но он не выпустил её из рук. Коснулся губами маленького рта, весь затрепетал и опомнился, лишь когда она шепнула:

– Ты хочешь моей смерти?

Он отшатнулся. Скрипнув зубами, вскочил на подоконник. Наверное, с той же лёгкостью прыгнул бы и вниз, но О-Юми вдруг воскликнула:

– Нет, постой! – И протянула руки.

Они ринулись друг к другу стремительно и неотвратимо, будто два встречных поезда, по роковой случайности оказавшиеся на одной колее. Дальше – известно что: сокрушительный удар, столб дыма и пламени, всё летит кувырком, и один Бог знает, кто погибнет, а кто останется жив в этой вакханалии огня.

Любовники впились друг в друга. Пальцы не столько ласкали, сколько рвали, рты не столько целовали, сколько кусали.

Упали на пол, и на сей раз не было никакой небесной музыки, никакого искусства – только рычание, треск разрываемой одежды, вкус крови на губах.

Вдруг маленькая, но сильная рука упёрлась Фандорину в грудь, оттолкнула.

Шёпот в самое ухо:

– Беги!

Он поднял голову, затуманенными глазами взглянул на дверь. Услышал шаги, рассеянное насвистывание. Кто-то приближался, двигаясь снизу вверх – должно быть, по лестнице.

– Нет! – простонал Эраст Петрович. – Пускай! Все равно…!

Но её уже не было рядом с ним – она стояла, быстро приводя в порядок растерзанный пеньюар.

Сказала:

– Ты погубишь меня!

Он перевалился через подоконник, совершенно не заботясь о том, как упадёт – боком, спиной или даже вверх тормашками, однако – поразительная вещь – приземлился ещё удачнее, чем давеча, в «Гранд-отеле» – и нисколько не ушибся.

Следом из окна вылетели сюртук и левый штиблет титулярный советник и не заметил, когда его лишился.

Кое-как застегнулся, заправил рубашку, а сам прислушивался: что теперь произойдёт наверху?

Но раздался стук захлопнутого окна, и больше никаких звуков не было.

Обогнув дом, Эраст Петрович хотел пересечь лужайку в обратном направлении – там, за открытой калиткой, ждал Маса. Сделал шагов десять и замер: с улицы во двор влетели три продолговатые, приземистые тени.

Мастифы!

То ли успели справить своё мужское дело, то ли, как злополучный вице-консул, ретировались не солоно хлебавши, но так или иначе псы вернулись и отрезали единственный путь к отступлению.

Развернувшись, Фандорин бросился назад, в сад. Нёсся, не разбирая дороги, по лицу хлестали ветки.

Чёртовы псы бежали много быстрее, их сопение было всё ближе, ближе.

Сад кончился, впереди была ограда из железных копий. Высокая, не вскарабкаться. И ухватиться не за что.

Эраст Петрович обернулся, сунул руку в заспинную кобуру, чтобы достать «герсталь», но стрелять было нельзя – это переполошит весь дом.

Первый мастиф зарычал, готовясь к прыжку.

«RUSSIAN VICE-CONSUL TORN TO PIECES»[24], мелькнуло в голове у гибнущего Фандорина. Он прикрыл руками горло и лицо, инстинктивно вжался спиной в ограду. Вдруг раздался странный металлический звон, решётка подалась, и титулярный советник опрокинулся навзничь.

Наступит вечер,

В тишине таинственно

Скрипнет калитка.

Наука дзёдзюцу

Ещё не поняв, что случилось, Эраст Петрович быстро сел на корточки, готовый к безнадёжной схватке с тремя кровожадными чудищами, но удивительная решётка (нет, калитка!) с пружинным скрежетом захлопнулась.

С той стороны в железные прутья с разбега ударилась тяжёлая туша, донёсся сердитый взвизг, рычание. Три пары свирепо посверкивающих глаз уставились на недоступную жертву.

– Not your day, folks! [25] – крикнул им титулярный советник, английская речь которого от общения с сержантом Локстоном несколько вульгаризировалась.

Набрал полную грудь воздуха, выдохнул, пытаясь унять сердцебиение. Заозирался по сторонам – кто же открыл спасительную калитку?

Вокруг не было ни души.

Вдали белел дворец нувориша Цурумаки, ближе посверкивал заросший кувшинками пруд – невыразимо прекрасный в лунном освещении: с игрушечным островком, кукольными мостиками, щетинистой порослью камыша вдоль берегов. Оттуда доносилось меланхоличное поквакиванье лягушки. Чёрная поверхность была словно прошита серебряными нитями – это отражались звезды.

Особенно хорош вице-консулу показался чернеющий у самой воды павильон с загнутыми, будто изготовившимися к полёту краями крыши. Над невесомой башенкой застыл флюгер в виде фантастической птицы.

Оглядываясь по сторонам, поражённый Эраст Петрович двинулся вдоль берега. Что за чудеса? Ведь кто-то же открыл, а потом закрыл калитку? Кто-то спас ночного искателя приключений от неминуемой гибели?

И лишь когда павильон с прудом остались позади, Фандорин догадался взглянуть на сам дворец.

Элегантное здание, выстроенное в стиле шанзелизейских особняков, было обращено к озерцу террасой, и там, на втором этаже, за щегольской балюстрадой кто-то стоял и махал незваному гостю рукой – кто-то в длинном халате, в феске с кисточкой.

По феске Эраст Петрович и догадался: это хозяин усадьбы, собственной персоной. Увидев, что наконец замечен, Дон Цурумаки сделал приглашающий жест – мол, милости прошу.

Делать было нечего – не пускаться же наутёк. Вполголоса выругавшись, титулярный советник учтиво поклонился и направился к крыльцу. Гуттаперчевый ум Эраста Петровича заработал, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение своим скандальным действиям.

– Добро пожаловать, юный помощник моего друга Доронина! – раздался сверху густой голос хозяина. – Дверь открыта. Входите и поднимайтесь ко мне!

– Б-благодарю, – тоскливо откликнулся Фандорин.

Пройдя полутёмной залой, где во время Холостяцкого бала гремел оркестр и тряс юбками многоногий канкан, Эраст Петрович поднимался наверх, будто на эшафот.

Что делать? Каяться? Врать? Да тут ври не ври… Российский вице-консул, удирающий из сада британского агента. Ситуация совершенно недвусмысленная: один шпион шпионит за другим…

Но Фандорин ещё недооценивал всю скверность своего положения.

Выйдя на каменную террасу, он увидел великолепно сервированный стол, на котором вперемежку стояли ветчины, колбасы, фрукты, пирожные, конфеты и целая батарея сладких наливок; в серебряных канделябрах торчали свечи, но не зажжённые – очевидно, из-за яркой луны. Стол-то ещё ладно, но у перил на железной подставке торчал мощный телескоп, и его раструб был обращён отнюдь не к звёздам, а в сторону Булкоксова дома!

Видел или не видел? Вот мысль, которая заставила Эраста Петровича замереть на месте. То есть, нет, не так: что именно видел Цурумаки – только бегство через сад или…?

– Что же вы встали? – двинулся ему навстречу Дон, попыхивая чёрной вересковой трубкой. – Не угодно ли угоститься? Обожаю покушать в одиночестве, по ночам. Без вилок, без палочек – прямо руками. – Он показал блестящие от жира и перепачканные шоколадом ладони. – Свинство, конечно, но, ей-богу, это моё самое любимое время суток. Душу услаждаю видом звёзд, тело – всякой вкуснятиной. Возьмите перепелочку, она ещё утром порхала над поляной. А вот устрицы, свежайшие. Хотите?

Толстяк говорил так аппетитно, что Эрасту Петровичу сразу захотелось и перепёлки, и устриц – он только теперь почувствовал, до чего голоден. Но сначала необходимо было кое-что выяснить.

Раз уж хозяин не торопился с расспросами, вице-консул решил перехватить инициативу.

– Скажите, зачем вам калитка, ведущая в соседний сад? – спросил он, лихорадочно думая, как бы подступиться к главному.

– Мы друзья с Алджерноном, – (у японца получалось «Арудзэнон»), – наведываемся по-соседски, запросто. Через сад удобней, чем по улице обходить.

«Да и твоему приживальщику ловчее продавать свои услуги», – подумал вице-консул, но ябедничать на князя Онокодзи, разумеется, не стал. Фандорин вспомнил, что Булкокс и его спутница, в отличие от прочих приглашённых, прибыли на Холостяцкий бал пешком, причём появились откуда-то сбоку, а не со стороны ворот. Стало быть, воспользовались той самой калиткой…

– Но… но как вы её отворили? – спросил Эраст Петрович, и опять не о главном. Дон оживился.

– О-о, у меня здесь всё-всё э-ле-ктри-фи-ци-ро-ва-но. Я большой поклонник этого замечательного изобретения! Вот, смотрите.

Он взял вице-консула под локоть и полуподвел-полуподтащил к пюпитру, установленному рядом с телескопом. Эраст Петрович увидел целый пучок проводов, свисающих к полу и там уходящих в закрытый жёлоб. На самом же пюпитре в несколько рядов поблёскивали рычажки. Цурумаки щёлкнул одним, и дворец ожил, изо всех окон заструился жёлто-белый свет. Снова щёлкнул – и дом погас.

– А вот и ваша калитка. В телескоп смотрите, в телескоп.

Фандорин приник к трубе и увидел совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, прутья решётки, а за нею три собачьих силуэта. Снова блеснул зеленой искрой выпученный глаз. Вот ведь терпеливые твари.

– Раз, два! – воскликнул Дон, и калитка резво, как живая, распахнулась. Один из псов скакнул вперёд.

– Три, четыре!

Дверца столь же быстро захлопнулась – мастифа отшвырнуло обратно в сад. Так ему, сукину сыну, и надо!

Делая вид, что подкручивает фокус, Эраст Петрович чуть-чуть поднял окуляр. В кружке возникла стена дома, водосток, окно – и тоже в самой непосредственной близости.

– Ну хватит, хватит! – нетерпеливо дёрнул его за рукав любитель электричества. – Я вам сейчас такое покажу – ахнете. Никто ещё не видел, берегу для большого раута… На пруд, на пруд смотрите!

Щёлк! Над чёрным, переливчатым пятном воды вспыхнуло изумрудное сияние – это залился огнями игрушечный островок, а на нем – но уже не зелёным, а розовым – осветилась крошечная каменная пагода.

– Европейская наука! – Глаза миллионщика возбуждённо блестели. – Провода проложены по дну, в специальном телеграфном кабеле. А стекла в лампионах цветные, вот и весь фокус. Каково?

– Поразительно! – искренне восхитился Фандорин. – Вы настоящий изобретатель.

– О нет, я не изобретатель. Делать открытия – это по вашей, гайдзинской части. Японцы не бывают изобретателями, наша стихия Порядок, а первооткрыватели всегда – дети Хаоса. Но зато мы отлично умеем находить чужим открытиям хорошее применение, и тут уж вам за нами не угнаться. Дайте срок, господин Фандорин: мы научимся всем вашим фокусам, а потом вам же и покажем, как неумело вы ими пользовались.

Дон засмеялся, а титулярный советник подумал: что-то непохоже, чтоб твоей стихией был Порядок.

– Интересуетесь астрономией? – кашлянув, поинтересовался Эраст Петрович и кивнул на телескоп.

Цурумаки отлично понял скрытый смысл вопроса. Его смех стал ещё заливистей, толстые щеки уползли вверх, превратив брызжущие весельем глаза в две щёлки.

– Да, астрономией тоже. Но иногда и на земле можно увидеть очень любопытные вещи!

Он фамильярно шлёпнул гостя по плечу и, поперхнувшись табачным дымом, согнулся пополам от хохота.

Эраст Петрович залился краской – видел, всё видел! Но что тут можно было сказать?

– Браво, Фандорин-сан, браво! – вытирал слезы весельчак. – Вот вам моя рука!

Руку вице-консул пожал весьма вяло и угрюмо спросил:

– Чему вы так радуетесь?

– Тому, что старина Алджернон… как это по-английски… кукорд!

Не сразу догадавшись, что в виду имеется cuckold [26], Эраст Петрович сказал с подчёркнутой сухостью, дабы вернуть разговор в русло пристойности:

– Но вы говорили, что он вам д-друг.

– Конечно, друг! Насколько туземный царёк может быть другом белому сагибу. – Полнокровная физиономия Дона расплылась теперь уже не в весёлой, а в откровенно злорадной улыбке. – Разве вы не знаете, мой дорогой Фандорин-сан, что одно из самых больших удовольствий – чувство тайного превосходства над тем, кто считает себя выше, чем ты. Вы сделали мне чудесный подарок. Теперь всякий раз, глядя на чванную физиономию достопочтенного Булкокса, я буду вспоминать ваш великолепный прыжок из окна, летящую вслед одежду и внутренне покатываться со смеху. Огромное вам за это спасибо!

Он снова полез с рукопожатием, однако на сей раз покоробленный вице-консул спрятал ладонь за спину.

– Обижаетесь? Зря. А я хочу предложить вам секретный японско-российский союз, направленный против британского империализма. – Дон подмигнул. – И предоставлю вам отличную базу для подрыва английского влияния. Видите вон тот павильон у воды? Отличное, уединённое место. Я дам вам ключ от ворот, и вы сможете входить в любое время дня и ночи. А прекрасной госпоже О-Юми я вручу ключ от садовой калитки. Чувствуйте себя как дома. Наслаждайтесь любовью. Только одно условие: не гасите лампу и не задвигайте штору с этой стороны. Считайте, что это плата за аренду… Как глаза-то вспыхнули! Ой! Шучу, шучу!

Он опять разразился смехом, но Эрасту Петровичу игривые шутки по поводу возвышенной и роковой силы, соединившей его с О-Юми, казались непозволительным кощунством.

– Я прошу вас никогда больше об этой д-даме и моих с ней отношениях в таком тоне… – начал он яростным свистящим шёпотом.

– Влюблён! – перебил Цурумаки с хохотом. – Втрескался по уши! О, несчастная жертва дзёдзюцу!

Невозможно всерьёз гневаться на человека, так добродушно предающегося веселью.

– Причём тут дзюдзюцу? – удивился Эраст Петрович, думая, что речь идёт о японской борьбе, которой он учился под руководством своего камердинера.

– Да не дзЮдзюцу, а дзЁдзюцу! «Искусство любовной страсти». Куртизанки наивысшей квалификации владеют им в совершенстве. – Взгляд бонвивана сделался мечтателен. – Я тоже один раз попался в сети мастерицы дзёдзюцу. Ненадолго, всего на полтора месяца. Её любовь обошлась мне в тридцать тысяч иен – всё, чем я в ту пору располагал. Пришлось потом начинать бизнес сначала, но я не жалею – это одно из лучших воспоминаний моей жизни!

– Ошибаетесь, милейший, – снисходительно улыбнулся Фандорин. – Ваше дзюцу тут ни при чем. Я любовь не покупал.

– За неё не всегда платят деньгами. – Дон почесал бороду, удивлённо приподнял густые брови. – Чтоб O-Юми-сан не применила дзёдзюцу? Это было бы странно. Давайте-ка проверим. Я, конечно, не знаю всех тонкостей этой мудрёной науки, но кое-что помню, испытал на собственной шкуре. Первая фаза называется «соёкадзэ». Как бы это перевести… «Дуновение ветерка» – примерно так. Задача – обратить на себя внимание намеченного объекта. Для этого мастерица даёт мужчине возможность показать себя в самом выгодном свете. Известно ведь, что человек больше всего любит тех, кто, с его точки зрения, должен им восхищаться. Если мужчина кичится своей проницательностью, куртизанка подстроит так, что он явится перед нею во всем блеске ума. Если он храбр, она даст ему возможность проявить себя настоящим героем. Тут можно нанять мнимых разбойников, от которых объект защитит прекрасную незнакомку. Или он вдруг увидит, как красавица падает из перевернувшейся лодки в воду. Самые отчаянные из куртизанок даже рискуют увечьем, сговорившись с рикшей или кучером. Представьте себе потерявшую управление коляску, в которой, жалобно крича, несётся прелестная женщина. Как тут не броситься ей на помощь? На первом этапе дзёдзюцу очень важно, чтобы объект, во-первых, ощутил себя защитником, а во-вторых, проникся к охотнице не жалостью, а вожделением. Для этого она непременно, как бы по случайности, обнажит наиболее соблазнительную часть тела: плечико, ножку, грудь, это уж у кого что.

Поначалу Фандорин слушал рассказ, насмешливо улыбаясь. Но услышав про потерявшую управление коляску, вздрогнул. Тут же сказал себе: нет-нет, не может быть, это совпадение. «А разорванное платье, а алебастровое плечо с алой царапиной?» – шепнул сатанинский голосишко.

Чушь, тряхнул головой титулярный советник. Право, смешно.

– А в чем состоит вторая фаза? – спросил он иронически.

Цурумаки смачно вгрызся в большое красное яблоко. С набитым ртом продолжил:

– Называется «Двое на острове». Очень тонкий момент. Ещё сохраняя дистанцию, нужно показать, что между объектом и куртизанкой существует особенная связь – их соединяют невидимые нити судьбы. Тут всё годится: мастерица приставляет к объекту шпионов, собирает о нем сведения, ну и потом многие из этих дам неплохо владеют нинсо – это вроде вашей физиогномистики, только гораздо, гораздо хитрей.

Вице-консул похолодел, а весёлый рассказчик похрустывал яблоком и неумолимо загонял в бедное сердце всё новые и новые иглы:

– Третий этап у них, кажется, зовётся «Запах персика». Нужно дать объекту вдохнуть соблазнительный аромат плода, но плод пока висит высоко на ветке и ещё неизвестно, кому он достанется. Показать, что волкующая его особа не бесплотный ангел, а живая и страстная женщина, но что за неё придётся побороться. Тут непременно появляется соперник, причём соперник нешуточный.

Как она проехала мимо консульства с Булкоксом, клоня голову ему на плечо! – вспомнил Эраст Петрович. И даже не взглянула в мою сторону, хотя я сидел у самого окна…

О нет, нет, нет!

Дон прищурился на луну.

– Что там дальше-то? Ах да, ну как же! Фаза «Тайфун». Сразу после отчаяния («увы, она никогда не будет моей!»), безо всякого предупреждения, куртизанка устраивает любовное свидание. Совершенно умопомрачительное, с использованием всех тайн постельного искусства, но не слишком длинное. Объект должен вкусить сладости сполна, но не досыта. Далее следует фаза «Аяцури». Расставание, вызванное какими-то непреодолимыми трудностями. Такая разлука привязывает мужчину крепче любых свиданий и словно лишает рассудка. Аяцури – это когда в театре кукловод управляет марионеткой. Не бывали на спектакле бунраку? Обязательно сходите, у вас в Европе ничего подобного нет. Куклы у нас совсем, как живые, и…

– Перестаньте! – вскричал Фандорин, чувствуя, что больше не выдержит. – Ради Бога, з-замолчите!

Титулярному советнику было очень худо. Болело сердце, ломило в висках, колени дрожали и подгибались.

Смахнув со лба капли ледяного пота, уничтоженный Эраст Петрович выдавил:

– Теперь я вижу, что вы правы… И я… я благодарен вам. Если бы не вы, я бы и в самом деле совсем лишился рассудка… Я, собственно, уже… Но нет, больше я не буду куклой в её руках!

– А вот это зря, – не одобрил Цурумаки. – Вас ещё ожидает самая лучшая фаза: «Тетива лука». В вашем случае пикантность двойная, – улыбнулся он. – Ведь «лук» по-японски юми.

– Я знаю, – кивнул Фандорин, глядя в сторону. В голове раздавленного вице-консула понемногу вырисовывался некий план.

– Это фаза полного счастья, когда душа и тело пребывают на верху блаженства и звенят от наслаждения, будто натянутая тетива. Чтобы ещё более оттенить сладость, мастерица прибавляет чуть-чуть горечи – вы никогда наверняка не будете знать…

– Вот что, – перебил Эраст Петрович, мрачно глядя в глаза человеку, который спас его от безумия, но при этом разбил ему сердце. – Хватит о дзёдзюцу. Мне это неинтересно. Давайте ваш ключ, я беру его у вас на один день. И ей… ей тоже дайте – второй, от калитки. Скажите, что я буду ждать её в павильоне, начиная с полуночи. Но про эту нашу беседу ни слова. Обещаете?

– А вы её не зарежете? – осторожно спросил Дон. – То есть мне-то, в общем, всё равно, но не хотелось бы, чтобы в моей усадьбе… Да и Алджернон обидится, а это не такой человек, с которым я хотел бы рассориться…

– Я ничего ей не сделаю. Слово ч-чести.

К воротам Фандорин шёл мучительно долго, каждый шаг давался с трудом.

«Ах, дзёдзюцу? – шептал он. – Так это у вас называется дзёдзюцу?»

Тьма изучавших,

Но как мало постигших

Науку страсти.

Хлопок одной ладонью

День, наступивший после этой безумной ночи, был ни на что не похож. Вопреки законам природы, он двигался от утра к вечеру не равномерно, а какими-то раздёрганными скачками. Стрелки часов то застывали на месте, то вдруг разом перепрыгивали через несколько делений. Однажды, когда механизм принялся отбивать не то одиннадцать, не то полдень, Эраст Петрович всерьёз и вроде бы надолго задумался; одно настроение вытеснялось другим, мысль несколько раз меняла направление на совершенно противоположное, а нудный Биг-Бен всё отзванивал «бом-бом-бом» и никак не желал умолкнуть.

В присутствии вице-консул не показывался – боялся, что не сможет поддержать беседы с сослуживцами. Не ел, не пил, ни на минуту не прилёг и даже не присел, лишь расхаживал по комнате. Иногда заговорит сам с собой яростным шёпотом, потом надолго умолкнет. Несколько раз в щёлку заглядывал встревоженный камердинер, шумно вздыхал, грохотал подносом с давно остывшим завтраком, но Фандорин ничего не видел и не слышал.

Пойти или не ходить – вот вопрос, решить который молодому человеку никак не удавалось.

Вернее сказать, решение принималось неоднократно, причём самое бесповоротное, но потом с временем непременно случался вышеупомянутый парадокс, стрелки на Биг-Бене замирали, и мука начиналась сызнова.

Немного отойдя от первого онемения и войдя в некое подобие нормальности, Эраст Петрович, конечно же, сказал себе, что ни в какой павильон не пойдёт. Это единственно достойный выход из ужасающе недостойного положения, в которое вовлекло вице-консула Российской империи некстати очнувшееся сердце. Отсечь эту стыдную историю твёрдой рукой, переждать, пока вытечет кровь и перестанут саднить обрезанные нервы. Со временем рана обязательно затянется, а урок будет усвоен на всю оставшуюся жизнь. К чему устраивать мелодраматические сцены с обвинениями и воздеванием рук? Хватит изображать шута, и без того вспомнить стыдно…

Он хотел немедленно отослать ключ обратно Дону.

Не отослал.

Помешал нахлынувший гнев – самого разъедающего сорта, то есть не горячий, а ледяной, от какого руки не дрожат, а намертво сцепляются в кулаки, пульс делается медленным и звонким, а лицо покрывается мертвящей бледностью.

Как позволил он, человек умный и хладнокровный, с честью прошедший через множество испытаний, обращаться с собой подобным образом? И, главное, кому? Продажной женщине, механически расчётливой интриганке! Вёл себя, как жалкий щенок, как персонаж из пошлой буффонады! Он заскрипел зубами, вспомнив, как зацепился фалдой за гвоздь, как жал на педали, удирая от стаи дворняжек…

Нет, пойти, непременно пойти! Пусть увидит, каков он, Фандорин, на самом деле. Не жалкий, одурманенный мальчишка, а твёрдый и спокойный муж, который сумел разгадать её сатанинскую игру и с презрением перешагнул через хитроумно поставленный капкан.

Одеться изящно, но просто: чёрный сюртук, белая рубашка с отложным воротником – никакого крахмала, никаких галстуков. Плащ? Пожалуй. И трость, это беспременно.

Нарядился, встал перед зеркалом, нарочно растрепал волосы, чтобы на лоб свесилась небрежная прядь, – и вдруг вспыхнул, словно бы увидев себя со стороны.

Боже! Буффонада не закончилась, она продолжается!

И гнев внезапно схлынул, судорожно стиснутые пальцы разжались. На душе сделалось пустынно и грустно.

Эраст Петрович уронил на пол плащ, отшвырнул трость, устало прислонился к стене.

Что за болезнь такая – любовь, подумалось ему. Кто и зачем мучает ею человека? То есть, очень возможно, что другим людям она необходима и даже благотворна, но некоему титулярному советнику это снадобье явно противопоказано. Ничего кроме горя, разочарования, а то и, как в данном случае, унижения, любовь ему не принесёт. Такая уж, видно, судьба.

Не нужно никуда ходить. Что ему за дело до этой чужой женщины, до её раскаяния, испуга или досады? Разве сердцу от этого станет легче?

Время сразу же прекратило свои дурацкие фокусы, часы затикали размеренно и спокойно. Уже из одного этого следовало, что решение принято правильное.

Остаток дня и вечер Эраст Петрович провёл за чтением «Записок капитана флота Головина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах», а незадолго перед полуночью вдруг отложил книгу и безо всяких предварительных приготовлений, лишь надев картуз, отправился в усадьбу Дона Цурумаки.

Маса не пытался остановить хозяина и ни о чем не спрашивал. Проводил взглядом неспешно отъехавшего велосипедиста, сунул за пояс панталон нунтяку, повесил на шею мешочек с деревянными гэта и затрусил по направлению к Блаффу.

* * *

Огромные кованые ворота открылись на удивление легко и почти бесшумно. Идя к пруду по освещённой луной дорожке, Эраст Петрович покосился в сторону дома. Увидел уставленный в небо телескоп, прильнувшую к нему плотную фигуру в халате. Кажется, сегодня Дону Цурумаки было не до земных зрелищ, он любовался небом. Звезды и в самом деле были такие крупные, яркие, каких Фандорин не видывал с гимназических времён, когда любил сидеть в планетарии и мечтать о полётах на Луну и Марс. Подумать только, это было всего каких-нибудь четыре года назад!

Титулярный советник был уверен, что придёт в павильон первым и долго будет сидеть там в темноте один, ибо по подлой науке дзёдзюцу наверняка следовало потомить влюблённого дурака ожиданием. Однако, едва открыв дверцу павильона, Эраст Петрович уловил знакомый аромат ирисов, от которого сердце попробовало было зачастить, но, повинуясь приказу рассудка, сразу же вернулось к прежнему ритму.

Итак, О-Юми пришла первой. Что ж, тем лучше.

В крошечной прихожей было довольно светло – лунное сияние проникало сквозь щели деревянных жалюзи. Фандорин увидел бумажную перегородку, две лаковых сандалии на дощатом полу, перед приподнятыми татами. Ах да, по японскому обычаю перед тем, как ступить на соломенные циновки, полагается разуваться.

Но разуваться Эраст Петрович был не намерен. Он скрестил руки на груди и нарочно откашлялся, хотя «мастерица» и без того, разумеется, слышала, что «объект» уже здесь.

Перегородки разъехались в стороны. За ними, придерживая створки, стояла О-Юми – с раскинутых рук свисали широкие рукава кимоно, отчего женщина была похожа на бабочку. «Эффектно», – усмехнулся про себя Фандорин.

Лица куртизанки было не видно, лишь силуэт на серебряном, переливчатом фоне.

– Входи скорей! – позвал низкий хрипловатый голос. – Здесь так чудесно! Смотри, я распахнула окно, за ним пруд и луна. Разбойник Цурумаки знает толк в красоте.

Но Эраст Петрович не тронулся с места.

– Что же ты? – она шагнула ему навстречу. – Иди!

Пальцы потянулись к его лицу, но были перехвачены твёрдой, затянутой в перчатку рукой.

Теперь ему было видно её лицо – невыносимо прекрасное, даже теперь, когда он уже всё знал.

Нет, не всё.

И Фандорин задал вопрос, ради которого пришёл.

– Зачем? – спросил он требовательно и строго. – Что вам от меня нужно?

Конечно, истинный профессионал поступил бы не так. Прикинулся бы, что ни о чем не догадывается, что остаётся в роли болвана и простачка, а сам исподволь выведал бы, в чем состоит тайный замысел этой новоявленной Цирцеи, превращающей мужчин в свиней. Заодно и расплатился бы с нею той же монетой.

Эраст Петрович считал себя неплохим профессионалом, но притворяться перед притворщицей было противно, да и вряд ли получилось бы – непослушное сердце всё же билось сильней нужного.

– Я не так богат и уж тем более не так влиятелен, как ваш п-покровитель. Никакими важными секретами не владею. Скажите, зачем я вам понадобился?

О-Юми выслушала его молча, не пытаясь высвободиться. Он стоял на деревянном полу, она на татами, поэтому их лица были почти вровень, разделённые всего несколькими дюймами, но Фандорин подумал, что ему никогда не понять выражения этих удлинённых, влажно поблёскивающих глаз.

– Кто ж знает ответ на этот вопрос? – тихо сказала она. – Зачем ты понадобился мне, а я тебе. Просто чувствуешь, что иначе не может быть, и всё прочее не имеет значения.

Не столько от слов, сколько от тона, каким они были произнесены, пальцы Фандорина утратили цепкость. О-Юми протянула освобождённую руку к его лицу, легонько коснулась щеки.

– Не нужно ни о чем спрашивать… И не пытайся понять – всё равно не получится. Слушайся своего сердца, оно не обманет…

«Обманет! Ещё как обманет!» – хотел воскликнуть титулярный советник, но по неосторожности встретился с О-Юми взглядом и уже не мог отвести глаз.

– Это по твоей науке так положено? – срывающимся голосом проговорил Фандорин, когда её рука опустилась ниже, скользнула ему за ворот и нежно провела по шее.

– Какая ещё наука? Что ты такое говоришь?

Голос стал ещё ниже, приглушенней. Казалось, она не вслушивается в смысл его речей, да и сама плохо понимает, что говорит.

– Дзёдзюцу! – выкрикнул тогда ненавистное слово Эраст Петрович. – Я всё знаю! Ты притворяешься влюблённой, а сама применяешь дзёдзюцу!

Ну вот, обвинение было произнесено, теперь она изменится в лице, чары рассеются!

– Что молчишь? Ведь п-правда?

Поразительно, но она нисколько не выглядела смущённой.

– Что правда? – пробормотала О-Юми все тем же полусонным голосом, не переставая поглаживать его кожу. – Нет, неправда – я не притворяюсь… Да, правда – я люблю тебя по законам дзёдзюцу.

Вице-консул отшатнулся.

– Ага! Ты созналась!

– Что же в этом плохого? Разве я беру с тебя деньги или подарки? Разве мне от тебя что-нибудь нужно? Я люблю так, как умею. Люблю, как меня учили. И можешь поверить, что учили меня хорошо. Дзёдзюцу – лучшая из наук любви. Я знаю, потому что изучала и индийскую школу, и китайскую. Про европейскую и говорить нечего – варварство и нелепость. Но даже китайцы с индийцами мало что понимают в любви, они слишком много внимания уделяют плоти…

Она говорила, а её быстрые, лёгкие пальцы делали своё дело – расстёгивали, гладили, иногда впивались в тело околдованного титулярного советника ноготками.

– Снова дзёдзюцу, да? – пролепетал он, уже почти не сопротивляясь. – Как это у вас называется, когда жертва взбунтовалась и нужно снова привести её в покорность? Что-нибудь живописное – «Сливовый дождь», «Тигр на задних лапах»?

О-Юми тихонько рассмеялась.

– Нет, это называется «Огонь огнём». Сильное пламя лучше всего тушить встречным пожаром. Вот увидишь, тебе понравится.

Уж в чем-чем, а в этом Эраст Петрович не сомневался.

Долгое время спустя, уже после того, как оба пожара слились и поглотили друг друга, они лежали на террасе и смотрели на переливчатую поверхность пруда. Беседа то возникала, то снова прерывалась, потому что говорить и молчать было одинаково хорошо.

– Я забыл спросить у Дона одно, – сказал Эраст Петрович, зажигая сигару. – Чем заканчивается курс дзёдзюцу? В Европе – тем, что влюблённые живут долго и счастливо, а умирают в один день. У вас, наверное, не так?

– Не так. – Она приподнялась, опершись на локоть. – Правильно построенная любовь заканчивается не смертью, а утончённым финалом, так чтобы у обоих потом остались красивые воспоминания. Мы не даём чувству умереть, мы срезаем его, как цветок. Это немного больно, но зато потом не остаётся ни обиды, ни горечи. Ты мне так нравишься! Ради тебя я придумаю что-нибудь особенно прекрасное, вот увидишь.

– Сердечно благодарен, но лучше не надо. Куда спешить? – Эраст Петрович потянул её к себе. – Мудрейший Дон рассказывал мне нечто очень интересное о стадии, которая называется «Тетива лука».

– Да, пожалуй, пора… – ответила она прерывающимся от страсти голосом и крепко обхватила его голову ладонями. – Урок первый. Я – тетива, ты – древко, наша любовь – стрела, которой мы должны попасть прямо в середину Луны… Смотри на неё, не на меня. Мы выстрелим, она упадёт и рассыплется на тысячу осколков…

И Фандорин стал смотреть в небо, где безмятежно сияло полнощное светило – не ведало, бедное, какой ему уготован конец.

* * *

В течение всей последующей недели Эраст Петрович существовал словно бы в двух не сообщающихся между собою мирах, солнечном и лунном. Первый был жарок, но вял и полупризрачен, поскольку титулярного советника постоянно клонило в сон. Лишь к вечеру, по мере того как удлинялись, а после и вовсе исчезали тени, Фандорин начинал просыпаться: сперва тело, нетерпеливой ломотой тянувшееся навстречу ночи, затем рассудок. Расслабленности и дрёмы как не бывало, внутри зарождался сладостный, постепенно нарастающий звон, и к тому моменту, когда в небо выкатывалась луна, больной любовью вице-консул был совершенно готов к погружению в ночной, настоящий мир.

В этом мире было прекрасно всё, с самого начала: и шелестящий велосипедный полет по пустынной набережной, и металлический скрежет ключа в замке ворот, и шорох гравия на дорожке, что вела к павильону. Потом наступало мучительное и в то же время самое острое: придёт или нет. Дважды О-Юми так и не появилась, она предупреждала, что такое возможно – не сумеет выскользнуть из дома. Он сидел на террасе, курил сигары, смотрел на воду и вслушивался в тишину. Потом над верхушками деревьев высовывалось солнце, и нужно было отправляться восвояси. Титулярный советник, опустив голову, шёл назад, к воротам, но и в горечи несостоявшегося свидания была своя томительная прелесть – значит, следующая встреча будет вдвое сладостней.

Зато если чуткий слух Фандорина улавливал скрип калитки, а потом лёгкую поступь, мир сразу менялся. Звезды вспыхивали ярче, луна же, наоборот, съёживалась, уже зная, что ей нынче суждено вновь и вновь падать на землю, разлетаясь искристой пылью.

Для того, что происходило в эти ночные часы, слов не было, да и быть не могло, во всяком случае ни в одном из известных Эрасту Петровичу языков. И дело даже не в том, что европейская речь немеет либо сбивается на похабство, когда нужно говорить о слиянии двух тел. Нет, здесь было что-то иное.

Когда они любили друг друга – то жадно и просто, то неспешно и изощрённо, – всем существом Фандорина овладевало пронзительное, непередаваемое словами ощущение, что смерть есть. Он всегда, с раннего детства твёрдо знал, что жизнь тела невозможна без жизни души – этому учила вера, об этом было написано в множестве прекрасных книг. Но теперь, на двадцать третьем году от рождения, под падающей с неба луной, ему вдруг открылось, что верно и обратное: душа без тела тоже жить не станет. Не будет ни воскресения, ни ангелов, ни долгожданной встречи с Богом – будет нечто совсем другое, а, может, и вовсе ничего не будет, потому что души без тела не бывает, как без тьмы не бывает света, как не бывает хлопка одной ладонью. Умрёт тело – умрёт и душа, а смерть абсолютна и окончательна. Он чувствовал это каждой частицей плоти, и делалось очень страшно, но в то же время как-то очень покойно.

Вот как они любили друга, и прибавить к этому нечего.

Жар без холода,

Счастье без горя – хлопок

Одной ладонью.

Гроздья акации

Однажды О-Юми ушла раньше обычного, когда луны уже не было, но до рассвета оставалось ещё далеко. Ничего объяснять не стала – она вообще никогда ничего не объясняла, просто сказала «Мне пора», быстро оделась, на прощание провела пальцем по его щеке и ускользнула в ночь.

Эраст Петрович шёл к воротам по белой дорожке, смутно темнеющей во мраке, – вдоль пруда, потом по лужайке. Когда проходил мимо особняка, привычно взглянул вверх – на террасе ли хозяин. Да, над перилами темнел корпулентный силуэт звездочёта. Дон учтиво приподнял феску, Фандорин столь же вежливо поклонился и пошёл себе дальше. Этот безмолвный обмен приветствиями за последние дни превратился в подобие ритуала. Жовиальный бородач оказался тактичнее, чем можно было ожидать после того, первого разговора. Должно быть, у японцев деликатность в крови, подумал титулярный советник, пребывавший в расслабленно-блаженном состоянии, когда хочется любить весь свет и находить в людях одно лишь хорошее.

Вдруг краем глаза он заметил какую-то странность, некий мимолётный отблеск, которому в безлунном мире взяться было вроде бы неоткуда. Заинтригованный, Фандорин оглянулся на тёмные окна дома и явственно увидел, как в одном из них, меж неплотно сдвинутых штор, по стеклу метнулось пятно света – метнулось и тут же исчезло.

Эраст Петрович остановился. Вороватый луч был очень уж похож на свет потайного фонаря, каким пользуются форточники, домушники и прочая подобная публика. Взломщики есть в России, в Европе, отчего же им не быть и в Японии?

Или это просто кто-то из слуг, не желающий зажигать электричество, дабы не нарушать ночного уединения своего господина?

Прислуга в усадьбе была вышколена до той наивысшей степени, когда её вообще не видно, а всё необходимое делается как бы само собой. Когда Фандорин являлся в заветный павильон, там всегда было прибрано, на низком столике стояли закуски и незажженные свечи, в нише темнела ваза с затейливым, каждый раз по-новому составленным букетом. Возвращаясь на рассвете к воротам, титулярный советник видел, что дорожки тщательно выметены, а трава на английском газоне свежеподстрижена, при том что ни шороха метлы, ни хруста садовых ножниц слышно не было. Лишь один раз он видел одного из прислужников воочию. Выходя, обнаружил, что где-то обронил ключ. Стоял у запертых ворот, шарил по карманам. Собирался идти обратно к павильону, как вдруг из розового тумана бесшумно вынырнула фигура в чёрной куртке и чёрных панталонах, с поклоном протянула ему пропавший ключ и тут же растаяла в дымке – Фандорин даже не успел поблагодарить.

Ну, если слуга, пойду себе дальше, рассудил титулярный советник. А вдруг все-таки вор или, того хуже, убийца? Спасти хозяина от злодейского умысла было бы самой лучшей расплатой за гостеприимство.

Оглянулся по сторонам – разумеется, ни души.

Быстро подошёл к окну, примерился. Стена была облицована плитами рельефного, необработанного гранита. Эраст Петрович упёрся носком в выемку, рукой взялся за выступ подоконника, ловко подтянулся и прижался лицом к стеклу – в том месте, где неплотно сходились занавески.

Сначала не увидел ровным счётом ничего, в комнате было черным-черно. Но полминуты спустя в дальнем углу возник дрожащий круг света и медленно пополз по стене, выхватывая из тьмы то полку с золотыми корешками книг, то раму портрета, то географическую карту. Очевидно, это был рабочий кабинет или библиотека.

Человека, держащего фонарь, Эраст Петрович разглядеть не мог, однако, поскольку было ясно, что ни один слуга не станет вести себя столь подозрительным образом, вице-консул приготовился к более решительным действиям. Осторожно нажал на левую створку окна – заперта. На правую – слегка подалась. Отлично! Возможно, незваный гость проник внутрь именно этим путём, а может быть, окно оставили приоткрытым для проветривания, сейчас это не имело значения. Главное, что ночную птичку можно сцапать.

Лишь бы створка не заскрипела.

Тихонечко, по четверть вершка, Фандорин стал открывать раму, не сводя глаз с бродячего луча.

Тот вдруг замер, нацелившись в одну из полок – по виду совершенно ничем не примечательную. Раздался лёгкий стук, луч больше не дрожал.

Поставил фонарь на пол, догадался титулярный советник.

В круге света появился – точнее, в него вполз кто-то, стоящий на четвереньках. Было видно узкие плечи, блестящие чёрные волосы, белую полоску крахмального воротничка. Европеец?

Титулярный советник подтянулся выше, чтобы поставить на подоконник колено. Ещё чуть-чуть, и щель будет достаточно широка, чтобы в неё пролезть.

Но здесь проклятая створка все-таки скрипнула.

В тот же миг свет погас. Фандорин, уже не осторожничая, толкнул окно и спрыгнул на пол, однако дальше двигаться не мог, ибо не видел ни зги. Выставил вперёд руку с «герсталем», напряжённо вслушался – не подкрадывается ли невидимый противник.

Невидимый-то невидимый, но отнюдь не загадочный. В краткое мгновение перед тем, как погас фонарь, скрюченный обернулся, и Эраст Петрович отчётливо разглядел набриллиантиненный пробор, худое горбоносое личико и даже белый цветок в бутоньерке.

Его сиятельство князь Онокодзи, великосветский шпион, собственной персоной.

Предосторожности, кажется, были излишни. Нападать на титулярного советника японский денди не собирался. Судя по абсолютному беззвучию, царившему в кабинете, князя уже и след простыл. Но это теперь было неважно.

Фандорин спрятал револьвер в кобуру и отправился разыскивать лестницу на второй этаж.

* * *

Выслушав вице-консула, Цурумаки почесал переносицу. Судя по гримасе, сенсационное известие его не столько поразило, сколько озадачило. Он выругался по-японски и стал жаловаться:

– Ох уж эти аристократы… Живёт под моей крышей, занимает целый флигель, плачу ему пенсию пять тысяч в месяц, а всё мало. Да знаю я, знаю, что он секретами и сплетнями приторговывает. Сам иногда пользуюсь, за отдельную плату. Но это уже слишком. Видно, князёк совсем в долгах увяз. Ах! – скорбно вздохнул толстяк. – Не будь моим ондзином его покойный отец, выгнал бы к черту. Это ведь он к моему сейфу подбирается.

Эраст Петрович был поражён такой флегматичностью.

– Меня восхищает, как японцы относятся к долгу благодарности, но, по-моему, всему есть свои г-границы.

– Ничего, – махнул Дон своей вересковой трубкой. – Сейф ему всё равно не открыть. Для этого ключ нужен, а ключик вот он, всегда при мне.

Он достал из-за ворота рубашки цепочку, на которой висела маленькая золотая роза с шипастым стебельком.

– Красивая вещица? Берёшь за бутончик, вставляешь, шипы попадают в бороздки… Вот он, волшебный сезам к моей пещерке Аладдина.

Цурумаки поцеловал ключик и засунул его обратно.

– Не царапают? – спросил Фандорин. – Я про шипы.

– Царапают, ещё как. Но это боль такого свойства, что от неё лишь слаще живётся, – подмигнул миллионщик. – Напоминает о блестящих камушках, о золотых слиточках. Можно и потерпеть.

– Вы держите золото и драгоценности дома? Но зачем? Ведь есть б-банковские хранилища.

Хозяин заулыбался, на круглых щеках появились ямочки.

– Знаю. У меня и собственный банк есть. С отличными бронированными подвалами. Но мы, пауки-кровососы, предпочитаем не выпускать добычу из своей паутины. Всего наилучшего, Фандорин-сан. Спасибо за любопытную информацию.

Титулярный советник откланялся, чувствуя себя несколько уязвлённым: хотел быть спасителем, а вместо этого угодил всего лишь в информаторы. Но вышел наружу, посмотрел в сторону павильона, парившего над чёрной гладью пруда, и ощутил такой острый, такой всеохватный прилив счастья, что ерундовое огорчение немедленно забылось.

Однако «Натянутая тетива» звенела не только блаженством, и не все пущенные ею стрелы устремлялись в звёздное небо. Некая мучительная нотка, некая ядовитая игла отравляла счастье Эраста Петровича. Ночью ему было не до страданий, потому что любовь живёт только тем, что здесь и сейчас, но вдали от О-Юми, в одиночестве, Фандорин думал лишь об одном.

В первое же свидание, целуя О-Юми в прелестно оттопыренное ушко, он вдруг уловил легчайший запах табака – трубочного, английского. Отодвинулся, хотел задать вопрос – и не задал. Зачем? Чтоб она солгала? Чтоб ответила: «Нет-нет, между мной и ним всё кончено»? Или чтоб сказала правду и сделала их дальнейшие встречи невозможными?

Потом мучился от собственного малодушия. Днём приготовил целую речь, собирался сказать, что так больше продолжаться не может, что это глупо, жестоко, противоестественно, наконец, унизительно! Она обязана уйти от Булкокса, раз и навсегда. Раз или два пытался затеять этот разговор, но О-Юми твердила лишь: «Ты не понимаешь. Ни о чем меня не спрашивай. Я не могу говорить тебе правду, а лгать не хочется». Потом пускала в ход руки, губы, и он сдавался, забывал обо всем на свете, чтобы назавтра вновь терзаться обидой и ревностью.

Консул Доронин, несомненно, видел, что с его помощником происходит нечто из ряда вон выходящее, но с расспросами не лез. Бедный Всеволод Витальевич пребывал в уверенности, что Фандорин по ночам ведёт расследование, и держал данное слово: не вмешивался. Из-за этого титулярного советника по временам мучила совесть, но гораздо меньше, чем воспоминание о запахе английского табака.

На шестую ночь (она же вторая, проведённая в павильоне без любимой) страдания вице-консула достигли апогея. Строго-настрого запретив себе думать о причине, по которой О-Юми не смогла нынче прийти, Эраст Петрович призвал на помощь логику: есть трудная задача, нужно найти решение – уж, казалось бы, что может быть проще для приверженца аналитической теории?

И что же? Решение немедленно нашлось, да такое простое, такое очевидное, что Фандорин поразился собственной слепоте.

Еле дождался вечера, явился в павильон раньше обычного, и как только заслышал приближающиеся шаги О-Юми, сразу кинулся ей навстречу.

– Я б-болван! – воскликнул Эраст Петрович, беря её за руки. – Тебе нечего бояться Булкокса. Мы поженимся. Ты станешь женой российского подданного, и этот человек не сможет тебе ничего сделать!

Предложение руки и сердца было встречено неожиданным образом.

О-Юми расхохоталась, будто услышала хоть и не очень умную, но ужасно смешную шутку. Поцеловала титулярного советника в нос.

– Глупости. Мы не можем стать мужем и женой.

– Но п-почему? Из-за того, что я дипломат? Так я подам в отставку! Из-за того, что ты боишься Булкокса? Я вызову его на дуэль и убью! Или, если… если тебе его жалко, просто уедем отсюда!

– Дело не в этом, – терпеливо, словно ребёнку, сказала она. – Совсем не в этом.

– А в чем же?

– Посмотри, какая у тебя левая бровь. Она идёт полукругом, вот так… И сверху, вот здесь, наметилась маленькая морщинка. Её пока не видно, но лет через пять она проступит.

– При чем здесь морщинка? – таял Эраст Петрович от её прикосновений.

– Она говорит о том, что тебя будет любить очень много женщин, а это мне вряд ли понравится… И ещё вот этот чуть опущенный уголок рта, он свидетельствует о том, что в следующий раз ты женишься не раньше шестидесяти.

– Не смейся надо мной, ведь я серьёзно! Мы с тобой поженимся и уедем. Хочешь, уедем в Америку? Или в Новую Зеландию? Локстон был там, он говорит, что это самое красивое место на земле.

– И я серьёзно. – О-Юми взяла его руку, провела по своему виску. – Чувствуешь, где проходит жилка? На сун с четвертью от края глаза. Это значит, что я никогда не выйду замуж. А ещё у меня есть родинка, вот здесь…

Она раздвинула края кимоно, обнажив грудь.

– Да, я знаю. И что она означает, согласно науке нинсо? – спросил Фандорин и, не удержавшись, наклонился поцеловать родинку под ключицей.

– Этого я тебе сказать не могу. Но, пожалуйста, больше не говори со мной ни о женитьбе, ни об Алджи.

В её глазах уже не было улыбки – в них мелькнула строгая и грустная тень.

Эраст Петрович не знал, что задело его больше: «Алджи», твёрдость отказа или нарочитая смехотворность приведённых резонов.

«Она превратила меня в недоумка, в молокососа», пронеслось в голове у Фандорина. Он вспомнил, как давеча Доронин сказал: «Что с вами творится, душа моя? Свежеете и юнеете прямо на глазах. Когда приехали, смотрелись лет на тридцать, а теперь вполне выглядите на свои двадцать два, даже с седыми височками. Японский климат и опасные приключения вам явно на пользу».

Быстро, почти скороговоркой – чтобы не дать себе опомниться – он выпалил:

– Раз так, больше мы встречаться не будем. До тех пор, пока ты с ним не расстанешься.

Сказал – и закусил губу, чтобы немедленно не забрать свои слова обратно.

Она молча смотрела ему в глаза. Поняв, что больше ничего не услышит, опустила голову. Натянула приспущенное кимоно на плечи, медленно вышла.

Фандорин её не остановил, не окликнул, даже не посмотрел вслед.

В себя пришёл от боли в ладонях. Поднёс руки к глазам, непонимающе уставился на капельки крови и не сразу догадался, что это след ногтей.

«Ну вот и всё, – сказал себе титулярный советник. – Лучше так, чем сделаться совершенным ничтожеством. Прощай, сон золотой».

И накаркал: сон действительно его оставил. Вернувшись домой, Эраст Петрович разделся, лёг в постель, но уснуть не смог. Лежал на боку, смотрел в стену. Её сначала было почти не видно – лишь что-то неясно сереющее сквозь мрак; потом, с приближением рассвета, стена стала белеть, на ней проступили смутные разводы; вот они сфокусировались в бутончики роз; ну а затем в окно заглянуло солнце, и нарисованные цветы вспыхнули позолотой.

Нужно было вставать.

* * *

Эраст Петрович решил жить так, как если бы в мире всё было устроено осмысленным и спокойным образом – только этим можно противостоять клубящемуся в душе Хаосу. Сделал всегдашнюю гиревую экзерцицию и дыхательную гимнастику, поучился у Масы сбивать ногой катушку ниток с кроватной стойки, причём довольно чувствительно зашиб ступню.

И физические упражнения, и боль были к месту, способствовали волевой концентрации. Фандорин чувствовал, что он на правильном пути.

Переоделся в полосатое трико, отправился на обычную утреннюю пробежку – до парка, и потом двадцать витков по аллее, вокруг крикетной площадки.

Соседи по Банду, по большей части англосаксы и американцы, успели привыкнуть к причудам русского вице-консула и, завидев ритмично отмахивающую локтями полосатую фигуру, лишь приветственно приподнимали шляпы. Эраст Петрович кивал и бежал себе дальше, сосредоточенно считая выдохи. Сегодня бег давался ему тяжелее обычного, дыхание никак не желало обретать размеренность. Упрямо стиснув зубы, титулярный советник прибавил скорости.

…Восемь, девять, триста двадцать; раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, триста тридцать; раз, два, три, четыре…

На крикетной площадке, несмотря на ранний час, уже играли: команда Атлетического клуба готовилась к состязаниям на Кубок Японии – спортсмэны поочерёдно посылали мяч в виккет и потом стремглав неслись на противоположную сторону.

Обежать поле Фандорину не удалось. На середине первого же круга вице-консула окликнули.

В густых кустах стоял инспектор Асагава – бледный, осунувшийся, с лихорадочно горящими глазами, то есть, собственно, очень похожий на Эраста Петровича.

Тот оглянулся – не смотрит ли кто.

Вроде бы нет. Игроки увлечены тренировкой, а больше в парке никого не было. Титулярный советник нырнул в заросли акации.

– Ну что? – с ходу, безо всяких «здравствуйте» и «как поживаете» накинулся на него инспектор. – Я жду ровно неделю. Больше не могу. Вы знаете, что вчера Сугу назначили интендантом полиции? Прежний снят с должности за то, что не сумел уберечь министра… У меня внутри всё горит. Не могу есть, не могу спать. Вы придумали что-нибудь?

Эрасту Петровичу стало стыдно. Он тоже не мог есть и спать, но совсем по иной причине. Про Асагаву же за минувшие дни ни разу даже не вспомнил.

– Нет, не п-придумал…

Плечи японца понуро опустились, словно он лишился последней надежды.

– Да, конечно… – мрачно произнёс инспектор. – По-вашему, по-европейски, здесь ничего не сделаешь. Ни улик, ни доказательств, ни свидетелей. – Он сделался ещё бледнее, решительно тряхнул головой. – Ну и пусть. Раз по-европейски нельзя, поступлю по-японски.

– Как это – «по-японски»?

– Напишу письмо его величеству государю императору. Изложу все свои подозрения в адрес интенданта Суги. И убью себя, в доказательство своей искренности.

– Себя? Не Сугу? – потрясённо воскликнул Фандорин.

– Убить Сугу значило бы не покарать преступника, а совершить новое преступление. У нас есть древняя, благородная традиция. Хочешь привлечь внимание властей и общества к какому-нибудь злодейству – сделай сэппуку. Лживый человек резать себе живот не станет. – Взгляд Асагавы был воспалён и тосклив. – Но если б вы знали, Фандорин-сан, как ужасно делать сэппуку без секунданта, без человека, который милосердным ударом меча прервёт твои страдания! Увы, мне не к кому обратиться с этой просьбой, мои сослуживцы ни за что не согласятся. Я совсем один… – Он вдруг встрепенулся, схватил вице-консула за руку. – А может быть, вы? Всего один удар! У меня длинная шея, попасть по ней будет нетрудно!

Фандорин отшатнулся.

– Г-господь с вами! Я никогда не держал в руках меча!

– Всего один удар! Я научу вас. Часок поупражняетесь на бамбуковом шесте, и у вас отлично получится! Прошу вас! Вы окажете мне неоценимую услугу!

Заметив выражение лица собеседника, инспектор сбился. С усилием взял себя в руки.

– Ладно, – сказал он глухо. – Извините, что попросил. Это было слабостью. Мне очень стыдно.

Но Эрасту Петровичу было ещё стыдней. В мире столько вещей более важных, чем уязвлённое самолюбие, ревность или несчастная любовь! Например, стремление к правде и справедливости. Нравственная чистота. Самопожертвование во имя справедливости.

– Послушайте, – взволнованно заговорил титулярный советник, стискивая вялую руку японца. – Вы умный, современный, образованный человек. Что за дикость – разрезать себе живот! Что за пережитки средневековья! Право, девятнадцатый век на исходе! К-клянусь вам, мы что-нибудь придумаем!

Но Асагава не слушал его.

– Я не могу так жить. Вам, европейцу, этого не понять. Пускай без секунданта! Мне не будет больно. Наоборот, я высвобожу боль, которая сжигает меня изнутри! Этот негодяй предал великого человека, который ему доверял! Отшвырнул меня носком сапога, как комок грязи! И теперь упивается победой! Я не могу видеть, как торжествует злодейство. Преступник Суга – начальник полиции! Красуется перед зеркалом в новом мундире, обустраивается в своём новом поместье Такарадзака! Он уверен, что весь мир у его ног. Это невыносимо!

Эраст Петрович наморщил лоб. Такарадзака? Где-то он слышал это название.

– Что за п-поместье?

– Шикарная усадьба, близ столицы. Суга выиграл её в карты, несколько дней назад. О, он везуч, его карма крепка!

И тут Фандорину вспомнился разговор, подслушанный в кабинете Булкокса. «Что ж, Онокодзи, это очень по-японски, – сказал тогда англичанин. – Дать выговор, а через неделю наградить повышением». Князь ответил: «Это, дорогой Алджернон, не награда – лишь занятие освободившейся вакансии. Но будет ему и награда, за ловко исполненную работу. Получит в собственность загородную усадьбу Такарадзака. Ах, какие там сливы! Какие пруды!» Так, выходит, речь шла о Суге!

– Что с вами? – спросил инспектор, удивлённо глядя на Фандорина.

Тот медленно произнёс:

– Кажется, я знаю, что нужно делать. У нас с вами нет улик, но, возможно, будет свидетель. Или, по крайней мере, осведомитель. Есть человек, который знает истинную подоплёку убийства.

И Фандорин рассказал о пройдошистом денди, продавце чужих секретов. Асагава жадно слушал, будто приговорённый, которому объявляют о помиловании.

– Онокодзи сказал, что Суга «ловко исполнил работу»? Значит, князю и в самом деле многое известно!

– Уж во всяком случае больше, чем нам с вами. Интереснее всего, кто это вознаградил интенданта столь щедрым образом. Нельзя ли выяснить, кому поместье принадлежало прежде?

– Одному из родственников сверженного сегуна. Но Такарадзака давно выставлена на торги. Её мог купить кто угодно и тут же проиграть в карты. Выясним, это нетрудно.

– А как быть с князем? Глупо надеяться, что он добровольно даст показания.

– Даст, – уверенно заявил инспектор. – Добровольно и чистосердечно. – На щеках японца выступил румянец, голос стал бодрым и энергичным. Трудно было поверить, что всего минуту назад этот человек походил на живого покойника, – Онокодзи изнежен и слаб. А главное подвержен всевозможнейшим порокам, в том числе запретным. До сих пор я его не трогал, полагая, что этот бездельник, в сущности, безобиден. К тому же у него множество высоких покровителей. Но теперь я его возьму.

– За что?

Асагава задумался не более чем на пару секунд.

– Он чуть не каждый день таскается в «Девятый номер». Это самый знаменитый йокогамский бордель, знаете?

Фандорин помотал головой.

– Ах да, вы ведь у нас недавно… Там имеется товар на все вкусы. Например, есть у хозяина так называемый «пансион», для любителей молоденьких девочек. Попадаются тринадцати-, двенадцати-, даже одиннадцатилетние. Это противозаконно, но поскольку в «Девятом номере» работают одни иностранки, мы не вмешиваемся, не наша юрисдикция. Онокодзи – большой любитель «малюток». Я велю хозяину (а он у меня в долгу) дать знать, как только князь уединится с девчонкой. Тут-то его и надо брать. Я сам, к сожалению, не смогу – арест должна произвести муниципальная полиция.

– Значит, снова поработаем с сержантом Локстоном, – кивнул Эраст Петрович. – А скажите, нет ли среди малолетних п-проституток российских подданных? Это оправдало бы моё участие в деле.

– Кажется, есть одна полька, – припомнил Асагава. – Не знаю только, какой у неё паспорт. Скорее всего никакого, ведь она несовершеннолетняя.

– Царство Польское входит в состав Российской империи, а стало быть, несчастная ж-жертва разврата вполне может оказаться моей соотечественницей. Во всяком случае, долг вице-консула это проверить. Ну что, инспектор, передумали резать себе живот?

Титулярный советник улыбнулся, но Асагава был серьёзен.

– Вы правы, – сказал он задумчиво. – Сэппуку – пережиток средневековья.

В спину Фандорину ударило что-то маленькое и жёсткое. Он обернулся – крикетный мяч. Кто-то из спортсмэнов послал его слишком далеко от цели.

Подобрав упругий кожаный шарик, Эраст Петрович размахнулся, зашвырнул его на противоположную сторону площадки. Когда же снова обернулся к кустам, инспектора уже не было – лишь покачивались белые гроздья акации.

Кружит голову,

Сводит с ума белая

Акации гроздь.

Кусочек счастья

– Что ж, стоит попробовать, – сказал Всеволод Витальевич, щуря свои красноватые глаза. – Если вам удастся разоблачить интенданта, это будет мощным ударом по партии войны. А ваше участие в расследовании не только снимет с нас подозрение в причастности к убийству Окубо, но и существенно поднимет российские акции в Японии.

Фандорин застал консула в халате, за утренним чаепитием. Редкие волосы Доронина были обтянуты сеточкой, в открытом вороте рубашки виднелась тощая кадыкастая шея.

Обаяси-сан с поклоном предложила гостю чашку, но Эраст Петрович отказался, соврав, что уже почаевничал. Ни есть, ни пить по-прежнему не хотелось. Зато исчезла апатия, сердце билось сильно и ровно. «Инстинкт охоты не менее древний и могучий, чем инстинкт любви», подумал титулярный советник и обрадовался, что к нему возвращается привычка рационализировать собственные чувства.

– Господину посланнику о вашей новой затее мы сообщать не станем. – Доронин, оттопырив мизинец, поднёс ко рту чашку, но не отпил. – Иначе он поручит дело капитан-лейтенанту Бухарцеву, и тот отличным образом всё провалит.

Эраст Петрович пожал плечами:

– Зачем же тревожить его п-превосходительство по пустякам? Большое дело: вице-консул защищает интересы несовершеннолетней жертвы растления. Речь ведь пока идёт только об этом.

И здесь Всеволод Витальевич произнёс весьма опрометчивую фразу.

– Знаете, что такое настоящий патриотизм? – Поднял палец и изрёк. – Действовать на благо Родины, даже если при этом идёшь против воли начальства.

Титулярный советник обдумал эту рискованную максиму. Кивнул, соглашаясь.

– Спасибо за афоризм, я чувствую, что он мне в жизни ещё не раз п-пригодится. Раз так, я, пожалуй, ничего больше вам рассказывать не стану. Буду действовать, как настоящий патриот, то есть без санкции начальства, по собственному разумению. Если что, сам за всё и отвечу. Пока будем считать, что этого нашего разговора не было.

Доронин вспыхнул, вскочил со стула, сорвал с волос сеточку.

– Что за низкую роль вы мне отводите, милостивый государь! Прибыль, значит, пополам, а в случае убытка не извольте беспокоиться? Я русский дипломат, а не биржевой спекулянт!

Бедная Обаяси, испуганная внезапным криком, замерла, прикрыла рот ладонью.

