Дик Френсис

Фаворит

Глава 1

Я дышал конским потом и сыростью. В ушах стоял топот галопирующих копыт и звяканье подков, изредка ударяющихся друг о друга. Позади меня, вытянувшись в линию, скакала группа всадников, одетых так же, как я, в белые шелковые брюки и двуцветные камзолы, а впереди в тумане, ярко выделяясь своим красно-зеленым камзолом, виднелся только один жокей, поощрявший лошадь перед прыжком через березовый забор, темневший у него на путь.

В сущности, все было, как и ожидали. Билл Дэвидсон в девяносто седьмой раз выигрывал скачку. Его гнедой Адмирал доказывал, что остается лучшей скаковой лошадью в королевстве. А я – что ж, мне не привыкать – в течение нескольких минут любовался сзади Биллом и его лошадью.

Передо мной напрягся, сжался и взлетел могучий гнедой круп: Адмирал взял препятствие без всякого усилия, как и полагалось поистине великому мастеру. И когда я Потянулся за ним, он выиграл у меня еще два корпуса. Мы были на дальнем конце Мейденхедского ипподрома, больше чем на полмили от финишного столба. У меня не было надежды обогнать Билла.

Февральский туман становился все гуще. Трудно было различить что-нибудь дальше следующего препятствия, и окружавшая нас молчаливая белизна, казалось, замыкала всю вереницу скачущих всадников в какое-то пространство между небом и землей. Единственной реальностью была скорость. Финишный столб, толпа людей, трибуны и распорядители были невидимыми за завесой тумана где-то впереди, но на расстоянии, составлявшем почти половину скакового круга, трудно было поверить в их существование.

Я находился в таинственном, отрешенном мире, где могло произойти все, что угодно. И произошло.

Мы вошли в последний поворот и готовились взять следующее препятствие. Билл скакал на добрых десять корпусов впереди меня и других жокеев; он не напрягался, он редко это делал.

Служитель, дежуривший у следующего барьера, пересек дорожку с поля на бровку, на ходу провел рукой по верхней березовой жерди и нырнул под канат. Билл оглянулся через плечо, и я увидел, как у него блеснули в улыбке зубы, когда он убедился, что я так далеко позади. Потом он повернул голову к препятствию и рассчитал расстояние. Адмирал великолепно взял барьер. Он поднялся над ним, словно доказывая, что летать могут не только птицы. И упал.

Пораженный, я увидел стремительное мелькание гнедых ног, колотящих по воздуху, когда лошадь проделала сальто-мортале. Я увидел на мгновение фигуру Билла в его ярком костюме, падающую вниз головой с самой высокой точки траектории, и услышал удар, когда Адмирал упал на землю после него.

Автоматически я отклонился вправо и послал мою лошадь через препятствие. Уже в воздухе, пролетая над препятствием, я взглянул вниз на Билла. Он лежал, раскинувшись на земле, вытянув одну руку, глаза его были закрыты. Адмирал упал всей тяжестью на незащищенный живот Билла и перекатывался взад и вперед в отчаянной попытке встать на ноги.

На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, что под ними было что-то, чего не должно там быть. Но я скакал слишком быстро, чтобы разглядеть, что именно.

Когда моя лошадь помчалась прочь от препятствия, я почувствовал себя так отвратительно, как если бы я сам получил удар в живот. В этом падении была какая-то особенность, которая заставляла думать об убийстве.

Я оглянулся через плечо. Адмиралу удалось наконец подняться, и он один скакал легким галопом по ипподрому. Дежурный служитель подошел и наклонился над Биллом, неподвижно лежавшим на земле. Я отвернулся и поскакал дальше. Теперь я был первым и должен был оставаться впереди. По краю скаковой дорожки мимо меня бежал врач скорой помощи в черном костюме, с белым шарфом. Он стоял до этого у препятствия, к которому я приближался, и теперь бежал на помощь Биллу.

Взяв лошадь в шенкеля, я послал ее через следующие три препятствия, но это уже не имело для меня никакого значения, и, когда я появился как победитель на виду у переполненных трибун, шум разочарованных возгласов, встретивший меня, показался мне вполне заслуженным приветствием. Я проскакал мимо финишного столба, похлопал лошадь по шее и взглянул на трибуны. Большинство голов было повернуто к самому дальнему препятствию – зрители пытались разглядеть в непроницаемом тумане Адмирала, фаворита по всем шансам, который впервые за два года не пришел победителем.

Даже симпатичная женщина, на лошади которой я скакал, встретила меня вопросом: «Что случилось с Адмиралом?»

– Он упал, – сказал я.

– До чего удачно! – воскликнула она и засмеялась счастливым смехом.

Она взяла свою лошадь под уздцы и повела ее в паддок, где расседлывали победивших лошадей. Я спрыгнул с седла и стал отстегивать пряжки подпруги пальцами, неловкими от пережитого потрясения. Она похлопывала свою лошадь и болтала о том, как она рада, что выиграла, как это неожиданно, какое счастье, что Адмирал споткнулся, ну просто для разнообразия, хотя, с другой стороны, конечно, его очень жаль. Я кивал, улыбался и не отвечал, потому что, если б я ответил что-нибудь, это было бы нечто весьма нелюбезное. Пусть себе радуется своему выигрышу, подумал я. Такое бывает не часто, а с Биллом, может быть, ничего и не случилось.

Я снял седло и, оставив миссис Мервин принимать поздравления, протолкался в весовую. Я уселся на весы, был признан соответствующим норме и, пройдя в раздевалку, положил на скамью свои вещи.

Клем, гардеробщик, присматривавший за моими вещами, подошел ко мне. Это был маленький, очень чистенький и аккуратный старичок с обветренным лицом и руками, на которых жилы выступали, как туго натянутые веревки.

Он поднял мое седло и ласково погладил его. Я подумал, что это стало у него привычкой. Он гладил седло, как другой, погладил бы щеку красивой девушки, наслаждаясь мягкостью и нежностью кожи.

– Хорошо проскакали, сэр, – сказал он, но вид у него был не слишком радостный.

Я не хотел, чтобы меня поздравляли. Я сказал отрывисто:

– Должен был выиграть Адмирал.

– Он упал? – спросил Клем с беспокойством.

– Да, – ответил я. Я сам не мог понять почему, сколько ни думал.

– Майор Дэвидсон в порядке, сэр? – спросил Клем. Я знал, что он обслуживал и Билла тоже, которого считал чем-то вроде младшего божества.

– Не знаю, – сказал я. Но я знал, что лука седла угодила ему прямо в живот всей силой тяжести лошади, упавшей на него. «Какие шансы у него, у бедняги?» – подумал я.

Я просунул руку в меховую куртку и пошел в пункт скорой помощи. Жена Билла стояла возле закрытой двери. Бледная, дрожащая, Сцилла изо всех сил старалась не поддаваться страху. На ее маленькой стройной фигуре было пунцовое платье, а на темном облаке ее кудрей красовалась норковая шапочка. Она была одета для праздника, а не для горя.

– Аллан, – сказала она с облегчением, увидев меня. – Доктора осматривают его и просили меня подождать. Как ты думаешь, ему очень плохо? – Она словно умоляла меня, а мне нечего было ей ответить. Я обнял ее за плечи.

Она спросила, видел ли я, как Билл упал. Я ответил, что Билл ударился головой и, должно быть, получил легкое сотрясен?: мозга.

Дверь открылась, вышел высокий, стройный, холеный человек. Это был доктор.

– Вы миссис Дэвидсон? – спросил он Спиллу. Она кивнула.

– Боюсь, что вашего мужа придется отправить в больницу, – сказал он. – Было бы неразумно отпустить его домой, не сделав рентгеновский снимок.

Он ободряюще улыбнулся, и я почувствовал, как напряжение Сциллы несколько улеглось.

– Можно мне видеть его? – спросила она.

Доктор заколебался.

– Можно, – сказал он наконец, – но он почти без сознания. Он слегка ударился. Головой. Так что не следует его беспокоить.

Когда я двинулся, чтобы пройти вслед за Сциллой, доктор остановил меня, положив мне руку на плечо.

– Вы мистер Йорк, верно? – спросил он. За день до этого он давал мне больничный листок, я тогда слегка приложился.

– Да.

– Вы хорошо знаете эту пару?

– Да. Я по большей части живу у них. Доктор в раздумье сжал губы. Потом он сказал.

– Дело плохо. Сотрясение не главное, у него внутреннее кровоизлияние, похоже, что разрыв селезенки. Я звонил в больницу, чтобы там все подготовили для операции.

Пока он говорил, подошла карета скорой помощи. Она двинулась на нас задним ходом. Из нее выскочили санитары, открыли дверь, вытащили длинные носилки и бросились в пункт первой помощи. Доктор пошел следом за ними. Вскоре они опять появились, неся Билла на носилках. Сцилла шла за ними, на лице у нее была глубокая тревога.

Обычно такое решительное, насмешливое, загорелое лицо Билла сейчас было безжизненным, голубовато-белым, покрытым мелкими каплями пота. Он слабо дышал раскрытым ртом, и его руки беспокойно теребили покрывавшее его одеяло. На нем все еще был его яркий жокейский камзол, и это было особенно жутко.

Сцилла сказала мне:

– Я еду с ним в карете скорой помощи. Ты можешь приехать в больницу?

– Мне нужно участвовать еще в последней скачке, – сказал я, – а сразу после этого я приеду. Не волнуйся, все обойдется. – Но сам я не верил этому. И она не верила тоже.

Когда они уехали, я мимо весовой, через парк вышел на берег реки. Вздувшаяся от растаявшего снега Темза, коричнево-рыжая и серая от гребешков белой пены, вырывалась из тумана в ста ярдах справа от меня, пенилась, огибая излучину, на которой я стоял, и снова исчезала в тумане. Туман и неизвестность ждали ее впереди. В этом мы были с ней похожи.

Потому что в несчастном случае с Биллом было что-то не так.

В Булавайо, где я учился в школе, наш математик тратил много часов – я считал даже, что слишком много, – приучая нас делать правильные выводы из минимума данных. Дедуктивный метод – его хобби – он перенес в свою профессию, и нам иногда удавалось с вопросов алгебры и геометрии сбить его на проблемы Шерлока Холмса. Он воспитывал класс за классом, в которых ребята проявляли острую наблюдательность, замечая, как снашиваются носки башмаков у поденщиц и у викариев и какие мозоли характерны для арфистов. При этом школа славилась успехами в математике.

Теперь, отделенный тысячами миль и семью, годами от раскаленной солнцем классной комнаты в далеком Булавайо и чувствуя, что замерзаю в английском тумане, я вспомнил о своем учителе математики и, мысленно перебрав имеющиеся у меня факты, принялся их анализировать.

Дано: Адмирал, великолепный прыгун, упал на полном скаку без всякой видимой причины. Служитель ипподрома, перед тем как мы с Биллом подошли к препятствию, пересек скаковую дорожку позади забора, но в этом не было ничего необычного. А когда я взял препятствие и, обернувшись, взглянул на Билла, где-то на самой границе моего поля зрения блеснул тусклым, влажным блеском какой-то металлический предмет.

Я долго думал об этом предмете.

Вывод был совершенно ясный, но невероятный. Я должен был выяснить правильность этого вывода.

Я вернулся в весовую, чтобы взять свои вещи и взвеситься перед последней скачкой, но, когда, я стал вкладывать в свою одежду плоские свинцовые грузы, чтобы привести мой вес к норме, по радио объявили, что ввиду сгустившегося тумана последняя скачка отменяется..

В раздевалке поднялась суета. Чай и фруктовые пирожные стали исчезать с молниеносной быстротой. Прошло много времени после завтрака, и я, переодеваясь, тоже затолкал в рот пару бутербродов с говядиной. Я договорился с Клемом, чтобы он отправил мой чемоданчик в Пламптон, где я должен был скакать через четыре дня, а сам отправился на неприятную прогулку. Мне хотелось взглянуть вблизи на то место, где упал Билл.

От трибун до последнего поворота на Мейденхедском ипподроме не близкий путь, и, пока я шел, ботинки, носки и брюки насквозь промокли в высокой сырой траве. Было очень холодно, стоял туман. Вокруг не было ни души.

Я подошел к забору, безвредному, легкому для прыжка забору, сделанному из стоящих вертикально березовых кольев. Три дюйма толщиной у основания, они были в два раза тоньше у вершины, высота – четыре фута и шесть дюймов, ширина забора – около десяти ярдов. Обычное легкое препятствие.

Я тщательно осмотрел ту сторону забора, где лошади приземлялись. Ничего особенного. Я вернулся на сторону, с которой прыгали. Ничего.

Я заглянул под боковой откос барьера, у бровки, там, где скакал Билл, когда он упал. Опять ничего. И только под другим откосом, с поля, что дальше от бровки, я увидел то, что искал: в высокой траве на поле вижу спрятанное от глаз, покрытое каплями тумана, свернутое, смертоносное.

Проволока.

Порядочный кусок тускло-серебристой проволоки, свернутой в кольцо примерно в фут диаметром, придавленной к земле куском дерева. Один конец проволоки тянулся к главному столбу забора и был закреплен на два фута над препятствием. Закреплен, я увидел, очень надежно, открутить его голыми пальцами я не смог.

Я вернулся к боковому откосу и осмотрел столб. На два фута выше препятствия в дереве столба был желобок. Этот столб был когда-то побелен, и отметка виднелась отчетливо.

Для меня было ясно, что только один человек мог натянуть проволоку – служитель ипподрома, дежуривший у этого препятствия. Человек, которого я видел, когда он пересекал скаковую дорожку. Человек, подумал я с горечью, которого я оставил, чтобы он помог Биллу.

На трехмильной скачке с препятствиями в Мейденхеде надо проехать два круга. В первый раз у этого препятствия все было в норме, никаких случайностей. Девять лошадей спокойно перепрыгнули через него, причем Билл скакал третьим, сберегая силы для финального броска, а я рядом с ним, я еще сказал ему, до чего мне не нравится английский климат.

А потом был второй круг. Адмирал скакал на несколько корпусов впереди. Как только служитель увидел, что Билл взял предыдущее препятствие, он, должно быть, и пересек дорожку; свободный конец проволоки он держал в руке и, обкрутив его вокруг противоположного столба, туго натянул. Точно в двух футах над препятствием. На этой высоте хорошо прыгавший Адмирал должен был налететь на нее грудью.

Эта чудовищная жестокость наполнила меня гневом, которому суждено было, хотя я тогда этого и сам не знал, пришпоривать меня не одну долгую неделю.

Порвала ли лошадь проволоку, когда налетела на нее, или просто стащила ее со столба? Этого я не мог сказать. Но поскольку я не нашел отдельных кусков, а кольцо проволоки, лежавшее у внешнего столба, было целым, я подумал, что лошадь, падая, стащила за собой вниз ее незакрепленный конец. Ни одна из семи лошадей, скакавших за мной, не упала. Так же как моя лошадь. Все свободно перескочили через остатки этой западни.

Если только служитель, дежуривший у препятствия, не сумасшедший – а эту возможность тоже нельзя было исключать, – тут было преднамеренное покушение на определенную лошадь, под определенным жокеем. Билл обычно на этом этапе скачки вырывался вперед на несколько корпусов, а его красно-зеленую форму было хорошо видно даже в туманный день.

Встревоженный, я отправился обратно. Темнело. Я пробыл у забора дольше, чем думал, и, когда я подошел к весовой, чтобы рассказать управляющему ипподромом о проволоке, оказалось, что все, кроме сторожа, уже ушли.

Сторож, старый желчный человек, вечно посасывающий больной зуб, сказал, что не знает, где можно найти управляющего. Администратор пять минут назад уехал в город. Куда он поехал и когда вернется, сторож не знал и, ворча, что ему еще надо присмотреть за пятью топками в котельной и что туман вреден для его бронхита, волоча ноги, озабоченно направился к темневшей в тумане громаде главных трибун.

В нерешительности я проводил его глазами. Я знал, что должен сказать о проволоке кому-то, имеющему власть. Распорядители, присутствовавшие на скачках, были все на пути домой. Администратор уехал. Секретарь заперся в конторе ипподрома, как я после узнал. У меня заняло бы много времени найти кого-нибудь из них, убедить их вернуться на ипподром, проехать в темноте по неровному покрытию скаковой дорожки. А после этого начались бы догадки, повторения, показания... Понадобилась бы масса времени, прежде чем я смог бы уйти отсюда.

А в эти минуты Билл боролся за жизнь в Мейденхедской больнице, и мне отчаянно нужно было знать, побеждает ли он в этой борьбе. Сцилла переживала мучительные часы беспокойства, а ведь я обещал ей прийти, как только смогу. Я и так уж задержался слишком долго. Я подумал: проволока, скрытая туманом, надежно прикрученная к столбу, подождет до утра. А Билл мог и не дождаться.

«Ягуар» Билла одиноко ждал на стоянке. Я забрался в него, включил все фары по случаю тумана и двинулся.

У ворот я повернул налево, осторожно проехал две мили, еще раз повернул налево, миновал мост, долго кружил по улицам, в Мейденхеде везде одностороннее движение, и наконец нашел больницу.

В ярко освещенном вестибюле Сциллы не было. Я спросил дежурного.

– Миссис Дэвидсон? У которой муж жокей? Правильно. Она в комнате для посетителей. Четвертая дверь налево.

Я нашел ее. Ее темные глаза казались огромными из-за серых теней под ними. Никаких других красок на ее лице не оставалось, и свою легкомысленную шляпку она сняла.

– Ну, как он? – спросил я.

– Не знаю. Они твердят мне только, чтобы я не волновалась. – Она была готова расплакаться.

Я сел рядом и взял ее за руку.

– С тобой мне спокойнее, Аллан, – сказала она. Вдруг дверь отворилась, вошел молодой белокурый доктор. Стетоскоп болтался у него на шее.

– Миссис Дэвидсон... – он помялся. – Я полагаю... Вам бы следовало пойти побыть с вашим супругом.

– Как он?

– Не... Неважно. Мы делаем все, что можем. Повернувшись ко мне, он спросил:

– А вы кто – родственник?

– Друг. Я отвезу миссис Дэвидсон домой.

– Так, – сказал он. – Вы подождете или зайдете попозже вечером? – Его осторожный голос, эти неопределенные слова могли означать только одно.

Я вгляделся в его лицо и понял, что Билл умирает.

– Я подожду.

– Хорошо.

Я ждал четыре часа, я детально изучил узоры на портьерах и все щели в линолеуме. Больше всего я думал о проволоке.

Наконец вошла медсестра. Серьезная, молодая, красивая.

– Я очень, очень сожалею... Майор Дэвидсон умер.

Потом она сказала, что миссис Дэвидсон хотела бы, чтобы я вошел и посмотрел на него, и предложила мне идти за ней. Она провела меня по длинному коридору в небольшую белую палату, где Сцилла сидела у единственной в комнате кровати.

Сцилла только подняла на меня глаза, говорить она не могла.

Билл лежал там, серый, неподвижный, безжизненный. Билл. Лучший друг, которого мог бы пожелать себе человек.

Глава 2

На следующий день рано утром я отвез Сциллу, просидевшую над ним всю ночь, обессиленную и вконец опоенную снотворным, домой в Котсуолд. Дети встретили ее на пороге, у них были испуганные лица и округлившиеся глаза. Позади них стояла Джоан, проворная и умелая девушка, которая присматривала за детьми. Я с вечера сообщил ей обо всем по телефону.

Тут на ступеньках Сцилла села и зарыдала. Дети опустились на колени возле нее, стали ее обнимать и утешать в горе, которого они не могли еще ясно понять.

Потом Сцилла поднялась в свою спальню. Я задвинул занавески, укрыл ее одеялом и поцеловал в щеку. Она была вконец измучена и немедленно заснула. Я надеялся, что она проснется только через много часов.

Я пошел в свою комнату и переоделся. Внизу, в кухне, Джоан приготовила мне кофе, яичницу с беконом и горячие пышки. Я дал детям по плитке шоколада, который купил для них в прошлое утро (казалось, оно было бесконечно давно, это утро), и они сидели рядом со мной, грызя шоколад, пока я завтракал. Джоан налила кофе и себе.

– Аллан, – начал Уильям, самый младший. Ему было пять лет, и он ни за что не продолжал разговора, если ему не отвечали «да» в знак того, что его слушают.

– Да? – сказал я.

– Что случилось с папой?

Я рассказал им. Обо всем, кроме проволоки.

Некоторое время они как-то странно молчали. Потом Генри, которому как раз сравнялось восемь, спокойно спросил:

– Его похоронят или сожгут?

И прежде чем я успел ответить, он и его старшая сестра Полли принялись горячо и с удивительным знанием дела обсуждать всякие такие вещи, что лучше – захоронение или кремация. Я пришел в ужас, но в то же время почувствовал облегчение, а Джоан, перехватив мой взгляд, еле сдержалась, чтобы не хмыкнуть.

Эта бессознательная детская черствость занимала мои мысли, когда я возвращался в Мейденхед. Я поставил большой автомобиль Билла в гараж и вывел оттуда мой маленький темно-синий «лотос». Туман полностью рассеялся, но я все равно двигался очень медленно по сравнению с тем, как обычно езжу, и все обдумывал, что же мне делать.

Сперва я поехал в больницу. Я забрал вещи Билла, подписал какие-то бланки, сделал нужные распоряжения. Полагающееся по закону вскрытие назначили на следующий день.

Было воскресенье. Я поехал на ипподром, но ворота были заперты. Я вернулся в город. Контора ипподрома была пуста и тоже заперта. Я позвонил управляющему домой, но там не отвечали.

После некоторого колебания я позвонил председателю Национального комитета конного спорта, решив обратиться в самую высокую инстанцию, которой подведомственны скачки с препятствиями. Дворецкий сэра Кресвелла Стампе ответил, что узнает, может ли сэр Кресвелл уделить мне несколько минут. Я сказал, что это чрезвычайно важное дело. Тогда сэр Кресвелл взял трубку.

– Надеюсь, дело действительно очень важное, мистер Йорк, – сказал он. – Вы оторвали меня от обеда с друзьями.

– Вы слышали, сэр, что майор Дэвидсон умер вчера вечером?

– Да, я очень этим огорчен, право, очень огорчен. – Он ждал, что я скажу дальше. Я набрал воздуху.

– Его падение вовсе не несчастный случай, – сказал я.

– Что это значит?

– Лошадь майора Дэвидсона была сбита. Проволока, – сказал я.

Я рассказал ему о своих поисках у забора и о том, что я нашел там.

– Вы известили об этом мистера Дэйса? – спросил он. Дэйс был управляющим ипподромом. Я объяснил, что не мог его найти.

– И звоните мне? Понятно. – Он помолчал. – Ну что ж, мистер Йорк, если вы правы, это слишком серьезное дело, чтобы им занимался один только Национальный комитет конного спорта. Я полагаю, вам следует немедленно известить полицию в Мейденхеде. И непременно держите меня в курсе дела. До вечера. Я попытаюсь связаться с мистером Дэйсом.

Я повесил трубку. Я понял, что ответственность переложена на чужие плечи. Я представлял себе, как стынет на тарелке у сэра Кресвелла соус к его ростбифу, пока он заставляет гудеть телефонные провода.

Полицейский участок на пустой воскресной улице выглядел темным, пыльным и неприютным. Я вошел. За барьером стояли три стола, за одним из них молодой констебль уткнулся в воскресное приложение к какой-то газете. «Должно быть, детективом зачитался», – подумал я.

– Чем могу быть полезен, сэр? – спросил он, поднимаясь.

– Есть тут еще кто-нибудь? – спросил я. – То есть, я хотел сказать, старший чином. Речь идет об убийстве.

– Одну минуту, сэр. – Он вошел в дверь в глубине комнаты и, тут же вернувшись, сказал:

– Пройдите, пожалуйста, сюда.

Он посторонился, пропуская меня, и закрыл за мной дверь.

Человек, вставший мне навстречу, был, пожалуй, малорослым для полицейского. Коренастый крепыш, лет под сорок. У него были темные волосы. Он выглядел скорее воином, чем мыслителем, но, как я впоследствии убедился, это было поверхностное впечатление. На его столе была разбросаны газеты и толстенные юридические справочники. В кабинете стояла духота от газовой грелки, пепельница была полна окурков. Он тоже проводил воскресенье за чтением, с пользой для дела.

– Добрый день. Я инспектор Лодж, – сказал он, показывая на стул против письменного стола. Он тоже сел и принялся складывать газеты в аккуратные стопки.

– Вы пришли по поводу убийства? – Мои слова, когда он повторил их, прозвучали очень глупо, но он говорил весьма деловым тоном.

– Дело идет о майоре Дэвидсоне, – начал я.

– Да, у нас есть рапорт об этом. Он умер в госпитале ночью после падения на скачках.

– Это падение было подстроено, – выпалил я. Инспектор Лодж посмотрел на меня долгим взглядом, потом достал из ящика лист бумаги, отвинтил колпачок вечной ручки и написал, как я увидел, дату и час. Аккуратный человек.

– Я думаю, надо вернуться к началу, – сказал он. – Ваше имя?

– Аллан Йорк.

– Возраст?

– Двадцать четыре года.

– Адрес.

Я назвал адрес, сказал, чья это квартира, и объяснил, что живу по большей части там.

– А вообще ваше местожительство?

– Южная Родезия, – ответил я. – Скотоводческая ферма близ деревни под названием Индума, около пятнадцати миль от Булавайо.

– Род занятий?

– Представляю отца в его лондонской конторе.

– А чем занимается ваш отец?

– Собственное дело. Торговая компания «Бэйли Йорк».

– Чем вы торгуете? – поинтересовался Лодж.

– Медь, свинец, скот. Чем попало и всем на свете. Вообще-то мы транспортная фирма.

Он записал все это быстрым, четким почерком.

– Ну, а теперь, – сказал он, положив перо, – выкладывайте, в чем дело.

– В чем дело, я не знаю, а произошло вот что... – Я рассказал ему все, что знал. Он слушал не перебивая, потом спросил:

– Что же вас заставило думать, что это не обычное падение?

– Адмирал – самый надежный прыгун на свете. У него ноги гибкие, как кошачьи лапы. Он не делает ошибок в прыжке.

Но по его вежливо-удивленному выражению лица я понял, что он очень мало знает, если вообще знает что-нибудь, о скачках с препятствиями и, наверно, думает, что упасть может любая лошадь.

Я попытался еще раз убедить его.

– Адмирал блестяще берет препятствия. Он ни за что не упал бы вот так, этот забор – безделка для него, он сам рассчитывал темп, его никто не подгонял. Он отлично поднялся в воздух, я сам видел. Его падение было неестественным. Для меня оно выглядело так, словно что-то было подстроено, чтобы свалить его. Я подумал, что это, может быть, проволока. И я вернулся, чтобы найти ее, и нашел. Вот и все.

– Гм. А эта лошадь должна была выиграть скачку?

– Безусловно.

– А кто выиграл на самом деле?

– Я.

Лодж помолчал, покусывая кончик своей авторучки.

– Как принимают на работу служителей на скачках? Есть определенный порядок? – спросил он.

– Точно не знаю. Это народ случайный, их, кажется, берут на один раз, – сказал я.

– А для чего бы такой человек стал вредить майору Дэвидсону? – спросил он с наивным видом. Я пристально посмотрел на него.

– Что же, вы думаете, я все это сочинил? – спросил я.

– Да нет. – Он вздохнул. – Этого я, поверьте, не думаю. Вероятно, следовало бы поставить вопрос так: трудно было бы кому-то, кто хотел повредить майору Дэвидсону, получить работу служителя на скачках?

– Легче легкого, – сказал я.

– Мы должны будем это выяснить. – Он задумался. – Это очень удобный способ убить человека.

– Тот, кто это устроил, не собирался убивать его, – сказал я решительно.

– Почему нет?

– Потому что меньше всего было шансов на то, что майор Дэвидсон разобьется насмерть. Я бы сказал, что это было задумано для того, чтобы он не смог выиграть скачку.

– При таком падении – и мало шансов разбиться? А мне казалось, это очень опасно, – сказал Лодж.

Я ответил:

– Те, кто это подстроил, хотели выбить его из седла, так мне кажется. Обычно, когда ваша лошадь скачет быстро и сильно задевает барьер, когда вы этого не ждете, вас катапультирует из седла. Вы летите по воздуху и приземляетесь далеко впереди от того места, куда падает лошадь. Это может кончиться для вас серьезной травмой, да, но редко ведет к смерти. И потом, Билл Давидсон не полетел вперед. Может быть, он застрял в стремени носком сапога, хотя и это маловероятно. Может быть, он зацепился за проволоку и она задержала его. Он упал отвесно вниз, и его лошадь грохнулась прямо на него. Но даже тогда это просто случай, что лука седла угодила ему прямо в живот. Такое нарочно не придумаешь.

– Понимаю. Вы, кажется, немало поразмышляли на этот счет.

– Да. – По ассоциации мне пришли на память узоры на портьерах и на коричневом линолеуме в комнате для ожидания.

– А вы не думали, кому это могло быть выгодно повредить майору Дэвидсону? – спросил Лодж.

– Нет, – сказал я, – его все любили.

Лодж встал и потянулся.

– Пойдемте посмотрим на вашу проволоку, – сказал он. Он высунул голову в приемную. – Райт, поищите Гокинса и скажите, что мне нужна машина, если она на месте.

Машина была на месте. Гокинс (так я подумал) сидел за рулем, я сел на заднее сиденье рядом с Лоджем. Мы поехали. Главные ворота ипподрома были все еще заперты, но, как я убедился, нашлись и другие способы проникнуть за ограду. Полицейский ключ открыл неприметные ворота в деревянном заборе.

– Это на случай пожара, – сказал Лодж, перехватив мой удивленный взгляд.

В конторе ипподрома было пусто, администратора не было. Гокинс поехал через круг поперек ипподрома к самому дальнему препятствию. Нас здорово трясло на неровной почве. Гокинс подкатил вплотную к откосу барьера у бровки, и мы с Лоджем вылезли из машины.

Я пошел вдоль барьера к наружному откосу.

– Проволока там, – сказал я. Но я ошибся.

Был столб, был откос, была высокая трава, был барьер из березовых кольев. Но не было мотка проволоки.

– Вы уверены, что это то самое препятствие? – спросил Лодж.

– Уверен, – ответил я. Мы стояли, глядя на все пространство круга, лежавшее перед нами. Мы были на самом дальнем конце ипподрома, и трибуны на этом расстоянии казались неясной громадой. Забор, у которого мы стояли, был единственным на короткой прямой между двумя изгибами скаковой дорожки, и ближайшее к нам препятствие находилось в трехстах ярдах слева за отлогой дугой.

– Вы берете вон то препятствие, – сказал я, указывая налево, – потом перед вами длинный пробег вот до этого. – Я похлопал по забору рядом с нами. – Потом, когда вы перескочили это препятствие, через двадцать ярдов перед вами крутой поворот перед новой прямой. Следующее препятствие расположено на этой прямой несколько дальше, чтобы дать возможность лошади перед прыжком восстановить равновесие после крутого поворота. Это хороший ипподром.

– А вы не могли ошибиться в тумане?

– Нет. Это тот самый забор. Лодж сказал:

– Ладно. Посмотрим поближе.

Однако все, что мы увидели, – это неглубокий желобок на когда-то побеленном внутреннем столбе и более глубокий – на наружном столбе, где проволока впивалась в дерево. К обоим желобкам нужно было присмотреться, иначе их и не заметить. Оба были на одной высоте – шесть футов и шесть дюймов над землей.

– Право, это очень неубедительно, – сказал Лодж.

Мы возвратились в Мейденхед в молчании. Я был расстроен, чувствуя, что свалял дурака. Теперь я понял, что должен был, после того как нашел проволоку, взять туда с собой кого-нибудь – кого угодно, хотя бы сторожа. Человек, видевший – пусть в темноте и в тумане, – что проволока была прикреплена к забору, если б даже он не мог показать под присягой, на каком именно заборе он это видел, – это было бы все-таки лучше, чем вообще отсутствие свидетелей. Я попытался себя утешить мыслью, что служитель мог вернуться к забору с кусачками в то время, как я шел к трибунам, и я все равно запоздал бы со своими свидетелями.

Из Мейденхедского полицейского участка я позвонил сэру Кресвеллу Стампе. На этот раз я оторвал его, как мне было сказано, от поджаренных сдобных булочек. Новость, что проволока исчезла, ему тоже не понравилась.

– Вы должны были сразу захватить какого-нибудь свидетеля. Сфотографировать проволоку. Сохранить ее. Мы не можем начинать дело, не имея доказательств. И потом, как это у вас не хватило здравого смысла действовать побыстрее? Вы очень безответственны, мистер Йорк. – И, добавив еще несколько любезностей, он повесил трубку.

Подавленный, я возвратился домой.

Я осторожно заглянул в комнату Сциллы. Там было темно, и я слышал ее ровное дыхание. Она все еще крепко спала.

Внизу Джоан на ковре у камина играла с детьми в покер. Я научил их покеру как-то в дождливый день, когда ребятам надоело играть в «снап» и «рамми» и они ссорились и капризничали. Покер, таинственная игра ковбоев из кинобоевиков о Дальнем Западе, сделал чудо. Через пару недель Генри превратился в такого мастера, с которым, только крепко подумав, садишься играть во второй раз. Его острый, как бритва, математически точный ум фиксировал малейшие подробности рубашки каждой карты: у него была чудовищная зрительная память. А когда он принимал слегка удивленный вид, рассчитывая ввести партнера в заблуждение, многие ничего не подозревающие взрослые попадались в ловушку. Я восхищался Генри. Он мог одурачить ангела.

Полли играла достаточно хорошо, и я был спокоен, что в обычной компании она не будет постоянно проигрывать. Даже маленький Уильям мог отличить флеш от фулла.