Эраст Петрович тоже поднялся со стула.

– Вот именно, – сухо сказал он, покоробленный «милостивым государем». – Вы дипломат, консул Российской империи, и должны думать не о вашей роли, а о благе отечества.

* * *

Разговор с Локстоном прошёл гораздо проще, без интеллигентских рефлексий.

– Значит, если покровители желтопузого сиятельства берут нас за задницу, я валю все на вас, – резюмировал американец. – Моё дело сторона: поступил вызов от русского консульства, обязан выполнять. Ноты и протесты, Расти, это по вашему ведомству.

– Именно так.

– Тогда я в игре. – Сержант ухмыльнулся. – Засадить настоящего даймё в кутузку – это по мне. Будет знать, как наших девчонок поганить! А если вам удастся прижучить ублюдка Сугу, с меня ящик настоящего бурбона, по доллар девяносто девять бутылка. Ишь, обезьяна, что придумал – белых людей за нос водить. Я со своими парнями, как идиот, стерёг болото, пока он обтяпывал свои грязные делишки. Такого Уолтер Локстон никому не спустит, и уж особенно паршивому косоглазому туземцу!

Поморщившись на американскую манеру отзываться об иных расах, титулярный советник повторил суть:

– Вы ждёте сигнала. Как только Онокодзи в очередной раз явится в «Девятый номер», хозяин подсунет ему полячку. Асагава немедленно даёт вам знать. Вы спешите в бордель, производите арест на месте з-злодеяния. Потом вызываете русского вице-консула и начальника японской полиции.

* * *

«Очередного раза» ждать пришлось недолго.

В тот же вечер в консульство явился рассыльный, принёс официальную записку от сержанта Локстона: несовершеннолетняя особа женского пола, вероятно, являющаяся российской подданной, стала жертвой растления.

Эраст Петрович немедленно отправился на вызов, для вящей формальности прихватив с собой письмоводителя Сироту.

В кабинете начальника муниципальной полиции российские представители узрели препикантную картину. Перед хищно улыбающимся сержантом сидели двое: князь Онокодзи и щуплая девчонка – размалёванная, но с косичками и бантами. Оба задержанных были в совершенном дезабилье. Очевидно, Локстон сопроводил прелюбодеев в участок именно в том виде, в каком они были застигнуты.

Облачение разъярённого даймё состояло из двух полотенец (одно вокруг чресел, второе наброшено на плечи) и шёлковых носков на ремешках-эластик.

Предполагаемая российская подданная была завёрнута в простыню, впрочем, совсем неплотно, и, в отличие от соучастника, особенного волнения не выказывала – вертела во все стороны смышлёным скуластым личиком, пошмыгивала носом, а при виде пригожего вице-консула закинула ногу на ногу и игриво покачала шлёпанцем. Коленка у жертвы растления была тощая, как лягушачья лапка.

– Кто это? – возопил по-английски Онокодзи. – Я требовал присутствия японских властей! Вы ответите! Мой кузен – министр двора!

– Это представитель потерпевшего государства, – торжественно объявил Локстон. – Вот, господин вице-консул, передаю это несчастное дитя на ваше попечение.

Фандорин брезгливо покосился на растлителя и участливо спросил у девчонки по-русски:

– Как тебя зовут?

Та поиграла размалёванными глазёнками, сунула в рот хвост косички и протянула:

– Баська. Баська Зайончек.

– Сколько тебе лет?

Немножко подумав, несчастное дитя ответило:

– Двадцать.

И, что было уж совершенно лишним, дважды показала две растопыренные пятерни.

– Она говорит, что ей двадцать лет? – немедленно оживился князь. – Она ведь про это сказала, да?

Не обращая на него внимания, Эраст Петрович медленно произнёс:

– Очень жаль. Если бы вы были несовершеннолетняя, ну, малолетняя, Российская империя в моем лице защитила бы вас. И тогда вы могли бы рассчитывать на большую к-компенсацию. Вы знаете, что такое «компенсация»?

Что такое «компенсация», Баська явно знала. Она наморщила лоб, пытливо разглядывая титулярного советника. Дёрнула ногой, сбросив шлёпанец, почесала ступню и заявила, глотая твёрдое "л":

– Я соврала пану. Мне четырнадцать лет. – Ещё немножко подумала. – Скоро будет. А пока тринадцать.

На сей раз показала сначала две пятерни, потом три пальца.

– She is thirteen [27] – перевёл Локстону вице-консул. Князь застонал.

– Дитя моё, я могу защищать ваши интересы лишь в том случае, если вы находитесь в российском подданстве. Итак, вы подданная империи?

– Так, – кивнула Баська и в подтверждение троеперстно перекрестилась – правда, слева направо. – Пан, а компенсация – это сколько?

– She is a Russian subject, we'll take care of her [28], – сказал Эраст Петрович сержанту, а девицу успокоил. – Будешь д-довольна.

Больше в её присутствии нужды не было.

– Почему вы не дали бедняжке одеться? – с укором обратился вице-консул к Локстону. – Крошка совсем замёрзла. Господин Сирота отведёт её на квартиру.

Вообще-то было непохоже, чтобы Баська зябла. Напротив, поглядывая на интересного брюнета, она как бы случайно распахнула простыню, и Фандорин за моргал: грудь у несовершеннолетней Зайончек была развита не по годам. Хотя черт её знает, сколько ей было лет на самом деле.

Итак, пострадавшую увёл Сирота, Эраст Петрович остался присутствовать при составлении протокола. А вскоре явился и японский представитель, начальник туземной полиции инспектор Асагава.

Князь кинулся ему навстречу, размахивая руками, затараторил было что-то по-японски.

– Молчать! – рявкнул Локстон. – Я требую, чтобы все переговоры велись на языке, понятном потерпевшей стороне.

Потерпевшая сторона, то есть Фандорин, мрачно кивнула.

– Человек, именующий себя князем Онокодзи, предложил выхлопотать мне повышение, если я замну это дело, – невозмутимо сообщил Асагава.

Арестованный затравленно посмотрел на всех троих, и его глазки блеснули – кажется, он начинал догадываться, что угодил в участок неслучайно. Но вывод при этом сделал ошибочный.

– Ну хорошо, хорошо, – хмыкнул он, поднимая руки в знак капитуляции. – Я вижу, что попался. Ловко вы всё подстроили. Но вас, джентльмены, ждёт разочарование. Вы думали, что раз я князь, то у меня денег полные карманы? Увы. Я гол, как храмовая черепаха. Сильно вы на мне не разживётесь. Я скажу вам, чем всё закончится. Просижу ночь в вашей каталажке, а завтра приедет кто-нибудь из министерства и заберёт меня. Останетесь ни с чем.

– А позор? – сказал Асагава. – Вы, отпрыск древнего прославленного рода, замешаны в грязном скандальчике. Покровители вас, возможно, и вызволят, но потом разорвут все отношения. Свет отвернётся от вас, как от зачумлённого. Больше никакой протекции, никаких подачек от родственников.

Онокодзи прищурился. Кажется, этот человечек был отнюдь не глуп.

– Чего вы от меня хотите? Я же вижу – вы к чему-то клоните. Говорите прямо. Если цена честная, мы сговоримся.

Асагава и Фандорин переглянулись.

– Суга, – тихо сказал инспектор. – Нам нужен Суга. Расскажите всё, что знаете о его роли в убийстве министра Окубо, и мы вас отпустим.

Лицо князя так стремительно побледнело, словно кто-то мазнул по лбу и щекам кистью, обмакнутой в свинцовые белила.

– Я ничего про это не знаю… – пролепетал он.

– Неделю назад вы рассказывали Алджернону Булкоксу о том, какая награда ожидает Сугу за ловко исполненную работу, – вступил в игру Фандорин. – Не отпирайтесь, это бесполезно.

Князь в ужасе уставился на вице-консула – видимо, не ожидал атаки с этой стороны.

– Откуда вы…? В комнате мы были вдвоём! – Онокодзи растерянно захлопал ресницами.

Эраст Петрович был уверен, что тщедушный прожигатель жизни сейчас дрогнет. Но вздрогнуть пришлось самому титулярному советнику.

– А! – воскликнул арестованный. – Это его содержанка, да? Она шпионит на русских? Ну конечно! Слуг в доме не было, только она!

– Какая содержанка? О ком это вы? – поспешно (пожалуй, слишком поспешно) переспросил Фандорин. Сердце сжалось. Не хватало ещё навлечь на О-Юми беду! – Не нужно б-болтать у раскрытого окна, где вас могут подслушать чужие уши.

Трудно было понять, удалось ли ему этой репликой сбить Онокодзи с опасного подозрения. Но откровенничать князь не пожелал.

– Ничего говорить не буду, – угрюмо буркнул он. – Позор позором, но жизнь дороже… Ваш агент напутал. Ничего такого про интенданта Сугу я не знаю.

И дальше стоял на своём. Угрозы скандала на него не действовали. Онокодзи лишь твердил, что требует немедленно известить токийскую полицию об аресте представителя высшей знати, двоюродного племянника четырех генералов, кузена двух министров, соученика двух императорских высочеств и прочая, и прочая.

– Япония не допустит, чтобы князя Онокодзи держали в иностранной кутузке, – заявил он напоследок.

«Он прав?» – взглядом спросил Фандорин у инспектора. Тот кивнул.

«Что же делать?»

– Скажите, сержант, у вас, наверное, очень много дел по переписке, отчётности, всякой документации? – спросил Асагава.

– Да нет, не очень, – удивился Локстон.

– Ну как же, – с нажимом произнёс инспектор. – Вы отвечаете за целый Сеттльмент. Тут живут граждане пятнадцати государств, в порту столько кораблей, а у вас всего две руки.

– Это да, – признал сержант, пытаясь понять, куда клонит японец.

– Я знаю, что по закону вы обязаны сообщить нам об аресте японского подданного в течение двадцати четырех часов, но вы ведь можете и не уложиться в этот срок.

– Могу. Дня два-три понадобится. А то и четыре, – стал подыгрывать американец.

– Стало быть, денька через четыре я получу от вас официальное извещение. У меня тоже очень много дел. Нехватка штатов, еле справляюсь. Пока доложу в департамент, может миновать ещё дня три…

Онокодзи прислушивался к этому разговору со всё нарастающим беспокойством.

– Послушайте, инспектор! – вскричал он. – Но вы и так уже здесь! Вы знаете, что я арестован иностранцами!

– Мало ли что я знаю. Я должен быть извещён об этом официально, согласно предписанной процедуре, – наставительно поднял палец Асагава.

Титулярный советник решительно не понимал, что означает этот странный манёвр, но отметил, что лицо арестанта странно задёргалось.

– Эй, дежурный! – крикнул сержант. – Этого в камеру. Да пошлите в бордель за его одеждой.

– Что нам даст эта проволочка? – вполголоса спросил Фандорин, когда князя увели.

Асагава ничего не ответил, только улыбнулся.

* * *

Снова была ночь. Снова Эраст Петрович не спал. Он не мучился бессонницей, сон словно бы перестал существовать, в нем отпала потребность. А может, всё дело было в том, что титулярный советник не просто лежал в постели – он прислушивался. Дверь в коридор оставил открытой, и несколько раз почудилось, будто крыльцо скрипит под лёгкими шагами, будто кто-то стоит там, в темноте, и не решается постучать. Однажды, не выдержав, Фандорин поднялся, быстро прошёл в прихожую и рывком распахнул дверь. Разумеется, на крыльце никого не было.

Когда стук, наконец, раздался, он был отрывистым и громким. О-Юми так постучаться не могла, поэтому сердце Эраста Петровича не дрогнуло. Он спустил ноги с кровати, принялся натягивать сапоги, а Маса уже вёл по коридору ночного гостя.

То был констебль муниципальной полиции. Сержант просил господина вице-консула срочно прибыть в участок.

Фандорин быстро шёл по тёмному Банду, постукивая тростью. Сзади, зевая, плёлся Маса. Препираться с ним было бессмысленно.

В полицию слуга входить не стал, уселся на ступеньке, свесил стриженную ёжиком голову, задремал.

– У япошки судороги, – сказал вице-консулу Локстон. – Орёт, бьётся головой о стенку. Падучая, что ли? Я от греха велел связать. Послал за вами, за Асагавой и за доктором Твигсом. Док уже здесь, инспектора пока нет.

Вскоре явился и Асагава. Выслушав сержанта, нисколько не удивился.

– Так скоро? – сказал он и больше ничего объяснять не стал. Странное спокойствие инспектора, да и весь его «манёвр» объяснились, когда в комнату вошёл доктор Твигс.

– Добрый вечер, джентльмены, – приветствовал он титулярного советника и инспектора. – Это не эпилепсия. Обычная абстинентная конвульсия. Этот человек заядлый морфинист. У него все вены на руках исколоты. Тут, конечно, ещё и следствие истеричности, слабость характера, но вообще-то на такой стадии человек не может обходиться без очередной дозы более двенадцати часов.

– Я же говорил вам, Фандорин-сан, что князь подвержен всем существующим порокам, – заметил Асагава. – Теперь он у нас запоёт по-другому. Идёмте.

Камера представляла собой закуток в коридоре, отгороженный толстой железной решёткой.

На деревянных нарах сидел связанный по рукам и ногам Онокодзи, трясся в ознобе, клацал зубами.

– Доктор, сделайте мне укол! – закричал он. – Я умираю! Мне совсем плохо!

Твигс вопросительно поглядел на остальных.

Локстон невозмутимо жевал сигару, Асагава разглядывал страдальца с довольным видом. Лишь вице-консулу было явно не по себе.

– Ничего, – сказал сержант. – Через недельку выйдете на свободу, тогда и уколетесь.

Князь взвыл, согнулся пополам.

– Это пытка, – вполголоса произнёс Фандорин. – Вы как хотите, господа, но я такими методами добиваться показаний не желаю.

Инспектор пожал плечами:

– Разве мы его пытаем? Он сам себя пытает. Не знаю, как у вас, иностранцев, но у нас в японских тюрьмах заключённым наркотиков не дают. Может быть, в муниципальной полиции другие правила? Вы держите морфий для облегчения страданий арестованных морфинистов?

– Ещё чего. – Локстон восхищённо покачал головой. – Ну вы, Гоу, и молодчага. Есть чему поучиться.

На сей раз Гоэмон Асагава не стал протестовать против американской фамильярности, лишь польщенно улыбнулся.

– Это настоящее открытие! – продолжил сержант, приходя во всё больший восторг. – Это ж какие перспективы открываются перед полицией! Как быть, если преступник запирается, не желает выдавать сообщников? Раньше его подвешивали на дыбу, жгли раскалёнными щипцами и всё такое. Во-первых, это нецивилизованно. Во-вторых, есть такие крепкие орешки, которых никакой пыткой не возьмёшь. А тут – пожалуйста. Культурно, по-научному! Приучить такого упрямца к морфию, а после – бац, и больше не давать. Всё расскажет, как миленький! Послушайте, Гоу, я напишу об этом статью в «Полицейскую газету». Конечно, и вас упомяну. Только идея все-таки моя. У вас это вышло случайно, а метод изобрёл я. Вы, дружище, ведь не станете это оспаривать? – забеспокоился Локстон.

– Не стану, Уолтер, не стану. Можете обо мне вовсе не упоминать. – Инспектор подошёл к решётке, посмотрел на всхлипывающего князя. – Скажите, доктор, у вас в саквояже найдётся ампула морфия и шприц?

– Конечно.

Онокодзи распрямился, с мольбой глядя на Асагаву.

– Что, ваше сиятельство, поговорим? – задушевно сказал ему инспектор.

Арестованный кивнул, облизнув сухие лиловые губы.

Эраст Петрович хмурился, но молчал – главным сейчас был японский инспектор.

– Спасибо, доктор, – сказал Асагава. – Заправьте шприц и дайте мне. Можете идти спать.

Твигсу явно не хотелось уходить. С любопытством разглядывая связанного, он медленно рылся в своём чемоданчике, не спеша вскрывал ампулу, долго рассматривал шприц.

Посвящать врача в тайны закулисной политики никто не собирался, это произошло само собой.

– Ну скорее же, скорее! – закричал князь. – Ради Бога! Что вы возитесь? Один маленький укольчик, и я расскажу про Сугу всё, что знаю!

Твигс тут же навострил уши.

– Про кого? Про Сугу? Про интенданта полиции? А что он сделал?

Делать нечего – пришлось объяснить. Так и вышло, что группа, расследовавшая дело о странной смерти капитана Благолепова, вновь оказалась в прежнем составе. Только статус у неё теперь был иной: уже не официальные дознатели, а, пожалуй что, заговорщики.

* * *

После того как арестанта развязали и укололи, он почти сразу же порозовел, заулыбался, сделался развязным и говорливым. Болтал много, но существенного рассказал мало.

По словам Онокодзи, новоиспечённый интендант полиции принял участие в заговоре против великого реформатора, потому что затаил обиду – оскорбился, что его подчинили никчёмному аристократишке с большими связями. Суга, будучи человеком умным и хитрым, выстроил интригу так, чтобы одновременно достичь двух целей: отомстить министру, не сумевшему оценить его по достоинству, и свалить ответственность на своего непосредственного начальника, дабы занять его место. Всё это Суге отлично удалось. В обществе, конечно, болтают всякое, но мёртвый лев перестаёт быть царём зверей и превращается в обычную дохлятину, поэтому покойный Окубо теперь никого не интересует. В высших сферах дуют новые ветра, любимцы убитого министра уступают место ставленникам противоположной партии.

– Участие Суги в заговоре – это слух или д-достоверный факт? – спросил Фандорин, разочарованный этой легкомысленной трескотнёй.

Князь пожал плечами.

– Доказательств, разумеется, нет, но мои сведения обычно верны, иначе я давно бы умер с голода. Скупердяй Цурумаки, всем обязанный нашему семейству, выплачивает мне такое жалкое пособие, что его едва хватает на приличные рубашки.

Пять тысяч иен в месяц, вспомнил Фандорин. Двадцать вице-консульских окладов.

– А кто руководил з-заговором? От кого Суга получил в награду усадьбу Такарадзака?

– Сацумские самураи создали целую организацию, члены которой поклялись истребить «предателя» Окубо. Эти люди приготовились к долгой охоте, собрали большие деньги. Хватило бы на дюжину поместий.

Дальнейшие расспросы ничего не дали. Онокодзи повторял одно и то же, то и дело отвлекался на великосветские сплетни и вконец заморочил допрашивающим голову.

В конце концов, поняв, что больше ничего полезного не выяснят, они отошли в сторону и попытались выработать план дальнейших действий.

– Кроме уверенности в том, что Суга виновен, и кое-каких деталей, не подтверждённых доказательствами, у нас ничего нет, – кисло сказал Эраст Петрович, уже не сомневаясь, что заварил всю эту кашу напрасно. Хитроумная и сомнительная с нравственной точки зрения операция мало что дала.

Асагава тоже был мрачен, но решимости не утратил:

– И все же отступаться нельзя. Суга должен понести расплату за своё злодейство.

– А что если так? – предложил Локстон. – Интендант получает анонимное письмо, в котором сказано: «Ты думаешь, что ты ловкач и всех надул, но ты, парень, наследил. У меня на тебя кое-что есть. На Окубо мне наплевать, туда ему и дорога, но мне позарез нужны деньги. Приходи туда-то во столько-то, и произведём обмен: я тебе отдам улику, ты мне – скажем, десять тысяч». А для достоверности изложить в письме кое-какие подробности про его делишки: и про украденные реляции, и про кляп, и про усадьбу. Суга в любом случае переполошится, захочет посмотреть, что за шантажист, да чем располагает. Если не пришлёт к назначенному месту отряд полиции, а явится сам, уже одним этим выдаст себя со всеми потрохами. Ну как план? – Сержант горделиво посмотрел на товарищей. – Недурён?

Титулярный советник его расстроил.

– Дурён. Никуда не годится. Суга, конечно же, не придёт. Он не дурак.

Локстон не сдавался:

– Пришлёт полицейских? Вряд ли. Не захочет рисковать. Вдруг у шантажиста в самом деле улики?

– И п-полицейских не будет. Явятся очередные сацумцы и изрубят нас с вами в мелкую лапшу.

– М-да, это очень вероятно, – признал доктор.

Инспектор же ничего не сказал, лишь ещё больше нахмурился.

Совещающиеся умолкли.

– Эй! О чем вы там шепчетесь? – крикнул Онокодзи, подходя к решётке. – Не знаете, как прижать Сугу? Я скажу вам! А вы за это выпустите меня на свободу. Идёт?

Все четверо разом обернулись к арестанту. Не сговариваясь, двинулись к решётке.

Князь протянул меж прутьев ладонь.

– Одну ампулку про запас. И шприц. В качестве аванса.

– Дайте, – велел Асагава доктору. – Если скажет чушь, отберём назад.

Наслаждаясь минутой, человек большого света немного потомил публику. Смахнул с несколько помятого сюртука пылинку, поправил манжету. Ампулу аккуратно положил в жилетный карман, предварительно поцеловав и прошептав: «О, мой кусочек счастья!». Победно улыбнулся.

– Ах, как мало меня ценят! – воскликнул он. – И как дёшево платят! А чуть что, сразу ко мне: «Расскажите, разузнайте, выведайте». Онокодзи знает всё и обо всех. Помяните моё слово, джентльмены. В грядущем столетии, до которого я вряд ли доживу по причине хрупкости организма, самым дорогим товаром станет осведомлённость. Дороже золота, бриллиантов и даже морфия!

– Хватит болтать! – рявкнул сержант. – Отберу!

– Вот как разговаривают красноволосые с отпрыском древней японской фамилии, – пожаловался князь Асагаве, но, когда тот угрожающе схватил его за лацкан, перестал валять дурака. – Господин Суга – большой педант. Настоящий поэт бюрократического искусства. В этом и заключается секрет его могущества. За годы службы в полицейском ведомстве он собрал секретный архив из сотен папочек.

– Никогда об этом не слышал, – качнул головой инспектор.

– Естественно. Я тоже. До тех пор, пока в один прекрасный день Суга меня не вызвал к себе в кабинет и кое-что не показал. Ах, я человек с фантазией, живу, как бабочка. Меня нетрудно схватить грубыми пальцами за крылышки. Вы, господа, не первые, кому это удалось… – Князь горестно вздохнул. – Тогда-то, в ходе очень неприятного для меня разговора, Суга и похвастался, что у него есть того же рода отмычки ко многим влиятельнейшим особам. О, господин интендант отлично понимает, сколь великое будущее уготовано осведомлённости!

– Чего он от вас хотел? – спросил Фандорин.

– Того же, чего и все. Сведений об одном человеке. И получил. Видите ли, содержание моей папочки таково, что я не осмелился упорствовать.

Сержант хмыкнул:

– Малолетние девочки?

– Ах, если бы… Это вам знать ни к чему. Для вас важно, что я дал Суге, чего он хотел, но не пожелал и впредь быть марионеткой в его руках. Обратился за помощью к мастерам тайных дел – разумеется, не сам, через посредника.

– К мастерам тайных дел? – воскликнул Твигс. – Уж не про синоби ли вы говорите?

Доктор и вице-консул переглянулись. Неужто?

– Именно к ним, – как ни в чем не бывало ответил Онокодзи и зевнул, изящно прикрыв рот наманикюренной ручкой. – К милым, добрым ниндзя.

– З-значит… Значит, они существуют?!

Перед глазами Эраста Петровича, сменяя друг друга, возникли сначала разинутая пасть змеи, потом багровая маска человека без лица. Вице-консул передёрнулся.

Врач недоверчиво покачал головой:

– Если бы ниндзя сохранились, об этом было бы известно.

– Кому надо, знают, – пожал плечами князь. – Люди, занимающиеся этим ремеслом, рекламу в газетах не печатают. Наш род уже триста лет пользуется услугами клана Момоти.

– Тех самых?! Потомков великого Момоти Тамбы, который застрелил из лука волшебницу, прикинувшуюся луной?!! – Голос доктора затрепетал.

– Угу. Тех самых.

– Стало быть, в 1581 году на горе Хидзияма самураи перебили не всех? Кто-то спасся?

– На какой горе? – Онокодзи был явно не силён в истории отечества. – Понятия не имею. Знаю лишь, что мастера из клана Момоти обслуживают весьма узкую клиентуру и берут за работу очень дорого. Зато своё дело знают. Мой посредник, старший самурай покойного батюшки, связался с ними, дал заказ. Синоби разузнали, где Суга прячет свой тайник. Если вас интересует заговор против Окубо, можно не сомневаться, что именно там хранятся все нужные вам сведения. Суга не уничтожает документов, они – его инвестиция в будущее.

– Не сомневаюсь, что мои пропавшие донесения тоже там! – быстро сказал Асагава, обращаясь к Фандорину.

Но того сейчас больше занимали мастера тайных дел.

– А как связываются с ниндзя? – спросил титулярный советник.

– При нашем дворе этим ведал старший самурай. Самое доверенное лицо при князе. Представители одного и того же семейства, они служат нам почти четыреста лет. То есть служили… – вздохнул Онокодзи. – Теперь не стало ни княжеств, ни преданных вассалов. Но наш, душа-человек, по старой памяти выполнил мою просьбу. Даже заплатил Момоти аванс из собственных средств. Золотой старик! Для этого ему пришлось заложить родовое поместье. Синоби хорошо поработали и, как я уже сказал, нашли тайник. Но не полезли в него, потребовали ещё денег – таковы были условия договора. Я же как назло в ту пору сидел на мели и не смог внести платёж. Ниндзя к таким вещам относятся болезненно. Если заказчик нарушил условия, ему конец. Убьют, причём каким-нибудь кошмарным способом. О, это ужасные, просто ужасные люди!

– Но вы-то, приятель, вроде живы, – заметил Локстон.

Князь удивился:

– А при чем здесь я? Заказчиком для них был наш вассал. Ему и пришлось держать ответ. Вдруг, ни с того ни с сего, старик заболел странной болезнью. У него распух и вывалился язык, потом почернела кожа, вытекли глаза. Бедняжка кричал криком двое суток, а затем умер. Знаете, ниндзя – виртуозы по части приготовления всяких необычных снадобий, как исцеляющих, так и умертвляющих. Про синоби рассказывают, что они…

– Черт с ними, с синоби! – перебил сержант к неудовольствию Эраста Петровича. – Где тайник? Самурай вам успел рассказать?

– Да. Тайник у Сути всегда под рукой. В прошлом году построили новое здание полицейского управления, в квартале Яэсу. Суга, в ту пору вице-интендант, лично руководил строительством и, втайне от всех, пристроил к своему служебному кабинету секретную комнату. Работами руководил американский архитектор. Он потом утонул. Помните эту печальную историю? О ней писали во всех газетах. В благодарность за хорошо выполненный заказ полицейское управление устроило для архитектора и лучших рабочих прогулку на пароходе, а пароход возьми и перевернись… Среди лучших рабочих были трое, которые строили тайник.

– Какое злодейство! – ахнул инспектор. – Теперь я понимаю, почему, сделавшись начальником управления, Суга остался в прежнем кабинете. А у нас все восхищаются его скромностью!

– Как попасть в тайник? – спросил Фандорин.

– Точно не знаю. Там какой-то хитрый рычаг – это всё, что сообщили синоби моему старичку. Больше, джентльмены, я ничего не знаю, но согласитесь, что мои сведения имеют для вас чрезвычайную ценность. По-моему, вы должны меня немедленно выпустить.

Асагава и Фандорин обменялись взглядами. Поняли друг друга без слов.

– Вернёмся – посмотрим, – сказал инспектор. – Но свой кусочек счастья вы заработали.

Нет, не отщипнуть,

Сколько ты ни старайся,

От счастья кусок.

2.18

«На дело» (так, уголовным манером, назвал про себя Фандорин операцию) отправились вдвоём. Доктор, будучи отцом семейства и добропорядочным членом общества, не выразил желания участвовать в рискованном предприятии. Локстон хоть желание и выразил, но был отвергнут. Начисто утративший японскую вежливость Асагава заявил, что от американца за милю несёт сигарным табаком и пивом, от японцев так не пахнет. Да и белобрысая голова будет слишком выделяться в темноте. Другое дело русский вице-консул, у того волосы нормального человеческого цвета. Наедине с Эрастом Петровичем инспектор высказался о сержанте ещё нелицеприятней: «В этом деле нужны мозги, а наш американский бизон умеет только переть напролом».

День прошёл в приготовлениях. Асагава съездил в полицейское управление, якобы по казённой надобности, а на самом деле с очень простой целью: подпилил язычок задвижки на форточке в уборной. Титулярный советник приготовил наряд для ночного приключения – купил маскарадную маску и обтягивающий чёрный костюм для фехтования, замазал гуталином гимнастические туфли на каучуковой подошве.

Попробовал выспаться. Не вышло.

Когда начало темнеть, отправил Масу, чтоб не увязался следом, в «Гранд-отель» за вечерней газетой, сам же поспешил к последнему поезду.

Ехали с инспектором в одном вагоне, но сели в разных концах и друг на друга не смотрели.

Глядя в окно на проплывающие во тьме огоньки, Фандорин сам на себя удивлялся. Зачем он ввязался в эту авантюру? Чего ради ставит на карту и собственную честь, и честь своей страны? Страшно представить, каковы будут последствия, если его, российского дипломата, схватят ночью в кабинете начальника полиции. Во имя чего идти на такой риск? Чтобы разоблачить туземного чиновника, который коварно погубил другого туземного чиновника? Да черт с ними со всеми!

Этого требуют интересы России, не слишком уверенно попробовал убедить себя Фандорин. Свалив Сугу, я нанесу удар по партии, враждебной интересам отечества.

Не убедил. Ведь сам всегда говорил, что никакие интересы отечества (и уж во всяком случае, географо-политические) не могут быть важнее личной чести и достоинства. Хороша честь – одевшись трубочистом, шарить по чужим тайникам.

Тогда попробовал по-другому, по-асагавски. Существует Справедливость, Правда, защищать которую – обязанность всякого благородного человека. Нельзя позволять, чтобы рядом безнаказанно совершалась подлость. Попустительствуя ей или умывая руки, сам становишься соучастником, наносишь оскорбление собственной душе и Богу.

Но и высоконравственные резоны при всей своей величавости не очень-то тронули титулярного советника. Дело было не в защите Справедливости. В конце концов, плетя свою интригу, Суга мог руководствоваться собственными представлениями о Правде, отличными от фандоринских. И уж во всяком случае, не следовало себя обманывать – в ночную эскападу Эраст Петрович пустился не ради слов, что пишутся с большой буквы.

Он ещё немного порылся в себе и нащупал-таки истинную причину. Она Фандорину не понравилась, ибо была проста, неромантична и даже унизительна.

«Ещё одну бессонную ночь в ожидании женщины, которая никогда больше не придёт, я не вынес бы, – честно сказал себе титулярный советник. – Что угодно, любое безрассудство, только не это».

А когда паровоз, загудев, подъезжал к конечной станции, вокзалу Нихомбаси, вице-консул вдруг подумал: «Я отравлен. Мой мозг и моё сердце поражены медленно действующим ядом. Это единственное объяснение».

Подумал так и отчего-то сразу успокоился, будто теперь всё встало на свои места.

* * *

Пока на улице встречались прохожие, Эраст Петрович держался от напарника на отдалении. Шёл с видом праздного туриста, небрежно помахивая портфелем, в котором лежал шпионский наряд.

Но вскоре потянулись казённые кварталы, где людей почти не было, ибо присутственное время давно закончилось. Титулярный советник сократил дистанцию, шагая за инспектором почти в затылок. Время от времени Асагава вполголоса давал пояснения:

– Видите за мостом белое здание? Это Токийский городской суд. От него до управления рукой подать.

Фандорин увидел белый трехэтажный дворец довольно легкомысленной для юридического ведомства европейско-мавританской архитектуры. За ним виднелся высокий деревянный забор.

– Вон там?

– Да. Раньше на этом месте располагалась усадьба князей Мацудайра. До ворот мы не пойдём, там часовой.

Влево уходил узкий переулок. Асагава оглянулся, махнул рукой, и сообщники нырнули в тёмный щелеобразный проход.

Быстро переоделись. Инспектор тоже надел что-то чёрное, облегающее, голову повязал платком, низ лица замотал тряпкой.

– Именно так одеваются синоби, – шепнул он, нервно хихикнув. – Ну, вперёд!

На территорию управления проникли совсем просто: Асагава сложил руки ковшом, Фандорин упёрся в них ногой и вмиг оказался наверху; потом помог вскарабкаться инспектору. Очевидно, у полицейских не хватало воображения представить, что каким-нибудь злоумышленникам взбредёт в голову добровольно пробираться в святая святых правопорядка. Во всяком случае, никаких дозорных во дворе не было – лишь справа, у главного входа, прохаживалась фигура в мундире и кепи.

Асагава двигался быстро, уверенно. Пригнувшись, перебежал к приземистому корпусу, выстроенному в псевдояпонском стиле. Потом вдоль белой стены, мимо длинной череды слепых окон. У самого дальнего, углового, инспектор остановился.

– Кажется, это… Помогите-ка.

Обхватил Фандорина за шею. Одной ногой ступил на полусогнутое колено вице-консула, другой на плечо, ухватился за раму, чем-то там скрипнул, щёлкнул – и форточка отворилась. Асагава подтянулся, весь будто всосался в тёмный прямоугольник, так что снаружи осталась лишь нижняя часть тела. Потом и она исчезла в форточке, а ещё через пару секунд окно бесшумно распахнулось.

Прежде чем проникнуть в здание, Эраст Петрович для порядка отметил время: семнадцать минут двенадцатого.

Устройство японской уборной показалось ему странным: ряд низеньких кабинок, которые могли прикрыть сидящего человека разве что до плеч.

В одной из деревянных ячеечек Фандорин и обнаружил Асагаву.

– Советую облегчиться, – сказала самым непринуждённым тоном чёрная голова с белой полосой вдоль глаз, – Перед рискованным делом это полезно. Чтоб хара не трепетала.

Эраст Петрович вежливо поблагодарил, но отказался. Хара у него нисколько не трепетала, просто одолевало тоскливое предчувствие, что добром эта история не кончится. В голову, как в ту достопамятную ночь, лезла чушь про заголовки в завтрашних газетах:

«РУССКИЙ ДИПЛОМАТ – ШПИОН», «НОТА ЯПОНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ» и даже «РАЗРЫВ ДИПЛОМАТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ЯПОНИЕЙ И РОССИЕЙ».

– Ну, скоро вы? – нетерпеливо сказал вице-консул. – Двадцать три минуты д-двенадцатого. Ночи сейчас коротки.

Из уборной крались длинным тёмным коридором, Асагава в прикрученных верёвками соломенных сандалиях, Фандорин на своих каучуковых подмётках. Полицейское управление мирно почивало. Вот что значит низкий уровень преступности, не без зависти подумал титулярный советник. По дороге лишь раз встретился кабинет, в котором горел свет и, кажется, шла какая-то ночная работа, да однажды из-за угла со свечой в руке вышел дежурный офицер. Позевывая, прошёл мимо, не заметив два чёрных силуэта, вжавшихся в стену.

– Пришли, – шепнул Асагава, остановившись перед высокими двойными дверями.

Он сунул в скважину какую-то железку (обыкновенная отмычка, определил Эраст Петрович), повернул, и соучастники оказались в просторной комнате: ряд стульев вдоль стен, стол секретаря, в дальнем конце ещё одна дверь. Ясно – приёмная. Консул Доронин рассказывал, что в Японии шесть лет назад произошла великая бюрократическая реформа: на чиновников вместо кимоно надели мундиры и заставили их сидеть не на полу, а на стульях. Чиновничество поначалу чуть не взбунтовалось, но понемногу привыкло. А жаль. То-то, наверное, было живописно. Приходишь в казённое место, а там столоначальники, писари, письмоводители – все сплошь в халатах и ноги сложены калачиком. Фандорин вздохнул, посетовав на то, что разнообразие жизнеустройства в мире постепенно вытесняется единым европейским порядком. Через сто лет всё везде будет одинаковое, не поймёшь, в России ты или в Сиаме. Скучно.

Комната, расположенная за приёмной, тоже ничего примечательного собой не представляла – обычный кабинет значительного лица. Один стол широкий и короткий, перед ним другой – узкий и длинный. В стороне два кресла, для неофициальной беседы с важным посетителем. Книжные полки со сводами законов. На самом видном месте фотографический портрет императора. Единственная необычность, с японской точки зрения, – распятие, висевшее рядом с изображением земного владыки. Ах да, ведь Суга христианин, у него и на шее крестик висит.

Ничего себе последователь Христа, покачал головой Эраст Петрович, но тут же устыдился. Можно подумать, наши боголюбцы не предают и не убивают.

Асагава поплотнее прикрыл шторы, зажёг масляный фонарь и подошёл к титулярному советнику. Он выглядел взволнованным, даже торжественным.

– Не знаю, найдём ли мы тайник и вообще, чем всё это кончится, поэтому скажу сейчас то, что обязан сказать. Я должен был прийти сюда один. Ведь это наше, японское дело. Моё дело. Но я очень признателен вам, Фандорин-сан, что вы вызвались составить мне компанию. Я верю в вашу догадливость больше, чем в свою. Без вас мне вряд ли удалось бы отыскать рычаг, а вы хитрый. Почти такой же хитрый, как интендант Суга.

Эраст Петрович церемонно поклонился, но инспектор не понял иронии – тоже ответил поклоном, только более глубоким.

– Не думайте, что я не понимаю, насколько ваша жертва выше моей. Если мы попадёмся, мне-то что, я всего лишь лишу себя жизни и покрою позором род Асагава, честно служивший закону два с половиной века. Вы же опозорите свою страну и своего государя. Вы очень храбрый человек, Фандорин-сан.

Снова обменялись поклонами, теперь уже безо всякой шутливости со стороны вице-консула, и приступили к поискам. Время было одиннадцать тридцать семь.

Сначала простукали две боковые стены, потом поделили кабинет на правую и левую части. В отличие от энергичного инспектора, шустро обстучавшего на своей половине плинтусы и половицы, перебравшего все предметы на письменном столе и занявшегося книгами, Эраст Петрович почти ни к чему не прикасался. Неспешно прохаживался, светя себе американским электрическим фонариком. Отличная штуковина, самоновейшей конструкции. Луч давала яркий, густой. Когда свет начинал слабеть – с интервалом в полторы минуты, полагалось подкачать пальцами пружину, и фонарик немедленно оживал.

Немного постоял перед портретом. Его величество микадо был изображён в военном мундире, с эполетами и саблей. Юное жидкоусое лицо показалось Фандорину отмеченным печатью вырождения (что было неудивительно, учитывая двадцать пять веков генеалогии), но взгляд у императора Муцухито был пытливый, внимательный. Терпелив, осторожен, скрытен, неуверен в себе, любознателен, поупражнялся в физиогномистике вице-консул. Мастер нинсо, несомненно, увидел бы куда больше, но и этого было довольно, чтобы сказать: молодой венценосец далеко пойдёт.

– Я свою половину закончил, – объявил Асагава. – Ничего.

– Желаете поменяться? Извольте.

Фандорин вышел на середину комнаты, сел на стол для совещаний, поболтал ногой. Четверть первого.

Архив – это то, что бывает нужно часто. Вероятнее всего, одно из двух: или рычаг в пределах досягаемости и его можно повернуть, не вставая из-за письменного стола; либо же, наоборот, рычаг расположен непосредственно у входа в секретный отсек. На столе Асагава всё осмотрел самым тщательным образом. Стало быть, второе.

Стен, в которых может быть спрятан тайник, две. Та, за которой приёмная, и внешняя отпадают.

Фандорин прошёлся взад-вперёд, присматриваясь.

Стенные часы пробили один раз.

– Двигали? – показал на них титулярный советник.

– Конечно. – Асагава вытер со лба пот. – Я поделил комнату на квадраты, стараюсь ничего не упустить.

Да, в часах рычага быть не может, размышлял Фандорин. Станет уборщик вытирать пыль, заденет. Или часовщик, отвечающий за завод и корректировку…

– У меня квадраты кончились, – упавшим голосом сообщил инспектор. – Что делать? Попробую ещё раз…

Час сорок две. Где же может быть рычаг? Под обоями и плинтусами нет. В книжном шкафу тоже. Картины Асагава тоже приподнимал… Внезапно Эраст Петрович замер.

– Скажите, вы портрет императора трогали?

– Что вы! Как можно? – Инспектор даже вздрогнул от столь кощунственного предположения.

– Но ведь пыль с него кто-то стирает?

– Эту священную обязанность может исполнять только хозяин кабинета, со всей подобающей почтительностью. У меня в участке никто не посмел бы касаться руками августейшего портрета, что висит над моим столом. Пыль с лика государя вытирают утром, едва придя на службу. Особой шёлковой тряпицей, предварительно поклонившись.

– Понятно. Ну так я покажу вам, как открывается т-тайник.

Титулярный советник взял стул, поднёс к стене, влез, уверенно взялся за портрет руками. Асагава охнул.

– Вот так, – промурлыкал Эраст Петрович, качнув раму влево. Ничего не произошло. – Ну, тогда вот так.

Качнул вправо – опять ничего. Фандорин потянул портрет на себя. Дёрнул кверху, книзу. Наконец, вообще перевернул вверх ногами. Бедный инспектор только постанывал.

– Черт! Неужели ошибся?

Эраст Петрович снял императора, постучал по стене. Звук был глухой.

В сердцах привесил портрет обратно – тот эпатированно закачался.

Молодому человеку сделалось стыдно. Не за ошибку, а за то, с какой снисходительной величавостью он давеча протянул своё «поня-ятно». Луч фонарика скользнул по обоям, осветил сверху поперечную перекладину распятья.

У титулярного советника перехватило дыхание.

– Скажите, а кто протирает к-крест? Тоже хозяин кабинета?

Фандорин соскочил на пол, передвинул стул поближе к распятью. Снова вскарабкался.

– Конечно. Уборщик не посмел бы. Он знает, что это священный для вашей религии предмет.

– Угу. Оно и видно…

Символ христианской религии явно пользовался у интенданта меньшим почтением, чем портрет императора Муцухито – на чёрном дереве скопился тонкий слой пыли.

Эраст Петрович попробовал сдвинуть распятье с места – не вышло. Посветив получше, увидел, что крест не привешен и не вбит, а как бы немного утоплен в стене. Странно! Значит, для него сделана специальная выемка?

Попытался вытянуть. Не удалось. Тогда нажал.

Распятье с едва слышным щелчком ушло в обои глубже, теперь его края торчали не более, чем на дюйм.

Секунду спустя раздался мелодичный лязг, и часть стены проворно отъехала, почти отпрыгнула в сторону, за книжные полки. Открылся тёмный прямоугольник чуть ниже человеческого роста.

– Есть! Тайник! – крикнул Асагава и испуганно оглянулся на дверь приёмной – не громко ли.

Фандорин же механически взглянул на часы: без двух минут два.

Инспектор прочувствованно, чуть не со слезами, произнёс:

– Ах, что бы я без вас делал! – И, пригнувшись, нырнул в дыру.

Вице-консула же заинтересовало устройство тайника – в разрезе оно было хорошо видно: под слоем штукатурки дубовая доска, потом пробка. Вот почему простукивание ничего не дало. Рычаг высвобождает мощные стальные пружины, этим объясняется «прыгучесть» перегородки. Интересно, захлопывается она столь же стремительно или нужно прилагать усилие?

Удовлетворив техническое любопытство, Эраст Петрович последовал за сообщником.

Хранилище секретов представляло собой узкую, но довольно длинную, шагов в десять, комнатку, всю стену которой занимал стеллаж. На деревянных полках стояли обычные канцелярские папки разной толщины. Асагава брал их одну за другой, восклицал что-то по-японски и клал обратно. Вице-консул тоже взял одну, потолще. На обложке были выведены иероглифы. Два первых были лёгкие, Эраст Петрович их узнал: «Восточная столица», то есть «Токио», но дальше шла какая-то тарабарщина.

– Что тут написано?

– «Токийское губернское управление», – мельком глянул Асагава. – Это что! Тут есть министры, члены Государственного Совета, даже – вы не поверите – члены императорской фамилии! У этого человека нет ничего святого!

Он заглянул в тоненькую папочку, стоявшую отдельно, и вдруг покачнулся.

– Её величество! Да как он посмел? За одно это Сугу нужно предать смерти!

– И что там у него про императрицу? – полюбопытствовал Фандорин, заглядывая через плечо японца.

Ничего интересного на листке не увидел – какая-то записка все теми же иероглифическими каракулями, но инспектор невежливо оттолкнул Эраста Петровича локтем.

– Сам не прочёл и вам не дам! Какая гнусность!

Трясущимися пальцами он изорвал в мелкие клочки записку и ещё несколько бумажек, хранившихся в папке.

– Послушайте, две минуты третьего, – показал ему часы титулярный советник. – Мы не за этим сюда пришли. Где папка с заговорщиками?

По причине иероглифической неграмотности занять себя Эрасту Петровичу было нечем. Пока Асагава рылся на полках, молодой человек посветил фонариком во все стороны. Ничего интересного не обнаружил. Похоже, внутри тайника рычага не было, он открывался и закрывался только снаружи. Под потолком торчали газовые рожки – очевидно, из кабинета можно было зажечь освещение, но нужды в том не было, вполне хватало лампы и фонарика.

– Есть! – выдохнул инспектор. – На корешке написано «Окубо». – Лихорадочно зашелестел листками. – Вот мои пропавшие донесения, все три! А это рапорт начальника полиции из города Кагосима. Он докладывает, что, по агентурным сведениям, в Токио отправился мастер фехтования Икэмура Хёскэ с двумя учениками. Приметы; сорок пять лет, шрам слева на шее и у виска, левая рука скрючена. Прозвище – Камиясури, Наждак, потому что рукоятку меча он оборачивает наждаковой бумагой – правая ладонь у него крепче железа. Это он, Сухорукий! Погодите, погодите, тут ещё… – Асагава вынул один за другим три листка, исписанные тушью странного бурого цвета. – Это присяга. Написано кровью. «Мы, нижеподписавшиеся, клянёмся честью не пожалеть своей жизни во имя высокой цели – истребить подлого изменника Окубо…» Таких документов три. На одном шесть подписей – это шестёрка, убившая министра. На втором три подписи, первая – Икэмуры Хёскэ. Наши сацумцы! На третьем четыре подписи. Значит, была ещё одна группа, оставшаяся необнаруженной. Тут есть имена, теперь злоумышленников будет нетрудно найти, пока они ещё чего-нибудь не натворили… Мы победили, Фандорин-сан! Суга в наших руках! С этими клятвами, с украденными донесениями мы сможем его прижать!

– Он и так был в наших руках, – хладнокровно заметил Эраст Петрович. – За этот милый архив ему не сносить головы, даже безо всяких з-заговоров.

Асагава покачал головой:

– Неужто вы думаете, что я позволю всей этой мерзости выплеснуться наружу? Здесь столько грязи, столько семейных тайн! Прокатится волна самоубийств, разводов, скандалов, позорных отставок. Нет, хуже! Новый министр заберёт архив себе, объявит, что уничтожил, но самое пикантное сохранит – на всякий случай.

– Что же делать?

– Мы с вами уничтожим всю эту отраву. Не читая.

– Б-благородно, – признал Фандорин, который не смог бы насладиться японскими тайнами, даже если б у него и возникло подобное желание. – А что это за значки? На иероглифы непохоже.

Он показал на лист бумаги, лежавший на самом дне папке. Посередине там был изображён кружок, в нем странная загогулинка. От кружка тянулись линии к другим кружкам, помельче.

– Да, это не иероглифы, – пробормотал инспектор, вглядываясь. – Во всяком случае, не японские. Подобные письмена мне попадаются впервые.

– Похоже на схему заговора, – предположил Фандорин. – Притом зашифрованную. Хорошо бы узнать, кто это отмечен центральным к-кружком?

– Должно быть, Суга.

– Вряд ли. Он не стал бы обозначать самого себя какой-то закорючкой, просто нарисовал бы пустой кружок, и всё.

Прижавшись друг к другу плечами, они склонились над загадочной схемой. Асагава, видимо, надышавшись пыли, чихнул, да так громко, что низкий свод отозвался оглушительным эхом.

– Вы с ума сошли! – шикнул на него Фандорин. – Тише!

Японец беспечно махнул рукой и ответил, не понижая голоса.

– Какая разница? Теперь можно не прятаться. Как только уничтожим лишние документы, я сам вызову дежурного и объявлю, что…

Он не договорил.

Безо всякого предупреждения, с уже знакомым металлическим звоном, потайная дверь захлопнулась. Стена слегка дрогнула, и в комнатке сделалось тихо-тихо, как в склепе.

Первая реакция Эраста Петровича была чисто нервной – он взглянул на часы. Они показывали восемнадцать минут третьего.

Два восемнадцать

Или два девятнадцать —

Не все ли равно?

Пелена с глаз

Несколько минут угодившие в капкан взломщики вели себя совершенно естественным и предсказуемым образом – стучали кулаками в непроницаемую перегородку, пытались нащупать пальцами шов в стене, искали какую-нибудь кнопку или рычаг. Потом Фандорин предоставил метаться напарнику, а сам сел по-турецки на пол.

– Б-бесполезно, – сказал он ровным голосом. – Никакого рычага здесь нет.

– Но ведь как-то дверь закрылась! В кабинет никто не входил, мы услышали бы – я запер задвижку!

Эраст Петрович объяснил:

– Часовой механизм. Установлен на д-двадцать минут. Я читал про такие двери. Они применяются в больших банковских сейфах и блиндированных хранилищах – там, где добычу так быстро не вынесешь. Лишь хозяин знает, сколько у него времени до того, как сработает пружина, взломщик же попадается. Угомонитесь, Асагава. Мы отсюда не выйдем.

Инспектор сел рядом, в самом углу.

– Ничего, – бодро сказал он. – Посидим до утра, а там пускай арестовывают. Нам есть что предъявить властям.

– Никто нас арестовывать не будет. Утром Суга придёт на службу, по беспорядку в кабинете догадается, что здесь были незваные гости. По стулу под распятием поймёт, что в мышеловке добыча. И оставит нас тут околевать от жажды. Должен признаться, я всегда боялся такой смерти…

Сказано, впрочем, было без особенного чувства. Видимо, отравленность сердца и мозга успели сказаться и на инстинкте самосохранения. От жажды так от жажды, вяло подумал Эраст Петрович. Какая, в сущности, разница?

Фатализм – штука заразительная. Асагава посмотрел на тускнеющий огонёк в своей лампе и задумчиво произнёс:

– Не бойтесь. От жажды умереть мы не успеем. Задохнёмся. Ещё раньше, чем явится Суга. Воздуха здесь часа на четыре.

Некоторое время посидели молча, думая каждый о своём. Эраст Петрович, к примеру, о странном. Ему вдруг пришло в голову, что ничего этого, может быть, на самом деле нет. События последних десяти дней были слишком невероятны, а он сам вёл себя слишком уж нелепым манером – дикость и бред. То ли затянувшийся сон, то ли посмертные химеры. Ведь никто толком не знает, что происходит с душой человека, когда она разлучается с телом. Что если в ней идут некие фантомные процессы, как во время сновидений? Ничего не было: ни беготни за безликим убийцей, ни павильона над ночным прудом. На самом деле жизнь оборвалась в тот миг, когда в лицо беспомощному Эрасту Петровичу уставилась своими бусинками серо-коричневая мамуси. Или того раньше – когда он вошёл к себе в спальню и увидел улыбчивого старичка-японца…

Чушь, сказал себе титулярный советник, передёрнувшись.

Дёрнулся и Асагава, мысли которого, видно, тоже свернули куда-то не туда.

– Нечего рассиживаться, – сказал японец поднимаясь. – Мы ещё не выполнили свой долг.

– А что мы можем сделать?

– Вырвать у Суги его жало. Уничтожить архив.

Инспектор снял с полки несколько папок, отнёс к себе в угол и принялся рвать листки на мелкие-мелкие кусочки.

– Лучше бы, конечно, сжечь, да слишком мало кислорода, – озабоченно пробормотал он.

Титулярный советник посидел ещё немножко, потом стал помогать. Брал папку, передавал Асагаве, а тот методично делал свою разрушительную работу. Трещала бумага, в углу постепенно росла груда мусора.

Становилось душно. На лбу у вице-консула выступили капельки пота.

– Не нравится мне умирать от удушья, – сказал он. – Лучше пулю в висок.

– Да? – задумался Асагава. – А я лучше задохнусь. Стреляться – это не по-японски. Слишком шумно, и не успеешь прочувствовать, что умираешь…

– В том-то, очевидно, и заключается основное различие между европейской и японской к-культурой… – глубокомысленно начал титулярный советник, но интереснейшей дискуссии не суждено было продолжиться.

Где-то наверху раздался тихий свист, и в газовых рожках, колыхнувшись, вспыхнули голубоватые язычки пламени. В потайной комнатке стало светло.

Эраст Петрович обернулся, задрал голову и увидел, как под потолком в стене открылось малюсенькое окошко. Из него на титулярного советника уставился раскосый глаз.

Донёсся приглушённый смешок, и знакомый голос сказал по-английски:

– Вот это сюрприз. Ждал кого угодно, но только не господина дипломата. Я знал, Фандорин-сан, что вы человек ловкий и предприимчивый, но это уж…

Суга! Но откуда он узнал?

Вице-консул молчал, лишь жадно вдыхал воздух, проникавший в тесное помещение через узкое отверстие.

– Кто вам рассказал о тайнике? – продолжил интендант полиции, не дождавшись ответа. – О его существовании кроме меня знали только инженер Шмидт, двое каменщиков и один плотник. Но они все утонули… Нет, я положительно заинтригован!

Главное – не скоситься в угол, где затаился Асагава, сказал себе Эраст Петрович. Суга его не видит, уверен, что я здесь один.

И ещё мысленно пожалел, что не взял у Доронина несколько уроков баттодзюцу, искусства выхватывать оружие. Сейчас бы молниеносным движением выдернуть «герсталь», да всадить злодею пулю в переносицу. С открытым окошком до утра не задохнулись бы, а утром пришли бы люди и освободили пленников из капкана.

– А вы? Как вы-то узнали, что я здесь? – спросил Фандорин, чтобы отвлечь внимание интенданта, сам же убрал руки за спину и слегка потянулся, вроде как плечи затекли. Пальцами нащупал плоскую кобуру.

Боковым зрением отметил движение в углу – кажется, инспектор тоже доставал оружие. Да что проку? Оттуда в окошко ему не попасть, а при малейшем подозрительном шорохе Суга спрячется.

– Казённая квартира начальника полиции находится по соседству. Сработал сигнал, – охотно, даже горделиво объяснил Суга. – У нас хоть и Азия, но за новинками прогресса стараемся следить. Я удовлетворил ваше любопытство, теперь вы удовлетворите моё.

– С удовольствием, – улыбнулся титулярный советник и выстрелил.

Палил с бедра, не тратя времени на прицел, но реакция у интенданта была отменной – окошко опустело, и невероятно удачливый выстрел (не в стену, а точно в отверстие) пропал зря.

У Эраста Петровича заложило уши от грохота. Он похлопал себя ладонью по левой стороне головы, потом по правой. Звон сделался тише, и донёсся голос Суги:

– …чего-то в этом роде и был настороже. Если будете вести себя невежливо и не отвечать на вопросы, сейчас закрою заслонку и вернусь через пару дней, забрать труп.

Асагава бесшумно поднялся, прижался спиной к стеллажу. Револьвер держал наготове, но теперь Суга не подставится, это было ясно.

– Приходите, приходите. – Эраст Петрович прижал палец к губам. – Заберите моё бренное тело. И не забудьте клей. Вам придётся провести несколько лет, склеивая десять тысяч бумажных к-клочков – ваши драгоценные досье. Я пока успел изорвать лишь содержимое семи папок, а их тут по меньшей мере сотни две.

Молчание. Кажется, интендант задумался.

Инспектор показал жестами: поднимите меня, чтоб я достал до окошка. Фандорин пожал плечами, не очень веря в эту затею, но в конце концов почему не попробовать?

Ухватился за стеллаж, рванул. На пол с грохотом посыпались папки, и, воспользовавшись шумом, вице-консул подхватил Асагаву за талию, рывком поднял на вытянутые руки, прижал животом к стене – чтоб легче было держать. Не столь уж японец оказался и тяжёл, фунтов полтораста, а Фандорин ежеутренне отжимал по сорок раз две чугунные сотенные гири.

– Что вы там делаете? – крикнул Суга.

– Опрокинул полки. Почти случайно! – И тихо инспектору. – Осторожней! Чтоб не заметил.

Через несколько секунд Асагава хлопнул товарища по плечу – спускай, мол.

– Не выйдет, – шепнул он, ступив ногами на пол. – Окошко слишком мало. Или заглянуть, или просунуть ствол. Одновременно невозможно.

– Фандорин! Мои условия таковы, – объявил интендант. Кажется, он стоял под самой стеной, так что увидеть его Асагаве все равно бы не удалось. – К полкам вы больше не прикасаетесь. Называете мне имя того, кто рассказал вам об архиве. После этого я вас выпущу. Разумеется, предварительно обыскав – чтоб не прихватили чего-нибудь на память. И, первым же пароходом, прочь из Японии. Если, конечно, не желаете переселиться на Иностранное кладбище в Йокогаме.

– Врёт, – шепнул инспектор. – Живым не выпустит.

– Условия честные! – крикнул Фандорин. – Имя я вам назову. Но и только.

– Ладно! Кто сказал вам об архиве?

– Ниндзя из клана Момоти!

Судя по наступившему молчанию, Суга был потрясён. А значит, поверил.

– Как вы на них вышли? – спросил интендант после полуминутной паузы.

– Этого я вам не скажу. Мы договаривались лишь об имени. Выпускайте!

Не глядя взял первую попавшуюся папку, вынул оттуда несколько листков и стал рвать, подняв руки поближе к отверстию.

– Хорошо! Уговор есть уговор. Кидайте сюда ваше оружие!

Асагава кивнул и распластался у стены – там, где должна была открыться дверь.

Приподнявшись на цыпочках, Фандорин бросил «герсталь» в отдушину.

В окошке потемнело – вновь появился глаз. Внимательно осмотрел Фандорина.

Тот стоял напружинившись, готовый отскочить в мёртвую зону, если вместо глаза в квадрате появится дуло.

– Раздевайтесь, – велел Суга. – Совсем. Догола.

– Это ещё зачем?

– Хочу убедиться, что у вас не припрятано ещё какого-нибудь оружия.

Видя, что Асагава осторожно, двумя пальцами взводит курок, Фандорин быстро сказал:

– Только не вздумайте стрелять. Пока изготовитесь, я отпрыгну в сторону. И тогда уговору конец.

– Слово чести, – пообещал интендант.

Разумеется, солгал, но слова Фандорина предназначались не ему, а инспектору, и тот понял – сделал успокоительный жест: не буду.

Раздевался титулярный советник медленно, демонстрируя глазу каждый предмет своего туалета и затем бросая его на пол. Наконец, остался в наряде Адама.

– Хорошо сложены, – одобрил Суга. – Только живот слишком впалый. Хара у мужчины должна быть поплотнее. Теперь повернитесь спиной и поднимите руки.

– Чтоб вы прострелили мне затылок? Ну уж нет.

– Ладно. Одежду под мышку. В другую руку штиблеты. Как открою дверь, медленно выходите.

Хитрая дверь отпрыгнула. Открылся проем.

– Живьём, – одними губами прошелестел Эраст Петрович, проходя мимо Асагавы.

В кабинете горел яркий, слегка подрагивающий свет. Суга стоял на том самом стуле, который давеча приставил к стене вице-консул. В руке у интенданта чернел большой револьвер (кажется, шведский «хагстрем»), фандоринский «герсталь» лежал на столе.

«ГОЛЫЙ ВИЦЕ-КОНСУЛ ЗАСТРЕЛЕН В КАБИНЕТЕ НАЧАЛЬНИКА ПОЛИЦИИ», мелькнуло в голове дипломата.

Ерунда, стрелять он не станет. Здесь не герметическое помещение, где стены гасят звук. Услышат дежурные, прибегут. Зачем ему? Но живым отсюда, конечно, выпускать не собирается.

Не останавливаясь, лишь коротко взглянув на интенданта, Фандорин прямиком направился к выходу.

– Куда это вы? – удивился Суга, спрыгивая на пол. – Так и пойдёте голышом по управлению? Оденьтесь. И потом, вас не выпустят. Я провожу.

Револьвер начальник полиции спрятал, показал пустые ладони. Мол, слово своё держу.

Собственно, в намерения титулярного советника и не входило разгуливать по коридорам в чем мать родила. Смысл манёвра заключался в ином: увести интенданта подальше от тайника, а главное – вынудить повернуться к нему спиной.

Сработало!

Суга смотрел, как вице-консул натягивает свой мефистофельский наряд, а между тем из дверцы бесшумно вынырнул Асагава и взял генерала на мушку.

«Как же этот ловкач собирается меня убивать? – гадал Эраст Петрович, надевая гимнастическую туфлю. – Нужно ведь, чтобы на паркете не осталось крови».

– Интересный вы человек, мистер Фандорин, – рокотал Суга, добродушно посмеиваясь в подкрученные усы. – Вы мне даже нравитесь. Мне кажется, у нас немало общего. Оба любим нарушать правила. Как знать, может быть когда-нибудь судьба сведёт нас вновь, и необязательно в качестве оппонентов. Сейчас у России и Японии, вероятно, начнётся период охлаждения отношений, но лет эдак через пятнадцать-двадцать всё переменится. Мы станем великой державой, ваше правительство поймёт, что нами невозможно манипулировать, с нами нужно дружить. И тогда…

Забалтывает, понял Фандорин, приметив, что интендант как бы ненароком приближается к нему. Руки небрежно согнуты в локтях, ладони выставлены вперёд – как бы для жестикуляции.

Вон оно что. Убьёт без всякой крови. С помощью дзюдзюцу или какого-нибудь иного дзюцу.

Спокойно глядя в лицо противнику, титулярный советник принял оборонительную позицию, которой его научил Маса: одно полусогнутое колено выдвинул вперёд, руки выставил перед собой. В глазах Суги блеснула весёлая искорка.

– С вами приятно иметь дело, – усмехнулся он и уже не прячась изготовился к схватке.

Левая ладонь повёрнута кверху, правая рука, согнутая в локте, отведена за спину, одна ступня оторвана от пола – просто танцующий Шива. «Это что ещё за дзюцу на мою голову?» – вздохнул вице-консул.

– Посмотрим, каковы вы в единоборстве, – уютно промурлыкал полицейский генерал.

Но до единоборства, слава Богу, не дошло.

Выбрав момент, Асагава в два прыжка подлетел к интенданту и стукнул его рукояткой по шее. Наблюдать за спорой, виртуозной работой потомственного ёрики было одно удовольствие. Упасть обмякшему телу он не дал – подволок к креслу, усадил. Одним движением вытянул обмотанную вокруг пояса верёвку, быстро привязал запястья Суги к подлокотникам, щиколотки к ножкам, в рот засунул мундштук – знакомый Фандорину хами. Не прошло и двадцати секунд, а супостат уже был спеленут по всей японской полицейской науке.

Пока интендант хлопал глазами, приходя в чувство, победители совещались, как быть дальше. Звать дежурного офицера или лучше дождаться дня, когда в здании будет много чиновников. Вдруг дежурный – человек Суги?

Дискуссию прервало мычание, донёсшееся из кресла. Генерал очнулся и мотал головой, явно хотел что-то сказать.

– Ну, хами я вынимать не стану, – сказал Асагава. – Лучше сделаем вот как. – Правую руку пленника прикрутил за локоть, зато развязал запястье. Сунул интенданту листок бумаги, обмакнул в чернильницу ручку.

– Пишите.

Суга, скрипя пером и разбрызгивая чёрные капли, размашисто накалякал что-то сверху вниз.

– «Дайте умереть», – перевёл инспектор. – Ещё чего. Подлый предатель! Ты хлебнёшь позора сполна, и твоя отрубленная голова будет торчать на шесте.

Эраст Петрович был настроен миролюбивей, хоть и ненамного.

– Схема, – напомнил он. – Пусть скажет, кто там обозначен главным кружком, и тогда умирает себе на здоровье, если ему охота. Захочет – убьёт себя и в тюрьме, вы не сможете ему помешать. Разобьёт голову об стенку, как Сухорукий, либо при первом же допросе откусит себе язык, как Горбун.

Засопев, Асагава нехотя отправился за схемой. Вернулся, сунул интенданту под нос загадочный листок.

– Скажешь, кто был во главе заговора, – позволю умереть. Прямо сейчас. Согласен?

Не сразу, далеко не сразу Суга кивнул.

– Это схема заговора?

Пауза. Кивок.

– Пиши имена.

И он написал. По-английски:

– «Just one name».

При этом посмотрел на Фандорина – уговор получался тот же, лишь роли переменились.

Чувствуя, что, если нажимать дальше, сделка может сорваться, Эраст Петрович сказал:

– Ладно. Но самое главное.

На несколько секунд интендант закрыл глаза – видно, готовился. То ли к предательству, то ли к смерти. А верней всего, и к тому, и к другому.

Решительно сжал ручку, обмакнул в поднесённую чернильницу и стал медленно выводить букву за буквой – на сей раз не иероглифами и не латиницей, а катаканой, слоговой азбукой, которую Фандорин уже умел разбирать.

«Бу», прочёл он. Потом «ру», «ко», «ку», «су».

Бу-ру-ко-ку-су?

Булкокс!

Ну конечно!

Всё сразу встало на свои места, с глаз титулярного советника словно упала пелена.

Ты правда хочешь,

Чтоб однажды пелена

Упала с глаз?

Слово есть слово

В Йокогаму возвращались первым, семичасовым поездом. Про конспирацию особенно не думали, сидели рядом, но не разговаривали. Впрочем, в вагоне кроме вице-консула и инспектора никого не было. Вагоны второго и третьего класса, те были битком набиты клерками и приказчиками, ехавшими в Йокогаму на службу, а для пассажиров первого класса час был слишком ранний.

Асагава немного поклевал носом и – вот стальные нервы! – вскоре уснул глубоким, сладким сном, даже губами причмокивал. Фандорину же спать не хотелось. Можно было подумать, его организм решил вовсе отказаться от этого тривиального времяпрепровождения. Но что-то подсказывало титулярному советнику: бессонницы больше не будет.

Лекарство, которое излечит больного от мучительного недуга, называлось «Булкокс». Не то чтоб Эраст Петрович думал сейчас о пытке бессонных ночей, он размышлял совсем о другом, но в то же время некий закулисный голос нашёптывал измотанному телу: «Скоро, скоро отдохнёшь».

Рассудок титулярного советника существовал вне зависимости от каких-то там голосов и был занят очень важным делом – Выстраиванием Логической Цепочки.

Цепочка образовывалась стройнее не бывает.

Итак, во главе заговора, жертвой которого пал японский Наполеон, стоит достопочтенный Алджернон Булкокс, агент правительства её величества императрицы Индийской и королевы Британской Виктории.

Мотивации интриги очевидны.

Избавиться от правителя, стремившегося сохранить баланс между двумя великими державами, которые жаждут прибрать к рукам Тихий океан, – Англией и Россией. Это раз.

Привести к власти экспансионистскую партию, которая будет нуждаться в мощном флоте. Кто поможет в этом грядущим завоевателям Кореи? Разумеется, владычица морей Британия. Это два.

Булкокс может рассчитывать на великую награду. Ещё бы! В результате проведённой им операции Япония, а вслед за нею и весь Дальний Восток, попадают в зону британского влияния. Это три.

С человеческой точки зрения тоже выходило, что Булкокс вполне способен на столь грязное, циничное предприятие.

Занимается шпионажем и не слишком это скрывает. Это раз.

По словам О-Юми (а кому знать этого мерзавца, как не ей, кольнул себя в самое сердце Фандорин), способен на любую гнусность, даже может подослать убийц к счастливому сопернику или расправиться с женщиной, которая его бросила. Это два.

Конечно, маловероятно, что заговор против Окубо он организовал с одобрения Сент-Джеймсского двора, но ведь это по натуре авантюрист, честолюбец, который употребит любые средства, лишь бы достичь успеха. Это три.

Теперь четыре. Князь Онокодзи говорил, что у заговорщиков много денег. А, собственно, откуда у нищих сацумских самураев деньги? Разве способны они были бы так щедро наградить Сугу за проявленную ловкость? А в распоряжении агента британской короны поистине неисчерпаемые фонды. Должно быть, достопочтенный внутренне усмехался, слушая, как великосветский сплетник сообщает ему о подаренной усадьбе. Сам Булкокс её наверняка и выкупил, а потом «проиграл» Суге в карты. Или не сам, а через посредников, какая разница!

Ход дедукции невольно прервал Асагава, блаженно всхрапнувший во сне. Почивает на лаврах, почти в буквальном смысле, подумал Фандорин. Злодейство наказано, справедливость восторжествовала, гармония восстановлена. А соображения большой политики сон славного инспектора не тревожат. Как и кошмар, случившийся два часа назад в полицейском управлении. Должно быть, там уже начался переполох. Или вот-вот начнётся.

Уборщик или ретивый секретарь, который явится раньше присутственного времени разобрать какие-нибудь бумажки, заглянет в начальственный кабинет и увидит картину, от которой бедняге сделается дурно…

Когда интендант выдал Булкокса, инспектор прошипел пленнику что-то по-японски. Поиграв желваками, объяснил Фандорину своё возмущение:

– Он ещё больший негодяй, чем я думал. Фанатики из Сацумы хоть верили, что действуют во имя Родины, а этот знал, что они – пешки в игре, затеянной иностранцем!

Суга замычал.

– Теперь можно вынуть хами, – сказал Эраст Петрович, ещё не оправившийся от потрясения – всё не мог взять в толк, как эта версия не возникла у него раньше.

Освободившись от мундштука, генерал сплюнул и хрипло бросил Асагаве:

– А сам-то ты не пешка в руках иностранца? – Но опомнился, вспомнив, что всецело зависит от инспектора, и сменил тон. – Я сдержал слово. Теперь ваша очередь. Дайте мне кинжал.

– Нет у меня кинжала, – покривился Асагава. – Да и был бы, не дал. Чтобы ты пачкал своей грязной кровью благородную сталь? Помнишь, как ты заставил Горбуна отгрызть язык? Теперь твой черёд. Зубы у тебя острые, давай – если мужества хватит. А я с удовольствием погляжу.

Глаза интенданта ненавидяще сузились, блеснули огнём.

Вице-консул осторожно попробовал прикусить себе кончик языка и содрогнулся. Жесток Асагава, ничего не скажешь. Проверяет Сугу на твёрдость характера. Если тот дрогнет, то потеряет лицо. Тогда из него можно будет многое вытрясти.

Все трое молчали. Потом раздался странный сдавленный звук – это сглотнул Суга.

На дверь, что вела в тайник, никто не смотрел, поэтому, когда она с лязгом захлопнулась, все дёрнулись. Неужели с того момента, как интендант надавил на рычаг, миновало всего двадцать минут?

– Не хочешь жрать свой язык, – удовлетворённо констатировал инспектор. – Тогда новое предложение. Смотри сюда. – Он вынул из генералова кармана револьвер (Фандорин не ошибся, это был кавалерийский «хагстрём»), оставил в барабане один патрон. – Расскажешь, кто обозначен остальными кружками, грызть язык не придётся.

Взгляд, которым Суга посмотрел на револьвер, не поддаётся описанию. Ни один Ромео не пожирал глазами свою Джульетту с таким вожделением, ни один потерпевший кораблекрушение не вглядывался так жадно в точку на горизонте. Титулярный советник был совершенно уверен, что генералу не устоять перед искушением. Был уверен – и ошибся.

Интендант предпочёл откусить себе язык.

В прошлый раз Эрасту Петровичу повезло – он наблюдал это жуткое зрелище, находясь на отдалении, теперь же всё произошло в двух шагах.

Суга издал не человеческий, а какой-то звериный рык, широко разинул рот, до отказа высунул мясистый, красный язык и сомкнул челюсти. Раздался тошнотворный хруст, Фандорин отвернулся, но все же успел налюбоваться достаточно, чтоб это видение осталось с ним до конца жизни.

Умирал интендант дольше, чем Горбун. Тот, как теперь понимал Фандорин, не выдержал болевого потрясения. У Суги же сердце было крепким, он захлебнулся собственной кровью. Сначала судорожно глотал её, потом она полилась по груди и подбородку сплошным потоком. Это продолжалось, наверное, несколько минут. За всё время железный человек не издал ни единого стона.

После того, как хрип прекратился и самоубийца мешком обвис на верёвках, Асагава перерезал путы. Труп сполз на пол, по паркету стала растекаться тёмная лужа.

Эпитафия, произнесённая инспектором, была сдержанно-уважительной :

– Сильный человек. Настоящий акунин. Но главный акунин в этой истории не японец, а иностранец. Какой стыд!

Фандорина мутило. Хотелось как можно скорее уйти из этого проклятого места, но пробыли они там ещё порядком.

Сначала уничтожали следы своего присутствия: собрали обрезки верёвки, поправили портрет микадо и распятье, разыскали и выковыряли пулю, выпущенную из фандоринского «герсталя».

С европейской точки зрения получался полный абсурд: начальник имперской полиции зачем-то явился среди ночи в свой служебный кабинет, сел в кресло, откусил себе язык и умер. Эрасту Петровичу лишь оставалось надеяться, что по-японски это, возможно, будет выглядеть менее диковинно.

Потом, по настоянию Асагавы, битый час рвали на мелкие кусочки все многочисленные досье. Только после этого наконец удалились – тем же манером, что вошли, то есть через окно уборной.

Из всего архива не уничтожили лишь папку «Окубо». В ней – страница с зашифрованной схемой, изъятые донесения и три листка с клятвой, написанной кровью. В сочетании с показаниями свидетеля, князя Онокодзи, который не только знал о тайной деятельности Суги, но и связан с самим Булкоксом, совершенно достаточно. Скоро все узнают, отчего покончил с собой интендант полиции.

Но прежде того следовало довести дело до конца – добыть улики против англичанина. Если удастся, произойдёт решительное посрамление Британии и полная победа российских интересов. Шутка ли – английский резидент устроил политическое убийство великого человека! Пожалуй, дойдёт до разрыва дипломатических отношений.

Если Булкокс вывернется и выйдет сухим из воды (зацепить его пока особенно не за что), то придётся довольствоваться разоблачением Суги. Тоже немало.

Докладывать Доронину или погодить? Пожалуй, рано. Сначала нужно попробовать прищемить хвост достопочтенному, а для этого, вероятно, придётся действовать не вполне дипломатическими методами. Опять же тут было ещё одно обстоятельство, несущественное с точки зрения большой политики, но чрезвычайно важное для Фандорина. Вот эту-то деликатную проблему, совершенно приватного свойства, он и обдумывал, поглядывая в окно на поблёскивающие под солнцем рисовые поля.

Асагава вдруг открыл глаза и задумчиво сказал, будто вовсе и не спал, а тоже был занят аналитическими размышлениями:

– А ведь подлец Онокодзи нарочно загнал нас в ловушку.

– Почему вы так думаете?

– Папки «Онокодзи» в архиве не было.

Фандорин прищурился:

– Вы хотите сказать, что синоби выполнили заказ сполна? Проникли в архив и выкрали папку с компрометажем?

– Раз мы сумели найти рычаг, наверняка нашли его и ниндзя. Они куда опытней в подобных вещах, да и осторожней. Если действовали вдвоём, то уж, надо думать, не полезли в тайник вместе, как мы с вами, а один остался караулить снаружи.

– Почему же тогда они не похитили весь архив? Это могло бы стать для них мощным инструментом влияния! Наконец, секреты стоят больших денег!

Инспектор удивлённо воззрился на собеседника:

– Что вы! «Крадущиеся» убивают, крадут, шпионят, но они не занимаются шантажом и вымогательством! Это противоречит их традициям и кодексу чести.

Эраст Петрович и в самом деле забыл, что в Японии у всех и у каждого, даже у злодеев, непременно имеется какой-нибудь кодекс. В этом, пожалуй, было нечто умиротворяющее.

– Значит, Онокодзи получил свою п-папку? Ну разумеется. Иначе он не говорил бы об архиве Суги так спокойно. Получить получил, однако платить клану Момоти за выполненную работу не пожелал. Знал, что отвечать придётся не ему, а старшему самураю. Князь использовал его и обрёк беднягу на смерть.

– Да что сейчас говорить о самурае? – Асагава взмахнул кулаком. – Как вы не понимаете? Онокодзи знал, что мы угодим в ловушку, и не предупредил нас. Он рассчитывал, что Суга нас уничтожит! Клянусь, я вытрясу из негодяя его чёрную душу!

* * *

Душа чуть было не вылетела из князя безо всякой тряски – едва он услышал о смерти интенданта.

Локстон ещё гремел ключом от камеры, Асагава ещё грозил кулаком через запертую решётку, а князя уже пора было откачивать. После первых же криков разъярённого инспектора («Что, не ждал!? Думал, Суга нас прикончит? А вышло наоборот!») Онокодзи вскочил с нар, сделался белее мела и бухнулся в обморок.

– Вот те на, – удивился сержант. – Всю ночь куролесил, парижские шансонетки распевал. Хвастал, что утром будет на свободе.

– Воды, – коротко попросил Асагава.

Плеснул арестанту из стакана в лицо, принялся хлопать по щекам, и потомок феодалов очнулся. Завсхлипывал, застучал зубами.

– Вы… вы убили его? Всё, теперь мне конец.

Князя колотило так, что голова болталась на тонкой шее. И дело, кажется, было не только в том, что кончилось действие морфия, – Онокодзи здорово перетрусил. Сначала Фандорин решил, что это он так испугался Асагаву, возмездия за своё коварство. Но вскоре титулярный советник понял, что ошибался.

Начать с того, что арестант и не пытался изворачиваться. Совсем наоборот!

– Я не думал, клянусь! Они говорили, что мышеловка сделана очень искусно! Это он сам виноват, – лепетал князь, хватая Эраста Петровича за руку и будто оправдываясь за то, что ловушка не сработала. – Вы скажите это ему, скажите!

– Кому «ему»? – весь подался вперёд Фандорин. – Мы обязательно скажем, но кому?

Онокодзи хлопнул себя ладонью по губам. Глаза округлились от ужаса.

– Никому, – быстро сказал он. И, сам себе противореча, жалобно простонал. – Всё, теперь он меня убьёт…

– За то, что вы стали причиной смерти интенданта?

Аристократ кивнул. Ну, этот себе язык откусывать не станет, подумал вице-консул. Да и стреляться тоже. Похоже, англичанину все же не вывернуться!

– Не бойтесь, князь. Мы сумеем вас от него защитить.

Онокодзи лишь помотал головой.

– Вы думаете, мы не знаем, кого вы так б-боитесь? Знаем. Суга перед смертью назвал его. Это Булкокс.

– Что «Булкокс»? – выпятил глаза Локстон. – При чем тут Булкокс?

– Алджернон Булкокс был во главе заговора, направленного против Окубо, – отчётливо выговаривая каждое слово, объяснил Фандорин – не столько для сержанта, сколько для Онокодзи. – Суга действовал по указке англичанина. Так?

Вопрос был адресован арестованному. Тот, не открывая глаз, кивнул.

– Что за нация эти англичане! – взорвался сержант. – Мало им Индии, мало морей! Хотят подмять под себя весь мир! И добро б ещё действовали честно! Вот что я вам скажу, джентльмены. Старушка Британия взяла себе слишком много воли. Давно пора поставить её на место. Нечего им делать в Японии. Есть страны поприличней, которые и торгуют честно, и в политику не лезут.

В этом титулярный советник был с американцем совершенно согласен, хоть и подозревал, что под «странами поприличней» тот имеет в виду отнюдь не Российскую империю.

– Я не хочу на свободу, – сказал вдруг Онокодзи, глядя на Фандорина. – Меня убьют. Позаботьтесь обо мне. Я вам пригожусь.

– Вы расскажете всё, что вам известно, о тайных делах Булкокса, и тогда сержант Локстон разрешит вам жить в муниципальной тюрьме столько, сколько понадобится.

– Нет! Здесь он меня в два счета найдёт!

Видя, что человек не в себе, Эраст Петрович мягко сказал:

– Хорошо. Я дам вам убежище в российском консульстве. Но при условии полной откровенности.

– Я всё расскажу. Про Булкокса. Но не сейчас. Мне плохо. А скоро станет ещё хуже. Нужен укол. Я усну, а потом… потом мы поговорим. Только уведите меня отсюда! Быстрей! Он… он наверняка знает, что я арестован. О Суге тоже знает! И сразу догадается. Он очень умен!

Локстон фыркнул:

– Ишь, как его запугал проклятый англичашка!

Вдруг сзади донеслось:

– О ком это вы, сержант? Уж не обо мне ли?

Все обернулись. На пороге тюремного отсека стоял Твигс – как всегда, при галстуке и в тугих воротничках, под мышкой порыжевший от времени докторский саквояж.

– Нет, док, это я не о вас, это я… – смутился начальник муниципальной полиции, но Асагава громко закашлялся, и Локстон не очень складно закончил. – Это я совсем о другом англичаш… о другом англичанине.

Эраст Петрович поймал взгляд инспектора, тот слегка пожал плечами. Этот жест означал: Твигс-сэнсэй, конечно, человек в высшей степени достойный, но тут затронуты государственные интересы и престиж его отчизны, поэтому о Булкоксе лучше умолчать.

– Ну что ночная экспедиция? – жадно спросил врач. – Признаться, я до рассвета не мог глаз сомкнуть. Ужасно за вас волновался. Рассказывайте же!

Рассказали. Почти всё – не упомянули лишь о малопочтенном достопочтенном.

– Значит, доказательства против Суги у вас есть, а самого Суги уже нет? – резюмировал доктор, вытирая лысину платочком. – Но это чудесно! Почему у вас, джентльмены, такие озадаченные лица?

Последовал новый обмен взглядами, и опять инспектор пожал плечами, но теперь уже в ином смысле: мол, поступайте, как знаете.

– В бумагах интенданта мы обнаружили схему, в которой все записи сделаны какими-то странными з-значками. – Эраст Петрович показал листок. – Мы знаем, что это участники заговора, но не можем прочесть имён…

– Дайте-ка…

Твигс сдвинул очки на самый кончик носа, впился взглядом в бумагу. Потом вдруг перевернул её вверх ногами.

– Постойте, постойте… Где-то я видел нечто подобное…

– Вспоминайте, доктор, вспоминайте! – наперебой воскликнули все трое.

– Криптограммы, которыми пользовались ниндзя. Вот что это такое, – торжественно объявил Твигс. – У синоби существовала собственная система фонетической письменности, для секретных корреспонденции.

– Интендант Суга не синоби, – усомнился Асага-ва. – Это исключено. Он из хорошей самурайской семьи.

– Что с того? Он мог выучить их азбуку, как это в своё время попытался сделать я. Вы знаете, что меня очень интересует история ниндзя. Вот так, с ходу, я вам эти значки не прочту, но если покопаться в моих старых записях, может быть, кое-что и удастся расшифровать. Обещать не могу, но попробую.

– Мы знаем, как читается одно из слов. – Фандорин показал на центральный кружок. – Это имя главаря.

– О, это очень важно! Тут есть буквы, встречающиеся в других словах. Говорите скорей, что тут написано?

Титулярный советник тихо произнёс:

– Булкокс.

Доктор побагровел. Когда до него дошёл весь смысл этого сообщения, негодованию мистера Твигса не было предела. Он произнёс целую филиппику в адрес проходимцев, которые пятнают честь и принципы великой империи, а закончил так:

– Если ваши сведения верны, то достопочтенный Булкокс преступник. Он будет разоблачён и понесёт заслуженную кару!

Асагава недоверчиво спросил:

– И вам безразлично, что пострадает честь отчизны?

Горделиво расправив плечи и воздев палец, Твигс сказал:

– Честь отчизны, мой дорогой Асагава, блюдёт не тот, кто покрывает её преступления, а тот, кто не боится её от них очистить.

После этой сентенции возникла пауза. Слушатели задумались, прав ли доктор, и, судя по тому, что инспектор поморщился, сержант кивнул, а вице-консул вздохнул, пришли к неодинаковым выводам.

Асагава вернул разговор в деловое русло:

– Раз мы все заодно, предлагаю обсудить план действий. Задача не из лёгких. На это понадобится время… Куда вы?

Вопрос был адресован Фандорину, который вдруг тряхнул головой, словно придя к некоему решению, и направился к выходу.

– Посовещайтесь пока без меня, г-господа. У меня неотложное дело.

– Постойте! А как же я? – кинулся к решётке Онокодзи. – Вы обещали дать мне убежище!

Невозможно передать, до чего Эрасту Петровичу, всецело захваченному своей идеей, не хотелось сейчас возиться с этим слизняком.

Но слово есть слово.

Было в начале

И останется в конце.

Слово есть Слово.

Осенний листок

Всю ночь Маса не спал, тревожился.

Вечером, сделав вид, что поверил, будто господину вдруг понадобилась газета, вышел из дома, но ни в какой «Гранд-отель», конечно, не пошёл, а притаился за деревом. Незамеченным проследовал за господином до станции и, когда увидел, что тот собирается в Токио, хотел было тоже взять билет. Однако тут появился инспектор Асагава. По тому, как он прошёл мимо господина, не поздоровавшись, стало ясно: у них какое-то общее дело.

Маса заколебался. Инспектор Асагава – настоящий ёрики, его не обманешь. В два счета заметит слежку. К тому же человек он серьёзный, ответственный. Такому можно доверить господина.

В общем, не поехал. Из-за этого и терзался. Дело, на которое отправился господин, судя по всему, было нешуточное. В сумке, которую он собрал тайком от Масы, лежал костюм ночного лазутчика. До чего же трудна жизнь вассала, который не может объясниться с человеком, которому служит! Если б знать язык северных варваров, Маса сказал бы господину: «У вас нет и не будет помощника верней и старательней меня. Вы больно раните моё сердце и мою честь, пренебрегая моей помощью. Я всегда и всюду обязан быть с вами, это мой долг». Ничего, господин очень умен, с каждым днём он знает всё больше японских слов, и недалёк день, когда с ним можно будет разговаривать на человечьем языке, без жестов и гримасничанья. Тогда Маса сможет служить по-настоящему.

Пока же он делал то, что мог: во-первых, не спал; во-вторых, не пустил к себе в постель Нацуко, хоть та надулась, да и Масина карада очень хотела (ничего, потерпит – карада должна подчиняться духу); в-третьих, восемьсот восемьдесят восемь раз произнёс надёжное заклинание от ночных напастей, которому его научила одна куртизанка. У этой женщины властелин сердца был ночной грабитель. Всякий раз, когда он отправлялся на дело, она не принимала клиентов, а зажигала благовония и молилась пузатому богу Хотэю, покровителю тех, чья судьба зависит от удачи. И всякий раз её возлюбленный утром возвращался с мешком за плечами, полным добычи, а главное живой и невредимый – вот какое это сильное заклинание. Но однажды глупая женщина сбилась со счета и на всякий случай помолилась с запасом. Так что же? В ту самую ночь злосчастного грабителя схватили стражники, и назавтра его голова уже щерилась на прохожих с моста через Сакурагаву. Куртизанка, конечно, пронзила себе горло заколкой для волос, и все сказали: туда ей и дорога, безответственной дуре.

Чтобы не обсчитаться, Маса собирал кучками рисовые зёрнышки. Произнесёт заклинание – отложит, произнесёт – отложит. Маленькие кучки, по восемь зёрен, соединялись в большие, состоявшие из десяти маленьких. Когда больших куч набралось одиннадцать, давно уже настало утро. Маса не спеша, нараспев, произнёс молитву ещё восемь раз. Доложив последнюю рисинку, выглянул в окно и увидел, как к воротам консульства подъезжает сияющая чёрным лаком карета, неописуемого великолепия, и запряжена целыми четырьмя лошадьми. На козлах сидел важный кучер, весь в золотых позументах и шапке с перьями.

Дверца распахнулась, и на тротуар легко спрыгнул господин. Правда, без мешка за плечами, но живой и невредимый. И потом, разве карета – это меньше, чем мешок? Ай да заклинание!

Маса бросился встречать.

Ещё чудесней была перемена, произошедшая с господином. После той проклятой ночи, когда он вышел из павильона раньше обычного и всю дорогу до дома спотыкался, будто слепой, лицо у господина сделалось похоже на маску Земляного Паука из театра Но: тёмное, застывшее, а нос, и без того длинный, заострился – смотреть страшно.

Отчего О-Юми-сан выбрала красноволосого англичанина, понятно: тот гораздо богаче, у него большой красивый дом, и слуг восемь, а не один. Господин ужасно страдал от ревности, и, глядя на него, Маса тоже весь извёлся. Даже стал подумывать, не убить ли негодную? Конечно, господин опечалится, но все же это лучше, чем губить свою печень, ежеминутно представляя себе, как любимая извивается в объятьях другого.

Но вот случилось чудо, и злые чары рассеялись. Маса сразу это увидел. То ли благодаря доброму богу Хотэю, то ли по какой иной причине, но господин исцелился. Его глаза светились уверенностью, уголки рта больше не загибались книзу.

– Маса, большое дело, – сказал он по-японски, сильным голосом. – Очень большое. Помогать, хорошо?

Из кареты тощим задом вперёд вылез какой-то человечек в мятом, запачканном сюртуке, развернулся и чуть не упал – так его качнуло.

Судя по горбоносой физиономии, холёной коже, изящным ручкам – из аристократов.

– Он… жить… дом, – сказал господин, нетерпеливо щёлкая пальцами, потому что не сразу мог вспомнить нужные слова.

Значит, гость, понял Маса и вежливо поклонился незнакомцу. Тот икнул и снова пошатнулся. То ли больной, то ли пьяный – не поймёшь.

Вошли в дом, причём господин ступал как-то боком, словно загораживая своего гостя от окон Грязного Человека.

Господин прошёлся по коридору, немного подумал и показал:

– Там. Он жить там.

Маса хотел объяснить, что там жить нельзя, это кладовка. В ней чемоданы, мешок с рисом, банки с маринованной редькой и корнем имбиря, но господин слушать не стал.

– Сутеретти, сутеретти, – дважды повторил он непонятное слово. Потом, пробормотав «Тёруто!» (это слово Маса знал, оно значило «тикусё!»), принёс из кабинета словарь и перевёл. – Стеречь. Ты он стеречь. Понимать?

– Понимать, – кивнул Маса.

Так бы сразу и сказал. Схватил горбоносого за шиворот, затолкал в кладовку. Тот жалобно захныкал, обессиленно сел на пол.

– Вежливо, – строго приказал господин, снова воспользовавшись словарём. – Стеречь. Строго. Однако вежливо.

Вежливо, так вежливо. Маса принёс из своей комнаты тюфяк, подушку, одеяло.

Сказал пленнику:

– Прошу вас устраиваться поудобнее.

Аристократ плаксиво попросил о чем-то господина по-английски. Маса узнал только знакомое слово «пуриидз».

Тяжело вздохнув, господин достал из кармана коробочку, где лежали крошечные бутылочки с какой-то жидкостью и шприц, вроде тех, какими прививают оспу. Отдал коробочку плаксе и запер дверь кладовки.

– Смотреть. Стеречь. Строго. Вежливо, – повторил он, зачем-то покачав направленным вверх указательным пальцем.

Повернулся, чуть не бегом выскочил из квартиры.

Сел в карету. Уехал.

* * *

Первую минуту Эраст Петрович по инерции ещё думал о посаженном в кладовку свидетеле. На Масу можно положиться. Не отойдёт от двери и никого не подпустит. Черт знает, что слуга обо всем этом думает. К сожалению, не объяснишь – слов не хватит.

Число бед, за которые предстояло держать ответ, у титулярного советника увеличивалось не по дням, а по часам. Мало ему было ночного вторжения в обитель японского правопорядка, мало гибели начальника полиции, теперь к этому прибавилось сокрытие постороннего лица на территории консульства без ведома начальства. О спрятанном князе говорить нельзя никому – ни Доронину, ни Сироте. Во всяком случае, пока.

Однако, если это самоуправство ещё можно было как-то сохранить в тайне, то акция, которую титулярный советник намеревался предпринять далее, должна была неминуемо привести к громкому скандалу.

Странно, но Эраста Петровича сейчас это совершенно не волновало.

Покачиваясь на мягких подушках наёмного фиакра, самого лучшего, какой только нашёлся в каретном сарае фирмы «Арчибальд Гриффин» («Отличные Лошади, а также Удобнейшие Экипажи на все случаи жизни с почасовой оплатой»), Фандорин был очень доволен собой. Идея, заставившая его покинуть коллег в разгар важнейшего совещания, пленила титулярного советника своей простотой и несомненной исполнимостью.

Забрать О-Юми у злодея, да и дело с концом. Не слушать её, не дать опомниться. Просто посадить в карету и увезти.

Это будет честно и мужественно, по-русски.

С самого начала следовало это сделать, даже когда Булкокс ещё не угодил в злодеи. Какое отношение к любви имеют политические заговоры? Никакого. Наверняка О-Юми ждала от любимого именно такого поступка. А он раскис, утратил волю, погряз в унынии и жалости к себе.

По-хорошему, надо было одеться торжественным образом – фрак, цилиндр, крахмальная рубашка, как того требовала важность события, но не хотелось терять ни единой минуты.

Карета пронеслась по булыжным мостовым Блаффа, лихо остановилась у владения номер 129. Кучер, сняв шляпу, распахнул дверцу, и вице-консул медленно сошёл на землю. Пригладил волосы, подкрутил щёточкой усы, несколько поникшие от ночных приключений, оправил сюртук.

Ну, с Богом!

Войдя в калитку, поневоле остановился – вспомнил о булкоксовых псах. Но свирепых церберов видно не было. Вероятно, днём их сажали на цепь.

Твёрдым шагом Фандорин пересёк лужайку. Что О-Юми? Верно, ещё спит, она ведь ложится после восхода…

Дотронуться до бронзового звонка не успел, дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял важный лакей в ливрее. Титулярный советник протянул визитную карточку с двуглавым орлом:

Consulat de l'Empire de la Russie

Eraste Petrovitch Fandorine

Vice-consul, Conseiller Titulaire

Yokohama, Bund, 6

Лишь накануне Сирота вручил ему целую стопку таких – свежеотпечатанных, ещё пахнущих типографией.

– Мне нужно видеть достопочтенного Булкокса, по срочному делу.

Отлично знал, что Булкокс сейчас никак не может быть дома. Безусловно, ему уже сообщили о таинственном «самоубийстве» сообщника, и англичанин, конечно же, кинулся в Токио.

Эраст Петрович и следующую фразу приготовил: «Ах, его нет? Тогда прошу доложить о моем приходе мисс О-Юми. Спит? Придётся разбудить, дело не терпит отлагательства».

Но Фандорина ждал сюрприз. Привратник как ни в чем не бывало поклонился, пригласил войти и исчез за дверью, что вела из прихожей налево, – по прежнему, неофициальному визиту вице-консул знал, что там расположен кабинет.

Не успел Эраст Петрович сообразить, что сие может означать, а из кабинета уж появился достопочтенный, собственной персоной. В домашней куртке, в мягких туфлях, то есть самого безмятежного вида.

– Чему обязан, мистер… Фэндорайн? – спросил он, глянув на карточку. – Ах да, мы ведь, кажется, знакомы.

Что за наваждение! Уже полдень, а труп Суги не обнаружен? Невозможно!

Обнаружен, но Булкокс, главный советник правительства, об этом не извещён? Исключается!

Извещён, но не переполошился? Абсурд!

И тем не менее факт оставался фактом: Булкокс предпочёл остаться дома. Но почему?

Эраст Петрович скосил глаза в приоткрытую дверь кабинета и увидел, что в камине пылает огонь. Так вот в чем дело! Сжигает компрометирующие бумаги! Стало быть, ещё как переполошился! Умный все-таки человек. И дальновидный. Почуял опасность!

– Что вы молчите? – досадливо поморщившись, спросил британец. – Что вам угодно?

Фандорин отодвинул достопочтенного в сторону и вошёл в кабинет.

Но никаких бумаг возле камина не было, лишь горка сухих веток.

– Да что, черт подери, это значит?! – последовал за ним Булкокс.

Эраст Петрович неучтиво ответил вопросом на вопрос:

– Что это вы камин растопили? Нынче лето.

– Я каждое утро его протапливаю тамарисковыми ветками. Дом новый, сыроват. И запах дыма мне нравится… Послушайте, сэр, вы очень странно себя ведёте! Мы едва знакомы! Немедленно объясните, что происходит! С какой целью вы явились?

Терять теперь было решительно нечего, и Фандорин ухнул, как в омут головой:

– Чтобы забрать у вас даму, которую вы удерживаете здесь насильно!

Булкокс только рот раскрыл и захлопал ресницами, такими же рыжими, как и шевелюра.

А титулярный советник, который, по французскому выражению, уже a jete son bonnet par-dessus le moulin [29], развивал атаку, которая, как известно, является лучшим видом обороны при плохой позиции:

– Запугивать женщину – подлость и недостойно джентльмена! Впрочем, какой вы джентльмен! Прочь с дороги, я иду к ней!

Хотел пройти мимо, но Булкокс преградил путь, схватил вице-консула за лацканы.

– Убью, как бешеную собаку, – прошипел британец, и у самого глаза стали бешеные.

Эраст Петрович ответил не менее хищным шипением:

– Убьёте? Сами? Ой, вряд ли. Смелости не хватит. Скорее «крадущихся» подошлёте.

Пихнул соперника своими замечательно натренированными руками – да так, что достопочтенный отлетел в сторону и опрокинул стул.

На грохот из двери высунулся лакей, его вытянутая английская физиономия сделалась ещё длинней.

– Какие крадущиеся?! – ошеломлённо вскричал британец. – Да вы буйнопомешанный! Я заявлю ноту вашему правительству!

– Валяйте! – буркнул Фандорин по-русски.

Хотел взбежать вверх по лестнице, но Булкокс ринулся вдогонку. Ухватил русского за фалду, стянул вниз.

Вице-консул развернулся и увидел, что главный правительственный советник встал в стойку для бокса.

Ну, бокс это не дзюдзюцу, тут Эрасту Петровичу тушеваться не приходилось.

Он тоже изготовился: левый кулак вперёд, правым прикрыть челюсть.

Первая схватка закончилась с ничейным результатом – все нанесённые удары были парированы.

При второй сшибке вице-консул получил крепкий тычок в корпус, а ответил недурным хуком слева.

Здесь бой был прерван, потому что женский голос воскликнул:

– Алджи! Что это?

На площадке лестницы стояла О-Юми в ночной сорочке, поверх которой был накинут шёлковый платок. Её неубранные волосы рассыпались по плечам, сквозь них просвечивало солнце.

Эраст Петрович задохнулся, опустил руки.

– Это русский! – возбуждённо крикнул Булкокс. – Он сошёл с ума! Утверждает, что я удерживаю тебя насильно. Решил немного привести этого болвана в чувство.

О-Юми двинулась вниз по ступенькам.

– Что с твоим ухом, Алджи? Оно оттопырилось и красное. Нужно приложить лёд.

От семейственного, домашнего тона, которым были произнесены эти слова, от дважды повторенного «Алджи», а более всего от того, что она на него даже не посмотрела, у Эраста Петровича возникло ощущение, что он стремительно падает в пропасть.

Не только говорить, но и дышать было трудно, но все же Фандорин хрипло выдавил, обращаясь к О-Юми:

– Одно слово. Только одно. Я – или – он?

Булкокс, кажется, тоже хотел что-то сказать, но у него сорвался голос.

Оба боксёра стояли и смотрели, как черноволосая женщина в лёгком, просвечивающем на солнце одеянии спускается по лестнице.

Спустилась. Снизу вверх укоризненно взглянула на Эраста Петровича. Со вздохом сказала:

– Ну что за вопрос. Конечно, ты… Прости меня, Алджи. Я надеялась, что у нас всё закончится иначе, но, видно, не суждено…

Британец был совершенно сражён. Заморгал, перевёл взгляд с О-Юми на Фандорина. Губы достопочтенного задрожали, но слов у него так и не нашлось.

Внезапно Булкокс выкрикнул что-то бессвязное и бросился вверх по ступенькам.

– Бежим! – О-Юми схватила титулярного советника за руку и дёрнула за собой, к выходу.

– З-зачем?

– Наверху у него оружейная комната!

– Я не боюсь! – объявил Эраст Петрович, но тонкая ручка рванула его с такой неожиданной силой, что он еле удержался на ногах.

– Бежим!

Она поволокла титулярного советника, который всё оглядывался назад, по лужайке. Волосы красавицы развевались по ветру, подол трепетал и пузырился, задники бархатных туфель звонко пришлепывали.

– Юми! Ради Бога! – донеслось откуда-то сверху.

Из окна второго этажа высовывался Булкокс, размахивал охотничьим карабином.

Фандорин постарался, насколько возможно, прикрыть собой ту, что бежала впереди. Грянул выстрел, но пуля пролетела далеко, свиста было не слышно.

Обернувшись ещё раз, титулярный советник увидел, что англичанин снова прикладывается к карабину, но даже издалека было видно, как трясётся ствол – руки у стрелка ходили ходуном.

Кричать кучеру, чтобы трогал, не пришлось. Тот, собственно, уже тронул – сразу после выстрела, даже не дожидаясь седоков. Хлестнул лошадей, вжал голову в плечи и назад не оглядывался.

Эраст Петрович на бегу распахнул дверцу, подхватил спутницу за талию, забросил внутрь. Потом запрыгнул на сиденье сам.

– Я уронила платок и потеряла одну туфлю! – воскликнула О-Юми. – Ах, как интересно! – Её широко раскрытые глаза ярко блестели. – Куда мы едем, милый?

– Ко мне, в консульство!

Она прошептала:

– Значит, у нас целых десять минут. Задёрни шторку.

* * *

Как доехали до Банда, Фандорин не заметил. Очнулся от стука в окошко. Стучали, кажется, уже давно, да он не сразу услышал.

– Сэр, сэр, – донеслось снаружи, – мы приехали… Добавить бы, за такой страх.

Титулярный советник приоткрыл дверцу, сунул серебряный доллар.

– Вот вам. И подождите.

Кое-как привёл костюм в порядок.

– Бедный Алджи, – вздохнула О-Юми. – Я так хотела оставить его по всем правилам. Это ты всё испортил. Теперь его сердце наполнится горечью и ненавистью. Но ничего. Клянусь, что с тобой у нас всё закончится красиво, в полном соответствии с дзёдзюцу. Ты будешь вспоминать меня очень-очень хорошо, мы расстанемся в стиле «Осенний лист».

Самый прекрасный

Дар дерева – прощальный:

Осенний листок.

Сумасшедшее счастье

– Значит, в ту ночь ты отвергла меня только потому, что хотела расстаться с «бедным Алджи» по всем п-правилам? – недоверчиво посмотрел на неё Эраст Петрович. – Только из-за этого?

– Не только. Я, правда, боюсь его. Ты обратил внимание на его левую мочку?

– Что?! – Фандорин решил, что ослышался.

– По форме, длине и цвету мочки видно, что он очень опасный человек.

– Опять ты со своим нинсо! Ты надо мной смеёшься!

– Я насчитала у него на лице восемь трупов, – тихо сказала она. – И это только те, кого он убил собственными руками.

Фандорин не знал, серьёзно она говорит или валяет дурака. Точнее так: не был окончательно уверен, что она дурачится. Потому и спросил, усмехнувшись:

– Ты можешь рассмотреть трупы на лице?

– Конечно. Всякий раз, когда один человек отнимает жизнь у другого, на его душе остаётся зарубка. А всё, что происходит в душе, отражается и на лице. У тебя эти следы тоже есть. Хочешь скажу, сколько человек убил ты? – Она протянула руку, коснулась пальцем его скулы. – Один, два, три…

– П-прекрати! – отшатнулся он. – Лучше ещё расскажи про Булкокса.

– Он не умеет прощать. Кроме тех восьмерых, которых он убил сам, я видела и другие следы: это люди, которые погибли по его вине. И их много. Гораздо больше, чем тех, первых.

Титулярный советник поневоле подался вперёд.

– Как, ты можешь видеть и это?

– Да. Читать лицо убийцы нетрудно, оно вылеплено слишком резко, и краски контрастны.

– Прямо Ломброзо, – пробормотал Эраст Петрович, трогая себя за скулу. – Нет-нет, ничего, продолжай.

– Больше всего зарубок на лицах боевых генералов, артиллерийских офицеров и, конечно, палачей. Но самые страшные шрамы, невидимые обычным людям, были у очень мирного и славного человека, врача в публичном доме, где я служила.

О-Юми произнесла это так спокойно, будто речь шла о самой обыкновенной службе – какой-нибудь портнихой или модисткой.

У Фандорина внутри все так и сжалось, и он поспешно, чтоб она не заметила, спросил:

– У врача? Как странно.

– Ничего странного. За долгие годы он помог тысячам девушек вытравить плод. Но если у врача зарубки были мелкие, будто рябь на воде, то у Алджи они глубокие и кровоточащие. Как же мне его не бояться?

– Ничего он тебе не сделает, – мрачно, но твёрдо сказал титулярный советник. – Не успеет. Булкоксу конец.

Она смотрела на него со страхом и восхищением:

– Ты убьёшь его раньше, да?

– Нет, – ответил Эраст Петрович, отодвинув шторку и осторожно присматриваясь к доронинским окнам. – Булкокса на днях вышлют из Японии. С позором. А может быть, даже посадят в тюрьму.

Время было обеденное, Сирота, как обычно, наверняка повёл свою «капитанскую дочку» к табльдоту в «Гранд-отель», но у окна консульской квартиры – проклятье! – маячила знакомая фигура. Всеволод Витальевич стоял, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на застрявшую у ворот карету.

Вести у него на глазах через двор О-Юми, да ещё раздетую, в одной туфле, было немыслимо.

– Что же мы медлим? – спросила она. – Идём! Я хочу поскорей обустроиться в своём новом доме. У тебя так неуютно!

Но и пробираться воровским манером тоже было нельзя. О-Юми – гордая женщина, она почувствует себя оскорблённой. Да и он тоже будет хорош – стесняться собственной возлюбленной!

Я не стесняюсь, сказал себе Эраст Петрович. Просто мне нужно подготовиться. Это раз. И она неодета. Это два.

– Посиди здесь, – попросил он. – Я через минуту вернусь.

По двору прошёл деловитой походкой, но на доронинское окно все же искоса взглянул. Увидел, как Всеволод Витальевич отворачивается – пожалуй, с некоторой нарочитостью. Что бы это значило?

Видимо, так: уже знает про Сугу и догадывается, что не обошлось без Фандорина; своим ожиданием у окна напоминает о себе и показывает, как ему не терпится выслушать объяснения; демонстративной индифферентностью даёт понять, что не намерен этих объяснений требовать, – титулярный советник сам решит, когда уже можно.

Очень тонко, очень благородно и очень кстати.

Маса торчал перед кладовкой неподвижный, как китайский болванчик.

– Ну что он? – спросил Эраст Петрович, поясняя смысл вопроса жестом.

Слуга доложил при помощи мимики и жестов: сначала плакал, потом пел, потом уснул, один раз пришлось давать ему горшок.

– Молодцом, – похвалил вице-консул. – Кансисуру. Итте куру.

(Что означало: «Стеречь. Я ухожу».)

На секунду заглянул к себе и скорей назад, к карете. Приоткрыл дверцу.

– Ты раздета и разута, – сказал он очаровательной пассажирке, кладя на сиденье мешок мексиканского серебра. – Купи себе одежду. И вообще всё, что сочтёшь нужным. А это мои визитные карточки с адресом. Если что-то придётся подшивать или, ну там не знаю, оставь приказчику, они доставят. Вернёшься – обустраивайся. Ты в доме хозяйка.

О-Юми с улыбкой, но без большого интереса тронула звякнувший мешок, высунула голую ножку и погладила ею Эраста Петровича по груди.

– Ах, какой же я тупица! – воскликнул он. – В таком виде ты даже не сможешь войти в магазин!

Украдкой оглянулся через плечо на консульство, сжал тонкую щиколотку.

– Зачем я буду туда входить? – засмеялась О-Юми. – Всё, что нужно, мне принесут в карету.

* * *

Антибулкоксовская коалиция, воссоединившаяся в полном составе, проводила совещание в кабинете начальника муниципальной полиции. Как-то само собою вышло, что роль председателя, хоть никем и не назначенного, перешла к инспектору Асагаве. Российский вице-консул, прежде признававшийся всеми за предводителя, легко уступил первенство. Во-первых, покинув соратников ради приватного дела, Эраст Петрович как бы утратил нравственное право ими руководить. А во-вторых, знал, что его ум и сердце сейчас заняты совсем другим. Дело же, между тем, было наисерьезнейшее, которым вполсилы заниматься не следовало.

Впрочем, Асагава превосходно провёл аналитическую работу и без участия Фандорина.

– Итак, джентльмены, у нас имеется свидетель, готовый дать показания. Но человек он ненадёжный, с сомнительной репутацией, и его слова без документального подтверждения стоят немногого. У нас есть подписанная кровью клятва сацумских боевиков, но эта улика изобличает лишь покойного интенданта Сугу. Ещё есть изъятые Сугой полицейские рапорты, но они опять-таки не могут быть использованы против Булкокса. Единственная несомненная улика – зашифрованная схема заговора, в качестве центральной фигуры которого выступает главный иностранный советник императорского правительства. Но для того, чтобы схема стала доказательством, её сначала нужно полностью расшифровать. До этого передавать документ властям нельзя. Можно совершить роковую ошибку – мы ведь не знаем, кто ещё из сановников причастен к заговору. Раз уж сам интендант полиции…

– Правильно, – одобрил Локстон. Он попыхивал сигарой на подоконнике, у открытого окна – щадил чувствительное обоняние доктора Твигса. – Я вообще не доверяю никому из япошек… Конечно, кроме вас, дружище Гоу. Пускай док покумекает, разберёт эти каракули. Выявим всех плохих парней, тогда и вмажем по ним разом. Верно, Расти?

Эраст Петрович кивнул сержанту, но смотрел только на инспектора.

– Всё это п-правильно, но у нас мало времени. Булкокс человек умный, и у него могущественные союзники, которые не остановятся ни перед чем. Я не сомневаюсь, что Булкокс проявит особенное внимание к моей персоне (тут вице-консул смущённо кашлянул) и к вам, ибо известно, что расследованием дела о сацумской тройке мы занимались вместе.

Эраст Петрович здесь позволил себе несколько уклониться от правды, но лишь в деталях. Даже если б у англичанина не было личных причин его ненавидеть, участники конспирации, напуганные странной смертью интенданта, непременно заинтересовались бы русским вице-консулом. Вместе с Сугой принимал деятельнейшее участие в расследовании заговора против Окубо – это раз. Удар по интенданту служит интересам Российской империи – это два. Да тут ещё и три: в недавнем объяснении с Булкоксом титулярный советник был неосторожен – дал понять, что подозревает британца в намерении сжечь некие компрометирующие документы. В тот эмоциональный момент достопочтенный, вероятно, не придал значения, но потом, конечно, припомнит. А уж что он теперь размышляет о русском дипломате безотрывно и с сугубой заинтересованностью, в том можно не сомневаться…

В кабинете становилось душновато. Асагава подошёл к окну, встал подле сержанта, хотел вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого поперхнулся злым табачным духом и закашлялся. Помахал рукой, разгоняя дымное облако, повернулся к окну спиной.

– Возможно, Фандорин-сан прав. Во всяком случае, лишняя предосторожность не помешает. Разделим улики, чтобы не держать их в одном месте. Схему заберёт Твигс-сэнсэй – это понятно. Вся наша надежда теперь на вас, доктор. Ради Бога, никуда не выходите из дома. Никаких визитов, никаких пациентов. Скажитесь больным.

Твигс важно кивнул, погладил себя по карману – очевидно, ключевая улика лежала там.

– Я возьму полицейские рапорты, тем более что три из них написаны мной. Вам, сержант, достаются клятвы.

Американец взял три листка, покрытых бурыми письменами, с любопытством рассмотрел их.

– Можете на меня положиться. Бумажки будут при мне, а сам я шагу из участка не сделаю. Даже ночевать тут останусь.

– Вот и отлично, это лучше всего.

– А что достанется мне? – спросил Эраст Петрович.

– На вашем попечении единственный свидетель. Этого вполне довольно.

Фандорин смешался.

– Господа… Я как раз хотел просить вас забрать у меня князя. Видите ли, мои домашние обстоятельства несколько изменились. Я теперь никак не смогу держать его у себя… Меняю на любую из улик. И, пожалуйста, как можно скорее.

Инспектор пытливо посмотрел на вице-консула, однако задавать вопросов не стал.

– Хорошо. Но при свете дня это невозможно – увидят. Вот что. Я знаю, где разместить князя, есть одно хорошее место – не сбежит. Ночью, перед самым рассветом, приводите его на тридцать седьмой пирс, это у моста Фудзими.

– Б-благодарю. А если доктору не удастся расшифровка? Что тогда?

И на это у обстоятельного японца был готов ответ:

– Если сэнсэй не расшифрует схему, придётся действовать неофициальным путём. Мы передадим всё, что знаем, вместе с уликами и показаниями свидетеля, какой-нибудь из иностранных газет. Только, разумеется, не британской. Например, в редакцию «Л'Эко дю Жапон». Французы придут в восторг от такой сенсации. Пускай Булкокс оправдывается, требует опровержения – тайное станет явным.

* * *

По дороге домой Эрасту Петровичу бросилась в глаза витрина модного магазина «Мадам Бетиз», вернее большущий рекламный плакат, весь разрисованный розочками и купидончиками: «Новинка парижского сезона! Чулки в мелкую и крупную сетку, всех размеров, с муаровыми подвязками!». Вспомнив некую щиколотку, вице-консул вспыхнул. Вошёл в лавку.

Парижские чулки оказались на диво хороши, а уж на вышепомянутой конечности должны были и вовсе смотреться умопомрачительным образом.

Фандорин выбрал полдюжины: чёрные, сиреневые, красные, белые, темно-бордовые и цвета «восход над морем».

– Какой угодно размер? – спросил надушённый приказчик.

Титулярный советник пришёл было в смятение – о размере он не подумал, но на выручку ему явилась владелица магазина, сама мадам Бетиз.

– Анри, мсье нужен первый. Самый маленький, – проворковала она, разглядывая покупателя с любопытством (так ему, во всяком случае, показалось).

В самом деле, самый маленький, спохватился Эраст Петрович, мысленно представив крошечную ножку О-Юми. Но откуда эта женщина знает? Тоже какое-нибудь парижское нинсо?

Хозяйка чуть отвернула лицо, всё глядя на Фандорина, потом вдруг потупилась и перевела взгляд на полки с товаром.

Это она состроила глазки, сдедуктировал титулярный советник и, хоть мадам Бетиз нисколько ему не нравилась, всё же покосился на себя в зеркало. Нашёл, что, несмотря на несколько измождённый вид и помятый костюм, он положительно недурён.

– Милости прошу заходить почаще, мсье дипломат, – раздалось ему вслед.

Он удивился, но совсем чуть-чуть. Йокогама – город маленький. Должно быть, высокий брюнет с голубыми глазами и чудесно подкрученными усиками, всегда (ну, почти всегда) безупречно одетый, успел примелькаться.

Хоть с неба накрапывал дождик (тот самый, сливовый), настроение у Эраста Петровича было божественное. Ему казалось, что встречные смотрят на него с искренним интересом и чуть ли не провожают взглядами, что запах моря чудесен, а вид кораблей на якорной стоянке достоин кисти господина Айвазовского. Титулярный советник даже попробовал напевать, чего обычно не позволял себе. Мотив был неопределённо-бравурный, слова самые легкомысленные:

Йокогама городок

Не широк и не высок,

Городишко невелик,

Обойдёшь его за миг.

Но «Йокогама городок» был ещё меньше, чем представлялось Фандорину. И в этом ему вскоре предстояло убедиться.

Едва Эраст Петрович ступил во двор консульства, его окликнули.

Доронин торчал в том же окне, что и давеча, но теперь не отворачивался, деликатности не проявлял.

– Господин вице-консул! – крикнул он грозным голосом. – Извольте пожаловать ко мне в кабинет. Тотчас же, не заходя на квартиру!

И исчез – должно быть, отправился на казённую половину.

Никогда ещё Фандорин не видел воспитаннейшего, сдержаннейшего Всеволода Витальевича в таком гневе.

– Я вас ни о чем не спрашивал! Не понуждал находиться в присутствии! Я вам доверился! – не кричал, а клокотал консул, пуча поверх синих стёкол свои воспалённые глаза. – Я полагал, что вы заняты государственным делом, а вы… вы, оказывается, предавались амурным приключениям! Ворвались в дом к официальному представителю Британской империи! Похитили у него любовницу! Учинили дебош! Что удивляетесь? Йокогама – город маленький. Новости, особенно пикантного рода, здесь разносятся моментально!

Кучер, подумал Эраст Петрович. Наболтал своим товарищам из фирмы «Арчибальд Гриффин», а те вмиг разнесли по городу. А ещё слуги самого Булкокса. Кухонный телеграф – самое скоростное средство сообщения.

– Вы хоть знаете, что интендант Суга покончил с собой? Откуда вам! А я думал, что… Эх вы, герой-любовник! – консул махнул рукой. – Ходят самые разные слухи. Суга не застрелился, даже не совершил харакири. Он избрал древний изуверский способ ухода из жизни, к которому самураи прибегали либо, попав в плен, либо чувствуя себя очень виноватыми. Все уверены, что интендант не смог себе простить смерти Окубо, и незаслуженное повышение в должности стало для него последним ударом. Он не посмел ослушаться монаршей воли, но счёл необходимым искупить вину, приняв мученическую кончину… Да что вы всё молчите, Фандорин? Оправдывайтесь, черт возьми! Говорите что-нибудь!

– Я заговорю завтра. Пока же позволю себе напомнить об обещании, которое вы мне дали: ни во что не вмешиваться и ни о чем не спрашивать. Если я потерплю неудачу, отвечу за всё разом. Сейчас же у меня нет времени на объяснения.

Сказано было хорошо: сдержанно и с достоинством, но эффекта не получилось.

– Оно и видно, – процедил консул, глядя не в глаза собеседнику, а куда-то вниз и вбок. Брезгливо махнул рукой, вышел.

Эраст Петрович тоже посмотрел вниз. Из розового, украшенного ленточкой пакета, который ему вручили в магазине, свисал сетчатый чулок цвета «Восход над морем».

* * *

На свою половину вице-консул входил понуро. Открыл дверь и остолбенел, едва узнав собственную прихожую.

На стене висело большое зеркало в лаковой, разукрашенной перламутром раме. На кокетливой тумбочке благоухала ваза с бело-лиловыми ирисами. Исчезла вешалка, на которой Маса держал головные уборы и верхнюю одежду своего господина – вместо неё появился закрытый шкаф с плетёными соломенными дверцами. Сверху источала мягкий розоватый цвет большая керосиновая лампа в бумажном абажуре.

Поражённый, Фандорин заглянул в гостиную. Там перемен было ещё больше, так что разглядеть детали не было никакой возможности, возникло лишь общее впечатление чего-то яркого, светлого и праздничного.

В столовой титулярный советник увидел стол, сервированный так, что сразу ужасно захотелось есть (чего с Эрастом Петровичем в последние дни не случалось вовсе). Тут были фрукты, сыры, рисовые колобки с красной и белой рыбой, пирожки и пирожные, конфекты, шампанское в ведёрке.

Фею, столь чудесно заколдовавшую казённое жилище, вице-консул обнаружил в спальне. Но нет, теперь эту комнату невозможно было назвать таким обыденным, прозаическим словом. Широкая, но простая кровать, которой обходился Эраст Петрович, украсилась кисейным балдахином, на окнах появились гардины, на полу пестрел пушистый ковёр. Сама же О-Юми, одетая в одну лишь рубашку (ту самую, в которой она бежала из Булкоксова логова), стояла на стуле и прикрепляла к стене длинный свиток с какой-то иероглифической надписью.

– Милый, ты вернулся? – сказала она, сбрасывая со лба прядь волос. – Я так устала! У тебя очень странный слуга. Отказался мне помогать. Пришлось всё самой. Хорошо, что в чайном доме я многому научилась. Там сначала, пока не добьёшься уважения, всё делаешь сама – стираешь, гладишь, чинишь… Нет, он правда странный! Всё время стоит в коридоре, не позволил мне заглянуть в кладовку. Что там у тебя? Я слышала какие-то чудные звуки.

– Там секретная комната. Ничего интересного, всякие скучные дипломатические б-бумаги, – солгал Фандорин. – Я велю завтра же их оттуда убрать. Но почему ты себе не купила одежды?

Она бесшумно спрыгнула со стула.

– Купила. Просто сняла, чтоб не запачкать. Вот, на первое время хватит.

Она распахнула платяной шкаф, и Эраст Петрович увидел, что его сюртуки и брюки сдвинуты в самый угол, а четыре пятых пространства занимают многоцветные шелка, бархаты, атласы. На верхней полке стояли коробки со шляпами, внизу коробки с туфлями.

– Что это у тебя? – потянулась О-Юми к розовому пакету. – Из «Мадам Бетиз»? Мне?

Достала чулки, повертела, сморщила носик:

– Сюмиваруи.

– Что?

– Как вульгарно! Ты ничего не смыслишь в дамских нарядах. Чёрные, пожалуй, оставлю. Остальные отдам Софи. Ей наверняка понравится.

– К-кому? – не поспевал за новостями бедный Эраст Петрович.

– Желтоволосой дурочке, которая стучит пальцами по большой железной машине.

– Т-ты успела с ней познакомиться?

– Да, мы подружились. Я подарила ей шляпку, она мне платок с большими красными цветами. Ещё я поближе познакомилась с Обаяси-сан, любовницей твоего начальника. Милая женщина. С ней мы тоже подружились.

– Что ещё ты успела за три часа, пока мы не виделись?

– Больше ничего. Кое-что купила, начала наводить порядок в доме и познакомилась с соседками.

Нельзя сказать, чтобы Фандорин умел хорошо считать деньги, но ему показалось, что покупок как-то очень уж много.

– Как это тебе только хватило денег? – восхитился он, увидев на столике замшевую коробочку с очаровательной жемчужной брошкой.

– Денег? Я потратила их в первых двух лавках.

– А… а как же ты расплачивалась потом?

О-Юми пожала голым плечиком:

– Так же, как раньше, когда жила у Алджи. Оставляла всюду твои визитные карточки.

– И тебе верили в к-кредит?

– Конечно. К тому времени, когда я попала в третью лавку, уже все знали, что теперь я живу у тебя. Мадам Бетиз (я у неё тоже была, только эти ужасные чулки покупать не стала) меня поздравила, сказала, что ты очень красивый, гораздо красивее Булкокса. Тот, конечно, богаче, но это не очень важно, если мужчина такой красивый, как ты. Обратно я ехала, отдёрнув шторы. Все так на меня смотрели!

И на меня тоже, подумал Эраст Петрович, вспомнив, как оглядывались на него встречные. Боже, Боже…

* * *

Поздно вечером они сидели вдвоём и пили чай. Эраст Петрович учил её пить по-извозчичьи: из блюдечка, вприкуску, с шумным дутьём и пыхтением. О-Юми, разрумянившаяся, в русском платке, надувала щеки, грызла белыми зубами сахар, звонко смеялась. Ничего экзотического, японского в ней сейчас не было, и Фандорину казалось, что они прожили вместе душа в душу уже много лет и, Бог даст, проживут ещё столько же.

– Зачем оно только нужно, твоё дзёдзюцу, – сказал он. – Что ты вздумала учиться этой пакости, которая превращает живое, горячее, естественное в м-математику?