Они играли уже давно, и гора фишек перед Генри была втрое больше, чем у любого из остальных.

Полли сказала:

– Генри выиграл все фишки, и нам пришлось их опять поделить и начать игру сначала.

Генри усмехнулся. Карты были для него открытой книгой, и он не мог не читать ее.

Я взял у Генри десять фишек и сел играть. Джоан сдавала. Она дала мне пару пятерок, и я вытащил еще одну. Генри сбросил две карты и взял две другие, вид у него был довольный. Остальные сбросили все карты. Тогда я смело присоединил еще две фишки к двум, которые уже лежали на столе.

– Поднимаю тебя, Генри, на две фишки, – сказал я. Генри взглянул на меня, убедился, что я серьезен, и стал отчаянно притворяться, будто он в нерешительности, вздыхал и барабанил пальцами по столу. Зная его манеру блефовать, я понял, что у него на руках огромная комбинация и он изобретает, как бы вытянуть из меня побольше.

– Еще на одну, – сказал он.

Я собирался было добавить еще две фишки, но вовремя остановился.

– Нет, Генри, ничего у тебя не выйдет на этот раз! – И я сбросил карты. Я передвинул ему выигранные им четыре фишки. – На этот раз ты получишь только четыре и ни одной больше!

– А что у тебя было, Аллан? – спросила Полли и, перевернув мои карты, увидела три пятерки.

Генри усмехнулся. Он даже не пытался помешать Полли посмотреть в его карты. У него была пара королей. Всего-навсего одна пара!

– На этот раз я тебя поймал, Аллан, – сказал он, очень довольный.

Уильям и Полли простонали.

Мы продолжали играть, пока я не восстановил свою репутацию и не отыграл у Генри солидное количество фишек. Потом пришло время детям ложиться спать, и я пошел к Сцилле.

Она проснулась и лежала в темноте.

– Входи, Аллан.

Я вошел и зажег лампу у ее кровати. Первый шок у нее прошел, она выглядела спокойной и примирившейся.

– Хочешь есть? – спросил я. Она ничего не ела со вчерашнего обеда.

– А ты знаешь, Аллан, хочу, – сказала она, словно удивляясь.

Я сошел вниз и помог Джоан приготовить ужин и сам отнес его Сцилле. Мы ели, и она, опираясь на подушки, одна в большой постели, стала рассказывать, как они встретились с Биллом, как они проводили время, сколько было веселья. Ее глаза сияли от счастливых воспоминаний. Она говорила долго, все время только о нем. Я не останавливал ее до тех пор, пока у нее не стали подрагивать губы. Тогда я рассказал о Генри, о его паре королей. Она улыбнулась и успокоилась.

Мне очень хотелось спросить ее, не было ли у Билла в последние недели неприятностей, не угрожал ли ему кто-нибудь, но я подумал, что сейчас не время для расспросов. Я заставил ее принять еще одну таблетку снотворного, которое мне дали в больнице для нее, потушил свет и пожелал ей покойной ночи.

Я раздевался у себя в комнате и чувствовал, что засыпаю на ходу, усталость валила меня с ног. Я не спал больше сорока часов, и немногие из них можно было назвать спокойными. Я плюхнулся в постель. Это был один из тех моментов, когда окунаешься в сон, как в чудесное наслаждение.

Спустя полчаса Джоан разбудила меня. Она была в халате.

– Проснитесь ради бога! Я целый час стучусь к вам!

– Что случилось?

– Вас просят к телефону. По личному делу.

– Ох, нет, – простонал я. Мне казалось, меня разбудили среди ночи. Я взглянул на часы – было одиннадцать.

Я пошел спотыкаясь вниз, не в силах заставить себя проснуться.

– Алло?

– Мистер Аллан Йорк?

– Да.

– Не вешайте трубку. – Что-то щелкнуло в телефоне. Я зевнул.

– Мистер Йорк? У меня для вас сообщение от инспектора Лоджа из Мейденхедского полицейского участка. Он хотел бы, чтобы вы зашли завтра днем, в четыре часа.

– Приду, – сказал я и, повесив трубку, пошел к себе. Спать, спать, спать...

Лодж ждал меня. Он встал, пожал мне руку, показал на стул. Я сел. Теперь у него на столе не было бумаг, за исключением небольшой, в четверть листа, папки, лежавшей прямо перед ним. За маленьким столом в углу, у меня за спиной, сидел констебль в форме. Он раскрыл тетрадь, взял в руки перо, готовый стенографировать.

– У меня тут кое-какие показания, – Лодж постучал по своей папке, – о которых я хочу вам рассказать. А потом я хотел бы задать вам несколько вопросов. – Он раскрыл папку и вынул из нее два скрепленных вместе листа.

– Здесь показания мистера Дж. Л. Дэйса, управляющего конторой ипподрома в Мейденхеде. Он сообщает, что из числа служителей ипподрома, дежуривших возле препятствий на случай необходимости в этих скачках, девять человек числятся на постоянной работе, а троих наняли специально на этот день.

Лодж отложил лист и взял следующий.

– А это показания Джорджа Уоткинса, постоянного служителя на ипподроме. Он говорит, что они тянули жребий, кому какое препятствие обслуживать. У некоторых препятствий стоят по двое. В пятницу тянули жребий, как обычно. Но в субботу один из новых служащих выразил желание дежурить у самого дальнего барьера. Уоткинс говорит, что у них никто не любит это препятствие, потому что от него приходится бегать через весь круг, если хочешь сам сделать ставку между скачками. Поэтому все охотно согласились на предложение новичка. На остальные препятствия тянули жребий.

– Как он выглядит, этот служитель? – спросил я.

– Так вы же его видели, – сказал Лодж.

– Нет, фактически не видел. Видел только, что это мужчина. Я на него не смотрел. У каждого препятствия стоит человек. Я бы не отличил одного от другого.

– Уоткинс говорит, что он узнал бы этого человека, но описать его он не берется. Говорит, обыкновенный человек. Среднего роста, средних лет. Носит кепку, старый серый костюм и свободный макинтош.

– Это не приметы, – сказал я угрюмо. Лодж продолжал:

– Он сказал, что его зовут Томас Кук, что сейчас он без работы, но на следующей неделе получает место, а пока перебивается случайными заработками. Очень приятный человек, без всяких странностей, утверждает Уоткинс. Разговаривает, как лондонец, без беркширского акцента.

Лодж отложил бумагу и взял следующую.

– Это заявление Джона Рассела, служащего пункта скорой помощи. Он показывает, что стоял у первого препятствия на прямой, наблюдая за тем, как лошади огибали дальнюю часть ипподрома. Он говорит, что из-за тумана ему видны были только три препятствия – то, у которого он стоял, следующее на прямой и то, у которого упал майор Дэвидсон. Предыдущее препятствие, как раз напротив него на дальней стороне ипподрома, представлялось ему неясным пятном. Он видел, как майор Дэвидсон вырвался из тумана, после того как взял предыдущее препятствие, и как он упал на следующем. Майора Дэвидсона он больше не видел, хотя лошадь его поднялась и проскакала галопом без наездника. Рассел пошел к препятствию, у которого упал майор Дэвидсон. Потом, когда вы проскакали мимо – он заметил, что вы оглядывались, – он побежал. Он нашел майора Дэвидсона лежащим на земле.

– Видел он проволоку? – спросил я поспешно.

– Нет. Я спросил, не видел ли он чего-нибудь необычного, не упоминая специально о проволоке. Он сказал, что ничего.

– Не видел ли он, пока бежал, как служитель сматывает проволоку?

– Я спросил его, видел ли он майора Дэвидсона или служителя, пока он бежал к ним. Он сказал, что из-за крутого поворота и откоса барьера он ничего не видел, пока не приблизился вплотную. Я думаю, он бежал кругом, вдоль скаковой дорожки, вместо того чтобы срезать угол, – там высокая и мокрая трава, а вдоль дорожки бежать легче.

– Понимаю, – сказал я подавленно. – А что делал служитель, когда подбежал Рассел?

– Стоял возле майора Дэвидсона и смотрел на него. Он говорит, что у служителя был испуганный вид. Это удивило Рассела, потому что, хотя майор Дэвидсон был оглушен, ему не показалось, что он был тяжело ранен. Он помахал белым флагом, это увидел ближайший санитар скорой помощи и сделал отмашку следующему – таким способом они в туман извещают карету скорой помощи.

– А что там делал служитель?

– Ничего. Майора Дэвидсона увезли, а служитель оставался у препятствия, пока не объявили об отмене последней скачки.

Я сказал, хватаясь за соломинку:

– А за деньгами он пришел вместе с другими служителями?

Лодж посмотрел на меня с интересом.

– Нет, – сказал он, – его не было с остальными. Он вынул другую бумагу.

– Здесь показания Питера Смита, старшего конюха в конюшнях Грегори: там тренировали Адмирала. Он говорит, что здесь, в Мейденхеде, Адмирал однажды вырвался и пытался перескочить через колючую живую изгородь, но застрял в ней. У него остались шрамы на груди, на плечах и на передних ногах. – Он поднял на меня глаза. – Если даже проволока оставила на нем какую-нибудь отметину, ее невозможно будет отличить от всех остальных.

– Вы на высоте, – сказал я. – Времени даром не теряли.

– Да. Нам повезло, ну хотя бы в том, что удалось сразу найти всех, кого нужно.

Оставалась только одна бумага. Лодж взял ее и сказал очень медленно:

– Это акт о вскрытии тела майора Дэвидсона. Смерть наступила от многочисленных внутренних повреждений. Повреждены печень и селезенка.

Он откинулся на стуле и поглядел на свои руки.

– А теперь, мистер Йорк, я вынужден задать вам несколько вопросов, которые... – его темные глаза неожиданно встретились с моими глазами, – которые могут показаться вам неприятными. – Он дружелюбно улыбнулся мне, так, чуть заметной улыбкой.

– Пли! – сказал я.

– Вы влюблены в миссис Дэвдсон?

Я выпрямился, пораженный.

– Нет, – сказал я.

– Но вы живете у нее?

– Я живу у них в семье, – сказал я.

– Почему?

– У меня нет своего дома в Англии. Когда я познакомился с Биллом Дэвидсоном, он как-то пригласил меня провести у него конец недели. Мне у них очень понравилось, и, по-моему, я им тоже понравился. Во всяком случае, они меня стали часто приглашать к себе, пока наконец Билл и Сцилла не предложили: пусть их дом будет моей штаб-квартирой. Я каждую неделю провожу вечер-другой в Лондоне.

– Давно вы живете у Дэвидсонов?

– Около семи месяцев.

– Ваши отношения с майором Дэвидсоном были дружескими?

– Да, очень.

– А с миссис Дэвидсоном?

– Да.

– Но вы не любите ее?

– Я чрезвычайно привязан к ней. Как к старшей сестре. – Я изо всех сил подавлял свой гнев, – Она старше меня на десять лет.

Лицо Лоджа вполне отчетливо говорило, что возраст тут роли не играет. Я был уверен, что констебль в углу записывал каждое мое слово.

Я взял себя в руки и спокойно сказал:

– Она была безумно влюблена в своего мужа, а он в нее.

У Лоджа искривились уголки рта. Он казался удивленным.

Затем он начал снова.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – майор Дэвидсон был лучшим жокеем-любителем страны в скачках с препятствиями?

– Да.

– А вы год тому назад остались вторым после вашего первого же скакового сезона в Англии? – Я уставился на него.

– Ну, знаете, для человека, который двадцать четыре часа тому назад вряд ли вообще знал о существовании скачек с препятствиями, вы явно делаете успехи.

– Вы были вторым после майора Дэвидсона в списке жокеев-любителей за последний год? И вы, вероятно, так и оставались бы вторым. А теперь, когда майора Дэвидсона не стало, вы, очевидно, будете возглавлять этот список?

– Да, то есть надеюсь, – сказал я. Обвинение было совершенно откровенным, но я не собирался без прямого повода кричать о своей невиновности. Я ждал. Если это намек, что я собирался искалечить или убить Билла, чтобы завладеть его женой, или первым местом на скачках, или тем и другим, то пусть Лодж первым раскроет рот.

Но он этого не сделал. Прошла целая минута. Я сидел молча.

Лодж усмехнулся.

– Ну, тогда все, мистер Йорк. Сведения, которые вы нам дали вчера, и ваши сегодняшние ответы будут напечатаны вместе, и я буду признателен, если вы их прочтете и подпишете.

Полисмен с записной книжкой встал и вышел в другую комнату. Лодж сказал:

– Допрос у следователя в четверг. Вы понадобитесь как свидетель, а миссис Дэвидсон – для опознания трупа. Мы ей сообщим.

Он стал мне задавать вопросы по поводу скачек с препятствиями, те самые вопросы, которые задают в обычных разговорах, а тем временем мои показания были отпечатаны. Я внимательно прочел и подписал их. Все было записано аккуратно и совершенно точно. Я представил себе, как эти странички будут подшиты к другим показаниям в чистеньком скоросшивателе Лоджа. Каким толстым станет этот скоросшиватель, пока Лодж отыщет убийцу Билла Дэвидсона!

Если отыщет когда-нибудь.

Он встал и протянул мне руку, я пожал ее. Он мне нравился. Я хотел бы знать, кто заставлял его выяснять, не я ли организовал убийство, о котором сам же сообщил.

Глава 3

Через два дня я скакал в Пламптоне.

Полиция вела следствие очень скрытно, и сэр Кресвелл также не распространялся об этом деле, так что у весов никто не строил догадок по поводу смерти Билла Дэвидсона. Не было никаких слухов или сплетен.

Я погрузился в обычную суету скакового дня с мелкими столкновениями среди жокеев, переодевавшихся в тесной комнате, с грубыми шутками, с хохотом, с толпой мерзнущих полуодетых людей, окруживших раскаленную докрасна печурку с пылающими углями. Клем дал мне брюки, кальсоны, желтую нижнюю сорочку, свежий воротничок и нейлоновые чулки. Я разделся и надел все, что полагается для скачки. На нейлоновые чулки (как всегда, со спущенными петлями) легко скользнули мягкие, плотно обтягивающие ногу скаковые сапоги. Потом Клем вручил мне мои скаковые «цвета» – толстый шерстяной камзол в кремовую и кофейную клетку и коричневую сатиновую шапочку. Он завязал мне галстук. Я надел камзол, а шапочку натянул на шлем. Клем спросил:

– Сегодня будет только одна скачка, сэр? Он вытащил два толстых резиновых кольца из глубокого кармана своего фартука и надел их мне на запястья. Это делается, чтобы ветер не задирал рукава камзола.

– Да, – отвечал я, – насколько мне известно. – Я всегда надеялся на лучшее.

– Может, одолжить седло полегче? Похоже, вы перебрали весу.

– Нет, – сказал я. – Я хотел бы ехать в собственном седле. Я сначала пойду с ним на весы и посмотрю, сколько у меня лишнего.

– Как вам угодно, сэр.

Я пошел вместе с Клемом, захватив свое шестифунтовое скаковое седло с подвязанными к нему подпругой и кожаными стременами и шлемом, болтающимся где-то у меня на затылке. Общий вес оказался десять стоунов и шесть фунтов, что было на четыре фунта больше, чем полагалось для моей лошади, по мнению судей.

Клем взял седло, а я положил на скамейку мой шлем.

– Кажется, у меня лишний вес, Клем, – сказал я.

– Верно. – И он побежал обслужить кого-то еще.

Я, конечно, мог сбросить лишнее, взяв седло веса «почтовой марки» и переодевшись в шелковый свитер и «бумажные» сапоги. Но я скакал на своей собственной лошади и старался для себя самого, а моя лошадь была костлявая, и я мог натереть ей ребра слишком маленьким седлом.

Безнадежный – гнедой мерин-пятилетка – это было мое новое приобретение. Через год-другой из него, судя по всему, мог получиться отличный стиплер, а пока я брал его на скачки с препятствиями для новичков, чтобы дать ему опыт, в котором он отчаянно нуждался.

Его ненадежность как прыгуна заставила Сциллу накануне вечером упрашивать меня, чтобы я не скакал на нем на Пламптонском ипподроме, где неосторожных подстерегает множество ловушек.

Сцилла попробовала обойтись без снотворного, и в своем невыносимом напряжении она то сердилась, то принималась умолять меня:

– Не надо, Аллан! Не нужна тебе эта скачка для новичков в Пламптоне. Ты сам знаешь, твой проклятый Безнадежный действительно не надежен! Тебя же никто не заставляет, ну зачем ты это делаешь?

– Просто мне это нравится.

– Нет на свете лошади, которой до такой степени подходило бы ее имя! – сказала она печально.

– Научится, – сказал я, – конечно, если я дам ему возможность учиться.

– Пусть скачет кто-нибудь другой, прошу тебя!

– Какой смысл держать лошадь, если на ней станет ездить кто-то другой? Я же для того и приехал в Англию, чтобы участвовать в скачках.

– Ты убьешься. Так же, как Билл. – И она стала плакать, беспомощная и обессиленная.

– Не убьюсь. А если б Билл погиб в автомобильной катастрофе, ты бы не позволила мне водить машину, да? В скачках с препятствиями не больше и не меньше риска, чем в езде на автомобиле. – Я помолчал, но она продолжала плакать. – На шоссейных дорогах гибнет в тысячу раз больше людей, чем на ипподроме, – сказал я.

После этого дурацкого заявления она немного успокоилась, но язвительно указала мне на разницу в числе людей, водящих машины и участвующих в скачках.

– Считанные единицы гибнут на скачках с препятствиями, – начал я снова.

– Но Билл погиб!

– Один человек из сотни за год.

– После рождества это уже второй.

– Да. – Я осторожно посмотрел на нее. В ее глазах еще были слезы.

– Скажи мне, Сцилла, у него не было неприятностей последнее время?

– Почему ты спрашиваешь? – Мой вопрос поразил ее.

– Но были неприятности?

– Нет, никаких.

– Он не был чем-нибудь обеспокоен? – настаивал я.

– Нет. А тебе показалось, он был чем-то обеспокоен?

– Нет, – сказал я. И это была правда. До самого своего падения Билл оставался таким же, как я его всегда знал, – веселым, уравновешенным, положительным. Он был счастливым обладателем красивой жены, троих очаровательных ребятишек, помещичьего дома из серого камня, порядочного состояния и лучшей в Англии лошади для скачек с препятствиями. Счастливый человек. И, сколько я ни рылся в памяти, я не мог припомнить ни малейшего искажения этого образа.

– Тогда почему же ты спрашиваешь? – Сцилла посмотрела мне прямо в глаза.

Я рассказал ей, как мог осторожно, что падение Билла не было обычным несчастным случаем. Я сказал ей относительно проволоки и расследования, производимого Лоджем.

Она сидела пораженная, окаменевшая.

– О нет, – сказала она. – Нет, нет, этого не может быть!

И теперь, в весовой на Пламптонском ипподроме, я видел ее испуганное лицо. Она больше не возражала против моего участия в скачках. То, что я рассказал ей, вытеснило все другие мысли у нее из головы.

Тяжелая рука легла мне на плечо. Я хорошо знал ее. Это была рука Пита Грегори, скакового тренера, дородного мужчины примерно шести футов ростом, начинавшего уже жиреть и лысеть, но в свое время, как мне говорили, самого великого человека, когда-либо вдевавшего ногу в стремя скакового седла.

– Хелло, Аллан, мой мальчик, рад тебя видеть! Я уже объявил тебя с твоей лошадью на вторую скачку.

– Ну, как она? – спросил я.

– Порядок. Правда, еще мало наработана. – Безнадежный стоял в его конюшне только месяц. – Я бы на твоем месте не стал ее особенно гнать в гору на первый раз, а то она выдохнется еще до финиша. Понадобится немало времени, пока от нее можно будет ждать чего-нибудь путного.

– О'кей, – сказал я.

– Пойдем поговорим. Мне надо тебе кое-что сказать. – Он подтянул повыше ремешок от бинокля, висевшего у него на плече.

Мы вышли через ворота на скаковую дорожку и попробовали почву каблуками, они уходили в землю на дюйм.

– Неплохо, если учесть, сколько снегу здесь натаяло две недели назад, – сказал я.

– Тебе будет мягко падать, – сказал Пит со своим примитивным юмором.

Мы поднялись до ближайшего препятствия. Сторона, где приземлялись, была слишком податливая, но мы знали, что почва на другом конце ипподрома была осушена лучше. Все было в порядке.

Внезапно Пит спросил:

– Ты видел, как упал Адмирал в Мейденхеде? – Он сам, когда это случилось, был в Ирландии, покупал там лошадь, и только что вернулся.

– Да. Я был примерно на десять корпусов позади него, – ответил я, глядя вдоль скаковой дорожки и стараясь сосредоточиться на том, как расположены препятствия.

– Ну?

– Что ну?

– Что случилось? Почему он упал? – В его голосе была настойчивость, которой трудно было ожидать при таких обстоятельствах. Я взглянул на него. В его серые, неулыбающиеся, упорные глаза. Подчиняясь какому-то непонятному инстинкту, я притворился, что ничего не знаю.

– Ну, просто упал, – сказал я. – Когда я брал это препятствие, Адмирал лежал на земле, а Билл под ним.

– Выходит, Адмирал неправильно взял препятствие? – сказал он испытующе.

– Этого я не видел. Должно быть, он зацепился за верхний край барьера. – Это было достаточно близко к истине.

– А не было там чего-нибудь еще? – Глаза Пита глядели так пронзительно, словно старались проникнуть в мой мозг.

– О чем это ты? – Я уклонился от прямого ответа.

– Да так. – Его напряженное ожидание исчезло. – Ну, если ты ничего не видел... – Мы повернули назад. Мне было неприятно, что я не сказал Питу правды. Но уж слишком он был настойчивым и настороженным. Конечно, я был убежден, что Пит не такой человек, чтобы рискнуть искалечить лошадь, а уж тем более собственного друга, но почему он так явно обрадовался, когда поверил, что я ничего не заметил? Я решил было спросить его, а он как считает, и потом рассказать ему все, как было, когда он вдруг заговорил:

– Ты не собираешься участвовать в любительской скачке, Аллан? – Он стал таким, как всегда, насмешливым и улыбающимся, – Не собираюсь, – ответил я. – Послушай, Пит... Но он прервал меня.

– Тут мне поставили лошадь в мою конюшню дней пять-шесть тому назад. Записали на сегодня. Гнедой жеребец. Славное животное, на мой взгляд. Его привели из маленькой конюшни откуда-то с запада, и его новый владелец очень хочет, чтоб лошадь сегодня участвовала в скачке. Я пробовал тебе звонить сегодня утром, но ты уже ушел.

– Как его зовут? – спросил я, так как знал, что все эти предисловия были у Пита способом втянуть меня в какую-нибудь авантюру.

– Поднебесный.

– Не слыхал о таком. Что он натворил?

– Да ничего особенного. Конечно, он еще молодой...

– Ну, выкладывай, что он сделал? Пит вздохнул и сдался.

– Он скакал только два раза в Девоне, в прошлую осень. Он не упал, но... оба раза он сбросил наездника. Вообще-то он неплохо прыгал у меня через учебное препятствие сегодня утром. Я думаю, ты легко с ним сладишь, а сейчас это главное.

– Пит, мне не хочется тебе отказывать... – начал я.

– А его владелица так надеялась, что ты будешь скакать на нем! Это ее первая лошадь, и наездник должен в первый раз скакать в новой с иголочки форме. Она так нервничает! Я сказал, что попрошу тебя...

– Нет, не думаю... – начал я опять.

– Ну поговори с ней по крайней мере, – сказал Пит.

– Ты же понимаешь, если я поговорю с ней, мне будет гораздо труднее отказаться. Пит этого не отрицал.

– Опять какая-нибудь бедная старая дама, которая должна навсегда лечь в больницу и которая хочет получить последнее удовольствие перед своим печальным концом? – спросил я.

Это была трогательная история, с помощью которой Пит незадолго до этого убедил меня скакать на лошади, которая мне жестоко не нравилась. Старую даму я часто видел после этого на скачках. Очевидно, ее больница и ее печальный конец все еще дожидались ее.

– Нет, это совсем не бедная старая дама, – сказал Пит.

Мы подошли к загону, и Пит, оглядевшись, кивнул кому-то. Краем глаза я увидел, что к нам приближается женщина. Теперь, не совершая непростительной грубости, удирать было уже поздно. У меня хватило времени только шепотом от всего сердца выругать Пита, прежде чем я обернулся и был представлен новой владелице гнедого жеребца Поднебесного, мастера сбрасывать наездников.

– Мисс Эллери Пенн, это Аллан Йорк, – представил меня Пит.

Я погиб прежде, чем она успела произнести хоть одно слово. Первое, что я сказал, было:

– Я буду счастлив скакать на вашей лошади.

Пит откровенно смеялся надо мной.

Это была красавица. У нее были правильные черты лица, чудесная кожа, смеющиеся серые глаза, блестящие черные волосы, падавшие почти до плеч. И она привыкла к впечатлению, которое она производила. Но разве она была виновата в этом?

Пит сказал:

– Тогда порядок. Я объявлю тебя на любительскую. Это будет четвертая скачка. Форму я передам Клему. И он пошел к весовой.

– Я так рада, что вы согласились скакать на моей лошади, – сказала девушка. Она говорила неторопливо, низким голосом. – Мне подарили ее ко дню рождения. Вечная проблема – подарки ко дню рождения, правда? Мой дядя Джордж – он прелестный человек, но немножко со странностями – поместил объявление в «Таймсе», что купит скаковую лошадь. Тетя говорит, что он получил пятьдесят предложений и купил именно эту лошадь потому, что ему понравилось имя. Он сказал, что мне будет забавнее получить ко дню рождения лошадь вместо традиционного жемчужного ожерелья.

– Ваш дядя Джордж очаровательный человек!

– Да, но жить с ним трудновато. – У нее была особая манера повышать голос на последних словах каждой фразы так, что она звучала вопросительно. Как будто к каждому своему замечанию она добавляла: вы не согласны?

– А вы живете вместе с ним? – спросил я.

– Ну да. Мои родители разошлись в незапамятные времена, ну, разлетелись в разные стороны и все такое.

– Простите.

– Не нужно никаких соболезнований. Я совершенно не помню ни отца, ни мать. Образно выражаясь, они подкинули меня к дверям дяди Джорджа в нежном возрасте – двух лет от роду.

– Дядя Джордж хорошо выполнил свою задачу, – сказал я, глядя на нее с самым откровенным восхищением.

Она приняла это без всякой неловкости, почти как нечто само собой разумеющееся.

– Вернее, тетя Дэб. Она немножко практичнее. А вообще они оба очаровательны.

– Они здесь сегодня? – спросил я.

– Нет, – сказала мисс Эллери Пенн. – Дядя Джордж сказал, что, если уж он дал мне путевку в новый чудесный мир, сплошь населенный отважными и очаровательными молодыми людьми, не нужно, чтобы под ногами путались какие-то старые родичи.

– Я с каждой минутой все больше люблю дядю Джорджа, – сказал я.

Мисс Эллери Пенн одарила меня божественной улыбкой, которая, впрочем, ничего не обещала.

– Вы видели моего Поднебесного? Правда, симпатичный? – спросила она.

– Не видал. И боюсь, что пять минут тому назад я и не подозревал о его существовании. Как это случилось, что дядя Джордж послал его в конюшню Грегори? Выбрал первую попавшуюся?

Она засмеялась.

– Не думаю, чтобы он действовал наугад. Он выбрал конюшню вполне сознательно. Он сказал, что, если лошадь попадет в конюшню Грегори, я смогу заполучить майора Дэвидсона на мою лошадь. – Она нахмурила лоб. – Дядя был страшно потрясен, когда прочел в понедельник в газете, что майор Дэвидсон разбился.

– Он знал майора Дэвидсона? – спросил я, чтобы что-то сказать, любуясь пленительным изгибом уголков ее алого рта.

– Нет, я думаю, что он не знал его лично. Вероятно, он знал его отца. Мне кажется, он знал отцов всех молодых людей на свете. Он только сказал: «Боже милостивый, майор Дэвидсон умер!» И продолжал есть свой гренок. Но он не слышал, как я и тетя Дэб четыре раза просили его передать мармелад!

– И это все?

– Да, а почему вы спрашиваете? – сказала мисс Эллери Пенн с любопытством.

– Да ничего особенного, – сказал я. – Мы были большими друзьями с Биллом Дэвидсоном.

Она кивнула:

– А, понимаю, – и помолчала. – Но что я должна теперь делать в моей новой роли владелицы скаковой лошади? Мне не очень хочется в первый же день совершить какой-нибудь нелепый промах. Буду благодарна вам за советы или замечания с вашей стороны, мистер Йорк.

– Меня зовут Аллан, – сказал я.

Она поглядела на меня оценивающим взглядом. Это лучше всяких слов сказало мне, что, несмотря на свою молодость, она уже научилась отгораживаться от навязчивых знаков внимания и не вступать во взаимоотношения с незнакомыми людьми.

Но наконец она улыбнулась и сказала:

– Меня зовут Кэт.

Она удостоила меня своим именем, словно подарком, который я с удовольствием принял.

– Что вы знаете о скачках? – спросил я.

– Абсолютно ничего. В жизни не была на ипподроме. – Она иронически подчеркнула, что с уважением говорит об ипподроме.

– Вы сами ездите верхом?

– Ни разу не пробовала.

– Наверно, ваш дядя Джордж любит лошадей? Может быть, он охотник?

– Дядя Джордж абсолютно равнодушен к лошадям. Он говорит, что у лошади один конец кусается, а другой лягается. А что касается охоты, он говорит, что у него есть более уютные занятия, чем носиться зимой по замерзшим болотам за каким-то хвостатым млекопитающим, испытывая страшные неудобства.

Я засмеялся.

– Может быть, он играет в тотализатор? Делает ставки в букмекерских конторах, без того чтобы самому появляться на ипподроме?

– Все знают, что дядя Джордж в день кубка по футболу спросил, кто выиграл дерби.

– При чем же тогда Поднебесный?

– Чтобы расширить мой горизонт, так сказал дядя Джордж. Мое воспитание шло по избитому пути: училась в закрытой школе, окончила школу, путешествовала по Европе под самым строгим присмотром. Дядя Джордж говорит, что нужно, чтобы из моего носа выветрился запах музеев.

– И он подарил вам скаковую лошадь, когда вам исполнился двадцать один год? – спросил я самым деловым тоном.

– Да, – сказала она и пристально поглядела на меня. Я улыбнулся. На этот раз мне удалось преодолеть поставленный ею барьер.

– Как владелице лошади, вам не придется делать ничего особенного, – сказал я, – надо только пойти перед началом скачки вон к тем конюшням и посмотреть, как будут седлать вашу лошадь. Потом вы вместе с Питом пройдете в паддок и будете там стоять и делать интеллигентные замечания насчет погоды до тех пор, пока не подойду я. Потом я сяду на лошадь и отправлюсь на скачку.

– А что мне делать, если мой Поднебесный выиграет скачку?

– А вы надеетесь, что он выиграет? – спросил я. Я не был уверен, что она хоть что-нибудь знает о своей лошади.

– Мистер Грегори сказал, что он не выиграет. Я почувствовал облегчение. Мне не хотелось ее разочаровывать.

– Мы будем знать о нем гораздо больше после скачки. Но если он придет в числе первых трех, его будут расседлывать вон там – напротив весовой. Если нет – вы найдете нас тут, на траве.

Близилось начало первой скачки. Я проводил прелестную мисс Эллери Пенн к трибунам и, исполняя план дяди Джорджа, познакомил ее с несколькими отважными и очаровательными молодыми людьми. К несчастью, я понял, что, когда я вернусь со скачки для новичков, я буду в глазах мисс Эллери Пенн уже только одним из тех, которые «тоже скачут».

Я наблюдал, как она взяла в плен группу моих друзей. Она была такая веселая, такая живая.

Мне казалось, что внутри у нее пылает скрытый неугасимый огонь, и тепло от него прорывается наружу только в ее удивленном, низком голосе. Кэт должна остаться привлекательной и в пожилом возрасте, подумал я неожиданно, и мне пришло в голову, что, если бы Сцилла обладала этой бьющей через край жизненной силой, а не своей кроткой, уступчивой пассивностью, – подозрения инспектора Лоджа могли бы быть близки к истине.

После того как мы посмотрели первую скачку, я предоставил Кэт решать, кому из ее новых знакомых она окажет честь угостить ее кофе, а сам пошел взвеситься перед скачкой молодняка. Обернувшись на ходу, я увидел, как она отправилась к бару, сопровождаемая хвостом поклонников, будто комета. Сверкающая, зачаровывающая комета.

В первый раз в жизни я пожалел, что должен участвовать в скачке.

Глава 4

В раздевалке Сэнди Мэйсон стоял, уперев руки в бока, и непрерывно работал языком. У него были крутые рыжие кудри, а его широко расставленные ноги стояли прочно, как столбы. Он весь, от макушки до пяток, словно вибрировал от полноты жизненных сил. Это был плотный здоровяк лет тридцати с небольшим, очень сильный, с темно-карими глазами, опушенными поразительно бледными, красноватыми ресницами.

Как профессиональный жокей, он не состоял в дюжине лучших, но часто добивался успеха благодаря своей бравой езде. Он был неустрашим. Он посылал своих сопротивлявшихся лошадей в самые узкие интервалы между другими лошадьми, причем иногда в такие интервалы, которых вообще не существовало, покуда он не создавал их с помощью грубой силы. Агрессивность не раз приводила его к жарким схваткам с распорядителями на скачках, но другие жокеи не особенно сердились на него, так как любили за несокрушимую, заразительную жизнерадостность.

Его чувство юмора было таким же могучим, как он сам, и если я лично считал, что его розыгрыши были иногда чересчур жестокими или слишком неприличными, то я оставался в явном меньшинстве.

– Эй, вы, подонки, кто из вас спер мой шест для баланса? – гремел он, и голос его великолепно перекрывал деловые разговоры во всех уголках раздевалки. На этот вопрос о местопребывании его хлыста ответа не последовало.

– Вы что, шпана, не можете приподнять свои зады и поглядеть, не сидите ли на нем? – сказал он трем или четырем жокеям, натягивавшим сапоги на скамейке рядом с ним. Они подняли глаза и с удовольствием ожидали конца его тирады. Сэнди продолжал изрыгать поток ругательств, ни разу не повторившись, пока один из служителей не нашел его хлыст.

– Где ты его нашел? – спросил Сэнди. – У кого он был? Я ему оторву его чертову руку!

– Он был на полу, под скамейкой, возле вас.

Но Сэнди никогда не смущали его промахи. Он оглушительно захохотал и взял свой хлыст.

– На этот раз я вас всех прощаю.

Он прошел в весовую, неся свое седло и рассекая воздух хлыстом, словно желая убедиться, что он остался таким же гибким. Он постоянно пользовался хлыстом во время скачки.

Проходя мимо меня в дверях раздевалки, он окинул меня своим быстрым, смеющимся взглядом, который делал его всеобщим любимцем, несмотря на все его недостатки. Я обернулся и посмотрел, как он садится на весы, положив хлыст на стол рядом с собой. Он что-то сказал, чего я не расслышал, и оба – служитель у весов и судья, который запоминал цвета жокейских камзолов, чтобы распознать их на финише, – захохотали, отмечая его в своих списках и пропуская его на скачку.

Незадолго перед тем прошел слух, что Сэнди «придержал» нескольких лошадей, на которых он скакал, и был щедро вознагражден букмекерами за свои услуги. Официальное расследование велось всего один час, ничего не было доказано. Те, кто бывали жертвами его розыгрышей, считали, что Сэнди способен на все. Но остальные в один голос уверяли, что придерживать лошадь вовсе не в характере человека, который применяет такие жестокие способы, лишь бы прийти первым.

Наблюдая его свободную и беспечную манеру общения с администрацией ипподрома, я мог понять, что, видя эту открытую, дружескую манеру держать себя, начальство ипподрома, которое вело расследование, должно было за отсутствием веских доказательств поверить в его невиновность. Среди жокеев осталось общее убеждение, что Сэнди все-таки «придавил» когда-то парочку лошадей, но только не в течение последних месяцев.

«Придержать» лошадь можно, например, пропустив старт, или отодвинувшись в седле назад, или встав на стремена. После этого жокей-жулик, начиная с последнего препятствия, когда он уже на виду у толпы, совершенно честно скачет к финишу, притворяясь, будто заставил лошадь сделать все, что она могла, но выиграть, вероятно, не сумеет. Эти вещи делаются довольно редко, потому что жокей, замеченный в такого рода проделках, обычно очень скоро остается без работы.

За все полтора сезона моего участия в скачках я видел такое только дважды. Оба раза это проделывал один и тот же человек – белобрысый, круглолицый юнец по имени Джо Нантвич. Во второй раз, месяца два тому назад, он чудом спас свои жокейские права, потому что попытался жульничать в скачке, где среди жокеев участвовал известный ябедник Давид Стампе, младший сын сэра Кресвелла.

Джо, а также, по моему мнению, Сэнди жульничали, нарочно заставляя отставать лошадей, на которых они скакали и которые, безусловно, должны были бы прийти первыми. Фактически они были виновны в преступном мошенничестве. Но я не знал, намного ли я поступал лучше, когда привязывал мой шлем к седлу и относил на весы. Потому что я предполагал осторожно провести Безнадежного через все препятствия, сосредоточившись на том, чтоб пройти всю беговую дорожку; я не хотел выматывать лошадь в слабой надежде, что она придет к финишу в числе первых трех. Безнадежный был не очень вынослив, и слишком напряженная скачка могла принести ему вред. Конечно, если в случае каких-нибудь непредвиденных обстоятельств вроде, например, падения других лошадей у меня появился бы шанс на победу, я бы ухватился за этот шанс. Есть колоссальная разница между тем, чтобы «придерживать» лошадь и просто не слишком стараться, хоть и желая выиграть. Но для рассерженных людей, ставивших на эту лошадь, дело в результате. Они теряют свои деньги.

Я взял седло и пошел с ним туда, где меня ждал Пит с Безнадежным. Пит оседлал лошадь, и Руперт, младший конюх, повел ее в паддок. Пит и я пошли вслед за ним, рассуждая на ходу о других лошадях, участвующих в этой скачке. Кэт нигде не было видно.

Когда пришло время, я сел на лошадь и выехал на скаковую дорожку. В крови снова появилось знакомое возбуждение. Ни смерть Билла Дэвидсона, ни горе Сциллы, ни мысль о Кэт, за которой ухаживает кто-то другой, – ничто не могло помешать тому захватывающему счастью, которое я испытывал, когда подъезжал рысью к стартовым воротам. Быстрота скачки, мгновенные решения, риск – во всем этом я остро нуждался как в противодействии размеренной скуке цивилизации. Безопасность бывает чрезмерной. Авантюры необходимы таким, как я, у которого отец перестал считать деньги, получив четвертый миллион.

А, мой отец, сочувствуя мне, так как у него была еще более дикая молодость, предоставил в мое распоряжение гоночный автомобиль, трех хороших лошадей и возможность затеряться в стране, отстоящей на пять тысяч миль от дома. Во всяком случае, он сказал, давая мне свое благословение, что скачки с препятствиями – довольно мирное занятие для того, кто с десятилетнего возраста участвовал в охоте на крокодилов на реке Замбези. Ежегодный месячный отъезд моего отца из его торговой империи означал для нас бросок через дикий вельд и погружение в дебри первобытного леса, порой с абсолютным минимумом провианта и снаряжения, которое некому было нести, кроме нас самих. И если вдуматься в это как следует, как странно было, что я, для которого непроходимые джунгли были знакомой игровой площадкой, искал теперь необходимые мне острые ощущения опасности в прирученной стране, среди дружелюбных животных, участвуя в спорте, окруженном со всех сторон всяческими правилами и ограничениями.

Чтобы убедиться, все ли на месте, стартер читал список, пока мы делали пробные круги, проверяя надежность подпруг. Я увидел, что рядом со мной ездит Джо Нантвич со своим обычным неприятным, полуобиженным, полухвастливым выражением на лице.

– Поедешь после скачки к Дэвидсонам? – спросил он. Джо всегда говорил со мной с фамильярностью, которая, несмотря на все мои старания, была мне противна.

– Поеду, – сказал я, но, вспомнив о Кэт, добавил:

– Хотя, может быть, не сразу.

– Подбросишь меня до Эпсома?

– Я поеду не по той дороге, – ответил я как можно вежливее.

– Но ведь ты будешь проезжать Доркинг. А оттуда я доберусь автобусом. Сюда меня подвезли на попутной машине, ехавшей в Кент, а теперь кто бы подбросил домой. – Он так настаивал, что я под конец согласился, хотя знал, что он преспокойно мог бы найти кого-нибудь, кто едет прямо в Эпсом.

Мы выстроились в одну линию на старте. По одну сторону от меня оказался Джо, по другую – Сэнди. Судя по взглядам, которыми они обменялись, можно было понять, что особой любви они друг к другу не питали. Сэнди злобно улыбался, а лицо Джо сморщилось, как у ребенка, который старается не заплакать. Я догадывался, что, по всей вероятности, Сэнди уколол самолюбие Джо какой-нибудь издевательской шуткой вроде того, что, например, налил ему варенья в сапоги.

Мы поскакали, и я сосредоточил все свое внимание на том, чтобы заставить Безнадежного пройти все препятствия как можно быстрее, чище и безопаснее. Лошадь была еще очень неопытная и пугалась препятствий, но главный прыжок был еще впереди. Безнадежный шел так хорошо, что больше половины дистанции я оставался третьим, слегка направляя лошадь к внешнему краю скаковой дорожки, чтобы она могла ясно видеть препятствия. Однако последняя четверть мили, шедшая на подъем, оказалась для нее слишком трудной, и я пришел шестым. Я был доволен, и Сцилла могла успокоиться.

Сэнди Мэйсон успел прямо передо мной, а потом, прибежала галопом лошадь Джо Нантвича без всадника, с болтающимися поводьями, оглядываясь назад, к дальнему концу дорожки, где я увидел маленькую фигурку Джо, бредущего к трибунам. Я не сомневался, что по дороге в Доркииг я услышу полный отчет обо всех его неприятностях.

Я снял седло, вернулся в весовую, переоделся в новенькую с иголочки форму Кэт, дал Клему утяжелить мою одежду на десять фунтов с помощью плоских кусочков свинца, так как для любительской скачки я должен был весить на десять фунтов больше, и пошел посмотреть, куда девалась мисс Эллери Пенн.

Она стояла, прислонившись к перилам парадного круга и поглядывая поочередно то на лошадей, то (с чрезмерным, как я подумал, одобрением) на Дэна Хиллмана – одного из отважных и очаровательных молодых людей, с которыми я ее познакомил.

– Мистер Хиллмэн сейчас говорил мне, – сказала Кэт, – что этот невзрачный мешок костей, ну вот там – с головой, болтающейся возле колен, и с хлопающими ушами, – что это самая быстрая лошадь в скачке. Поверить мне этому или деликатно извинить милую шутку?

– Никаких шуток, – сказал я. – Это действительно самая лучшая лошадь. Не по виду, конечно, тут вы правы, но среди этой компании она, безусловно, верный выигрыш.

Дэн заметил:

– Лошади, у которых вот так опущена голова, обычно отличные прыгуны. Они смотрят, куда скачут.

– А мне нравится вон то великолепное создание, – сказала Кэт, глядя на жеребца с красиво изогнутой шеей и высоко поднятой головой. Большая часть его тела была покрыта попоной, чтобы охранить его от февральского холода, а открытый круп был выпуклым и блестящим.

– Он чересчур жирный. Должно быть, он отъедался, покуда лежал снег, и у него не было достаточного моциона. Он просто лопнет, если его заставить сделать что-нибудь.

Кэт вздохнула.

– Как видно, лошади полны парадоксов, как Дж. К. Честертон. Ничтожества кажутся великолепными, а великолепные кажутся ничтожествами.

– Ну, не всегда, – сказали мы с Дэном в один голос.

– Я с удовольствием продолжу для вас, мисс Эллери Пенн, – сказал Дэн, – курсы по изучению скаковых лошадей.

– Я очень медленно усваиваю сведения, мистер Хиллмэн.

– Тем лучше, – весело сказал Дэн.

– Ты не скачешь сегодня, Дэн? – спросил я.

– Скачу, приятель, в двух последних скачках. Ты не беспокойся, я присмотрю за мисс Эллери Пенн, пока ты будешь скакать на ее лошади. – Он ухмыльнулся.

– А разве вы тоже жокей, мистер Хиллмэн? – удивленно спросила Кэт.

– Да, – сказал Дэн и ограничился этим. А между тем он был восходящей звездой в нашей профессии. Он на глазах продвигался к вершинам. Пит Грегори первым отметил его, и это обстоятельство очень сблизило нас, уж не говоря о внешнем сходстве между нами. Посторонние часто принимали нас одного за другого: мы были одного возраста, оба темноволосые, оба среднего роста и почти одного сложения. Когда мы сидели на лошадях, разница была виднее: он был как жокей гораздо лучше. Мне никогда таким не стать.

– Я думала, что любого жокея можно сразу принять за выходца из Лилипутии, – сказала Кэт, – но у вас обоих вполне приличный рост, – Она взглянула на нас снизу вверх, хотя сама была достаточно высокой.

Мы засмеялись. Я сказал:

– Жокеи на скачках с препятствиями почти все приличного роста. Легче удержаться в седле во время прыжка через барьер, если у тебя достаточно длинные ноги, чтобы сжимать бока лошади. И в обыкновенных скачках без препятствий попадаются высокие парни, как мы. Хотя они, конечно, гораздо худее.

– Все мои иллюзии разбиты, – сказала Кэт.

– Мне нравится твоя новая лошадь, Аллан, – сказал Дэн. – Через год из нее выйдет отличный скакун.

– А вы тоже будете сегодня скакать на собственной лошади? – спросила его Кэт.

– Нет, у меня нет собственной лошади, – сказал Дэн. – Я профессионал, нам запрещают держать собственных лошадей.

– Профессионал? – Брови Кэт поднялись. Ее отлично скроенный костюм был явно обужен, это было заметно даже под курткой из верблюжьей шерсти. У нее был приятный голос, изящные манеры. Мне было забавно смотреть, как разбивалась еще одна иллюзия.

– Да, скачками я зарабатываю себе на жизнь, – сказал Дэн, улыбаясь. – Я ведь не Аллан, у которого папаша лопается от денег. Зато мне платят за любимое дело. Так что положение у меня великолепное.

Кэт внимательно переводила взгляд с одного из нас на другого.

– Быть может, когда-нибудь я пойму, что заставляет вас рисковать сломать себе свои элегантные шеи, – сказала она.

– Когда поймете, скажите нам, – сказал Дэн. – Для меня пока это тайна.

Мы вернулись к трибунам и посмотрели третью скачку. Невзрачная лошаденка пришла первой, опередив остальных на двадцать корпусов. Предубеждение Кэт значительно поубавилось после первой мили и исчезло совсем, когда лошадь взяла третье, последнее препятствие.

– Не воображайте, пожалуйста, что мы всегда знаем, кто придет первым, – сказал Дэн. – Жокеи плохие подсказчики. Но эта лошадь была фаворит. Фаворит, хоть убей!

Фаворит, хоть убей. Обычное ходовое жокейское выражение вонзилось в мое сознание, словно игла. Убийца Билла Дэвидсона рассчитывал на то, что Адмирал был фаворитом.

Фаворит, хоть убей... Убей...

Лошадь Кэт, которую купили как кота в мешке, была не так плоха, как я опасался. На втором препятствии она коротко вскинула задом и крутанула посреди скачка. Я вылетел из седла и вновь опустился на него только по чистой случайности. Очевидно, с помощью этого трюка Поднебесный избавился от своего прежнего жокея, которому я теперь сочувствовал от всей души. Жеребец повторил этот трюк, перепрыгивая через третий ров, но остальную часть пути мы прошли без всяких происшествий. Он обнаружил даже неожиданную силу ног на подъеме и, обойдя несколько усталых животных, закончил скачку четвертым.

Кэт была в восторге.

– Спасибо дяде Джорджу за его идею, – сказала она. – Я в жизни не получала такого удовольствия!

– Я думал, Аллан, что ты вылетишь на втором препятствии, – сказал Пит Грегори, когда я расстегивал пряжки подпруги.

– Я тоже, – сказал я с чувством. – Это чистое везение, что я не вылетел.

Пит смотрел, как дышал Поднебесный: у него поднимались и опускались ребра, но не чересчур сильно.

– Что ж, – сказал Пит, – в общем, это замечательная лошадь. Думаю, что еще в этом сезоне мы с ним выиграем пару скачек.

– Может быть, пойдемте разопьем бутылочку? – спросила Кэт. Глаза ее сияли от возбуждения. Пит засмеялся:

– Погодите, пока у вас будет победитель, за которого стоит распить бутылочку, – сказал он. – Я бы охотно выпил с вами более скромный тост – за будущее, но сейчас не могу, я занят в следующей скачке. Но я не сомневаюсь, что Аллан составит вам компанию. – Он искоса посмотрел на меня, забавляясь тем, как я безоговорочно поддался чарам мисс Эллери Пенн.

– Вы меня подождете, Кэт? – спросил я. – Я должен пойти и опять взвеситься, так как мы пришли четвертыми. Я переоденусь – и мигом...

– Я прогуляюсь у весовой, – обещала Кэт, кивнув. Я взвесился, отдал седло Клему, умылся и переоделся в свой обычный костюм. Кэт стояла у весовой, поглядывая на группу девушек, болтавших неподалеку.

– Кто они? – спросила Кэт. – Они стояли тут все время и ничего не делали.

– Это по большей части жокейские жены, – сказал я, ухмыляясь. – Стоять возле весовой – их главное занятие.

– И наверно, жокейские подруги, – сказала Кэт, криво улыбнувшись.

– Да, – ответил я и только сейчас почувствовал, как приятно знать, что кто-то тебя ждет у дверей. Мы зашли в бар и уселись в ожидании кофе.

– Дядя Джордж был бы потрясен, если бы знал, что мы пьем такой безалкогольный напиток за здоровье моего Поднебесного, – сказала Кэт. – Неужели вы никогда не пьете чего-нибудь крепче кофе?

– Конечно, пью, но не в три часа дня. А вы как?

– Моя страсть – шампанское к раннему завтраку, – сказала Кэт. Глаза ее смеялись.

Я спросил, не проведет ли она сегодня вечер со мной, но она сказала, что никак не может. Кажется, у тети Дэб званый обед, а дядя Джордж захочет во что бы то ни стало услышать, как вел себя его подарок.

– Тогда, может быть, завтра?

Кэт в затруднении смотрела на свой стакан.

– Я... я... завтра я обещала поужинать с Дэном.

– Черт бы его побрал! – взорвался я. Кэт засмеялась.

– А в пятницу? – настаивал я.

– Вот это с удовольствием, – сказала Кэт. Мы прошли к трибунам и наблюдали, как в пятой скачке Дэн пришел первым на голову впереди. Кэт бурно приветствовала его.

На стоянке автомобилей шла жестокая драка. Я вышел из ворот, собираясь ехать домой после последней скачки, и остановился как вкопанный. На открытом пространстве между воротами и первой линией автомобилей дрались человек двадцать, и дрались просто насмерть. С первого взгляда было видно, что удары наносились далеко не по утвержденным Куинсберри правилам бокса.

Это было страшно. Схватки между двумя-тремя завсегдатаями – обычное дело на ипподроме, но битва такого масштаба и такой свирепости, должно быть, была вызвана чем-то более серьезным, чем ставки на тотализаторе.

Я пригляделся внимательнее. Не было сомнения, что некоторые орудовали кастетами. В воздухе мелькали велосипедные цепи. Два человека лежали на земли почти неподвижно, застыв в напряженных позах, словно они совершали какой-то странный туземный ритуал. Пальцы одного из них были сомкнуты вокруг кисти другого, у которого в руке был нож с острым лезвием в три дюйма шириной. Лезвие было недостаточно длинным, чтобы нанести смертельный удар, оно было предназначено для того, чтобы резать и уродовать.

Похоже было, что сражались две примерно равные группы, но невозможно было различить, кто к какой принадлежал. Человек с ножом, медленно выпускавший его из рук, был почти мальчик, но большинство из дерущихся были вполне зрелыми людьми. Единственный пожилой человек стоял на коленях посреди дерущихся, прикрывая голову руками, а вокруг него бушевала яростная битва.

Они дрались в жутком молчании. Слышно было только их тяжелое дыхание. Зрители, возвращавшиеся домой с ипподрома, стояли полукругом с разинутыми ртами, все увеличиваясь в числе, но не проявляя намерения вмешаться в драку и попробовать прекратить ее.

Я увидел рядом с собой продавца газет.

– Из-за чего драка? – спросил я. На ипподроме не было ничего такого, чего бы не знали газетчики.

– Это таксисты, – сказал он. – Тут две соперничающие группы: одна из Лондона, другая из Брайтона. Неприятности между ними – вечная история, когда они сталкиваются.

– Почему?

– Не знаю, мистер Йорк. Но это у них не в первый раз.

Я поглядел опять на дерущуюся толпу. У одного или двух оставались еще фуражки на головах. Несколько пар катались по земле, несколько пар боролись, колотили друг друга о бока машин. Машины стояли там в два ряда, все шоферы дрались.

Кулаками и всякого рода железными предметами они наносили друг другу тяжелые увечья. Два человека стояли, согнувшись, держась в агонии за животы. Почти у всех была кровь на лицах, одежда была порвана в клочья.

Они дрались с диким бешенством, не обращая внимания на растущую вокруг них толпу.

– Они же перебьют друг друга, – сказала девушка рядом со мной, глядя на эту сцену с какой-то смесью ужаса и восхищения. Я поглядел через ее голову на человека, стоявшего по другую сторону от нее, на крупного мужчину шести футов ростом, с сильно загорелым лицом. Он смотрел на драку с угрюмым отвращением, сузив глаза. Я не мог вспомнить его имя, хотя чувствовал, что должен был знать его.

В толпе зрителей нарастало беспокойство, люди бросились искать полицию. Замечание девушки было не пустяковым: кое-кто из дерущихся, если бы не пришла помощь, должен был умереть от ударов, толчков и пинков. Судя по всему, они решили драться насмерть.

Драка создала пробку на автомобильной стоянке. Появился полицейский, взглянул на происходящее и ушел за подкреплением. Он вернулся с четырьмя пешими констеблями и одним конным, причем все были вооружены дубинками. Они бросились в гущу сражения, но им потребовалось несколько минут, чтобы остановить драку.

Прибыли еще полицейские. Таксистов растащили и кое-как разделили на две группы. Обе банды были одинаково побиты, ни одна не одержала верх. Поле битвы было усеяно фуражками и обрывками курток и рубах. Два ботинка – черный и коричневый – валялись на расстоянии десяти футов один от другого. На земле виднелись пятна крови. Полицейские стали складывать в кучу найденное оружие.

Когда волнение улеглось, люди стали расходиться. Небольшая кучка пассажиров такси подошла к полисмену, чтобы узнать, надолго ли задержат шоферов. К ним присоединился загорелый человек.

Один из журналистов, постоянно пишущий о скачках, стоял рядом со мной, что-то записывая в блокнот.

– Кто этот загорелый человек, Джон? – спросил я его. Он поднял на меня глаза и посмотрел, на кого я показывал.

– Кажется, его зовут Тюдор, – сказал он. – У него несколько собственных лошадей. Он недавно приехал. Миллионер. Я мало знаю о нем. Похоже, он недоволен, что не может уехать.

Действительно, у Тюдора был очень рассерженный вид, он упрямо выпячивал нижнюю челюсть. Мне все еще казалось, что я должен что-то вспомнить об этом человеке, но я не знал, что именно. Он не добился успеха у полицейского, который отрицательно мотал головой. Машины стояли пустыми.

– В чем тут дело? – спросил я журналиста.

– Междоусобная война, так мне сообщила агентура, – ответил он весело.

Пятеро шоферов лежали навзничь на холодной мокрой земле, один из них непрерывно стонал.

Журналист сказал:

– Половину из них отправят в госпиталь, половину – в полицию. Какой материал!

Человек, стонавший на земле, перекатился на живот, его стошнило.

– Пойду позвоню в редакцию. А вы сейчас домой?

– Жду этого проклятого Джо Нантвича, – сказал я. – Обещал подбросить его в Доркпнг, но он как в воду канул после четвертой скачки. Похоже, он поехал с кем-нибудь еще, а меня забыл предупредить.

– В последний раз я видел его, когда он ругался с Сэнди и получил от него по первое число.

– Да, эти двое здорово ненавидят друг друга, – сказал я.

– Знаете, почему?

– Понятия не имею. А вы знаете?

– Нет, – сказал журналист. Он улыбнулся мне на прощание и пошел на ипподром звонить по телефону.

Подъехали две кареты скорой помощи подобрать раненых шоферов. В кузов каждой машины сел полисмен, другой уселся рядом с водителем. Со всем этим грузом машины медленно потащились по дороге к главным воротам.

Оставшихся шоферов трясло от озноба – жар битвы остыл, и сырой февральский ветер стал пробирать их. У них одеревенели суставы, они были в синяках и кровоподтеках, но нисколько не раскаивались в том, что произошло. Человек из одной группы вышел вперед, скорчил рожу другой группе и оскорбительно плюнул в ее направлении. Его рубашка была в лохмотьях, а лицо распухло от синяков. Его бицепсы сделали бы честь кузнецу. Его шелковистые темные волосы падали челкой на лоб. По виду это был опасный человек. Когда полицейский взял его за руку, чтобы отвести обратно к его группе, он резко обернулся и зарычал. К ним стали придвигаться еще двое полицейских, и темноволосый неохотно подчинился.

Я решил уже махнуть рукой на Джо, когда он вдруг вышел из ворот и окликнул меня, даже не подумав извиниться за опоздание. Но не я один заметил его появление.

Высокий загорелый мистер Тюдор шагнул в нашу сторону.

– Нантвич, будьте добры, подбросьте меня в Брайтон, – сказал он уверенно. – Как видите, такси на приколе, а у меня через двадцать минут важное свидание.

Джо рассеянно посмотрел на шоферов.

– Что случилось? – спросил он.

– Не все ли равно! – нетерпеливо сказал Тюдор. – Где ваша машина?

Джо бессмысленно посмотрел на меня. Казалось, его мозг работал на малых оборотах. Он сказал:

– Э... моя машина... она не здесь, сэр. Меня самого обещали подвезти.

– Вы? – обернулся ко мне Тюдор. Я кивнул. Джо, с характерной для него небрежностью, не представил нас друг другу.

– Я буду вам обязан, если вы подвезете меня в Брайтон, – быстро сказал Тюдор. – Я уплачу вам, как за такси.

Он был очень напорист и в большой спешке. Было бы трудно отказать ему в услуге, которая мне ничего не стоила, а ему была так важна.

– Я отвезу вас даром, – сказал я, – но вам придется потесниться: машина у меня двухместная.

– Если она мала для троих, Нантвич останется здесь, а вы потом заедете за ним, – сказал Тюдор решительно. Джо не выказал удивления, но я подумал, что мистер Тюдор чересчур уж привык не считаться ни с чьими удобствами, кроме собственных.

Мы обогнули группу избитых шоферов и направились к моему «лотосу». Тюдор уселся. Он был такой большой, что не было никакой надежды, что Джо тоже втиснется в машину.

– Я вернусь за тобой, Джо, – сказал я, подавляя свое раздражение. – Подожди меня на шоссе.

Я сел в машину, медленно отъехал от стоянки по дороге к ипподрому и повернул на Брайтон. Моему «лотосу» было слишком тесно при таком движении на дороге, он не мог показать всю мощь своего рокочущего мотора фирмы «Клаймакс». Я ехал со скоростью сорок миль и мог спокойно подумать о моем удивительном пассажире.

Глянув вниз, переключая скорости, я случайно увидел его руку, лежащую на колене. Пальцы были широко расставлены и напряжены. И вдруг я вспомнил, где я его видел. Я узнал именно его руку, Загорелую, с синеватым отливом под ногтями.

Он стоял тогда в баре в Сандауне спиной ко мне, и его рука лежала на прилавке рядом со стаканом. Он разговаривал с Биллом, а я стоял позади него, не желая прерывать их разговор. Потом Тюдор осушил свой стакан и ушел.

Теперь я поглядел ему в лицо. – Как жалко Билла, – сказал я.

Коричневая рука слегка дернулась на колене. Он повернул голову и стал смотреть на меня.

– Да, конечно, жалко, – медленно сказал он. – Я надеялся, что он будет скакать на моей лошади в Челтенхэме.

– А вы большой любитель лошадей? – спросил я.

– Да, конечно.

– Я был как раз позади него, когда он упал, – сказал я и, подчиняясь какому-то импульсу, добавил:

– Слишком много вопросов возникает по этому поводу.

Я почувствовал, как огромное тело Тюдора напряглось рядом со мной. Я знал, что он все еще смотрит на меня, его присутствие давило почти физически.

– Да, наверно, – сказал он.

Он явно хотел еще что-то добавить, но передумал и посмотрел на свои часы.

– Подвезите меня, пожалуйста, к отелю «Плаза». У меня там деловая встреча, – сказал он.

– А где это? – спросил я.

– Тут недалеко. Я покажу вам. – Своим тоном он низводил меня до роли его шофера.

Мы проехали несколько миль в молчании. Мой пассажир был, по-видимому, погружен в размышления. Когда мы подъехали к Брайтону, он показал мне дорогу к отелю.

– Спасибо, – сказал он холодно, неуклюже вытаскивая грузное тело из моего приземистого автомобиля. Всем своим видом он давал понять, что принимает солидную услугу, оказанную ему совершенно посторонним человеком, как нечто должное. Он сделал уже два шага в сторону от машины, как вдруг обернулся и спросил:

– Ваше имя?

– Аллан Йорк, – сказал я. – Всего доброго. – Я отъехал, не дожидаясь ответа. Я тоже умел быть резким. В зеркале я видел, что он стоит на мостовой, глядя мне вслед.

Я возвратился на ипподром.

Джо ждал меня на скамейке у дороги. Он с трудом открыл дверцу машины и плюхнулся на сиденье, что-то бормоча. Когда он повернулся ко мне, я обнаружил, что Джо Нантвич пьян.

Почти совсем стемнело, и я зажег фары. Я подумал, что существуют более приятные занятия, чем везти по извилистым дорогам в Доркинг Джо, который дышал на меня перегаром. Я вздохнул и включил скорость.

Джо чувствовал себя глубоко обиженным. Это было обычное дело. Джо был убежден, что во всем, что с ним случалось плохого, был всегда виноват кто-то другой. Хотя ему едва исполнилось двадцать лет, он был хроническим ворчуном. Трудно сказать, что было хуже – его нытье или его хвастовство, и, если жокеи относились к нему с Терпимостью, это свидетельствовало об их добродушии. Многое прощалось Джо за его несомненные жокейские достоинства, но он плохо использовал их, хотя бы уж тем, что «придерживал» лошадей, а сейчас, напившись средь бела дня, он мог вообще потерять место.

– Я бы выиграл эту скачку, – ныл он.

– Дурак ты, Джо, – ответил я.

– Нет, честное слово, Аллан, я должен был выиграть эту скачку. Я его точно поставил на место. Я перегнал всех, они у меня все были сделаны, как надо! – Он изобразил руками пилящее движение.

– Дурак ты – напиваешься во время скачек, – сказал я.

– Чего? – Он не мог сосредоточиться.

– Пьешь, – сказал я, – ты чересчур много выпил.

– Нет, нет, нет, нет... – Слова так и посыпались из него, словно, начав говорить, он уже не мог остановиться.

– Ни один владелец не доверит тебе лошадь, если увидит, что ты пьешь, – сказал я, хотя чувствовал, что, в конце концов, это не мое дело.

– Пьяный или трезвый, я могу выиграть любую скачку.

– Мало кто из владельцев лошадей поверит этому.

– Все знают, что я первоклассный жокей.

– Так оно и есть, пока не напьешься.

– Я могу пить и скакать, могу скакать и пить. – Он рыгнул.

Я промолчал. В чем нуждался Джо, так это в твердой руке, которая взялась бы за него лет десять назад. Сейчас было ясно, что он стоит на пути к полной гибели и не станет благодарить того, кто попробует свернуть его с этого пути.

Он начал ныть снова:

– Этот сволочной Мэйсон...

Я ничего не отвечал. Он попробовал еще раз:

– Этот сволочной Сэнди, он меня опрокинул. С места мне не сойти, он опрокинул меня через эти сволочные перила. Мне бы выиграть эту скачку – все равно что раз плюнуть, он это знал и опрокинул меня через эти сволочные перила.

– Не валяй дурака, Джо.

– Но ты же не скажешь, что я не мог выиграть эту скачку, – сказал Джо вызывающе.

– Ты же упал по крайней мере за милю от финиша, – ответил я.

– Я не упал. Я же говорю тебе. Этот сволочной Сэнди Мэйсон перебросил меня через канат.

– Каким образом? – спросил я лениво, внимательно глядя на дорогу.

– Он прижал меня к нему. Я закричал, чтобы он пропустил меня. И знаешь, что он сделал? Знаешь? Он засмеялся. Засмеялся, как сволочь. Потом он опрокинул меня. Он уперся в меня коленом, толкнул, и я перелетел через канат. – Его ноющий голос оборвался уже настоящим рыданием.

Я взглянул на него. Две слезы катились по его круглым щекам. Они блеснули в свете щитка управления и упали, словно крошечные искорки, на его меховой воротник.

– Сэнди не стал бы этого делать, – мягко сказал я.

– Еще как стал бы! Он говорил, что рассчитается со мной. Говорил, что я пожалею! Но я ничего не мог сделать, Аллан, я ничего не мог сделать! – Еще две слезы скатились по его щекам.

Я ничего не понимал. Я не имел представления, о чем он говорит, но это начинало походить на то, что у Сэнди были причины выбить Джо из седла.

А Джо продолжал:

– Ты всегда хорошо относился ко мне, Аллан, ты не такой, как другие. Ты мой друг... – Он тяжело положил мне руку на плечо, прислонился ко мне. Послушный руль «лотоса» реагировал на этот неожиданный толчок мне в плечо, машину резко бросило к обочине.

Я отпихнул его.

– Ради бога сиди прямо, Джо, или мы угодим с тобой в кювет.

Но он был слишком погружен в собственные заботы, он даже не слышал меня. Он снова схватил меня за плечо. Я съехал на обочину и остановил машину.

– Или сиди как следует, Джо, и оставь меня в покое, или можешь вылезать и идти пешком, – сказал я, стараясь, чтобы мой грубый тон дошел до его сознания.

Но он продолжал свое и теперь уже рыдал в голос.

– Ты не знаешь, какие у меня неприятности, – всхлипывал он.

Я решил выслушать его до конца. Чем скорее он выложит все, что у него на душе, тем скорее успокоится и заснет, подумал я.

– Какие неприятности? – спросил я. Мне это было ничуть не интересно.

– Аллан, я тебе скажу потому, что ты мой товарищ, настоящий товарищ. – Он положил мне руку на колено я сбросил ее.