– Но разве не в этом суть любого искусства? Раскладывать естественное на составные части и складывать их вновь, по-своему? Я изучаю искусство любви с четырнадцати лет.

– С ч-четырнадцати?! Неужто ты сама так решила?

– Нет. Изучать дзёдзюцу мне велел отец. Он сказал: «Если бы ты была моим сыном, я послал бы тебя развивать умение мыслить, силу и ловкость, потому что именно в этом главное оружие мужчины. Но ты женщина, и главное твоё оружие – любовь. Если ты в совершенстве овладеешь этим сложным искусством, самые умные, сильные и ловкие из мужчин станут глиной в твоих руках». Мой отец знал, что говорил. Он самый умный, сильный и ловкий из известных мне людей. Мне было четырнадцать лет, я была глупа и очень не хотела идти в обучение к мастерице дзёдзюцу, но я любила отца и потому послушалась. Конечно, он, как всегда, оказался прав.

Эраст Петрович нахмурился, подумав, что в любой цивилизованной стране папашу, продающего малолетнюю дочь в бордель, упекли бы на каторгу.

– Где он теперь, твой отец? Вы часто видитесь?

Лицо О-Юми вдруг померкло, улыбка исчезла, губы сжались, будто от сдерживаемой боли.

Умер, догадался титулярный советник и, раскаиваясь, что причинил любимой страдание, поспешил исправить промах: нежно погладил ей ложбинку в низу шеи (ему, впрочем, давно уже хотелось это сделать).

Много позже, лёжа в постели и глядя в потолок, О-Юми со вздохом сказала:

– Дзёдзюцу замечательная наука. Она одна способна сделать женщину сильнее мужчины. Но лишь до тех пор, пока женщина не потеряет голову. Боюсь, со мной происходит именно это. Как стыдно!

Фандорин зажмурился – так переполняло его невыносимое, сумасшедшее счастье.

Быть или не быть —

Глупый вопрос, если ты

Хоть раз был счастлив.

Щекотно

Ночевать в кабинете Уолтеру Локстону было не привыкать. По контракту с городом Йокогамой начальнику муниципальной полиции полагался казённый дом, и даже с мебелью, но к этим хоромам сержант так и не привык. Диваны и стулья стояли зачехлённые, большая стеклянная люстра ни разу не зажигалась, семейная кровать пылилась без употребления – бывшему обитателю прерий было привычней в полотняной койке. Тоскливо одному в двухэтажном доме, потолок и стены давят. В кабинете и то лучше. Тут теснота своя, привычная и понятная: рабочий стол, несгораемый шкаф, полка с оружием. Не пахнет пустотой, как дома. И спится лучше. Уолтер охотно оставался здесь на ночь, если предоставлялся хоть какой-то предлог, а нынче предлог имелся самый уважительный.

Дежурного сержант отпустил домой, тот был человек семейный. В участке было тихо, мирно. Каталажка пустовала – ни загулявшей матросни, ни пьяных клиентов из «Девятого номера». Благодать!

Мурлыкая песенку про славный шестьдесят пятый год, Локстон простирнул рубашку. Понюхал носки и надел обратно – ещё денёк можно было походить. Сварил крепкий кофе, выкурил сигару, а там уж пора было устраиваться на ночлег.

Расположился в кресле, ноги положил на стул, сапоги снял. Одеяло в кабинете имелось, кое-где протёршееся, но самое любимое, под которым всегда снились отличные сны.

Зевнув, сержант осмотрел комнату – всё ли как надо. Трудно, конечно, представить, чтобы английские шпионы или япошки сунулись шуровать в полицейском участке, но осторожность не помешает.

Дверь кабинета заперта на ключ. Рама и оконная решётка тоже, только форточка оставлена открытой, не то задохнёшься. Расстояние между прутьями узкое – разве что кошка пролезет.

Дождь, что шёл с полудня, перестал, в небе засияла луна, и такая яркая, что пришлось надвинуть козырёк на глаза.

Уолтер поворочался, пристраиваясь. За пазухой хрустнули исписанные кровью бумажки. Каких только уродов нет на свете, покачал он головой.

Засыпал Локстон всегда быстро, но сначала (он это больше всего любил) в мозгу помелькают цветные картинки из прошлого, а то и из вовсе никогда не бывавшего. Они будут кружиться, сменяя и выталкивая друг друга, и постепенно перейдут в первый сон, из всех самый сладкий.

Всё так и было. Он увидел конскую голову с острыми, мерно подрагивающими ушами, несущуюся навстречу землю, всю поросшую бурой травой; потом высокое-высокое небо с белыми облаками, какое бывает лишь над большущим простором; потом одну женщину, которая любила его (а может, притворялась) в Луисвилле в шестьдесят девятом; потом почему-то карлика в разноцветном трико – он вертелся и прыгал через кольцо. Это последнее видение, выплывшее откуда-то из совсем забытого прошлого, из детства что ли, незаметно перешло в сон.

Сержант замычал, восхищаясь маленьким циркачом, который, оказывается, умел и летать, и пускать изо рта языки пламени.

Тут начался сон менее приятный, про пожар – это спящему стало жарко под одеялом. Он заворочался, одеяло сползло на пол, и в царстве снов дело сразу пошло на лад.

Проснулся Уолтер далеко за полночь. Не сам по себе – услышал доносившийся издалека звон. Спросонья не сразу сообразил: дверной колокольчик.

Специально вывешен перед входом, на случай какой-нибудь срочной ночной надобности.

Уговор с Асагавой и русским вице-консулом был такой: что бы ни стряслось, сержант из участка ни ногой. Если какая драка, поножовщина, убийство – плевать. Подождёт до утра.

Посему Локстон повернулся на бок и хотел спать дальше, но трезвон всё не умолкал.

Или пойти посмотреть? Конечно, не выходя наружу, мало ли что. Может, это ловушка. Может, это лихие люди за своими бумажками явились.

Взял револьвер. Бесшумно ступая, вышел в коридор.

Во входной двери имелось хитрое окошечко, из тёмного стекла. Изнутри через него видно, а снаружи нет.

Локстон выглянул, увидел на крыльце японскую девку в полосатом кимоно, какие носит прислуга в гостинице «Интернациональ».

Туземка протянула руку к колокольчику, снова задёргала что было мочи. Только теперь ещё и заверещала:

– Порисмен-сан! Моя Кумико, гасчиница «Интанасянару»! Беда! Маторосу убивар! Совсем убивар! Бириарудо! Парка драрся! Дырка горова!

Понятно. В биллиардной матросы киями подрались и кому-то черепок проломили. Обычное дело.

– Завтра утром! – крикнул Локстон. – Скажи хозяину, утром пришлю констебля!

– Нерьзя утро! Сичас надо! Маторосу умирар!

– Ну и что я ему, башку назад заклею? Иди, девка, иди. Сказано, завтра.

Она давай ещё звонить, но успокоенный сержант уже шёл обратно по коридору. Будет им начальник полиции среди ночи бегать, из-за ерунды. Если б даже не важные бумаги за пазухой, всё равно бы не пошёл.

Когда колокольчик, наконец, умолк, стало тихо-тихо. Уолтер не слышал даже собственных шагов – ноги в носках ступали по деревянному полу совершенно беззвучно. Если б не эта абсолютная тишина, нипочём бы сержанту не услышать легчайший шорох, донёсшийся из-за кабинетной двери.

Там кто-то был!

Локстон обмер, сердце так и припустило галопом. Приложил к щели ухо – точно! Кто-то шуровал в столе, выдвигал ящики.

Сукины дети, что удумали! Нарочно выманили из комнаты, а сами… Но как пролезли? Выйдя в коридор, он же запер дверь ключом!

Ну, держитесь, гады.

Зажав в левой руке револьвер, он бесшумно вставил ключ в замочную скважину. Повернул, дёрнул ручку, рванулся в комнату.

– Стоять!!! Убью!!!

И выпалил бы, но сержанта ожидал сюрприз. У письменного стала темнела крошечная фигурка, фута в три ростом. В первый миг Уолтер вообразил, что всё ещё спит и снова видит во сне карлика.

Но когда щёлкнул рычажком лампы и зажёгся газ, оказалось, что никакой это не карлик, а маленький японский мальчишка, совсем голый.

– Ты кто? – пролепетал Локстон. – Откуда? Как попал?

Чертёнок проворно шмыгнул к окну, по-мартышечьи скакнул, боком втиснулся между прутьями решётки, ввинтился в форточку и, верно, улепетнул бы, но сержант не оплошал – подлетел, успел схватить за ногу и вытянуть обратно.

По крайней мере, выяснился ответ на третий вопрос. Оголец влез в форточку. Даже для него она была узковата, о чем свидетельствовали ссадины на бёдрах. Потому, видно, и голый – в одежде бы не протиснулся.

Вот тебе и раз. Ждал кого угодно – шпионов, убийц, коварных ниндзя, а вместо них явился какой-то обглодыш.

– А ну отвечай. – Взял мальчишку за тощие плечики, тряхнул. – Катару! Дарэ да? Дарэ окутта?[30]

Стервец смотрел на огромного краснолицего американца немигающим взглядом. Задранное кверху личико – узкое, остроносое – было бесстрастным, непроницаемым. Хорёк, чистый хорёк, подумал сержант.

– Молчать будешь? – грозно сказал он. – Я тебе язык развяжу! Мита ка? [31]

Расстегнул пряжку, потянул из штанов ремень.

Парнишка (лет восемь ему было, никак не больше) глядел на Локстона всё так же безразлично, даже устало, будто маленький старичок.

– Ну?! – рявкнул на него сержант страшным голосом.

Но странный ребёнок не испугался, а вроде как даже развеселился. Во всяком случае, его губы поползли в стороны, словно он не мог сдержать улыбки. Изо рта высунулась чёрная трубочка. Что-то свистнуло, и сержанту показалось, что его в грудь ужалила оса.

Он удивлённо посмотрел – из рубашки, где сердце, что-то торчало, поблёскивало. Никак иголка? Но откуда она взялась?

Хотел выдернуть, но почему-то не смог поднять рук.

Потом всё загудело, загрохотало, и Уолтер обнаружил, что лежит на полу. Паренёк, на которого он только что смотрел сверху, теперь навис над ним – огромный, заслоняющий собой весь потолок.

Неправдоподобных размеров ручища потянулась книзу, становясь всё больше и больше. Потом стало темно, пропали все звуки. Лёгкие пальцы шарили по груди, это было щекотно.

Зрение – первым,

Последним умирает

Осязание.

Голова с плеч

В сумерках, на исходе длинного дня Асагава наведался к тридцать седьмому пирсу. Причал был особенный, полицейский, для арестованных лодок. Там уже третью неделю стояла «Каппа-мару», большая рыбацкая шаланда, задержанная по подозрению в контрабанде. В последнее время вдоль залива повадились шастать джонки из Гонконга и Аомыня. Курсировали в нейтральных водах, ждали безлунной ночи, когда с берега подойдут быстроходные лодки и заберут ящики с вином, мешки с кофе, тюки табака, плетёные короба с опиумом. Братья Сакаи, чья шаланда, попались и теперь сидели в тюрьме, а их судёнышку инспектор придумал полезное применение.

Осмотрел трюм. Сухой, просторный. Сразу видно, что рыбу тут давно не перевозили. Тесновато, конечно, и жёстко, но ничего, не князь. Хотя нет, как раз князь, поневоле улыбнулся Асагава.

А придумал он вот что. Забрав у вице-консула важного свидетеля, посадить его в трюм «Каппа-мару», отогнать лодку подальше от берега, бросить якорь. Руль и парус забрать с собой, капстан запереть – чтоб князю с морфийного дурмана не взбрело в голову поднять якорь. Пусть покачается на волнах денёк-другой. Не сбежит, и никто его не тронет. А на причал надо будет поставить караульного – мол, для присмотра за конфискованными плавучими средствами.

Сейчас, в непозднее время, около причала маячили люди, но перед рассветом здесь не будет ни души. Должно пройти гладко.

Убедившись, что с шаландой всё в порядке, инспектор отправился восвояси.

Минувшая ночь и последовавший за нею день были полны событий. У каждого человека в жизни обязательно есть момент, который является высшей точкой его существования. Очень часто ты не отдаёшь себе в этом отчёта, и лишь потом, оглядываясь назад, спохватываешься: вот ведь оно, то самое, ради чего я, должно быть, родился на свет. Но уж поздно, туда не вернёшься и ничего не поправишь.

Асагава же знал, что переживает высший момент своей жизни именно сейчас, и был твёрдо намерен не разочаровать карму. Кто бы мог подумать, что сын и внук обыкновенного ёрики окажется в центре большой политики, будет держать в своих руках судьбу империи? Разве не от него зависит, куда повернёт Япония, что за сила станет ею править?

Бахвалиться было не в характере инспектора, но нынче день и в самом деле был особенный, таким днём можно гордиться. Вот он и позволил себе немножко погордиться, ведь не вслух же.

Начальник Прибрежного участка Йокогамской туземной полиции жил на холме Ногэ, снимал номер в гостинице «Момоя». Заведение было из скромных, но опрятное, плата несущественная, стол выше всяких похвал (на первом этаже находилась отличная лапшевня), кроме того имелось и ещё одно обстоятельство, немалого для холостого мужчины значения.

Это самое обстоятельство (оно было женского пола и звалось Эмико; ему-то или верней ей-то и принадлежала «Момоя») сразу же, самолично, принесло в комнату ужин.

Асагава, сменивший тесную европейскую одежду на тонкую юкату, сидел на подушке и блаженно смотрел, как хлопочет Эмико – посыпает горячую лапшу порошком из сушёных водорослей, наливает из кувшинчика подогретый сакэ. Коленкоровая папка с документами была спрятана под расстеленный тюфяк.

Она не ушла и после того, как инспектор, поблагодарив, принялся шумно всасывать обжигающую соба, то и дело подхватывая палочками из отдельной плошки свою любимую маринованную редьку. Судя по румянцу на щеках Эмико, по опущенному взгляду, было понятно, что она пребывает в любовном томлении. Хоть Асагава смертельно устал, да и до рассвета следовало хоть сколько-то поспать, обижать женщину было невежливо. Поэтому, закончив трапезу чашкой превосходного ячменного чая, он произнёс фразу, которая имела для них обоих особенный смысл:

– Какая ты сегодня красивая.

Эмико вспыхнула, прикрыла лицо широким рукавом. Прошелестела:

– Ах, зачем вы такое говорите…

А сама уже развязывала шнурок, которым был закреплён пояс кимоно.

– Иди сюда, – протянул к ней руки инспектор.

– Нехорошо. Посетители ждут, – лепетала она глухим от страсти голосом и одну за другой тянула шпильки из волос.

От нетерпения даже не размотала до конца пояс. Высвободила одно плечо, другое, порывисто стянула кимоно через голову, самым неграциозным образом. Такой-то она ему больше всего и нравилась. Жаль, что сегодня любовь ему не в радость.

– Ждала всю прошлую ночь… – прошептала она, переползая на четвереньках на ложе.

Асагава покосился – не торчит ли из-под тощеватого футона папка – и лёг первым.

Когда Эмико со стоном опустилась на него сверху, в позвоночник впился жёсткий угол, и довольно ощутимо, но делать нечего, пришлось терпеть.

Но вот долг вежливости был исполнен и хозяйка упорхнула, Асагава, кряхтя, растёр вмятину на спине и задул лампу. По неизменной с самого детства привычке лёг на бок, положил под щеку ладонь и немедленно уснул.

Через бумажные перегородки доносились всевозможные звуки: в харчевне галдели клиенты, по лестнице скользили служанки, в соседнем номере храпел сосед, торговец рисом. Весь этот шум был обычным и спать не мешал, хотя сон у инспектора был чуткий. Когда с потолка на циновку упал таракан, Асагава сразу открыл глаза, и рука сама собой нырнула под деревянную подушку, где лежал револьвер. Во второй раз инспектор проснулся оттого, что задребезжала крышка на маленьком фарфоровом чайнике, который он всегда ставил рядом с изголовьем. Землетрясение, но совсем маленькое, сразу понял Асагава и опять уснул.

После третьего пробуждения заснуть уже не довелось.

В лапшевне творилось нечто из ряда вон выходящее. Кто-то орал истошным голосом, трещала мебель, а потом донёсся пронзительный крик хозяйки:

– Асагава-сан!

Значит, нужно спуститься – по пустякам Эмико тревожить его не стала бы. Должно быть, снова буянят иностранные матросы, как в тот раз. В последнее время повадились шляться по туземным кварталам – там выпивка дешевле.

Инспектор со вздохом поднялся, натянул юкату. Револьвер брать не стал, незачем. Вместо огнестрельного оружия прихватил дзиттэ – железный штырь с двумя закорючками по бокам. В прежние времена таким отражали удар меча, но дзиттэ годился и чтоб отбить нож или просто стукнуть по башке. Этим орудием Асагава владел в совершенстве.

Папку в комнате оставлять не стал, сунул сзади за пояс.

К облегчению инспектора, буянили не иностранцы, а двое японцев. По виду обыкновенные тимпира, шантрапа самого мелкого пошиба. Не якудза, а так, крикуны. Но сильно пьяные и в кураже. Стол перевёрнут. Разбито несколько мисок. У старого корзинщика Лиги, который часто засиживается допоздна, расквашен нос. Других посетителей нет, видно, разбежались. Только в углу сидит какой-то рыбак с медно-бурой, прокопчённой ветрами мордой. Этому хоть бы что, знай тянет палочками лапшу, по сторонам не смотрит.

– Это Асагава-доно, главный начальник полиции! Ну, теперь вы за все ответите! – крикнула Эмико, которой, кажется, тоже досталось – причёска съехала на сторону и рукав надорван.

Подействовало.

Один тимпира, с красной повязкой на голове, попятился к двери.

– Не подходи! Мы не местные! Уйдём – больше нас здесь не увидишь!

И выхватил из-за пазухи нож, чтоб полицейский не совался.

– Как «уйдём»? – взвизгнула Эмико. – А кто платить будет? Сколько посуды перебили! И стол пополам треснул!

Кинулась на обидчиков с кулаками, бесстрашная.

Но второй буян, с глубокими оспинами на лице, наотмашь врезал ей по уху, и бедняжка грохнулась на пол без чувств. Старый Яити, вжав голову в плечи, кинулся вон из харчевни.

Асагава и так не выпустил бы мерзавцев, но за Эмико решил проучить их как следует.

Первым делом подбежал к двери и загородил проход, чтоб не удрали.

Те двое переглянулись. Красный поднял нож на уровень плеча, рябой вытащил оружие посерьёзней – короткий меч вакидзаси.

– А ну, разом! – крикнул он, и оба одновременно бросились на Асагаву.

Только где им было тягаться с мастером дзиттэ. Удар ножа он отбил попросту, локтем, а клинок меча зацепил крюком, рванул, и вакидзаси отлетел в дальний угол.

Не теряя ни единого мгновения, Асагава приложил красного железным концом по запястью, выбил нож. Рябой ретировался к стойке, упёрся в неё спиной. Другой тимпира прижался к нему. Больше не шумели, руками не размахивали, рожи у обоих посерели от страха.

Асагава не спеша направился к ним, помахивая своим орудием.

– Прежде чем вы отправитесь в участок, я немного поучу вас, как нужно вести себя в приличных заведениях, – сказал он, свирепея от мысли, что выспаться так и не получилось.

Тем временем медномордый рыбак допил из миски остатки бульона, вытер рот рукавом. Наклонившись, поднял с пола вакидзаси, взвесил на ладони и вдруг, безо всякого замаха, метнул.

Клинок вошёл в спину инспектора чуть выше коленкоровой папки.

Асагава обернулся, лицо его было сердитым и недоуменным. Покачнулся, с трудом удерживаясь на ногах.

Тогда тимпира в красной повязке молниеносным движением выхватил из-под одежды короткий прямой меч. Легко, будто отмахиваясь от мухи, дёрнул рукой слева направо, и голова инспектора соскочила с плеч, весело покатилась по полу.

Даже слетев с плеч,

Несколько секунд ещё

Живёт голова.

Фотокарточка жены

В слове «Булкокс», если писать его слоговой азбукой, получалось шесть букв: бу-ру-ко-ку-су. В кружочке, расположенном в центре таинственной схемы, значка было только два. Впрочем, это ничего не значило: японцы любят сокращать слишком длинные иностранные слова и фамилии, причём как раз до первых двух слогов. Стало быть, в кружке написано «бу-ру».

Доктор положил на стол ещё с вечера приготовленную тетрадь – записи пятилетней давности, посвящённые истории японских ниндзя. Секретная азбука клана профессиональных убийц была именно там, тщательно скопированная из одного старинного трактата.

Мирно сияла зелёная лампа, по углам кабинета густели уютные тени. Дом спал. Обе дочки, Бет и Кэт, уже помолились, легли спать. По давно заведённому обычаю, которым Твигс очень дорожил, перед сном пришли поцеловать отца – Бет в правую щеку, Кэт в левую.

Старшая превратилась в настоящую красавицу, вылитая покойница Дженни, подумал Твигс (эта мысль приходила к нему каждый вечер, когда он желал дочкам доброй ночи). Кэт пока была гадким утёнком и, судя по широченному рту и длинному носу, красоткой не станет, но за неё он тревожился меньше, чем за старшую. Та молчунья, ей бы всё романы читать, а эта живая, весёлая, молодым людям такие нравятся. Уже несколько раз повторялось одно и то же: появится у Бет какой-нибудь ухажёр, а потом, глядишь, взял и переметнулся к младшей сестре – с ней проще и веселей.

Средневековые ниндзя для тайной переписки использовали не общепринятые иероглифы, а особую азбуку, так называемые «буквы синдай», очень древнее письмо, напоминающее следы, какие оставляет проползшая по мокрому песку змея.

Ну-ка, посмотрим, как этими каракулями пишется знак «бу».

Теперь «ру».

А что в кружке? Совсем другие значки. Первый похож на три змейки.

Второй – на целый клубок змей.

Погодите-ка, сэр! Обе эти закорючки в азбуке тоже есть. Первая – это слог «то», вторая – слог «ну» или просто "н".

Хм. Твигс озадаченно почесал переносицу. Какое ещё тону! Причём здесь тону! Не складывается.

Видимо, записи в схеме не просто сделаны секретной азбукой ниндзя, но ещё и дополнительно зашифрованы – одна буква обозначает другую. Что ж, так ещё интересней.

Доктор плотоядно побарабанил пальцами по столу, предвкушая долгую и увлекательную работу. Отпил из стакана крепого чаю, потёр ладони.

Вперёд, сэр!

Из всех наслаждений, отпущенных человеку, самое изысканное – шевелить мозгами.

Итак, итак, итак.

Нам известно, что «бу» Суга обозначает буквой «то», а «ру» – буквой «ну». В других кружках эти значки тоже встречаются: первый – три раза, второй – один раз.

Идём дальше.

Он взял лупу, всмотрелся в кружок внимательней. Что это за малюсенькие чёрточки над тремя змейками? Грязь? Нет, это написано тушью. Похоже на нигори, знак озвончения, при помощи которого слог «ка» превращается в «га», «та» в «да», «са» в «дза». Всё правильно: «бу» – слог звонкий, обязательно должно быть нигори.

Твигс задумчиво срисовал кружок и в нем два значка.

Без шифровки это читалось бы так: «то» с озвончением (иначе говоря «до») плюс «ну» или "н".

Погодите, погодите…

Доктор взволнованно потёр лысину, приподнялся на стуле. Но тут, в самый ключевой момент, тихонько заурчал прикреплённый над столом ночной звонок – собственноручное изобретение Ланселота Твигса: электрические провода были протянуты от дверного звонка в кабинет и спальню, чтобы поздние пациенты не будили девочек.

Раздосадованно он направился к двери, но не дошёл – остановился в коридоре. Нельзя! Мистер Асагава строго-настрого предупреждал: никаких ночных визитёров, дверь никому не открывать.

– Доктор! Это вы? – донеслось из-за двери. – Доктор Твигс? Я увидел табличку на вашей двери!

– Ради Бога, помогите!

Взволнованный, чуть не плачущий мужской голос с японским акцентом.

– Я Джонатан Ямада, старший приказчик фирмы «Саймон, Эверс энд компани». Ради Господа нашего Иисуса, откройте!

– Да что случилось? – спросил Твигс, и не думая открывать.

– У моей жены начались роды!

– Но я не акушер. Вам нужен доктор Бакл, он живёт на…

– Я знаю! Я и вёз жену к мистеру Баклу! Но перевернулась коляска! Здесь, за углом! Доктор, умоляю! У неё рана на голове, кровь! Она умрёт, доктор!

Раздалось сдавленное, глухое рыдание.

Если б что другое, Ланселот Твигс, наверное, не открыл бы, ибо был человеком слова. Но вспомнилась бедняжка Дженни, собственная беспомощность и безысходное отчаяние.

– Сейчас… Сейчас.

Он приоткрыл дверь, не снимая цепочки. Увидел пухлого японца в котелке и сюртуке, с трясущимся, залитым слезами лицом. Тот немедленно повалился на колени, воздел к доктору руки.

– Умоляю! Скорее!

Больше на улице никого не было.

– Знаете, я нездоров, – смущённо пробормотал Твигс. – На улице Хоммура-дори живёт доктор Альберти, отличный хирург. Это всего десять минут отсюда…

– Пока я буду бежать туда, моя жена истечёт кровью! Спасите!

– Ну что с вами будешь делать…

Слово, конечно, нужно держать, но есть ведь ещё и врачебная клятва…

Со вздохом он снял цепочку. Приказчик Джонатан Ямада всхлипнул:

– Благодарю, благодарю! Позвольте поцеловать вашу руку!

– Глупости! Входите, я только переобуюсь и возьму инструменты. Подождите в прихожей, это одна минута.

Доктор быстро направился в кабинет – взять саквояж и прикрыть секретную схему. Или лучше захватить её с собой? Нет, наверное, не стоит.

Приказчик то ли не расслышал, что ему следует дожидаться в прихожей, то ли плохо соображал от волнения – так и тащился за доктором, всё лепеча что-то о поцелуе и о руке.

На пороге кабинете воскликнул:

– По крайней мере позвольте пожать вашу благородную руку!

– Это ради Бога. – Твигс протянул ему ладонь, левой кистью взялся за створку двери. – Я должен на секунду уединиться…

Расчувствовавшийся Джонатан Ямада стиснул руку доктора что было мочи.

– Ой! – вскрикнул Твигс. – Больно!

Поднёс руку к глазам. На нижней фаланге среднего пальца выступила капелька крови. Приказчик засуетился:

– Ради Бога простите! У меня перстень, старинный, родовой! Иногда проворачивается, великоват. Оцарапал? Оцарапал? Ах, ах! Мне нет прощения! Я перевяжу, я платком, он чистый!

– Не нужно, ерунда, – поморщился Твигс, зализывая ранку языком. – Так я сейчас. Обождите.

Прикрыл за собой дверь, подошёл к столу и вдруг покачнулся – что-то потемнело в глазах. Схватился руками за край столешницы.

А приказчик, оказывается, не остался в коридоре, тоже влез в кабинет и теперь бесцеремонно шарил среди бумаг. Взял схему, поднёс к глазам, кивнул.

Но Твигсу сейчас было не до странного поведения Джонатана Ямады, доктор чувствовал себя совсем нехорошо.

Он смотрел на фотопортрет Дженни, что стоял на тумбочке, помещённый в серебряную рамку, и не мог оторвать от карточки взгляда.

Подретушированная жена тоже смотрела на Ланселота, улыбалась ему доверчиво и ласково.

Всё меняется,

Но не лицо на старой

Фотокарточке.

Дон-дон

Эраст Петрович спал недолго, то и дело поглядывая на часы, а в половине четвёртого тихонько встал. С полминуты смотрел на спящую О-Юми, испытывая чрезвычайно сильное чувство, которое было бы непросто выразить словами: никогда ещё мир не казался ему таким хрупким и одновременно таким прочным; он мог рассыпаться стеклянными осколками от малейшего дуновения ветра, а мог и выдержать напор самого неистового урагана.

Сапоги титулярный советник надел в коридоре. Тронул за плечо Масу, который сидел на полу перед кладовкой, опустив подбородок на грудь. Тот сразу вскинулся.

– Иди спать, – шёпотом сказал Фандорин. – Нэру. Теперь я покараулю.

– Хай. – Маса зевнул, отправился к себе в комнату.

Подождав, пока оттуда донесётся мирное, с причмокиваньем сопение (ждать пришлось не долее минуты), Эраст Петрович вошёл к князю.

Кажется, Онокодзи успел неплохо обжиться в своём убежище. Полки с Масиными припасами и хозяйственными мелочами были завешены одеялом, на полу стояла погашенная лампа, на пустом ящике – остатки ужина. Сам князь безмятежно спал, приоткрыв в полуулыбке тонкие губы, – судя по всему, его сиятельство пребывал во власти каких-то сладостных сновидений. После О-Юми смотреть на спящего человека, да ещё такого несимпатичного, Эрасту Петровичу показалось кощунством, к тому же происхождение чудесных сновидений сомнений не вызывало – у подушки поблёскивал пустой шприц.

– Вставайте. – Фандорин потряс свидетеля за плечо. – Тс-с-с. Это я, не пугайтесь.

Но Онокодзи и не думал пугаться. Открыв мутные глаза, он улыбнулся ещё шире – действие наркотика продолжалось.

– Вставайте, одевайтесь. Мы уходим.

– На прогулку? – хихикнул князь. – С вами, мой дорогой друг, хоть на край света.

Натягивая панталоны и штиблеты, пританцовывал, вертелся, да ещё без умолку стрекотал – пришлось сказать, чтоб не шумел.

Из дома Фандорин вывел беспокойного спутника под локоть. Вторую руку на всякий случай держал в кармане, на рукоятке «герсталя», но вынимать револьвер не стал, чтоб не пугать князя.

Моросил дождь, пахло туманом. От свежего воздуха Онокодзи начал понемногу приходить в себя. Заоглядывался на пустынную набережную, спросил:

– Куда вы меня ведёте?

– В более надёжное место, – объяснил титулярный советник, и Онокодзи сразу успокоился.

– А я слышал в вашей квартире женский голос, – лукаво проговорил он. – И этот голос показался мне знакомым, О-очень знакомым.

– Не ваше дело.

До тридцать седьмого пирса идти было долго, дурман из князя успел выветриться. Он уже не болтал, всё чаще нервно озирался по сторонам, но больше ни о чем не спрашивал. Должно быть, свидетелю сделалось холодно – его плечи мелко подрагивали. А может быть, дрожь была следствием укола.

Кажется, пришли. На низком годауне Фандорин увидел намалёванные белой краской цифры «37». От берега в море тянулся длинный причал, начало которого было освещено фонарём, а конец терялся во мраке. Там поскрипывали швартовочные канаты, чернели силуэты лодок.

Под ногами гулко зарокотали доски, где-то внизу плескалась вода.

Тьма была не такой уж кромешной, небо начинало сереть в предвкушении рассвета. Наконец, показалась оконечность пирса. Там торчала мачта большой лодки, а перед нею, на канатном пале сидел Асагава, в полицейской форме: было видно кепи и широкий плащ с пелериной.

Эраст Петрович облегчённо выпустил локоть спутника, махнул инспектору рукой.

Тот тоже помахал в ответ. Идти до лодки оставалось шагов двадцать.

Как странно, подумал вдруг титулярный советник. Почему он не поднялся нам навстречу?

– Постойте-ка, – сказал Фандорин князю и сам остановился.

Тут сидящий встал, и оказалось, что ростом он гораздо ниже Асагавы. «Прислал вместо себя другого полицейского?» – пронеслось в голове Эраста Петровича, а рука уже тянула из кармана револьвер – бережёного Бог бережёт.

Дальше произошло невероятное.

Полицейский сдёрнул с головы кепи, сбросил плащ – и его не стало. Под одеждой никого не было, одна чернота!

Князь тонко вскрикнул, да и Фандорина охватил мистический ужас. Но в следующее мгновение мрак шевельнулся, и стало видно силуэт в чёрном, он быстро приближался.

Ниндзя!

С истошным воплем Онокодзи кинулся наутёк, а вице-консул вскинул «герсталь» и выстрелил.

Чёрная фигура бежала не прямо, а зигзагами, то приседая, то отпрыгивая, и проделывала все эти манёвры с непостижимой быстротой – Фандорин не успевал перемещать дуло.

Второй выстрел, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой. Неужто ни одна пуля не достигла цели? Ведь расстояние всего пятнадцать, десять, пять шагов!

Оказавшись в непосредственной близости от Эраста Петровича, человек-невидимка высоко подскочил и ногой выбил «герсталь» (впрочем, уже бесполезный) из руки ошарашенного Фандорина. Револьвер загрохотал по деревянному настилу, а вице-консул увидел прямо перед собой, в прорезях чёрной маски два глаза – будто два раскалённых уголька.

Увидев эти глаза один раз, забыть их было невозможно.

Он! Это он! Укротитель змей, человек без лица! Он жив!

Не понимая, как такое возможно, и вообще ничего уже не понимая, титулярный советник все же не намеревался отдавать свою жизнь задёшево.

Снова, как с Сугой, принял боевую стойку и – ура! – сумел отбить локтем первый удар, нанесённый ногой. Теперь, согласно науке дзюдзюцу, следовало развить успех – перейти в атаку. Эраст Петрович сделал выпад (скорее уместный в боксе), но в противника не попал. Тот пропустил кулак над собой, пружинно распрямился, и ноги Фандорина оторвались от причала. Титулярный советник летел, переворачиваясь в воздухе, и, пока этот удивительный полет продолжался, ни о чем не думал. Потом, когда ударился головой о край причала, – тем более: увидел вспышку, услышал крайне неприятный треск, и всё.

Но холодная вода, в которую с громким плеском упало тело побеждённого вице-консула, вернула его в чувство. И первая мысль (ещё до того, как вынырнул на поверхность) была: почему не убил? Булкокс наверняка приказал меня убить!

По лицу стекала кровь, звенело в ушах, но терять сознание Эраст Петрович не собирался. Ухватившись за скользкое бревно, он вцепился в поперечную сваю, подтянулся, кое-как вскарабкался на пирс.

Сквозь шум и плавающие перед глазами огненные круги пробилась вторая мысль. Что князь? Успел ли сбежать? Время на это у него было. Если успел, то где и как его теперь искать?

Но искать князя было не нужно. Эраст Петрович понял это, когда вдали, под единственным фонарём увидел тёмную кучу – будто набросали груду тряпья.

Пошатываясь, закрыв пальцами кровоточащую ссадину, Фандорин шёл по причалу. Про человека-невидимку не думал, потому что твёрдо знал: если б тот хотел его убить – убил бы.

Прожигатель жизни лежал лицом вниз. Над воротником, глубоко уйдя в шею, блестела стальная звёздочка. Титулярный советник выдернул её двумя пальцами, из раны сразу засочилась кровь. Метательное оружие, догадался вице-консул, осторожно коснувшись остро наточенных краёв звёздочки. И, похоже, чем-то смазано.

Снова поразился: зачем человек-невидимка рисковал, уворачиваясь от пуль? Ведь мог кинуть эту штуковину, и дело с концом.

Наклонился (от резкого движения всё вокруг закачалось), перевернул мертвеца на спину.

И увидел, что Онокодзи ещё жив.

В открытых глазах плескался ужас, трепещущие губы ловили воздух.

– Нан дзя? Нан дзя? (Что это? Что это?) – пролепетал умирающий.

Должно быть, так и не понял, что за напасть с ним приключилась. Бежал сломя голову, ничего вокруг не видел, вдруг удар ниже затылка…

– Это был ниндзя. Его подослал Булкокс, – сказал Фандорин, борясь с головокружением. – Я отвезу вас к врачу. К доктору Твигсу.

Но было очевидно, что никакой врач князю не поможет, у того уже зрачки закатывались.

Вдруг он сморщился, напряг все свои силы и медленно, но отчётливо произнёс:

– Не Булкокс… Дон…

– Что?

– Дон… Цурумаки.

И всё. Челюсть, дрогнув, отвисла. Из-под приоткрытых век виднелись одни белки.

В ушибленной голове титулярного советника застучало: дон-дон-дон.

Жизнь звучит так:

Динь-динь, тирибом, ку-ку,

А в конце: дон-дон.

Голова болит

Фандорину показалось, что он прилёг на доски всего на пол-минуты, переждать острый приступ головокружения, но, вновь открыв глаза, он обнаружил, что лежит у себя в спальне, на кровати, совершенно раздетый и укрытый одеялом, а с обеих сторон над ним склонены две узкоглазых головы: одна круглая, с щёточкой коротко стриженных волос; другая узкая, при аккуратном проборе. То были Маса и Сирота, смотревшие на титулярного советника с одинаковым выражением крайней тревоги.

– Что… со… мной? – с трудом выговорил Эраст Петрович, еле ворочая сухим языком.

Простой вопрос вызвал целую дискуссию по-японски, после которой японцы кивнули друг другу, словно о чем-то сговорившись, и письмоводитель осторожно начал:

– На рассвете госпожа О-Юми растолкала вашего слугу. Сказала: «С господином плохо, я чувствую. Идём скорей». Побежала вдоль набережной в сторону грузовых пирсов, Масахиро за ней. Он говорит, что она бежала и всё смотрела на причалы. На одном из самых дальних, уже в туземном городе, они нашли вас лежащим без сознания, в крови.

Фандорин посмотрел на Масу – тот со значением прищурился. Ага, понял Эраст Петрович, про то, что рядом лежало мёртвое тело, Сироте не рассказали. Это правильно. Но откуда О-Юми узнала, что я попал в беду? И как догадалась, что меня нужно искать на берегу? Удивительная женщина. Где она?

Он посмотрел вокруг, но в комнате её не было.

– Госпожа О-Юми сделала что-то – кажется, прижала какую-то вену, и кровотечение остановилось. Тогда она оторвала полосу от платья, перевязала вас. Приказала слуге нести вас домой, а сама не вернулась. Она сказала, что срочно нужен отвар какой-то горной травы, Масахиро не запомнил названия. Мол, если не выпить этого снадобья, то кровь в голове засохнет, превратится в камешек, и через некоторое время господин может умереть. Слуга донёс вас до границы Сеттльмента, и там ему повезло встретить раннего рикшу… Ну а утром к вам в квартиру вбежал господин консул, увидел, что вы лежите без сознания, перевязанный. Накричал на слугу, вызвал меня, послал за доктором. Я отправился к мистеру Твигсу, зная, что он ваш друг… А господин консул срочно уехал в Токио, в посольство…

В рассказе было много непонятного, но больше всего Фандорина поразило странное поведение Всеволода Витальевича.

– Вбежал?

Чтоб церемонный Доронин с утра пораньше ворвался в квартиру к своему помощнику? Для этого должно было произойти нечто из ряда вон выходящее.

Сирота замялся, не ответил.

– А что доктор Твигс?

Японцы снова переглянулись. Ответа опять не было. Маса озабоченно проговорил что-то, и письмоводитель перевёл:

– Вам нужно лежать, каждый час делать примочки, а волноваться нельзя. Очень сильный ушиб головы. Так сказал доктор Альбертини.

– П-почему Альбертини, а не Твигс?

Оживлённая дискуссия по-японски, на сей раз безо всякого перевода.

Голова в самом деле ужасно болела, и подташнивало, но вся эта таинственность Эрасту Петровичу начинала надоедать.

Черт с ними, с докторами и консулом. Имелись дела поважнее.

– Маса, Асагава-сан коко, хаяку! [32] – приказал титулярный советник.

Слуга захлопал глазами, испуганно покосился на Сироту. Тот предостерегающе кашлянул.

Сердце забилось часто, с каждой секундой разгоняясь всё быстрее и быстрее. Эраст Петрович рывком сел на кровати. Закусил губу, чтоб не вскрикнуть от боли.

– Маса, одеваться!

* * *

В третьем часу пополудни Фандорин возвращался в консульство, оглушённый размерами случившейся катастрофы. Он, вероятно, был бы потрясён ещё больше, если б не постоянное головокружение и спазмы, то и дело пронизывавшие череп от виска до виска. Из-за этого титулярного советника не оставляло ощущение нереальности происходящего, какого-то тягостного кошмара. Всё было слишком, до неправдоподобия ужасно. Наяву так не бывает.

Инспектор Асагава убит какими-то хулиганами. Если верить японской полиции, случайно, в бессмысленной пьяной потасовке.

Сержант Локстон скончался у себя в кабинете от разрыва сердца.

У доктора Твигса, как показало вскрытие, лопнул сосуд в мозгу.

Всё это можно было бы счесть очень маловероятным, но теоретически возможным совпадением случайностей – если бы не человек-невидимка, убивший свидетеля, и исчезновение всех трех улик.

Из кабинета доктора пропала зашифрованная схема. При сержанте не обнаружили никаких клятв, писанных кровью. Про папку с донесениями, имевшуюся у инспектора, в японской полиции слышали впервые.

Как только Фандорин пытался вникнуть в смысл этой чудовищной цепочки событий, головокружение усиливалось, сразу же накатывала тошнота.

На то, чтобы осмыслить и выстроить версию «Дон Цурумаки», сил и вовсе не было.

А мучительней всего больного вице-консула терзало исчезновение О-Юми. Где она? Вернётся ли? Какая к черту горная трава?

Бред, бред, бред.

* * *

Одновременно с Фандориным, только со стороны Мэйн-стрит, к консульству подъехала двухместная курума, из которой вышли Доронин и (принёс же дьявол!) военно-морской агент Бухарцев. Заметили приближающегося вице-консула, хмуро уставились на него.

– Вот он, герой, – громко обратился капитан-лейтенант к Всеволоду Витальевичу. – Вы сказали, он без сознания, чуть ли не при смерти, а он смотрите каким гоголем. Ежели бы знал – не ехал бы сюда, велел явиться в Токио.

Начало не предвещало ничего хорошего, да и откуда, собственно, было взяться хорошему?

Доронин всмотрелся в белое, будто напудренное лицо своего помощника.

– Как вы себя чувствуете? Зачем вы поднялись?

– Б-благодарю, со мной всё в порядке.

Фандорин поздоровался с консулом за руку; с Бухарцевым, который демонстративно спрятал ладонь за спину, лишь обменялся неприязненным взглядом. В конце концов, служили они по разным ведомствам, а в классе состояли одном и том же, девятом, так что для чинопочитания никакого урона от этого не проистекло.

Но чин чином, а положение положением, и моряк сразу же продемонстрировал, кто здесь представляет государственную власть.

В консульском кабинете, не спрашиваясь, уселся на хозяйское место, за письменный стол. Всеволоду Витальевичу пришлось примоститься на стуле, Фандорин остался стоять – не из робости, а потому что боялся: если сядет, то после не сможет подняться. Прислонился к стене, скрестил на груди руки.

– Письмоводитель! Эй, как вас там… – крикнул в открытую дверь капитан-лейтенант. – Будьте неподалёку, можете понадобиться!

– Слушаюсь, – донеслось из коридора.

Доронин слегка поморщился, но промолчал. А Фандорин понял: сказано было для пущей грозности – мол, тут же, прямо сейчас, свершится суровый суд и будет вынесен приговор, останется только продиктовать.

– От вашего начальника мы с его превосходительством ничего внятного не добились, – зло, напористо заговорил Бухарцев, сверля Эраста Петровича взглядом. – Всеволод Витальевич лишь твердит, что за всё несёт ответственность сам, а толком объяснить ничего не может. Вот мне и поручено произвести дознание. Считайте, Фандорин, что в моем лице вы держите ответ перед посланником. И даже более того – перед Российским государством.

Титулярный советник, немного помедлив, слегка поклонился. Перед государством так перед государством.

– Итак, первое, – прокурорским тоном продолжил капитан-лейтенант. – Йокогамская туземная полиция обнаружила у каких-то складов труп князя Онокодзи, человека из высшего общества, родственника многих влиятельных особ.

«У складов?» – удивился Эраст Петрович и вспомнил многозначительную гримасу своего слуги. Стало быть, прежде чем унести с пирса потерявшего сознание хозяина, он сообразил перетащить в другое место труп. Ай да Маса.

– При осмотре бумаг скоропостижно скончавшегося начальника иностранной полиции выяснилось, что вышеупомянутый князь Онокодзи содержался под арестом в муниципальной тюрьме. – Бухарцев повысил голос, чеканя каждое слово. – А заключён он туда был по настоянию российского вице-консула! Что это значит, Фандорин? Что за самовольный арест, да ещё такой особы! Всю правду, без утайки! Лишь это может хоть в какой-то степени облегчить ожидающую вас кару!

– Кары я не боюсь, – сухо произнёс Эраст Петрович. – Известные мне факты сообщу, извольте. Однако прежде всего должен заявить, что действовал на собственный страх и риск, не оповещая г-господина консула.

Агент недоверчиво усмехнулся, но перебивать не стал. Со всей возможной краткостью, однако не опуская ничего существенного, титулярный советник пересказал всю последовательность событий, объяснил резоны своих действий, а закончил перечислением ужасного итога, к которому эти действия привели. Не извинял своих ошибок, не оправдывался. Единственное послабление, которое дал самолюбию, – умолчал о ложном следе, что вёл от интенданта Суги к Булкоксу. Консул тоже о достопочтенном промолчал, хотя версия о британских кознях была ему хорошо известна.

– Слуга умнее вас, – язвительно обронил агент, дослушав. – Догадался отволочь труп князя подальше, не то японцы, чего доброго, заподозрили бы русского вице-консула в убийстве. Вас послушать, Фандорин, вы истинный патриот отечества, герой-партизан, прямо Денис Давыдов. Да только что ж вы об эскападе с Булкоксом умолчали?

Знает, понял Фандорин. Ну да теперь всё равно.

– Да, это была моя ошибка. Я поддался на обман. Видите ли…

Хотел рассказать про предсмертную ложь интенданта, но Бухарцев перебил:

– «Ошибка»! «Поддался на обман!» Мальчишка! Какой устроил конфуз! Из-за юбки, то бишь кимоно! Картель от самого Булкокса, главного правительственного советника! Кошмар! Дипломатический скандал!

Здесь титулярный советник решительно перестал что-либо понимать – только схватился за стреляющий висок.

– Какой к-картель? О чем вы?

– Мстислав Николаевич говорит о вызове, который нынче в восемь утра был доставлен от Булкокса, – пояснил Доронин. – В связи с тем, что вы были без чувств, картель пришлось принять мне. Документ составлен по всей форме, выбор оружия за вами, условие же одно: в живых останется лишь один из противников. Едва удалился секундант Булкокса, как явились из туземной полиции – по поводу князя Онокодзи… Я был вынужден немедленно отбыть в Токио, чтобы доложить его превосходительству.

Фандорин кисло улыбнулся – вот лишнее подтверждение, что Булкокс никакой не заговорщик, не закулисный злодей, подсылающий убийц, а британский джентльмен, готовый в ответ на оскорбление подставить грудь под пулю или клинок.

– Он ещё улыбается! – взорвался Бухарцев. – Опозорил звание российского дипломата и смеётся! Из-за кого? Из-за какой-то продажной…

– Молчать! – крикнул на капитан-лейтенанта Фандорин. – Ещё одно слово, и мы с вами тоже будем стреляться, до смертельного результата!

– Да его не со службы гнать, его в сумасшедший дом нужно, в смирительную рубашку! – пробормотал Мстислав Николаевич, но уже без прежней величественности. Стреляться до результата ему явно не хотелось.

– Господа, господа, – вмешался консул. – Мы делаем общее дело, нам нужно найти выход из крайне неприятной ситуации. Давайте не ссориться! Эраст Петрович, вы сказали, что перед смертью князь назвал главой заговора Дона Цурумаки?

– Да. Но зачем предпринимателю, благотворителю, стороннику прогресса убивать министра? Не умещается в голове…

Надо, однако, сказать, что голова титулярного советника сейчас вообще мало что могла вместить – так мяла и сжимала её боль.

– Отчего же, – медленно проговорил Всеволод Витальевич, потирая подбородок, – отчего же… Как раз довольно логично. Цурумаки – конституционалист, сторонник парламентаризма, который откроет перед таким человеком неограниченные возможности. Окубо же был классическим приверженцем просвещённого абсолютизма. С точки зрения господина Тучи, министр был препятствием на пути общественного и экономического прогресса – если уж вы заговорили о прогрессе. Тут не было ничего личного. Просто «новые японцы» вроде нашего с вами приятеля привыкли решать проблемы самым простым и эффективным путём. Куда уж эффектней: убрал с доски одну фигуру, и партия выиграна… А технических возможностей у Цурумаки было предостаточно. Во-первых, со времён гражданской войны у него сохранилась собственная гвардия – так называемые Чёрные Куртки, которые служат ему верой и правдой. – (Фандорин вспомнил невидимых слуг из усадьбы на Блаффе.) – Во-вторых, Дону, по сути дела, принадлежит вся теневая Йокогама, с её притонами и злачными заведениями. А это означает тесную связь с преступным миром, с якудзой. – (Да-да: «Ракуэн», горбун, подумал Эраст Петрович.) Наконец, со времён всё той же революции у Дона сохранились тесные отношения с сацумскими самураями, которые вместе с ним воевали против сёгуна.

Консул умолк, очевидно, исчерпав аргументацию, но под воздействием его слов мозг титулярного советника наконец зашевелился, хоть и вяловато.

Про шпионство и ненадёжность своего приживалы Цурумаки отлично знал. Из подзорной трубы, как известно, он мог наблюдать не только за звёздами, но и за соседним домом, куда по ночам частенько наведывался Онокодзи. Был Дон знаком и с Сугой…

Тут капитан-лейтенант нанёс последний удар:

– Хм. А известно ли вам, господа, что несколько дней назад покойный Суга выиграл у Цурумаки в карты превосходное поместье? Мне рассказывал об этом австрийский посланник – игра происходила у него на вилле. Эти сведения нам чем-нибудь помогут?

Примечательно, что после упоминания о дуэли тон морского агента совершенно изменился. Теперь в нем преобладала не надменность, а государственная озабоченность интересами отечества.

О да, новость, сообщённая Бухарцевым, значила очень многое. Эраст Петрович со стоном схватился за голову.

Ведь Асагава собирался выяснить, кто именно «проиграл» интенданту усадьбу, но самозваные сыщики слишком увлеклись игрой в казаки-разбойники. А между тем, ларчик открывался совсем просто.

Сколько совершено роковых, непростительных ошибок!

Теперь не осталось ни одного доказательства. Все три улики уничтожены. Единственный свидетель, который многое знал и был готов говорить, убит.

Интенданта Сугу похоронят с почестями. Его партия останется у власти.

Потайная комната за кабинетом начальника полиции? Но её наличие ничего не докажет. Там всего лишь груда изорванной бумаги. Асагава постарался разодрать компрометирующие документы в такие мелкие клочки, что теперь их не склеишь.

– Козырь остался только один, – произнёс вице-консул вслух. – Дон не знает, что мы про него знаем.

– Козырь не из сильных, – пожал плечами Всеволод Витальевич. – Да и как его использовать?

Потирая висок, Эраст Петрович негромко сказал:

– Есть один способ. Конечно, очень рискованный, но я бы п-попробовал…

– Ничего не хочу знать! – быстро перебил капитан-лейтенант и даже сделал вид, что зажимает уши. – Никаких деталей. Сами заварили кашу – сами расхлёбывайте. Терять вам и вправду нечего. Всё, что могу сделать, – задержать свой рапорт на двадцать четыре часа. Но знайте, Фандорин: эту бумагу я направлю не нашему добрейшему посланнику, а прямиком в Санкт-Петербург. Итак, господа консулы, у вас ровно сутки. Или вы предъявляете мне фигуранта, на которого можно свалить вину за всё произошедшее, или – не обессудьте. – Мстислав Николаевич подержал внушительную паузу и закончил, уже обращаясь непосредственно к Фандорину. – Только запомните: никаких поединков с Булкоксом!

– Да как я могу отказаться! Это же б-бесчестье!

– Даже не знаю, что будет большей катастрофой при теперешней накалённости русско-британских отношений: если вы убьёте Булкокса или если он вас. – Мстислав Николаевич призадумался, но развёл руками. – Нет, это исключено. Когда на карту поставлена честь страны, Фандорин, нужно уметь поступаться личной честью.

Титулярный советник посмотрел на агента исподлобья:

– Личной честью, капитан-лейтенант, нельзя поступаться никогда и ни по каким резонам.

И снова, встретив отпор, Бухарцев сменил тон – оставил пафос, перешёл к задушевности:

– Ах, бросьте, Эраст Петрович. Что наши мелкие самолюбия и амбиции перед лицом Истории? А ведь мы с вами тут именно ею, матушкой, и занимаемся. Стоим на передовой позиции всей европейской культуры. Да-да, не удивляйтесь. Я много об этом в последнее время размышляю. Вот я давеча с вами, Всеволод Витальевич, спорил, насмехался над японской военной угрозой. Но после подумал хорошенько и признаю: правы вы, тысячу раз правы. Только надобно шире смотреть. Не в маленькой Японии дело. Скоро на Европу двинется новый Чингис-хан. Шевелится, готовясь пробудиться, гигантский Китай. Когда сия жёлтая волна поднимется, её гребень достигнет небес, увлечёт за собою всякие там Кореи и Монголии, а на самой его пенной верхушке окажется задиристая островная империя с её хищным дворянством и алчной нуворишеской буржуазией! – В голосе Мстислава Николаевича зазвенели пророческие нотки, взгляд загорелся огнём – должно быть, капитан-лейтенант уже представлял, как будет произносить эту речь перед высшими мужами империи. – Новый Монголизм или Жёлтая Опасность – вот как я это назову. Миллионы и миллионы свирепых, узкоглазых, кривоногих, желтолицых обрушатся несокрушимой волной на мирные просторы Старого Света. И на пути этого китайского исполина с японской головой снова, как во времена гуннов и татар, окажемся мы, славяне… Вот о чем нужно думать, Эраст Петрович, а не о собственном гоноре.

На этой во всех отношениях достойной реплике, произнесённой с превосходной товарищеской укоризной, капитан-лейтенант удалился. Более не произнёс ни слова, чтобы не портить эффекта. Просто встал, по-военному кивнул, произнёс одно-единственное слово («Господа») и прошествовал к двери.

Доронин встал, но с места не двинулся.

– Сирота проводит, – сказал он негромко. А чуть погодя, когда агент уже был за воротами, с чувством прибавил:

– Мерррзавец! И ведь всё налгал. Не станет он ждать никаких двадцати четырех часов. Накатает ябеду прямо сейчас, в вагоне. И тут же отправит в министерство, а копию непременно в Третье отделение. Чтоб не выглядело обычным доносом, присовокупит всю эту чушь про Жёлтую Опасность, которую он сейчас перед нами репетировал. И самое гнусное, что в Петербурге это ужасно всем понравится. – Консул устало опустился в кресло. – Попрут меня в отставку, уж это самое меньшее… А и черт с ней, со службой, – вдруг весело тряхнул он головой. – Проживу и без неё. Но в Россию не вернусь. Натурализуюсь и превращусь в японца, а? Что вы на сей счёт думаете? – и засмеялся, как бы давая понять, что, разумеется, шутит.

На сей счёт титулярный советник ничего не думал, ему было над чем поломать свою (впрочем, и без того уже проломленную) голову.

– Так главный акунин в этой истории – Дон Цурумаки? – будто бы про себя прошептал он.

– Как вы сказали? Акунин?

– Ну да, главный злодей. Мне объясняли, что японские злодеи не похожи на прочих. То есть они, конечно, тоже негодяи и исчадия, но с п-принципами и не без благородства. Что-то в этом роде.

Всеволод Витальевич усмехнулся:

– Япония – страна благородных злодеев? Пожалуй. Уж Цурумаки-то – классический акунин.

– А я в этом не уверен… Видите ли, я неплохо знаю этого человека. – Фандорин не стал вдаваться в подробности. – Он… Он непохож на коварного интригана. И потом, так ли уж нужно верить предсмертному свидетельству? Я один раз уже совершил эту ошибку, поверил Суге. Тот же, как это теперь ясно, в последнюю минуту жизни думал лишь об одном: как бы послать нас по ложному пути.

– Онокодзи – не Суга. Тот был сильный, несгибаемый человек, не боявшийся смерти. А ваш японский декадент к категории акунинов никак не относится.

Замолчали, на сей раз думая об одном и том же.

Консул так ничего и не придумал, вопросительно посмотрел на поминутно хватающегося за виски помощника.

– Вы говорили, что знаете какой-то рискованный способ? Способ чего?

– Удостовериться в коварстве Дона Цурумаки. Либо же в его невиновности.

– Но как это сделать?

– Я ведь вызван на дуэль. Значит, понадобится секундант, верно? – Эраст Петрович хотел улыбнуться, но вместо этого скривился от нового спазма головной боли.

Самый верный друг,

Ты по-прежнему со мной,

Головная боль.

Тихий голос

Вечером в том же самом кабинете вновь состоялось совещание, но уже в несколько изменённом составе. Морского агента не было, вместо него Всеволод Витальевич пригласил Сироту – должно быть, в виде компенсации за давешнее унизительное ожидание в коридоре.

Японец, однако, обиженным не выглядел, скорее задумчивым, будто его мысли витали где-то очень далеко. Но, как свидетельствовали время от времени вставляемые им реплики, рассказ вице-консула он слушал не менее внимательно, чем Доронин.

От Дона Цурумаки титулярный советник вернулся, так и не разрешив своих сомнений.

– Поскольку никаких доказательств вины этого человека у нас нет, я построил операцию исключительно на одной п-психологии. – Бледно-зелёный Эраст Петрович говорил неторопливо – то ли от нехорошего самочувствия, то ли желая ещё раз проанализировать беседу с подозреваемым. – Если вкратце, я хотел напугать Цурумаки и заодно подсказать ему, как он может избавиться от опасности.

– Напугать Дона Цурумаки? – недоверчиво переспросил письмоводитель и покачал головой, будто Фандорин сказал несуразицу.

– Точнее, дать ему понять, что он в опасности. Для этого, изобразив п-потрясение от известных печальных событий (честно говоря, мне и притворяться для этого не пришлось), я пустился с ним в дружескую откровенность. – Вице-консул горько усмехнулся. – Мы же с ним д-друзья… Сказал, что всё это время вёл самостоятельное расследование убийства Окубо. Главным подозреваемым считал Булкокса, как представителя державы, более всего заинтересованной в устранении министра. Не забыл упомянуть и о своих помощниках, и о ценном свидетеле, хорошо известном Дону князе Онокодзи. Как видите, всё это довольно близко к истине. Но далее я позволил себе некоторую импровизацию. Рассказывая о последних мгновениях умирающего свидетеля, я несколько изменил его финальную реплику. Мол, испуская дух, Онокодзи прошептал: «Это не Булкокс, я обманул вас. Это мой…» – и не договорил, скончался. Затем я довольно п-пространно рассуждал вслух, кого мог иметь в виду бедняга князь. Спросил мнения Дона – тот ведь хорошо знал покойного и весь круг его знакомств. «Мой» кто? Брат? Кузен? Дядя? Цурумаки озабоченно сказал: «Брата у князька не было. А вот двоюродных и троюродных полно, и многие на очень видных постах. Кого же из них он имел в виду?» Перечислил одного, другого, третьего. Тут я делаю следующий выпад. Рассуждаю вслух: а что, если он имел в виду не родственника? «Мой бывший вассал»? «Мой друг»? Мне показалось, что здесь Дон насторожился, но я мог и ошибиться… Сделал вид, что оставляю эту тему. Говорю: «Но пришёл я к вам не только за этим». Рассказываю о вызове на дуэль, о том, что мне нужен секундант. «У меня серьёзная просьба, с которой я могу обратиться только к д-другу».

Эраст Петрович вспомнил, как при этих словах Цурумаки улыбнулся – вроде бы полноценно, но в памяти сразу же всплыла фраза, некогда сказанная миллионером про Булкокса: «Разве вы не знаете, мой дорогой Фандорин-сан, что одно из самых больших удовольствий – чувство тайного превосходства над тем, кто считает себя выше, чем ты».

– Пришло время проявить эмоциональность – от такого сдержанного субъекта, как ваш покорный с-слуга, её как-то не ждут. Тем сильнее впечатление. «Мне не к кому больше обратиться, – скорбно сказал я. – Консул не годится, ибо драться на дуэли мне запрещено начальством. А все мои друзья – доктор Твигс, сержант Локстон, инспектор Асагава – злодейски убиты. Да-да, убиты, я совершенно в этом уверен! Это дело рук проклятых ниндзя! Но они всего лишь исполнители, а подослал их человек, о котором хотел сообщить мне Онокодзи. Клянусь, я найду его, чего бы мне это ни стоило! Я выясню весь круг связей Онокодзи! Это кто-то очень к нему б-близкий, иначе он не назвал бы этого человека „мой“!» Ну, и ещё минут пять покричал на ту же тему, чтобы Цурумаки как следует впечатлился. «Мой благодетель» или «мой покровитель» – это же так просто. Если я не додумался до этого сегодня, то обязательно додумаюсь завтра. Если Дон виновен, он не мог из-за этого не встревожиться.

Эраст Петрович задним числом попытался припомнить, с каким выражением слушал миллионщик его крики. Бородатое лицо Цурумаки было сосредоточенно и серьёзно, густые брови сдвинуты. Что это – насторожённость или обычное дружеское сочувствие? Черт его знает…

– Потом я «взял себя в руки», и заговорил спокойней. «Понимаете, дорогой друг, приди этот вызов ещё вчера, я без колебаний убил бы Булкокса – не из-за женщины, а за все его п-предполагаемые злодейства. Но теперь получается, что я ошибался и никаких особенных злодейств он не совершал. Булкокс всего лишь оскорблённая мною сторона и по-своему совершенно прав. Я ворвался к нему в дом, затеял д-драку, насильно увёз женщину, которую он любит… Нет, я не хочу, я не имею права его убить. Но и быть убитым тоже не желаю. Я молод, я счастлив в любви. Зачем мне умирать? Вот вам суть моей просьбы. Станьте моим секундантом и помогите назначить такие условия дуэли, при которых мне не пришлось бы ни убивать, ни умирать – разумеется, без ущерба для моей чести. Я пробовал придумать что-нибудь сам, но плохо работает голова». И в этом, господа, можете мне поверить, я нисколько не солгал. – Титулярный советник сжал ладонями виски, закрыл глаза и позволил себе сделать небольшую паузу. – Как видите, расчёт мой прост. Если Дон – тот, кого я ищу, он непременно ухватится за удобную возможность избавиться от докучного и опасного расследователя чужими руками. Он надолго задумался, я терпеливо ждал…

– И что же? – не выдержал Доронин. – Виновен или нет?

Эраст Петрович вздохнул:

– По-моему, нет. Впрочем, судите сами. Цурумаки спросил: «Фехтуете хорошо?» «Посредственно. Подростком увлекался и даже был первой шпагой г-гимназии, но потом забросил. Стреляю гораздо лучше». Он говорит: «Огнестрельное оружие слишком смертоносно, лучше холодное. Если вы умеете держать шпагу, этого вполне достаточно. Я отправлюсь к Булкоксу и скажу, что выбор сделан. Отказаться он не сможет, драться тоже. Дело в том, что не так давно он упал с лошади и переломил запястье. Кисть руки у него утратила всякую гибкость». Я ему: «Нет, ни за что! Это подлость!» Дон в ответ: «Это была бы подлость, если б вы собирались Булкокса заколоть. А вы просто выбьете у него шпагу, приставите клинок к горлу и в этой выигрышной позиции принесёте свои извинения за то, что вторглись к нему в дом, – и только за одно это. Я же позабочусь о том, чтобы о дуэли узнала публика, так что в зрителях недостатка не будет. После того, как вы в присутствии публики обезоружите, а потом пощадите англичанина, он не сможет вызвать вас повторно». Такой вот план изобрёл Цурумаки. Несколько отдаёт восточным к-коварством, но по-своему остроумно. Получается, что Онокодзи наврал. Дон невиновен.

– Виновен, ещё как виновен! – воскликнул Всеволод Витальевич с азартом. – Браво, Фандорин, вам удалось вывести Дона на чистую воду! Он вас обманул. Во-первых, я что-то не помню, чтобы Булкокс в последнее время ходил с рукой на перевязи. А во-вторых, он превосходный фехтовальщик, о чем ваш «дорогой друг» умолчал, памятуя, что вы в Йокогаме совсем недавно и знать этого не можете. Я помню, как в прошлом году в Атлетическом клубе было состязание между европейскими и японскими фехтовальщиками. Первые сражались по выбору затупленной шпагой, рапирой или эспадроном, вторые – бамбуковым мечом. Наши потерпели сокрушительное поражение. Единственный, кто был на высоте, – Булкокс. В завершающем поединке он выстоял со шпагой в руке против лучшего туземного фехтовальщика. Знаете, кто им был?

– Цурумаки Дондзиро, – прошептал Сирота. – Да, я помню. Это был прекрасный бой!

– Вы превосходно отыграли свою роль, Эраст Петрович. Он поверил, что вы действуете в тайне от меня, а стало быть, вам не от кого узнать правду.

– Значит, Онокодзи не солгал. Что и т-требовалось доказать, – с удовлетворением резюмировал титулярный советник. – То есть, собственно, сбор доказательств ещё впереди, но правильный ответ на вопрос задачи нам известен.

– Что вы намерены делать? Дуэль уже назначена?

– Да. Цурумаки при мне отправился к Булкоксу и полчаса спустя вернулся с сообщением, что поединок состоится завтра в восемь утра на холме Китамура, над Блаффом.

– И вы полезете в эту ловушку?

– Разумеется. Не беспокойтесь, Всеволод Витальевич, на этот случай у меня подготовлен резервный план. Может быть, удастся обойтись и без сбора доказательств.

– А если он вас убьёт?!

Фандорин небрежно дёрнул плечом – мол, подобный исход планом не предусматривается.

– Это будет очень красивая смерть, – внезапно сказал Сирота и отчего-то весь вспыхнул.

Кажется, в этом случае у меня будет шанс попасть в разряд «искренних людей», подумал Эраст Петрович, заметив, что глаза письмоводителя горят возбуждённым блеском. Пожалуй, к портретам маршала Сайго и Александра Сергеевича прибавится ещё один.

– Простите, господа. Я что-то устал. П-прилягу…

Он вышел, стараясь не шататься, но в коридоре был вынужден опереться о стену, а едва переступив порог квартиры, вдруг почувствовал, что пол превращается в подобие корабельной палубы – палубу повело вправо, потом вздыбило влево, и в конце концов она вовсе ушла из-под ног. Эраст Петрович упал.

На время он, видимо, потерял сознание, потому что открыл глаза уже лёжа в постели, и Маса прикладывал ко лбу что-то холодное. Это было невыразимо приятно. Фандорин поблагодарил: «Аригато» – и снова провалился.

Приходили Асагава и доктор Твигс. Из-за их плеч выглядывал сержант Локстон, почему-то не в кепи, а в широкополой шляпе. Они смотрели на лежащего Эраста Петровича молча, переглядывались между собой.

А потом их сменило другое видение, сладостное – О-Юми. Её лицо было не таким прекрасным, как наяву: бледное, осунувшееся, грустное, и растрёпанные волосы свисали на щеки, но Фандорин всё равно ужасно обрадовался.

– Это ничего, что ты не очень красивая, – сказал он. – Только, пожалуйста, не исчезай.

Она улыбнулась – коротко, всего на мгновение и опять посерьёзнела.

Подушка, на которой покоилась голова больного, вдруг сама собою приподнялась, перед губами Фандорина оказалась чашка.

– Пей, пей, – прошелестел милый голос, и Эраст Петрович, конечно же, выпил.

Питьё было горьким и пахучим, но он смотрел на тонкую руку, которая держала чашку, и это помогало.

– Ну вот, а теперь спи.

Подушка опустилась обратно.

– Где ты была? – спросил Фандорин, лишь теперь поняв, что О-Юми ему не привиделась. – Я так ждал тебя!

– Далеко. На горе, где растёт волшебная трава. Спи. Завтра голова заболит ещё сильней. Это будут прочищаться протоки крови. Нужно потерпеть. А в полдень я дам тебе второй отвар, и тогда боль пройдёт, и опасность минует. Засыпай, спи крепко-крепко. Я не уйду, пока ты не уснёшь…

Тогда нужно как можно дольше не засыпать, подумал он. Что может быть лучше: лежать и слушать тихий голос.

Днём – нет, никогда.

Лишь ночью слышится мне

Твой тихий голос.

Радужными крылышками стрекоза

Фандорин проснулся вскоре после рассвета, терзаемый жесточайшей мигренью. Вчера боль была глухая, накатывавшая приступами, а теперь в висок будто ввинтили шуруп, и всё поворачивали, поворачивали, хотя он и так уже вошёл по самую шляпку, дальше некуда. Однако неумолимая сила продолжала затягивать винт, и казалось, череп вот-вот не выдержит, треснет.

Но хуже было то, что снова исчезла О-Юми. Открыв глаза, Эраст Петрович увидел у кровати одного Масу, державшего наготове тазик со льдом и мокрое полотенце. Госпожа ушла, кое-как объяснил он. Перед полуночью. Накинула плащ и ушла. Сказала, что вернётся. Велела приготовить лёд.

Куда ушла? Зачем? И вернётся ли?

Мысли были мучительны. Благодаря им и ледяным компрессам на время удалось забыть о шурупе.

Секундант прибыл в половине восьмого, одетый соответственно торжественности момента – в чёрный сюртук и чёрные брюки, вместо всегдашней фески – цилиндр, совершенно не шедший к щекастой физиономии Дона.

Титулярный советник был давно готов. Его измученное лицо белизной не уступало рубашке, но галстук был повязан аккуратно, пробор глянцево блестел, кончики усов являли образец симметрии.

Сомневаясь в актёрских способностях своего камердинера, Эраст Петрович не стал ему объяснять, что Цурумаки теперь определён в главные акунины, поэтому Маса встретил гостя со всей почтительностью. О цели раннего визита слуга, слава Богу, тоже не знал, иначе непременно увязался бы следом, а ему было велено оставаться дома и дожидаться О-Юми.

Сели в экипаж, поехали.

– Всё исполнено, – заговорщическим тоном сообщил Дон. – Слух пущен. Место для подглядывания удобное. Свидетели будут, можете не сомневаться.

Смотреть на румяное, улыбчивое лицо злодея было тягостно, но титулярный советник сделал над собой усилие, поблагодарил и заговорил о погоде. Погода для сезона дождей была просто чудо: пасмурно, но сухо, и бриз с моря.

Карета забиралась по шоссе все выше и выше. И набережная, и чопорные особняки Блаффа остались внизу. Вокруг были холмы, кустарники, песчаные дорожки для моциона.

– Они уже здесь, – показал Цурумаки.

В стороне от дороги, на круглой площадке, с трех сторон окружённой густыми зарослями, чернели три фигуры. Один из мужчин снял шляпу, чтоб вытереть лоб платком, – по рыжей шевелюре Фандорин узнал Булкокса. Второй был в алом мундире и при сабле, под мышкой держал длинный свёрток. У третьего между ног стоял саквояж. Вероятно, врач.

– Эге, а вон и публика, – довольно хмыкнул японец. – Зрительный зал полон.

Место, действительно, было выбрано с расчётом. Хоть кусты вроде бы и прикрывали ристалище от чужих глаз, но впечатление приватности было обманчивым. Прямо над площадкой нависала скала, поверху тоже поросшая какой-то растительностью, и там, среди зелени торчали цилиндры, котелки, даже белела пара дамских зонтиков. Если б из-за туч выглянуло солнце, то наверняка блеснули бы и окуляры театральных биноклей.

Публика будет разочарована, подумал Фандорин, ступая по влажной от росы траве.

Секундант Булкокса сухо кивнул, назвался – майор Раскин. Назвался и врач – доктор Штайн.

– Мне нужно сказать нечто важное господину Булкоксу, – сказал титулярный советник, когда майор развернул перед ним шёлковую тряпку, в которую были завёрнуты две шпаги.

«Резервный план» был элементарно прост.

Спросить у Булкокса, ломал ли он в недавнее время запястье. Тот ответит: нет, не ломал. Тогда публично, при свидетелях, разоблачить Цурумаки. Начать с подлого, немыслимого для секунданта обмана. Затем сразу перейти к главному – бросить обвинение в заговоре против Окубо. Доказательств нет, но вероломство, проявленное Доном, настроит свидетелей против японца и заставит их выслушать вице-консула до конца. Хоть Булкокс и вне себя от ревности, но он человек государственный и отлично поймёт всю важность сделанного заявления. Мало того, что Цурумаки организовал политическое убийство, он ещё и предпринял попытку бросить тень на Британию и на её представителя. Тайное сделается явным, и тут уж станет не до дуэли. Зрителей ждёт разочарование.

Если б не головная боль и тревога за О-Юми, титулярный советник несомненно придумал бы что-нибудь ненадёжней. «Резервный план», хрупкое порождение мигрени, оказался никуда не годен и бесславно рассыпался в прах от первого же соприкосновения с реальностью.

– Достопочтенный предупредил меня, что вы на такое способны, – поморщился Раскин. – Нет-нет, никаких извинений. Поединок состоится в любом случае.

– Я не намерен извиняться, – холодно уверил его вице-консул. – Речь идёт о вопросе государственного з-значения.

На лице майора застыло выражение туповатой непреклонности.

– Я получил ясную инструкцию. Никаких переговоров между противниками. Угодно вам выбрать шпагу?

– Эй, Раскин, что вы там тянете? – раздражённо крикнул Булкокс.

– Мне стало известно, что у вашего друга недавно был перелом правой руки, – поспешно сказал секунданту Фандорин, начиная волноваться. – Если это так, то дуэль на шпагах состояться не может. Об этом, собственно, я и собирался…

Англичанин брезгливо перебил:

– Чушь. Никакой руки Алджернон не ломал. Этот фокус у вас не пройдёт. Мне говорили, что среди русских мало джентльменов, но всему есть границы!

– После Булкокса я займусь вами, – пообещал титулярный советник. – И заколочу эти слова обратно в вашу чугунную б-башку.

Постыдную несдержанность, проявленную Фандориным, можно было объяснить разве что досадой на самого себя – Эраст Петрович уже начинал догадываться, что из его плана ничего не выйдет. Достаточно было посмотреть на Цурумаки, тот не скрывал торжествующей ухмылки. Догадался о «плане»? И теперь, конечно, уверен, что переиграл русского.

Но оставалась ещё одна надежда – рассказать всё Булкоксу, когда они встанут лицом к лицу.

Вице-консул, не глядя, вытянул одну из шпаг за обтянутую кожей рукоятку.

Сбросил наземь плащ, остался в одной рубашке.

Майор обнажил саблю.

– Займите позицию. Соедините клинки. Начинать по моему удару. Согласно условиям, бой продолжается до тех пор, пока один из противников способен держать оружие. Go!

Он звонко стукнул саблей по скрещённым шпагам и отскочил в сторону.

– Я должен вам что-то сообщить, – быстро и негромко, чтобы не вмешались секунданты, начал Фандорин.

– Ха! – выдохнул вместо ответа достопочтенный и обрушил на противника целый каскад яростных ударов.

Едва успевая прикрываться, вице-консул был вынужден отступить.

Сверху донеслись возгласы, шум аплодисментов, женский голос крикнул «Браво!»

– Да постойте вы, черт подери! Успеем ещё подраться! Мы с вами стали жертвой политической интриги…

– Убью! Убью! Только не сразу. Сначала оскоплю, как барана, – прохрипел Булкокс и, скользнув клинком по шпаге Фандорина, сделал выпад, целя прямо в пах.

Эраст Петрович увернулся чудом, упал, вскочил на ноги, снова занял оборонительную позицию.

– Вы, идиот! – прошипел он. – Речь идёт о чести Британии!

Но посмотрел в налитые кровью глаза достопочтенного и вдруг понял, что тот попросту не слышит, что ему сейчас нет дела ни до чести Британии, ни до вопросов государственного значения. Какой Окубо, какие интриги? Это был древний, как мир, бой самцов из-за самки, бой, важней и беспощадней которого нет ничего на свете. Умный Дон понимал это с самого начала. Знал, что нет силы, способной утихомирить жажду крови, одолевающую брошенного любовника.

И титулярному советнику стало страшно.

По тому, как Булкокс нападал, как уверенно отражал неуклюжие контрвыпады бывшего чемпиона Губернской гимназии, было совершенно ясно, что исход дуэли предрешён. Англичанин мог убить противника уже много раз, мешало только одно: он твёрдо вознамерился осуществить свою угрозу и нацеливал все свои атаки исключительно в область фандоринских чресел. Это отчасти облегчало задачу более слабого противника – ему достаточно было сосредоточиться на защите одной части тела, но сопротивление не могло продолжаться долго. Непривычная к фехтованию кисть онемела, парировать удары становилось всё трудней.

Неоднократно Эраст Петрович, не удержавшись на ногах, падал, и Булкокс ждал, пока он поднимется. Дважды пришлось отбивать пропущенный выпад голой левой рукой, а один раз острие пробороздило-таки бедро – Фандорин еле-еле вывернулся.

Рубаха была чёрной от грязи и зеленой от травяного сока; на рукаве расплывались алые пятна, по ноге тоже стекала кровь.

От безнадёжности у титулярного советника возникла отрадная мысль – раз уж всё пропало, не подбежать ли к Дону, не пропороть ли ему напоследок толстое брюхо?

Попытки вразумить Булкокса вице-консул давно оставил – берег дыхание. Смотрел только в одну точку, на стремительный клинок врага. Контратаковать не пытался, какой там. Лишь бы отбить сталь сталью, а не получится – рукой.

Чувствовалось, что англичанин по утрам не бегает кругами вокруг крикетной площадки, не растягивает эспандер и не поднимает тяжёлых гирь. Несмотря на всю искушённость и ловкость, Булкокс начинал уставать. По его багровому лицу ручьём стекал пот, огненные кудри слиплись, движения делались всё экономичней.

Вот он остановился, неаристократично вытер лоб рукавом. Процедил:

– Ладно, черт с тобой. Умри мужчиной.

За этим последовал бешеный натиск, загнавший Эраста Петровича в угол площадки, к самым кустам. Серия выпадов завершилась мощным рубящим ударом. Фандорин и на этот раз успел отскочить, но на том-то и строился расчёт нападавшего: под каблуком вице-консула оказалась коряга, и он упал навзничь. Публика наверху заахала, увидев, что на сей раз достопочтенный уже не даст противнику подняться, – спектакль подошёл к концу.

Булкокс придавил ногой правую руку Фандорина, занёс клинок, чтобы пригвоздить русского к земле, – и вдруг будто задумался, даже, пожалуй, замечтался: глаза полуприкрылись веками, рот же, наоборот, наполовину открылся. С этим странным выражением лица достопочтенный секунду-другую покачался взад и вперёд, а потом обмяк, рухнул прямо на задыхающегося Эраста Петровича.

Из травы, стрекоча радужными крылышками, взлетела перепуганная стрекоза.

Такие же, как

У ангелов и эльфов,

Крылья стрекозы.

Синяя звезда

Как переменилось все по сравнению с прошлой ночью! Мир не перестал быть опасным. Напротив, он стал ещё непредсказуемей и хищнее. Откуда-то из мрака – Фандорин твёрдо знал это – за ним неотступно следили пристальные глаза человека со змеиной, холодной кровью. Но жизнь всё равно была прекрасна.

Эраст Петрович сидел в темноте, надвинув на глаза козырёк форменной фуражки, и ждал условленного сигнала. Огонёк сигары светился в темноте – его наверняка было видно с любой из соседних крыш.

Тело, сердце и разум титулярного советника блаженствовали.

Тело – потому что мигрень прошла, а ссадины и порезы совсем не ныли. Когда истекающего кровью дуэлянта привезли домой, первой навстречу выбежала О-Юми. Она не позволила Доронину вызвать доктора, занялась раненым сама. Смазала чем-то пахучим рубцы на руке и бедре – и кровотечение моментально прекратилось. Потом дала Эрасту Петровичу выпить травяной настой – и с черепа будто упал стальной обруч. Фандорин тряхнул головой, похлопал глазами, даже постучал себя ладонью по темени, но ни тошноты, ни боли, ни головокружения не было. Более того, куда-то исчезла усталость, мышцы наполнились упругой, звенящей силой, хоть снова хватай шпагу, и ещё неизвестно, чья теперь возьмёт. Новообретенная, волшебная лёгкость во всех членах за день не ослабела, а, пожалуй, даже окрепла. И это было очень кстати – ночь обещалась быть бурной.

Сердце блаженствовало, потому что в соседней комнате спала О-Юми. В конце концов, разве не это главное?

Разум же блаженствовал, потому что у Эраста Петровича снова был план, и на этот раз настоящий, отлично продуманный и подготовленный, не то что давешнее ублюдочное творение больного мозга, которое едва не стоило ему жизни. Просто чудо, что он уцелел!

Когда победительный Булкокс рухнул на своего поверженного противника, никто из зрителей не понял, что произошло, и уж менее всех изготовившийся к смерти Фандорин. Он спихнул тяжёлую тушу англичанина и приподнялся, вытер лоб (по которому стекал холодный пот) рукой (по которой стекала горячая кровь). Достопочтенный лежал ничком, вывернув кисть, всё ещё сжимавшую эфес шпаги.

К лежащим уже бежали врач и секунданты.

– Ранены тяжело? – крикнул доктор Штайн, присаживаясь на корточки.

Не дожидаясь ответа, наскоро ощупал вице-консула. На порезы махнул рукой («Это подождёт») и занялся Булкоксом.

Пощупал пульс, приподнял веко, присвистнул:

– Апоплексия. Разве можно столько скакать и метаться при этаком полнокровии! Мистер Цурумаки, ваша карета просторней. Отвезёте его домой? Я с вами.

– Конечно, отвезу, по-соседски, – засуетился Дон и взял достопочтенного под мышки, избегая смотреть на Фандорина.

В консульство Эраста Петровича доставил майор Раскин, бледностью не уступавший вице-консулу. Был предупредителен и заботлив, принёс извинения за грубость, явившуюся следствием недоразумения – очевидно, всерьёз встревожился за сохранность своей «чугунной башки». Но титулярный советник о майоре и не думал. Молодого человека била дрожь – не от облегчения и не от расстройства нервов. Фандорин был подавлен явной предвзятостью Рока, который вновь, уже не в первый раз, спасал его, приходил на помощь в отчаянной, безнадёжной ситуации. Это же надо – чтоб удар хватил Булкокса именно в тот момент, когда побеждённому оставалось жить не долее секунды!

Наверное, скептики найдут этому рациональное объяснение, скажут, что от мстительного предвкушения англичанину, и без того запыхавшемуся, вся кровь бросилась в голову, из-за чего в мозгу лопнул сосуд. Но сам-то Эраст Петрович знал: его снова сохранила счастливая звезда, она же Судьба. Но для какой такой цели? И долго ли это будет продолжаться?

* * *

У ложа окровавленного страдальца собралось всё население консульства: и вконец пожелтевший от горя Всеволод Витальевич с Обаяси-сан, и кусающий губы Сирота, и всхлипывающая Софья Диогеновна, и даже служанка Нацуко, которая, впрочем, всё больше пялилась на Масу. Картина была трогательная, даже душераздирающая, чему немало способствовала девица Благолепова, которая призывала немедленно, «пока не поздно», послать на фрегат «Посадник» за священником, но О-Юми произвела свои волшебные манипуляции, и мнимый умирающий чудодейственно ожил. Сел на кровати, потом встал и прошёлся по комнате. Наконец, заявил, что он, черт подери, голоден.

Тут выяснилось, что никто в консульстве ещё не завтракал, – все знали о поединке, волновались за Эраста Петровича, так что кусок не лез в горло. Наскоро накрыли стол, прямо в доронинском кабинете – для конфиденциального, стратегического разговора.

Немного поговорили о дуэли, а потом переключились на Дона Цурумаки. Очнувшийся рассудок титулярного советника жаждал реабилитации. План составился моментально, под ростбиф и глазунью.

– Он уверен, что я лежу пластом и не скоро встану, стало быть, в гости меня не ждёт. Это раз, – говорил Фандорин, орудуя вилкой. – Охраны у него на вилле никакой, он много раз говорил, что никого не боится. Это два. У меня сохранился ключ от ворот, это три. Вывод? Нынче ночью нанесу ему визит a l'angiez [33], то есть без п-приглашения.

– Цель? – прищурился Доронин.

– У нас будет a little friendly chat [34]. Думаю, нам с Доном найдётся, о чем потолковать.

Консул покачал головой:

– Думаете его запугать? Вы уже имели возможность убедиться, что японский акунин смерти не страшится. Да ведь вы его и не убьёте.

Эраст Петрович вытер губы салфеткой, отпил красного вина, взял ломтик филиппинского ананаса. Давно, очень давно не ел он с таким аппетитом.

– Что ж мне его пугать? Он не девица, а я не п-привидение. Нет, господа, всё произойдёт иначе. Сирота, могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

Письмоводитель кивнул, не сводя глаз с вице-консула.

– Отлично. Не тревожьтесь, ничего противозаконного совершать вам не придётся. В дом проникнем я и Маса. Ваша задача – с вечера засесть на холме, что возвышается над поместьем. Это отличный пункт для наблюдения, который к тому же виден и отсюда. Как только в доме погаснут огни, вы подадите сигнал. У нас найдётся цветной фонарь?

– Да. Остались от Нового года. Есть зелёный, есть красный, есть синий.

– Пускай синий. Мигнёте трижды, несколько раз подряд. Маса будет ждать сигнала на крыльце.

– Больше ничего? – расстроился Сирота. – Просто подать сигнал, когда в доме погаснут окна?

– Больше ничего. Свет там гасят, когда уходят слуги. Дальнейшее я беру на себя.

Всеволод Витальевич не выдержал:

– Как вы любите таинственность! Ну хорошо, проникнете вы в дом, но что дальше?

Эраст Петрович улыбнулся.

– У Дона есть потайной сейф. Это раз. Я знаю, где он находится – в библиотеке, за книжными полками. Это два. А ещё я знаю, где найти ключ к сейфу – на шее у Дона. Это три. Я не намерен пугать Цурумаки, я всего лишь одолжу у него к-ключ и посмотрю, что в сейфе, а Маса тем временем подержит гостеприимного хозяина на прицеле.

– Вы знаете, что у него в сейфе? – спросил Доронин.

– Нет, но догадываюсь. Цурумаки как-то говорил, что хранит там золотые слитки. Солгал, я уверен. Нет, там что-нибудь поценнее золота. Например, некая схема с змеевидными письменами. А возможно, найдутся документы ещё более интересные…

Внезапно консул повёл себя странно: сдёрнул с носа свои синие очки, замигал от яркого света, рот зажил какой-то собственной жизнью – стал дёргаться, кривиться, в тонкую губу впились зубы.

– Если вы что-то важное и найдёте, то не сможете прочесть, – сказал Всеволод Витальевич глухо. – Вы же не знаете японского. Да и от слуги проку будет немного. Знаете что… – Он запнулся, но не более чем на секунду, после чего продолжил уже вполне твёрдым голосом. – Знаете что, я пойду с вами. В интересах дела. Надоело быть зрителем. Мучительное и постыдное занятие.

Эраст Петрович знал: проявить сейчас хоть малейшее удивление – значит, нанести консулу тяжкую обиду, поэтому ответил не сразу, а как бы обдумав предложение с точки зрения целесообразности:

– В интересах дела будет лучше, если вы останетесь здесь. Если моя экскурсия закончится скверно, то что с меня взять – мальчишка, дуэлянт, авантюрист. Капитан-лейтенант на мне и так уже к-крест поставил. Другое дело вы – столп йокогамского общества, консул Российской империи.

Брови Всеволода Витальевича выгнулись сердитыми пиявками, но здесь в разговор вмешался Сирота.

– Я пойду, – быстро сказал он. – А то что же? Подам сигнал, а после так и буду на холме сидеть? Довольно глупо.

– Если в историю попадут мой помощник и письмоводитель, я всё равно пропал! – закипятился Доронин. – Так уж лучше я сам…

Но Сирота проявил непочтительность – перебил начальство:

– Я не в счёт. Во-первых, я – наёмный работник, из туземцев. – Он криво усмехнулся. – А во-вторых, я сейчас же напишу прошение об отставке и помечу его вчерашним числом. В этом письме будет сказано, что я не желаю более служить России, потому что разочаровался в её политике по отношению к Японии, или что-нибудь подобное. Таким образом, если мы с господином Фандориным, как вы выразились, «попадём в историю», это будет преступный сговор мальчишки-авантюриста (прошу извинить, Эраст Петрович, но вы сами себя так назвали) и полоумного туземца, уже уволенного с русской службы. Не более того.

Сказано было веско, со сдержанным благородством, и дискуссия на этом закончилась. Приступили к обсуждению деталей.

* * *

Вернувшись к себе, Эраст Петрович увидел, что О-Юми лежит в постели еле живая. В лице ни кровинки, глаза запали, ступни обмотаны тряпками.

– Что с тобой? – закричал он в ужасе. – Ты заболела?

Она слабо улыбнулась:

– Нет. Просто я очень-очень устала. Но это ничего, это пройдёт.

– А что у тебя с ногами?

– Стёрла.

Он опустился на колени, взял её за руку, взмолился:

– Скажи мне правду. Где ты была прошлой ночью? Куда уходила сегодня? Что с тобой происходит? Правду, ради Бога, правду!

О-Юми ласково смотрела на него.

– Хорошо. Я скажу тебе правду – всю, какую смогу. А ты обещай мне две вещи: что больше ни о чем не будешь спрашивать и что тоже расскажешь правду.

– Обещаю. Но ты первая. Где ты была?

– В горах. Трава масо растёт только в одном месте, на южном склоне горы Тандзава, а это в пятнадцати ри отсюда. Мне пришлось наведаться туда два раза, потому что настой нужно заваривать дважды, и он должен быть совсем свежим. Вот и вся моя история. Теперь говори ты. Я вижу, ты что-то задумал, и мне тревожно. Плохое предчувствие.

Пятнадцать ри – это без малого шестьдесят вёрст в один конец, сосчитал Фандорин. Немудрёно, что она еле жива!

– Проскакать тридцать ри за ночь! – воскликнул он. – Ты, должно быть, загнала лошадь до полусмерти!

Его слова почему-то развеселили её, О-Юми зашлась тихим смехом.

– Всё, больше никаких вопросов, ты обещал. Теперь рассказывай ты.

И он рассказал: про поединок, про то, как у Булкокса от злости лопнула жила в мозгу, про Дона Цурумаки и про предстоящую операцию.

Лицо О-Юми делалось всё взволнованней, всё печальней.

– Какой ужас… – прошептала она, дослушав.

– Ты о своём Алджи? – немедленно взревновал Фандорин. – Ну поезжай к нему, напои своим отваром!

– Нет, я не о нем. Мне жаль Алджи, но с одним из вас должна была случиться беда, и лучше с ним, чем с тобой, – рассеянно ответила она. – Ужасно то, что ты задумал. Не нужно ночью никуда ходить! Это добром не кончится! Я вижу это по тени на твоём виске! – она протянула руку к его голове, а когда Эраст Петрович улыбнулся, с отчаяньем воскликнула. – Ты не веришь в нинсо!

Они ещё долго спорили, но Фандорин был непреклонен, и в конце концов обессиленная О-Юми уснула. Он вышел, боясь нечаянным движением или скрипом стула нарушить её сон.

Остаток дня прошёл в приготовлениях. Из спальни не доносилось ни звука – О-Юми крепко спала.

А поздно вечером, когда Маса уже сидел на крыльце, глядя в сторону тёмных холмов над Блаффом, Эраста Петровича ждало потрясение.

В очередной раз проходя мимо спальни, он приложился ухом к двери. На сей раз ему послышался лёгкий шорох. Он осторожно приоткрыл створку.

Нет, О-Юми всё ещё спала – с кровати доносилось её тихое мерное дыхание.

Ступая на цыпочках, он подошёл к окну, чтобы прикрыть его – со двора тянуло прохладой. Посмотрел на серый силуэт противоположного дома и вдруг замер.

Там, у дымохода, что-то шевельнулось. Кошка? Очень уж велика.

Сердце заколотилось, как бешеное, но Фандорин не подал виду, что чем-то встревожен. Наоборот, лениво потянулся, закрыл окно на все задвижки, медленно отошёл от окна.

Выйдя в коридор, перешёл на бег.

Это крыша «Клуб-отеля», соображал Эраст Петрович, туда можно вскарабкаться сзади, по пожарной лестнице.

Пригнувшись, перебежал вдоль ограды к соседнему зданию. Минуту спустя был уже наверху. Коленом опёрся о мокрую от дождя черепицу, потянул из кобуры «герсталь».

Где-то близко, на противоположном скате, зашуршали лёгкие шаги.

Уже не таясь, Фандорин бросился вперёд, думая только об одном – не поскользнуться бы.

Достиг конька, выглянул – в самый раз, чтобы увидеть на кромке чёрную фигуру в облегающем чёрном костюме. Снова человек-невидимка!

Титулярный советник вскинул руку, но выстрелить не успел: ниндзя спрыгнул вниз.

Расставив ноги пошире, Эраст Петрович съехал вперёд головой по черепице, ухватился за водосток, свесился.

Где ниндзя? Разбился насмерть или шевелится? Но сколько он ни вглядывался, никого внизу не углядел. Невидимка испарился.

* * *

– Омаэ иканай. Хитори ику [35], – сказал Фандорин слуге, вернувшись в консульство. – О-Юми-сан мамору, Бакару? [36]

И Маса понял. Не отрывая глаз от холма, на котором рано или поздно должен был мигнуть синий огонёк, кивнул. Повезло все-таки Эрасту Петровичу со слугой.

Ещё час, а может, и полтора, титулярный советник сидел у окна в форменной фуражке, курил сигары и, как уже было сказано, блаженствовал телом, сердцем и разумом.

Следят? Пускай. Лозунг нынешней ночи – быстрота и натиск.

На четвёртой сигаре в комнату заглянул Маса. Пора!

Оставив слуге нехитрую инструкцию, Фандорин вышел на крыльцо.

Да, сигнал. Над Блаффом (а казалось, что на краю неба) несколько раз вспыхнула и погасла маленькая синяя звезда.

На синем небе

Попробуй-ка разгляди

Синюю звезду.

Вересковая трубка

Подхватил заранее приготовленный велосипед, спустил с крыльца, бегом прокатил по дорожке. За воротами прыгнул в седло, приналёг на педали. Попробуйте-ка, последите!

Чтобы сбить с толку возможных соглядатаев, повернул не направо, в сторону Блаффа, а налево. Мчался на полной скорости, то и дело поглядывая в зеркальце. Но сзади, на освещённой набережной, не мелькнуло ни одной чёрной тени. Может быть, немудрящая хитрость и удалась. Как известно, простые уловки – они самые верные.

Уловка и в самом деле была из разряда детских. У окошка вместо вице-консула теперь сидел Маса – в фуражке, с сигарой в зубах. Если повезёт, подмену заметят нескоро.

Для верности, не сбавляя темпа, Эраст Петрович сделал большой круг по Сеттльменту и въехал в Блафф с другой стороны, через реку Оокагава.

Каучуковые шины с чудесным шелестом скользили по лужам, из-под колёс разлетались брызги, жизнерадостно посверкивая в свете фонарей. Фандорин чувствовал себя ястребом, летящим над ночными улицами. Он видит цель, она близка, и ничто не способно помешать этой стремительной атаке. Держись, акунин!

Сирота поджидал в условленном месте, на углу переулка.

– Я смотрел в бинокль, – доложил письмоводитель. – Свет погас тридцать пять минут назад – везде кроме одного окна на втором этаже. Слуги ушли в дом, что находится в глубине сада. Пятнадцать минут назад последнее окно тоже погасло. Тогда я спустился с холма.

– На террасу смотрели? Я говорил, он любит разглядывать з-звезды.

– Какие сегодня звезды? Дождь идёт.

Фандорину понравилось, как держится письмоводитель. Спокойно, деловито, безо всякой ажитации. Очень возможно, что истинное призвание Кандзи Сироты – не протирать локти о канцелярское сукно, а заниматься ремеслом, требующим хладнокровия и любви к риску.

Только бы не скис, когда дойдёт до настоящего дела.

– Ну, милости прошу к столу. Кушать подано, – весело сказал титулярный советник, жестом показывая на ворота.

– После вас, – ответил в тон Сирота. Он определённо держался молодцом.

Замок и петли были хорошо смазаны, во двор удалось проникнуть без скрипа.

Исключительно повезло с погодой: пасмурно, темно, все звуки приглушает шум дождя.

– План помните? – шепнул Фандорин, поднимаясь по ступеням. – Сейчас входим в дом. Вы ждёте внизу. Я поднимусь на…

– Я всё помню, – так же тихо ответил замечательный письмоводитель. – Не тратьте зря времени.

Дверь в доме не запиралась, что составляло особый предмет гордости хозяина и было сейчас очень кстати. Фандорин бесшумно взбежал по ковровым ступенькам на второй этаж. Спальня располагалась в конце коридора, рядом с выходом на террасу.

«А славно будет, если проснётся», подумалось вдруг Эрасту Петровичу, когда он левой рукой тянул дверную скобу (в правой был зажат револьвер). Тогда можно будет с полным основанием, а не из одной лишь недостойной мстительности стукнуть мерзавца рукояткой по лбу.

Подкравшись к кровати, Фандорин даже нарочно вздохнул, но Дон Цурумаки не пробудился. Он сладко почивал на мягкой перине. На голове вместо фески белел ночной колпак с бюргерской кисточкой. Шёлковое одеяло мирно поднималось и опускалось на широкой груди миллионщика. Сочные губы были приоткрыты.

Из-под ворота сорочки поблёскивала золотая цепь.

«Сейчас точно проснётся», подумал Эраст Петрович, примериваясь кусачками, и уж занёс руку с револьвером. Сердце выстукивало оглушительно-победительную барабанную дробь.

Щёлкнул перерезанный металл, цепочка скользнула по шее спящего. Он блаженно замычал и перевернулся на бок. В ладони у Фандорина лежала колючая золотая роза.

«Крепче всего спят не те, у кого чистая совесть, а те, у кого её отродясь не бывало», – философски сказал себе вице-консул.

Спустившись вниз, махнул Сироте рукой в сторону кабинета-библиотеки, где некогда застиг на месте преступления князя Онокодзи, упокой японский Бог его грешную душу.

Пошарил лучом фонарика по задвинутым шторам, по высоким шкафам с глухими дверцами, по книжным полкам. Вот она, та самая.

– Посветите-ка.

Передал фонарик письмоводителю. Минуты две ощупывал корешки книг, деревянные стойки. Наконец, когда нажал на увесистый том «Священного Писания» (третий слева на предпоследней полке), что-то щёлкнуло. Потянул стеллаж на себя, и тот открылся наподобие двери. За ним, в стене, поблёскивала стальная дверца.

– На скважину, на скважину, – нетерпеливо показал Эраст Петрович.

Шипастая розочка поёрзала-поёрзала и вошла в отверстие, как рука в перчатку. Прежде чем повернуть ключ, титулярный советник тщательно осмотрел стену, пол, плинтус на предмет электрических сигнализационных проводов – и точно, под обоями нашупалась толстая, твёрдая нитка. Второй раз попадать в один и тот же капкан было по меньшей мере неприлично. Опять пошли в ход кусачки. Чик – и сигнализация была разъединена.

– Сезам, откройся, – прошептал Эраст Петрович, чтобы подбодрить Сироту. Луч фонаря что-то начинал подрагивать – похоже, нервы канцеляриста уже не справлялись с напряжением.

– Что? – удивился японец. – Что вы сказали?

Кажется, арабских сказок он не читал.

Раздался тихий звон, дверца распахнулась – и Фандорин сначала зажмурился, а потом вполголоса выругался.

В железном ящике, ослепительно посверкивая в электрическом свете, лежали слитки золота. Их было много, они напоминали кирпичную кладку.

Разочарованию Эраста Петровича не было предела. Дон не солгал. Он действительно хранит в сейфе золото. Как глупо, как по-нуворишески! Неужто операция была затеяна впустую?

Ещё не веря в столь сокрушительный провал, он вынул один слиток, заглянул в щель, но в следующем ряду тоже поблёскивал жёлтый металл.

– На месте преступления, – раздался сзади громкий, насмешливый голос.

Титулярный советник резко обернулся. Увидел в дверном проёме плотный, приземистый силуэт, а в следующее мгновение люстра под потолком вспыхнула, и силуэт обрёл цвет, форму, фактуру.

Это был хозяин дома, всё в том же дурацком колпаке, в халате поверх ночной сорочки, но из-под халата виднелись брюки совсем не пижамного фасона.

– Господин дипломат любит золото? – улыбнулся Цурумаки, кивнув на слиток в руке Фандорина.

Лицо миллионщика вовсе не было сонным. И ещё одна примечательная деталь: на ногах у него были не домашние туфли, а ботинки, зашнурованные аккуратнейшим образом.

Ловушка, похолодев, понял Эраст Петрович. Лежал в кровати одетый и даже обутый. Ждал, знал!

Дон хлопнул в ладоши, и отовсюду – из-за штор, из дверей, даже из стенных шкафов повылезали люди, одинаково одетые в чёрные куртки и чёрные хлопковые штаны. Слуги! А Сирота говорил, что они все ушли!

Слуг было не меньше дюжины. Одного, жилистого, кривоногого, с по-обезьяньи длинными руками, Фандорину случалось видеть раньше – кажется, он служил кем-то вроде дворецкого или мажордома.

– Какой позор для Российской империи, – поцокал языком Цурумаки. – Вице-консул ворует золото из чужих сейфов. Камата, дзю-о торэ.

Фраза, сказанная по-японски, была обращена к длиннорукому. Дзю – это «оружие», торэ – значит «возьми», Камата – имя.

Титулярный советник вышел из оцепенения. Вскинул руку, направил «герсталь» в лоб хозяину.

Камата немедленно застыл на месте, остальные «чёрные куртки» тоже.

– Мне терять нечего, – предупредил Эраст Петрович. – Прикажите своим людям выйти. Немедленно, иначе…

Дон уже не улыбался, смотрел на титулярного советника с любопытством, будто пытался угадать – блефует или вправду может выстрелить?

– Выстрелю, можете не сомневаться, – уверил его Фандорин. – Лучше смерть, чем позор. А если уж все одно умирать, то с вами веселей. Вы такой интересный экземпляр. Сирота, встаньте слева, вы загораживаете господина Цурумаки.

Письмоводитель повиновался, но, видно, от волнения, встал не слева, а справа.

– Вам отлично известно, что я пришёл сюда не за золотом. – Дон шевельнулся, и Эраст Петрович предостерегающе щёлкнул предохранителем. – Стоять смирно! А этих всех – вон!

Но тут случилось непонятное. Даже невероятное.

Верный соратник титулярного советника, письмоводитель Сирота с гортанным криком повис на руке у Фандорина. Грянул выстрел, пуля отсекла длинную щепку от дубового паркета.

– Вы что?! – крикнул Эраст Петрович, пытаясь стряхнуть свихнувшегося японца, но к вице-консулу в два длинных прыжка уже подлетел Камата, завернул руку за спину, а следом кинулись остальные.

Секунду спустя обезоруженный и беспомощный Фандорин стоял, распластанный у стены: его держали за руки, за ноги, за шею.

Но Эраст Петрович не смотрел на чёрных слуг – только на предателя. Тот подобрал с пола револьвер, с поклоном передал Дону.

– Иуда! – прохрипел титулярный советник. – Трус! Подлец!

Сирота спросил хозяина о чем-то по-японски – кажется, попросил разрешения ответить. Цурумаки кивнул.

Тогда изменник повернул к Фандорину бледное, похожее на окоченевшую маску лицо. Но голос был твёрдый, без дрожи:

– Я не трус, не подлец и тем более не предатель Иуда. Совсем наоборот, я верен своей стране. Раньше я думал, что можно служить двум странам, не теряя чести. Но господин капитан Бухарцев открыл мне глаза. Теперь я знаю, как Россия относится к Японии и чего нам ждать от русских.

Фандорин не выдержал – отвёл глаза. Вспомнил, как Бухарцев разглагольствовал о «жёлтой опасности», и даже не считал нужным понизить голос, а ведь в коридоре стоял Сирота…

– Это политика, – перебил Эраст Петрович. – Она может меняться. Но предавать тех, кто тебе доверяет, нельзя! Вы – сотрудник российского консульства!

– Уже нет. Как вам известно, я подал прошение об отставке и даже написал, почему именно не желаю больше служить России.

И это тоже была правда!

– Неужто почётнее служить этому убийце? – кивнул Фандорин на Дона, используя последний свой аргумент.

– Господин Цурумаки – искренний человек. Он действует на благо моей Родины. И ещё он сильный человек. Если верховная власть и закон вредят интересам отчизны, он меняет власть и исправляет законы. Я решил, что буду помогать ему. Я не сидел ни на каком холме, я пошёл прямо к господину Цурумаки и рассказал ему о вашем плане. Вы могли причинить ущерб Японии, и я вас остановил.

Чем дальше говорил Сирота, тем уверенней становился его голос, тем ярче блестели глаза. Тишайший письмоводитель обвёл многоумного Фандорина вокруг пальца и, кажется, ещё смел этим гордиться. Эраста Петровича, разгромленного по всем статьям, включая даже и нравственную, охватило злое желание хоть чем-то испортить триумф поборника «искренности».

– Я думал, что вы любите Софью Диогеновну. А вы и её предали. Больше вам её не увидеть.

Сказал – и тут же раскаялся. Это, пожалуй, было недостойно.

Но Сирота не смутился.

– Совсем напротив. Сегодня я сделал Соне предложение, и оно принято. Я предупредил, что, если она за меня выйдет, ей придётся стать японкой. Она ответила: «С тобой хоть папуаской». – Лицо новоприобретённого врага Российской империи расплылось в счастливой улыбке. – Мне горько, что мы с вами так расстаёмся. Я глубоко уважаю вас. Но ничего плохого с вами не случится, господин Цурумаки обещал мне это. В сейф нарочно положили золото вместо документов, представляющих государственную тайну. Благодаря этому, вам не будет предъявлено обвинение в шпионаже. А подавать в суд за попытку грабежа господин Цурумаки на вас не станет. Вы останетесь живы, не попадёте в тюрьму. Вас просто вышлют из Японии. Здесь вас оставлять нельзя, вы слишком активный человек, и к тому же озлоблены из-за ваших погибших друзей.

Он обернулся к Дону и поклонился в знак того, что разговор на русском окончен.

Цурумаки прибавил по-английски:

– Сирота-сан – настоящий японец. Человек чести, который знает, что долг перед Родиной превыше всего. Идите, друг мой. Вам незачем тут находиться, когда придёт полиция.

Низко поклонившись своему новому господину и слегка кивнув Фандорину, Сирота вышел.

Титулярного советника держали все так же крепко, и означать это могло только одно.

– Полиция, конечно, явится слишком п-поздно, – сказал Эраст Петрович хозяину. – Вор погибнет при попытке убежать или оказать сопротивление. Для того вы и услали прекраснодушного Сироту. Я такой активный человек, что меня не просто нельзя оставить в Японии. Меня нельзя оставить в живых, верно?

Улыбка, с которой Цурумаки выслушал эти слова, была полна весёлого удивления, словно миллионер не ожидал услышать от пленника столь тонкое и остроумное замечание.

Повертев в руке «герсталь», Дон спросил:

– Самовзводящийся? И без курка?

– Без. Просто жмите на спусковой крючок, и вылетят подряд все семь пуль. То есть шесть, один заряд уже потрачен, – ответил Фандорин, внутренне гордясь собственным хладнокровием.

Цурумаки взвесил револьверчик на руке, и титулярный советник приготовился: сейчас будет очень больно, потом боль станет тупее, потом совсем пройдёт…

Но «герсталь» полетел на пол. Эраст Петрович удивился лишь в первое мгновение. Потом он заметил, что карман халата у Дона оттопыривается. Ну разумеется: было бы странно, если бы грабителя застрелили из его же собственного револьвера.

Словно в подтверждение догадки рука хозяина опустилась в тот самый карман. Дело явно шло к развязке.

Вдруг Камата, не сводивший глаз с титулярного советника, встрепенулся, повернул свою костистую, в грубых морщинах физиономию к двери.

Откуда-то извне доносились крики, грохот.

Прибыла полиция? Но отчего шум?

В комнату вбежал ещё один чернокурточник. Поклонился господину и Камате, что-то залопотал.

– Цурэтэ кои [37], – приказал Цурумаки, не вынимая руки из кармана.

Слуга выбежал, и полминуты спустя в библиотеку ввели под руки растерзанного Масу.

Увидев Фандорина, тот закричал что-то отчаянным голосом.

Можно было понять лишь одно слово: «О-Юми-сан».

– Что он говорит? Что он говорит? – дёрнулся в руках своих стражников вице-консул.

Судя по лицу хозяина, известие ошеломило его. Он что-то спросил у Масы, получил ответ и вдруг сделался очень сосредоточен. На повторные вопросы Фандорина не обращал внимания, лишь яростно тёр чёрную бороду. Маса же всё пытался поклониться Эрасту Петровичу (что было непросто исполнить с завёрнутыми за спину руками) и повторял:

– Моосивакэаримасэн! Моосивакэаримасэн!

– Да что он всё бормочет? – в бессильной ярости вскричал титулярный советник. – Что это значит?

– Это значит: «Мне нет прощения!» – вдруг взглянул на него Цурумаки. – Ваш слуга рассказывает очень интересные вещи. Говорит, что сидел у окна и курил сигару. Что ему стало душно, и он приоткрыл створку. Что раздался свист, его что-то кольнуло в шею, и больше он ничего не помнит. Очнулся на полу. Из шеи у него торчал какой-то шип. Бросился в соседнюю комнату и увидел, что О-Юми-сан исчезла. Кровать была пуста.

Эраст Петрович застонал, хозяин же спросил Масу ещё о чем-то. Получив ответ, дёрнул подбородком, и фандоринского вассала немедленно выпустили. Он полез за пазуху и достал оттуда что-то вроде деревянной иголки.

– Что это? – спросил Фандорин. Дон мрачно разглядывал шип.

– Фукибари. Эту дрянь смазывают ядом или каким-нибудь другим зельем – например, временно парализующим или усыпляющим – и выстреливают из духовой трубки. Любимое оружие ниндзя. Увы, Фандорин-сан, вашу подругу похитили «крадущиеся».

Именно в эту минуту Эрасту Петровичу, совсем уже было приготовившемуся к смерти, ужасно не захотелось умирать. Казалось бы, что ему за дело до всего на свете? Если жизни осталось на несколько секунд, имеют ли какое-нибудь значение неразгаданные головоломки и даже похищение любимой женщины? Но жить хотелось так, что, когда рука Дона зашевелилась в зловещем кармане, Фандорин крепко стиснул зубы – чтоб не взмолиться об отсрочке. Отсрочки все равно не дадут, да если б и дали, убийцу просить ни о чем нельзя.

Вице-консул заставил себя смотреть на руку, что медленно тянула из кармана чёрный, поблёскивающий предмет и, наконец, вытянула.

Это была вересковая курительная трубка.

Когда прочитал,

Как пo-латыни «вереск»,

Стал курить трубку.

Сцепление двух рук

– Мне нравится ваш Сирота, – задумчиво сказал Дон, чиркнув спичкой и выпустив облачко дыма. – Настоящий японец. Цельный, умный, надёжный. Мне давно хотелось иметь такого помощника. Все эти, – он обвёл трубкой своё чёрное воинство, – хороши для драки и прочих простых дел, не требующих дальновидности. Сирота из другой, куда более ценной породы. К тому же он отлично изучил иностранцев, особенно русских. Это для моих планов очень важно.

Чего Фандорин ожидал менее всего – так это внезапного панегирика в адрес бывшего консульского письмоводителя, и потому слушал насторожённо, не понимая, к чему клонит Цурумаки.

А тот попыхтел трубкой и в той же неторопливой манере, словно рассуждая вслух, продолжил:

– Сирота дал вам очень точное определение: храбр, непредсказуем и очень везуч. Это крайне опасное сочетание, потому и понадобился весь этот театр. – Он кивнул в сторону сейфа, откуда струилось волшебное сияние. – Но теперь всё меняется. Вы мне нужны. И нужны здесь, в Японии. Никакой полиции не будет.

Дон отдал по-японски какое-то приказание, и Эраста Петровича никто больше не держал. Чернокурточные выпустили его, поклонились хозяину и один за другим вышли из комнаты.

– Потолкуем? – жестом показал Цурумаки на два кресла у окна. – Скажите вашему человеку, чтоб не тревожился. Ничего плохого с вами не случится.

Фандорин махнул Масе – мол, всё в порядке, и тот, с подозрением покосившись на хозяина, неохотно вышел.

– Я вам нужен? Зачем? – спросил Фандорин, не торопясь садиться.

– Затем, что вы храбры, непредсказуемы и очень везучи. Но ещё больше я нужен вам. Вы ведь хотите спасти свою женщину? Так сядьте и слушайте.

Вот теперь вице-консул сел, второй раз приглашать не пришлось.

– Как это сделать? – быстро проговорил он. – Что вам известно?

Дон почесал бороду, вздохнул.

– Рассказ будет долгим. Я не собирался перед вами оправдываться, опровергать всю ту чушь, которую вы про меня навоображали. Но раз нам предстоит общее дело, придётся. Попытаемся восстановить прежнюю Дружбу.

– Это будет непросто, – не удержался Фандорин.

– Знаю. Но вы умный человек и поймёте, что я говорю правду… Для начала давайте внесём ясность в историю с Окубо, ибо началось всё именно с неё. – Цурумаки смотрел собеседнику в глаза спокойно и серьёзно, будто решив снять свою всегдашнюю маску весёлого бонвивана. – Да, министра устранил я, но это наши внутрияпонские дела, до которых вам не должно быть никакого дела. Я не знаю, Фандорин, как воспринимаете жизнь вы, а для меня она – вечная схватка Порядка и Хаоса. Порядок норовит разложить всё по полочкам, прибить гвоздиками, обезопасить и выхолостить. Хаос разрушает всю эту аккуратную симметрию, переворачивает общество вверх дном, не признает никаких законов и правил. В этой извечной борьбе я на стороне Хаоса, потому что Хаос – это и есть Жизнь, а Порядок – это Смерть. Я отлично знаю, что, как все живущие, обречён: рано или поздно Порядок возьмёт надо мной верх, я перестану барахтаться, превращусь в кусок неподвижной материи. Но пока я жив, я хочу жить во всю силу, чтоб вокруг меня дрожала земля и рушилась симметрия. Прошу прощения за философию, но я хочу, чтобы вы правильно понимали, как я устроен и чего добиваюсь. Окубо был само олицетворение Порядка. Одна голая арифметика и бухгалтерский расчёт. Если бы я не остановил его, он превратил бы Японию во второсортную псевдоевропейскую страну, обречённую вечно плестись в хвосте у великих держав. Арифметика – наука мёртвая, потому что она берет в учёт лишь вещи материальные. Но главная сила моей Родины в её духе, который не поддаётся исчислению. Он нематериален, он всецело принадлежит Хаосу. Диктатура и абсолютная монархия симметричны и мертвы. Парламентаризм анархичен и полон жизни. Падение Окубо – это маленькая победа Хаоса, победа Жизни над Смертью. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Нет, – ответил напряжённо слушавший Фандорин. – Но продолжайте. Только, пожалуйста, п-перейдите от философии к фактам.

– Что ж, к фактам так к фактам. Думаю, мне можно не вдаваться в подробности операции – вы неплохо в них разобрались. Я воспользовался помощью сацумских фанатиков и некоторых высокопоставленных чиновников, которые смотрят на будущее Японии так же, как я. Жаль Сугу. Яркий был человек, далеко бы пошёл. Но я на вас не в претензии – взамен вы дали мне Сироту. Для русских он был мелким туземным клерком, я же из этого семечка выращу замечательный подсолнух, вот увидите. И, может быть, вы с ним ещё помиритесь. Трое таких друзей, как вы, я и он – это большая сила.

– Трое друзей? – повторил Эраст Петрович, сжимая пальцами подлокотники. – У меня было трое друзей. Вы всех их убили.

Физиономия Дона расстроенно вытянулась.

– Да, это получилось очень неудачно… Я не приказывал их убивать, лишь забрать то, что не должно было попасть в чужие руки. Я, конечно, виноват. Но лишь в том, что не запретил их убивать, а «крадущимся» чем меньше возни, тем лучше. Вот вас трогать я запретил, потому что вы мой друг. Поэтому князька умертвили, а вас нет.

Титулярный советник вздрогнул. Это было похоже на правду! Цурумаки не желал его смерти? Но если так, то вся выстроенная схема летит к черту!

Эраст Петрович наморщил лоб и тут же восстановил логическую цепочку:

– Ну да. Избавиться от меня вы решили позднее, когда я рассказал вам о предсмертных словах Онокодзи.

– Да ничего подобного! – обиженно воскликнул Цурумаки. – Я все устроил самым лучшим образом. Взял с Булкокса слово, и он обещание выполнил, потому что он джентльмен. Потешил своё самолюбие, покрасовался, поунижал вас перед публикой, но не изувечил и не убил.

– Неужели… неужели припадок был инсценировкой?

– А вы думали его что, гром небесный поразил? Булкокс – человек честолюбивый. Зачем ему скандал с убийством? А так и честь спас, и карьере не повредил.

Схема все-таки рухнула. Никто не собирался убивать Эраста Петровича, да и счастливая звезда, оказывается, ни при чем!

Новость произвела на титулярного советника изрядное впечатление, и всё же сбить себя с толку он не дал.

– А откуда вы узнали, что у меня и моих друзей имеются опасные для вас улики?

– Тамба сообщил.

– К-кто?

– Тамба, – как ни в чем не бывало пояснил Цурумаки. – Глава клана Момоти.

Фандорин окончательно перестал что-либо понимать.

– Вы говорите о ниндзя? Но постойте, ведь, насколько я помню, Момоти Тамба жил триста лет назад!

– Нынешний – его потомок. Тамба Одиннадцатый. Только не спрашивайте, откуда он узнал про вашу затею – понятия не имею, Тамба никогда не раскрывает своих секретов.

– Как выглядит этот человек? – не в силах сдержать нервную дрожь, спросил Эраст Петрович.

– Трудно описать, он меняет облик. Вообще-то Тамба – коротышка, меньше пяти футов, но умеет прибавлять себе рост, у них есть для этого какие-то хитрые приспособления. Старый, щуплый… Ну что ещё? Ах да, глаза. У него совершенно особенные глаза, их не спрячешь: смотрит, будто насквозь прожигает. Лучше в них не глядеть – заколдует.

– Он! Это он! – вскричал Фандорин. – Я так и знал! Рассказывайте дальше! Вы давно имеете дело с ниндзя?

Дон помолчал, озадаченно всматриваясь в собеседника.

– Не очень. Связал меня с ним один старый самурай, ныне покойный. Он служил князьям Онокодзи… Клан Момоти – очень ценный союзник, они способны совершать настоящие чудеса. Но иметь с ними дело опасно. Никогда не знаешь, что у них на уме и чего от них ждать. Тамба – единственный человек на свете, которого я боюсь. Видели, сколько в доме охраны? А раньше, сами помните, я преспокойно ночевал здесь один.

– Что между вами произошло? Не хватило денег расплатиться? – недоверчиво усмехнулся Фандорин, оглянувшись на сейф, набитый слитками.

– Смешно, – мрачно признал Цурумаки. – Нет, я всегда платил аккуратно. Я не понимаю, что произошло, и это меня тревожит больше всего. Тамба повёл какую-то собственную игру, с неясными мне целями. И эта игра странным образом связана с вами.

– Что? В каком смысле?

– Да не знаю я, в каком смысле! – раздражённо крикнул Дон. – Им что-то от вас нужно! Иначе зачем бы они стали похищать вашу любовницу? Вот почему я не передаю вас полиции. Вы – ключ к этой интриге. Как вас повернуть, чтоб шкатулка открылась, я пока не знаю. Да и вы тоже не знаете. Так?

Выражение лица титулярного советника было красноречивей любого ответа, и сторонник Хаоса кивнул:

– Вижу, что так. Вот вам моя рука, Фандорин. Ведь у вас, европейцев, принято скреплять договор рукопожатием?

Короткопалая лапа миллионщика повисла в воздухе.

– Что за д-договор?

– Союзный. Мы с вами против Тамбы. Ниндзя украли О-Юми и убили ваших друзей. Они убили – не я. Мы нанесём по ним упреждающий удар. Лучшая оборона – нападение. Ну же, давайте руку! Мы должны доверять друг другу!

Но вице-консул так и не сделал встречного движения.

– Какое может быть доверие, если вы вооружены, а я нет?

– О Господи! Да возьмите вашу игрушку, она мне не нужна.

Лишь подобрав с пола свой «герсталь», Эраст Петрович окончательно поверил, что всё это не изощрённая уловка с целью что-то у него выпытать.

– Что за упреждающий удар? – осторожно спросил он.

– Тамба думает, что я не знаю, где его искать. Но он ошибается. Мои люди, конечно, не синоби, но тоже кое-что умеют. Мне удалось выяснить, где логово клана Момоти.

Фандорин рванулся из кресла:

– Так что ж мы теряем время? Скорее туда!

– Не так это просто. Логово спрятано в горах. Мои лазутчики знают, где именно, но проникнуть туда трудно…

– Далеко от Йокогамы?

– Не очень. На границе провинций Сагами и Каи, близ горы Ояма. Отсюда два дневных перехода – если двигаться с багажом.

– Зачем нам б-багаж? Мы отправимся налегке и будем там завтра!

Но Цурумаки покачал головой:

– Нет, багаж необходим, и довольно тяжёлый. Вы сами увидите. Это настоящая крепость.

Титулярный советник удивился:

– К-крепость? Ниндзя выстроили себе крепость вблизи столицы, и никто про это не знает?

– Такая уж у нас страна. Вдоль моря густонаселённые долины, а чуть отойдёшь от побережья – начинаются глухие, безлюдные горы. Да и крепость у Тамбы такая, что случайный путник её не увидит…

Все эти загадки Эрасту Петровичу до смерти надоели.

– У вас много верных людей, этих ваших «чёрных курток». Прикажете – пойдут на штурм и даже на с-смерть, я в этом не сомневаюсь. Так зачем вам понадобился я? Говорите правду, иначе никакого союза не будет!

– Да, я отправлю туда Камату с отрядом своих лучших бойцов. Всё это мои соратники ещё по гражданской войне, на каждого можно положиться. Но сам с ними пойти не смогу – у меня выборы в трех префектурах, это сейчас самое главное. Камата опытный командир, отличный боец, но он умеет действовать только по правилам. В неординарной ситуации от него мало проку. А, повторяю ещё раз, в тайную деревню Тамбы проникнуть очень трудно. Даже невозможно. Туда нет входа.

– Как это нет входа?

– Нету и всё. Так доложили мои лазутчики, а они не склонны к фантазированию. Мне нужны ваши мозги, Фандорин. И ваша везучесть. Можете не сомневаться: О-Юми увезли туда, в горную крепость. Один, без меня, вы ничего не сделаете. Я вам необходим. Но и вы мне пригодитесь. Ну так что, долго я ещё буду держать руку на весу?

После секундного колебания титулярный советник наконец ответил на рукопожатие. Две сильных руки встретились и сжали одна другую так, что побелели пальцы.

Глупый ритуал,

Что никак не отомрёт:

Сцепленье двух рук.

Мёртвое дерево

Европа закончилась через полчаса после того, как выступили в путь. Шпили и башенки энглизированного Блаффа сменились сначала фабричными трубами и грузовыми кранами речного порта, потом железными крышами, потом сплошной черепицей, потом соломенными кровлями крестьянских хибар, а через какую-нибудь милю постройки вообще закончились – осталась лишь дорога, тянущаяся меж рисовых полей, да бамбуковые рощицы, да стена невысоких гор, что замыкали долину с обеих сторон.