Между новыми взрывами рыданий Джо забормотал:

– Договорились, что я должен «придержать» лошадь, а я этого не сделал, и Сэнди проиграл кучу денег, и он сказал, что рассчитается со мной, и он все ходил за мной и повторял это день за днем, и я знал, что он сделает что-нибудь страшное, и он сделал, – Он умолк, чтобы перевести дух. – Еще хорошо, что я упал на мягкую землю, а не то я сломал бы себе шею. Это совсем не смешно. А этот сволочной Сэнди, – он задохнулся на этом имели, – он смеялся! Ну ничего! Он у меня посмеется! Я ему сверну на затылок его сволочную рожу!

Эта последняя сентенция заставила меня улыбнуться. Джо с его младенческим лицом и слабым характером, хотя, может быть, и сильный физически, был для грубого, могучего Сэнди не страшнее самонадеянного десятилетнего мальчишки. Хвастовство Джо, так же как и его нытье, шло от неуверенности в себе. Но содержание начатой им речи – это было нечто совсем новое.

– Какую лошадь ты не стал «придерживать»? – спросил я. – И откуда Сэнди знал, что ты должен ее «придержать»?

Одну секунду я думал, что осторожность заставит его замолчать, но после небольшого колебания он разговорился. Алкоголь исходил из него вместе со слезами. Слушая этот полный жалости к себе, прерываемый икотой, наполовину неразборчивый рассказ, я узнал довольно жалкую историю. В очищенном от непристойностей и сокращенном до самой сущности виде она сводилась к следующему: Джо получал щедрый гонорар за то, что несколько раз «придерживал» лошадей. Два раза я видел это сам. Но когда Дэвид Стампе сказал о последнем таком случае своему отцу, Джо едва не потерял жокейские права, и это разохотило его рисковать. Когда в следующий раз его попросили «придержать» лошадь, он было согласился, но потом разнервничался, не придержал в начале, а у финиша сообразил, что если он проиграет эту скачку, то уж точно лишится жокейских прав. И пришел первым. Это было десять дней тому назад.

Я был удивлен.

– Значит, единственный человек, который навредил тебе, был Сэнди?

– Он меня перебросил через канат... – Джо был готов начать все сначала. Я прервал его.

– Но ведь, наверно, не Сэнди платил тебе за то, что ты не придешь первым?

– Нет... Не думаю... Не знаю... – захныкал Джо.

– Ты хочешь сказать, что так и не знаешь, кто тебе платил? Ни разу не дознался?

– Какой-то мужчина звонил мне по телефону и говорил, когда нужно «придержать» лошадь. А потом я получал по почте пухлый конверт с деньгами.

– Сколько раз ты это проделывал? – спросил я.

– Десять, – сказал Джо, – и все за последние полгода.

Я молча смотрел на него.

– Часто это бывало просто. Эти дохляки все равно бы не прибежали первыми, даже если бы я помогал им.

– Сколько ты получал за это?

– Сотню. А два раза по двести пятьдесят. – Джо все еще без удержу болтал языком, и я верил ему. Это были большие деньги, и тот, кто готов был платить их, теперь, конечно, захочет жестоко отомстить Джо. Ведь он ослушался приказа и пришел первым. Но Сэнди? Я не мог этому поверить.

– Что сказал тебе Сэнди, когда ты выиграл скачку? – спросил я.

Джо все еще плакал.

– Он сказал, что он ставил на лошадь, которую я обогнал, и что он со мной рассчитается, – сказал Джо. Похоже было, что Сэнди выполнил свою угрозу.

– Ты не получил свой пакет с деньгами, я полагаю?

– Нет, – сказал Джо, втягивая воздух носом.

– Ты что же, не имеешь даже представления, откуда приходили деньги? – спросил я.

– На некоторых конвертах были лондонские штемпеля, – сказал Джо. – Я не обращал внимания. – Без сомнения, он был слишком занят содержимым конвертов, чтобы обращать внимание на остальное.

– Ну хорошо, – сказал я, – но теперь-то, когда Сэнди отомстил тебе, ты в безопасности. Может быть, ты перестанешь реветь? Чего ты раскис?

Вместо ответа Джо вытащил из кармана куртки бумагу и протянул ее мне.

– Раз уж на то пошло, я тебе все выложу. Я не знаю, что делать. Помоги мне, Аллан. Я боюсь.

В свете приборного щитка я видел, что Джо действительно перепуган. Он стал постепенно трезветь.

Я развернул листок. Обычная бумага для пишущей машинки. Печатными прописными буквами на ней было написано шариковой ручкой пять слов: «БОЛИНГБРОК ТЫ БУДЕШЬ КРЕПКО НАКАЗАН».

– Болингброк – это лошадь, которую ты должен был «придержать», да?

– Да. – Он больше не плакал.

– Когда ты это получил? – спросил я.

– Я нашел это сегодня в кармане куртки, когда переодевался перед пятой скачкой. Когда я снимал куртку, там той бумажки не было.

– И все послеобеденное время ты провел в баре, трясясь от страха? – спросил я.

– Да... Я вернулся туда, когда ты повез мистера Тюдора в Брайтон. Я и не думал, что со мной что-то случится из-за Болингброка, хотя все время боялся, с тех пор как Болингброк пришел первым. И как раз когда я подумал, что все в порядке, Сэнди перебросил меня через канат, а потом я нашел у себя в кармане это письмо. Скверно. – В его ноющем голосе опять зазвучала жалость к самому себе.

Я вернул ему бумажку.

– Что теперь делать? – спросил Джо.

Я не знал, что ему сказать. Он здорово запутался, и ему было чего бояться. Люди, которые в таких масштабах ворочают лошадьми и жокеями, конечно, ведут жестокую игру. Промежуток в десять дней между победой Болингброка и этой запиской мог означать, подумал я, что игра ведется не на прямую. Но это было слабым утешением для Джо.

Он шмыгал носом и время от времени икал, но, казалось, оправился от слез. Самая тяжелая стадия опьянения у него прошла. Я включил фары и выехал на дорогу. Джо вскоре заснул. Он громко храпел.

У Доркинга я разбудил его. У меня было к нему несколько вопросов.

– Джо, кто он, этот мистер Тюдор, которого я отвез в Брайтон? Он тебя знает.

– Это владелец Болингброка. Я часто езжу на его лошадях.

Я был удивлен.

– Он был доволен, когда Болингброк победил? – спросил я.

– Думаю, что да. Его тогда не было. Хотя потом он прислал мне мои десять процентов и письмо с благодарностью. Обычное дело.

– Он недавно занимается скачками, верно? – спросил я.

– Свалился к нам на голову одновременно с тобой, – сказал Джо, возвращаясь к своему развязному тону. – Оба вы появились черные от загара в середине зимы.

Я прилетел на самолете из африканского, летнего пекла в ледяные объятия английского октября, но через восемнадцать месяцев моя кожа стала бледной, как и у любого англичанина. Между тем Тюдор оставался черным.

Джо захихикал.

– Ты знаешь, почему мистер Клиффорд – этот сволочной Тюдор – живет в Брайтоне? Это дает ему возможность не объяснять всем и каждому, почему он ходит загорелым круглый год. Будто его просмолили, правда?

Я без всякого сожаления высадил Джо у остановки автобуса на Эпсом. Выложив мне свои заботы, он, казалось, восстановил собственное "я", по крайней мере в настоящий момент.

Я повернул в Котсуолд. Сначала я думал о Сэнди Мэйсоне. Я не понимал, откуда он мог узнать, что Джо собирался «придержать» Болингброка?

Но весь последний час моего путешествия я думал о Кэт.

Глава 5

Сцилла спала на софе, прикрыв ноги пледом. Рядом с ней на низеньком столике стоял полный стакан. Я поднял его и понюхал. Коньяк. Обычно она пила джин и кампари. Коньяк был только для черных дней.

Она открыла глаза.

– Аллан! Как я рада, что ты вернулся. Который час?

– Половина десятого, – сказал я.

– Ты, наверно, умираешь с голоду, – сказала она, сбрасывая плед. – Почему ты не разбудил меня сразу? Обед давно готов.

– Я только что приехал, и Джоан уже стряпает на кухне, так что ты отдыхай, – сказал я.

Мы спустились в столовую. Я сел на свое обычное место. Стул Билла стоял пустой. Я подумал, что надо будет отодвинуть его к стене.

Когда мы ели жаркое, Сцилла сказала, прервав долгое молчание:

– Приходили двое полицейских.

– Да? Это по поводу завтрашнего дознания?

– Нет, это насчет Билла. – Она отодвинула тарелку. – Они спрашивали меня, так же как ты, не было ли у мужа каких-нибудь неприятностей. Они полчаса задавали мне на разный лад одни и те же вопросы. Один из них так прямо и сказал, что, если я любила мужа, как я говорю, и была с ним в таких великолепных отношениях, я должна бы знать, не было ли у него осложнений в жизни. Довольно противные оба.

Она не глядела на меня. Глаза ее были опущены в тарелку с наполовину съеденным, остывшим жарким, во всем ее поведении была какая-то необычная неловкость.

– Могу себе представить, – сказал я, догадываясь, в чем дело. – Надо полагать, они просили объяснить, какие у тебя отношения со мной и почему я продолжаю жить в вашем доме?

Она подняла глаза с удивлением и видимым облегчением.

– Да. Я не знала, как тебе об этом сказать. Мне кажется, это так естественно, что ты здесь, но, по-видимому, я не сумела им это объяснить.

– Завтра я перееду отсюда, Сцилла, – сказал я. – Я больше не стану давать повода для сплетен. Если уж полиция додумалась до такого, представляю, что говорят в графстве. Я был легкомыслен и очень, очень прошу меня извинить. Я так же, как и ты, считал совершенно естественным, что остаюсь в доме Билла и после его смерти.

– Ты ни за что не переедешь отсюда. Ради меня, – сказала Сцилла с такой решимостью, которой я у нее даже не предполагал. – Ты мне нужен здесь. Если я не смогу говорить с тобой, останутся одни слезы. Особенно по вечерам. День проходит в заботах о детях и по хозяйству, и я как-то держусь, но когда подходит ночь... – На ее внезапно осунувшемся лице я прочел всю дикую, раздирающую боль утраты, после которой минуло всего четыре дня.

– Пусть говорят, что им вздумается, – сказала она сквозь подступающие слезы. – Мне нужно, чтобы ты был здесь. Пожалуйста, пожалуйста, не уезжай.

– Я останусь, – сказал я. – Не волнуйся. Я останусь до тех пор, пока я буду тебе нужен. Но ты должна обещать, что скажешь мне, как только почувствуешь, что можешь обойтись без меня.

Она вытерла глаза и улыбнулась.

– То есть когда я начну заботиться о своей репутации? Обещаю.

В этот день я проехал почти триста миль, не считая того, что участвовал в двух скачках. Я устал. Мы рано разошлись по своим спальням. Сцилла обещала принять снотворное.

Но в два часа ночи она открыла дверь моей спальни. Я сразу проснулся. Она подошла, зажгла лампу на ночном столике и села на мою постель.

Она выглядела до смешного юной и беспомощной.

На ней была ночная рубашка до колен, бледно-голубая, из прозрачного шифона, сквозь который просвечивали ее худенькое тело и маленькие круглые груди.

Я приподнялся на локте и провел рукой по голове, приглаживая волосы.

– Не могу заснуть, – сказала она.

– Ты приняла пилюли?

Но я мог сам ответить на этот вопрос. Ее глаза были затуманены, и, если б она была в ясном сознании, она ни за что не пришла бы ко мне в комнату в таком виде.

– Пилюли я приняла. Я от них стала как пьяная, но все равно не сплю. Я приняла еще одну, лишнюю... – Ее голос был невнятным и сонным. – Поговори со мной, – сказала она, – может быть, я захочу спать. Когда я совсем одна, я лежу и думаю о Билле... Расскажи мне о Пламптоне... Ты говорил, что скакал на какой-то другой лошади... Расскажи, пожалуйста...

Тогда я сел в постели, набросил ей на плечи покрывало и стал рассказывать о подарке, который получила Кэт к дню рождения от дяди Джорджа. А сам в это время думал о том, как часто я рассказывал Полли, Генри и Уильяму всякие вечерние сказки. Но через некоторое время я заметил, что Спилла не слушает меня, и медленные, тяжелые слезы падают ей на руки.

– Наверное, ты думаешь, какая я непроходимая дура, что столько плачу, – сказала она. – Но я ничего не могу с собой поделать.

Она бессильно легла рядом со мной, положив голову на мою подушку. Я взглянул на ее красивое, милое лицо, на слезы, которые струились мимо ее ушей и скрывались в ее пушистых, темных волосах, и тихонько поцеловал ее в лоб. Ее тело два раза вздрогнуло от тяжелых рыданий. Я лег и подложил ей руку под голову. Она повернулась ко мне, прижалась, отчаянно обняла меня, медленно всхлипывая в своем страшном, глубоком горе.

И наконец снотворное подействовало. Ее тело расслабилось, дыхание стало неслышным, ее рука согнулась на моей пижаме. Она лежала поверх моего одеяла, а февральская ночь была холодная. Свободной рукой я осторожно вытащил из-под нее одеяло и накинул на нее. Потом я закутал ей плечи покрывалом. Я выключил свет и лежал в темноте, тихонько баюкая ее, пока она не заснула крепким сном.

Я улыбнулся, подумав, какое лицо было бы у инспектора Лоджа, если б он увидел нас в эту минуту. И я подумал еще, что не удовлетворился бы ролью просто товарища, если б в моих объятиях была не Сцилла, а Кэт.

В течение ночи Сцилла несколько раз принималась беспокойно двигаться, бормоча какую-то бессмыслицу, и успокаиваясь каждый раз, когда я поглаживал рукой ее волосы. Ближе к утру она совсем затихла. Я встал, завернул ее в покрывало и отнес в ее собственную постель. Я знал, что, если она проснется, она будет смущена и расстроена. А уж это ей было совсем ни к чему.

Когда я оставил ее, она все еще крепко спала.

Через несколько часов после завтрака наспех я отвез ее в Мейденхед. Она почти все время дремала, откинувшись на сиденье, и ни разу не заговорила о том, что было ночью. Я далеко не был уверен, что она вообще помнила об этом.

Должно быть, Лодж ожидал нас, потому что он сразу же вышел нам навстречу, как только мы приехали. Он держал в руках пачку бумаг и выглядел солидным и деловитым. Я представил ему Сциллу, и его глаза сузились, оценивая ее бледную красоту. Но то, что он сказал, было удивительно.

– Я хотел бы извиниться, – начал он, – за довольно неприятные предположения, высказанные полицией по поводу вас и мистера Йорка. – Он повернулся ко мне. – Теперь мы полностью убедились, что вы ни в коей мере не ответственны за смерть майора Дэвидсона.

– Вы очень великодушны, – сказал я насмешливо, но в душе я был рад услышать эти слова. Лодж продолжал:

– Вы можете, конечно, сказать следователю все, что хотите, относительно проволоки, но я предупреждаю вас, что он не придет от этого в восторг. Он ненавидит фантазии, а у вас нет никаких доказательств. Не огорчайтесь, если вы не будете согласны с его решением – а решение наверняка будет одно: смерть от несчастного случая, – потому что в случае надобности следствие может быть начато снова.

После такого предупреждения я не был обескуражен, когда следователь, пятидесятилетний мужчина с густыми усами, довольно внимательно выслушал мой рассказ о падении Билла, но немножко резко обошелся с моей теорией относительно проволоки. Лодж в своем показании сообщил, что он сопровождал меня на ипподром, чтобы найти проволоку, о которой я рассказывал, но ничего не нашел.

Человек, который скакал вслед за мной, когда упал Билл, тоже был вызван на допрос. Это был жокей-любитель, он жил в Йоркшире, и ему пришлось проделать большой путь. Он сказал, глядя на меня с извиняющимся видом, что он не заметил ничего подозрительного И что, по его мнению, это было обычное падение. Неожиданное, может быть, но ничуть не таинственное. Он так и излучал здравый смысл.

– Не говорил ли мистер Йорк кому-нибудь в тот день о возможном существовании проволоки? – спросил следователь скептическим тоном. Нет, мистер Йорк ничего такого не говорил.

Подытожив показания медицинской экспертизы, полиции и других свидетелей, следователь установил, что майор Дэвидсон умер от повреждений, полученных во время скачки с препятствиями и нанесенных упавшей на него лошадью.

– Я убежден, – сказал он, – что это падение было просто несчастным случаем.

Спутав время, местная газета не направила на это дознание своего представителя, и за отсутствием подробного отчета в вечерней и утренней газетах обо всем этом появился лишь коротенький абзац. Слово «проволока» в нем вообще не упоминалось. Это упущение меня не особенно огорчило, но Сцилла явно вздохнула с облегчением. Она сказала, что не вынесла бы расспросов друзей, не говоря уж о репортерах.

Похороны Билла состоялись в деревне в пятницу утром, присутствовали на них только члены семьи и самые близкие друзья. Держа угол гроба на своем плече и мысленно прощаясь с Биллом, я твердо знал, что не успокоюсь, покуда его смерть не будет отомщена. Я не знал, как это должно быть сделано, и, как ни странно, не чувствовал потребности спешить с этим, но в свое время, обещал я Биллу, в свое время я это сделаю.

Сестра Сциллы приехала на похороны и должна была пожить у них два-три дня. Я не остался на обед после похорон – на следующий день предстояли скачки, и я должен был позаботиться о форме и поехал в Лондон, чтобы провести в конторе долгие сверхурочные часы, улаживая всякие мелочи со страховкой и пошлиной по целой серии перевозок медной руды.

Конторский штат был очень квалифицированный. Мои обязанности сводились к тому, чтобы обсуждать с Юзом, моим старшим помощником, повседневные дела компании, принимать решения и утверждать составленные им планы, а затем подписывать бесчисленные письма и документы. Это редко отнимало у меня больше трех дней в неделю. По субботам была еще еженедельная обязанность писать письмо отцу. Я чувствовал, что он пропускает все мои сыновние излияния и рассказы о скачках, а сосредоточивает свой острый ум лишь на отчете о делах за прошедшую неделю и на моих мыслях о будущем.

Эти субботние отчеты были частью моей жизни в течение уже десяти лет. Школа? Домашние задания могут подождать, говорил мой отец. Для меня гораздо важнее знать все детали относительно королевства, которое мне предстоит унаследовать. Для этой цели он постоянно заставлял меня изучать бумаги, которые он приносил из конторы домой. К тому времени, когда я кончил школу, я мог с одного взгляда оценить значение роста мировых цен на сырье, хотя не имел ни малейшего представления о том, когда, например, был обезглавлен Карл I.

В пятницу вечером я с нетерпением ждал Кэт. Без тяжелой куртки и фетровых сапожек, которые были на ней в Пламптоне, она оказалась еще восхитительные. Она была в сверкающем красном платье, простом, но явно очень дорогом, ее темные волосы падали на плечи. Казалось, что она светилась изнутри от какого-то ей одной присущего искрящегося огня. Вечер прошел весело и, для меня по крайней мере, вполне удовлетворительно. Мы ели, танцевали, болтали.

Когда мы лениво покачивались в медленном ритме музыки, Кэт вдруг внесла единственную печальную ноту в этот вечер.

– Я видела в газете несколько строк о дознании насчет вашего друга, – сказала она.

Я прикоснулся губами к ее волосам. Они пахли сладко.

– Смерть от несчастного случая, – пробормотал я. – А я этому не верю.

– Да? – Кэт подняла на меня глаза.

– Как-нибудь я расскажу вам, когда самому будет ясна до конца вся эта история, – сказал я, любуясь напряженной линией ее шеи, когда она подняла ко мне лицо. Как это странно, подумал я, что можно одновременно испытывать два совершенно разных и очень сильных чувства: удовольствие отдаваться во власть музыке, держа в объятиях Кэт, и в то же время мучительно сочувствовать Сцилле, пытающейся приноровиться к своему одиночеству где-то за восемьдесят миль отсюда, на обдуваемых всеми ветрами холмах Котсуолда.

– Расскажите сейчас, – сказала Кэт, явно заинтересованная. – Если это не несчастный случай, так что же?

Я колебался. Мне не хотелось, чтобы грубая реальность нарушила волшебное очарование этого вечера.

– Ну же, ну! – понукала она меня улыбаясь. – Теперь уж вы не смеете останавливаться, не то я умру от любопытства.

Тогда я рассказал ей о проволоке. Это так потрясло ее, что она перестала танцевать, и мы неловко остановились посреди зала, так что другие скользящие мимо пары налетали на нас.

– Господи, – сказала она, – как... как это подло! Она потребовала, чтобы я объяснил, почему следователь вынес такое решение. Я сказал, что вместе с проволокой исчезли доказательства, что это не просто несчастный случай. Тогда она сказала:

– Я не могу перенести мысль, что люди, совершившие такую отвратительную проделку, останутся безнаказанными.

– Я тоже. И они не останутся безнаказанными, даю вам слово, если только я смогу что-нибудь сделать.

– Это хорошо, – серьезно сказала она. И мы снова начали покачиваться в такт музыке, и я опять обнял ее, и мы поплыли в танце. Мы больше не упоминали имени Билла.

В этот вечер мне казалось, что мои ноги явно не в должном контакте с полом, и незнакомый мне трепет сотрясал мои колени. Но Кэт, казалось, ничего не замечала: она оставалась остроумной, брызжущей весельем и уж ни капельки не сентиментальной.

Когда наконец я усаживал ее в машину, присланную дядей Джорджем из Суссекса, я почувствовал, как это больно – любить. Я был возбужден, взвинчен, полон тревоги, потому что был уверен, что ее чувство ко мне далеко не так сильно, как мое к ней.

Я уже знал, что хочу жениться на Кэт, и мне было горько думать, что она может не полюбить меня.

На следующий день я отправился на скачки в Кемптон-парк. Около весовой я столкнулся с Дэном. Мы поговорили о том о сем – о погоде, о лошадях, о ближайших планах Пита относительно нас. Обычные жокейские разговоры. Потом Дэн спросил:

– Ты встречался с Кэт вчера?

– Да.

– Куда вы ездили?

– В «Ривер-клуб», – ответил я. – А ты куда возил ее?

– В «Ривер-клуб», – сказал Дэн.

– Черт подери, – сказал я. Но мне пришлось засмеяться.

– Значит, мы квиты, – сказал Дэн.

– А она приглашала тебя в гости к дяде Джорджу? – добавил я подозрительно.

– Я еду туда сегодня после скачек, – сказал Дэн, улыбаясь. – А ты?

– В следующую субботу, – сказал я мрачно. – Знаешь, Дэн, она безобразно дразнит нас.

– Я это выдержу, – сказал Дэн. Он хлопнул меня по плечу. – Не будь таким несчастным, все обойдется.

– Вот этого я и боюсь, – вздохнул я. Он засмеялся и пошел в весовую. В тот день происшествий не было. Я скакал на моей большой черной кобыле в скачке для молодняка, и Дэн опередил меня на два корпуса. В конце дня мы вместе пошли к автомобильной стоянке.

– Как поживает миссис Дэвидсон? – спросил Дэн.

– Неплохо, если принять во внимание, что у нее выбили почву из-под ног.

– Сбывается кошмар жокейских жен.

– Да, – сказал я.

– Вот это и заставляет остановиться, прежде чем попросить девушку, чтобы она согласилась жить в этой вечной тревоге.

– Кэт? – спросил я.

– Пожалуй. А ты против?

– Да, – сказал я, стараясь говорить легко. – И еще как. Мы подошли сначала к его машине. Он положил на сиденье свои скаковые очки. Его чемодан был на заднем сиденье.

– Пока, приятель, – сказал он. – Подробности письмом.

Я смотрел, как он отъехал, И помахал ему вслед. Я редко кому завидовал. Сейчас я остро завидовал. Дэну.

Я влез в свой «лотос» и развернул его низкий синий нос к дому.

На дороге через мейденхедский лес я увидел автофургон с лошадьми. Он занял всю дорогу, на земле были разбросаны инструменты, капот был поднят. Подъехав ближе, я сообразил, что машина сломалась на пути в Мейденхед. Вдоль фургона человек водил лошадь взад и вперед.

Человек, стоявший у капота, почесывал затылок, а увидев меня, жестом попросил остановиться. Я подъехал к нему вплотную. Он подошел и просунул голову в окно моего «лотоса». Средних лет, ничем не примечательный человек в кожаной тужурке.

– Вы что-нибудь понимаете в двигателях, сэр? – спросил он.

– Думаю, что меньше вас, – ответил я, улыбаясь. Руки у него были в машинном масле. Если уж водитель этакого фургона не мог найти, почему барахлит мотор, для любого другого это тем более была сплошная морока. – Но если хотите, я отвезу вас в Мейденхед. Там уж кто-нибудь найдется, кто сможет помочь.

– Исключительно любезно с вашей стороны, – сказал он вежливо. – Большое вам спасибо. Но... э... понимаете, я в некотором затруднении... – Он заглянул в мою машину и увидел мои скаковые очки на сиденье рядом со мной. Его лицо осветилось радостью. – Может быть, вы что-нибудь понимаете в лошадях, сэр?

– Немножко, – сказал я.

– Вот ведь какое дело, сэр! Я должен отвезти этих двух лошадей в Лондонские доки. Их вывозят за границу. Ну так вот эта в полном порядке. – Он указал на лошадь, которую прогуливали взад-вперед перед фургоном. – Но та, другая, с ней что-то неладно. Вся в поту, так и льет с нее, примерно час, и кусает себя за живот. И все время хочет лечь. Похоже, что заболела. Там парень с ней, так он просто голову потерял, что с ней делать, ума не приложим.

– У нее, должно быть, колики, – сказал я. – Если это так, ее тоже надо водить, это единственный способ. Когда у них колики, важно, чтобы они все время двигались.

Водитель казался озабоченным.

– Неловко вас так затруднять, сэр, – сказал он заискивающе. – Но может, вы согласились бы осмотреть ее? Мое дело моторы, к лошадям я не имею никакого отношения, разве только иногда делаю на них ставку. А эти парни тоже совсем темный народ, Я не хочу получать от хозяина нагоняй за то, что не уследил за лошадьми.

– Ладно, я посмотрю, – сказал я. – Но знаете, я не ветеринар, вот уж совсем не ветеринар. Он улыбнулся с облегчением.

– Спасибо, сэр. Я думаю, вы хоть подскажете, не надо ли срочно искать ветеринара.

Я поставил машину на обочину рядом с фургоном. Дверь в задней стенке фургона открылась, и кто-то, конюх наверное, протянул руку, помогая мне влезть. Он ухватил меня за кисть.

И не отпускал.

Три человека ждали меня внутри фургона. Никаких лошадей, ни больных, ни здоровых, там не было. Через какой-то десяток волнующих секунд – мои глаза еще не привыкли к сумеречному свету внутри фургона – я оказался прижатым спиной к крайнему столбу перегородки.

Фургон был разделен на три отсека с двумя перегородками между ними. В заднем отсеке во всю ширину было помещение для конюхов, которые сопровождали лошадей.

Два человека держали меня за руки. Они стояли по обе стороны перегородки и тяжело наваливались мне на плечи. Столб перегородки был обит рогожей, как это всегда делают в фургонах для скаковых лошадей, чтобы лошади не повредили себя во время переезда. Рогожа щекотала мне шею.

Водитель вошел в фургон и закрыл за собой дверь. Его поведение, все еще неправдоподобно почтительное, носило теперь оттенок торжества. И вполне заслуженного. Он ловко поставил мне капкан.

– Очень жаль, что пришлось это сделать, сэр, – сказал он вежливо. В этой вежливости было что-то чудовищное.

– Если вам нужны деньги, – сказал я, – вам не повезло. Я не делал больших ставок, и на скачках день для меня выдался плохой. Боюсь, что вы хлопотали из-за жалких десяти фунтов.

– Нам не нужно ваших денег, сэр, – сказал он. – Хотя, если вы так уж предлагаете, мы можем взять их заодно. – И, все еще приятно улыбаясь, он залез в карман моей куртки и вытащил бумажник.

Я изо всех сил ударил его ногой по колену, но, прижатый спиной к перегородке, не смог сделать это так, как надо. Едва я шевельнулся, люди, державшие меня, больно заломили мне руки назад.

– Я бы не стал этого делать на вашем месте, сэр, – дружески сказал водитель, потирая колено. Он открыл мой бумажник, достал деньги, аккуратно сложил их и сунул в карман своей кожаной тужурки. Затем осмотрел остальное содержимое бумажника и, подойдя ко мне, положил его обратно мне в карман. Он криво улыбался.

Я стоял неподвижно.

– Ну, так-то лучше, – сказал он одобрительно.

– Что все это значит? – спросил я. У меня мелькнула мысль, что они хотят потребовать за меня выкуп от моего заморского папаши-миллионера. Что-нибудь вроде: «Переведите телеграфом тысячу фунтов или мы вернем вам сына по почте мелкими кусочками». Это означало бы, что они отлично знали, кто я такой, а не просто остановили наудачу первого попавшегося автомобилиста в красивой машине, чтобы его ограбить.

– Сами поди знаете, сэр, – сказал водитель.

– Понятия не имею.

– Меня просили передать вам одну вещь, мистер Йорк.

Значит, он знал, кто я такой. И он не мог это установить с помощью моего бумажника, где были только деньги, почтовые марки и чековая книжка на предъявителя. Один или два документа с моим именем были в кармане с клапаном, но туда он не заглядывал.

– Почему вы решили, что моя фамилия Йорк? – спросил я, притворяясь удивленным и рассерженным. Но это не подействовало.

– Было рассчитано, сэр, что мистер Йорк поедет по этой дороге из Кемптон-парка в Котсуолд-Хилс примерно в четверть шестого в субботу 27 февраля в темно-синей машине марки «лотос-элита» с регистрационным номером КАБ 890. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы дали мне возможность так легко перехватить вас. Вы можете целый месяц ездить по этой дороге и не увидите ни одной другой машины, как ваша. Мне было бы очень трудно заманить вас, если б вы ехали, скажем, в «форде» или в «остине». – Он говорил все еще дружеским тоном.

– Что вас просили передать? Я слушаю, – сказал я.

– Дела говорят громче, чем слова, – мягко сказал водитель.

Он подошел ко мне и расстегнул мою куртку, все время глядя мне прямо в глаза, явно провоцируя меня ударить его ногой. Я не пошевелился. Он развязал мне галстук, расстегнул мне воротник сорочки. Мы глядели в глаза друг другу. Я надеялся, что гляжу на него так же без выражения, как он на меня. Я перестал напрягать руки и дал им свободно повиснуть за спиной, после чего люди, державшие меня, тоже ослабили свою хватку.

Водитель отступил и обернулся к четвертому человеку, который все время стоял молча, прислонившись к стене фургона.

– Ну вот, теперь он твой, Сынок, – сказал водитель, – передай ему сообщение.

Сынок был молодой парень с бакенбардами. Но я не всматривался ему в лицо, я смотрел на его руки.

У него был нож. Рукоятка лежала у него на ладони, и его пальцы, только слегка сгибались, не сжимая ее. Так держат нож профессионалы.

В манерах Сынка не было ничего похожего на издевательскую почтительность водителя. Он наслаждался своей работой. Он встал прямо против меня и приложил острие своего короткого клинка к моей груди. Оно лишь едва кольнуло меня, так легко было его прикосновение.

Вот дьявольская история, подумал я. Отцу будет совсем не интересно получить требование о выкупе, подкрепленное моими мольбами о спасении. Этого я никогда не смогу пережить. И я был убежден, что эта маленькая мелодрама имела целью привести меня в необходимое состояние запуганности. Я прижался к столбу, словно для того, чтобы отодвинуться от ножа.

Угрюмо сжатые тонкие губы Сынка растянулись в усмешке.

Использовав как трамплин стойку, к которой я прислонялся, я рванулся вперед и вбок и со всей силой, на которую был способен, ударил коленом Сынка в пах и вырвался от людей, державших меня за руки.

Я бросился к двери и толкнул ее. В тесном пространстве фургона у меня не было никаких шансов, но я думал, что если б мне удалось вырваться в лес, там бы у меня появилась надежда справиться с ними. Я знал пару коварных приемов в драке, которым меня научил мой двоюродный брат, живший в Кении и бравший уроки у племени мау-мау.

Но у меня ничего не вышло.

Я попытался выскочить в дверь, но она отворялась туго и медленно. Водитель схватил меня за лодыжку, я сбросил его руку, но драгоценные секунды были потеряны. Люди, державшие меня за руки, ухватились за мою одежду. Сквозь открытую дверь я увидел мельком человека, который прогуливал лошадь взад и вперед. Он вопросительно смотрел на фургон. Я забыл о нем.

Я яростно отбивался кулаками, локтями, ногами, но людей было слишком много. Кончилось тем, с чего началось: я опять стоял у обитой рогожей стойки с вывернутыми назад руками. На этот раз эти двое были уже не так нежны со мной. Они крепко ударили меня о стойку спиной и навалились на мои руки всей своей тяжестью. Я чувствовал, как у меня выворачиваются плечи, выгибается позвоночник. Я стиснул зубы.

Сынок, держась за низ живота, согнулся в три погибели в углу фургона. Но наблюдал за мной с удовлетворением.

– Ага, и ему больно, этому ублюдку, – сказал он. – А ну, Чубчик, дай ему еще разок. Чубчик ударил меня.

Сынок засмеялся. Это был неприятный смех.

Я чувствовал, что нажми они покрепче, и у меня будут порваны связки, они вывернули мне плечевые суставы. Непохоже было, чтобы я мог что-нибудь сделать.