Экспедиция вышла ещё до рассвета, чтобы не привлекать лишнего внимания. Собственно, ничего подозрительного в караване не было. По виду – обычная строительная артель, из тех, что возводили мосты и прокладывали дороги по всей империи микадо, рвущейся поскорее попасть из средневековья в девятнадцатое столетие.

Возглавлял караван крепкий мужчина с грубым, морщинистым лицом. Он зорко поглядывал по сторонам цепким взглядом разбойника, который, впрочем, мало чем отличается от взгляда строительного мастера или подрядчика. Его наряд – соломенная шляпа, чёрная куртка, узкие штаны – был точь-в-точь таким же, как у рабочих, просто начальник ехал верхом, а тридцать два его подчинённых шли пешком. Многие вели под уздцы мулов, нагруженных тяжёлыми ящиками с оборудованием. Даже то, что артель сопровождал иностранец со своим японским слугой, вряд ли кому-то показалось бы странным – на огромной стройке, в которую превратилась Страна Восходящего Солнца, работало множество европейских и американских инженеров. Если встречные путники и копошащиеся в жидкой грязи крестьяне провожали иностранца взглядами, так исключительно из-за диковинной самоходной курумы, на которой он восседал.

Фандорин уже раскаивался, что не послушался консула, который советовал нанять мула – эти животные медлительны и неказисты, но гораздо надёжнее японских лошадей. Однако выглядеть неказисто, когда отправляешься спасать любимую женщину, Эрасту Петровичу не захотелось. Мула он все же взял, но не для верховой езды, а для багажа, и вверил попечению Масы.

Слуга топал сзади, таща непарнокопытное на поводке и время от времени покрикивая на него «посёр-посёр!». Мул шёл и сам по себе, но Маса специально выспросил у господина русское слово для понукания животных и теперь красовался перед чернокурточными.

Во всем кроме выбора средства передвижения титулярный советник послушался рекомендаций многоопытного Всеволода Витальевича. Багаж состоял из москитной сетки (комары в японских горах – сущие вурдалаки); складной койки (упаси Боже спать на татами – зажрут блохи); каучуковой ванны (у местных жителей распространены кожные болезни, поэтому мыться в гостиничных банях ни-ни); надувной подушки (у японцев приняты деревянные); корзины с провизией и массы прочих необходимых в дороге вещей.

Общение с командиром отряда Каматой наладилось не без труда. Тот знал довольно много английских слов, но не имел никакого представления о грамматике, так что без привычки к дедукции понять его Фандорин вряд ли смог бы.

Например, Камата говорил:

– Хиа фурому ибунингу цу гоу, найто хотэру супендо. Цумороу маунтин энта.

Для начала Эраст Петрович, учитывая особенности японского акцента, возвращал фрагменты этой абракадабры в их исходное состояние. Получалось: «Here from evening to go, night hotel spend, tomorrow mountain enter». И лишь после этого прояснялся смысл: «Отсюда до самого вечера движемся, ночуем в гостинице, завтра попадаем в горы».

Для ответа нужно было проделать обратную процедуру: расчленить английское предложение на отдельные слова и исковеркать их на японский лад.

– Маунтин, хау фа? – спрашивал вице-консул. – Ниндзя биредзи, хау фа? [38]

И Камата отлично понял. Подумал, почесал подбородок.

– Смудзу иребун ри. Маунтин файбу ри.

Стало быть, по равнине одиннадцать ри (около сорока вёрст), да пять ри по горам, соображал Фандорин. В общем, хоть и с трудом, но объяснялись, а к полудню собеседники так притёрлись друг к другу, что могли беседовать и о довольно сложных материях. Например, о парламентской демократии, которая Камате ужасно нравилась. В империи только что приняли закон о местном самоуправлении, повсеместно происходили выборы префектуральных собраний, мэров, деревенских старост, и «чёрные куртки» принимали в этой деятельности самое живое участие: одних кандидатов защищали, других, наоборот, как выразился сторонник парламентаризма, смору фурайтен, то есть «малость запугивали». Дело для Японии было новое, даже революционное. Кажется, Дон Цурумаки первым из влиятельных политиков осознал всю важность маленьких провинциальных правительств, к которым в столице относились иронически – как к бесполезной декорации.

– Тен еаз, Токё насингу, – вещал Камата, покачиваясь в седле. – Пробинсу реару пава. Цурумаки-доно риару пава. Ниппон ноу Токё, Ниппон пробинсу [39].

А титулярный советник думал: провинция провинцией, но к тому времени Дон, пожалуй, и столицу к рукам приберёт. То-то выйдет торжество демократии.

Командир «чёрных курток» оказался изрядным болтуном. Пока следовали через долину, все теснее стискиваемую с обеих сторон холмами, он рассказывал о славных деньках, когда они с Доном крушили конкурентов в борьбе за выгодные подряды, а потом настали ещё более весёлые времена – была смута, так что подрались и поживились фуру бери, то есть, говоря по-нашему, «от пуза».

Видно было, что старый разбойник на седьмом небе от счастья. Воевать куда лучше, чем служить мажордомом, признался он. А чуть позже присовокупил: и даже лучше, чем строить демократическую Японию.

Командир из него и в самом деле был превосходный. Раз в полчаса он объезжал караван, проверял, не захромали ли мулы, не отвязалась ли поклажа, балагурил с бойцами, и колонна сразу начинала двигаться веселей, энергичней.

К удивлению Фандорина, шли без привала. Педали он крутил экономно, подлаживаясь к пешим, однако вёрст через двадцать начал уставать, а «чёрные куртки» не проявляли каких-либо признаков утомления.

Обед продолжался четверть часа. Все, в том числе и Камата, проглотили по два рисовых колобка, выпили воды и снова построились. Эраст Петрович, который едва успел разложить на салфетке сандвичи, приготовленные заботливой Обаяси-сан, был вынужден жевать на ходу, догоняя отряд. Сзади, ворча, тянул своего росинанта Маса.

* * *

В пятом часу пополудни, отмахав вёрст тридцать, свернули с тракта на узкий просёлок. Места тут были совсем дикие, во всяком случае, нога европейца сюда явно не ступала. Никаких примет западной цивилизации в маленьких, убогих деревеньках глаз Фандорина не обнаруживал. Ребятишки и взрослые, разинув рты, пялились не только на велосипед, но и на круглоглазого, диковинно одетого человека. И это всего в нескольких часах езды от Йокогамы! Лишь теперь титулярный советник начал осознавать, как тонок лак модернизации, которым властители наскоро покрыли фасад древней империи.

Несколько раз встретились коровы – в цветных фартуках с нарисованными драконами, в соломенных лаптях поверх копыт. Деревенские использовали столь импозантно разряженных бурёнок в качестве вьючной и тягловой скотины. Титулярный советник спросил у Каматы, и тот подтвердил: глупые крестьяне мяса не едят и молока не пьют, потому что они тут совсем ещё дикие, но ничего, скоро и к ним придёт демократия.

На ночлег остановились в довольно большой деревне, расположенной на самом краю долины, – дальше начинались горы. Староста разместил «артель» в общинном доме – «рабочих» во дворе, «мастера» и «инженера» внутри. Соломенный пол, никакой мебели, дырявые стены из бумаги. Это, значит, и был хотэру, про который говорил утром Камата. Из других постояльцев там был лишь бродячий монах с посохом и котомкой для подаяний, но он держался поодаль и всё время отворачивался – не желал осквернять взор видом «волосатого варвара».

Фандорину вздумалось пройтись по деревне, но жители вели себя не лучше бонзы – дети с криком разбегались, женщины визжали, собаки заливались лаем, так что пришлось вернуться. Явился смущённый староста, много кланялся и извинялся, просил гайдзин-сана никуда не ходить.

– Фуру пазанто нева си уайт ман, – перевёл Камата, смеясь. – Ю сакасу манки, синку.

Свесив длинные руки и переваливаясь, он заковылял по комнате и при этом хохотал во все горло. Эраст Петрович нескоро понял, в чем дело. Оказалось, что белых в деревне отродясь не видывали, но один из местных жителей много лет назад был в городе и видел в тамошнем цирке страшную дрессированную обезьяну, которая тоже была по-чудному одета. У Фандорина глаза такие же большие и синие, вот невежи и перепугались.

Камата ещё долго с удовольствием рассказывал, какие дураки крестьяне. У японцев есть пословица: «Семья остаётся богатой или бедной не дольше, чем три поколения», и это правда – в городе жизнь устроена так, что богачи через три поколения вырождаются, а бедняки пробиваются наверх, таков закон справедливого Бога. Но в деревнях живут тупицы, которые не могут выбраться из нищеты уже тысячу лет. Когда родители дряхлеют и больше не способны работать, собственные дети относят стариков в горы и оставляют там подыхать – чтоб не тратить зря еду. Учиться новому крестьяне не желают, в армии служить не хотят. Как с таким быдлом строить великую Японию – непонятно. Но если за подряд взялся Цурумаки-доно, построим, никуда не денемся.

В конце концов, устав расшифровывать болтовню собеседника, титулярный советник отправился спать. Почистил зубы порошком «Диамант», умылся в походной ванной, чрезвычайно удобной, только вода сильно пахла резиной. Маса тем временем разложил койку, закрыл её зеленой сеткой и, отчаянно работая щеками, надул подушку.

«Завтра», сказал себе Фандорин и уснул.

* * *

Последние пять ри стоили вчерашних одиннадцати. Дорога сразу же круто забрала вверх, стала петлять между холмами, которые тянулись всё выше и выше к небу. С велосипеда пришлось слезть, катить его за руль, и молодой человек пожалел, что не оставил машину в деревне.

Уже далеко за полдень Камата показал на гору с заснеженной верхушкой:

– Ояма. Теперь вправо-вправо.

Тысячи четыре футов, определил на глаз Фандорин, задрав голову. Не Казбек, конечно, и не Монблан, но возвышенность серьёзная, ничего не скажешь.

Место, куда мы идём, немножко в стороне, объяснил командир, который сегодня был сосредоточен и малоразговорчив. Вытягиваемся цепочкой, не шумим.

Шли ещё часа два. Перед входом в узкое, но не длинное ущелье Камата спешился и разделил отряд на две части. Большей велел прикрыть головы листьями и ползти через теснину на брюхе. Человек десять оставил на месте с вьючными животными и поклажей.

– Вышка. Смотреть, – коротко пояснил он Эрасту Петровичу, ткнув куда-то вверх.

Очевидно, где-то поблизости был наблюдательный пункт противника.

Двести саженей ущелья титулярный советник преодолел таким же манером, как остальные. Костюм нисколько не пострадал; специально предназначенный для горных прогулок, он был оснащён великолепными наколенниками и налокотниками из чёртовой кожи. Сзади пыхтел Маса, ни в какую не согласившийся остаться при муле и велосипеде.

Преодолев опасное место, дальше двигались в полный рост, но держались зарослей, а открытые места обходили. Камата явно знал дорогу – то ли получил точные инструкции, то ли уже бывал здесь раньше.

Не менее часа карабкались по лесистому склону, вдоль каменистого ручья.

На вершине командир махнул рукой, и «чёрные куртки» обессиленно повалились на землю. Камата жестом поманил Фандорина.

Вдвоём они отошли ещё шагов на сто, к голому, поросшему мхом валуну, с которого открывался обзор и на окрестные вершины, и на раскинувшуюся внизу долину.

– Деревня синоби там, – показал Камата на соседнюю гору.

Она была примерно такой же высоты и тоже поросла лесом, но обладала одной интригующей особенностью. Часть верхушки (вероятно, вследствие землетрясения) откололась от массива и покосилась, отделённая от остальной горы глубокой трещиной. С противоположной стороны обрубок заканчивался пропастью – это осыпался склон, не в силах удержать на своей накренённой поверхности толщу земли. Причудливая это была картина: кособокий, зависший над бездной ломоть горы.

Эраст Петрович приник к биноклю, но поначалу никаких признаков человеческого жилья не обнаружил, лишь тесно сомкнувшиеся сосны, да летающие зигзагом стайки птиц. Только к самому краю пропасти прилепилась какая-то постройка. Покрутив колёсико, Фандорин увидел деревянный дом, должно быть, изрядного размера; от стены, уходя в никуда, торчало что-то вроде мостика или причала. Но кто будет там, на двухсотсаженной высоте, причаливать?

– Момоти Тамба, – сказал Камата на своём своеобразном английском. – Его дом. Остальные дома снизу не видно.

Сердце титулярного советника сжалось. О-Юми близко! Но как туда попасть?

Он ещё раз медленно обшарил всю гору биноклем.

– Не понимаю, как они туда п-попадают…

– Неправильный вопрос. – Командир «чёрных курток» смотрел не на гору, а на Эраста Петровича. Взгляд у него был одновременно испытующий и недоверчивый. – Правильный вопрос: как мы туда попадём? Я не знаю. Цурумаки-доно сказал, гайдзин придумает. Думайте. Я подожду.

– Нужно подобраться ближе, – сказал Фандорин.

Подобрались. Для этого пришлось подняться на вершину расколотой горы – теперь обрубок был совсем рядом. К отсёкшей его расщелине не шли, а ползли, стараясь не высовываться из травы, хотя на той стороне не было видно ни души.

Титулярный советник прикинул размеры трещины. Глубокая, с отвесной стеной – не вскарабкаешься. Зато неширокая: в самом узком месте, где на той стороне торчит мёртвое, обгоревшее дерево, вряд ли больше десяти саженей. Вероятно, чтобы перебраться, синоби пользуются перекидным мостом или чем-то в этом роде.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Камата. – Можно туда попасть?

– Нельзя.

Командир шёпотом выругался по-японски, но смысл восклицания был понятен: так я и знал, что от чёртова гайдзина не будет никакого прока.

– Попасть туда нельзя, – повторил Фандорин, отползая от обрыва. – Но можно сделать так, что они сами оттуда вылезут.

– Как?!

Свой план вице-консул изложил на обратном пути:

– Скрытно расположить людей на горе, напротив трещины. Дождаться, чтобы ветер задул в том направлении. Нужен сильный ветер, но в горах это не редкость. Подожжём лес. Когда синоби увидят, что огонь может распространиться на их островок, сами перекинут мост и вылезут на эту сторону – тушить. Сначала перебьём тех, кто прибежит тушить огонь, потом по их же мосту проникнем в деревню.

С многократными повторениями, переспрашиванием, жестикуляцией изложение плана заняло всю обратную дорогу до лагеря.

Стемнело, тропинки было не видно, но Камата шёл уверенно и с пути ни разу не сбился.

Наконец уяснив суть предложенной диспозиции, надолго задумался.

Сказал:

– Хороший план. Но не для синоби. Синоби хитрые. Если лес ни с того ни с сего загорится, заподозрят неладное.

– Почему же ни с того ни с сего? – Фандорин показал на небо, сплошь затянутое чёрными тучами. – Сезон сливовых дождей. Грозы часто. Особенно в горах. Видели, как часто в лесу попадаются обгоревшие деревья? Это от молний. Обязательно будет гроза. Удар молнии – загорелось дерево, ветер подхватил огонь. Очень просто.

– Гроза будет, – согласился командир. – Но кто знает, когда? Сколько ждать? День, два, неделя?

– День, два, неделя, – пожал плечами титулярный советник, подумав: «И чем дольше, тем лучше. У нас ведь с тобой, приятель, интерес разный. Мне Юми спасать, тебе – „крадущихся“ перебить, а если вместе с ними погибнет и она, что тебе за печаль. Мне нужно время, чтобы подготовиться».

– Хороший план, – повторил Камата. – Но мне не годится. Я ждать неделю не стану. Два дня тоже не стану. У меня тоже план. Лучше, чем у гайдзина.

– Любопытно, какой? – усмехнулся титулярный советник, уверенный, что старый вояка бахвалится.

Донеслось приглушённое ржание, позвякиванье сбруи. Это подтягивался караван, преодолевший ущелье под покровом темноты.

«Чёрные куртки» быстро сняли с мулов тюки и ящики. Затрещали доски, в свете потайных фонарей заблестели стволы «винчестеров», лоснящиеся от фабричной смазки.

– Про лесной пожар – это хорошо, это правильно, – довольным голосом приговаривал Камата, следя за разгрузкой четырех большущих ящиков.

В них оказалась разобранная горная пушка крупповского производства. 2,5-дюймовая, новейшего образца – Эраст Петрович видел такие среди трофеев, захваченных у турок во время недавней войны.

– Стрелять из пушки. Сосны загорятся. Синоби побегут. Куда? На дне трещины поставлю стрелков. С другой стороны, где пропасть, тоже. Пускай спускаются на верёвках – всех перестреляем.

Камата любовно погладил орудие по стволу.

Фандорин почувствовал, как по спине пробегает озноб. Именно то, чего он боялся! Будет не тщательно разработанная операция по спасению пленницы, а кровавая бойня, в которой уцелевших не останется.

Спорить со старым бандитом бесполезно – не послушает.

– Пожалуй, ваш план и в самом деле проще. – Вице-консул сделал вид, что подавляет зевок. – Во сколько начнём?

– Через час после рассвета.

– Тогда нужно выспаться. Мы со слугой расположимся у ручья, там посвежее.

Камата, не оборачиваясь, промычал. Кажется, он утратил всякий интерес к гайдзину.

«Мёртвое дерево, мёртвое дерево», стучало в голове у титулярного советника.

Быть красивыми

После смерти умеют

Только деревья.

Раскалённые угли

Добраться до соседней горы в темноте было нетрудно – направление Фандорин запомнил.

На вершину тоже вскарабкались вслепую, знай лезь себе вверх, а когда подниматься станет уже некуда, там, стало быть, и вершина.

Но вот определить, в какой стороне отколотая часть горы, оказалось делом непростым.

Эраст Петрович и его слуга сунулись вправо, влево, раз чуть не сорвались с кручи, да и круча, как выяснилось, была не та, что нужно – под ней шумела речка, а на дне трещины никакой речки не имелось.

Неизвестно, сколько ещё времени они потратили бы на поиски, но, по счастью, небо постепенно светлело: тучи уползали на восток, всё ярче светили звезды, а вскоре выглянула и луна. После кромешной тьмы показалось, будто над миром зажглась тысячесвечовая люстра, хоть книжку читай.

«Долгонько Камате пришлось бы ждать грозу», подумал Эраст Петрович, ведя Масу к расщелине. Где-то недалеко заухал филин: не «уху, уху», как в России, а «уфу, уфу» – Это у него туземный акцент, потому что слога «ху» в японской азбуке нет, подумал Эраст Петрович.

Вот оно, то самое место, и на той стороне обгоревшая сосна, которую титулярный советник приметил ещё давеча. На неё, покойницу, была вся его надежда.

– Нава [40], – шепнул вице-консул слуге.

Тот размотал длинную верёвку, обвязанную вокруг пояса, подал.

Искусство бросать аркан, напоминание о турецком плене, опять пришлось кстати. Фандорин завязал широкую петлю, утяжелил её походным заварным чайничком из нержавеющей стали. Встал над чёрным обрывом, принялся высвистывать над головой широкие круги. Чайник с жалобным звоном ударился о ствол, прогремел по камням. Мимо!

Пришлось вытягивать аркан, скручивать, снова бросать.

Петля зацепилась за сук лишь с четвёртой попытки.

Другой конец верёвки вице-консул обмотал вокруг пня, проверил, крепко ли держит. Двинулся было к расщелине, но Маса решительно отпихнул господина, полез первым.

Лёг на спину, закинул свои короткие ножки на верёвку и быстро-быстро пополз, перебирая руками. Аркан раскачивался, пень скрипел, но бесстрашный японец ни на миг не останавливался. Пять минут – и он уже был на той стороне. Вцепился в верёвку, натянул – чтоб Эраста Петровича меньше качало. Посему путешествие через черноту титулярный советник совершил со всем возможным комфортом, только немножко ободрал ладони.

Первая половина дела была сделана. Часы показывали три минуты двенадцатого.

– Ну, с Богом, – тихо сказал Фандорин, вынимал из кобуры «герсталь».

Маса вытащил из-за пояса короткий меч, проверил, легко ли выходит клинок из ножен.

По прикидке Эраста Петровича, висячий остров был шириною от трещины до пропасти примерно в сотню саженей. Идти прогулочным шагом – две минуты. Но шли медленно, чтоб не треснула ветка, не зашуршала палая хвоя. То и дело замирали, прислушивались. Ничего – ни голосов, ни стука, только обычные звуки ночного леса.

Дом вырос из мрака неожиданно, Эраст Петрович чуть не наткнулся на дощатую стену, вплотную прижавшуюся к двум соснам. По виду это была обыкновенная крестьянская хибара, какие он во множестве видел во время путешествия через равнину: деревянные решётки вместо окон, соломенная крыша, раздвижная дверь. Странно было только одно – место вокруг хижины не было расчищено, деревья обступали её со всех сторон, смыкая ветви над кровлей.

В доме царила мёртвая тишина, и Фандорин подал слуге знак – идём дальше.

Шагов через пятьдесят наткнулись на второй дом, тоже упрятанный в чаще – одна из сосен торчала прямо из середины крыши, вероятно, используемая в качестве колонны. Тоже ни звука, ни огонька.

Недоумение и тревога заставили титулярного советника быть вдвойне осторожным. Прежде, чем идти к дому Тамбы – тому, который навис над пропастью, нужно было твёрдо знать, чту оставляешь у себя за спиной. Поэтому, не доходя до обрыва, повернули обратно.

Делая зигзаги, обошли весь островок. Нашли ещё один дом, ничем не отличающийся от двух предыдущих. Более ничего.

Таким образом, вся «крепость» состояла из четырех деревянных строений, гарнизона же не наблюдалось вовсе.

А что если синоби ушли из своего логова и О-Юми здесь нет? От этой мысли Фандорину впервые стало по-настоящему страшно.

– Ико![41] – бросил он Масе и, более не петляя, направился туда, где меж соснами серела пустота.

Дом Тамбы Одиннадцатого, единственный из всех, был с трех сторон окружён поляной. С четвёртой стороны, как уже знал Фандорин, зияла пропасть.

Оставалась надежда, что обитатели зловещей деревни собрались на сходку к своему предводителю (Твигс говорил, что у ниндзя он называется дзёнин).

Прижавшись к шершавому стволу, Эраст Петрович рассматривал строение, отличавшееся от остальных разве что размерами. Ничего примечательного в резиденции предводителя «крадущихся» не было. Фандорин испытал нечто вроде разочарования. Но хуже всего было то, что и этот дом, кажется, пустовал.

Неужто всё напрасно?

Вице-консул быстро перебежал через открытое пространство, поднялся по ступенькам на узкую веранду, что тянулась вдоль стен. Маса не отставал ни на шаг.

Видя, что слуга сбрасывает обувь, Эраст Петрович последовал его примеру – не из японской вежливости, а чтоб производить меньше шуму.

Дверь была чуть приоткрыта, и Фандорин посветил внутрь фонариком. Увидел длинный неосвещённый коридор, покрытый циновками.

Маса не терял времени даром. Покапал из кувшинчика маслом в паз, потянул дверь, и та отъехала не скрипнув.

Да, коридор. Довольно длинный. Семь точно таких же раздвижных дверей: три слева, три справа, одна в конце.

Сняв револьвер с предохранителя, Эраст Петрович очень медленно и плавно открыл первую дверь справа. Пусто. Никакой утвари, лишь татами на полу.

Дверь напротив открыл чуть быстрее. Опять ничего. Голая комната, поперёк дальней стены толстая прямоугольная балка.

– Черт! – пробормотал титулярный советник.

Дальше двигался быстро, уже безо всяких предосторожностей. Рванул дверь справа, заглянул. Ниша в стене, там какой-то свиток.

Вторая дверь слева: пол не соломенный, а из полированных досок, в остальном ничего примечательного.

Третья справа: кажется, молельня – в углу буддийский алтарь, какие-то статуэтки, незажженная свеча.

Третья слева: ничего, голые стены.

Никого, совсем никого! Пустота!

Но кто-то здесь был, и совсем недавно – ещё не выветрился залах японского трубочного табака.

Маса разглядывал комнату, которая вместо татами была настелена досками. Присел на корточки, потёр гладкое дерево и вдруг, чем-то заинтересовавшись, шагнул внутрь.

Вице-консул хотел последовать за своим слугой, но тут из-за последней, седьмой двери, замыкавшей коридор, донёсся шорох, и Фандорин встрепенулся. Ага! Там кто-то есть!

Звук был странный, несколько похожий на сонное дыхание, но исторгаемое не человеком, а великаном или каким-нибудь исполинским чудовищем – такое оно было мощное и глубокое.

Пускай великан, пускай чудовище – Эрасту Петровичу сейчас было всё равно. Только не пустота, не мёртвая тишина!

Дождавшись, когда нескончаемо длинный выдох иссякнет, титулярный советник с треском откинул дверь в сторону и ринулся вперёд.

Едва успел ухватиться за перила – на самом краю деревянного мостика, нависшего над пропастью. Фандорина со всех сторон окружало Ничто – ночь, небо, бездна.

Снова донёсся выдох невидимого колосса – это вздохнул безбрежный эфир, колеблемый лёгким ветерком.

Под ногами у вице-консула была лишь чернота, над головой звезды, а вокруг – освещённые луной вершины гор и вдали, меж двух склонов, огоньки далёкой равнины.

Содрогнувшись, Эраст Петрович попятился в коридор.

Захлопнул дверь в Никуда, позвал:

– Маса!

Никакого ответа.

Заглянул в комнату с деревянным полом. Слуги там не было.

– Маса! – крикнул Эраст Петрович раздражённо.

Вышел наружу? Если б был в доме – откликнулся бы.

Да, вышел. Входная дверь, которую титулярный советник оставил открытой, теперь была задвинута.

Фандорин подошёл к ней, потянул за скобу. Створка не поддалась. Что за черт?

Он дёрнул что было силы – дверь даже не шелохнулась. Заклинило? Не беда, пробить японскую перегородку нетрудно.

Размахнувшись, вице-консул ударил по соломенной поверхности кулаком – и вскрикнул от боли. Ощущение было такое, словно стукнул рукой по железу.

Сзади что-то скрежетнуло. Эраст Петрович развернулся и увидел, как из стены выезжает ещё одна перегородка, замкнув его в тесном квадрате меж двумя комнатами, которые (он обратил на это внимание лишь теперь) тоже были закрыты.

«Ловушка!» – пронеслось в голове у титулярного советника.

Он рванул левую дверь – безуспешно, правую – то же самое.

Заперли, как зверя в клетку!

Но у зверя были клыки. Фандорин выхватил свой семизарядный «герсталь» и завертелся вокруг собственной оси, уверенный, что одна из четырех дверей сейчас откроется, и за ней окажется враг. Он даже знал, как этот враг будет выглядеть: в чёрном обтягивающем наряде, с маской, закрывающей всё лицо, так что видны только глаза.

И он в самом деле увидел чёрного человека без лица, но не там, где ждал. Озираясь по сторонам, титулярный советник задрал голову – и обмер. На потолке, прямо над Фандориным, лежал (да-да, вопреки всем законам физики, именно лежал!) ниндзя, распластавшись по-паучьи. Два поблёскивающих глаза в прорези между головным платком и маской смотрели прямо на вице-консула.

Эраст Петрович вскинул руку с револьвером, но пуля ударила в доски – невообразимо быстрым движением синоби вцепился дипломату в дуло и успел отвести его в сторону. Хватка у человека-паука была мёртвая.

Внезапно пол под ногами Фандорина провалился, и титулярный советник, зажмурившись, рухнул вниз. «Герсталь» при этом остался в руке у ниндзя.

Упал Эраст Петрович мягко – кажется, на подушки. Открыл глаза, ожидая, что окажется в темноте, но в подвале горела лампа.

Напротив оглушённого падением Фандорина, подогнув ноги, сидел сухонький старичок, курил длинную трубку с крошечным ковшиком на конце.

Выпустил голубоватое облачко, сказал:

– I wait and you come [42].

Прищуренные глазки открылись пошире, блеснули неистовым пламенем, будто два раскалённых угля.

Дерево – огонь —

Уголь – время – диамант.

И – колесница.

Смерть врага

В отличие от комнат, которые Фандорин видел наверху, подвал выглядел обжитым и по-своему даже уютным. По полу действительно были разбросаны подушки, на лаковом столике дымилась чашка чаю, а за спиной у страшного старичка висела картина – портрет воина в рогатом шлеме, с луком в руках, в зубах зажата стрела, сверкающие глаза грозно устремлены в небо.

Эраст Петрович вспомнил легенду о том, как великий Момоти Тамба подстрелил фальшивую луну, но титулярному советнику сейчас было не до древних преданий.

Кидаться на врага было бессмысленно – Фандорин слишком хорошо запомнил две предыдущие схватки с дзёнином, закончившиеся самым унизительным образом. Когда противник во стократ сильнее, у человека, обладающего достоинством, остаётся лишь одно оружие – присутствие духа.

– Зачем ты похитил О-Юми? – спросил Эраст Петрович, изо всех сил стараясь придать лицу бесстрастность (после только что перенесённого потрясения это было трудно). Кое-как уселся на полу, потёр разбитый кулак. Люк, в который свалился Фандорин, уже захлопнулся – над головой желтел дощатый потолок.

– Я её не похищал, – спокойно ответил старик на своём ломаном, но вполне понятном английском.

– Лжёшь!

Тамба не обиделся, не рассердился – сонно полуприкрыл веки.

– Ложь – моё ремесло, но сейчас я говорю правду.

Не вышло у Эраста Петровича с бесстрастием – охваченный внезапным приступом слепой ярости, он рванулся вперёд, схватил старикашку за тощую шею и затряс, уже не помня, что дзёнин может парализовать его одним прикосновением пальца.

– Куда ты дел Юми? Где она?

Тамба не сопротивлялся, его голова моталась на тщедушных плечах.

– Здесь. Она здесь, – услышал Фандорин и отдёрнул руки.

– Где «здесь»?

– Дома. Мидори ждёт тебя.

– Какая ещё Мидори? – напряжённо сморщил лоб титулярный советник. – Где моя Юми?

Старик, как ни в чем не бывало, заглянул в трубку, увидел, что табак высыпался, и заложил новую щепотку. Надувая щеки, разжёг огонь и только тогда сказал:

– Её настоящее имя Мидори. Она моя дочь. И я её не похищал. Попробовал бы кто-нибудь такую похитить…

– А? – вот и всё, что смог вымолвить сражённый Фандорин.

– Она всё решает сама. У неё отвратительный характер. Я мягкий отец, она вертит мной как хочет. Настоящий Тамба такую дочь убил бы.

– В каком смысле «настоящий Тамба»? – Вице-консул отчаянно тёр лоб, пытаясь собраться с мыслями. – А ты кто?

– Я его преемник в одиннадцатом колене. – Дзёнин показал трубкой на портрет воина в рогатом шлеме. – Я обычный, слабый человек, не то что мой великий предок.

– К черту г-генеалогию! – воскликнул Эраст Петрович. – Где моя Юми?

– Мидори, – снова поправил одиннадцатый Тамба. – Она правильно сказала про тебя: ты полузрячий, короткокрылый, полуспелый. Взгляд острый, но проникает недалеко. Полет стремительный, но не всегда точный. Ум острый, но не глубокий. Однако я вижу у тебя под левой скулой тень кагэбикари, она свидетельствует о том, что ты ещё в самом начале своего Пути и можешь измениться к лучшему.

– Где она?! – вскочил на ноги Фандорин, не желая слушать эту чушь. Вскочил – и ударился головой о дерево, потолок для его роста был низковат.

В макушке у вице-консула зазвенело, перед глазами поплыли круги, но старик, назвавший себя отцом О-Юми, не прервал свою речь ни на мгновение:

– Если б я вовремя заметил у тебя по краям лба шишки инуока, я бы не напустил на тебя гадюку. Таких, как ты, не кусают собаки, не трогают змеи, не жалят осы. Тебя любят вещи и животные. Ты человек очень редкой породы. Поэтому я и приставил к тебе свою дочь.

Больше Эраст Петрович его не перебивал. О-Юми упоминала о том, что её отец был непревзойдённым мастером нинсо! Неужели то, что он говорит, правда?

– Мидори присмотрелась к тебе и подтвердила: да, ты особенный. Такого убивать жаль. При правильном употреблении ты можешь принести много пользы.

– Где она? – упавшим голосом спросил Фандорин. – Я должен её видеть…

Тогда Тамба протянул руку к стене, нажал на что-то, и стена отъехала в сторону.

В соседней комнате, ярко освещённой бумажными фонарями, сидела О-Юми – в бело-красном кимоно, с высокой причёской. Совершенно неподвижная, с застывшим лицом, она была похожа на прекрасную куклу. Эраста Петровича отделяло от неё не более пяти шагов.

Сорвавшись с места, он бросился к ней, но О-Юми не шелохнулась, и он не посмел её обнять.

«Одурманена!» – мелькнуло у него в голове, но её взгляд был совершенно ясен и спокоен. Чужая, непонятная, О-Юми сидела перед Эрастом Петровичем на расстоянии вытянутой руки, но преодолеть эту дистанцию казалось невозможным. Он любил не эту женщину, а другую, которой на самом деле, выходит, не существовало…

– Что…? Зачем…? Почему…? – бессвязно лепетал бедный Фандорин. – Ты – ниндзя?

– Самая лучшая в клане Момоти, – с гордостью сказал Тамба. – Она умеет почти всё, что умею я. Но кроме того владеет искусствами, которые мне недоступны.

– Знаю, – горько усмехнулся титулярный советник. – Например, дзёдзюцу. Ты отправил её учиться этой премудрости в бордель.

– Да. Я отправил её в Йокогаму учиться. Здесь, в горах, никто бы не научил её быть женщиной. А ещё Мидори должна была изучить иностранных варваров, потому что они нужны Японии.

– Он поручил тебе изучить и меня? – спросил Эраст Петрович у каменной женщины. Ответил снова Тамба:

– Да. Я расскажу тебе, как было дело. Я получил заказ оберегать самураев, которые охотились на министра Окубо. Мои люди легко могли бы убить его сами, но нужно было, чтобы это сделали сацумцы. Тогда убийство имело бы понятный всем смысл, никто не заподозрил бы заказчика.

– Дона Цурумаки?

– Да. Клан Момоти берет у него заказы уже несколько лет. Серьёзный человек, исправно платит. Когда человек заказчика сообщил, что в игорном доме «Ракуэн» сидит старый иностранец и рассказывает всем подряд о группе сухорукого Икэмуры, пришлось закрыть болтуну рот. Работа была сделана аккуратно, но тут появился ты, очень некстати. Икэмуре и его людям пришлось прятаться. А ещё я узнал, что ты взял в слуги человека, который меня видел и может опознать.

– Откуда ты это узнал? – спросил Фандорин, впервые после того, как раздвинулась перегородка, оборачиваясь к дзёнину.

– От заказчика. А он получал сведения от полицейского начальника Суги.

«Которому писал отчёты исполнительный Асагава», мысленно прибавил титулярный советник. События, казавшиеся загадочными, даже необъяснимыми, выстраивались в логическую цепь, и процесс этот был настолько захватывающим, что вице-консул на время забыл о своём разбитом сердце.

– Я должен был убить твоего слугу. Всё прошло бы чисто – укус мамуси избавил бы меня от свидетеля. Но снова появился ты. Сначала я чуть было не совершил ошибку, чуть не убил тебя. Но змея оказалась умнее. Она не захотела тебя кусать. Конечно, я легко мог бы умертвить тебя сам, но странное поведение мамуси заставило меня приглядеться к тебе внимательней. Я увидел, что ты человек необычный, убивать такого жалко. К тому же смерть иностранного дипломата произвела бы слишком много шума. Ты меня видел – это плохо, но найти меня ты не сможешь. Так я рассудил. – Старик докурил трубку, вытряхнул пепел. – И снова ошибся, что бывает со мной очень-очень редко. Заказчик сообщил мне, что я оставил след. Неслыханный след – оттиск пальца, и даже дважды. Оказывается, по европейской науке человека можно отыскать по такой малости. Очень интересно! Я поручил одному из своих гэнинов выяснить об оттисках пальцев побольше, это может нам пригодиться. Другой гэнин проник в полицейский участок и уничтожил улики. Это был хороший синоби, мой двоюродный племянник. Он не смог уйти от погони, но умер, как настоящий ниндзя, не оставив врагам своего лица…

Все это было чрезвычайно интересно, но Эрасту Петровичу не давала покоя одна странность. Зачем дзёнин распинается перед своим пленником, почему считает необходимым пускаться в объяснения? Загадка!

– К этому времени Мидори уже занялась тобой, – продолжал Тамба. – Ты всё больше интересовал меня. Как искусно ты выследил группу Икэмуры! Если бы не Суга, исправивший положение, у моего заказчика могли возникнуть серьёзные неприятности. Но Суга был недостаточно осторожен, и ты раскрыл его. Добыл новые улики, ещё более опасные, чем прежние. Заказчик приказал покончить с тобой, раз и навсегда. Убить князя Онокодзи, доставлявшего ему слишком много беспокойства, и перебить всех вас: начальника иностранной полиции, Асагаву, плешивого доктора. И тебя.

– Меня тоже? – встрепенулся Фандорин. – Ты говоришь, Дон велел убить и меня?

– Тебя – прежде всего.

– Почему же ты этого не сделал? Там, на п-пирсе?

Старик тяжело вздохнул, перевёл взгляд на свою дочь.

– Почему-почему… А почему я трачу на тебя время вместо того, чтоб свернуть тебе шею?

Титулярный советник, которого очень занимал этот вопрос, затаил дыхание.

– Я уже говорил. Я плохой, слабый дзёнин. Дочь вертит мной, как хочет. Она запретила убивать тебя, и я обманул заказчика. Какой стыд…

Тамба опустил голову на грудь, завздыхал ещё горше, а Фандорин обернулся к О-Юми, которую на самом деле звали иначе.

– П-почему? – спросил он одними губами.

– Синоби вырождаются, – скорбно сказал Тамба. – В прежние времена девушка-ниндзя, дочь дзёнина, ни за что не влюбилась бы в чужака, да ещё варвара…

– Что?! – выдохнул Эраст Петрович и вдруг увидел, как на кукольном личике Мидори выступает румянец.

– Я не стал убивать тебя, вернул Дону часть денег, сказал – тебя спасло чудо. Но ей было мало моего позора, она замыслила меня погубить. Когда ты дрался на мечах с англичанином, Мидори затаилась в зарослях. Она плюнула в красноволосого усыпляющим шипом из фукибари. Это была ужасная глупость. Когда Цурумаки отвозил англичанина домой, он обнаружил шип, торчащий у того из горла, и понял: без синоби тут не обошлось. Дон вообразил, что я веду двойную игру. Он принял меры предосторожности, набил дом охраной – боялся, что я приду его убивать. А ты, ничего не зная, ничего не понимая, отправился прямо в логово тигра…

– И ты мне ничего не сказала? – обратился Фандорин к Мидори.

Та впервые шевельнулась – опустила глаза.

– Ты хотел бы, чтобы она предала отца? Рассказала чужаку о клане Момоти? – грозно спросил Тамба. – Нет, она поступила иначе. Моя дочь – влюблённая дура, но она очень хитрая дура. Она придумала, как тебя спасти. Мидори знала, что Цурумаки боится не тебя, а меня. Не понимает, отчего я стал ему мешать, и поэтому очень встревожен. Если Дон узнает, что ниндзя украли твою любовницу, он не станет тебя убивать. Мидори усыпила твоего слугу – ненадолго, на несколько минут, а сама поспешила сюда, ко мне. Сказала, что Цурумаки обязательно приведёт тебя, ведь ему необходимо разобраться, какая связь между тобой и дзёнином клана Момоти… – Старик кисло улыбнулся. – Если бы он знал правду, то перестал бы меня уважать… У Тамбы Первого не было слабостей. Он не дрогнул, когда бросил своих сыновей умирать в осаждённом храме Хидзияма. Я же слаб. Моя слабость – дочь. А слабость моей дочери – ты. Поэтому ты до сих пор жив и поэтому я говорю с тобой.

Эраст Петрович потрясённо молчал. Разрозненные факты сложились в единую картину, неразрешимые загадки разъяснились. И всё же он спросил – не дзёнина, а его дочь:

– Это правда?

Не поднимая головы, она кивнула. Беззвучно произнесла какую-то короткую фразу.

– «I love you», – прочёл по губам Фандорин, и жарко застучало в висках. Никогда раньше, даже в самые нежные минуты, она ему этих слов не говорила. Или это снова проклятое дзёдзюцу?

– Я тебе не враг, – прервал затянувшуюся паузу Тамба. – Я не могу быть врагом того, кого любит моя дочь.

Но титулярный советник, пронзённый мыслью о дзёдзюцу, непримиримо воскликнул:

– Нет, ты мой враг! Ты убил моих друзей! Что ты сделал с Масой?

– Он жив и цел, – мягко улыбнулся старик. – Просто он вошёл в комнату с переворачивающимся полом и угодил в яму. Мой племянник Дзингоро сжал твоему слуге шею, чтобы он уснул. Скоро ты сам его разбудишь.

Однако счёт к клану Момоти у вице-консула был длинен.

– Ты убил моих друзей! Асагаву, Локстона, Твигса! Неужто ты думал, что я про них забуду?

На это Тамба лишь развёл руками и печально молвил:

– Я надеялся, что ты поймёшь. Мои гэнины выполняли свою работу. Они убили твоих друзей не из ненависти, а следуя долгу. Каждый из троих был умерщвлён быстро, почтительно и без мучений. Но если ты хочешь отомстить за них, это твоё право. Тамба ничего не делает наполовину.

Он просунул руку под низкий столик, нажал там что-то, и в потолке над головой Фандорина открылся тёмный квадрат.

Дзёнин отдал короткое приказание. На циновку перед вице-консулом с глухим стуком упал «герсталь».

– Отомсти мне, – сказал синоби. – Но не держи зла на Мидори. Она ни в чем перед тобой не виновата.

Медленно подняв оружие, Эраст Петрович откинул барабан. Увидел одну отстрелянную гильзу, шесть нетронутых. Неужто старик всерьёз?

Поднял револьвер, навёл его Тамбе в лоб. Тот не отвёл глаз, лишь прикрыл веки. «Он, наверное, мог бы меня замесмеризировать, загипнотизировать или как там у них это называется, но не хочет», понял Фандорин.

Мидори коротко посмотрела на него, он прочёл в её взгляде мольбу. Или показалось? Такая не будет никого ни о чем молить, даже ради спасения отца.

Словно в подтверждение этой мысли, она снова опустила голову.

Титулярный советник заставил себя вспомнить лица мёртвых друзей: надёжного, как сталь, Локстона; рыцаря справедливости Асагаву; доктора Твигса – отца двух девочек с пороком сердца.

Невозможно выстрелить в человека, который не пытается защищаться; но всколыхнувшаяся в душе боль требовала выхода – сводило палец от неудержимого желания нажать на спусковой крючок.

«Есть вещи, которые прощать нельзя, иначе в мире нарушится равновесие», – сказал себе Эраст Петрович.

Чуть дёрнул запястьем в сторону и выстрелил.

От грохота заложило в ушах.

Мидори вскинула ладони к вискам, но лица так и не подняла.

Тамба же не шевельнул ни единым мускулом. На его виске багровела полоска от ожога.

– Ну вот, – сказал он мирно. – Твой враг Тамба убит. Остался только твой друг Тамба.

Сегодня праздник.

Победа, враг истреблён.

Как одиноко!

Любовь двух кротов

Откуда-то сверху донёсся приглушённый рокот. Эраст Петрович задрал голову. Гроза? Снова ударило, но теперь грохот сопровождался треском.

– Что это? – вскочил Фандорин.

– Это Камата начал стрелять из своей пушки. – Тамба тоже не спеша поднялся. – Не стал дожидаться рассвета. Видно, догадался, что ты и твой слуга у нас.

Оказывается, дзёнин знал о плане Каматы!

– Ты всё знаешь? Откуда?

– Это мои горы. У каждого дерева уши, у каждой травинки глаза. Пойдём, пока эти глупые люди случайно не попали в один из домов.

Тамба встал под люком, присел на корточки, потом пружинисто подпрыгнул – так высоко, что уселся на край отверстия. Мелькнули ноги в белых носках, и шустрый старичок был уже наверху.

Фандорин оглянулся на Мидори и вздрогнул – в соседнем помещении было пусто. Когда она успела исчезнуть?

Из дыры в потолке свесился Тамба.

– Давай руку!

Но руки ему титулярный советник не дал – это было бы унизительно. Кое-как подтянулся сам, хоть и ударился о доску локтем.

Дзёнин был в чёрных штанах и чёрном балахоне. Выскочив на веранду, он надел чёрные кожаные чулки, на голову натянул маску, и его стало почти не видно.

В темноте взметнулся огненный столб, во все стороны полетели камни и комья земли.

Тамбы рядом уже не было, он растаял во мраке. Откуда-то сверху (с крыши, что ли?) спрыгнула чёрная тень. Беззвучно коснулась ногами земли, перевернулась через голову, откатилась. Невесомо поднялась и секунду спустя тоже исчезла. Титулярный советник заметил, как воздух колыхнулся ещё в нескольких местах – там тоже мелькнули тёмные силуэты.

Снаряды взрывались так часто, будто палила целая батарея. Скорострельная крупповская пушка делает три выстрела в минуту, вспомнил Фандорин, ветеран турецкой войны. Судя по звуку, «чёрные куртки» заняли позицию на вершине горы. Присмотревшись к разрывам, вице-консул понял тактику Каматы. Его наводчик клал снаряды в шахматном порядке, делая интервал в две-три сажени. Очевидно, собрался перепахать весь лесной остров. Рано или поздно влепит и по домам. А какая-то из сосен уже загорелась – во тьме расцвёл яркий багровый цветок.

Что делать, куда бежать?

Одна из теней остановилась возле титулярного советника, схватила его за руку, потащила за собой.

Они добежали до середины леса, когда совсем рядом в дерево ударил снаряд. Ствол затрещал, полетели щепки, и оба упали на землю. Очередной разрыв, как и следовало, взрыл землю в десятке шагов. На чёрном лице ниндзя вспыхнули глаза – удлинённые, влажные, полные света.

Она!

Приподнявшись, Мидори снова взяла Эраста Петровича за руку, чтобы бежать дальше, но он не поддался – притянул её к себе.

Теперь взрыв грянул с другой стороны, и Фандорин опять увидел, совсем близко, её глаза – прекрасные, полные жизни.

– Ты меня правда любишь? – спросил он.

– Что?

Грохот заглушил его слова.

– Ты меня любишь? – заорал Эраст Петрович.

Вместо ответа она сдёрнула маску, обхватила ладонями его лицо, поцеловала.

И он забыл про скорострельную пушку, про свистящую и громыхающую смерть, про всё на свете.

Сосна разгоралась жарче и жарче, по стволам деревьев, по земле метались красные тени. Задыхаясь, титулярный советник рвал с плеч любимой женщины одежду, и её тело из чёрного становилось белым.

Мидори и не думала ему мешать. Её дыхание было таким же частым, её руки сдирали с него рубашку.

Вокруг полыхал огонь, трескалась земля, стонали деревья, и Фандорину казалось, что его любит сама Ночь, неистовая и горячая.

Сосновые иголки кололи то спину, то локти – сцепившиеся любовники перекатывались по земле. Один раз осколок врезался в почву там, где ещё секунду назад были их тела, но ни он, ни она этого не заметили.

Всё кончилось внезапно. Мидори рывком сбросила с себя возлюбленного, а сама метнулась в противоположную сторону.

– Ты что? – обиженно вскрикнул он – и увидел, как между ними, разбросав сноп искр, падает горящий сук.

Лишь тогда Эраст Петрович пришёл в себя. Пушечных выстрелов больше не было, лишь в двух или трех местах потрескивали пылающие деревья.

– Как это называется в твоём дзёдзюцу? – хрипло спросил он, обводя лес рукой.

Мидори завязывала растрепавшиеся волосы в узел.

– В дзёдзюцу такого ещё не было. Но теперь будет. Я назову это «Огонь и гром».

Она уже натягивала свой чёрный наряд, делалась из белой – чёрной.

– Где все? – Фандорин тоже наскоро приводил одежду в порядок. – Почему тихо?

– Пойдём! – позвала она и первая побежала вперёд.

Через полминуты они были у расщелины – в том самом месте, где вице-консул и его слуга перекинули верёвку. Мёртвое дерево было на месте, но верёвки Эраст Петрович не обнаружил.

– Куда теперь? – крикнул он.

Она молча показала на противоположную сторону.

Опустилась на четвереньки и вдруг исчезла за краем обрыва.

Фандорин бросился за ней. Увидел, что вниз спущен канат, сплетённый из сухих стеблей. Он был толстый и прочный, такой выдержит любую тяжесть, поэтому молодой человек без колебаний последовал за Мидори.

Она намного опередила его – скользила вниз легко и уверенно. Ему же спуск давался с трудом.

– Скорей, скорей! Мы опоздаем! – подгоняла снизу Мидори.

Эраст Петрович старался, как мог, но всё же ей пришлось довольно долго ждать.

Едва он, часто дыша, спрыгнул на заросшую травой землю, как проводница потащила его дальше, в какие-то густые, колючие заросли.

Там, меж двух валунов, в отвесной стене чернела щель. Титулярный советник протиснулся в неё с большим трудом, но дальше проход расширился.

– Пожалуйста, пожалуйста, быстрее! – донёсся из темноты умоляющий голос Мидори.

Он рванулся к ней – и чуть не упал, споткнувшись то ли о сук, то ли о камень. Откуда-то сверху сильно тянуло сквозняком.

– Я ничего не вижу!

Во тьме прорисовалась светящаяся нить, от которой разливалось слабое, подрагивающее сияние.

– Что это? – зачарованно спросил Фандорин.

– Ёсицунэ, – нетерпеливо ответила Мидори. – Соколиное перо, в нем – ртуть. Не гаснет под дождём и ветром. Идём же! Я умру от стыда, если опоздаю!

Теперь, при свете, стало видно, что подземный ход обустроен весьма основательно: потолок и стены укреплены бамбуком, под ногами деревянные ступеньки.

Еле поспевая за Мидори, Эраст Петрович почти не смотрел по сторонам, но тем не менее заметил, что от лаза в обе стороны то и дело уходили ответвления. Это был целый лабиринт. Проводница несколько раз сворачивала, ни на миг не замедляя бега. От долгого крутого подъёма титулярный советник начинал выбиваться из сил, но маячившая перед ним тонкая фигурка, казалось, не ведала усталости.

Наконец ступеньки кончились, ход опять сузился. Светильник погас, в темноте что-то скрипнуло – и впереди открылся серый прямоугольник, из которого потянуло сырым и свежим дыханием рассвета.

Мидори спрыгнула на землю. Последовав её примеру, Эраст Петрович обнаружил, что вылезает из ствола старого, корявого дерева.

Потайная дверца закрылась, и вице-консул увидел, что различить её швы на грубой, поросшей мхом коре совершенно невозможно.

– Опоздала! – с отчаянием воскликнула Мидори. – Это ты виноват!

Сорвалась с места, выбежала на поляну. Там, среди травы, медленно передвигались чёрные силуэты. Пахло порохом и кровью. В утренних сумерках блеснуло что-то длинное.

Ствол орудия, пригляделся Фандорин и завертел головой во все стороны.

Подземный ход вывел на вершину горы. Идеальное место для обстрела – Камата наверняка присмотрел его заранее.

Схватка уже закончилась. Судя по всему, она была недолгой. Высыпавшие из лаза синоби напали на «чёрных курток» врасплох, сзади.

Посреди поляны на пне сидел Тамба, курил трубку. Остальные ниндзя носили убитых. Зрелище было жутким, каким-то потусторонним: над стелющимся по земле туманом по двое скользили безмолвные тени, поднимали за руки и за ноги мертвецов (тоже чёрных, только с белыми лицами) и раскладывали их рядами перед своим предводителем.

Титулярный советник сосчитал: четыре шеренги по восемь тел в каждой, и в стороне – ещё один труп, должно быть, старого разбойника Каматы. Не спасся ни один. Дон Цурумаки так и не узнает, что случилось с его отрядом…

Потрясённый зловещей картиной, Фандорин не заметил, как к нему вернулась Мидори. Хрипловатый голос прошептал ему в самое ухо:

– Я всё равно опоздала, а мы с тобой не закончили. Гибкая рука обхватила его за талию, потянула назад, ко входу в подземный лаз.

– Я войду в историю дзёдзюцу как великая первооткрывательница, – шептала Мидори, заталкивая титулярного советника в дупло. – Мне пришла в голову очень интересная композиция. Я назову её «Любовь двух кротов».

Ещё прекрасней,

Чем любовь двух фламинго,

Любовь двух кротов.

Ночное слияние мира

Тамба сказал:

– Я знаю о тебе много, ты обо мне знаешь мало. От этого возникает недоверие, от недоверия происходит непонимание, непонимание приводит к ошибкам. Спрашивай всё, что хочешь знать, и я тебе отвечу.

Они сидели вдвоём на расчищенной поляне перед домом и смотрели, как из-за равнины поднимается солнце, наполняя мир розовым сиянием. Тамба курил свою маленькую трубку, то и дело заправляя её новой порцией табаку. Фандорин тоже не отказался бы от сигары, но коробка отличных манил осталась в багаже, по ту сторону расщелины, что отделяла деревню синоби от остального мира.

– Сколько вас? – спросил титулярный советник. – Только одиннадцать?

На месте побоища он видел одиннадцать человек. Когда перепачканные землёй любовники вылезли из подземной норы, синоби уже закончили свою мрачную работу. Мертвецы были пересчитаны, свалены в яму и засыпаны камнями. Люди Тамбы сняли свои маски, и Фандорин увидел обыкновенные японские лица – семь мужских, четыре женских.

– Ещё четверо детей. И Сатоко, жена Гохэя. Она не была в бою, потому что ей скоро родить. И трое молодых, они в большом мире.

– Шпионят за кем-нибудь? – спросил Эраст Петрович. Если дзёнин хочет разговора начистоту, к черту церемонии.

– Учатся. Один в Токийском университете, на врача. Один в Америке на инженера. Один в Лондоне на электрического техника. Сейчас нельзя без европейской науки. Великий Тамба говорил: «Быть впереди всех, знать больше всех». Триста лет мы следуем этому завету.

– Как вы сумели столько лет хранить свою тайну?

– Такова была воля Тамбы Первого. Он сказал: «Сильнее всех тот, кого не видно и не слышно, но кто видит и слышит всех». Ещё он сказал: «Ниндзя земли Ига погибли, теперь они бессмертны».

– Но разве Тамба Первый не погиб вместе со своими людьми? Мне говорили, что враги истребили их всех до п-последнего.

– Нет. Тамба ушёл и увёл с собой двоих лучших учеников. У него были сыновья, но сыновей он не взял, и они погибли, потому что Тамба был истинно велик, его сердце твёрдостью не уступало алмазу. Последний дзёнин земли Ига отобрал самых достойных, которым надлежало возродить клан Момоти.

– Как же ему удалось спастись из осаждённого храма?

– Когда святилище богини Каннон на горе Хидзияма уже горело, последние из ниндзя хотели покончить с собой, но Тамба велел им держаться до рассвета. Накануне ему выбило глаз стрелой, его люди тоже все были изранены, но такова власть дзёнина, что синоби не посмели ослушаться. На рассвете Тамба выпустил в небо трех чёрных воронов и ушёл с двумя избранниками через подземный ход. А остальные покончили с собой, напоследок отрезав себе лица.

– Если там имелся подземный ход, почему не ушли все?

– Тогда воины Нобунаги пустились бы в погоню.

– А зачем нужно было непременно дождаться рассвета?

– Чтобы враги увидели трех воронов.

Эраст Петрович затряс головой, вконец замороченный восточной экзотикой.

– При чем здесь три ворона? На что они п-понадобились?

– Враги знали, сколько воинов засело в храме – семьдесят восемь человек. Потом они обязательно пересчитали бы трупы. Если трех не хватило бы, Нобунага догадался бы, что Тамба ушёл и объявил розыск по всей империи. А так самураи решили, что Тамба и двое его помощников обернулись воронами. Осаждающие были готовы к любому волшебству, они привели с собой псов, обученных уничтожать грызунов, ящериц и змей. Были у них и охотничьи соколы. Соколы заклевали воронов. У одного ворона вместо правого глаза была рана, и враги, знавшие о ранении Тамбы, успокоились. Мёртвого ворона выставили напоказ на пересечении восьми дорог и прибили табличку: «Колдун Момоти Тамба, побеждённый правителем Запада и Востока, сберегателем Императорского Трона князем Нобунагой». Не прошло и года, как Нобунага был убит, но никто так и не узнал, что это сделал Тамба. Клан Момоти превратился в привидение, то есть стал невидимым. Три рода, пошедшие от великого дзёнина и двух его учеников – Момоти, Адати и Соноти – сохранились до сих пор, многократно породнившись между собой. Нас, вместе взятых, никогда не было больше, чем двадцать. Триста лет мы сохраняли и развивали искусство ниндзюцу, Тамба Первый был бы нами доволен.

– И ни один из трех родов не п-прервался?

– Нет, потому что глава семьи обязан заблаговременно подобрать наследника.

– Что значит «подобрать?»

– Выбрать. И не обязательно собственного сына. Кровь неважна. Нужно, чтобы мальчик обладал необходимыми задатками.

– Постой, – разочарованно воскликнул Фандорин. – Так, значит, ты не прямой потомок Тамбы Первого?

Старик удивился:

– По крови? Конечно, нет. Какое это имеет значение? У нас в Японии родство и преемство считаются по духу. Сын своего отца – тот, в кого переселилась его душа. У меня, например, нет сыновей, только дочь. Правда, есть племянники – родные, двоюродные и троюродные. Но дух великого Тамбы живёт не в них, а в восьмилетнем Яити. Я подобрал его пять лет назад, в деревне неприкасаемых. Я увидел на его чумазом личике знаки, показавшиеся мне многообещающими. И похоже, что не ошибся. Если Яити и дальше будет делать такие успехи, он станет после меня Тамбой Двенадцатым.

С другими вопросами Эраст Петрович решил повременить – и так голова шла кругом.

* * *

Второй их разговор состоялся вечером, на том же самом месте, только на сей раз собеседники сидели, развернувшись в противоположную сторону, и смотрели, как солнце сползает на вершину соседней горы.

Тамба посасывал свою неизменную трубочку, но теперь дымил сигарой и Фандорин. Самоотверженный Маса, нравственно страдая из-за того, что проспал всю ночную баталию, потратил полдня на то, чтобы обеспечить господина всем необходимым, – по подземному ходу, а потом при помощи канатного подъёмника (имелся, оказывается, и такой) перетащил из разгромленного лагеря багаж. На той стороне остался лишь нетранспортабельный «Royal Crescent Tricycle», на котором в деревне всё равно ездить было некуда. Отпущенный на свободу мул бродил по лугам, одурев от сочной горной травы.

– У меня к тебе просьба, – сказал Эраст Петрович. – Научи меня своему искусству. Я буду усердным учеником.

Большую часть дня он провёл, наблюдая за тем, как тренируются синоби, и насмотрелся такого, что на лице у титулярного советника застыло глуповато-ошеломлённое выражение, совсем несвойственное ему в обычной жизни.

Сначала Фандорин посмотрел, как играют дети. Малыш лет шести, проявляя поразительное терпение, дрессировал мышь – учил её бегать до блюдечка и возвращаться обратно. Каждый раз, когда мышь справлялась с заданием, он отодвигал блюдечко дальше.

– Через несколько месяцев мышь научится одолевать расстояние в четыреста и даже пятьсот ярдов. Тогда её можно будет использовать для передачи секретных записок, – объяснил ниндзя по имени Ракуда, приставленный к вице-консулу Тамбой.

«Ракуда» означало «верблюд», но на верблюда синоби совсем не походил. Это был мужчина средних лет с пухлой, чрезвычайно добродушной физиономией – про таких говорят «мухи не обидит». Он прекрасно говорил по-английски – потому, верно, и был назначен к Эрасту Петровичу в сопровождение. Предложил называть его «Джонатан», но звучное «Ракуда» титулярному советнику нравилось больше.

Две девочки играли в похороны. Вырыли ямку, одна улеглась туда, другая засыпала её землёй.

– Не задохнётся? – встревожился Фандорин. Ракуда, посмеиваясь, показал на торчавшую из «могилы» тростинку:

– Нет, она учится дышать в четверть груди, это полезно.

Но больше всего молодого человека, конечно, интересовал восьмилетний Яити, которого Тамба прочил себе в преемники.

Щупленький мальчонка – по виду, ничем не примечательный – карабкался на стену дома. Срывался, обдираясь в кровь, лез снова.

Это было невероятно! Стена была дощатая, зацепиться совершенно не за что, но Яити впивался ногтями в дерево, подтягивался и в конце концов влез-таки на крышу. Уселся там, болтая ногами, показал Фандорину язык.

– Колдовство какое-то! – воскликнул тот.

– Нет, не колдовство. Это какэцумэ, – сказал Ракуда и поманил мальчика.

Тот запросто спрыгнул с двухсаженной высоты. Показал руки, и Эраст Петрович увидел на пальцах железные напёрстки с загнутыми когтями. Попробовал с их помощью влезть на стену – не вышло. Какой же силой должны обладать кончики пальцев, чтобы удержать вес тела!

– Идём, идём, – позвал его Ракуда. – Эцуко будет убивать дайдзина. Интересно, получится у неё на этот раз или нет.

– Кто это – дайдзин?! – спросил Фандорин, входя за провожатым в один из домов.

Там, в большой пустой комнате, находились четыре человека: двое мужчин, скуластая девушка, а в стороне, у стены, сидел некто в кителе и фуражке. Приглядевшись, Эраст Петрович увидел, что это кукла: в натуральную величину, с нарисованным лицом и пышными прикленными усами.

– Дайдзин значит «большой человек», – шёпотом стал объяснять Ракуда. – Эцуко должна его убить, а Гохэй и Тансин – телохранители. Это такое испытание. Нужно его пройти, прежде чем попадёшь на следующую ступень обучения. Эцуко уже два раза пробовала, не получилось.