Водитель затворил дверь и подобрал нож с пола. Теперь он уже не казался таким спокойным, как раньше. Мой кулак угодил ему в нос, и из носа сочилась кровь. Но темперамент ему не изменил.

– Хватит, Чубчик, хватит, – сказал он. – Хозяин не велел, чтобы мы его калечили. Он из-за этого такой шум устроит. Вы ж не хотите, чтобы хозяин узнал, что вы его не послушались. Ведь не хотите? – В его голосе была угроза.

Давление на мои плечи понемногу ослабло. Усмешка Сынка перешла в злобную гримасу. Выходило, что я должен быть благодарен хозяину хоть за что-то, если и не за очень многое.

– Ну, мистер Йорк, – сказал водитель с упреком, вытирая кровь голубым платком, – все это было совершенно ни к чему. Мы хотели только передать вам сообщение.

– Я плохо слышу, когда в меня тычут ножом, – сказал я.

Водитель вздохнул.

– Да, сэр, я вижу, это была ошибка. Это делалось, чтобы вы поняли, что предупреждение серьезное, ясно? Попробуйте не обратить на него внимание – и вы заработаете крупную неприятность. Крупную неприятность, я вам говорю.

– Что это за сообщение? – спросил я, заинтригованный.

– Вы должны прекратить задавать вопросы по поводу майора Дэвидсона, – сказал он.

– Что? – Я уставился на него. Это было так неожиданно. – Я не задавал вопросов по поводу майора Дэвидсона, – сказал я неуверенно.

– Этого я не знаю, сэр, – ответил водитель, утирая кровь, – но сообщение такое, и вы хорошо сделаете, если примете его во внимание, сэр. Это я вам говорю для вашей пользы. Хозяин не любит, когда суют нос в его дела.

– А кто он, этот хозяин? – спросил я.

– Ну, сэр, вы бы лучше не задавали таких вопросов, Сынок, поди скажи Берту, что здесь мы дело покончили. Будем грузить лошадь.

Сынок поднялся со стоном и пошел к двери, все еще держась руками за низ живота. Он что-то прокричал сквозь дверное окно.

– Стойте спокойно, мистер Йорк, и вам никто не повредит, – сказал водитель с неослабевающей вежливостью. Он утер и осмотрел платок – не идет ли еще кровь из носу. Кровь шла. Я внял его совету и стоял неподвижно. Он отворил дверь и вылез из фургона. Сынок и я молча обменивались взглядами.

Потом послышался шум отодвигаемых болтов и задвижек, и боковая стенка фургона откинулась, образуя скат. Пятый человек, Берт, провел лошадь по скату и привязал ее в ближайшем отсеке. Водитель снова поднял борт и закрепил его.

Я использовал этот короткий промежуток времени, пока в фургон проникал дневной свет, чтобы повернуть, насколько мог, голову и получше разглядеть Чубчика. Я увидел то, что, впрочем, и ожидал, но это только усилило мое изумление.

Водитель влез в кабину, хлопнул дверцей и завел мотор.

Берт сказал:

– Тащите его к выходу.

Меня не нужно было просить.

Фургон двинулся. Берт открыл дверь. Чубчик и его приятель отпустили мои руки, и Берт толкнул меня в спину. Я оказался на земле в тот момент, когда набиравший скорость фургон съехал с обочины на пустынную дорогу. Мне помогла профессиональная хватка падать с лошади. Инстинктивно я упал набок и перекатился.

Я сидел на земле и смотрел вслед все набиравшему скорость фургону. Номерной знак был забит дорожной пылью, но я сумел все же разглядеть буквы – АРХ.

«Лотос» так и стоял на обочине. Я поднялся с земли, отряхнулся и пошел к своей машине. Я собирался нагнать фургон и проследить, куда он направится. Но предусмотрительный водитель фургона принял меры, чтобы я не мог этого сделать. Мотор «лотоса» не заводился. Я поднял капот, чтобы посмотреть, что он там наломал. Три свечи из четырех были вывинчены и лежали аккуратным рядком на крышке блока цилиндров. Понадобилось десять минут, чтобы поставить их на место, уж очень у меня дрожали руки.

Пришлось отказаться от надежды догнать фургон или хотя бы кого-нибудь, кто видел, куда он скрылся. Я сел в машину и застегнул воротник сорочки. Галстук пропал.

Я взял автомобильный справочник и отыскал в нем буквы АРХ. Насколько можно было доверять справочнику, лошадиный фургон был зарегистрирован в Западном Суссексе. Если только номерной знак не фальшивый, при желании можно было разыскать владельца фургона. Минут пятнадцать я сидел и думал, потом завел мотор и поехал обратно в Мейденхед.

Город сиял огнями, хотя магазины были уже закрыты. Дверь полицейского участка была раскрыта настежь. Я вошел и спросил инспектора Лоджа.

– Его еще нет, – сказал полицейский у стола в углу, взглянув на часы. Было половина седьмого, – Но он должен быть с минуты на минуту. Подождите его, сэр.

– Вы говорите, еще нет? Вы хотите сказать, что он только сейчас начинает работу?

– Да, сэр. Он сегодня в ночной смене. По субботам вечера бывают трудные, – добавил он, улыбаясь. – Танцевальные площадки, рестораны, автомобильные аварии. – Я улыбнулся ему в ответ, сел на скамью и стал ждать. Через пять минут Додж вошел, быстро снимая на ходу пальто.

– Добрый вечер, Смолл, что нового? – спросил он полисмена.

– Тут вас дожидается джентльмен, – сказал Смолл, указывая на меня. – Он ждет всего пять минут. Лодж обернулся. Я встал.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Добрый вечер, мистер Йорк. – Лодж пристально посмотрел на меня, но не выказал никакого удивления. Взгляд Лоджа задержался на воротнике моей сорочки, и его брови чуть заметно поднялись. Но он сказал только:

– Чем могу быть полезен?

– Вы очень заняты? – спросил я. – Если у вас есть время, я хотел бы вам рассказать... как я потерял галстук. – Посреди фразы я вдруг замялся, не решаясь сказать прямо, что меня избили. Так что Смолл окинул меня удивленным взглядом, явно подумав, что я спятил, если пришел в полицию, чтобы рассказывать инспектору, как я потерял свой галстук.

Но Лодж, умевший понимать с полуслова, сказал:

– Входите в мой кабинет, мистер Йорк. – Он прошел вперед, повесил на крючок шляпу и пальто и зажег газовую горелку, но ее раскаленные прутья не сделали более уютной эту суровую, наполненную папками комнату.

Лодж уселся за свой опрятный стол, а я, как и в прошлый раз, сел напротив. Он предложил мне сигарету и поднес зажигалку. Успокоительный дым проник мне в легкие, и я подумал: с чего же мне начать?

Я сказал:

– Есть у вас что-нибудь новее с позавчерашнего дня по делу майора Дэвидсона?

– Нет, боюсь, ничего. Теперь это для нас дело не срочное. Вчера мы обсудили его на совещании и консультировались с вашим старшим распорядителем. Есть решение следственного суда, и вашу историю считают плодом юного разгоряченного воображения. Никто, кроме вас, не видел проволоки. Желобки на столбе препятствия могли быть от проволоки, а могли быть и не от проволоки, а когда они появились, вообще не известно. Я так понял, что это довольно распространенная практика у служителей ипподрома – в промежутках между скачками натягивать проволоку между столбами, чтобы всякого рода любители из публики не прыгали через препятствия и не портили березовых брусков. – Он помолчал, а затем продолжал:

– Сэр Кресвелл сказал, что, по мнению некоторых членов Национального комитета конного спорта, с которыми ой беседовал, вы просто ошиблись. Если вы и видели проволоку, она, конечно, использовалась кем-нибудь из служителей ипподрома именно в этих целях.

– Они расспрашивали этого служителя? – спросил я. Додж вздохнул.

– Старший служитель сказал, что не оставлял проволоки на скаковой дорожке, но один из людей, состоящих у него в штате, очень стар и голова у него путаная, так что он не уверен, не оставил ли тот по забывчивости.

Мы смотрели друг на друга в мрачном молчании.

– Ну а сами вы что думаете? – спросил я наконец. Лодж сказал:

– Я верю, что вы видели проволоку и что майор Дэвидсон был с ее помощью сброшен на землю. Есть один факт, который я лично считаю настолько важным, что он дает мне основания верить вам. Служитель, назвавшийся Томасом Куком, не пришел получать деньги за два дня работы. Мой опыт показывает, что у рабочего человека должны быть веские основания, чтобы пренебречь конвертом с получкой. – Он желчно улыбнулся.

– Я могу вам дать еще один факт в доказательство того, что падение майора Дэвидсона не было несчастным случаем, – сказал я, – но тут вы опять должны поверить мне на слово, потому что доказательств у меня нет.

– Говорите.

– Кто-то очень уж постарался подсказать мне, чтобы я не задавал неловких вопросов об этом деле. – Я рассказал ему историю с фургоном и добавил:

– Ну, как здесь насчет плодов юношеского разгоряченного воображения?

– Когда это все случилось? – спросил Лодж.

– Примерно час тому назад.

– А что вы делали с тех пор, пока не пришли сюда?

– Думал, – ответил я, раздавливая окурок сигареты.

– О, – сказал Лодж, – а вы подумали о неправдоподобности некоторых деталей в вашей истории? Они не понравятся моему начальнику, если я доложу их.

– Ну так не докладывайте, – сказал я, улыбаясь. – Но я полагаю, что самая вопиющая неправдоподобность, – это то, что пять человек, одна лошадь и лошадиный фургон были посланы для того, чтобы передать мне сообщение, которое можно было просто послать по почте.

– Это определенно указывает на организацию необычайных масштабов, – сказал Лодж с оттенком иронии.

– Ну уж не меньше десяти человек, – сказал я. – Парочку из них, очень может быть, вы найдете в больнице. Лодж выпрямился на своем стуле.

– Что вы имеете в виду? Откуда вы это знаете?

– Пять человек, остановивших меня сегодня, – это все шоферы такси. Из Лондона или из Брайтона, не знаю, откуда именно. Три дня тому назад я видел их в Пламптоне, когда они зверски дрались с соперниками.

– Что?! – воскликнул Лодж. Потом он сказал:

– Да, я видел об этом статью в газете. Вы уверены, что они из тех?

– Уверен, – сказал я. – В Пламитоне Сынок тоже был с ножом, но его прижимал к земле грузный такой мужчина, так что у него не было возможности пустить свой нож в ход. Но его лицо я запомнил совершенно точно. Чубчика тоже ни с кем не спутаешь – у него такая характерная челка. И остальные трое были в той группе в Пламптоне. Я ждал там одного приятеля, чтобы подвезти его в своей машине, и у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть этих шоферов после того, как их разняли. У Берта, человека, который водил лошадь, и сейчас синяк под глазом, а тот, что держал мою правую руку, не знаю, как его зовут, у него на лбу кусок лейкопластыря. Но почему они на свободе? Я думал, их отправят в тюрьму за нарушение общественного порядка.

– Может быть, выпустили под залог или они отделались штрафом. Я не знаю, я не видел отчета, – сказал Лодж. – Ну так зачем, по вашему мнению, послали такую кучу людей, чтобы передать вам сообщение?

– Если вдуматься, конечно, очень лестно для меня, что послали сразу пятерых. – Я усмехнулся. – Может быть, у таксистов сейчас безработица и им больше нечем заняться. А может быть, как сказал тот водитель, это нужно было, чтобы все это как следует до меня дошло.

– А вот это наводит меня на мысль еще об одной неправдоподобности, – сказал Лодж. – Вам к груди приставлен нож, а вы кидаетесь вперед. Как это? Ведь это явно лезть на рожон!

– Я бы не рискнул, если б он держал его острием чуть-чуть выше. Но он держал его против грудинной кости. Нужен молоток, чтобы пробить ее ножом. Я рассчитал, что скорее выбью нож, чем напорюсь на него. Так и вышло.

– И нож не оставил следа?

– Царапина, – сказал я.

– Давайте посмотрим, – сказал Лодж, вставая и обходя стол.

Я расстегнул сорочку – вторую и третью пуговицы. Как раз там у меня на коже остался неглубокий порез примерно в дюйм длиной. Он уже подсох, и вокруг натруди остались ржавые следы крови. Сорожка была испачкана в нескольких местах. Пустяк. Я почти не чувствовал боли.

Лодж опять уселся. Я застегнул сорочку.

– Ну, – сказал он, покусывая кончик карандаша, – какие вопросы вы задавали по поводу майора Дэвидсона и кому?

– Вот это действительно самое странное во, всем этом деле, – сказал я. – Я почти ничего ни у кого не спрашивал. И мне, безусловно, никто ничего толком не сказал.

– Но вы кого-то задели за живое, – сказал Лодж. Он достал из ящика лист бумаги. – Назовите мне имена всех, с кем вы говорили об этой проволоке.

– С вами, – быстро ответил я. – И с миссис Дэвидсон. И все слышали, как я говорил во время следствия, как я нашел эту проволоку.

– Но я заметил, что пресса явно обошла вниманием материалы следствия. А о проволоке даже не было упомянуто, – сказал Лодж. – И ни у кого, кто видел вас на допросе, не могло создаться впечатление, что вы решили – кровь из носу! – распутать это дело. Вы приняли заключение следователя очень спокойно и ничем не выразили, что не согласны с ним.

– Спасибо, что вы предупредили меня заранее, чего мне ждать, – сказал я.

Список, составленный Лоджем, выглядел явно куцым на большом листе бумаги.

– Кто-нибудь еще? – спросил он.

– О... одна приятельница... некая мисс Эллери Пенн. Я сказал ей вчера вечером.

– Приятельница? – переспросил он грубовато.

– Да, – сказал я. Он записал и ее.

– Еще кто-нибудь?

– Нет.

– А почему нет? – спросил он, отодвигая лист.

– Я считал, что вам и сэру Кресвеллу нужно свободное поле действий. Я думал, что могу спутать вам карты, если начну задавать чересчур много вопросов. Ну чтобы люди не насторожились, отвечая на вопросы, что-то в этом роде. Но, судя по всему – вы же сами говорите, что бросаете это дело, – я, кажется, мог действовать свободно. – Я говорил с некоторой горечью.

Лодж внимательно посмотрел на меня.

– Вам неприятно, что вас считают юным и чересчур горячим, – сказал он.

– Двадцать четыре года – это уже не юность, – сказал я. – Помнится, был премьер-министр, который в этом возрасте управлял Англией. И неплохо управлял.

– Это к делу не относится, вы отлично понимаете, – сказал он.

Я усмехнулся.

Лодж сказал:

– Что вы теперь думаете делать?

– Поеду домой, – ответил я, взглянув на часы.

– Нет, я по поводу майора Давидсона.

– Задайте вопрос полегче, – ответил я быстро.

– Несмотря на предупреждение?

– Именно по этой причине, – сказал я. – Самый факт, что пять человек были посланы запугать меня, показывает, сколько тут кроется. Билл Дэвидсон был хорошим другом, вы знаете. Я не могу смиренно позволить тому, кто был причиной его смерти – кто бы он ни был, – остаться безнаказанным. – Я подумал секунду. – Прежде всего я разыщу владельца тех такси, которые водят Чубчик и компания.

– Ну что же, неофициально я желаю вам удачи, Но будьте осторожны, – сказал Лодж.

– Конечно, – сказал я, вставая. Лодж проводил меня до самой двери на улицу и пожал мне руку.

– Держите меня в курсе, – сказал он, – Хорошо.

Он дружески помахал мне и занялся делами.

Я возобновил свое прерванное путешествие в Котсуолд. Плечи у меня отчаянно болели, но, пока я сосредоточивался мыслями на истории с Биллом, я забывал об этой боли.

Я понял вдруг, что и «несчастный случай» с Биллом, и моя история с этим фургоном, взятые вместе, могли навести меня на след того, кто все это замыслил. Было вполне логично предположить, что это был один и тот же человек. Оба покушения были чересчур сложны, чересчур тщательно разработаны, притом что всего этого можно было добиться гораздо проще. В моем сознании возникли слова «окольный путь», и я копался в памяти, стараясь доискаться, откуда они взялись. В конце концов я вспомнил угрожающее письмо, которое получил Джо Нантвич с опозданием на десять дней. Но потом я решил, что тревоги Джо никак де связаны со смертью Билла.

И нападение на Билла и предупреждение, полученное мной, решил я, были выполнены более жестоко, чем они били задуманы. Билл погиб в какой-то мере от случайности, а со мной обошлись бы менее жестоко, не пытайся я бежать. Я пришел к выводу, что мне надо искать человека с богатой фантазией, человека, который собирался быть жестоким только до известных пределов и у которого маленькие петарды благодаря своей сложности взрывались с большей силой, чем это было задумано.

И меня утешала мысль, что мой противник не обладает сверхчеловеческим умом. Он мог делать ошибки. И пока самой большой его ошибкой, подумал я, было то, что оно такими трудами передал мне предупреждение, единственным результатом которого было мое решение действовать еще энергичнее.

Два дня я ничего не предпринимал. Невредно было сделать вид, что предупреждение подействовало.

Я играл с детьми в покер и проигрывал Генри, потому что был занят мыслями о делах его отца.

– Ты совсем не думаешь, как ходишь, Аллан, – сказал Генри с насмешливым сочувствием, Отняв у меня десять фишек, когда у него на руках были только две пары.

– По-моему, он влюбился, – сказала Полли, глядя на меня оценивающим взглядом. – Этого еще не хватало!

– Тьфу! – сказал Генри, тасуя карты.

– Что такое «влюбиться»? – спросил Уильям, который, к большому неудовольствию Генри, играл «в блошки» своими фишками.

– Всякие охи-вздохи, – сказал Генри. – Поцелуи и прочая ерунда.

– Значит, мама в меня влюбилась, – сказал Уильям.

– Не будь дураком, – сказала Полли с высоты своих одиннадцати лет. – Любовь – это когда свадьба, невеста, конфетти и все такое.

– Ну, Аллан, – сказал Генри оскорбительным тоном, – живо кончай со своей любовью, а то у тебя не останется ни одной фишки.

Уильям взял свои карты. У него широко раскрылись глаза и рот. Это означало, что у него по меньшей мере два туза. Тузы были единственными картами, с которыми он начинал торговаться. Я видел, как Генри искоса взглянул на него и снова стал смотреть в свои карты. Он сбросил и прикупил, три карты и, когда до него дошла очередь, сделал пас. Я перевернул его карты лицом – у него были две дамы и две десятки. Генри был реалистом. Он знал, когда надо сдаваться. И Уильям, прыгавший от восторга, выиграл всего лишь четыре фишки, когда на руках у него было три туза и пара пятерок.

Не в первый раз я подумал о причудах наследственности. Билл был дружелюбный человек, настоящий мужчина со множеством достоинств. Сцилла очень подходила к нему, она была любящая, добрая женщина. Но ни один из них не был одарен чрезмерным интеллектом, и тем не менее наградили своего старшего сына исключительным, острым умом.

И мог ли я предположить, снимая карты для Полли и выравнивая стопку фишек для Уильяма, что Генри уже хранил в своем проницательном девятилетнем мозгу ключ к разгадке гибели его отца?

Он сам этого не знал.

Глава 6

Челтенхэмский национальный фестиваль конного спорта открывался во вторник второго марта.

Предстояли три дня скачек высшего класса, и в конюшни собрали воедино лучших в мире скаковых лошадей. Их перевозили из Ирландии на пароходах и на самолетах; здесь были отливающие золотом гнедые скакуны, получившие уже кучи призов и кубков по ту сторону Ирландского моря.

В Достершире скапливались фургоны, перевозившие лошадей из Шотландии, из Кента, из Девоншира, отовсюду. Они везли победителей Большого Национального приза, чемпионов по взятию препятствий, мастеров гандикапа, блистательных скакунов: это была элита скаковых лошадей.

Рассчитывав на четыре большие скачки в течение трех отведенных на это дней, сюда устремились все жокеи-любители, которые могли выпросить, одолжить или купить на это время скаковую лошадь. Скакать в Челтенхэме было великой честью, а выиграть – незабываемым в жизни событием. Жокеи-любители ждали этого фестиваля со страстным нетерпением.

И только Аллан Йорк не испытывал этого страстного нетерпения, когда ставил свой «лотос» на стоянку. Я не мог бы этого объяснить, и сам, но почему-то вдруг ни шум собирающейся толпы, ни полные ожидания лица, ни бодрящий холодок солнечного мартовского утра, ни перспектива скакать на трех хороших лошадях – абсолютно ничто меня не трогало.

У главных ворот я нашел продавца газет, с которым разговаривал тогда в Пламптоне. Это был коротенький, плотный кокни с большими усами и веселым нравом. Он увидел, как я вхожу, и протянул мне газету.

– Привет, мистер Йорк, – сказал он. – Нравится вам ваша сегодняшняя лошадка?

– Можете поставить на нее какую-нибудь мелочь, но не последнюю рубашку. Надо принять в расчет ирландца, – Ну, вы его сделаете, будьте спокойны! Я подождал, пока он продаст газету пожилому человеку с огромным полевым биноклем. Потом я спросил:

– Вы помните драку таксистов в Пламптоне?

– Разве такое забудешь? – Он просиял.

– Вы мне сказали, что одна группа была из Лондона, другая из Брайтона.

– Правильно.

– А которая откуда? – спросил я. Он удивленно посмотрел на меня. Я повторил:

– Какая Именно группа была из Лондона, а какая из Брайтона?

– А, понимаю! – Он продал газету двум пожилым дамам в толстых твидовых костюмах и гольфах из грубой шерсти и дал им сдачу. Затем он повернулся ко мне.

– Значит, откуда была какая группа? Гм... Понимаете, я часто, вижу их, но они необщительный народ. Они с вами не разговаривают. Это вам не то что шоферы-частники. Брайтонских я бы сразу узнал по виду, понимаете? – Он остановился, чтобы закричать во всю силу легких:

– Экстренный дневной выпуск! – в результате чего продал еще три газеты. Я терпеливо ждал.

– Как вы их узнаете? – спросил я.

– По лицам, конечно. – Он явно счел мой вопрос бессмысленным.

– А какие у кого лица? Вы можете описать?

– А, понимаю. Разные лица.

– Можете вы описать хотя бы одного? – спросил я, Он задумался, щуря глаза и теребя свои усы.

– Хотя бы одного... Да, есть там один парень, очень безобразный, с глазами, как щелочки. Я бы не хотел сесть в его такси, Я думаю, вы его сразу узнаете по волосам. Они у него растут челкой почти до бровей. Чудной парень, А на что он вам сдался?

– Мне он не нужен, – сказал я. – Просто я хочу знать, откуда он?

– Этот из Брайтона, – Он радостно улыбнулся мне. – И еще там есть один, я его часто вижу. Молодой парень с бакенбардами. Вечно чистит ногти ножом.

– Большое спасибо, – сказал я и дал ему фунтовую бумажку. Его улыбка стала еще шире, и он засунул деньги во внутренний карман.

– Всякого счастья вам, сэр, – сказал он. Я отошел от него, но крик «Экстренный дневной выпуск!» продолжал звенеть у меня в ушах. Я пошел в весовую, размышляя над полученной мной информацией, – значит, мои похитители из Брайтона. Тому, кто посылал их, не пришло в голову, что я видел их раньше, и смогу их отыскать.

Погруженный в свои мысли, я наконец услышал, что говорит мне Пит Грегори:

– ..У них был прокол, но все-таки они добрались сюда, а это главное. Ты что, не слушаешь, Аллан?

– Да, извини, Пит, думал кое о чем.

– Думал? Я рад, что ты это умеешь, – сказал Пит, громогласно захохотав. При всем его уме и проницательности чувство юмора у него было в самом зародыше. Всякого рода школьные шутки казались ему верхом остроумия, но все к этому привыкли.

– Как Палиндром? – спросил я. Это была моя лучшая лошадь на сегодня.

– Великолепно. Так вот, я говорю, у них был прокол... – Он замолчал в полной растерянности. Он терпеть не мог повторяться. – Ну ладно, хочешь пройти в конюшню поглядеть на него?

– Да, пожалуйста, – сказали.

Мы прошли в конюшни. Пит должен был пойти со мной: правила безопасности здесь были очень жесткими. Даже владельцы лошадей не имели права входить к ним без того, чтобы тренер не поручился за каждого из них. Конюхи предъявляли при входе пропуска с фотокарточками. Все это делалось для того, чтобы лошадей не взбадривали наркотиками или не портили.

Я погладил своего скакуна, стоявшего в стойле, красивого восьмилетнего гнедого, с черными подпалинами жеребца, и дал ему кусочек сахару. Пит неодобрительно поцокал языком и сказал:

– Только не перед скачкой! – словно нянька, поймавшая своего воспитанника, когда тот ел сласти перед обедом. Я усмехнулся. На этот счет Пит был до смешного педантичен.

– Сахар придаст ему сил, – сказал я, скармливая Палиндрому еще кусок и восторженно рассматривая его. – Выглядит он чудесно.

– Он выиграет скачку, если ты все рассчитаешь, – сказал Пит. – Не спускай глаз с того ирландца. Он попытается обставить вас всех, он сделает рывок, когда вы войдете в воду, так чтобы оказаться на шесть корпусов впереди, когда начнет подниматься в гору. Я много раз видел, как он это делал. Он заставлял всех бешено гнаться за ним и гору, растрачивая весь запас сил, который нужен для финиша. Так что ты или делай рывок вместе с ним и поднимайся на холм с его скоростью, но не больше, чем с его скоростью, или дай ему спокойно уйти вперед на подъеме и обгоняй на спуске. Ясно?

– Как сквозь стеклышко, – сказал я. Что бы ни думали о шутках Пита, но его советы о том, как вести скачку, были поистине неоценимы, и я многим был обязан ему.

Я в последний раз погладил Палиндрома, и мы вышли во двор. Благодаря принятой здесь системе безопасности это было самое спокойное место на ипподроме.

– Скажи, Пит, не было у Билла каких-нибудь неприятностей? – брякнул я без всякой подготовки.

Он, не торопясь, запер стойло Палиндрома, потом медленно повернулся ко мне и так долго стоял, глядя на меня без всякого выражения, что я начал сомневаться, слышал ли он мой вопрос.

Наконец он сказал:

– Это громко сказано – неприятность. Ну, кое-что было...

– Что? – спросил я, когда он снова погрузился в молчание.

Но вместо ответа он сказал:

– А с чего ты взял, что они могли быть, неприятности?

Я рассказал ему о проволоке. Он слушал спокойно, без удивления, но его серые глаза были суровы.

Он сказал:

– Почему никто не слышал об этом раньше?

– Я все рассказал сэру Кресвеллу Стампе и полиции, но, так как проволока исчезла, у них не было никаких вещественных доказательств, и они бросили это дело.

– А ты не бросил? – сказал Пит. – Не то чтобы я в осуждение, ты не подумай, просто мало чем могу помочь. Было вот что... Билл рассказывал про какой-то смехотворный звонок по телефону. Но я не очень-то слушал, голова вечно занята лошадьми, сам понимаешь. Что-то ему говорили насчет того, что, мол, Адмирал упадет... Билл решил, что это чья-то глупая шутка, а я не стал переспрашивать, чего недослышал. Я не думал, что это важно. Когда Билл погиб, я, было, подумал: странно, может, тут и вправду что-то есть. Я тогда спросил тебя, но ты сказал, что не заметил ничего особенного... – Его голос задрожал и прервался.

– Да, жаль, – сказал я. Потом я опросил:

– А когда он заговорил об этом телефонном звонке – незадолго до этого случая?

– Последний раз я говорил с ним в пятницу утром, как раз перед моим отлетом в Ирландию. Вот тогда это и было. Я позвонил ему, чтобы сказать, что Адмирал готов к завтрашней скачке в Мейденхеде.

Мы пошли назад, к весовой. Под влиянием какого-то импульса я сказал:

– Пит, случается тебе ездить в брайтонских такси? – Я знал, что он нездешний.

– Случается, но не часто, – сказал он. – А что?

– Да есть там два-три шофера, с которыми я хотел бы потолковать, – сказал я, но не прибавил, что с каждым в отдельности и где-нибудь в темном закоулке.

– Насколько я знаю, в Брайтоне несколько таксомоторных компаний, – сказал он. – Если тебе нужен какой-то определенный шофер, лучше всего идти на станцию. Они там выстраиваются к лондонским поездам. – И больше он уже ничего не слышал – мимо нас повели в паддок ирландскую лошадь для первой скачки. – Это Коннемара Пэл, провалиться мне на этом месте! – сказал Пит завистливо, – Уж как я уговаривал одного моего знакомого купить этого жеребца. Но за него запросили восемь тысяч, а упрятан он был в каком-то полуразрушенном сарае за свинарником, и мой умный владелец не пожелал платить такие деньги. А теперь погляди на него! В Лупардстауне в День бокса он выиграл скачку для молодняка, обогнав всех на двадцать корпусов! И после этого он не задул бы даже свечи! Лучшая лошадь из молодняка, какую мы только увидим в этом году! – Мысли Пита плотно вошли в привычную колею, и всю дорогу до весовой мы продолжали говорить об ирландских лошадях. Я еле разыскал Клема, он был по горло занят, и убедился, что мое снаряжение в полном порядке и что он знает, сколько я должен весить, чтобы скакать на Палиндроме.

Кэт сказала мне, что не приедет в Челтенхэм, так что, я пошел на поиски самого лучшего, что мне оставалось, – новостей о ней.

Вешалка и часть скамейки, принадлежащие Дэну, были в меньшей из двух раздевалок, второе место с краю от гудящей печки – верный признак того, что он был восходящей звездой на жокейском небосклоне. По неписаным законам чемпионам предоставлялись самые теплые места, а новичкам оставалось щелкать зубами на сквозняке у дверей.

Он был в сорочке и трусах и натягивал нейлоновые чулки. В каждом чулке была дыра, и оба его больших пальца комично выглядывали наружу. У него были длинные, узкие ступни и такие же длинные, узкие изящные и сильные руки.

– Тебе хорошо смеяться, – сказал Дэн, натягивая чулок на колено. – А на мой размер вот не выпускают чулки.

– Скажи, чтобы Вальтер связал тебе на заказ, – посоветовал я. – У тебя трудный день?

– Три скачки, включая чемпионат по скачке с препятствиями, – сказал Дэн. – Пит записал на эти призы половину своей конюшни. – Он усмехнулся. – Я мог бы тебе рассказать о семье Пеннов, конечно, если тебя это интересует. С кого начинать? С дяди Джорджа, или с тети Дэб, или... – Он замолчал, натягивая шелковые брюки и скаковые сапоги. Его слуга, Вальтер, подал ему вязаную фуфайку и какой-то особенно противного розово-оранжевого цвета камзол. Тот, кто выбирал эти цвета, не думал о человеке. – Или ты хочешь услышать что-нибудь о Кэт? – закончил Дэн, натягивая поверх своего тошнотворного камзола непромокаемую куртку.

Раздевалка наполнялась, в нее втискивались сверх всякого штата еще и ирландские жокеи, приехавшие на эту встречу, радостно возбужденные, говорившие оглушительно громко. Мы с Дэном перешли в весовую, которая тоже была переполнена, но там хоть можно было слышать друг друга.

– Дядя Джордж – настоящее сокровище, – сказал Дэн. – Я не хочу тебе о нем рассказывать, не буду портить впечатление, сам увидишь. Тетя Дэб для нас с тобой, приятель, – это достопочтенная миссис Пенн, тетя Дэб она только для Кэт. В ней есть какое-то холодное очарование, оно внушает, что она была бы с тобой грубо-пренебрежительна, не будь превосходно воспитана. Вначале она высказала мне свое неодобрение. Я думаю, она принципиально не одобряет все, имеющее отношение к скачкам, включая Поднебесного, дядю Джорджа и его идею насчет подарка Кэт ко дню рождения.

– Ну-ну, а дальше, – торопил я его, чтобы он перешел к самой интересной части репортажа, пока кто-нибудь другой не ухватил его за пуговицу. – Ах да, Кэт. Блистательная, неземная Кэт. Ты знаешь, строго говоря, ее имя Кэт Эллери, а вовсе никакая не Пенн. Это дядя Джордж добавил к ее фамилии дефис и свою фамилию Пенн, когда взял ее к себе. Он сказал, что так удобнее, чтобы у Кэт была его фамилия, это избавит ее от лишних разговоров. Что ж, правильно, – сказал Дэн не спеша, отлично понимая, как он меня дразнит своей медлительностью. – Она шлет тебе сердечный привет.

Я, почувствовал, как у меня потеплело на душе. В конце концов, Челтенхэмский фестиваль показался мне не таким уж плохим.

– Спасибо, – сказал я, безуспешно стараясь удержать самодовольную улыбку, так и расплывавшуюся у меня на лице.

Дэн задумчиво смотрел на меня, но я перевел разговор опять на скачки и вдруг спросил его, не слыхал ли он, чтобы Билл Дэвидсон упоминал о чем-нибудь, что ему показалось, ну, странным, что ли.

– Нет, не слыхал, – ответил он твердо. Я рассказал ему о проволоке.

– Бедняга Билл, – сказал он с гневом, – Какая подлость!

– Так что, если услышишь что-нибудь, что может иметь хоть какое-то отношение...

– Немедленно передам тебе, – обещал он. Джо Нантвич налетел прямо на Дэна, словно не видел его. Остановившись, он не извинился, как сделал бы всякий, а ступил шаг назад и пошел своим путем в весовую. Его глаза были широко раскрыты, взгляд был пустой и бессмысленный.

– Пьян, – сказал Дэн брезгливо. – От него разит, как из винной бочки.

– У него свои неприятности, – сказал я.

– У него их еще прибавится до вечера, тогда кто-нибудь из распорядителей унюхает этот аромат.