– Вроде экзамена, да? – спросил титулярный советник, с любопытством наблюдая за происходящим.

Рябой Гохэй и угрюмый, красномордый Тансин тщательно обыскивали девушку, которая, очевидно, изображала просительницу, пришедшую на приём к «большому человеку».

Обыск был настолько скрупулёзен, что Эраста Петровича бросило в краску. Мало того, что «просительницу» раздели догола, но ещё и прощупали все выемки её тела. Молоденькая Эцуко старательно исполняла роль – униженно кланялась, робко хихикала, поворачивалась то так, то этак. «Телохранители» прощупали снятую одежду, сандалии, широкий пояс. Вынули из рукава курительную трубку – отобрали. В поясе обнаружили шитый мешочек с хаси, деревянными палочками для еды, и нефритовый брелок. Палочки вернули, брелок, покрутив туда-сюда, на всякий случай отняли. Заставили девушку распустить волосы, вынули две острые заколки. Лишь после этого позволили одеться и пропустили к дайдзину. Вплотную, однако, приблизиться не дали – встали между ней и куклой: один справа, другой слева.

Эцуко низко поклонилась сидящему, сложив руки на животе. А когда распрямилась, в руке у неё была деревянная хаси. «Просительница» сделала молниеносное движение, и палочка впилась дайдзину прямо в нарисованный глаз.

– Ай, молодец, – похвалил Ракуда. – Вырезала хаси из твёрдого дерева, заточила кончик, смазала ядом. Испытание пройдено.

– Но ей бы не дали уйти! Телохранители убили бы её на месте!

Ниндзя лишь пожал плечами:

– Какая разница. Заказ ведь выполнен.

Потом Эраст Петрович видел упражнения по рукопашному бою, и это впечатление, пожалуй, было самым сильным из всех. Он и не представлял, что человеческое тело обладает такими возможностями.

К этому времени Маса закончил таскать вещи и присоединился к своему господину. Хмуро наблюдал за акробатическими фокусами «крадущихся» и, похоже, здорово ревновал.

Занятия проводил сам Тамба. Учеников было трое. На одного, самого юного, смотреть было неинтересно: он всё время вставал и падал, вставал и падал – то спиной, то ничком, то боком, то перекувырнувшись через голову. Второй – тот самый рябой Гохэй, один из «телохранителей» дайдзина, – пытался зарубить дзёнина мечом. Наносил изощрённые, коварнейшие удары, рубил и сверху, и снизу, и по ногам, но клинок неизменно рассекал воздух. При этом Тамба не делал ни одного лишнего движения, лишь слегка отклонялся в сторону, приседал или подпрыгивал. Смотреть на эту забаву было страшно.

Третий ученик, вертлявый малый лет тридцати (Ракуда сказал, что его зовут Оками), вёл бой с завязанными глазами. Тамба держал перед ним бамбуковую дощечку, всё время меняя её положение, а Оками наносил по ней безошибочно точные удары руками и ногами.

– У него чутьё, – уважительно сказал Ракуда. – Как у летучей мыши.

В конце концов Маса не снёс восхищённых восклицаний, которые то и дело издавал Фандорин. Решительно засопев, слуга подошёл к дзёнину, отрывисто поклонился и о чем-то попросил.

– Хочет сразиться с каким-нибудь из учеников, – перевёл Эрасту Петровичу провожатый.

Тамба скептически окинул взглядом крепкую фигуру бывшего якудзы, почесал подбородок и крикнул:

– Нэко-тян!

Из соседней хижины, вытирая передником обсыпанные мукой руки, вышла сухонькая старушонка. Дзёнин показал ей на Масу, коротко приказал что-то. Старушка широко улыбнулась, разинув рот с одним-единственным жёлтым зубом, сняла передник.

По лицу Масы было видно, как страшно он оскорблён. Однако фандоринский вассал проявил выдержку. Почтительно подойдя к матроне, он спросил её о чем-то. Вместо ответа та шлёпнула его ладонью по лбу – вроде как шутя, но Маса взвизгнул от боли. Перепачканный мукой лоб побелел, физиономия покраснела. Слуга хотел ухватить дерзкую каргу за шиворот, но та взяла его за запястье, легонько крутанула – и мастер дзюдзюцу, знаток окинавской борьбы кубарем полетел на землю. Удивительная старуха не дала ему времени подняться. Подскочила, прижала коленом к земле, а костлявой лапой сжала побеждённому горло – тот сдавленно захрипел, застучал ладонью по земле в знак капитуляции.

Нэко-тян немедленно разжала пальцы. Поклонилась дзёнину, подобрала свой фартук и отправилась кухарничать.

Тогда-то, глядя на понурого Масу, не смеющего поднять глаза на своего господина, Фандорин и решил, что обязательно научится тайнам ниндзюцу.

* * *

Услышав просьбу, Тамба не удивился, но сказал:

– Проникнуть в тайны ниндзюцу трудно, этому нужно посвятить всю жизнь, с самого рождения. Ты слишком стар, мастерства тебе не достигнуть. Овладеть некоторыми навыками – вот всё, на что ты можешь надеяться.

– Пускай будут навыки. Я с-согласен.

Дзёнин испытующе посмотрел на упрямо выпяченный подбородок титулярного советника, пожал плечами:

– Что ж, давай попробуем.

Просияв, Эраст Петрович немедленно затушил сигару и вскочил.

– Мне снять куртку?

Тамба пустил струйку дыма.

– Нет. Сначала ты будешь сидеть, слушать и стараться понять.

– Хорошо.

Фандорин послушно сел, вынул из кармана тетрадочку, приготовился записывать.

– Ниндзюцу состоит из трех главных искусств: тондзюцу – искусство скрытности, тайдзюцу – искусство владения телом и будзюцу – искусство владения оружием…

Карандаш проворно заскрипел по бумаге, но Тамба засмеялся, и стало ясно, что он лишь передразнивает манеру заправского лектора.

– Но до этого мы дойдём ещё очень-очень нескоро. Пока же ты должен уподобиться новорождённому младенцу, который открывает для себя мир и изучает возможности собственного тела. Ты должен научиться дышать, пить, есть, контролировать работу своих внутренностей, шевелить руками и ногами, ползать, стоять, ходить, падать. Своих детей мы обучаем с колыбели. Растягиваем им суставы и мышцы. Люльку раскачиваем неритмично и сильно, чтобы малыш учился быстро перемещать центр тяжести. То, за что обычных детей наказывают, у нас поощряется: передразнивать крик зверей и птиц, кидать камни, лазить по деревьям. Ты никогда не станешь таким, как человек, воспитанный в семье синоби. Но пусть тебя это не пугает. Гибкость членов и выносливость – не самое важное.

– А что самое важное, сэнсэй? – спросил Эраст Петрович, называя Тамбу самым почтительным из японских обращений.

– Нужно уметь правильно формулировать вопрос. Это половина дела. А вторая половина – умение услышать ответ.

– Я не п-понимаю…

– Человек весь состоит из вопросов, а жизнь и окружающий мир – из ответов на эти вопросы. Определи последовательность занимающих тебя вопросов, начиная с самых важных. Потом настройся на то, чтобы воспринять ответы. Они повсюду – во всяком событии, во всякой вещи.

– Неужто во всякой?

– Да. Ведь каждый предмет – частица Божественного Тела Будды. Возьми хоть этот камень. – Тамба поднял с земли кусок базальта, показал ученику. – Бери. Смотри на него очень внимательно, забыв обо всем, кроме своего вопроса. Смотри, какая интересная у камня поверхность: все эти впадинки, бугорки, кусочки налипшей грязи, вкрапления. Представь, что от строения и вида этого камня зависит вся твоя жизнь. Изучай этот предмет очень долго, пока не почувствуешь, что знаешь про него всё. И тогда задай ему свой вопрос.

– Например, к-какой? – спросил Эраст Петрович, с интересом разглядывавший кусок базальта.

– Любой. Делать тебе что-то или не делать. Правильно ли ты живёшь. Жить тебе или умереть.

– To be or not to be? – повторил титулярный советник, так и не поняв, процитировал ли дзёнин Шекспира или же это случайное совпадение. – Но как может ответить камень?

– В его контурах, узорах, фигурах, которые из них образуются, обязательно содержится ответ. Человек, настроенный на понимание, его увидит или услышит. Это может быть не камень, а любая неровная поверхность или нечто возникшее случайно: клуб дыма, след от чайной заварки на дне чашки, да хоть остатки кофе, который так любите пить вы, гайдзины.

– M-м, ясно, – протянул титулярный советник. – Про это я слышал и в России. Называется «гадание на кофейной гуще».

* * *

Ночью он и она были вместе. В доме Тамбы, где комнаты наверху существовали для обмана, а настоящая жизнь была сосредоточена в подполе, им отвели комнату без окон.

После долгого наслаждения, не похожего ни на «Огонь и гром», ни на «Любовь кротов», он сказал, глядя на её неподвижное лицо, на опущенные ресницы:

– Я никогда не знаю, что ты чувствуешь, о чем думаешь. Даже сейчас.

Она молчала, и казалось, что ответа не будет. Но вот из-под ресниц блеснули искры, алые губы шевельнулись:

– Я не могу сказать тебе, о чем думаю. Но если хочешь, я покажу тебе, что я чувствую.

– Да, очень хочу!

Она снова опустила ресницы.

– Поднимись наверх, в коридор. Там темно, но ты ещё и зажмурь глаза, чтобы не видеть даже теней. Коснись правой стены. Иди вперёд, пока не окажешься перед дверью. Отвори её и сделай три больших шага вперёд. Потом открой глаза.

Больше она ничего не сказала.

Он встал, хотел накинуть рубашку.

– Нет, на тебе не должно быть никакой одежды.

Он поднялся по прикреплённой к стене лестнице. Глаз не открывал.

Медленно прошёл коридором, наткнулся на дверь.

Открыл её – и кожу обдало ночным холодом.

Это дверь, за которой пропасть, сообразил он и замер на пороге.

Три больших шага? Насколько больших? Какой длины был мостик? Примерно сажень, не больше.

Шагнул раз, другой, стараясь не мельчить. Перед третьим запнулся. Что если на третьем шаге нога попадёт в пустоту?

Пропасть была здесь, совсем рядом, он чувствовал её бездонное дыхание.

Усилием воли он сделал шаг – точь-в-точь такой же, как предыдущие. Пальцы ощутили ребристую кромку. Ещё бы пол-вершка, и…

Он открыл глаза – и ничего не увидел.

Не было ни луны, ни звёзд, ни огоньков внизу. Мир соединился в одно целое, в нем не было ни неба, ни земли, ни верха, ни низа. Была лишь точка, вокруг которой располагалось сущее.

Точка находилась в груди Фандорина и посылала вовне сигнал, полный жизни и тайны: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Солнце всё делит,

Тьма всё объединяет.

Ночью мир един.

Пролитое сакэ

Тамба сказал:

– Падать нужно, как сосновая иголка падает на землю – бесшумно и плавно. А ты падаешь, как подрубленное дерево. Мо иккай [43].

Эраст Петрович представил себе сосну, поросшие хвоей ветки, вот одна оторвалась и кружась полетела вниз, мягко опустилась на траву. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе, плашмя бухнулся о землю.

– Мо иккай.

Иголки сыпались одна за другой, вот воображаемая ветка уже совсем облысела, пришлось взяться за следующую, но после каждого падения слышалось неизменное:

– Мо иккай.

Эраст Петрович послушно набивал себе синяки, но больше всего ему хотелось научиться драться – пусть не как Тамба, но хотя бы как незабываемая Нэко-тян. Однако дзёнин с этим не спешил, пока ограничивался теорией. Говорил, что сначала нужно по отдельности изучить каждый из трех принципов схватки: нагарэ – текучесть, хэнкан – переменчивость и, самый сложный из них всех, ринки-охэн – способность к импровизации в зависимости от манеры противника.

Полезней всего, с точки зрения титулярного советника, были сведения об ударах по жизненно важным точкам. Тут, пока постигаешь труднопроизносимые и трудноуясняемые принципы ниндзюцу, вполне можно было обойтись навыками английского boxing и французской savate.

В заветной тетрадочке появились рисунки частей человеческого тела со стрелками разной толщины, в зависимости от силы удара, и загадочными комментариями вроде: «Сода (шест, позв.) – врём, паралич: несильно! – ин. мом. смерть». Или: «Вансюн (трехглав, мыш.) – врём, паралич руки; несильно! – ин. перелом».

Самыми сложными неожиданно оказались уроки дыхания. Тамба туго перетягивал ученику ремнём талию, и нужно было сделать подряд две тысячи вдохов – таких глубоких, чтобы надувалась нижняя часть живота. Мышцы от этого вроде бы нехитрого упражнения болели так, что в первый вечер Фандорин приполз к себе в комнату скрючившись и очень боялся, что ночью не сможет любить Мидори.

Смог.

Она натёрла его синяки и ссадины целебной мазью, а потом показала, как снимать боль и усталость при помощи кэцуин – магического сцепления пальцев. Под её руководством Зраст Петрович четверть часа вывёртывал пальцы и складывал их в какие-то невообразимо замысловатые кукиши, после чего разбитость как рукой сняло, а тело наполнилось энергией и силой.

Днём любовники не виделись – Фандорин постигал тайны правильного падения и правильного дыхания, Мидори была занята какими-то своими делами, но ночи всецело принадлежали им двоим.

Титулярный советник научился обходиться двумя часами отдыха. Оказалось, что, если овладеть искусством правильного сна, для восстановления сил этого вполне достаточно.

В соответствии с мудрой наукой дзёдзюцу, каждая новая ночь была непохожа на предыдущую и имела собственное название: «Крик цапли», «Золотая цепочка», «Лисица и барсук» – Мидори говорила, что однообразие губительно для страсти.

Прежде жизнь Эраста Петровича была окрашена по преимуществу в белый цвет, цвет дня. Теперь же, из-за того что время сна настолько сократилось, существование стало двухцветным – белым и чёрным. Ночь превратилась из фона, задника настоящей жизни в её полноценную часть, и от этого мироздание в целом сильно выиграло.

Пространство, раскинувшееся от заката до рассвета, вмещало в себя очень многое: и отдых, и страсть, и тихий разговор, и даже шумную возню – ведь оба были так молоды.

Например, однажды поспорили, кто быстрее: Мидори бегом или Фандорин на велосипеде.

Не поленились перебраться на ту сторону расщелины, где дожидался хозяина «Royal Crescent Tricycle», спустились к подножию горы и устроили кросс по тропе.

Сначала Эраст Петрович вырвался вперёд, но через полчаса, устав крутить педали, сбавил темп, и Мидори стала догонять. Бежала легко, размеренно, нисколько не участив дыхания. Версте на десятой обошла велосипедиста, и разрыв постепенно увеличивался.

Лишь теперь Фандорин догадался, каким образом Мидори сумела за одну ночь доставить в Йокогаму целебную траву масо с южного склона горы Тандзава. Просто пробежала пятнадцать ри в одну сторону, потом столько же обратно. Сто двадцать вёрст! И на следующую ночь опять! То-то она засмеялась, когда он пожалел загнанную лошадь…

Однажды он попытался завести разговор о будущем, но услышал в ответ:

– В японском языке будущего времени нет, только прошедшее и настоящее.

– Но ведь что-то с нами все-таки будет, с тобой и со мной, – упорствовал Эраст Петрович.

– Да, – серьёзно ответила она. – Только я ещё не решила, что именно: «Осенний лист» или «Сладостная слеза». У обеих концовок есть свои преимущества.

Он помертвел. Больше о будущем не говорили.

* * *

Вечером четвёртого дня Мидори сказала:

– Сегодня мы не коснёмся друг друга. Мы будем пить вино и разговаривать о прекрасном.

– То есть как «не коснёмся»? – взволновался Эраст Петрович. – Ведь ты обещала «Серебряную паутинку»!

– «Серебряная паутинка» – это ночь, проведённая в утончённой, чувствительной беседе, чтобы две души соединились невидимыми нитями. Чем прочнее эта паутина, тем надольше удержит она мотылька любви.

Фандорин попробовал взбунтоваться:

– Не хочу «Паутинку», мотылёк и так уже никуда не денется! Давай лучше «Лисицу и барсука», как вчера!

– Страсть не терпит повторений и нуждается в передышке, – назидательно сказала Мидори.

– Моя не нуждается!

Она топнула ногой:

– Кто из нас учитель дзёдзюцу – ты или я?

– Одни учителя кругом. Никакой жизни нет, – пробурчал Эраст Петрович, капитулируя. – Ну хорошо. О каком таком прекрасном мы будет говорить всю ночь?

– Например, о поэзии. Какое поэтическое произведение ты любишь больше всего?

Вице-консул задумался, а Мидори поставила на столик кувшинчик сакэ и села скрестив ноги.

– Ну, не знаю… – протянул он. – Мне «Евгений Онегин» нравится. Сочинение русского поэта П-Пушкина.

– Прочти его мне! И переведи.

Она положила локти на колени, приготовилась слушать.

– Но я его наизусть не помню. Там несколько тысяч строк.

– Как можно любить стихотворение, в котором несколько тысяч строк? И зачем так много? Когда поэт сочиняет длинно, это значит, что ему нечего сказать.

Обидевшись за гения русской поэзии, Фандорин иронически спросил:

– А сколько строчек в твоём любимом стихотворении?

– Три, – ответил она серьёзно. – Больше всего я люблю трехстишья, хокку. В них сказано так мало и в то же время так много. Каждое слово на своём месте, и ни одного лишнего. Я уверена, что бодхисатвы говорят между собой одними хокку.

– Прочти, – попросил заинтригованный Эраст Петрович. – Пожалуйста, прочти.

Она полуприкрыла глаза и нараспев продекламировала:

Мой ловец стрекоз,

О, как же далеко ты

Нынче забежал…

– Красиво, – признал Фандорин. – Только я ничего не понял. Какой ловец стрекоз? Куда он забежал? И зачем?

Мидори открыла глаза, мечтательно повторила:

– Доко мадэ итта яра… Как прекрасно! Чтобы до конца понять хокку, нужно обладать особенным чутьём или сокровенным знанием. Если бы ты знал, что великая поэтесса Тиё написала это стихотворение на смерть своего маленького сына, ты не смотрел бы на меня с такой снисходительностью, верно?

Он замолчал, потрясённый глубиной силы и чувства, внезапно открывшейся в трех простых, будничных строках.

– Хокку подобно телесной оболочке, в которой заключена невидимая, неуловимая душа. Тайна спрятана в тесном пространстве между пятью слогами первой строки (она называется ками-но-ку) и семью слогами второй строки (она называется нака-но-ку), а потом меж семью слогами нака-но-ку и пятью слогами последней, третьей строки (она называется симо-но-ку). Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? – Лицо Мидори осветилось лукавой улыбкой. – Сейчас попробую. Хорошее хокку похоже на силуэт прекрасной женщины или на искусно обнажённую часть её тела. Контур, деталь волнуют куда больше, чем целое.

– А я предпочитаю целое, – заявил Фандорин, положив руку ей на колено.

– Это потому что ты мальчишка и дикарь. – Веер больно шлёпнул его по пальцам. – Человеку утончённому достаточно увидеть краешек Красоты, и его воображение вмиг дорисует остальное, да ещё многократно улучшит его.

– Между прочим, это из Пушкина, – проворчал титулярный советник, дуя на ушибленные пальцы. – А твоё любимое стихотворение, хоть и красивое, но очень уж грустное.

– Настоящая красота всегда грустная.

Эраст Петрович удивился:

– Неужели?

– Есть две красоты: красота радости и красота печали. Вы, люди Запада, предпочитаете первую, мы – вторую. Потому что красота радости недолговечна, как полет бабочки. А красота печального прочнее камня. Кто помнит о миллионах счастливых влюблённых, что мирно прожили свою жизнь, состарились и умерли? А о трагической любви сочиняют пьесы, которые живут столетия. Давай выпьем, а потом будем разговаривать о Красоте.

Но поговорить о Красоте им было не суждено.

Эраст Петрович поднял чарку и сказал: «Я пью за красоту радости». «А я японка и пью за красоту печали», – ответила Мидори и выпила, он же не успел.

Ночь разорвал бешеный крик: «ЦУМЭ-Э-Э!!!». Откликом ему был рёв, исторгнутый множеством глоток.

Рука Фандорина дрогнула, сакэ пролилось на татами.

Дрогнула рука,

Вино пролилось на стол.

Злая примета.

Большой костёр

Редко, но бывает, что встретится женщина, которая сильнее тебя. Тут так: не пыжиться, не выпячивать грудь, а наоборот – прикинуться слабым, беззащитным. Сильные женщины от этого тают. Сами всё сделают, только не мешай.

В деревне проклятых синоби имелся всего один предмет, представляющий интерес для ценителя женственности, – семнадцатилетняя Эцуко. Конечно, не красавица, но, как говорится, на болоте и жаба принцесса. Прочее женское население Какусимуры [44] (название для деревни Маса изобрёл сам, потому что синоби её никак не называли) состояло из старой ведьмы Нэко-тян (тоже ещё кошечка! [45]), беременной жены рябого Гохэя, одноглазой Саэ и пятидесятилетней Тампопо. Две сопливые девчонки, девяти и одиннадцати лет, не в счёт.

Первый день Маса к намеченной добыче не приближался – поглядывал издалека, составлял план действий. Девушка была славная, вызывающая интерес. Работящая, ловкая, певунья. Ну и вообще любопытно – как оно там у итиноку, женщин-ниндзя, всё устроено. Если она может в прыжке три раза перевернуться или взбежать по стене на крышу (он сам видел), то какие же фокусы выделывает в минуты страсти! Будет что вспомнить, о чем людям рассказать.

Сначала, конечно, следовало выяснить, не принадлежит ли она кому-нибудь из мужчин. Не хватало ещё навлечь на себя гнев одного из этих дьяволов.

Маса посидел часок на кухне у Кошечки, похвалил её рисовые колобки и всё что надо разузнал. Жених имеется, звать его Рюдзо, очень хороший мальчик, но уже год как учится за границей.

Вот и пускай учится.

Теперь можно было браться за дело.

Пару дней Маса потратил на то, чтобы подружиться с предметом. Никаких томных взглядов, никаких намёков – Будда сохрани. Ей без жениха скучно, он тоже тоскует вдали от дома, среди чужих людей, а возраст у них примерно один и тот же, так неужто не найдётся тем для разговоров?

Понарассказал про йокогамские чудеса (благо Эцуко в гайдзинском городе ещё не бывала). Приврал, конечно, но это чтоб интересней было. Потихоньку вывернул на диковинные постельные обыкновения гайдзинов. У девушки глазки заблестели, ротик приоткрылся. Ага! Хоть она и синоби, а кровь-то живая.

Здесь он окончательно уверился в успехе и перешёл к предпоследней стадии – начал выспрашивать, правда ли, что женщины-итиноку вправе свободно распоряжаться своим телом и что самого понятия измены мужу или жениху у них не существует?

– Разве может изменить какая-то ямка в теле? Изменить может только душа, а душа у нас верная, – гордо ответила Эцуко, умница.

Её душа Масе была совершенно ни к чему, вполне хватило бы и ямки. Он немножко поканючил, что никогда ещё не обнимал девушку – очень уж застенчив и неуверен в себе.

– В полночь приходи к расщелине, – шепнула Эцуко. – Я тебя, так и быть, обниму.

– Это будет милосердный поступок, – кротко молвил он и заморгал часто-часто – от растроганности.

Место для свидания было выбрано отменное, надо отдать девушке должное. Ночью тут ни души, до ближайшего дома добрые сто шагов. Дозорных в Какусимуре не выставляли – зачем? На той стороне расщелины под землёй «поющие доски»: если кто наступит, начинает ухать филин, далеко слышно. В тот-то раз, когда с господином лезли по верёвке, и знать не знали, что деревня готова к встрече гостей.

С Эцуко произошло всё быстро, даже слишком. Изображать неопытного мальчика, чтоб посильней её распалить, не понадобилось. Так налетела из кустов – прямо с ног сшибла, и минуту спустя уже охала, сопела и вскрикивала, подпрыгивая на Масе, как кошка, дерущая когтями собаку.

Ничего такого особенного в итиноку не оказалось – девчонка как девчонка. Только ляжки каменные – сдавила так, что на бёдрах, похоже, останутся синяки. А выдумки никакой. Нацуко, и та будет поинтересней.

Эцуко счастливым голосом лепетала что-то, гладила Масу по ёжику волос, ластилась, а он не мог скрыть разочарования.

– Тебе не понравилось? – упавшим голосом спросила она. – Я знаю, я не училась… Дзёнин сказал: «Тебе не нужно». Зато знаешь, как здорово я карабкаюсь по деревьям? Как настоящая обезьяна. Показать?

– Ну покажи, – вяло разрешил Маса.

Эцуко вскочила, подбежала к мёртвой сосне и, с невообразимой скоростью перебирая руками и ногами, полезла по обугленному стволу.

Масе в голову пришла поэтическая мысль: живое белое на мёртвом чёрном. Он даже подумал, не сочинить ли хокку про голую девушку на сгоревшей сосне. Уже и первые две строчки сложились – пять слогов и семь:

Чёрная сосна.

Трепещущей бабочкой…

Что дальше-то? «Девушка на ней»? Слишком в лоб. «Взлетела вверх любовь»? Это шесть слогов, а нужно пять.

В поисках вдохновения он перекатился поближе к сосне – вставать было лень.

Вдруг сверху донёсся странный, чмокающий звук. С тихим стоном Эцуко сорвалась с дерева, упала наземь в двух шагах от Масы. Окоченев от ужаса, он увидел, что на белой спине, из-под левой лопатки торчит толстая оперённая стрела.

Хотел кинуться к ней, посмотреть, жива ли.

Эцуко была жива. Не переворачиваясь и не поднимая головы, она пнула Масу ногой, так что он кубарем отлетел в сторону.

– Беги… – донёсся сдавленный шёпот.

Но Маса не побежал – ноги дрожали так, что вряд ли сумели бы удержать тяжесть тела.

Ночь наполнилась шорохами.

На тёмном краю расщелины возникли пятна – одно, второе, третье. С того места, где у синоби находился потайной подъёмник, на кромку обрыва полезли чёрные люди. Их было много, очень много. Маса смотрел на них, лёжа в высокой траве, и не мог пошевелиться, охваченный ужасом.

Один из чёрных подошёл к лежащей ничком Эцуко, ногой перевернул её на спину. Наклонился, в руке у него сверкнул клинок.

Вдруг девушка приподнялась, раздался хрип, и теперь лежал уже он, а Эцуко стояла с мечом в руке, со всех сторон окружённая таинственными пришельцами. Белая среди чёрных, пронеслось в голове у Масы.

Звон металла, ругань, вопли, потом белая фигурка исчезла, а люди в чёрном яростно, с хрустом, рубили что-то лежащее на земле.

Маса явственно услышал девичий голос, выкрикнувший:

– Конгодзё!

Один из убийц подошёл совсем близко. Нарвал пучок травы, стал вытирать лезвие. Слышалось шумное, прерывистое дыхание.

Тусклый свет луны на мгновение просочился сквозь неплотную тучу, и Маса разглядел капюшон с дырками вместо глаз, патронташ через плечо, чёрную куртку.

Люди Дона Цурумаки, вот это кто! По примеру синоби закрыли лица, чтоб не белели в темноте!

Как им удалось миновать «поющие доски»? Неужто прошли подземным ходом? Но кто им его показал?

На четвереньках Маса отполз в чащу, вскочил, побежал.

«Чёрные куртки» времени зря не тратили. Сзади донеслась приглушённая команда, и палая хвоя заскрипела под быстрыми шагами.

Скорей к домам, поднять тревогу! Люди Дона не станут разбираться, кто синоби, а кто нет, положат всех подряд.

Когда до первой из хижин оставалось каких-нибудь двадцать шагов, Масе не повезло – налетел в темноте на сук, разодрал щеку, а самое скверное, что не смог сдержать крика.

Те, сзади, услышали и догадались, что обнаружены.

– ЦУМЭ-Э! [46] – рявкнул командный бас. В ответ грянул многоголосый рёв.

– Нападение! Нападение! – заорал и Маса, но почти сразу же заткнулся, поняв, что только зря подвергает себя опасности.

Атакующие так ревели, так топали, что обитатели Какусимуры не могли этого не слышать.

Теперь, если хочешь жить, нужно было очень быстро соображать. Поэтому к домам Маса не побежал, спрятался за дерево.

Полминуты не прошло – мимо пронеслась толпа «чёрных курток», на бегу рассредотачиваясь полумесяцем, чтобы охватить весь остров.

Цепочкой, с интервалом в пять шагов, загорелись воткнутые в землю факелы. Огненный пунктир пересёк весь лес, от края до края.

– Огонь!

Затрещали густые залпы. Было слышно, как пули ударяются в деревянные стены, как с визгом летит щепа.

Хэ, какая беда! Как спасти господина из этого ада? Сейчас «чёрные куртки» изрешетят три первых дома, а потом возьмутся за жилище Тамбы.

В отчаянии Маса заметался между сосен, а сам видел, что ему нипочём не проскочить через освещённую полосу и оцепление.

Хруст веток. От расщелины прихрамывая бежал человек. Чёрная куртка, чёрный капюшон – видно, отстал от своих. Маса налетел на него сбоку, сбил с ног одним ударом, а потом для верности прижал шею упавшего коленом и подождал, пока хрустнет. О шуме можно было не тревожиться – пальба стояла такая, что закладывало уши.

Содрал с трупа штаны и куртку, надел. Лицо прикрыл колпаком – очень кстати, что люди Дона решили воспользоваться такой полезной штуковиной.

Пока возился, стрельба закончилась. Насквозь прошитые пулями дощатые стены были все в чёрных точках, как маковый кекс, которым Масу угощала Нацуко. Светло было, почти как днём – столько вокруг горело факелов.

Стрелки входили в дома по одному, держа карабины наготове. Потом потянулись обратно – по двое: волокли мертвецов и клали на землю. Командир, наклонившись, заглядывал в лица.

Маса насчитал девять больших тел и четыре маленьких. Двух взрослых недоставало.

– Здесь нет Тамбы, – громко сказал командир. – И гайдзина тоже нет. Они в доме, что над пропастью.

И отошёл, но недалеко, всего на несколько шагов.

Внезапно одно из тел ожило. Мужчина (Маса узнал говорливого, обходительного Ракуду), по-кошачьи выгнувшись, прыгнул командиру на спину, блеснул нож, но предводитель «чёрных курток» оказался ловок – дёрнул головой, уклоняясь от удара, опрокинулся назад, покатился по траве. Ему кинулись на выручку со всех сторон, на земле зашевелился бесформенный чёрный спрут с множеством торчащих рук и ног.

Пользуясь суматохой, ещё одно тело, на сей раз маленькое, тоже зашевелилось. Это был восьмилетний Яити. Он привстал, покачнулся, потом встряхнулся. Двое «чёрных курток» хотели схватить мальчишку, но он прошмыгнул между расставленных рук, вмиг вскарабкался на дерево.

– Держи! Держи! – заорали преследователи. Грянули выстрелы.

Яити перелетел на соседнее дерево, потом на следующее. Перебитый пулей сук обломился в его руках, но чертёнок уцепился за другой.

Тем временем с Ракудой, наконец, покончили. Двое «чёрных курток» остались лежать на земле. Остальные оттащили мёртвого синоби в сторону, помогли своему командиру подняться. Тот сердито оттолкнул услужливые руки, сдёрнул с головы капюшон. Блеснул револьвер, наставив своё длинное дуло на скачущего по деревьям мальчугана. Дуло описало короткую кривую, исторгло огненный плевок – и Яити камнем свалился вниз.

Маса так и застыл с разинутым ртом, поражённый не меткостью стрелка, а блеском его гладко обритого черепа. Этого человека он уже видел, несколько дней назад! Бродячий монах, ночевавший в деревенской гостинице вместе со «строительной артелью» Каматы, вот кто это такой!

И всё стало окончательно ясно.

Предусмотрительный человек Дон Цурумаки. Не стал полагаться на верного, но недалёкого Камату. Приставил к отряду соглядатая, который, не обнаруживая себя, всё высмотрел, всё разнюхал. Видел побоище на горе, приметил, где вход в подземелье, где подъёмник… Чистая работа, ничего не скажешь!

Монах (теперь Маса про себя называл командира «чёрных курток» только так), видно, побоялся, что кто-то ещё из убитых ниндзя оживёт. Вынул из ножен короткий меч и принялся за работу. Клинок тринадцать раз поднялся, тринадцать раз опустился. У стены дома выросла пирамида из отсечённых голов, больших и маленьких. С мечом Монах управлялся ловко, чувствовался хороший опыт.

Перед тем, как приступить к завершающей части штурма, командир велел отряду построиться в шеренгу.

– Потери пока небольшие, – говорил Монах, пружинисто шагая вдоль строя. – Двоих убила голая девка, двоих – оживший мертвец, один расшибся, сорвавшись с подъёмника. Но главная опасность впереди. Будем действовать строго по плану, разработанному господином Сиротой. План хороший, вы сами видели. Господин Сирота предполагает, что дом главаря оборотней полон ловушек. Поэтому – предельная осторожность. Ни шагу без команды. Ясно? – Вдруг он остановился, вглядываясь в темноту. – Кто там? Ты, Рюхэй?

Поняв, что замечен, Маса медленно шагнул вперёд. Что делать? Подойти или пуститься наутёк?

– Все-таки поднялся? Кости не переломал? Ну, молодец. Встань в строй.

Большинство «чёрных курток», последовав примеру командира, сняли капюшоны, но кое-кто, благодарение Будде, оставил лицо прикрытым, поэтому никто Масу не заподозрил, только сосед по шеренге покосился и слегка толкнул локтем в бок – но это, надо думать, вместо приветствия.

– Двадцать человек оцепляют поляну, – командовал Монах. – Держать карабины наготове, не зевать. Если кто-то из синоби попытается прорваться, класть на месте. Остальные со мной, в дом. Не толпиться, в затылок по двое!

В оцепление Маса не захотел, пристроился к тем, кто полезет в дом, но в первый ряд попасть не вышло, только в третий.

План штурма, видно, и в самом деле был разработан до мелочей.

Длинная сдвоенная колонна рысцой добежала до поляны, на краю которой темнело бревенчатое жилище дзёнина. Двадцатка оцепления заняла места по краю поляны, воткнула факелы.

Остальные, вытянувшись длинной тёмной змеёй, двинулись вперёд.

– Карабины на землю! – приказал командир, не сводя глаз с дома, хранящего зловещее безмолвие. – Обнажить кинжалы!

Он немного отстал от передних, остановился, словно в нерешительности.

Не хочет лезть на рожон, понял Маса. И правильно делает. Ракуда (который за свою геройскую смерть наверняка поднялся на следующую ступень в цикле перерождений) рассказывал, что в случае опасности дом господина Тамбы становится похож на ощетинившегося ежа – для этого нужно нажать какие-то секретные рычаги. Времени у обитателей дома было достаточно, так что «чёрных курток» ждёт немало сюрпризов. Передёрнувшись, Маса вспомнил, как в ту ночь под ним наклонился пол и он ухнул в темноту.

Монах – человек осмотрительный, тут сильно вперёд лезть ни к чему.

И сразу же, будто в подтверждение этой мысли, началось.

Не дойдя какого-нибудь шага до крыльца, один из двух передних вдруг исчез. Как сквозь землю провалился.

То есть, собственно безо всяких «как» – взял и провалился. Сто раз Маса проходил по этому месту, а понятия не имел, что внизу спрятана яма.

Раздался истошный вопль. «Чёрные куртки» сначала шарахнулись от зияющей дыры, потом сгрудились вокруг неё. Маса привстал на цыпочки, посмотрел через чьё-то плечо вниз. Увидел пронзённое острыми кольями, ещё дёргающееся тело.

– Еле удержался, на самом краешке! – дрожащим голосом говорил уцелевший из первого ряда. – Амулет спас! Амулет богини Каннон!

Остальные угрюмо молчали.

– Построиться! – рявкнул командир.

Обходя страшную яму, из которой ещё доносились стоны, стали подниматься на крыльцо. Обладатель чудесного амулета вытянул вперёд руку с кинжалом, голову вжал в плечи. Миновал первую ступеньку, вторую, третью. Пугливо шагнул на террасу, и в тот же миг из толстого бруса, окаймлявшего навес, выпал изрядный кусок. Глухо шмякнул стоящего по темени – тот без крика рухнул лицом вниз. Из раскрывшейся ладони выскользнул амулет в крошечном парчовом мешочке. Богиня Каннон хороша для женщин и для мирных занятий, подумал Маса. Для мужских дел лучше подходит амулет божества Фудо.

– Ну, что застыли? – крикнул Монах. – Вперёд!

Бесстрашно взбежал на террасу, но дальше не сунулся, поманил рукой:

– Давай, давай! Не трусить!

– Кто трусит? – пробурчал здоровенный детина, протискиваясь вперёд. Маса посторонился, давая храбрецу дорогу. – Ну-ка, пропустите!

Рванул входную дверь. Маса болезненно скривился, но ничего ужасного не произошло.

– Молодец, Сабуро, – похвалил смельчака командир. – А обувь снимать не нужно, не в гости пришёл.

Открылся хорошо знакомый Масе коридор: три двери справа, три слева, в конце ещё одна – за ней мостик в пустоту.

Увалень Сабуро топнул ногой по полу – опять ничего. Переступил через порог, остановился, почесал затылок.

– Куда сначала-то?

– Давай направо, – велел Монах, тоже входя в коридор. Следом, теснясь, полезли остальные.

Перед тем, как войти, Маса оглянулся – к крыльцу выстроился длинный хвост из «чёрных курток», в багровом свете факелов поблёскивали обнажённые клинки. Змея, засунувшая голову в пасть тигра, подумал фандоринский вассал и передёрнулся. Конечно, он всей душой за тигра, но сам-то являет собой чешуйку на теле змеи…

– Пошёл! – подтолкнул командир доблестного (а может, просто туповатого) Сабуро.

Тот открыл дверь первой комнаты справа, ступил внутрь. Вертя башкой, сделал шаг, другой. Когда его нога коснулась второго татами, в стене что-то звякнуло. Из коридора Масе было не видно, что там произошло, но Сабуро удивлённо ойкнул, схватился руками за грудь и перегнулся пополам.

– Стрела, – прохрипел он, оборачиваясь.

В самом деле – из середины груди у него торчал металлический штырь.

Монах прицелился револьвером в стену, но стрелять не стал.

– Самострел, – пробормотал он. – Пружина под полом…

Сабуро кивнул, словно полностью удовлетворённый этим объяснением, по-детски всхлипнул и завалился на бок.

Перешагнув через умирающего, командир быстро простучал рукояткой стены, но ничего не обнаружил.

– Дальше! – крикнул он. – Эй, ты! Да-да, ты! Пошёл!

Боец в капюшоне, на которого он показал, помедлил всего секунду и подошёл к следующей двери. Из-под маски доносилось приглушённое бормотание.

– Доверяюсь будде Амида, доверяюсь будде Амида… – разобрал Маса священное заклинание тех, кто верит в Путь Чистой Земли.

Молитва была хорошая, в самый раз для грешной души, алкающей прощения и спасения. Поразительнее же всего то, что в комнате, куда предстояло войти последователю будды Амида, на стене висел свиток с изречением великого Синрана [47]: «Даже хороший человек может возродиться в Чистой Земле, а уж дурной тем более». Какое удивительное совпадение! Может быть, свиток распознает своего и спасёт?

Не спас.

Комнату молящийся пересёк без приключений. Прочитал изречение, почтительно поклонился. Но тут Монах приказал:

– Сними свиток! Посмотри, не спрятано ли за ним какого-нибудь рычага!

Рычага за свитком не оказалось, но, шаря по стене рукой, бедняга оцарапал руку о невидимый гвоздь. Вскрикнул, лизнул языком кровоточащую ладонь, а минуту спустя уже корчился на полу – гвоздь оказался смазан ядом.

За третьей дверью была молельня. Ну-ка, чем угостит пришельцев она? Держась не слишком близко к Монаху (чтоб не вызвал), но и не слишком далеко (иначе ничего не увидишь), Маса вытянул шею.

– Ну, кто следующий? – позвал командир и, не дождавшись добровольцев, схватил за шиворот первого подвернувшегося, выпихнул вперёд. – Смелей!

Весь дрожа, боец открыл дверь. Увидев алтарь с горящей свечкой, поклонился. Войти в обуви не посмел – это было бы кощунством. Скинул соломенные дзори, шагнул вперёд – и запрыгал на одной ноге, обхватив руками ступню.

– Шипы! – ахнул Монах.

Ворвался в комнату (сам-то он был в крепких гайдзинских сапогах), выволок раненого в коридор, но несчастный уже сипел, закатывал глаза под лоб.

Стены в молельне командир простучал сам. Рычагов и тайных пружин не нашёл.

Выйдя в коридор, крикнул:

– Осталось всего четыре двери! Одна из них приведёт нас к Тамбе! Может быть, именно эта! – Он показал на дверь, замыкающую проход. – Цурумаки-доно обещал награду тому, кто первым войдёт в нору старого волка! Кому хочется получить звание десятника и тысячу иен впридачу?

Желающих не нашлось. По коридору будто прошла незримая граница: в дальней его части было просторно, там стоял командир, один-одинёшенек; зато в ближней, теснясь, жалась целая толпа человек в пятнадцать, да ещё с крыльца напирали.

– Эх вы, трусливые ящерицы! Обойдусь без вас!

Монах толкнул дверь в сторону, выставив вперёд руку с револьвером. Увидев черноту, отшатнулся, но сразу же взял себя в руки.

Засмеялся:

– Глядите, чего вы испугались! Пустоты! Ну, остаётся только три двери! Кто-нибудь хочет попытать удачу? Нет? Ладно…

Открыл дальнюю дверь слева. Входить не спешил. Сначала присел на корточки, махнул рукой, чтоб поднесли лампу. Осмотрел пол. Ударил кулаком по татами, только потом наступил. Так же сделал ещё один шаг.

– Палку!

Ему протянули бамбуковый шест.

Монах потыкал в потолок, в стену. Когда в углу доски отозвались гулким звуком, немедленно открыл огонь. Грянул выстрел, второй, третий.

На светло-жёлтой поверхности появились три дырки. Сначала Масе показалось, что командир переосторожничал, но затем вдруг раздался скрип, стена качнулась, прямо из неё лицом вперёд вывалился человек в чёрном наряде ниндзя.

В стене темнела выемка – потайной шкаф.

Не теряя ни секунды, Монах перекинул револьвер в левую руку, выхватил меч и рубанул упавшего по шее. Содрал маску, поднял голову за косичку.

Рябая физиономия Гохэя пялилась на своего убийцу яростно выпученными глазами. Выкинув трофей в коридор, прямо под ноги Масе, командир стёр с локтя потёки крови, осторожно заглянул в выемку.

– Ага, что-то есть! – азартно объявил он. Нетерпеливым жестом подозвал одного из бойцов, только что снявшего капюшон:

– Синдзо, ко мне! Глянь-ка, что там. Лезь!

Сложил руки ковшом. Синдзо наступил на них ногой, верхняя половина его туловища скрылась из виду.

– А-а…! – донёсся сдавленный вопль.

Монах проворно отскочил в сторону, а Синдзо кулём рухнул вниз. В переносице у него засела стальная звёздочка с остро наточенными краями.

– Отлично! – сказал командир. – Они на чердаке! Ты, ты и ты – ко мне! Стеречь ход. В дыру больше не соваться, не то снова сюрикэном кинут. Главное, чтоб синоби отсюда не вылезли. Остальные, за мной! Тут где-то должен быть и ход в подвал.

А Маса знал, как попадают в подвал. В соседней комнате, второй справа, такой хитрый пол – не успеешь чихнуть, как уже в подвале. Сейчас бритоголовый, наконец, своё получит.

Но Монах и тут не сплоховал. Не попёрся сразу, как Маса, а опять сел на корточки и долго рассматривал деревянные доски. Потыкал в них шестом, что-то сообразил, удовлетворённо крякнул. Потом с силой надавил кулаком – пол возьми и качнись.

– Вот и подвал! – ухмыльнулся командир. – Троим стоять у двери, глаз не спускать!

У последней двери густо стояли «чёрные куртки». Открыли створку, выжидательно уставились на своего хитроумного предводителя.

– Та-ак, – протянул он, шаря взглядом по голым стенам. – Что тут у нас? Ага. Не нравится мне вон тот выступ в углу. Зачем он нужен? Подозрительно. Ну-ка. – Не глядя, Монах протянул руку назад, ухватил за рукав Масу. – Иди, простучи его.

Ох, до чего же не хотелось идти простукивать подозрительный выступ! Но как ослушаешься? Да Монах ещё и поторопил:

– Что топчешься? Живей! Ты кто, Рюхэй? Сними ты этот колпак, он теперь не нужен, только смотреть мешает.

Всё равно пропадать, подумал Маса и сдёрнул капюшон – все равно стоял к «чёрным курткам» и их командиру спиной.

Мысленно взмолился: «Тамба-сэнсэй, если вы сейчас подглядываете через какую-нибудь хитрую щёлку, не сочтите меня предателем. Я пришёл, чтобы спасти своего господина». На всякий случай подмигнул подозрительной стенке – мол, свой я, свой.

– Это не Рюхэй, – послышалось сзади. – Разве у Рюхэя такая стрижка?

– Эй, ты кто? А ну повернись! – приказал Монах.

Маса сделал два быстрых шага вперёд. Третьего не получилось – ближний к сомнительному выступу татами оказался фальшивым: одна солома, а под ней ничего. С отчаянным воплем Маса провалился под пол.

Увидел прямо над собой блеснувшую полоску металла и зажмурился, но удара не последовало.

– Маса! – прошептал знакомый голос. – Chut ne ubil!

Господин! Живой! Бледный, с нахмуренным лбом. В одной руке кинжал, в другой маленький револьвер.

Рядом Мидори-сан – в чёрном боевом наряде, только без маски.

– Здесь больше оставаться нельзя. Уходим! – сказала госпожа, прибавила что-то по-гайдзински и все трое кинулись прочь от прямоугольной дыры, откуда вниз лился мягкий жёлтый свет.

В самом углу подвала темнело что-то вроде желоба, внутри него Маса разглядел две джутовые верёвки – наверно, это и был выступ, показавшийся Монаху подозрительным.

Господин взялся за одну из верёвок и волшебным образом взлетел вверх.

– Теперь ты! – велела Мидори-сан.

Маса ухватился за шершавый джут, и тот сам потащил его к потолку. Было совсем темно и немножко тесно, но полминуты спустя подъем закончился.

Сначала Маса увидел дощатый пол, потом верёвка вытянула его из люка до пояса, а дальше он уже выкарабкался сам.

Огляделся, понял, что попал на чердак: с двух сторон косо нависали скаты крыши, через зарешеченные оконца (одно спереди, другое сзади) просачивался тусклый свет.

Поморгав, чтоб лучше видеть в полумраке, Маса разглядел три фигуры: одну высокую (это был господин), одну низенькую (Тамба) и одну среднюю (краснолицый ниндзя Тансин, который у сэнсэя вроде главного помощника). Из люка выпорхнула Мидори-сан, и деревянная крышка захлопнулась.

Кажется, здесь собрались все уцелевшие обитатели Какусимуры.

Первым делом следовало посмотреть, что творится снаружи. Маса сунулся к тому из окошек, в котором плясали багровые отсветы. Приник.

Огненный бордюр из факелов охватывал дом полукругом, от обрыва до обрыва. Меж языков пламени торчали силуэты с ружьями наперевес. Туда соваться нечего – это ясно.

Маса перебежал ко второму окошку, но там и вовсе было худо – раззявилась чёрная пропасть.

Что же получалось? С одной стороны бездна, с другой – ружья. Наверху небо. Внизу… В полу, на дальнем конце чердака, желтел освещённый квадрат – лаз, обнаруженный Монахом в третьей слева комнате. Там «чёрные куртки» с кинжалами наголо. Значит, вниз тоже нельзя.

А если совсем вниз, в подвал?

Маса перебежал к подъёмному устройству, приоткрыл люк, из которого вылез всего пару минут назад.

Снизу доносился топот, шум голосов – враги уже шуровали в подземелье.

Это означало, что скоро они доберутся и до чердака.

Всё кончено. Спасти господина невозможно.

Что ж, тогда долг вассала – умереть вместе с ним. Но сначала оказать господину последнюю услугу: помочь ему уйти из жизни с достоинством. В безвыходной ситуации, когда ты со всех сторон окружён врагами, единственное, что остаётся – лишить врагов удовольствия видеть твои предсмертные муки. Пусть им достанется лишь равнодушный труп, и твоё мёртвое лицо будет взирать на них с превосходством и презрением.

Какой способ предложить господину? Будь он японцем, всё было бы ясно. Кинжал у него есть, времени для приличного сэппуку вполне достаточно. У Тансина на боку висит короткий прямой меч, так что корчиться от боли господину не пришлось бы. Как только он коснулся бы кинжалом своего живота, верный Маса тут же отсек бы ему голову.

Но гайдзины не делают сэппуку. Они любят умирать от пороха.

Значит, так тому и быть.

Не теряя времени, Маса подошёл к дзёнину, который шептался о чем-то со своей дочерью, одновременно занимаясь каким-то непонятным делом: вставлял одна в другую бамбуковые палки.

Вежливо извинившись за то, что прерывает семейный разговор, Маса сказал:

– Сэнсэй, господину пора уходить из жизни, я хочу ему помочь. Мне говорили, что христианская религия почему-то запрещает самоубийство. Прошу вас перевести господину, что я почту за честь прострелить ему сердце или висок, это уж как он пожелает.

Тут к ним приблизился и сам господин. Помахал револьвером, проговорил что-то. Лицо у господина было мрачное, решительное. Должно быть, ему пришла в голову та же идея.

– Объясни ему, что открывать огонь не нужно, – скороговоркой сказал дочери Тамба по-японски. – У него только семь патронов. Даже если он ни разу не промахнётся и застрелит семь «чёрных курток», это ничего не изменит. Они испугаются, прекратят обыск и подожгут дом. До сих пор они этого не сделали, потому что хотят предъявить Дону мой труп и надеются найти какие-нибудь тайники. Но если сильно испугаются – подожгут. Скажи, что я попросил тебя перевести, потому что мой английский слишком медленный. Отведи его в сторону, отвлеки. Мне нужна ещё минута. Потом действуй по уговору.

По какому такому уговору? На что Тамбе нужна минута?

Пока Мидори-сан переводила его слова господину, Маса не спускал глаз с дзёнина. Тот кончил возиться с бамбуковыми палками, стал просовывать их в узкий чехольчик, к которому был прикреплён большой кусок чёрной ткани.

Что за диковинное приспособление?

Флаг, это флаг! – вдруг догадался Маса, и всё ему стало ясно.

Глава синоби хочет уйти из жизни красиво, с развёрнутым знаменем своего клана. Для этого и тянет время.

– Это знамя Момоти? – шёпотом спросил Маса у стоявшего рядом Тансина. Тот помотал головой.

– А что же?

Невежа оставил вопрос без ответа.

Тамба поднял ткань с вставленными в неё бамбуковыми стержнями, накинул на плечи, пристегнул, и стало видно, что никакой это не флаг, а подобие широкого плаща.

Затем дзёнин молча протянул руку, и Тансин вложил в неё обнажённый меч.

– Прощай, – сказал сэнсэй. Синоби ответил словом, которое Маса этой ночью один раз уже слышал:

– Конгодзё. – И торжественно поклонился.

Тогда Тамба вышел на середину чердака, потянул шнурок на вороте, и странный плащ сложился, вплотную обхватил его тело.

– Что сэнсэй намерен делать? – спросил Тансина Маса.

– Смотри вниз, – буркнул тот и, опустившись на четвереньки, прижался лицом к полу.

Пришлось последовать его примеру.

В полу, оказывается, были проделаны смотровые щели, сквозь которые просматривались и коридор, и все комнаты.

Повсюду сновали «чёрные куртки», а посреди коридора блестел башкой Монах.

– Не нашли? – орал он, нагнувшись к дыре в полу. – Простучать каждый сяку![48] Там обязательно должны быть тайники!

Оторвав голову от щели, Маса взглянул на Тамбу – и вовремя.

Дзёнин нажал ногой какой-то рычаг, откинулся ещё один люк, расположенный над коридором. Прямой, как копьё, старик спрыгнул вниз.

Маса опять ткнулся носом в пол, чтоб ничего не пропустить.

Ах, какое это было зрелище!

Дзёнин приземлился между Монахом и двумя «чёрными куртками». Те-то лишь разинули рты, а бритоголовый ловкач шарахнулся в сторону, рванул из-за пояса револьвер. Только куда ему было против Тамбы. Короткий взмах меча, и по полу покатился сверкающий колобок, из перерубленной шеи ударила струя крови. Не оборачиваясь, старый синоби выкинул назад левую руку, слегка коснулся носа одного из бойцов, и тот деревянно, не сгибаясь, грохнулся на пол. Второй присел на корточки, закрыл голову руками, и Тамба его не тронул.

Чуть наклонился и сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей, разгоняясь, побежал к распахнутой двери, за которой была пропасть. За ним с криком ринулась целая гурьба преследователей.

Маса пришёл в восхищение. Как придумано! Дать последний бой на мостике, над бездной. Во-первых, никто не нападёт сзади, а во-вторых, до чего красиво! Опять же ружей у «чёрных курток» нет, оставлены снаружи. Ох, и покрошит их старый Тамба напоследок!

Рядом раздался шорох. Это вскочил Тансин, бросился к оконцу. Хочет видеть последний бой своего господина, сообразил Маса и со всех ног кинулся следом.

Через решётку мостик был виден, как на ладони. Выглянула луна, и деревянный настил засеребрился над чёрной бездной.

Вот дзёнин стремительно выбежал на серебряную дорожку, полы его плаща растопырились, будто перепончатые крылья летучей мыши. С разбега, мощно оттолкнувшись ногой, Тамба прыгнул в пропасть.

А как же последний бой – чуть не вскричал Маса. Сначала зарубил бы десяток-другой врагов, а потом можно и камнем с обрыва.

Но Тамба не упал камнем!

Столпившиеся на мостике «чёрные куртки» взвыли от ужаса, да и у Масы на лбу выступили капельки холодного пота. И было от чего…

Глава клана Момоти превратился в птицу!

Огромный чёрный ястреб парил над долиной, рассекая лунный свет и медленно снижаясь.

В чувство Масу привёл хлопок по плечу.

– Теперь нужно быстро, – сказал Тансин. – Пока не опомнились.

Мидори-сан и господин, оказывается, уже лезли через люк на крышу. Нужно было догонять.

Под ногами заскрипела черепица, в лицо дунул свежий ветер. Маса обернулся к пропасти, чтобы ещё раз взглянуть на волшебную птицу, но её уже не было – улетела.

Последние несколько шагов проползли на животе, чтобы не увидели «чёрные куртки» из оцепления.

Зря осторожничали – на поляне горели факелы, но дозорные исчезли.

– Где они? – шёпотом спросил Маса.

И догадался сам: бросились в дом. Ещё бы! Командир убит, главный ниндзя превратился в ястреба. Если б не видел собственными глазами, нипочём бы не поверил.

Оцепления не было, да что толку? Прыгать вниз – ноги переломаешь, тут кэна [49] четыре.

Но Мидори-сан взмахнула рукой перед самым коньком крыши, и пустота тихонько зазвенела. От дома в темноту был протянут тонкий прозрачный канат. Сняв пояс, Мидори-сан перекинула его через канат, завязала узлом, показала господину, как продеть локти. Но сама обошлась без лямки – просто взялась руками, оттолкнулась и одним махом пронеслась над поляной. Господин тоже медлить не стал: покрепче взялся за пояс, и улетел, только зашелестело в воздухе.

Настала очередь Масы. Тансин в секунду приготовил ему лямку, подтолкнул в спину.

Нестись через пространство, над освещённой поляной, над пылающими огнями оказалось жутко, но приятно. Маса едва сдержался, чтобы не взвизгнуть от восторга.

Правда, закончился полет не лучшим образом. Из темноты навстречу вылетел ствол сосны, и, если б господин не подхватил своего слугу на руки, Маса расшибся бы в лепёшку. И так-то стукнулся лбом – искры полетели.

К стволу была приделана маленькая деревянная площадка, спускаться с неё пришлось, нащупывая ногой сучки.

Лишь спрыгнув на землю, Маса увидел, что Тансин остался на крыше – отсюда, с другого конца поляны было видно его чёрный силуэт.

Блеснула сталь, что-то зашуршало в воздухе. Мидори-сан подобрала и потянула к себе прозрачную верёвку.

– Зачем он перерезал канат? – воскликнул Маса.

– Залезут на крышу, увидят верёвку, догадаются, – коротко ответила госпожа. – А Тансин спрыгнет.

Только договорила – на крышу снизу полезли люди, много. Увидели застывшего на самом краю синоби, загалдели, бросились к нему.

Однако Тансин съёжился, подпрыгнул, перевернулся в воздухе и мгновение спустя был внизу. Мячиком перекатился по земле. Вскочил на ноги.

Но к нему уже бежали и из дома.

– Быстрей! Быстрей! – зашептал Маса, сжимая кулаки.

Ниндзя в несколько скачков достиг середины поляны, но в лес бежать не стал – остановился.

Не хочет наводить преследователей на нас, догадался Маса.

Тансин выдернул из земли факел, потом второй и ринулся навстречу врагам. «Чёрные куртки» отпрянули от двух бешено крутящихся языков пламени, но тут же снова сомкнулись вокруг синоби.

Вот на ком-то вспыхнула одежда, ещё один с воем отбежал в сторону, пытаясь сбить огонь с горящих волос. Пламя металось над толпой, жалило, рассыпало искры.

Нужно было скорей уносить отсюда ноги, а Маса всё смотрел, как красиво умирает Тансин. Огненная смерть в обрамлении сверкающих клинков – разве может быть что-нибудь прекрасней?

Господин тянул Мидори-сан в чащу, показывал в сторону расщелины – должно быть, к подъёмнику.

Пришлось объяснить дочери человека-птицы, что через подземный ход уйти не получится. Монах наверняка оставил на дне расщелины часовых – те не дадут спуститься, застрелят.

– Лучше отсидеться здесь, в лесу, – закончил Маса. Но Мидори-сан с ним не согласилась:

– Нет. «Чёрные куртки» упустили отца и теперь во что бы то ни стало должны найти твоего господина. Без его головы они не посмеют явиться к Дону. Закончат искать в доме – снова станут прочёсывать лес.

– Что же делать?

Госпожа хотела ответить, но тут в важный разговор не ко времени встрял господин.

Утянул Масу в сторону, сказал на своём ломаном японском:

– Мидори-сан уводить. Ты. Поручать. Я здесь.

Ещё чего! Маса и слушать не стал. Буркнул:

– Как это я её уведу? Я не Тамба, по небу летать не умею.

Для наглядности помахал руками, как крыльями, но господин, конечно, не понял. Разве ему, безъязыкому, что-нибудь втолкуешь?

«Чёрные куртки» сгрудились у тела Тансина, шумели, о чем-то спорили. Многие из них убиты, в том числе и командир, но осталось ещё больше. Тридцать человек? Сорок?

С устным счётом у Масы всегда было хорошо, и он принялся считать.

У господина в маленьком револьвере семь пуль. Он, Маса, может убить троих. Если повезёт – четверых. Мидори-сан – ниндзя, она, наверное, уложит десятерых.

Сколько это получается?

Досчитать помешала Мидори-сан.

– Ждите здесь, – сказала она. – Отец за вами вернётся.

– Разве вы, госпожа, уходите?

Не ответила – повернулась к господину.

Он тоже что-то спросил напряжённым, срывающимся голосом.

Она и ему не ответила. Во всяком случае, словами.

Погладила его по щеке, потом по шее. Нашла время для нежностей! Все-таки баба есть баба, даже если ниндзя.

Рука Мидори-сан скользнула господину на затылок, белые пальцы вдруг плотно сжались – круглые гайдзинские глаза от изумления сделались ещё круглей. Господин осел на землю, привалился спиной к стволу.

Убила! Проклятая ведьма его убила!

Зарычав, Маса нанёс предательнице смертельный удар кубиори, который должен был разорвать её подлое горло, но сильная рука перехватила его запястье.

– Он жив, – быстро сказала женщина-синоби. – Просто не может двигаться.

– Зачем?! – просипел Маса, морщась от боли. Ну и хватка!

– Он не позволил бы мне сделать то, что нужно.

– А что нужно?

Она выпустила его, поняв, что будет выслушана.

– Войти в дом. Спуститься в подвал. Там в тайнике бочонок чёрного пороха. Заряд рассчитан так, чтобы дом сложился внутрь, раздавив всех, кто в нем находится.

Маса на миг задумался.

– Но как вы попадёте в дом?

– Через час силы к нему вернутся, – сказала Мидори-сан вместо ответа. – Будь с ним.

Потом наклонилась к господину, прошептала ему что-то по-гайдзински.

И всё – вышла на поляну, лёгкой походкой направилась к дому.

Её заметили не сразу, а когда увидели фигуру в чёрном, облегающем наряде ниндзя, всполошились.

Мидори-сан подняла пустые руки, крикнула:

– Господин Цурумаки меня знает! Я – дочь Тамбы! Я покажу вам его тайник!

«Чёрные куртки» столпились вокруг неё, стали обыскивать. Потом вся толпа двинулась к крыльцу, скрылась в доме. Снаружи не осталось ни души.

Тут каких-нибудь тридцать шагов, вдруг дошло до Масы. Если будет взрыв, засыплет обломками. Нужно оттащить господина подальше.

Обхватил неподвижное тело, поволок по земле.

Но унёс недалеко, всего на несколько шагов. Потом земля дрогнула, заложило уши.

Маса обернулся.

Дом Момоти Тамбы обрушился аккуратно, будто встал на колени: сначала подломились стены, потом, колыхнувшись, грохнулась крыша, раскололась пополам, во все стороны полетела пыль. Сделалось совсем светло, лицо обдало волной горячего воздуха.