Джо снова появился с нашей, стороны. Действительно, его приближение сразу можно было почуять, Без всякого вступления он заговорил со мной:

– Я получил еще одну. – Он вытащил из кармана бумажку. Она была скомкана, а потом снова расправлена, так что ее словно изжевали, но то, что было написано на ней шариковой ручкой, было видно совершенно отчетливо:

«Болингброк. На этой неделе», – говорилось там.

– Когда ты получил ее? – спросил я.

– Она лежала здесь, на столике для писем.

– Быстро же ты успел нагрузиться, – сказал я.

– Я не пьян, – возразил Джо с негодованием. – Просто сделал наспех пару глотков в баре напротив весовой.

Мы с Дэном одновременно подняли брови. В баре напротив весовой не было наружной стены, и пить там – все равно что на сцене, на виду у тренера, владельца лошади и распорядителя. Может быть, для жокея существовал более верный способ профессионального самоубийства, чем сделать наспех пару глотков в этом баре перед скачкой, но я лично такого способа не знал. Джо икнул.

– Я думаю, глотки были двойные, – сказал Дэн улыбаясь. Он взял у меня записку и прочитал ее. – Что это значит – «Болингброк. На этой неделе»? Ты из-за этого в такой запарке?

Джо вырвал у него записку и сунул себе в карман. Кажется, он только сейчас понял, что Дэн все слышал.

– Не твое дело, – грубо бросил он.

Мне очень хотелось сказать ему, что это и не мое дело. Но он повернулся ко мне и сказал своим воющим, жалобным голосом:

– Что же мне делать?

– Ты скачешь сегодня? – спросил я.

– В четвертой и последней скачке. Сегодня эти проклятые любители забрали себе полностью целых две скачки. Это же свинство – оставили нам, профессионалам, всего четыре скачки, чтоб заработать на хлеб. Почему эти толстозадые джентльмены-наездники не отправятся к... – Он окончил грубой бранью.

Наступила короткая пауза. Дэн расхохотался. Джо был не настолько пьян, чтобы не сообразить, что он сел на своего конька, не подумав о слушателе. Он сказал самым ласковым голосом, на какой был способен:

– Ну, Аллан, ты же понимаешь, лично к тебе это не относится...

– Если ты при всем том, что думаешь о наездниках-любителях, хочешь моего совета, – сказал я, стараясь сохранить серьезное выражение лица, – иди и немедленно выпей три чашки крепкого черного кофе и потом старайся как можно дольше никому не попадаться на глаза.

– Нет, я говорю, что мне делать с этой запиской? – Джо был более толстокожим, чем дорожный чемодан.

– Не обращай на нее внимания, – сказал я. – По-моему, тебя просто разыгрывают. А может быть, тот, кто написал это, знает, что ты любишь топить горе в виски, и рассчитывает, что ты развалишься: стоит черкнуть тебе угрожающее письмо – и ты готов, больше и делать ничего не надо. Чистенькая, бескровная и эффектная месть.

Мрачная мина на младенческом лице Джо стала постепенно переходить в упрямое, ослиное выражение, что было не менее противно.

– Никто от меня этого не добьется, – сказал он с той воинственностью, которая, как я понимал, должна уменьшаться вместе с содержанием алкоголя в его крови. Он вывалился из двери весовой, очевидно в поисках черного кофе. Прежде чем Дэн успел спросить меня, что происходит, он получил увесистый удар по спине: это было дружеское приветствие Сэнди Мэйсона, тот презрительно посмотрел вслед Джо.

– Что с ним такое, с этим идиотом? – спросил он и тут же продолжал, не дожидаясь ответа:

– Слушай, Дэн, будь другом, дай мне уйти вперед в первой скачке на этой лошади, которую мне подсунул Грегори. По-моему, я ее вижу в первый раз. Похоже, ее владельцу понравились мои рыжие волосы. – Заразительный смех Сэнди заставил всех в весовой обернуться к нему с улыбкой.

– Ладно, – сказал Дэн.

Они принялись обсуждать детали, и я хотел уйти. Но Дэн коснулся моей руки. Он спросил:

– Сказать им? Ну хоть Сэнди, например, о проволоке и о Билле?

– Говори, – сказал я. – Может случиться, ты что-нибудь разведаешь. Но только будь осторожен! – Я хотел было поведать ему о предупреждении, которое сам получил в лошадином фургоне, но это была чересчур длинная история, и я ограничился тем, что сказал:

– Помни, что ты насторожишь людей, и они могут пристукнуть тебя по ошибке.

Он удивленно взглянул на меня.

– Н-да. Я буду осторожен. Мы повернулись к Сэнди.

– Вы чего это оба такие мрачные? Кто-нибудь увел эту шикарную брюнетку, по которой вы оба сохнете? – спросил Сэнди.

– Да вот, думаем о Билле Дэвидсоне, – ответил Дэн, не обратив внимания на ехидную реплику.

– А чего о нем думать?

– Падение было подстроено. Над препятствием натянули проволоку. Аллан видел ее. Сэнди был поражен.

– Аллан видел? – повторил он, и вдруг, когда до него дошло наконец значение слов Дэна, он воскликнул:

– Но это же убийство!

Я привел доводы в пользу того, что задумано было вовсе не убийство. Карие глаза Сэнди глядели на меня не мигая, пока я не кончил, – Вроде ты и прав, – сказал он. – Ну и что ты собираешься делать?

– Пытается раскопать, что за всем этим кроется, – сказал Дэн. – И мы подумали, что ты можешь помочь. Ты не слышал ничего такого, что могло бы прояснить это дело? Я к тому, что люди ведь болтают с тобой о всякой всячине.

Сэнди разгреб сильными загорелыми руками свои взлохмаченные рыжие волосы и почесал в затылке. Но и этот массаж мозга не породил никаких блестящих мыслей.

– Да, но по большей части они мне рассказывают о своих девчонках или о том, какие они делают ставки. А о майоре Дэвидсоне – нет, не было разговора. Мы не были с ним закадычными друзьями, потому что он думал, будто это я «придушил» лошадь одного из его приятелей. Ну что же, – добавил Сэнди со своей покоряющей улыбкой, – возможно, так оно и было. Во всяком случае, пару месяцев назад мы с ним крепко поговорили.

– Узнай, не слыхал ли чего кто-нибудь из твоих друзей-букмекеров, – сказал Дэн. – У них всегда ушки на макушке.

– О'кей, – сказал Сэнди. – Я начну с этой новости, и посмотрим, что из этого выйдет. Только не сейчас, у меня ни минуты времени. Слушай, начинается первая скачка, и ты должен хоть что-нибудь рассказать мне об этой паршивой лошаденке, которую мне всучил Грегори. – И, увидев, что Дэн колеблется, Сэнди стал настаивать. – Ну ладно, ну чего тебе скрывать? Уж если Грегори просит, чтобы я взял лошадь, значит, это такая вонючка, что никакого разумного человека не уговоришь сесть на нее верхом, я же понимаю.

– У этой кобылы, – сказал Дэн, – мерзкая привычка налетать на препятствие, словно оно вовсе и не стоит перед ней. Как правило, она в результате падает в канаву.

– Ну, спасибо, – сказал Сэнди, по-видимому ничуть не обескураженный. – Я ее взгрею так, что она забудет свои привычки. До скорого! – Он пошел в раздевалку, Дэн посмотрел ему вслед.

– Еще не появилась на свет лошадь, которой можно напугать этого громилу Сэнди! – сказал он с восхищением.

– Нервы у него дай бог! – согласился я, – Но зачем Пит пускает такую лошадь именно здесь?

– Владелец мечтал, чтобы его скакун участвовал в Челтенхэме. Ну, знаешь, как это бывает. Фантазия аристократа и все такое, – сказал Дэн примирительно.

Вокруг нас непрерывно теснилась толпа тренеров и владельцев лошадей. Мы вышли наружу. Дэном тотчас же завладели двое репортеров, желающих узнать его мнение о предстоящем через два дня розыгрыше Золотого кубка.

День тянулся медленно. Начались скачки. Яркое солнце, праздничное настроение толпы, наэлектризованная атмосфера – все было, как обычно.

Сэнди заставил-таки свою кобылу перескочить через первую открытую канаву, но скрылся во второй. Он вылез оттуда с широкой улыбкой, крепко ругаясь.

Джо явился после второй скачки. Он казался менее пьяным, но еще более напуганным. Я бесстыдно избегал его.

Дэн скакал, как дьявол, и выиграл чемпионскую скачку с препятствиями, придя на голову впереди. Пит, поглаживая лошадь и разделяя вместе с ее владельцем поздравления толпы, собравшейся вокруг площадки для расседлывания, был в таком блаженном состоянии, что с трудом говорил. Огромный, краснолицый, он стоял, сдвинув шляпу на затылок, так что светилась половина лысого черепа, и делал вид, что у него такое бывает каждый день, хотя на самом деле лошадь, победившая на этот раз, была лучшей из всех, которых он воспитал.

Он был настолько оглушен своим счастьем, что, когда мы все выстроились на смотровом круге перед любительской скачкой, Пит забыл даже сказать свою излюбленную шутку насчет того, что Палиндром может скакать задним ходом не хуже, чем передним. И когда я, точно выполняя его совет, продержался, как тень, за ирландцем, как тот ни пытался увеличить разрыв, до последнего препятствия прошел впритирку, а за пятьдесят ярдов до финиша удачным броском вырвался вперед, Пит сказал, что день у него завершился хорошо.

Я готов был расцеловать его – так я был счастлив. Хотя я выиграл уже несколько скачек дома, в Родезии, и около тридцати с тех пор, как попал в Англию, это была моя первая победа в Челтенхэме. Я был словно пьяный, будто уже, выпил шампанское, которое ожидало нас в раздевалке в корзинах, заготовленных по традиции к чемпионату по скачкам с препятствиями. Палиндром казался мне самой прекрасной, самой умной, самой совершенной лошадью на свете. Я словно по воздуху прошел на весы, переоделся и все еще витал в небесах, даже когда вышел наружу. Мрачное настроение, в котором я приехал сюда, прошло, казалось, тысячу лет тому назад. Я был так счастлив, что готов был, как мальчишка, стоять на голове. Такое полное, беспредельное, удовлетворение редко приходит к человеку, и неожиданно мне захотелось, чтобы мой отец был рядом со мной и разделил мое счастье.

Проблема Билла отодвинулась куда-то далеко-далеко. И только потому, что я раньше задумал это, я направил мои воздушные шаги к стоянке лошадиных фургонов.

Она была забита машинами. В этот день в каждой скачке участвовало около двадцати лошадей, и сегодня были в ходу почти все фургоны, которые только можно было раздобыть. Я бродил между рядами машин, беспечно мурлыча что-то и рассеянно поглядывая на регистрационные номера. АРХ708.

Мое счастливое настроение лопнуло как мыльный пузырь.

Без сомнения, это был тот самый лошадиный фургон. Установленная по проекту Дженнингса форма деревянного кузова. Старая, потрескавшаяся краска. И ни знака нигде – хотя бы фамилия владельца или тренера.

В кабине тоже никого. Я обошел фургон и влез в кузов. В фургоне было пусто, если не считать ведра, сетки для сена и лошадиной попоны – обычного снаряжения для перевозки скаковых лошадей. Пол был усыпан соломой, три дня тому назад он был чисто выметен.

Я подумал, может, попона даст мне сведения о том, откуда фургон. Большинство тренеров и многие владельцы лошадей метят попоны своими инициалами. Если и на этой есть инициалы, можно будет хоть что-то узнать.

Я поднял попону. Она была бледно-лилового цвета с темно-коричневой каймой. Я нашел инициалы. Я стоял, словно окаменев. Ясно видные, вышитые коричневым шелком на попоне стояли буквы: А. И. Это была моя собственная попона. Пит, когда я попытался, спустить его с облаков на землю, был явно не в состоянии отвечать на вопросы, требовавшие умственных усилий. Он сидел, прислонившись к стене весовой, с бокалом шампанского в одной руке и с сигарой в другой, окруженный толпой друзей, снабженных теми же самыми предметами. По их розовым лицам я понял, что празднование продолжается уже достаточно давно.

Дэн сунул бокал мне в руку.

– Где ты был? С Палиндромом у тебя здорово получилось. На, глотни пузыриков. Владелец платит, дай ему бог здоровья. Его глаза сияли тем выражением высочайшего блаженства, которое я сам испытывал так недавно. И оно стало постепенно возвращаться к мне. В конце концов, это был великий день. Всякие тайны могли подождать. Я отпил глоток шампанского и сказал:

– У тебя тоже здорово получилось, сукин ты сын! Давай выпьем за Золотой кубок!

– Ну, это вряд ли, – сказал Дэн. – На это у меня мало шансов. – И по его смеющемуся лицу я видел, что он действительно мало об этом беспокоится. – У меня есть еще бутылка, – сказал он и нырнул в переполненную народом, шумную раздевалку.

Оглядевшись вокруг, я заметил Джо Нантвича, зажатого в углу могучим корпусом мистера Тюдора. Гигант что-то настойчиво говорил, его темное лицо было начти полностью скрыто тенью. Джо, все еще в жокейской форме, слушал его с самым несчастным видом.

Дэн вернулся, держа в руке только что открытую бутылку, она еще пенилась, и наполнил наши бокалы. Он проследил за моим взглядом.

– Не знаю, пьян был Джо или нет, но в последней скачке он натворил черт знает что? А? – сказал Дэн.

– Я не видел.

– Ну, братец, ты пропустил замечательное зрелище! Он не пытался проскакать ни одного ярда. Его лошадь остановилась как вкопанная перед барьером на противоположной прямой. А ведь это все-таки был второй фаворит! То, что ты видишь Сейчас, – он показал бутылкой в сторону Джо, – это заслуженный расчет. Джо получает расчет.

– Этот человек – владелец Болингброка, – сказал я.

– Да, верно. Те же цвета. Какой дурак этот, Джо! Владельцы пяти или шести отличных лошадей на земле не валяются.

Клиффорд Тюдор почти закончил разговор. Когда он отвернулся от Джо, мы услышали конец его последней фразы.

– ..думаешь, можешь дурачить меня и тебе это сойдет? Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы распорядители лишили тебя езды.

Он прошествовал мимо нас, кивнув мне в знак того, что узнает меня, что очень меня удивило.

Джо прислонился к стене, ища поддержки. Его лице было зеленовато-бледное и покрыто потом. Он казался больным. Он подошел к нам и заговорил без стеснения, словно забыв, что распорядители и члены Национального комитета конного спорта легко могли слышать нас.

– Сегодня утром мне позвонили по телефону. Тот самый голос, что всегда. Он только сказал: «Не выигрывай шестую скачку» – и повесил трубку. Я ничего не успел ответить. И тут еще эта записка «Болингброк. На этой неделе...» Я ничего не понимаю. Я не выиграл скачку. А теперь эта сволочь... говорит, что возьмет другого жокея... а распорядители начинают задавать вопросы по поводу моей езды... а я совсем больной...

– Выпей шампанского, – сказал Дэн ободряюще.

– Не нужно мне твоего сволочного сочувствия, – сказал Джо и, держась за живот, отправился в раздевалку, – Что за чертовщина тут творится? – сказал Дэн. – Не знаю, – ответил я, поставленный в тупик и более, чем прежде, заинтересованный неприятностями Джо, Телефонный звонок, подумал я, не соответствовал содержанию записок. Кто-то, как всегда, требовал одного, а кто-то другой угрожал за это местью.

– Хотел бы я знать, всегда ли Джо говорит правду, – сказал я.

– Непохоже, – ответил Дэн, оставляя эту тему, Вошел один из распорядителей и сказал, что даже в день чемпионата по скачкам с препятствиями на выпивку в весовой смотрят косо, так что пошли бы мы лучше в раздевалку. Дэн так и сделал, а я допил свое шампанское и отправился к Питу.

Пит, окруженный целым ополчением своих друзей, решил, что пора идти домой. Друзья были против, они говорили, что все бары на ипподроме еще открыты. Я с деловым видом подошел к Питу, и он извинился перед друзьями, объяснив, что дело прежде всего. Мы пошли к воротам.

– Фу! Ну и денек сегодня! – сказал Пит, вытирая лоб платком и выплевывая окурок сигары.

– День чудесный, – согласился я, внимательно глядя ему в лицо.

– Можешь убрать со своей физиономии это осуждение! Аллан, мой мальчик! Я трезв, как судья, и сам поведу свою машину домой.

– Отлично. Тогда тебе нетрудно будет ответить и на один маленький, вопрос.

– Давай!

– В каком фургоне привезли Палиндрома в Челтенхэм?

– А? Я нанял, а что? У меня было сегодня пять скаковых лошадей. Трех я привез в своем фургоне, а для Палиндрома и для той трехлетки, на которой скакал в первой скачке Дэн, пришлось нанимать со стороны.

– Где ты его нанял?

– А в чем дело? Я знаю, фургон старенький и в пути был прокол, но лошади это не повредило, иначе Палиндром не выиграл бы скачку.

– Да нет, не в этом дело. Я просто хотел узнать, откуда он взялся, этот фургон?

– Если ты хочешь его купить, не стоит. Развалина.

– Пит, я не собираюсь его покупать. Скажи мне только, где ты его нанял?

– Где всегда. Фирма Литтлпетс в Стейнинге. – Он нахмурился. – Погоди-ка. Сначала они сказали, что все фургоны заказаны, но потом вдруг согласились, обещали достать, если мне все равной какой.

– Кто его вел сюда? – спросил я.

– О, обычный шофер. Он ворчал, что приходится трястись в таком старом курятнике. Он говорил, что у фирмы выбыли из строя два хороших фургона как раз на Челтенхэмской неделе, и ругал по этому поводу администрацию.

– Ты хорошо его знаешь?

– Не то чтобы очень хорошо. Знаю только, что он часто водит наемные фургоны. И вечно ворчит по какому-нибудь поводу. Но скажи наконец, почему все это важно?

– Возможно, это имеет отношение к смерти Билла Дэвидсона, – сказал я, – но пока это только догадки. Можешь ты узнать, откуда точно пригнали этот фургон? Спроси фирму, которая его нанимала. И пожалуйста, не упоминай моего имени.

– Это так важно? – спросил Пит.

– Да. Важно.

– Тогда я позвоню им завтра утром, – сказал он..

На следующий день Пит, как только увидел меня, сказал:

– Я спрашивал об этом фургоне. Он принадлежит одному фермеру около Стейнинга. Вот здесь у меня его фамилия и адрес. – Он засунул два пальца в нагрудный карман, достал клочок бумаги и дал его мне.

– Фермер возит в этом фургоне своих скаковых лошадей, а его ребята летом скачут на них. А когда фургон ему не нужен, он сдает его внаем этой фирме. Ты это хотел знать?

– Да, большое тебе спасибо, – сказал я и положил записку в бумажник.

К концу скачек я рассказал историю о проволоке по меньшей мере десяти людям в надежде, что, быть может, хоть кто-нибудь знает, зачем ее там натянули. Теперь об этом знал весь ипподром.

Я рассказал толстому Луи Панэйку, франтоватому букмекеру, который принимал иногда мои ставки. Он обещал «выкачать из ребят» все и сообщить мне.

Я рассказал Кальвину Боуну, профессиональному игроку на тотализаторе, у которого нюх на всякие темные дела был не хуже, чем у ищейки.

Я рассказал маленькому, тощему «жучку» – специалисту по выискиванию хороших лошадей, который жил тем, что собирал, крупицы разной случайной информации для любого, кто ему за это платил.

Я рассказал продавцу газет, который при этом потянул себя за ус и пропустил покупателя. Я рассказал ипподромному журналисту, который за милю чуял запах сенсации.

Я рассказал целой армии друзей Билла; я рассказал Клему из весовой; я рассказал старшему конюху Пита. Из всего этого старательного посева ветра я не собрал ничего, абсолютно ничего. И я должен был, очевидно, пожать бурю.

В субботу утром, когда я сидел вместе со Сциллой, детьми и Джоан за обильным домашним завтраком вокруг кухонного стола, зазвонил телефон.

Сцилла подошла к телефону, а затем вернулась, сказав:

– Это тебя, Аллан. Не пожелали назваться. Я вошел в гостиную и взял трубку. Мартовское солнце проливало сквозь окно поток лучей на большую вазу с красными и желтыми крокусами, стоявшую на телефонном столике.

– Аллан Йорк у телефона.

– Мистер Йорк, я передал вам предупреждение неделю назад. Вы предпочли его игнорировать.

Я почувствовал, как у меня на затылке зашевелились волосы и зачесалась кожа на голове. Это был мягкий, глухой, слегка хрипловатый голос, не грозный и яростный, а, скорее, голос приятного собеседника.

Я ничего не ответил. Голос сказал:

– Мистер Йорк, вы меня слышите?

– Да.

– Мистер Йорк, я против жестокости. Я в самом деле не люблю ее и всеми силами стараюсь избежать жестокости, мистер Йорк. Но иногда мне ее навязывают, иногда это становится единственным способом достигнуть результатов. Вы меня понимаете, мистер Йорк?

– Да, – сказал я.

– Если б я любил насилие, я бы послал вам на прошлой неделе гораздо более резкое предупреждение. И я даю вам еще один шанс, чтобы показать, как мне не хочется причинять вам зло. Занимайтесь своими делами и перестаньте задавать глупые вопросы. Вот и все. Просто перестаньте расспрашивать, и с вами ничего не случится. – Наступила пауза, затем голос продолжал, и в нем впервые появился оттенок угрозы:

– Конечно, если я увижу, что насилие абсолютно необходимо, я найму кого-нибудь, чтобы применить его. Я надеюсь, вы меня понимаете, мистер Йорк?

– Да, – сказал я опять. Я подумал, о Сынке, о его скверной улыбке и о его ноже.

– Хорошо, тогда это все. Я рассчитываю, что вы будете благоразумны. До свидания, мистер Йорк. – Раздался щелчок, это он положил трубку.

Я тут же вызвал телефонистку и спросил, может ли она сказать, откуда мне сейчас звонили.

– Подождите минутку, пожалуйста, – сказала она. У нее были явно увеличены аденоиды. – Соединяли через Лондон, но дальше я проследить не смогла. Очень сожалею.

– Ну ничего. Большое спасибо.

– Не стоит, право, – сказали аденоиды. Я положил трубку и вернулся к столу.

– Кто это? – спросил Генри, густо намазывая варенье на гренок.

– Один человек по поводу собаки, – сказал я.

– Иными словами, – сказала Полли, – не задавайте ненужных вопросов и не будете получать дурацких ответов.

Генри скорчил ей гримасу и глубоко вонзил зубы в гренок. Варенье потекло на подбородок, и он слизнул его.

– Генри всегда нужно знать, кто звонит, – сказал Уильям.

– Вот так, дорогой, – сказала Сцилла, стирая яичный желток с его фуфайки. – Надо есть над тарелкой, Уильям. – Она поцеловала его в белокурую макушку. Я передал Джоан мою чашку, прося еще кофе. Генри сказал:

– Аллан, ты возьмешь нас выпить чаю в Чептенхэме? И нам дадут там эти липкие кремовые штуки, как в прошлый раз, и мороженое с содовой водой, и кедровые орешки на обратный путь?

– Да, да, – с восторгом поддержал Уильям.

– Я бы с удовольствием, – сказал я, – но сегодня не получится. Как-нибудь в другой раз. – На сегодня я был приглашен к Кэт. Я собирался провести там конец недели, а в понедельник заехать в свою контору.

Увидев разочарованные детские лица, я объяснил:

– Сегодня я еду в гости к моему другу и вернусь не раньше чем в понедельник вечером.

– Скучища, – сказал Генри.

«Лотос» поглощал мили между Котсуолдом и Суссексом, мурлыча, как сытый кот. Я покрыл пятьдесят миль хорошей дороги между Сайрекчестером и Ньюберри за пятьдесят три минуты, и не потому, что спешил, а просто от удовольствия вести машину на той скорости, для которой она была предназначена. И я ехал к Кэт. Между прочим.

Но после Ньюберри пришлось ползти и даже торчать на месте. Тогда я повернул напрямик к Байсингстоку, мимо американской воздушной базы в Гринхэм-Коммон, вильнул по кривой улице деревушки Кингсклир я поехал усыпительно медленно, лишь иногда увеличивая скорость выше шестидесяти.

Кэт жила в Суссексе, примерно в четырех милях от Берджес-Хилла.

Я добрался туда в двадцать минут второго, нашел дорогу к станции и доставил машину в углу, позади большого, стреляющего выхлопами грузовика. Я пошел в кассу и купил обратный билет до Брайтона. Я не хотел производить разведку в Брайтоне на своей машине: один раз меня узнали по моему «лотосу», нарвался на неприятность, хватит, больше я не решался лезть на глаза Чубчику, Сынку, Берту и компании.

Переезд занял шестнадцать минут. В поезде я спрашивал себя по крайней мере в сотый раз, какое именно неосторожное замечание привело меня в это осиное гнездо, в этот лошадиный фургон. Кого я встревожил, заявив, что не только знаю о проволоке, но и собираюсь найти, кто ее натянул там? Я видел только два ответа, и один из них мне очень не нравился.

Я вспомнил, как сказал Клиффорду Тюдору, что в случае с Биллом мне еще не все ясно. Это было равносильно прямому заявлению, что падение Билла не было случайностью и что я собираюсь что-то предпринимать по этому поводу.

Но кроме Тюдора, я прямо сказал об этом только Кэт. Только Кэт. Только Кэт. Только Кэт. Колеса поезда подхватили этот рефрен и без конца повторяли его, дразня меня.

Ну что ж, я не брал с нее слово хранить секрет, я не видел в этом никакой необходимости. Она могла рассказать половине жителей Англии о том, что я ей сообщил. Но времени для этого у нее было слишком мало. Мы распрощались с ней в Лондоне уже за полночь, а семнадцать часов спустя меня поджидал лошадиный фургон.

Поезд замедлил ход, подъезжая к Брайтону. Я вышел на платформу в общем потоке пассажиров, но, когда проходили через зал ожидания, поотстал. На вокзальной площади было около дюжины такси, возле каждого стояли шоферы в надежде заполучить седоков. Я внимательно рассматривал их лица.

Ни одного знакомого. Никого из них не было тогда в Пламптоне.

Не теряя надежды, я нашел удобный уголок, откуда мне были хорошо видны все прибывающие машины, и принялся ждать, решительно игнорируя сквозняк, обдувавший мне затылок. Такси приходили и уходили, привозя и увозя пассажиров, хлопотливые, как пчелы. Лондонские поезда привлекали их как мед.

Постепенно стала вырисовываться некая система. Там было четыре группы машин. У одной группы на крыльях была широкая полоса зеленой краски, а на дверцах стояло название: «Зеленая лента». У второй группы на дверцах были желтые щитки с мелкими черными буквами на них. Машины третьей группы были светло-синими. К четвертой группе я относил машины неопределенного вида, не подходящие ни к одной из первых трех. Я ждал около двух часов, все мое тело уже онемело от неподвижности, а станционные служащие бросали на меня все более удивленные взгляды. Я посмотрел на часы. Последний поезд, на котором я мог вернуться, чтобы попасть к Кэт в назначенное время, отходил через шесть минут. Я выпрямился, массируя замерзший затылок, и собирался садиться в этот поезд, когда наконец мое терпение было вознаграждено.

Начали подходить такси и выстраиваться в длинную очередь. Это означало, что прибывает поезд из Лондона. Шоферы выходили из машин и собирались кучками, болтая. Три запыленные черные машины подошли маленьким караваном и пристроились в конец колонны. У них на дверцах были желтые щитки. Шоферы вышли из машин.

Одним из них был тот вежливый водитель лошадиного фургона. Он выглядел рассудительным, солидным человеком средних лет, незаметным и спокойным. Остальных я не знал.

У меня оставалось три минуты. Черные буквы на желтых щитках были мучительно маленькими. Я не мог подойти достаточно близко, чтобы прочесть их, без того чтобы вежливый водитель не заметил меня, а ждать, когда он уедет, мне было некогда. Я прошел в билетную кассу и, еле дождавшись, покуда какая-то женщина кончит доказывать, что на ее малыша она должна брать билет за половинную пену, задал кассиру простой вопрос:

– Как называются черные такси с желтым щитком на дверцах?

Молодой кассир досмотрел на меня скучающим взглядом:

– Фирма «Маркони», сэр. Это те, что с радиовызовом.

– Спасибо! – Я бегом выскочил на платформу.

Кэт жила в великолепном доме времен королевы Анны, который каким-то чудом не сумели испортить целые поколения влюбленных в готическую суть викторианцев, Его изящная симметрия, его кремовые, мощенные щебнем подъездные дорожки, опрятные лужайки, уже скошенные ранней весной, весь его солидный, спокойный вид – все это говорило об общественной и финансовой надежности, устоявшейся уже так давно, что она казалась само собой разумеющейся.

Внутри дом был полон очарования, которое чудесно подчеркивалось старой мебелью, словно, будучи богатыми, обитатели дома не нуждались ни в показной роскоши, ни в экстравагантности.

Кэт встретила меня в дверях, взяла под руку и повела через зал.

– Тетя Дэб ждет вас, чтобы угостить чаем, – сказала она. – Чай у тети Дэб – это нечто вроде ритуала. Вы заслужите ее доброе расположение, если, даст бог, будете пунктуальны. Вы увидите, она верна традициям времен Эдуардов. Во многих отношениях время прошло мимо нее. – В ее голосе было что-то тревожное и извиняющееся, что означало, что она любит свою тетку, защищает ее и хочет, чтобы я был к ней снисходительным. Я сжал ее руку и сказал:

– Не беспокойтесь.

Кэт отворила белую дверь, и мы вошли в гостиную, Это была приятная комната, обитая деревянными панелями и выкрашенная белой краской, с большим ковром темно-оливкового цвета, с маленькими персидскими ковриками и занавесками с узорами в виде цветов. На софе, стоявшей под прямым углом к камину с пылающими, дровами, у круглого столика, уставленного серебряным подносом с чашками и блюдцами «Кроун Дерби», серебряным чайником и сливочником в стиле королей Георгов, сидела женщина лет семидесяти. У ее ног спала темно-коричневая такса.

Кэт пересекла комнату и сказала слегка официальным тоном.

– Тетя Дэб, позволь представить тебе Аллана Йорка. Тетя Дэб протянула мне руку ладонью вниз. Я пожал ее руку, понимая, что в ее молодые годы эту руку принято было целовать.

– Весьма рада с вами встретиться, мистер Йорк, – сказала тетя Дэб, и я отчетливо понял, что подразумевал Дэн, говоря о, ее замороженных аристократических манерах. В ее голосе не было ни теплоты, ни подлинного гостеприимства. Несмотря на свои годы, а может быть, даже именно благодаря этому она была все еще удивительно хороша. Прямые брови, правильный нос, отчетливо обрисованные губы, седые волосы, подстриженные и уложенные первоклассным парикмахером. Худощавая, стройная фигура, прямая спина. Тонкая шелковая блузка под небрежно накинутым твидовым жакетом, домашние туфли ручной работы из мягкой кожи. У нее было все. Все, за исключением того внутреннего огня, благодаря которому Кэт в этом же возрасте будет стоить шестерых таких, как тетя Дэб.

Она налила мне чаю, и Кэт передала его мне. Здесь были сандвичи с паштетом и домашний торт, политый мадерой, и, хотя я по возможности избегал чаепитий, в Брайтоне, занятый слежкой за своими головорезами, я не успел пообедать и теперь чувствовал сильный голод. Я ел и пил, а тетя Дэб говорила.

– Кэт сказала мне, что вы жокей, мистер Йорк. – Она произнесла это так, словно это было уголовное преступление. – Я, конечно, понимаю, что вам это покажется забавным, но, когда я была молода, нам не рекомендовали знакомство с людьми такого рода занятий; тем не менее Кэт здесь у себя дома, и она знает, что может приглашать кого угодно.

Я кротко сказал:

– Но ведь известно, что Обри Гастингс и Джеффри Беннет были жокеями, а их охотно принимали, когда... э... когда вы были молоды.

Она удивленно подняла брови.

– Но они были джентльмены.

Я взглянул на Кэт. Она сидела, прижав руку, ко рту, и глаза ее смеялись.

– Да, – сказал я, стараясь не улыбаться, – это, конечно, меняет дело.

– Тогда вы в состоянии понять, – сказала ода, немного оттаивая, – что я не могу полностью одобрить новые интересы моей племянницы. Одно дело быть владелицей скаковой лошади, а другое – заводить личное знакомство с жокеями, которых нанимают, чтобы они скакали на этой лошади. Я очень привязана к моей племяннице. Я не хотела бы, чтобы у нее появлялись нежелательные знакомства. Она слишком молода и, вероятно, вела слишком замкнутый образ жизни, чтобы понимать, что приемлемо, а что нет. Но я уверена, что вы-то понимаете, мистер Йорк?

Кэт отчаянно покраснела.

– Тетя Дэб! – вымолвила она.

Очевидно, все оказалось даже хуже, чем она предполагала.

– Я очень хорошо понимаю вас, миссис Пенн, – сказал я.

– Прекрасно, – сказала она. – В таком случае, я надеюсь, вы приятно проведете у нас время. Можно предложить вам еще чаю?

Твердо указав мне мое место и получив в ответ то, что она сочла согласием с ее мнением, она была готова стать любезной хозяйкой. У нее была спокойная уверенность человека, желания которого были законом с самого детства. Она перешла к приятной беседе о погоде, о своем саде, о том, как солнечный свет действует на рост нарциссов.

Потом дверь отворилась и в комнату вошел мужчина. Я встал, а Кэт сказала:

– Дядя Джордж, это Аллан Йорк.