Вассал наклонился, чтобы прикрыть телом господина, и увидел, как из широко раскрытых голубых глаз текут слезы.

* * *

Женщина обманула. Господин не пришёл в себя ни через час, ни через два.

Маса несколько раз ходил смотреть на груду обломков. Раскопал руку в чёрном рукаве, ногу в чёрной штанине, ещё стриженную голову без нижней челюсти. Живых не обнаружил ни одного.

Несколько раз возвращался, теребил господина, чтоб очнулся. Тот не то чтобы был без сознания, но лежал неподвижно, смотрел в небо. Сначала по лицу всё текли слезы, потом перестали.

А незадолго до рассвета появился Тамба – просто пришёл через лес, со стороны расщелины, как ни в чем не бывало.

Сказал, что был на той стороне, убил часовых. Их оказалось всего шестеро.

– А почему вы не прилетели по небу, сэнсэй? – спросил Маса.

– Я не птица, чтобы летать по небу. С обрыва я спустился на матерчатых крыльях, этому можно научиться, – объяснил хитрый старик, но Маса ему, конечно, не поверил.

– Что здесь случилось? – спросил сэнсэй, глядя на лежащего господина и на руины дома. – Где моя дочь?

Маса рассказал ему, что случилось и где его дочь.

Дзёнин насупил седые брови, но, конечно, плакать не стал – он же ниндзя.

Долго молчал, потом обронил:

– Я сам достану её.

Тоже помолчав – столько, сколько предписывала деликатность по отношению к родительским чувствам, – Маса выразил беспокойство по поводу странного состояния господина. Осторожно поинтересовался, не могла ли Мидори-сан перестараться и не останется ли теперь господин парализованным навсегда.

– Он может двигаться, – ответил Тамба, ещё раз посмотрев на лежащего. – Просто не хочет. Пускай побудет так. Не трогай его. Я пойду разгребать обломки. А ты наруби дров и сложи погребальный костёр. Большой.

Так и смотрел бы

До самого рассвета

На пламя костра.

Ничего не ответил

Фандорин лежал на земле и смотрел на небо. Сначала оно было почти чёрное, подсвеченное луной. Потом подсветка исчезла, и небо сделалось совсем чёрным, но, кажется, ненадолго. Его цвет всё время менялся: стал сероватым, подёрнулся краснотой, заголубел.

Пока в ушах звучали последние слова Мидори («Farewell, my love. Remember me without sadness»[50]), a эхо у них было долгое, из глаз оледеневшего Эраста Петровича без остановки текли слезы. Однако постепенно эхо угасло, и слезы иссякли. Титулярный советник просто лежал на спине и ни о чем не думал – наблюдал, как ведёт себя небо.

Когда по нему, тесня голубизну, поползли серые тучи, над лежащим склонилось лицо Тамбы. Старый дзёнин, возможно, появлялся и раньше, но полной уверенности в этом у Фандорина не было. Во всяком случае, до сего момента Тамба не пытался заслонить собой небо.

– Хватит, – сказал он. – Теперь вставай.

Эраст Петрович встал. Почему нет?

– Пойдём.

Пошёл.

Он ни о чем не спрашивал старика – ему было всё равно, но Тамба заговорил сам. Сказал, что отправил Масу в Токио. Тот очень не хотел покидать господина, но необходимо вызвать племянника, студента медицинского факультета. Дэн – единственный, кто остался, если не считать двоих, что учатся за границей. Те тоже приедут, хоть, конечно, не так скоро. Клан Момоги понёс тяжкие потери, его придётся восстанавливать. А перед тем ещё нужно поквитаться с Доном Цурумаки.

Титулярный советник слушал равнодушно, ему всё это было неинтересно.

На поляне, поблизости от разрушенного дома, был сложен огромный штабель дров, рядом ещё один, поменьше. На первом тесно, в три ряда, лежали тела, замотанные чёрными тряпками. На втором лежало что-то белое, узкое.

Впрочем, Фандорин особенно не присматривался. Когда стоишь, задирать голову к небу неудобно, и он теперь всё больше разглядывал траву под ногами.

– Твой слуга несколько часов рубил и складывал дрова, – сказал Тамба. – А мёртвых мы носили вместе. Здесь все. Большинство без головы, но это неважно.

Он подошёл к первому штабелю. Низко поклонился и долго-долго не разгибался. Потом зажёг факел, поднёс к дровам, и те сразу же вспыхнули – наверное, были спрыснуты какой-нибудь горючей жидкостью.

На огонь смотреть было лучше, чем на траву. Он всё время менял цвет, как небо, и двигался, но при этом оставался на месте. Фандорин смотрел на пламя до тех пор, пока трупы не начали шевелиться. Один из мертвецов скорчился так, будто ему вздумалось сесть. Это было неприятно. Да ещё запахло палёным.

Титулярный советник сначала отвернулся, затем отошёл в сторону.

Костёр шипел и трещал, но Эраст Петрович стоял к нему спиной и не оборачивался.

Какое-то время спустя подошёл Тамба.

– Не молчи, – попросил он. – Скажи что-нибудь. Иначе ки не найдёт выхода, и у тебя образуется комок в сердце. Так можно умереть.

Что такое ки, Фандорин не знал, умереть не боялся, но просьбу старика удовлетворил – почему нет? Сказал:

– Жарко. Когда ветер в эту сторону, жарко.

Дзёнин довольно кивнул.

– Хорошо. Теперь твоё сердце не лопнет. Но оно покрылось коркой льда, а это тоже опасно. Я знаю очень хороший способ растопить лёд, сковавший сердце. Это месть. У нас с тобой один враг. Ты знаешь, кто.

«Дон Цурумаки», мысленно произнёс титулярный советник, прислушался к себе – ничто в нем не шевельнулось.

– Это ничего не изменит, – произнёс он вслух.

Тамба снова кивнул.

Помолчали.

– Знаешь, я нашёл её, – тихо заговорил старик минуту, а может, час спустя. – Пришлось разгребать бревна и доски, но я нашёл её. Она там, смотри.

И показал на второй костёр.

Только теперь Эраст Петрович понял, что там лежит, прикрытое белой материей. Фандорина начала бить дрожь. Унять её было невозможно, с каждой секундой она становилась всё сильней.

– Она моя дочь. Я решил похоронить её отдельно. Пойдём, простишься.

Но титулярный советник не тронулся с места – лишь отчаянно замотал головой.

– Не бойся. Её тело разорвано, но я прикрыл его. А лицо наполовину уцелело. Только не подходи близко.

Не дожидаясь, Тамба пошёл к костру первым. Откинул край покрывала, и Фандорин увидел профиль Мидори. Белый, тонкий, спокойный – и такой же прекрасный, как при жизни.

Эраст Петрович бросился к ней, но дзёнин преградил ему путь:

– Ближе нельзя!

Как это нельзя? Почему нельзя?! Отшвырнул Тамбу, как щепку, однако тот перехватил титулярного советника поперёк талии.

– Не нужно! Она бы этого не хотела!

Чёртов старик был цепок, и дальше не удалось продвинуться ни на шаг. Эраст Петрович приподнялся на цыпочки, чтобы увидеть не только профиль.

И увидел.

Вторая половина её лица была чёрной и обугленной, похожей на страшную африканскую маску.

В ужасе Фандорин попятился, а Тамба сердито крикнул:

– Что шарахаешься? У мёртвых ниндзя не бывает лица, а у неё половина осталась. Это потому, что Мидори наполовину перестала быть ниндзя – из-за тебя! – Его голос дрогнул. Дзёнин зажёг факел. – Ничего. Огонь всё очищает. Смотри. Её тело будет сгибаться и разгибаться в языках очистительного пламени, а потом рассыплется в пепел.

Но смотреть, как будет корчиться её бедное тело, Эраст Петрович не стал. Он шагнул в сторону леса, хватая ртом воздух.

Что-то случилось с лёгкими. Воздух не наполнял грудь. Мелкие, судорожные вдохи были мучительны.

Зачем, зачем он не послушал Тамбу! Зачем подошёл к костру! Она хотела расстаться красиво, по науке, чтобы в памяти у любимого остались её нежное лицо, её прощальные слова. А теперь – он твёрдо знал это – всё заслонит черно-белая маска: наполовину неописуемо прекрасная, наполовину – само воплощение ужаса и смерти.

Что же все-таки случилось с лёгкими? Дыхание стало коротким, дёрганым. И дело было не в том, что он не мог вдохнуть – наоборот, он не мог выдохнуть. Отравленный воздух этого проклятого утра засел у него в груди и ни за что не желал выходить.

– У тебя кожа голубого цвета, – сказал подошедший Тамба.

Лицо у старика было спокойное, даже какое-то сонное.

– Не могу дышать, – отрывисто объяснил Фандорин.

Дзёнин посмотрел ему в глаза, покачал головой:

– И не сможешь. Нужно выпустить злую силу. Иначе она тебя задушит. Нужно расколоть лёд, стиснувший твоё сердце.

Он снова про Дона, понял Эраст Петрович.

– Хорошо. Я пойду с тобой. Вряд ли это согреет мне сердце, но, может быть, я снова смогу дышать.

За спиной титулярного советника неистовствовало пламя, но он не оборачивался.

– У меня больше нет слабостей, – сказал дзёнин. – Теперь я стану настоящим Тамбой. Ты тоже станешь сильнее. Ты молодой. На свете очень много хороших женщин, гораздо больше, чем хороших мужчин. Женщины будут любить тебя, а ты будешь любить их.

Эраст Петрович объяснил ему:

– I mustn't love anybody. My love brings disaster. I cannot love. I cannot love [51].

Тамба ничего не ответил.

Хуже нет, когда

Ничего не ответит

Тот, кто всё знает.

Почтальон

В Йокогаму отправились ночью. Фандорин на трициклете, Тамба бегом. Велосипедист крутил педали ровно и сильно, но скоро отстал – ниндзя двигался быстрей, и ему не нужно было останавливаться, чтоб подтянуть цепь или преодолеть каменистый участок. Собственно, путешествовать вместе и не уговаривались, лишь условились о месте встречи: в Блаффе, на холме, с которого просматривается дом Цурумаки.

Эраст Петрович весь отдался ритму езды, думал только о том, чтобы правильно дышать. С дыханием по-прежнему было плохо, в остальном же титулярный советник чувствовал себя гораздо лучше, чем днём. Помогало движение. Он словно превратился из человека в передаточно-цепной шарикоподшипниковый механизм. В душе воцарился не то чтобы покой, а некая спасительная пустота, без мыслей, без чувств. Его бы воля – так и ехал бы по спящей долине до самого конца жизни, не ведая усталости.

Усталости действительно не было. Перед тем как тронуться в дорогу, Тамба заставил Фандорина проглотить кикацу-мару, старинную пищу ниндзя, которой они запасались, отправляясь в длинный путь. Это был маленький, почти безвкусный шарик, слепленный из порошка: растёртая морковь, гречневая мука, батат и какие-то хитрые корешки. Смесь полагалось выдерживать три года, до полного испарения влаги. По словам Тамбы, взрослому мужчине хватало двух-трех таких шариков, чтоб целый день не чувствовать голода и утомления. А вместо бутыли с водой Эраст Петрович получил запас суйкацу-мару – три крошечных катышка из сахара, солода и мякоти маринованной сливы.

Был и ещё один подарок, который, очевидно, должен был распалить в безучастном Фандорине жажду мести: парадная фотокарточка Мидори. Похоже, снимок был сделан во времена, когда она служила в публичном доме. С неумело раскрашенного портрета на титулярного советника смотрела фарфоровая кукла в кимоно, с высокой причёской. Он долго вглядывался в это изображение, но Мидори не узнал. Исчезла куда-то и красота. Эрасту Петровичу отвлечённо подумалось, что настоящую красоту невозможно запечатлеть при помощи фотографического объектива; она слишком жива и неправильна, слишком переменчива. А может быть, всё дело в том, что настоящую красоту воспринимаешь не глазами, а как-то иначе.

Путь от Йокогамы до гор занял два дня. Обратно же Эраст Петрович докатил за пять часов. Не сделал ни единой передышки, но нисколько не устал – должно быть, из-за волшебных мару.

Чтобы попасть в Блафф, следовало ехать прямо, в сторону ипподрома, но вместо этого Фандорин направил свою машину влево, к реке, за которой теснились окутанные утренним туманом крыши торговых кварталов.

Пронёсся через мост Нисинобаси, за которым потянулись прямые улицы Сеттльмента, и вместо холма, на котором титулярного советника несомненно уже заждался Тамба, оказался на набережной, перед домом с трехцветным российским флагом.

Свой маршрут Эраст Петрович изменил не по рассеянности, вызванной перенесённым потрясением. Рассеянности не было вовсе. Наоборот, вследствие замороженности чувств и многочасовой механичности движений мозг титулярного советника заработал прямолинейно и точно, как арифмометр. Закрутились какие-то колёсики, защёлкали рычажки, и выскочило решение. В обычном своём состоянии Фандорин, возможно, перемудрил бы, понастроил турусов на колёсах, а ныне, при абсолютном неучастии эмоций, план получился на удивление простой и ясный.

В консульство, верней, к себе на квартиру, Эраст Петрович заехал по делу, имевшему прямое касательство к арифметическому плану.

Мимо спальни прошёл отвернувшись (так подсказал инстинкт самосохранения), зажёг свет в кабинете, принялся рыться в книгах. Методично брал в руки томик, перелистывал, бросал на пол, тянулся к следующему.

При этом бормотал под нос непонятное:

– Эдгар Поэ? Нерваль? Шопенгауэр?

Так был увлечён этим таинственным занятием, что не услышал тихих шагов за спиной. Вдруг резкий, нервный крик:

– Don't move or I shoot! [52]

На пороге кабинета стоял консул Доронин – в японском халате, с револьвером в руке.

– Это я, Фандорин, – спокойно сказал титулярный советник, оглянувшись не более, чем на секунду, и снова зашелестел страницами. – Здравствуйте, Всеволод Витальевич.

– Вы?! – ахнул консул, не опуская оружия (надо полагать, от неожиданности). – А я увидел свет в ваших окнах, дверь нараспашку. Подумал – воры, или того хуже… Господи, вы живы! Где вы пропадали? Вас не было целую неделю! Я уж… А где ваш японец?

– В Токио, – коротко ответил Фандорин, отшвыривая сочинение Прудона и берясь за роман Дизраэли.

– А… а госпожа О-Юми?

Титулярный советник замер с книгой в руках – так поразил его этот простой вопрос.

В самом деле, где она теперь? Ведь не может быть, чтобы её совсем нигде не было! Переместилась в иную плоть, согласно буддийскому вероучению? Попала в рай, где уготовано место для всего истинно прекрасного? Угодила в ад, где надлежит пребывать грешницам?

– …Не знаю, – промолвил он растерянно, после длинной паузы.

Сказано было таким тоном, что Всеволод Витальевич не стал дальше расспрашивать помощника о возлюбленной. Если б Эраст Петрович был в нормальном состоянии, он заметил бы, что консул и сам выглядит довольно странно: всегдашних очков нет, глаза возбуждённо блестят, волосы растрёпаны.

– Что ваша горная экспедиция? Разыскали логово Тамбы? – спросил Доронин, но как-то без особенного интереса.

– Да.

Ещё одна книга полетела в кучу.

– И что же?

Вопрос остался без ответа, и снова консул не стал упорствовать. Он наконец опустил оружие.

– Что вы ищете?

– Да вот, засунул одну штуку и не вспомню к-куда, – с досадой произнёс Фандорин. – Может быть, в Булвер-Литтоне?

– Знаете, какой тут без вас вышел фокус? – Консул коротко хохотнул. – Скотина Бухарцев втихомолку написал на вас донос, причём не куда-нибудь, а в Третье отделение. Позавчера приходит шифротелеграмма, за подписью самого шефа жандармов генерал-адъютанта Мизинова: «Пусть Фандорин делает то, что считает нужным». Бухарцев совершенно уничтожен. Теперь для посланника главная персона – вы. Барон вас с перепугу даже к ордену представил.

Но отрадное сообщение нисколько не заинтересовало титулярного советника, начинавшего проявлять всё больше признаков нетерпения.

Диковинный получался разговор – собеседники почти не слушали друг друга; каждый думал о своём.

– Это просто счастье, что вы вернулись! – воскликнул Всеволод Витальевич. – И как раз сегодня! Вот уж воистину знак судьбы!

Только тут Эраст Петрович оторвался от поисков, посмотрел на консула чуть внимательней и понял, что тот явно не в себе.

– Что с вами с-случилось? У вас румянец.

– Румянец? В самом деле? – Доронин смущённо схватился за щеку. – Ах, Фандорин, произошло чудо. Истинное чудо. Моя Обаяси ждёт ребёнка! Сегодня доктор сказал – сомнений нет! Я давно уже смирился, что мне никогда не стать отцом, и вдруг…

– Поздравляю. – Эраст Петрович подумал, что бы сказать ещё, но не придумал и торжественно пожал консулу руку. – А почему моё возвращение – з-знак судьбы?

– Да потому что я подаю в отставку! Уж и прошение написал. Мой ребёнок не может быть незаконнорождённым. Я женюсь. Но в Россию возвращаться не стану. На японку там будут смотреть косо. Пусть лучше здесь косо смотрят на меня. Запишусь в японские подданные, возьму фамилию жены, сделаюсь господином Обаяси. Не хватало ещё, чтоб мой ребёнок звался «Грязный человек»! Однако прошение прошением, а дела-то сдавать было некому. Вы пропали, Сирота уволился. Я уж приготовился к длительному ожиданию – когда ещё смену пришлют. А тут вы! Такой уж счастливый день! Вы живы – значит, есть, кому сдать дела.

Счастье тугоухо, и Всеволоду Витальевичу не пришло в голову, что последняя фраза прозвучала довольно обидно для его помощника, но Фандорин, впрочем, и не обиделся – несчастье тоже не отличается хорошим слухом.

– Вспомнил, Эпикур! – вскричал вице-консул, хватая с полки книгу с золотым обрезом. – Есть! Вот она!

– Что есть? – спросил будущий отец. Но титулярный советник лишь пробормотал: «После-после, сейчас некогда» – и прогрохотал к выходу.

* * *

К условленному месту встречи он не попал. На мосту Ятобаси, за которым начинался собственно Блафф, велосипедиста окликнул очень молодой, по-европейски одетый японец.

Почтительно приподняв соломенную шляпу, он сказал:

– Мистер Фандорин, не угодно ли выпить чаю? – И показал на вывеску «English & Japanese Tea Parlour» [53].

Пить чай в намерения Эраста Петровича не входило, но обращение по имени произвело на вице-консула должное впечатление.

Осмотрев невысокую, но стройную фигуру японца и особенно отметив его спокойный, чрезвычайно серьёзный взгляд, какой нечасто бывает у юношей, Фандорин спросил:

– Вы – Дэн? Студент-медик?

– К вашим услугам.

«Чайная гостиная» оказалась заведением смешанного типа, каких в Йокогаме было немало: в одной части столы и стулья, в другой – циновки и подушки.

В английской половине в этот ранний час было почти пусто, лишь за одним из столов сидели пастор с женой и пятью дочерьми, кушали чай с молоком.

Провожатый провёл титулярного советника дальше, развинул бумажную перегородку, и Эраст Петрович увидел, что на японской половине посетителей ещё меньше – собственно, всего один: сухонький старичок в линялом кимоно.

– Почему здесь? Почему не на холме? – спросил Эраст Петрович, садясь. – Там «чёрные куртки», да?

Глаза дзёнина испытующе задержались на каменном лице титулярного советника:

– Да. Откуда ты знаешь?

– Не получив донесения, Дон понял, что его второй отряд тоже уничтожен. Ждёт возмездия, сел в осаду. А про холм, откуда п-просматривается весь дом, ему подсказал Сирота. Скажи лучше, как ты догадался, что я поеду в Блафф с этой стороны?

– Никак. На дороге, которая ведёт от ипподрома, ждёт твой слуга. Он тоже привёл бы тебя сюда.

– Значит, в дом не п-попасть?

– Я долго сидел на дереве, смотрел в гайдзинскую увеличительную трубку. Совсем плохо. Цурумаки не выходит наружу. Вдоль всей ограды часовые. Месть придётся отложить. Возможно, на недели, на месяцы, даже на годы. Ничего, месть – это блюдо, которое не протухнет. – Тамба не спеша раскурил свою маленькую трубочку. – Я расскажу тебе, как отомстил обидчику мой прадед, Тамба Восьмой. Один заказчик, могущественный даймё, решил не платить за выполненную работу и убил синоби, явившегося к нему за деньгами. Это были очень большие деньги, а даймё был жадный. Он решил, что никогда больше не покинет пределов замка. Не выходил из своих покоев, и к нему тоже никого не пускали. Тогда Тамба Восьмой велел своему сыну, девятилетнему мальчику, устроиться в замок на кухню. Мальчик был старателен и постепенно продвигался по службе. Сначала он подметал двор. Потом – задник комнаты. Потом стал поварёнком для прислуги. Учеником княжеского повара. Долго учился растирать пасту из мочевого пузыря акулы – это требует особого мастерства. Наконец, к девятнадцати годам, он достиг такого совершенства, что ему дозволили приготовить трудное кушанье для князя. Это был последний день в жизни даймё. На расплату ушло десять лет.

Выслушав колоритную историю, Фандорин подумал: десять лет жить со стиснутыми лёгкими? Ну уж нет.

Возникла, правда, и другая мысль: а что если и месть не поможет?

Вопрос был оставлен без ответа. Вместо него Эраст Петрович задал другой, вслух:

– Видел ли ты в свою увеличительную трубку Сироту?

– Да, много раз. И во дворе, и в окне дома.

– А белую женщину? Высокую, с жёлтыми волосами, заплетёнными в длинную косу?

– В доме нет женщин. Там одни мужчины. – Дзёнин смотрел на собеседника с всё большим вниманием.

– Так я и думал. Готовясь к обороне, Сирота переправил свою невесту в какое-нибудь б-безопасное место… – Эраст Петрович удовлетворённо кивнул. – Нам не нужно ждать десять лет. Мочевой пузырь акулы тоже не понадобится.

– А что нам понадобится? – тихо-тихо, словно боясь спугнуть добычу, спросил Тамба.

Его племянник весь подался вперёд, не сводя глаз с гайдзина. Тот отвернулся и через открытое окно смотрел на улицу. Кажется, его чем-то заинтересовал висевший на столбе синий ящик с двумя перекрещёнными почтовыми рожками.

Ответ состоял из одного слова:

– Почтальон.

Дядя и племянник переглянулись.

– Который носит письма? – уточнил дзёнин.

– К-который носит письма.

Полная сумка

Любви, радости, горя

У почтальона.

Настоящий акунин

Срочная городская почта, одно из удобнейших достижений девятнадцатого столетия, в Сеттльменте появилась недавно, и оттого жители прибегали к её услугам чаще, чем того требовала истинная необходимость. Почтальоны доставляли не только официальные письма, скажем, адресованные из торговой фирмы на Мэйн-стрит в таможенную контору на Банде, но и приглашения на файф-о-клок, рекламные листки, интимные послания, даже записки от жены мужу с сообщением, что пора идти обедать.

Не прошло и получаса после того, как Фандорин бросил конверт с пятицентовой маркой «молния» в щель под перекрещёнными рожками, а уже подъехал на пони молодец в щегольском синем мундире, проверил содержимое ящика и зацокал вверх по булыжной мостовой – доставлять корреспонденцию адресату: Блафф, №130.

– Что в конверте? – в четвёртый раз спросил Тамба.

Первые три попытки результата не дали. Лихорадочное оживление, с которым Фандорин надписывал конверт, сменилось апатией. Обращённых к нему вопросов гайдзин не слышал – сидел, безучастно глядя на улицу, время от времени начинал хватать ртом воздух и потирать грудь, словно жилет был ему слишком тесен.

Но старый Тамба был терпелив. Помолчит-помолчит – и снова спросит. Потом ещё.

Наконец, дождался ответа.

– А? – встрепенулся Эраст Петрович. – В конверте? Стихотворение. Как только Сирота его прочтёт, сразу сорвётся. И проедет вот по этой улице, через м-мост. Один.

Про стихотворение Тамба не понял, но расспрашивать не стал – не имело значения.

– Один? Очень хорошо. Мы его схватим, это будет нетрудно.

Наклонился к Дэну, быстро заговорил по-японски. Племянник кивал, повторяя:

– Хай, хай, хай…

– Не нужно его хватать, – вмешался в деловой разговор Фандорин. – Достаточно, если вы просто приведёте его сюда. Сможете?

* * *

Сирота появился очень скоро – Тамба едва успел подготовиться.

Раздался частый стук копыт, и из-за поворота вылетел всадник в шляпе-панаме и светло-песочном костюме. Бывшего письмоводителя было не узнать – так элегантно, даже франтовато он выглядел. Под плосковатым носом чернела щёточка прорастающих усов, на лице вместо стальных очочков сверкало новёхонькое золотое пенсне.

Судя по раскрасневшейся физиономии туземного джентльмена, по бешеному аллюру лошади, Сирота ужасно торопился, но перед мостом ему пришлось натянуть поводья – наперерез верховому бросился сгорбленный нищий в запылённом кимоно.

Ухватился за уздечку, заклянчил противным, фальшиво жалостным дискантом.

Сдерживая разгорячённого коня, Сирота обругал попрошайку, дёрнул поводья – но бродяга вцепился в них насмерть.

Эраст Петрович наблюдал эту маленькое происшествие из окна чайной, стараясь держаться в тени. Двое-трое прохожих, в первый миг привлечённые криками, уже потеряли интерес к столь малоинтересной сцене и отправились своей дорогой.

С полминуты всадник тщетно пытался высвободиться. Потом, наконец, сообразил, что есть способ побыстрее. Бормоча проклятья, порылся в кармане, выудил монетку и бросил старику.

И точно – нищий немедленно выпустил уздечку. В порыве благодарности схватил благодетеля за руку и прижался к ней губами (должно быть, видел, как это проделывают какие-нибудь гайдзины). Потом отскочил назад, низко поклонился и засеменил прочь.

Удивительное дело: кажется, Сирота забыл о том, что торопится. Он помотал головой, затем потёр висок, словно пытался что-то вспомнить. И вдруг, пьяно покачнувшись, завалился вбок.

Он непременно упал бы и, скорее всего, жестоко расшибся о булыжники, если бы, по счастью, мимо не проходил молодой туземец очень приличного вида. Юноша успел подхватить сомлевшего всадника на руки, а из чайной на помощь уже бежали хозяин и пастор, покинувший своё многочисленное семейство.

– Пьян? – крикнул хозяин.

– Мёртв? – крикнул пастор.

Молодой человек, пощупав Сироте пульс, сказал:

– В обмороке. Я врач… То есть, скоро буду врачом. – И обернулся к хозяину. – Если бы вы позволили внести этого господина в ваше заведение, я мог бы оказать ему помощь.

Втроём они втащили бесчувственнное тело в чайную и, поскольку в английской половине положить больного было некуда, перенесли его в японскую половину, на татами – как раз туда, где допивал свой чай Эраст Петрович.

Несколько минут ушло на то, чтобы избавиться от хозяина и особенно от пастора, который очень хотел утешить страдальца в его последние минуты. Студент-медик объяснил, что это обыкновенный обморок, никакой опасности нет, пострадавшему нужно просто немного полежать.

Вскоре вернулся Тамба. В этом благообразном, чистеньком старичке невозможно было узнать отвратительного попрошайку с моста. Дзёнин подождал, пока посторонние уйдут. Затем наклонился над Сиротой, сжал ему пальцами виски и отсел в сторону.

Ренегат немедленно очнулся.

Похлопал ресницами, озадаченно рассматривая потолок. Приподнял голову – и встретился взглядом с холодными голубыми глазами титулярного советника.

Рывком приподнялся, заметил рядом двоих японцев. На юного Дэна едва глянул, зато на тихого старичка уставился так, будто ужаснее зрелища видеть ему в своей жизни не доводилось.

Сирота страшно побледнел, на лбу выступили капельки пота.

– Это Тамба? – почему-то спросил он у Фандорина. – Да, я узнал по описанию… Этого я и боялся! Что Соню похитили они. Как можете вы, цивилизованный человек, быть заодно с этими оборотнями?

Но снова поглядев в неподвижное лицо былого сослуживца, сник и пробормотал:

– Да-да, конечно… У вас не было выбора… Я понимаю. Но я знаю, вы благородный человек. Вы не позволите, чтобы синоби причинили ей зло! Эраст Петрович, господин Фандорин, вы ведь тоже любите, вы меня поймёте!

– Не пойму, – равнодушно ответил вице-консул. – Женщины, которую я любил, больше нет. Вашими стараниями. Тамба сказал, что это вы разработали операцию. Что ж, Дону повезло с п-помощником.

Сирота смотрел на Эраста Петровича со страхом, напуганный не столько смыслом слов, сколько безжизненностью тона, которым они были произнесены.

Он страстно прошептал:

– Я… я сделаю всё, что они хотят, только отпустите её! Она ничего не знает, она в моих делах ничего не понимает. Её нельзя держать заложницей! Она – ангел!

– Мне и в голову не приходило брать Софью Диогеновну в з-заложницы, – тем же вялым, придушенным голосом ответил Фандорин. – Что за гадости вы говорите.

– Неправда! Я получил от неё записку. Это Сонин почерк! – И Сирота прочитал, вынув из надорванного конверта маленький розовый листок: «Беда пришла, нет уж мочи сердцу, явись скорей, спаси меня! А коль не явишься, то знай, что погибаю чрез тебя». Тамба догадался, где я спрятал Соню, и похитил её!

На жениха «капитанской дочки» было жалко смотреть: губы трясутся, пенсне болтается на шнурке, пальцы умоляюще сцеплены.

Но Эраста Петровича эта беззаветная любовь не растрогала. Потерев грудь (проклятые лёгкие!), вице-консул сказал лишь:

– Это не записка. Это стихи.

– Стихи?! – поразился Сирота. – Ну что вы! Я знаю, что такое русские стихи. Здесь нет рифмы. «Меня – тебя» – это не рифма. Рифмы может не быть в белом стихотворении, но там есть ритм. Например, у Пушкина: «Вновь я посетил тот уголок земли, где я провёл изгнанником два года незаметных». А тут ритма нет.

– И всё же это стихи.

– Ах, может быть, это стихотворение в прозе! – осенило Сироту. – Как у Тургенева! «Чудилось мне, что я нахожусь где-то в России, в глуши, в простом деревенском доме».

– Может быть, – не стал спорить Эраст Петрович. – Так или иначе, Софье Диогеновне ничто не угрожает. Я п-понятия не имею, куда вы её спрятали.

– Так вы… Вы просто хотели меня выманить! – Сирота залился краской. – Что ж, вам это удалось. Но я ничего вам не скажу! Даже если ваши синоби станут меня пытать. – При этих словах он снова побледнел. – Лучше откушу себе язык!

Эраст Петрович слегка поморщился:

– Никто не собирается вас пытать. Сейчас вы встанете и уйдёте. Я встретился с вами, чтобы задать один-единственный вопрос. Причём вы можете на него даже не отвечать.

Перестав что-либо понимать, Сирота пробормотал:

– Вы меня отпустите? Даже если я не отвечу?

– Да.

– Что-то я вас… Ну хорошо-хорошо, спрашивайте.

Глядя ему в глаза Фандорин медленно произнёс:

– Помнится, вы называли меня д-другом. И говорили, что вы навеки мой должник. Потом вы предали меня, хотя я доверился вам. Скажите мне, искренний человек и поклонник Пушкина, неужели служение отечеству оправдывает любую подлость?

Сирота напряжённо хмурился, ожидая продолжения. Но продолжения не было.

– Всё. Вопрос задан. Можете на него не отвечать. И п-прощайте.

Поклонник Пушкина снова сделался красен. Видя, что Фандорин поднимается, воскликнул:

– Постойте, Эраст Петрович!

– Let us go [54], – устало махнул Фандорин Тамбе и его племяннику.

– Я не предавал вас! – быстро заговорил Сирота. – Я поставил Дону условие: вы должны остаться в живых!

– После этого его люди несколько раз пытались меня убить. Погибла женщина, которая была мне дороже всего на свете. Погибла из-за вас. Прощайте, искренний человек.

– Куда вы? – крикнул ему в спину Сирота.

– К вашему покровителю. У меня к нему счёт.

– Но он убьёт вас!

– Как так? – Титулярный советник обернулся. – Ведь он обещал вам оставить меня в живых.

Сирота бросился к нему, схватил за плечо.

– Эраст Петрович, что мне делать? Если я помогу вам, я предам отечество! Если я помогу отечеству, я погублю вас, и тогда я подлец, мне останется только покончить с собой! – Его глаза зажглись огнём, – Да-да, это выход! Если Дон Цурумаки вас убьёт, я покончу с собой!

В окоченевшей душе Фандорина шевельнулось слабое подобие чувства – это была злоба. Раздувая эту чахлую искорку в надежде на то, что она разрастётся в спасительное пламя, титулярный советник процедил:

– Да что это вы, японцы, чуть какая моральная трудность, сразу кончаете с собой! Будто подлость от этого превратится в благородный поступок! Не превратится! И благо отечества здесь ни при чем! Я не желаю зла вашему д-драгоценному отечеству, я желаю зла акунину по имени Дон Цурумаки! Вы что, перед ним тоже в «вечном долгу»?

– Нет, но я считаю, что этот человек способен вывести Японию на путь прогресса и цивилизации. Я помогаю ему, потому что я патриот!

– Что бы вы сделали с тем, кто убил бы Софью Диогеновну? Ишь, как глазами засверкали! Помогите мне отомстить за мою любовь, а потом служите своему отечеству, кто вам мешает! Добивайтесь конституции, укрепляйте армию и флот, давайте укорот иностранным державам. Неужто п-прогресс и цивилизация невозможны без бандита Цурумаки? Грош им тогда цена. И ещё. Вы говорите, вы патриот. А разве может быть патриотом человек, который знает про себя, что он подлец?

– Мне нужно подумать, – прошептал Сирота и, опустив голову, направился к выходу.

Дэн подождал, пока он выйдет, бесшумно двинулся следом, но Тамба остановил племянника.

– Как жаль, что я не понимаю по-русски, – сказал дзёнин. – Не знаю, что вы ему говорили, но я никогда ещё не видел, чтобы за пять минут зона самоудовлетворенности под левой скулой так бесповоротно меняла свой контур и цвет.

– Не спешите радоваться. – Эраст Петрович с тоской ощутил, что пламя гнева так и не разгорелось – искорка съёжилась, угасла, и снова стало трудно дышать. – Он сказал, что должен подумать.

– Сирота уже все решил, просто сам ещё этого не понял. Теперь всё будет очень просто.

* * *

Мастер нинсо, разумеется, не ошибся.

Операция выглядела такой несложной, что Тамба хотел взять с собой одного Дэна, но Эраст Петрович настоял на своём участии. Он знал, что будет «крадущимся» обузой, но боялся, что, если не уничтожит Цурумаки собственными руками, кольцо, стиснувшее грудь, никогда не разомкнётся.

В укромном месте, на высоком берегу моря, переоделись в чёрное, лица закрыли масками.

– Настоящий синоби, – покачал головой Тамба, разглядывая титулярного советника. – Только очень длинный…

Масе было велено остаться и стеречь одежду, а когда фандоринский вассал вздумал бунтовать, Тамба легонько взял его за шею, надавил – и мятежник закрыл глаза, улёгся на землю и сладко засопел.

Прямо к воротам соваться не стали – там неотлучно сторожили часовые. Прошли через сад достопочтенного Булкокса. Свирепых мастифов усмирил юный Дэн: трижды дунул из трубки, и страшилища, подобно Масе, погрузились в мирный сон.

Проходя мимо знакомого дома с тёмными окнами, Эраст Петрович всё смотрел на второй этаж, ждал, не шевельнётся ли что-то в душе. Не шевельнулось.

Перед калиткой, что вела из сада на соседний участок, остановились. Дэн достал какую-то свистульку, затрещал цикадой.

Калитка беззвучно распахнулась, даже пружиной не звякнула. Это Сирота позаботился – заранее смазал.

– Туда, – показал Фандорин в сторону пруда, где темнел силуэт павильона.

Всё должно было закончиться там же, где начиналось. В подробной записке Сирота сообщал, что Цурумаки в доме не ночует – в спальне ложится один из его людей, очень на него похожий, да ещё с приклеенной бородой. Сам же хозяин, не слишком полагаясь на своих часовых, уходит спать в павильон, о чем в доме никто не знает, кроме Сироты и двух телохранителей.

Потому-то Тамба и счёл операцию совсем несложной.

Приближаясь к павильону, в котором было проведено столько счастливых часов, Эраст Петрович снова прислушался к сердцу – застучит чаще или нет? Нет, не застучало.

Дзёнин положил ему руку на плечо, велел жестом лечь на землю. Дальше двинулись только синоби. Они не ползли, не замирали на месте – просто шли, но таким поразительным образом, что Фандорин их почти не видел.

По траве, по дорожкам скользили тени от ночных облаков, и Тамба с племянником умудрялись всё время держаться в тёмных пятнах, ни разу не угодив на освещённый участок.

Когда часовой, дежуривший со стороны пруда, внезапно повернул голову и прислушался, оба застыли в полной неподвижности. Эрасту Петровичу казалось, что телохранитель смотрит прямо на «крадущихся», от которых его отделял какой-нибудь десяток шагов, но часовой зевнул и снова уставился на мерцающую водную гладь.

Раздался еле слышный звук, похожий на короткий выдох. Дозорный мягко повалился на бок, выронив карабин. Это Дэн выстрелил из духовой трубки шипом. Снотворное действует мгновенно. Через четверть часа человек очнётся, и ему покажется, что он задремал секунду назад.

Молодой ниндзя перебежал к самой стене, свернул за угол. Через несколько мгновений высунулся, подал знак: второй телохранитель тоже усыплён.

Можно было подниматься.

Тамба ждал титулярного советника у двери. Но вперёд не пропустил – нырнул первым.

Не долее чем на миг наклонился над спящим, после чего сказал – негромко, но в голос, не шёпотом:

– Входи. Он твой.

Вспыхнул огонёк, зажёгся ночник – тот самый, которым много раз пользовался Эраст Петрович. На футоне, закрыв глаза, лежал Дон Цурумаки.

И постель тоже была та самая…

Тамба покачал головой, глядя на спящего.

– Я сжал ему точку сна, он не проснётся. Хорошая смерть – ни страха, ни боли. Такой акунин заслуживает худшего. – Он протянул Фандорину палочку с заострённым концом. – Кольни его в грудь или в шею. Легонько, чтоб выступила одна капелька крови. Этого хватит. Никто не догадается, что Дона убили. Телохранители будут клясться, что не смыкали глаз. Естественная смерть. Во сне остановилось сердце. Это бывает с чрезмерно полнокровными людьми.

Эраст Петрович смотрел на румяную физиономию своего заклятого врага, охваченный мистическим оцепенением. Это не химерическое deja-vu, сказал он себе. Такое, действительно, один раз уже было. Я стоял над спящим Доном и прислушивался к его ровному дыханию. Но тогда всё было иначе. Он не спал, а притворялся. Это раз. Я был жертвой, а не ловцом. Это два. И потом, тогда у меня отчаянно колотилось сердце, теперь же оно спокойно.

– Я не могу убивать спящего, – сказал Фандорин. – Разбуди его.

Тамба вполголоса пробормотал что-то – вероятно, ругательство. Однако спорить не стал.

– Хорошо. Только осторожней. Он ловок и храбр.

Коснувшись шеи толстяка, дзёнин отскочил в тень.

Цурумаки вздрогнул, открыл глаза, которые расширились при виде чёрной фигуры с занесённой рукой.

Эраст Петрович сдёрнул с лица маску, и глаза Дона стали ещё шире.

Самое глупое, что мог Эраст Петрович сделать в этой ситуации, – вступить с приговорённым в беседу, но как ударить безоружного, да ещё молча, по-палачески?

– Это не сон, – сказал Фандорин. – Прощай, акунин, и будь проклят.

Попрощаться попрощался, но удара все-таки не нанёс.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, но титулярному советнику повезло. Дон Цурумаки, человек с крепкими нервами, рванул из-под подушки револьвер, и тогда Эраст Петрович с облегчением ткнул злодея палочкой в ключицу.

Тот странно всхрапнул, выпустил оружие, несколько раз дёрнулся и затих. Меж полуприкрытых век поблёскивали белки закатившихся глаз.

Фандорин попробовал вдохнуть полной грудью – не вышло!

Как это? Смерть врага не дала облегчения? Может, оттого что произошла чересчур быстро и просто?

Он замахнулся, чтобы нанести ещё удар, но помешал Тамба – схватил за руку.

– Довольно! Останутся следы.

– Я все равно не могу вдохнуть, – пожаловался ему Эраст Петрович.

– Это ничего, это сейчас пройдёт. – Дзёнин хлопнул вице-консула по спине. – Смерть врага – лучшее из лекарств.

Поразительно, но от этих слов Фандорину вдруг стало легче. Внутри будто разжалась какая-то пружина. Он осторожно вдохнул – и воздух легко вошёл в грудь, наполнив её до отказа. Ощущение было таким восхитительным, что у Эраста Петровича закружилась голова.

Значит, всё не зря!

Пока титулярный советник наслаждался новообретенной свободой дыхания, Тамба спрятал револьвер обратно под подушку, уложил мертвеца поестественней, приоткрыл ему рот, побрызгал туда чем-то, и на губах выступили пузырьки пены. Потом приспустил ворот ночной рубашки, вытер одну-единственную капельку крови.

– Всё, уходим! Не будем подводить нашего друга Сироту. Ну, что же ты?

Вместе с дыханием к Фандорину вернулась и ясность мысли. Он смотрел на Тамбу, и, кажется, впервые видел его по-настоящему – всего как есть, насквозь.

– Нашего друга! – медленно повторил Эраст Петрович. – Ну конечно, тут всё дело в Сироте. Вот зачем я тебе понадобился. Отомстить Дону ты мог и без меня. Но тебе этого мало, ты хочешь восстановить союз с могущественной организацией, которую создал Цурумаки. Ты вычислил, что, если Дона не станет, организацию возглавит Сирота, его правая рука. Особенно, если ты ему в этом поможешь. Но ты не знал, как к Сироте подступиться. И тогда решил использовать меня. Верно?

Дзёнин молчал. В прорези маски жарким, неистовым огнём горели глаза. А неудержимый поток освобождённой мыслительной энергии нёс Фандорина дальше:

– Я не мог дышать! Теперь я припоминаю, как это началось! Там, у погребального костра, вроде бы удерживая меня, ты крепко сжал мою грудь! Я думал, что не могу вдохнуть от потрясения, а это были твои фокусы! С наполовину парализованными лёгкими, с онемевшей душой и оцепеневшим рассудком я был как воск в твоих руках. И отпустило меня сейчас вовсе не из-за смерти врага – это ты хлопнул меня по спине! Но теперь я своё дело сделал, свою полезность исчерпал. Ты меня убьёшь. Дон был злодей, но в его жилах текла живая, горячая кровь. Настоящий акунин не он, а ты – с холодным сердцем, не ведающий любви и благородства! Ты и свою дочь нисколько не любил. Бедная Мидори! На похоронах ты думал лишь об одном – как бы повыгодней использовать её смерть!

Видимо, ясность рассудка все же не вполне вернулась к Эрасту Петровичу. Иначе он не стал бы выкрикивать обвинения вслух, не подал бы виду, что разгадал игру старого синоби.

Исправить смертельную ошибку можно было только одним способом. Титулярный советник сделал выпад, целя отравленной палочкой в грудь интригану, но Тамба был готов к нападению. Увернулся, несильно стукнул Фандорина по запястью, и рука повисла плетью. Дзёнин тут же подобрал деревянное оружие.

Не в том состоянии души был сейчас Эраст Петрович, чтобы цепляться за жизнь. Придерживая онемевшую руку, он повернулся к Тамбе грудью и ждал удара.

– Ты прав в своих выводах лишь наполовину, – сказал дзёнин, пряча палочку. – Да, я – настоящий акунин. Но я не убью тебя. Пойдём отсюда. С минуты на минуту очнутся часовые. Тут не место и не время для объяснений. К тому же они будут долгими. Пойдём! Я расскажу тебе об Алмазной Колеснице и о настоящем акунине.

У акунина

Хриплый смех, нож в зубах,

Шальные глаза.

Так сказал Тамба

Тамба сказал:

– Скоро взойдёт солнце. Мы поднимемся на скалу, будем смотреть на восход и разговаривать.

Они вернулись к месту, где ждал мрачный, обиженный Маса. Переоделись.

Эраст Петрович уже понял, почему старый ниндзя не убил его в павильоне. Это нарушило бы версию о естественной смерти Дона и помешало бы Сироте занять место покойного.

Сделать тут можно было только одно: попытаться спасти Масу.

Отозвав слугу в сторону, титулярный советник вручил ему записку и велел со всех ног бежать в консульство к Доронину.

Тамба наблюдал за этой сценой бесстрастно – видно, был уверен, что Маса никуда от него не денется.

Скорее всего так. Но в записке было сказано: «Немедленно переправьте моего слугу в посольство, его жизнь в опасности». Доронин человек умный и надёжный – исполнит. А соваться в иностранное посольство, чтобы убить свидетеля, не представляющего такой уж большой угрозы, Тамба, возможно, и не станет. В конце концов, у дзёнина остался всего один помощник.

Чтобы Маса не заподозрил плохого, Эраст Петрович ему весело улыбнулся.

Слуга сразу же перестал дуться, просиял ответной улыбкой, воскликнул что-то радостным голосом.

– Он счастлив, что господин снова улыбается, – перевёл Дэн. – Он говорит, что месть пошла господину на пользу. Мидори-сан, конечно, очень жалко, но будут и другие женщины.

Потом Маса убежал выполнять поручение, племянника Тамба тоже отпустил. Они остались вдвоём.

– Вон оттуда хороший вид, – показал дзёнин на высокий утёс, у подножия которого пенился белый прибой.

Стали подниматься по узкой тропе: синоби впереди, титулярный советник сзади.

Эраст Петрович был чуть не в полтора раза выше ростом, в кобуре у него лежал верный «герсталь», к тому же противник повернулся к нему спиной, но Фандорин знал: перед этим сухоньким старичком он беспомощен, как младенец. Тот может убить его в любое мгновение.

Ну и пускай, думал Эраст Петрович. Умирать ему было нестрашно. И даже не очень интересно.

Они сели на край обрыва рядом, свесили ноги.

– Конечно, смотреть на восход, сидя над пропастью, было гораздо лучше, – вздохнул Тамба, должно быть, вспомнив свой разрушенный дом. – Зато тут море.

Из-за края земли как раз показался краешек солнца, и водная равнина стала похожа на охваченную пожаром степь.

Титулярный советник поневоле испытал нечто вроде благодарности – убивать его собирались красиво. Ничего не скажешь, японцы знают толк в смерти.

– Я всё понимаю, кроме одного, – проговорил он, не глядя на соседа. – Почему я до сих пор жив?

Тамба сказал:

– У неё было две просьбы. Первая – не убивать тебя.

– А вторая?

– Научить тебя Пути. Если ты захочешь. Я выполнил первое обещание, выполню и второе. Хоть и знаю, что наш Путь не для тебя.

– Не нужно мне вашего Пути, большое спасибо. – Фандорин покосился на дзёнина, не зная, можно ли ему верить. Что если это какое-нибудь очередное иезуитство? Сейчас двинет локтем – и полетишь на острые камни. – Хорош Путь, построенный на подлости и обмане.

Тамба сказал:

– Я привёл тебя сюда, чтобы ты увидел, как уходит тьма и приходит свет. А нужно было привести тебя на закате, когда происходит обратное. Скажи, что лучше, восход или закат?

– Странный вопрос, – пожал плечами Фандорин. – И то и другое – естественные, необходимые явления природы.

– Вот именно. Мир состоит из Света и Тьмы, из Добра и Зла. Тот, кто придерживается одного Добра, несвободен, похож на путника, осмеливающегося путешествовать только среди бела дня, или на корабль, умеющий плыть лишь при попутном ветре. Истинно силён и свободен тот, кто не боится бродить по тёмной чаще ночью. Тёмная чаща – это мир во всей его полноте, это человеческая душа во всей её противоречивости. Знаешь ли ты о буддизме Большой и Малой Колесниц?

– Да, слышал. Малая Колесница – это когда человек хочет спастись через самоусовершенствование. Большая Колесница – когда пытаешься спасти не только себя, но и всё ч-человечество. Что-то вроде этого.

Тамба сказал:

– На самом деле эти колесницы суть одно и то же. Обе призывают жить только по правилам Добра. Они предназначены для обычных слабых людей, то есть половинчаты. Сильному человеку связанность Добром ни к чему, ему не надо зажмуривать один глаз, чтоб ненароком не увидеть страшного.

Тамба сказал:

– Есть третья колесница, воссесть на неё дано лишь немногим избранным. Она называется Конгодзё, Алмазная Колесница, потому что своей прочностью она подобна алмазу. Мы, «крадущиеся», – седоки Алмазной Колесницы. Мчаться на ней означает жить по правилам всего мироздания, включая и Зло. А это все равно что жить вовсе без правил и вопреки правилам. Путь Алмазной Колесницы – это Путь к истине через постижение законов Зла. Это тайное учение для посвящённых, которые готовы на любые жертвы ради того, чтобы найти себя.

Тамба сказал:

– Путь Алмазной Колесницы учит, что Большой Мир, то есть мир Своей Души, неизмеримо важнее Малого Мира, то есть мира человеческих отношений. Спроси сторонника любой религии, кто такой праведник, и ты услышишь: праведник – тот, кто жертвует собой ради других людей. На самом же деле жертвовать собой ради других – наихудшее преступление в глазах Будды. Человек рождается, живёт и умирает один на один с Богом. Всё прочее – лишь видения, созданные Высшей силой, дабы подвергнуть человека испытанию. Великий вероучитель Синран изрёк: «Если глубоко вдуматься в волю Будды Амида, то окажется, что всё мироздание затеяно ради одного меня».

Тамба сказал:

– Обычные люди мечутся между иллюзорным миром человеческих отношений и истинным миром своей души, постоянно предавая второй во имя первого. Мы же, «крадущиеся», умеем отличить алмаз от угля. Всё, что превозносится обычной моралью, для нас пустой звук. Убийство не грех, обман не грех, жестокость не грех – если это нужно, чтобы мчаться в Алмазной Колеснице по назначенному Пути. Преступления, за которые ездоков Большой и Малой Колесниц низвергают в ад, для ездоков Алмазной Колесницы – не более чем средство обрести природу Будды.

Здесь титулярный советник не выдержал:

– Если для вас, алмазных ездоков, человеческие отношения ничто и обман не грех, зачем же хранить слово той, кого уже нет в живых? Подумаешь, обещал дочери! Ведь у вас вероломство – добродетель? Убей меня, да и дело с концом. Зачем тратить на меня время, читать мне п-проповеди?

Тамба сказал:

– Ты одновременно прав и неправ. Прав, потому что нарушить слово, данное погибшей дочери, было бы правильным поступком, который поднял бы меня на более высокую ступень свободы. А неправ, потому что Мидори была мне не просто дочерью. Она была Посвящённой, моей попутчицей на Алмазной Колеснице. Колесница эта узка, и те, кто едут в ней, должны соблюдать правила – но только по отношению друг к другу. Иначе мы станем толкаться локтями, и Колесница перевернётся. Вот единственный закон, которого мы придерживаемся. Он гораздо строже Десяти заповедей, которые Будда назначил обычным слабым людям. Наши правила гласят: если сосед по колеснице попросил тебя умереть, сделай это; даже если он попросил тебя выпрыгнуть из Колесницы, сделай это – иначе тебе не доехать Туда, куда ты стремишься. Что по сравнению с этим маленькая прихоть Мидори?

– Я – маленькая прихоть, – пробормотал Эраст Петрович.

Тамба сказал:

– Неважно, во что ты веришь и какому делу посвящаешь свою жизнь – Будде это все равно. Важно быть верным своему делу – вот в чем суть, ибо тогда ты верен себе и своей душе, а значит верен и Будде. Мы, синоби, служим за деньги заказчику и, если нужно, с лёгкостью отдаём свою жизнь – но не ради денег и тем более не ради заказчика, которого мы часто презираем. Мы верны Верности и служим Службе. Все вокруг тёплые и горячие, только мы всегда холодны, но наш ледяной холод обжигает сильнее пламени.

Тамба сказал:

– Я расскажу тебе истинное предание о словах Будды, известное немногим посвящённым. Однажды Всевышний предстал перед бодхисатвами и сказал им: «Если вы убиваете живое, изощряетесь во лжи, воруете, жрёте испражнения и запиваете их мочой – лишь тогда вы станете Буддой. Если будете прелюбодействовать с матерью, сестрой, дочерью и совершите тысячу иных злодейств, вам уготовано высокое место в Царстве Будды». Добродетельные бодхисатвы пришли в ужас от этих слов, задрожали и пали на землю.

– И правильно сделали! – заметил Фандорин.

– Нет. Они не поняли, о чем говорил Всевышний.

– Ну и о чем же он г-говорил?

– О том, что Добра и Зла на самом деле не существует. Первая заповедь и вашей религии, и нашей: не убивай живое. Скажи мне: убить – это хорошо или плохо?

– Плохо.

– А убить тигрицу, напавшую на ребёнка, хорошо или плохо?

– Хорошо.

– Для кого хорошо: для ребёнка или для тигрицы и её тигрят? Об этом и толковал святым существам Будда. Разве перечисленные Им поступки, которые показались бодхисатвам такой мерзостью, не могут при определённом стечении обстоятельств оказаться проявлением высшего благородства или самопожертвования? Подумай, прежде чем отвечать.

Титулярный советник подумал.

– Наверное, могут…

Тамба сказал:

– А если так, то многого ли стоят заповеди, ограничивающие Зло? Кто-то должен в совершенстве владеть искусством Зла, чтобы оно из страшного врага превратилось в послушного раба.

Тамба сказал:

– Алмазная Колесница – Путь для людей, которые живут убийством, воровством и всеми прочими смертными грехами, но при этом не утрачивают надежды достичь Нирваны. Нас не может быть много, но мы должны быть и мы всегда есть. Мы нужны миру, и Будда помнит о нас. Мы такие же его слуги, как все прочие. Мы – нож, которым Он перерезает пуповину, и ноготь, которым Он сдирает коросту с тела.

– Нет! – воскликнул Эраст Петрович. – Я с тобой не согласен! Ты выбрал путь Зла, потому что сам захотел этого. Богу это не нужно!

Тамба сказал:

– Я не обещал убедить тебя, я обещал объяснить. Я говорил дочери: он не из числа избранных. Большого Знания тебе не достичь, ты ограничишься Малым. Я сделаю то, о чем просила Мидори. Ты будешь приходить ко мне, и я понемногу научу тебя всему, что ты в силах усвоить. Этого хватит, чтобы в мире людей Запада ты прослыл сильным. Готов ли ты учиться?

– Малому Знанию – да. Но вашего Большого Знания мне не нужно.

– Что ж, пусть будет так… Для начала забудь всё, чему ты учился. В том числе и то, чему прежде учил тебя я. К настоящей учёбе мы приступаем только теперь. Начнём с великого искусства киаи: как концентрировать и направлять духовную энергию ки, сохраняя неподвижность своей син, которую западные люди называют душой. Смотри мне в глаза и слушай.

Забудь, что прочёл.

Учись читать заново.

Так сказал сэнсэй.

P.S. Письмо, написанное и сожжённое арестантом по кличке Акробат

27 мая 1905 года

Отец,

Мне странно к Вам так обращаться, ведь с отрочества я привык называть «отцом» другого человека, в доме которого вырос.

Сегодня я смотрел на Вас и вспоминал, что мне рассказывали о Вас дед, мать и приёмные родители.

Моя дорога подошла к концу. Я был верен своему Пути и прошёл его так, как меня учили, стараясь не поддаваться сомнениям. Мне безразлично, чем закончится эта война. Я воевал не с Вашей страной, я преодолевал преграды, которые, испытывая меня, воздвигал Рок на Пути моей Колесницы. Самым трудным испытанием оказалось то, от которого размягчается сердце, но я преодолел и его.

Это письмо я пишу не от сентиментальности, я выполняю просьбу покойной матери.

Однажды она сказала мне: «В мире Будды много чудес, и может статься, когда-нибудь ты встретишь своего отца. Скажи ему, что я хотела расстаться с ним красиво, но твой дед был непреклонен: „Если ты хочешь, чтобы твой гайдзин остался жив, выполни мою волю. Он должен видеть тебя мёртвой и обезображенной. Лишь тогда он исполнит то, что мне нужно“. Я сделала, как он приказал, и это мучило меня всю жизнь».

Я знаю эту историю, я слышал её много раз – про то, как мать укрылась от взрыва в тайнике, про то, как дед вытаскивал её из-под обломков, про то, как она лежала на погребальном костре с лицом, наполовину обмазанным чёрной глиной.

Не знаю я лишь, что означает фраза, которую мать просила передать Вам, если произойдёт чудо и мы встретимся.

Вот эта фраза: YOU CAN LOVE.

Примечания

1

Стой! (яп.)

2

Мера веса, равная 3, 75 кг.

3

По-японски тануки значит «барсук»

4

Хочешь играть? Хочешь курить? Не хочешь играть, не хочешь курить – проваливай (искаж. англ.)

5

Нет! Должен играть три! Закон! (искаж. англ.)

6

Все это против него. Ставка?

7

Слушаюсь (яп.)

8

Нечестная игра (англ.)

9

Достопочтенный (англ.)

10

Добро пожаловать (яп.)

11

«Японский диктатор вступает в заговор с русскими» (англ.)

12

Пташки, вперёд! (фр.)

13

Rusty по-английски значит «ржавый»

14

Злодей, негодяй (англ.)

15

Стой! Держи чёртову обезьяну! (англ.)

16

Ротные, ротные, ротные! (яп.)

17

Договорились? (англ.)

18

Гранд-отель. Номер 16. Сейчас! (англ.)

19

«ДЕБОШ РУССКОГО ВИЦЕ-КОНСУЛА В ГРАНД-ОТЕЛЕ» (англ.)

20

«РУССКИЙ ВИЦЕ-КОНСУЛ ЗАСТРЯЛ НА ЗАБОРЕ» (англ.)

21

«Алфавитный перетень йокогамских обывателей на 1878 год» (англ.)

22

«НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ЛЮБОВНИК СПАСАЕТСЯ БЕГСТВОМ ОТ МАСТИФОВ» (англ.)

23

«РУССКИЙ ВИЦЕ-КОНСУЛ ПОЙМАН ПОДСЛУШИВАЮЩИМ» (англ.)

24

РУССКИЙ ВИЦЕ-КОНСУЛ РАЗОРВАН НА КУСКИ" (англ.)

25

Сегодня не ваш день, ребята! (англ.)

26

Рогоносец (англ.)

27

Ей тринадцать (англ.)

28

Она русская подданная, мы о ней позаботимся (англ.)

29

Закинул чепец за мельницу (фр.)

30

Говори! Кто такой? Кто прислал? (искаж. япон.)

31

Видал? (яп.)

32

Маса, Асагаву сюда, скорей! (искаж. япон.)

33

По-английски (фр.)

34

Маленький дружеский разговор (англ.)

35

Ты не идёшь. Я иду один. (искаж. япон.)

36

Защищать О-Юми. Понял? (искаж. япон.)

37

Приведите (япон.)

38

Как далеко до гор? Как далеко до деревни ниндзя? (искаж. англ.)

39

Через десять лет Токио – ничто. Настоящая власть – провинция. Настоящая власть – господин Цурумаки. Япония – это не Токио, Япония – это провинция. (искаж. англ.)

40

Верёвка (яп.)

41

Идём! (яп.)

42

Я ждал, и ты пришёл (искаж. англ.)

43

Ещё раз (яп.)

44

Спрятанная деревня (яп.)

45

Нэко-тян по-японски значит «кошечка»

46

В атаку! (яп.)

47

Синран (1173-1263) – основатель секты Дзёдо, относящейся к направлению Пути Чистой Земли.

48

Сяку – мера площади (0, 033 кв. м)

49

Кэн – мера длины (1, 81 м)

50

Прощай, любовь моя. Вспоминай меня без горечи. (англ.)

51

Мне нельзя никого любить. Моя любовь приносит несчастье. Я не могу любить. Я не могу любить, (англ.)

52

Не двигаться, не то выстрелю! (англ.)

53

«Английско-японская чайная гостиная» (англ.)

54

Идёмте (англ.)

Content

Борис Акунин
Алмазная колесница

Том II Между строк Япония. 1878 год

Полет бабочки

Старая курума

Глаза героя

Синяя кость не любит Барсука

Синяя кость любит гайдзина

Флаг великой державы

Идущая под уклон булыжная мостовая

Совершенно здоровый покойник

Искры на клинке катаны

Стеклянный взгляд горностая

Серебряная туфелька

Первый луч солнца

Сердце мамуси

Новогодний снег

Белая лошадь в мыле

Последняя улыбка

Преждевременный сливовый дождь

Звезда Сириус

Конский навоз

Тигр на свободе

Аромат ирисов

Зов любви

Калитка

Наука дзёдзюцу

Хлопок одной ладонью

Гроздья акации

Кусочек счастья

2.18

Пелена с глаз

Слово есть слово

Осенний листок

Сумасшедшее счастье

Щекотно

Голова с плеч

Фотокарточка жены

Дон-дон

Голова болит

Тихий голос

Радужными крылышками стрекоза

Синяя звезда

Вересковая трубка

Сцепление двух рук

Мёртвое дерево

Раскалённые угли

Смерть врага

Любовь двух кротов

Ночное слияние мира

Пролитое сакэ

Большой костёр

Ничего не ответил

Почтальон

Настоящий акунин

Так сказал Тамба

P.S. Письмо, написанное и сожжённое арестантом по кличке Акробат

Примечания