Он выглядел лет на десять моложе жены. У него были густые, тщательно причесанные седые волосы. Его розовое лицо было гладко выбритым и влажным, словно он только что вышел из ванны, и, когда он пожимал мне руку, его ладонь была мягкой и тоже влажной.

Тетя Дэб сказала без всякого неодобрения в голосе:

– Ты знаешь, Джордж, мистер Йорк один из жокеев, друзей Кэт.

Он кивнул.

– Да, Кэт говорила мне, что вы приедете. Рад, вас видеть у себя. – Он наблюдал, как тетя Дэб наливает ему чай, и, принимая из рук у нее чашку, поглядел на нее с удивительно нежной улыбкой.

Он был слишком толст для своего роста, но это был не толстяк с выпирающим вперед животом. Толщина была разлита по всему его телу, словно он был подбит жиром. Получалось общее впечатление жизнерадостной полноты. У него было неопределенно-добродушное выражение лица, какое часто бывает у толстяков, этакая мягкая, почти глуповатая расслабленность лицевых мускулов. И в то же время его глаза под пухлыми веками, испытующе глядевшие на меня поверх края чашки, были острыми и неулыбающимися. Он напоминал мне множество дельцов, которых я встречал по своей работе, людей, которые хлопают тебя по спине, предлагают тебе пойти сыграть партию в гольф, которые одной рукой достают для тебя икру и бутылку крега сорок девятого года, а другой пытаются перехватить у тебя контракт.

Он поставил свою чашку, улыбнулся. И прежнее впечатление померкло, году. – Он помнит об этом из-за «Бешеной Собаки англичан», – сказала Кэт. – Он все время напевает эту песню, и я не уверена, что он знает имя еще хоть одной лошади!

– А вот и знаю! – запротестовал дядя Джордж. – Буцефал, Пегас, Черная Бесс.

Я засмеялся.

– Почему же вы тогда подарили племяннице скаковую лошадь?

Дядя Джордж открыл рот и опять закрыл. Он моргнул. Потом он сказал:

– Я думал, пусть она встречает побольше людей. У нее здесь нет компании молодежи. Я думаю, мы воспитали ее чересчур... замкнуто.

Тетя Дэб, которой наскучило молчать, пока речь шла о лошадях, теперь снова вступила в беседу.

– Глупости, – сказала она резко. – Ее воспитывали так же, как меня, значит, правильно. В нынешние времена девушкам дают слишком много свободы, и это кончается тем, что они убегают с охотниками за приданым или гуляками отвратительного происхождения. Девушки нуждаются в строгости и постоянном руководстве, если они хотят оставаться леди и сделать обдуманную партию.

Она по крайней мере смилостивилась настолько, что, говоря это, не смотрела на меня. Вместо этого она нагнулась вперед и погладила спящую таксу.

Пока мы стояли на дорожке ожидая выхода тети Дэб, Кэт объясняла мне, что дядя Джордж никогда не ходит в церковь.

– Он проводит большую часть времени в своем кабинете. Это маленькая комната рядом с той, где мы завтракаем, – сказала она. – Там он целыми часами разговаривает по телефону со своими друзьями, там он пишет трактат или монографию или что-то в этом роде, о краснокожих индейцах, кажется. Он выходит оттуда, только когда его зовут к столу или если что-то случилось.

– Тете Дэб, наверное, скучно, – сказал я, любуясь тем, как мартовское солнце освещает чудесную линию, рта и бросает красноватые отблески на ресницы Кэт.

– О, раз в неделю он ее возит в Лондон, Там она делает прическу, листает журналы в Британском музее, потом они обедают у Рица или в каком-нибудь таком же душном месте, потом отправляются на дневной концерт или на выставку. Очень развратная программа, правда? – сказала Кэт с дразнящей улыбкой.

После обеда дядя Джордж пригласил меня к себе в кабинет, чтобы показать то, что он называл своими «трофеями». Это была коллекция предметов, принадлежавших разным варварским племенам. Насколько я мог судить, такая коллекция могла бы стать украшением небольшого музея.

Оружие, драгоценности, глиняная утварь, предметы религиозного ритуала – все это было снабжено ярлычками и расположено на полках в стеклянных ящиках, которыми были уставлены три стены кабинета. Я разглядывал вещи из Центральной Африки, с Полинезийских островов, из эпохи викингов, из Новой Зеландии. Интересы дяди Джорджа распространялись на весь земной шар.

– Я изучаю в течение некоторого времени один какой-нибудь народ, – объяснил он. – Это не оставляет времени для праздности, с тех пор как я ушел в отставку, и я нахожу это увлекательным. Знаете ли вы, например, что на островах Фиджи мужчины откармливали женщин, а потом их съедали?

Его глаза блестели, и у меня явилось подозрение, что удовольствие, которое он получал от изучения первобытных племен, частично заключалось в любовании их примитивной жестокостью. Может быть, он нуждался в духовном противоядии всем этим обедам в Рице и дневным концертам.

Я спросил:

– Какой народ вы изучаете сейчас? Кэт говорила мне что-то о краснокожих индейцах...

Казалось, ему было приятно, что я проявляю интерес к его хобби.

– Да, я делаю обзор древних народов, населявших Америку, и североамериканские индейцы были последним предметом моих занятий. Вот здесь их шкаф.

Он провел меня в дальний угол. Коллекция перьев, бус, ножей и стрел была до смешного похожа на реквизит в «вестернах», но я не сомневался, что здесь все было подлинное. А в центре висел клок черных волос с болтающимся под ним лоскутом высохшей кожи. Внизу был наклеен ярлык: «Скальп». Я обернулся и поймал взгляд дяди Джорджа, смотревшего на меня со скрытым удовольствием. Он стал смотреть на полку.

– О да, – сказал он. – Этот скальп настоящий. Ему примерно сто лет.

– Интересно, – сдержанно произнес я.

– Я посвятил североамериканским индейцам целый год, потому что среди них так много разных племен, – продолжал он. – Но сейчас я перешел на Центральную Америку. Потом я займусь Южной. Инки, фуэги и прочее. Я, конечно, не ученый, в экспедиции я не езжу, но иногда я пишу статьи для разных изданий. В данное время я пишу серию статей для «Большого еженедельника для мальчиков». – По его толстым щекам было видно, что он беззвучно смеется какой-то своей великолепной шутке. Потом он распрямил губы, розовые складки его кожи стали неподвижны, и он поплыл обратно к двери.

Я последовал за ним и остановился возле большого письменного стола резного мореного дуба, на котором, помимо двух телефонов и серебряного письменного прибора, лежали картонные папки с наклеенными на них бледно-голубыми ярлыками с надписями: «Арафо», «Черокки», «Сиу», «Навахо» и «Могаук».

Отдельно от них лежала папка, обозначенная: «Майя». Я лениво протянул руку, чтобы открыть ее, потому что я никогда не слыхал о таком племени. Но пухлая рука дяди Джорджа тяжело опустилась на эту папку, не давая ее раскрыть.

– Я только что начал работать над этой народностью, – сказал он извиняющимся голосом, – и здесь нет еще ничего стоящего внимания.

– Я никогда не слыхал о таком племени, – сказал я.

– Это были индейцы Центральной, а не Северной Америки, – сообщил он любезно. – Они, знаете ли, были астрономы и математики. Очень цивилизованные. Я нахожу их восхитительными! Они открыли упругое свойство каучука и делали из него мячи задолго до того, как он стал известен в Европе. В данный момент я изучаю их войны. Я пытаюсь узнать, что они делали со своими военнопленными. Некоторые из этих фресок изображают пленных, молящих о пощаде. – Он замолчал, его глаза смотрели на меня в упор изучающим взглядом. – Не хотите ли помочь мне привести в соответствие различные полученные мною справки? – спросил он.

– Но... видите ли... э... – начал я. Щеки дяди Джорджа снова дрогнули.

– Я и не предполагал, что вы захотите, – сказал он. – Без сомнения, вы предпочтете повезти Кэт кататься.

Поскольку я не знал, как отнесется к такому варианту тетя Дэб, слова дяди Джорджа были мне подарком. В три часа мы с Кэт уже шли к большому гаражу позади дома, после того как тетя Дэб ворчливо дала согласие на наше отсутствие за вечерним чаем.

– Помните, в тот вечер, когда мы танцевали с вами, я рассказал, как погиб Билл Дэвидсон? – сказал я небрежно, помогая Кэт открыть дверь гаража. – Помните?

– Разве я могла забыть?

– А вы случайно никому не говорили об этом на следующее утро? Конечно, тут нет никакого секрета, просто я очень хотел бы знать, не говорили ли вы с кем-нибудь.

Кэт сморщила нос.

– Точно не помню, но, по-моему, не говорила. Только, конечно, тете Дэб и дяде Джорджу за завтраком. Никого больше я припомнить не могу. Я же не думала, что это тайна. – Ее голос к концу фразы повысился, перейдя в вопрос.

– Да не было тут никакой тайны, – сказал я, успокаивая ее. – Скажите, а что делал дядя Джордж до того, как выйти в отставку и заняться антропологией?

– В отставку? – переспросила она. – О, это просто одна из его шуток. Он оставил дела, когда ему было лет тридцать, как только получил от отца свое гигантское наследство. С тех пор каждые два-три года они с тетей Дэб отправлялись по свету собирать все эти отвратительные реликвии, которые он вам показывал в своем кабинете. Что вы о них думаете?

Я не мог скрыть своего отвращения. Она засмеялась и сказала:

– Я того же мнения. Но я не дам ему это заподозрить, он так увлечен, ими!

Гараж был перестроен из большого амбара. Там было достаточно места для четырех машин, стоящих в ряд: «даймлер», новенький кремовый автомобиль с откидным верхом, мой «лотос», а несколько в стороне – отверженный обществом старинный черный лимузин с мотором в восемь лошадиных сил. Все машины, включая мою, были безукоризненно отполированы. Калбертсон был добросовестный работник.

– Этим старым рыдваном мы пользуемся, когда надо что-нибудь купить в деревне и тому подобное. Кремовая – это моя. Дядя Джордж подарил мне ее, когда я вернулась в прошлом году из Швейцарии. Правда, восхитительная? – Кэт любовно погладила машину.

– Может быть, мы возьмем вашу машину вместо моей? Мне бы это было очень приятно, если только вы не против, – сказал я.

Она обрадовалась. Повязав на голову голубой шелковый шарф, она опустила верх машины, вывела ее из гаража, и мы двинулись по подъездной дорожке за ворота, а на шоссе Кэт повернула к деревне.

– Куда мы поедем? – спросила она.

– Давайте в Стейнинг, – сказал я.

– Странное место вы выбираете, – сказала она. – А как насчет моря?

– Мне нужно навестить одного фермера, это около Стейнинга. Спросить его насчет лошадиного фургона, – сказал я. И я выложил ей, как эти ребята в лошадином фургоне убеждали меня не задавать вопросов по поводу смерти Билла. – Ну вот, а фургон принадлежит фермеру из Вашингтона, – закончил я. – Это около Стейнинга. И я хочу его спросить, кто нанимал у него фургон в прошлую субботу.

– Господи! – воскликнула Кэт. – Как интересно! – И она повела машину немного быстрее. Я сидел сбоку и любовался ею. Прекрасный профиль, голубой шарф, развевающийся по ветру, выбившаяся из-под него прядь волос, вишнево-красные, красиво очерченные губы. Она могла разбить сердце любому.

До Вашингтона и было-то всего десять миль. Мы въехали в деревню и остановились. Я спросил у детей, возвращавшихся из школы, где живет фермер Лоусон.

– Вон там! – показали нам.

Это оказалась зеленая, отлично построенная ферма со старым, прочным домом и новеньким амбаром голландского типа, возвышавшимся позади.

Кэт въехала во двор и остановилась, и мы прошли через садовую калитку к дому.

Послеобеденные часы в субботу – это, конечно, не лучшее время для посещения фермера, который наслаждается своим единственным за неделю беззаботным днем, но делать было нечего.

Мы позвонили, и нам долго не открывали. Наконец дверь отворилась. Моложавый, красивый человек с газетой в руках вопросительно смотрел на нас.

– Могу я поговорить с мистером Лоусоном? – спросил я.

– Я Лоусон, – сказал он и зевнул.

– Это ваша ферма? – спросил я.

– Да. А чем я могу вам быть полезен? – Он снова зевнул.

Я сказал, что, насколько мне известно, у него есть лошадиный фургон, который он сдает внаем. Он потер нос большим пальцем, разглядывая нас. Потом он сказал:

– Фургон очень старый. И вопрос – когда он вам понадобится?

– Вы разрешите осмотреть его? – спросил я.

– Да, – сказал он. – Подождите минутку. – Он вошел в дом, и мы услышали, как он позвал кого-то и женский голос ему ответил. Потом он вышел уже без газеты.

– Здесь, – сказал он, показывая дорогу. Фургон стоял под открытым небом, прикрытый только сеном, АРХ 708. Мой старый знакомый.

Я сказал Лоусону, что вообще-то не собираюсь нанимать его фургон, а только хочу узнать, кто нанимал его восемь дней назад. Но, увидев, что этот вопрос показался ему чрезвычайно странным и что он собирается выставить нас со двора, я объяснил ему, зачем мне это нужно.

– Не может быть, чтобы это был мой фургон, – сказал он сразу.

– Ваш, – сказал я.

– Я его никому не сдавал восемь дней назад. Он стоял здесь целый день.

– Он был в Мейденхеде, – упрямо повторил я.

Он смотрел на меня целых полминуты. Потом сказал:

– Если это правда, фургон брали без моего ведома. В конце недели я уезжал со всей семьей. Мы были в Лондоне.

– Сколько человек могло знать, что вы в отъезде? – спросил я.

Он засмеялся:

– Миллионов двенадцать, полагаю. Мы участвовали в этой телевизионной семейной программе в пятницу вечером. Моя жена, старший сын, дочь и я. Младшего сына не допустили, потому что ему только десять лет. Он был в ярости из-за этого. Моя жена ответила в ходе передачи, что в субботу мы все пойдем в зоопарк, а в воскресенье в Тауэр и что мы не вернемся раньше чем в понедельник.

Я вздохнул.

– А за сколько времени до этой телевизионной программы вы знали о ней?

– За несколько недель. В местной газете печаталось, что мы поедем туда. Меня это, право, немного раздражало. Нехорошо, когда каждый бродяга в окрестностях знает, что ты уезжаешь. Конечно, у меня оставались мои работники, но, знаете, это не то.

– А вы не могли бы спросить их, не нанимал ли в то время кто-нибудь ваш фургон?

– Почему же, могу. Скоро время дойки, они сейчас все соберутся. Но я все-таки думаю, что вы ошиблись, номер неправильно запомнили.

– Есть у вас скаковой жеребец, – спросил я, – чистокровный, среднего веса, гнедой, белая звезда на лбу, с одним висящим ухом, хвост трубой держит?

Его скептицизм мгновенно исчез.

– Есть, – сказал он. – Он там, в конюшне. Мы пошли и взглянули на него. Это была та самая лошадь, которую Берт прогуливал перед фургоном.

– Конечно, ваши люди, когда задавали корм лошадям, должны были заметить, что этого гнедого нет на месте? – сказал я.

– Мой брат – он живет в одной миле отсюда – берет жеребца. Когда ему вздумается. Должно быть, люди подумали, что брат взял его. Я спрошу работников.

– Спросите их заодно, не находили ли они галстук в фургоне, – сказал я. – Мне он очень нравится, и я уплачу десять шиллингов, если мне вернут его.

– Спрошу, – сказал Лоусон. – Входите в дом и подождите.

Он провел нас через заднюю дверь в выложенную каменными плитками прихожую и дальше, в уютную гостиную с потертой мебелью, и оставил нас. Были слышны голоса его жены, детей и звон чайных чашек. На столе мы увидели наполовину сложенную головоломку, на полу змеились рельсы игрушечной железной дороги.

Наконец Лоусон вернулся.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но работники действительно подумали, что жеребца взял мой брат, и никто из них не обратил внимания, что фургона нет на месте. И вашего галстука, они говорят, тоже не видели. Когда пропадает что-нибудь не из их собственности, они слепы, как кроты.

Все-таки я поблагодарил его за внимание, а он попросил, чтобы я сообщил ему, если узнаю, кто брал фургон.

Мы с Кэт поехали к морю.

Она сказала:

– Не очень обнадеживающее начало, вам не кажется? Кто угодно мог взять этот фургон.

– Это должен быть кто-то, знавший, где находился фургон, – заметил я. – Именно поэтому кому-то и пришла идея воспользоваться им. Если б этот кто-то не знал, что фургон легко угнать, он нашел бы другой способ передать мне свое сообщение. Могу наверняка сказать, что один из его людей знает больше, чем говорит. Бумажка в десять фунтов – и он притворился слепым, когда брали фургон, да еще поставил туда лошадь для правдоподобия. Естественно, что он не спешит признаться в этом Лоусону. – Ладно, не обращайте внимания, – сказала Кэт легкомысленно. – Может быть, Лоусон не имеет ко всему этому никакого отношения. Было бы потрясающе, если б он оказался главарем целой банды! Вас тогда стукнули бы по голове рукояткой пистолета, засунули в мешок с цементом и бросили в море, а меня привязали бы к рельсам перед идущим тепловозом.

Я засмеялся.

– Если бы я думал, что он главарь, я бы не взял вас с собой.

Она взглянула на меня.

– Берегитесь! Как бы вам не превратиться в такого сладенького, заботливого старичка, как дядя Джордж. Он никогда не позволял тете Дэб переживать хоть самое крошечное неудобство, не то что опасность! Я думаю, поэтому ее и не коснулась современная жизнь.

– Что же, вы считаете, что опасности не нужно избегать? – спросил я.

– Конечно. Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, Плевать на опасность. – Она сделала широкий жест правой рукой, чтобы иллюстрировать свою беззаботную точку зрения, и тут же позади нас оглушительно заревела автомобильная сирена. Нас обогнал человек в автомобиле, он с удивлением смотрел на Кэт, очевидно так и не понимая, какой она подавала сигнал правой рукой. Она засмеялась.

Она повернула машину к морю, в Вортинг, и повела ее по прибрежной дороге на восток. На нас пахнуло сильным и свежим запахом соли и морских водорослей. Мы миновали пригороды Вортинга, целые акры, застроенные новенькими бунгало, электростанции Шорхэма, Саусвика и Портслэйда, степенные фасады Хова и наконец выехали на длинную прогулочную дорогу Брайтона. Кэт ловко свернула на одну из городских площадей и остановила машину.

– Пойдемте к морю, – сказала она. – Я люблю море.

Мы перешли через дорогу, спустились но нескольким ступенькам и, пробравшись через полосу гальки, вышли за песчаный пляж. Кэт сняла туфли и высыпала из них струйки мелких камешков. Солнце пригревало. Мы медленно брели по пляжу, перепрыгивая через волнорезы, потом повернули назад. Это был божественный день!

Когда мы, держась за руки, медленно подходили к машине Кэт, я только тут заметил, что она остановила ее в какой-нибудь сотне ярдов от отеля «Плаза», к которому десять дней назад я подвез Клиффорда Тюдора.

И вот – легок на помине, подумал я, – он стоял на ступеньках отеля, разговаривая со швейцаром в ливрее. Даже на таком расстоянии нельзя было не узнать его огромную фигуру, его темную кожу, величественную посадку его головы. Я наблюдал за ним от нечего делать.

Прежде чем мы подошли к машине Кэт, нас обогнало такси и остановилось у входа в отель. Это была черная машина с желтыми щитками на дверцах, и на этот раз я легко прочел название: «Маркони». Я бросил взгляд на шофера и успел увидеть его профиль, когда он проезжал мимо. У него был большой нос, выпуклый подбородок. Я не видал его раньше.

Клиффорд Тюдор бросил швейцару несколько слов, пересек мостовую и сел в такси, даже не сказав, куда везти. Такси тут же отъехало.

– На что вы так засмотрелись? – спросила Кэт, когда мы стояли возле ее машины.

– Ничего особенного, – сказал я. – Расскажу, если выпьете со мной чаю в «Плаза».

– Это скучная дыра, – сказала она. – Тете Дэб она нравится.

– Еще немножко детектива, – сказал я.

– Тогда ладно. Увеличительное стекло прихватили? А собаку-ищейку?

Мы вошли в отель. Кэт сказала, что пойдет привести в порядок волосы. Пока ее не было, я спросил девушку за столом администратора, где мне найти Клиффорда Тюдора.

– Боюсь, что вы упустили его, – сказала она. – Он только что уехал.

– Он часто приезжает? – спросил я. Она удивленно посмотрела на меня.

– Я думала, вы знаете. Он член правления. Один из основных пайщиков. Фактически, – добавила она с замечательной откровенностью, – он владелец отеля, и его слово значит здесь больше, чем управляющего. – По ее голосу и интонациям было ясно, что она полностью одобряет мистера Тюдора.

– А своя машина у него есть? – спросил я. Это был очень странный вопрос, но она охотно принялась болтать по этому поводу.

– У него прелестная большая машина с длинным таким мотором и с массой никеля. Классная штука! Но он, конечно, ей не пользуется. По большей части он ездит в такси. Это очень удобно, честное слово! Вы звоните в их контору, и они вызывают по радио ближайшую машину, и вы не успеваете глазом моргнуть, как к вам подъезжает машина. У нас все гости пользуются этими такси...

– Мэвис!

Моя разговорчивая собеседница мгновенно замолчала и оглянулась с виноватым видом. В дежурную комнату вошла суровая девица лет под тридцать с виду.

– Спасибо, Мэвис, что вы сменили меня. Можете идти, – сказала она.

Мэвис бросила мне игривый взгляд и исчезла.

– Да, сэр, чем могу быть полезна? – Она была достаточно вежливой, но явно не относилась к типу служащих, которые сплетничают по поводу своих нанимателей.

– Э... можем мы выпить здесь чашку чаю? Она взглянула на часы:

– Поздновато для чая, но вы пройдите в зал, официант обслужит вас.

Кэт посмотрела с отвращением на появившиеся перед нами бутерброды с рыбой.

– Вот она – одна из опасностей работы детектива, – сказала она, осторожно откусывая бутерброд. – Что вы узнали?

Я сказал, что выводы еще рано делать, но что меня интересуют любые подробности о такси с желтым щитком и о Билле Дэвидсоне, а Клиффорд Тюдор самым вульгарным образом связан и с этими машинами и с Биллом Дэвидсоном.

– Ну, не думаю, чтобы тут было что-нибудь общее, – сказала Кэт, доедая свой бутерброд, но отказываясь от второго.

Я вздохнул.

– Я тоже этого не думаю, – сказал я.

– И что же дальше?

– Если б мне только узнать, кто хозяин этих такси со щитками...

– Давайте позвоним им и спросим, – сказала Кэт, вставая. Она пошла к телефону и нашла номер в справочнике.

– Позвоню я, – сказала она. – Я скажу, что у меня есть жалоба и что я хочу сообщить ее непосредственно владельцу этих машин.

Она позвонила в контору такси и устроила ужасающую сцену, требуя, чтобы ей назвали имена и домашние адреса владельцев, управляющих и юристов этой фирмы. Но под конец она положила трубку и с негодованием посмотрела на меня.

– Они не пожелали сообщить мне ни слова! – сказала она. – Ну, должна вам сказать, терпеливый же человек со мной разговаривал! Он не обижался, а ведь я ему просто грубила. Все, что он повторял: «Пожалуйста, напишите нам вашу жалобу со всеми подробностями, и мы во всем разберемся». Он сказал, что не в обычаях фирмы раскрывать имена владельцев и у него нет на это полномочий. Он не отступил ни на дюйм!

– Ничего. А вы ловко действовали, Кэт! Признаться, я и не ожидал, что они вам что-нибудь скажут. Знаете, это наводит меня на мысль...

Я позвонил в Мейденхедскую полицию и попросил к телефону инспектора Лоджа. Мне сказали, что он ушел, и спросили, не желаю ли я оставить сообщение. Я желал.

Я сказал: «Это говорит Аллан Йорк. Спросите инспектора Лоджа, не может ли он выяснить, кто владелец или управляющий таксомоторами „Маркони“ в Брайтоне? Он будет знать, в чем дело».

Голос из Мейденхеда ответил, что завтра утром инспектору Лоджу все будет передано, но он не может утверждать, что инспектор Лодж предпримет просимое мною расследование. Прелестный бюрократический жаргон! Я поблагодарил и повесил трубку.

Кэт стояла рядом со мной в телефонной будке. От нее шел нежный аромат цветочных духов. Запах был такой слабый, словно это было легчайшее колебание воздуха. Я нежно поцеловал ее. Губы ее были мягкими, сухими и сладкими. Она положила мне руки на плечи, и я поцеловал ее еще раз.

Кто-то открыл дверь будки и засмеялся, увидев нас.

– Извините, я хотел позвонить. – Мы смущенно вышли из будки. Я взглянул на свои наручные часы – было почти половина седьмого.

– К какому часу ждет нас тетя Дэб? – спросил я.

– Обед в восемь. Успеем, – сказала Кэт. – Давайте походим по переулкам и заглянем в антикварные лавки.

Мы медленно гуляли по закоулкам Брайтона, останавливаясь перед каждой ярко освещенной витриной и восхищаясь всем, что в них выставлено. И еще мы иногда останавливались на углу улочек, чтобы в сгущающихся сумерках продолжить поцелуй, прерванный в телефонной будке. Поцелуи Кэт были нежными и невинными. У нее не было никакого опыта, и, хотя ее тело затрепетало в моих объятиях, в этом не было страсти, не было желания.

В конце одного из переулков, когда мы размышляли, идти ли нам дальше, за нашей спиной неожиданно вспыхнули яркие огни. Хозяин бара «Голубой утенок» открывал свое заведение. Оно казалось уютным.

– Как насчет того, чтобы выпить по рюмочке перед возвращением? – предложил я.

– Чудесно! – сказала Кэт.

И вот таким случайным, непоследовательным способом мы совершили самый решительный шаг в нашей слежке в тот вечер. Мы вошли в бар «Голубой утенок».

Глава 7

Стойка бара была покрыта сверкающим медным листом. Сияли пивные кружки. Блестели стаканы. Это была чистая, приветливая комната с мягким освещением и с развешанными по стенам олеографиями с видами рыбацких деревень.

Мы с Кэт прислонились к стойке бара и завели с хозяином разговор о достоинствах его хереса. Это был мужчина лет пятидесяти с военной выправкой и с торчащими нафабренными кончиками усов. Я определил его как старшину в отставке. Но он знал свое дело, и херес, который он нам рекомендовал, был превосходным. Мы были его первыми посетителями в этот вечер и стояли, болтая с ним. У него были манеры радушного хозяина ресторана, но за ними я заметил явную настороженность. Она мне напомнила настороженные на случай опасности ноздри южноафриканской газели, которая беспокойна, даже когда кругом все благополучно. Но я не придал этому особого значения, так как ошибочно думал, что его тревоги не имеют к нам никакого отношения.

Вошла еще одна пара, и мы с Кэт взяли свои стаканы и направились к одному из столиков. При этом Кэт споткнулась, неловко ударила стаканом о край стойки, он разбился, и она сильно поранила себе руку.

Хозяин позвал жену, маленькую, худую женщину с обесцвеченными волосами. Увидев кровь; струящуюся из руки Кэт, она вскрикнула от ужаса.

– Идите подставьте руку под кран с холодной водой! Это остановит кровь. Надеюсь, вы не запачкали ваше прелестное пальто?

Она откинула доску в стойке, чтобы пропустить нас внутрь, и провела на кухню, такую же безукоризненно чистую, как бар. На столе лежали ломти хлеба, масло, вареное мясо и зеленый салат. Мы оторвали жену хозяина от приготовления сандвичей для вечерних посетителей. Она подошла к мойке, отвернула кран и позвала Кэт, чтобы та подставила руку под струю воды. Я стоял в дверях кухни, осматриваясь.

– Мне ужасно неприятно, что я причиняю вам столько хлопот, – сказала Кэт. – И порез-то совсем неглубокий, а кровь почему-то так и хлещет!

– Какие же это хлопоты, что вы, дорогая! – сказала жена хозяина. – Сейчас я вам перевяжу руку. – И, улыбнувшись Кэт, она выдвинула ящик комода в поисках бинта.

Я хотел подойти, чтобы получше осмотреть рану. Но едва сделал движение к мойке, как раздалось грозное рычание и из ящика рядом с холодильником вылезла черная немецкая овчарка. Ее желтые глаза были устремлены на меня, она грозно оскалила зубы. Я посмотрел, она была не на цепи. Глухое рычание заставило меня остановиться посреди кухни.

Хозяйка взяла в углу тяжелую палку и пошла к собаке. Я видел, что она волнуется.

– Лежать, Принц! Лежать! – Она указала палкой на ящик. После секундного колебания собака вошла в ящик и легла, вытянувшись и глядя на меня с величайшей враждебностью. Я не шевелился.

– Извините, пожалуйста, сэр. Она не любит чужих мужчин. Понимаете, это очень хороший сторожевой пес. Но теперь он вас не тронет, пока я здесь. – Она положила палку на комод и повернулась к Кэт с ватой, бинтом и дезинфицирующей жидкостью.

Я сделал шаг по направлению к Кэт. Мускулы дрогнули на собачьей спине, но она осталась лежать в своем ящике. Я проделал весь путь до мойки. Рана почти не кровоточила, и, как и думала Кэт, порез оказался неглубоким. Хозяйка промыла рану, продезинфицировала и перевязала бинтом. Я прислонился к сушилке, глядя на собаку, на тяжелую палку и вспоминая скрытую настороженность хозяина. Все это сводилось к одному: к защите.

Защита.

Защита от кого? Защита от защиты, подсказал услужливо мой мозг. Кто-то пытался применить к хозяину рэкет: плати нам или мы уничтожим твое заведение.., или тебя самого.., или твою жену. Но хозяин, независимо от того, прав я был или нет насчет его прошлого, оказался, видно, несговорчивым на этот счет человеком. Во всяком случае, сборщики податей, похоже, натыкались или должны были наткнуться на эту смерть в углу. Тут впору было самим просить защиты!

Хозяин заглянул в кухню.

– Все в порядке? – спросил он.

– Все прекрасно, большое спасибо, – сказала Кэт.

– Я восхищаюсь вашим псом, – сказал я. Принц впервые оторвал от меня взгляд и повернул голову к хозяину.

– Да, парень что надо, – согласился хозяин. Неожиданно и подсознательно у меня мелькнула мысль: в конце концов, не пруд же? их тут пруди, в Брайтоне, бандитских шаек, и зачем бы таксомоторной компании нанимать убийц и затевать эти кровавые побоища. Тут у меня и вырвалось с прискорбной неосторожностью:

– «Такси Маркони».

Профессиональная улыбка на лице трактирщика мгновенно сменилась ужасающей ненавистью. Он схватил с комода тяжелую палку и занес ее над моей головой. Пес выскочил из своего ящика и весь сжался, прижал уши и оскалил клыки, готовый к прыжку. Очевидно, я перестарался.

Кэт пришла на выручку. Она встала рядом со мной и сказала без тени страха:

– Ради бога, не бейте его чересчур сильно, потому что тетя Дэб ждет нас через полчаса, чтобы накормить жареным барашком с картофелем, и она терпеть не может, когда опаздывают.

Эта неожиданная выходка заставила трактирщика замешкаться, и я успел сказать, что я не от фирмы «Такси Маркони», я против них.

Трактирщик опустил палку, но собаку не отозвал, пес стоял в четырех футах от меня. А Кэт и говорит:

– Во что это мы влипли? – Бинт свисал у нее с руки, сквозь него просочилось алое пятно крови, она кое-как закрутила конец бинта и засунула его под перчатку.

Я повернулся к трактирщику:

– Это я наобум сказал насчет такси, так уж вышло, просто я о них думаю уже много дней, а тут увидел вашего страшного пса, ну и совпали мысли. Уверяю вас, только поэтому.

– Неделю назад ему самому здорово досталось от них, – сказала Кэт самым дружеским тоном жене трактирщика, – так что не удивляйтесь, что он немножко не в себе, когда заходит речь об этих такси.

Трактирщик посмотрел на нас обоих долгим взглядом. Потом подошел к своей собаке, обнял ее за шею почесал ей подбородок. Злобные желтые глаза блаженно закрылись, и пес прижался к ноге хозяина.

– Место! – сказал трактирщик.

– Принц у нас добрый малый, – сказал он с оттенком иронии. – Что ж, Сью, дорогая, может быть, ты побудешь в зале, пока я беседую с леди и джентльменом?

– Я должна готовить сандвичи, – возразила Сью.

– Я сделаю, – весело сказала Кэт. – Надеюсь, они будут без крови. – Она взяла нож и принялась намазывать масло на ломтики хлеба. Похоже, трактирщик и его жена могли сопротивляться таксистам, но не моей Кэт, она их обезоружила, и после секундного колебания жена трактирщика вышла в бар.

– Итак, сэр? – сказал трактирщик. Я описал ему историю смерти Билла и мою стычку с водителями такси в лошадином фургоне. Я сказал:

– Если б мне знать, кто владелец «Такси Маркони», может быть, я смог бы найти человека, подстроившего несчастный случай с майором Дэвидсоном.

– Понимаю, – сказал он. – Надеюсь, вам повезет больше, чем мне. Хоть головой о стену бейся – не могу дознаться. Конечно, чем больше людей на них нацелятся, тем скорее их ликвидируют. – Он взял два сандвича, один отдал мне, а от другого откусил сам.

– Не забудьте оставить место для жареного барашка, – сказала мне Кэт и посмотрела на часы. – О боже! Мы страшно опаздываем к обеду, а мне не хотелось бы сердить тетю Дэб. – Но она спокойно продолжала намазывать масло на ломтики хлеба.

– Я купил «Голубого утенка» полтора года назад, – сказал трактирщик, – как только вышел на гражданку.

– Старшина? – пробормотал я.

– Батальонный, – с законной гордостью ответил трактирщик. – Меня зовут Томкинс. Ну вот, я купил «Голубого утенка» на свои сбережения и на свою воинскую пенсию. И дешево купил при этом. Слишком дешево! Я должен был сообразить, что тут что-то неладно. Мы прожили здесь не больше трех недель, и выручка была хорошая, как вдруг заходит однажды этот парень и заявляет, что, если мы не будем ему платить, как платил прежний владелец, нам будет плохо. И он, знаете ли, берет со стойки полдюжины стаканов – и об пол! Он сказал, что хочет пятьдесят соверенов в неделю. Вы слышите? Пятьдесят соверенов! Не удивительно, что прошлый владелец предпочел закрыть лавочку. Мне рассказывали потом, что он долго не мог продать свое заведение, потому что все вокруг понимали, что купят одни неприятности, ждали, когда появится олух вроде меня – прямо из армии и вляпается в это дело всеми четырьмя лапами.

Томкинс задумчиво жевал свой сандвич.

– Ну, я ему сказал, чтобы он выкатывался. На следующий вечер они заявились впятером и разнесли заведение, меня оглушили моей же собственной бутылкой, а жену заперли на чердаке. Все вдребезги разнесли – бутылки, посуду, все стулья поломали. Я очнулся на полу среди обломков, а они стояли кольцом вокруг меня. Они сказали, что это только предупреждение, что, если я не буду отваливать, им пятьдесят фунтов в неделю, они в следующий раз разобьют еще бутылки в кладовой и выльют все вино в подвале, а потом, сказали они, дойдет очередь до моей жены.

У него лицо перекосилось от бешенства, когда он все это вспомнил.

– И что было дальше? – спросил я.

– Ну, боже мой, после немцев и японцев мне не к лицу было сдаваться на милость всякой шпане по эту сторону британских морей. Несколько месяцев я им платил, верно, чтобы получить передышку. Но пятьдесят фунтов сверх налогов и пошлин надо еще где-то найти, так? Здесь доходное место, но при таких расходах мне бы пришлось оставаться при своей пенсии. Так не могло продолжаться.

– Вы обратились в полицию? – спросил я.

Да лице Томкинса появилось странное выражение, что-то вроде стыда.

– Нет, – сказал он нерешительно, – в полицию я не пошел. Я ведь не знал, что это за люди, понимаете? И они угрожали бог знает чем, если я пойду в полицию. Знаете, в армии есть правило: не навязывать превосходящим силам противника нового боя, пока не получишь подкрепления. Вот тогда я начал подумывать о собаке. А потом-то я ходил и в полицию, – сказал он, словно оправдываясь.

– Конечно, ведь полиция вправе закрыть эту фирму, раз она замешана в систематических преступлениях, – сказал я.

– А, вон вы о чем, – сказал он, – да здесь не в этом дело. Фирма, знаете, настоящая, таксомоторный парк. И при этом крупная фирма. Большинство шоферов вполне порядочные люди и ни о чем таком не подозревают. Я им говорил, что они только ширма, которой прикрывается преступная организация вымогателей, они не верят, какой, мол, еще рэкет. А самих преступников с виду не отличишь от порядочных людей, вы ведь видели? Шофер как шофер, подъезжает к закрытию заведения, входит с самым невинным видом и требует денег. А затем вполне может взять в гостинице пассажира, везет его по таксе, все как положено, абсолютно благопристойно.

– А вы не можете пригласить полицейского в штатском? Он сидел бы в баре под видом посетителя и арестовал бы этого человека, когда тот придет за деньгами, – предложила Кэт.

Трактирщик ответил с горечью:

– Ничего из этого не выйдет, мисс. И даже не потому, что никто не знает, когда его ждать, так что полицейскому пришлось бы сидеть здесь две недели, а просто не будет оснований для ареста: дело в том, что у этих типов всегда при себе подписанный мною вексель на пятьдесят фунтов. Ну, вмешается полиция, а он покажет вексель, и точка. Полиция поможет, если вы дадите ей материал, который можно пожевать в суде. А пока у них слова одного человека против слов Другого, они ничего не сделают.

– Жаль, что вы подписали вексель, – вздохнул я.

– Я не подписывал! – сказал он с негодованием. – Но подпись совершенно как моя. Я сам не мог бы отличить. Я как-то хотел вырвать этот вексель, а тот парень, что мне его показал, говорит, напрасно, мол, я старался, порву этот вексель – они заготовят другой. Скопировали мою подпись. Чего проще.

– Значит, вы продолжаете платить, – сказал я разочарованно.

– Черта с два! – ответил трактирщик, и его усы ощетинились. – Я уже целый год не даю им ни гроша. С тех самых пор, как у меня появился Принц. Он потрепал четырех из них, и это их немножко охладило к моему заведению. Но они все время толкутся вокруг. Я и Сью стараемся пореже выходить из дому, а уж если выходим, то вместе и берем с собой Принца. Я поставил сигнализацию на все двери и окна, и поднимается дьявольский звон, если попытаться сунуться к нам без спроса! Но это не жизнь, сэр. Это действует Сью на нервы.

– Скверная история! – сказала Кэт, слизывая с пальцев варенье. – Не можете же вы жить так вечно?

– О нет, мисс, мы их начинаем понемножку одолевать. Вы понимаете, они же берут деньги не только с нас. Им платит вся округа. Десять или одиннадцать заведений вроде нашего бара, мелкие лавочки – табачные, ну, знаете, такие, где сувенирами торгуют, и прочие. Шесть-семь маленьких кафе. Крупные заведения они не трогают. Они обирают только единоличных владельцев вроде нас. Я это не сразу сообразил, а потом обошел все места, на которые, как я думал, они могли наложить лапу, и прямиком спрашивал владельцев, платят они этим бандитам или нет. Несколько недель это у меня заняло – округа большая. Некоторые владельцы, платившие этим шантажистам, были насмерть запуганы и не признавались, хотя я видел по их замкнутым лицам, что платят, только не смеют признаться. Я говорил им, что мы должны перестать платить и бороться. Но у многих дети, они боятся рисковать, как их винить за это?

– Как же вы поступили? – спросила Кэт, увлеченная рассказом.

– Я достал Принца. Он был тогда годовалым щенком. У меня от армии остался некоторый опыт работы с собаками, и я сделал из него настоящего бойца.

– Да, это вам удалось, – сказал я, глядя на пса, который мирно лежал в своем ящике, положив голову на лапы.

– Я водил Принца по всей округе и показывал его другим жертвам вымогательства, – продолжал Томкинс, – и говорил им, что, если они тоже заведут собак, мы сумеем прогнать таксистов. Некоторые еще не понимали, что тут замешаны таксисты. Они были слишком напуганы, пришлось открыть им глаза. Но в конце концов, многие завели собак, и я помог им натаскать их, хотя это трудное дело: вы понимаете, собака должна подчиняться только одному – хозяину, а я дрессировал их на послушание другим, а не мне. Ну, все-таки они не так плохи. Конечно, до Принца им далеко.

– Еще бы, – подтвердила Кэт. Он подозрительно посмотрел на нее, но она скромно складывала сандвичи горкой на блюде.

– Продолжайте, – попросил я.

– Самое трудное было убедить примкнуть к нам тех, у кого дети. Теперь мы возим их в школу на машине. Их нельзя отпускать в одиночку, вы понимаете? Я нанял специалиста по джиу-джитсу вместе с его машиной, он возит малышей, а матери их сопровождают. Мы объединились и платим ему сообща. Конечно, дорого, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что приходится платить этим вымогателям.

– Это великолепно! – горячо воскликнула Кэт.

– Мы их одолеваем. Но еще далеко не все благополучно. Две недели тому назад они разгромили кафе «Скорлупка», это за углом, рядом с нами. Но теперь мы выработали систему и против этого. Сначала вместе расчистили помещение от обломков; а потом пустили шапку по кругу и собрали деньги для покупки новой мебели. Теперь владелец кафе купил овчарку, она скоро войдет в форму, и они будут запирать ее в спальне. Нет, я вам говорю, самое лучшее – это собаки! – сказал трактирщик серьезно.

Кэт фыркала от удовольствия.

– А таксисты нападали на кого-нибудь или только громили в домах? – спросил я.

– Вы имеете в виду случай, когда они оглушили меня моей собственной бутылкой? – Трактирщик засучил рукав и показал конец длинного шрама на предплечье. – Видите? Семь дюймов в длину. Трое напали на меня вечером, когда я шел опускать письмо. Это было как раз после того, как Принц прогнал одного из этих приятелей. Я был настолько глуп, что вышел на улицу без собаки. Вы понимаете, до почтового ящика рукой подать. Но все равно это была ошибка. Мне здорово досталось, но зато я отлично разглядел их физиономии. Они сказали, если я заявлю в полицию, они вернутся и еще мне добавят. Но я тут же позвонил в участок и все рассказал. Тот мерзавец, белокурый такой, который раскроил мне руку, получил шесть месяцев. После этого случая я не делаю ни шагу без Принца, и они ни разу не приблизились ко мне с тех пор.

– А к другим? – спросил я.

– Везде одна история, – сказал он. – Троих или четверых избили, тоже ножевые раны. После того как я всем достал собак, я убедил-таки их заявить в полицию. Хуже не будет, подумал я, но люди были все еще настолько напуганы, что боялись давать показания в суде. Убивать? Нет, насколько мне известно, эта банда еще никого не убила. Нет смысла, понимаете? Если человек умер, он уже не может платить.

– Да, – сказал я задумчиво, – действительно. Но они должны были бы понять, что, убив одного, они могут окончательно подчинить себе остальных.

– Не думайте, что я не понимаю этого, – мрачно сказал он. – Но и для них большая разница – шесть месяцев или пожизненная тюрьма, а то и виселица. Я думаю, это их и останавливает. У нас все-таки не Чикаго, хотя порой и начинаешь в этом сомневаться.

Я сказал:

– Если эта банда не сможет шантажировать вас, они попытаются навязать рэкет тем, кто не знает о вашей системе и о ваших собаках...

Он перебил меня:

– На этот счет мы тоже кое-что придумали. Каждую неделю мы печатаем в брайтонской газете объявление, что всякий, кому угрожают вымогательством под видом «защиты», может обратиться по адресу: почтовый ящик номер такой-то, и ему помогут. Действует безотказно, могу вас уверить.

Кэт и я смотрели на него с искренним восхищением.

– Вас должны были произвести в генералы, – сказал я.

– И не с такими делами приходилось справляться, – сказал он скромно, – всякое в жизни было. Сколько юнцов лейтенантов, которые попадали на войну прямо из своих школ, бегали за советом к кадровому военному! – Он поднялся с места. – Ну ладно, как насчет рюмочки?

Но Кэт и я поблагодарили его и сказали, что нам пора – было уже восемь часов. Мы уговорились с Томкинсом обмениваться новостями о боевых действиях и расстались самыми лучшими друзьями. Но погладить Принца я не решился.

Тетя Дэб сидела в гостиной, постукивая ногой по полу.

Кэт очень мило извинилась за наше опоздание, и тетя Дэб оттаяла. Видно, она и Кэт были очень привязаны друг к другу.

За обедом Кэт, обращаясь главным образом к дяде Джорджу, дала полный отчет о наших приключениях. Она шутливо упомянула о блуждающем лошадином фургоне и поиздевалась над бутербродами с рыбой в отеле «Плаза», что вызвало мягкий упрек со стороны тети Дэб, считавшей этот отель самым гостеприимным в Брайтоне. Я почему-то вспомнил легкомысленную Мэвис, которую я, может быть и несправедливо, заподозрил в том, что она на свой лад обслуживает постояльцев верхних этажей.

– А потом мы зашли выпить в чудесный маленький кабачок «Голубой утенок», – сказала Кэт, пропустив эпизод в телефонной будке и наши остановки на углах улочек. – Там я порезала руку, – она показала повязку, – слегка, конечно, и мы зашли на кухню, чтобы смыть кровь. Поэтому мы и опоздали. У хозяев бара самая свирепая овчарка, какую я когда-либо видела. Она зарычала на Аллана так, что он затрясся, как желе... – Кэт сделала паузу, чтобы проглотить кусок.

– Вы не любите собак, мистер Йорк? – презрительно спросила тетя Дэб. Она безумно любила свою таксу.

– Смотря каких, – сказал я.

– Ну, Принц-то вам не слишком понравился, – заметила Кэт. – Наверно, его назвали Принцем потому, что он черный. Черный Принц! Зато полезная собака. Если б вам пересказать все, что хозяин «Голубого утенка» говорил мне и Аллану о делах, которые творятся в нашем респектабельном Брайтоне, вы бы ночей не спали.

– Тогда, пожалуйста, не надо, Кэт, душенька, – попросила тетя Дэб. – У меня и без того бессонница.

Я взглянул на дядю Джорджа, желая узнать, не обиделся ли он на то, что ему не дали дослушать до конца. Но он вдруг резко отодвинул, почти оттолкнул свою тарелку. А перехватив мой взгляд, сказал с кривой улыбкой:

– Очевидно, расстройство пищеварения. Это тоже одна из неприятностей, которые приходят с возрастом. Мы, знаете ли, превратились в пару старых кляч.

Он попытался хихикнуть, но смех не получился. Его розовые щеки посерели, и лицо покрылось испариной. Что-то действительно очень плохое произошло в мирке дяди Джорджа.

На лице тети Дэб появилось озабоченное выражение, и, желая по укоренившейся привычке оградить ее от неприятностей, он сделал над собой усилие, отхлебнул глоток воды и вытер губы салфеткой. Я видел, что у него дрожат руки. Но у этого человека под слоем жира была стальная броня, и, откашлявшись, он заговорил обычным спокойным тоном:

– Кэт, дорогая, я забыл сообщить, что в твое отсутствие звонил Грегори. Он сказал, что у Поднебесного повреждена нога и он не сможет участвовать во вторник в скачках в Бристоле, как было намечено.

У Кэт вытянулось лицо.

– Он что, сильно захромал? – спросила она.

– По-моему, Грегори упомянул о накостнице. Но ведь у него не было переломов? А? Очень, очень странно, – сказал дядя Джордж. Он, по-видимому, был озадачен, и Кэт тоже.

– У лошадей на ногах иногда образуется твердая опухоль, – пояснил он. – Это и есть накостница. Пока опухоль растет, она болезненна, но это длится недолго. Две-три недели, и Поднебесный опять будет в форме.

– Вот проклятие! – сказала Кэт. – Я так мечтала о вторнике... Скажите, Аллан, вы поедете в Бристоль, если моя лошадь не будет участвовать?

– Да, – сказал я. – Я буду там скакать на Палиндроме. Приезжайте и вы, Кэт, буду очень рад вас видеть. Я говорил с жаром, и это заставило тетю Даб выпрямиться и бросить на меня весьма неодобрительный взгляд.

– Если молодую девушку слишком часто видят в обществе жокеев, это наносит вред ее репутации, – сказала она.

В одиннадцать часов, когда дядя Джордж, запер дверь кабинета, где хранилась его коллекция, и когда тетя Дэб выпила на ночь снотворное, Кэт и я вышли из дому, чтобы завести ее машину в гараж. В спешке перед обедом мы оставили ее на подъездной аллее.

Огни дома, хотя и затемненные занавесями, все же делали сумрак ночи прозрачным, и я видел лицо Кэт, шедшей рядом со мной.

Я открыл перед ней дверцу машины, но она медлила садиться в нее.

– Они стареют, – грустно сказала она, – а я не знаю, что я буду делать без них.

– Ну, они проживут еще много лет, – отозвался я.

– Надеюсь. Тетя Дэб выглядит иногда очень усталой, а дядя Джордж еще недавно был несравненно бодрее. Он чем-то озабочен... Боюсь, что это из-за сердца тети Дэб, хотя они и не говорят мне. Они никогда не жалуются, когда болеют. – Она зябко передернула плечами.

Я обнял и поцеловал ее. Она улыбнулась.

– Вы добрый человек, Аллан.

Я не чувствовал себя добрым, во мне бушевали откровенные страсти пещерного человека. Мне хотелось усадить ее в машину и умчать в какое-нибудь глухое место среди меловых холмов Южной Англии. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы держать ее в объятиях, не сжимая слишком крепко.

– Я люблю вас, Кэт, – сказал я задыхаясь.

– Нет, нет, – прервала она. – Не говорите этого. Пожалуйста, не говорите! – Она провела пальчиком по моим бровям. Слабый свет окон отражался в ее глазах, устремленных на меня, ее тело нежно прижималось ко мне, голова откинулась назад.

– Почему не говорить?

– Потому что я не знаю... Я не уверена... Мне приятно, когда вы меня целуете, мне нравится быть с вами, Но любовь – это такое большое слово... Это слишком, слишком важная вещь. Я... я, может быть, еще не готова...

Так вот в чем было дело! Красавица Кэт, смелая, милая Кэт, оказывается, еще не пробудилась для любви! Она не сознавала, что в ней горит тот огонь, который я видел в каждом ее движении. Огонь этот с детства приглушался в ней старомодной теткой, и трудно было теперь дать ему разгореться, не смутив ее душевный покой.

– Любви научиться легко, – сказал я. – Надо только рискнуть. Надо решиться и перестать бояться, и вам сразу станет весело, и все запреты полетят к черту.

– Ну да, а потом я останусь брошенной с ребенком на руках, – возразила практичная Кэт.

– Мы можем сначала пожениться, – сказал я, улыбаясь ей.

– Нет, Аллан, дорогой, нет! Не сейчас. – И потом, почти шепотом:

– Простите меня...

Она села в машину и медленно повела ее за угол, к гаражу. Я пошел следом и помог ей запереть тяжелые двери гаража, после чего мы вернулись в дом. На крыльце она остановилась, сжала мою руку и нежно, как сестра, поцеловала меня.

Я не хотел этого. Я совсем не чувствовал себя братом.

Глава 8

Во вторник начался дождь, холодный, секущий, бивший по раскрывающимся венчикам нарциссов и пятнавший нежные лепестки брызгами взбаламученной грязи. Дети пошли в школу в блестящих черных плащах, в капюшонах до бровей и высоких, до колен, резиновых сапогах. От Уильяма виднелся только его херувимский ротик со следами молока.

Сцилла и я провели день, разбирая одежду и личные вещи Билла. Она была гораздо спокойнее, чем я ожидал, и, казалось, примирилась с тем, что его нет и что надо продолжать жить без него. Никто из нас ни разу после случившегося не упоминал о ночи, которую она провела в моей постели, и я начал убеждаться, что она ничего не помнила, ее сознание было затуманено тогда горем и снотворным.

Мы разобрали вещи Билла по кучкам. Самая большая предназначалась для Генри и Уильяма, когда они вырастут, и в эту кучку Сцилла положила не только все запонки, но и две пары золотых часов, выходные костюмы и серый цилиндр. Я сказал что-то неумное по этому поводу.

– Это вовсе не глупо, – сказала она, – Генри это понадобится уже через десять лет, если не раньше. Он очень обрадуется этим вещам. – И она добавила еще пиджак для верховой езды и две новые шелковые сорочки.

– В таком случае мы можем спокойно все сложить обратно в шкафы и ждать, когда Генри и Уильям подрастут, – сказал я.

– Правильно, – сказала Сцилла, добавляя к имуществу мальчиков лучшие верховые брюки отца и белый макинтош на теплой подкладке.

Покончив с одеждой, мы спустились вниз, в уютный кабинет Билла, и приступили к разбору его бумаг: письменный стол был битком набит всякой всячиной. Он не любил выбрасывать старые счета и письма, и на дне ящика мы нашли связку писем от Сциллы, которые она писала ему еще до свадьбы. Она уселась на подоконник и стала жадно перечитывать их, пока я сортировал остальное.

Билл оказался методичным человеком. Счета были скреплены в пачку в хронологическом порядке, а письма, хранились в шкатулках и папках. В маленьких ящичках бюро лежали еще не разобранные бумаги и стопка старых, использованных конвертов с пометками и датами на обороте. Это были большей частью напоминания самому себе, такие, как: «Сказать Симпсону, чтобы исправил барьер на пятиакровом поле», «Во вторник день рождения Полли» и т, д. Я быстро просмотрел их и отложил в кучу, предназначенную на выброс.

Внезапно я остановился. На одном из конвертов размашистым почерком Билла было написано имя Клиффорда Тюдора и внизу номер телефона и адрес в Брайтоне.

– Ты знаешь человека по имени Клиффорд Тюдор? – спросил я Сциллу.

– В жизни не слышала о таком, – ответила она, не отрываясь от чтения.

Если Билл собирался скакать на его лошади, как сказал Тюдор, когда я вез его из Пламптона в Брайтон, было вполне естественно, что Билл записал его имя и адрес. Я повертел в руках конверт. Письмо пришло от местного торговца, имя которого было напечатано в левом углу, а на штемпеле, которым гасили марку, я разглядел месяц: январь. Это означало, что Билл совсем недавно узнал адрес Тюдора.

Я положил конверт в карман и обратился к бумагам в ящичках бюро. Старые фотографии, несколько страниц из тетрадей с рисунками детей и их каракулями, адресные книжки, багажные наклейки, поздравительная открытка, школьные табели и записные книжки всех размеров и видов.

– Лучше бы ты сама проглядела их, Сцилла, – сказал я.

– Нет, – сказала она с улыбкой, оторвавшись от письма. – Ты мне будешь говорить что к чему, а я потом погляжу сама.

У Билла не было секретов. В записных книжках содержались в основном записи его ежедневных расходов, сделанные для того, чтобы помочь свести бухгалтерию в конце года. Они сохранились за несколько лет. Я нашел записи последнего года и долго перелистывал их.

Школьные платежи, сено для лошадей, новый садовый шланг, ремонт фары «ягуара» в Бристоле, подарок Сцилле, ставка на Адмирала, благотворительные расходы – и это было все. После этого шли белые странички, которые уже никогда не будут заполнены.

Я снова взглянул на последние записи. Ставка на Адмирала. Возможный выигрыш – десять фунтов, написал Билл. И дата: день его смерти. Что бы ни сказали ему тогда по поводу падения Адмирала, он принял это за шутку и поставил сам на себя, несмотря ни на что. Очень хотелось бы знать, в чем заключалась эта «шутка». Он рассказал об этом Питу, все мысли которого были заняты лошадьми. Он ни слова не сказал ни Сцилле, ни, насколько я смог выяснить, кому-либо из друзей. Может быть, он счел разговор настолько несущественным, что просто забыл об этом.

Я сложил вместе записные книжки и принялся за последний ящичек. Среди бумажек было пятнадцать или двадцать билетов, выданных букмекерами на скачках. Когда ставки бывают проиграны, разочарованные игроки обычно разрывают и бросают билеты, а не складывают в письменный стол.

– Зачем Билл хранил эти билеты? – спросил я Сциллу.

– А разве ты не помнишь, как Генри увлекался ими? – сказала она. – И когда он охладел к ним, Билл все еще продолжал приносить. Я думаю, он берег их на тот случай, если Уильям тоже пожелает играть в букмекеров.

Да, я помнил эту игру. Я делал ставки на огромное количество лошадей по полпенни, когда Генри, этот маленький акуленок, был букмекером. Билетики, которые он выдавал, никогда не выигрывали.

Билеты, которые хранил для него Билл, были от разных букмекеров. Билл любил на скачках толкаться у букмекерских мест на трибунах и платить наличными, делая самые высокие ставки, а не ставить в тотализаторе.

– Ты что, хочешь сохранить эти билеты для Уильяма? – спросил я.

– Пусть лежат, – сказала Сцилла.

Я положил их обратно в стол и покончил с этой работой. Было уже довольно поздно. Мы пошли в гостиную, зажгли камин и устроились в креслах.

– Аллан, – сказала она, – я хочу подарить тебе что-нибудь, принадлежавшее Биллу. Подожди, дай мне договорить. Я все думала, что тебе было бы приятнее получить, и, по-моему, я выбрала правильно. – Она перевела взгляд с меня на камин и протянула руки к огню.

– Ты получишь Адмирала, – сказала она.

– Нет. – Я сказал это очень твердо.

– Почему нет? – Она подняла глаза, вид у нее был разочарованный.

– Дорогая моя Сцилла, это слишком ценный подарок, – сказал я. – Я думал, что речь идет о чем-нибудь вроде портсигара или кисета для табака. Ты не можешь отдать мне Адмирала. Он стоит несколько тысяч. Ты должна продать его или давать его жокеям от своего имени, если хочешь сохранить его. Но ты не можешь подарить его мне. Я поступил бы несправедливо по отношению к тебе и детям, если бы принял такой подарок.

– Может быть, он и стоил бы несколько тысяч, если б я продавала его. Но я не могу продать, ты это знаешь. Я не в силах была бы это сделать. Он слишком много значил для Билла. Продать, тем более сейчас – нет... Но ты ведь знаешь, мне не по средствам содержать его, ведь после Билла остались долги. Я подарю его тебе, он попадет в хорошие руки, его судьба порадовала бы Билла, я знаю. Видишь, я все обдумала, не отказывайся, Адмирал твой.

Она решила это твердо.

– Тогда я просто временно возьму его, внаем, что ли, – сказал я.

– Нет, в подарок. Это подарок от Билла, если хочешь, считай так.

Мне пришлось согласиться, я от всего сердца поблагодарил ее.

На следующий день я чуть свет поехал в конюшни Пита Грегори, чтобы напрыгать моего неопытного Безнадежного через учебные барьеры. Заморосило, но не зря же я ехал в такую даль, мы все-таки решили вывести лошадь. Безнадежный поскользнулся на влажной траве перед первым препятствием и после этого не очень охотно брал остальные.

Мы плюнули и отправились домой к Питу. Я сказал ему, что Адмирал теперь мой и что я буду скакать на нем.

Он сказал:

– Адмирал записан на Большой приз в Ливерпуле, ты знал это?

– Ну конечно! – воскликнул я в восторге. Я еще ни разу не участвовал в скачках, где разыгрывается большой национальный приз, и внезапная перспектива оказаться там через две недели подняла у меня настроение.

– Хочешь попробовать?

– Еще бы! – сказал я.

Мы потолковали о планах насчет остальных моих лошадей, и Пит сказал, что Палиндром в отличной форме после Челтенхэма и на него вполне можно рассчитывать в Бристоле. Мы вышли поглядеть на него и на других лошадей, и я исследовал накостницу у Поднебесного. На ноге еще был отек, но дело явно шло на поправку.

От Пита я поехал в Брайтон, а «лотос» оставил на стоянке, я делал так и раньше. В Брайтоне, выйдя из здания вокзала, я бросил взгляд на такси. На площади – три машины без желтых щитков. Я быстрым шагом пошел искать контору фирмы «Маркони». Адрес я взял в телефонном справочнике.

У меля не было определенного плана, но я был уверен, что ключ в разгадке тайны – здесь, в Брайтоне, и, если я хочу до чего-то докопаться, надо начинать немедленно. Розыски на ипподроме не принесли ничего, кроме хриплой угрозы по телефону.

Контора «Маркони» помещалась в нижнем этаже особняка времен Регентства, превращенного в конторское здание. Я прошел прямо в узкий холл. Справа была лестница, а слева – две двери. Третья дверь с табличкой «Кабинет управляющего» была прямо передо мной в конце коридора. На ближайшей к входу двери висела табличка «Справочная». Я вошел туда.

Когда-то это была элегантная комната, и даже конторская мебель не могла ее окончательно испортить.

Там сидели две девушки-машинистки, а через полуоткрытую раздвижную дверь во внутреннее помещение я увидел еще телефонистку, сидевшую перед распределительным щитом. Она говорила в микрофон.

– Да, мадам, такси придет за вами через три минуты, – сказала она. – Благодарю вас.

У нее был высокий голос с очень приятным тембром. Две девушки в первой комнате посмотрели на меня выжидающе. Обе были в плотно облегающих свитерах и сильно накрашены. Я обратился к той, что была ближе ко мне.

– Простите... э-э... я бы хотел заказать несколько такси. Для свадьбы... Моя сестра выходит замуж, – сказал я, импровизируя и на ходу выдумав несуществующую сестру. – Это можно?

– Думаю, что да, – ответила она. – Я спрошу управляющего. Он всегда сам принимает большие заказы.

– Я, собственно, пришел только справиться, – добавил я поспешно. – Сестра меня просила... Она велела мне обратиться в разные фирмы, чтобы выяснить, где более... э... подходящие цены. Я не могу окончательно оформить заказ, пока не посоветуюсь с ней.

– Понятно, – сказала она. – Хорошо, я попрошу мистера Филдера, он поговорит с вами.

Она вышла в коридор и направилась к двери управляющего.

В ожидании я улыбнулся второй девушке, приглаживавшей волосы, и стал прислушиваться к голосу третьей, сидевшей у коммутатора.

– Одну минуту, сэр, – говорила она. – Я выясню, есть ли машина в вашем районе, – Она повернула выключатель и стала вызывать:

– Отвечайте, любая машина в Хоув-21 Отвечайте, любая машина в Хоув-21.

Наступила тишина, затем послышался мужской голос в репродукторе:

– Похоже, в Хоув-2 никого, Мэриголд. Я могу быть там через пять минут. Я только что высадил пассажира на Лэнджбери-плейс.

– Ладно, Джим. – Она дала адрес, снова повернула выключатель и заговорила в телефон:

– Такси придет за вами через пять минут, сэр. Простите за задержку, но у нас нет машин, которые могли бы прийти скорее. Благодарю вас, сэр.

И снова телефон.

– «Такси Маркони». Чем могу служить? – В холле застучали по, линолеуму высокие каблуки, девушка возвращалась от Филдера.

– Управляющий просит вас к себе, сэр.

– Спасибо, – сказал я и прошел через холл в открытую дверь в глубине.

Человек, поднявшийся мне навстречу и протянувший руку для рукопожатия, был тяжелый, ладно скроенный, вежливый мужчина лет сорока с небольшим. Брюнет в очках в массивной черной оправе, с холодными синими глазами. Он казался слишком сильной личностью, для того чтобы сидеть в конторе таксомоторной фирмы, и слишком опытным чиновником для занимаемого им поста.

У меня екнуло сердце, на меня напал внезапный страх, что он знает и меня, и зачем я здесь. Но взгляд его был спокоен, и он сказал деловым тоном:

– Я слышал, вы хотите сделать заказ на несколько машин. – Да-да, – сказал я и пустился в болтовню по поводу свадьбы. Он сделал какие-то заметки, подсчитал примерную стоимость заказа и протянул мне листок. Я взял. Почерк у него был с сильным нажимом, твердый, подходящий к его личности.

– Благодарю вас, – сказал я. – Я передам это сестре в сообщу вам ее решение.

Выходя из кабинета и затворяя за собой дверь, я обернулся и посмотрел на него. Он сидел за столом, уставившись на меня сквозь очки немигающим взглядом. Я не мог ничего прочесть на его лице.

Я вернулся в контору, сказал, что все в порядке, и поблагодарил за помощь.

Я уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг меня осенило.

– Да, вот еще что, не можете ли вы мне сказать, где я могу найти мистера Клиффорда Тюдора? – спросил я.

Девушки не выразили никакого удивления. Просто сказали, что не знают.

– Мэриголд может навести для вас справку, – сказала одна.

Мэриголд, приняв очередной заказ, согласилась помочь. Она нажала кнопку.

– Всем машинам на линии. Кто-нибудь возил сегодня мистера Тюдора? Прием. Мужской голос ответил:

– Я возил его утром на станцию, Мэриголд. Он сел на лондонский поезд.

– Спасибо, Майк, – сказала Мэриголд.

– Она знает все их голоса, – с восхищением заметила одна из девушек. – Им никогда не приходится называть номер машины.

– А вы знакомы с мистером Тюдором? – спросил я.

– Ни разу не видели его, – сказала одна из девушек, и остальные кивнули в знак согласия. – Просто он один из наших постоянных заказчиков. Он сюда и не звонит, берет машину и едет, куда ему заблагорассудится, а мы потом оформляем заказ. Шофер сообщает Мэриголд куда он его возил, мы в конце месяца составляем счет и посылаем мистеру Тюдору.

– Так ведь, шофер может забыть, разве упомнишь все поездки? – спросил я шутливо.

– Ну, таких дураков нет. Водители получают комиссионные за постоянных заказчиков. Это вместо чаевых, понимаете? Мы сами прибавляем водителю десять процентов, чтобы постоянным заказчикам не приходилось каждые пять минут давать на чай.

– Хорошая идея, – сказал я. – И много у вас постоянных заказчиков?

– Да несколько десятков, – ответила одна из девушек. – Но мистер Тюдор у нас самый лучший клиент.

– А сколько у вас такси? – спросил я.

Тридцать одна машина. Конечно, часть стоит на профилактике, а зимой на линии остается половина... И потом, знаете, конкуренция, мы не единственная фирма в городе.

– А кто владелец фирмы? – спросил я небрежно. Они сказали, что не знают и что им наплевать на это.

– Но не мистер Филдер? – осведомился я.

– Ну что вы, – сказала Мэриголд, – не думаю. Должен быть председатель, как положено, правда, мы ни разу его не видали. А мистер Филдер мелко плавает, он иногда по вечерам или по воскресеньям вместо меня диспетчером садится, хотя вообще-то у меня есть сменщица.

Мне показалось, что они вдруг подумали: а какое, собственно, это имеет отношение к свадьбе его сестры? Пора было сматываться, и я ушел.

Я стоял на тротуаре, размышляя, что делать дальше. Напротив, через дорогу, я заприметил кафе. Подходило время ленча. Я пересек улицу и вошел в кафе. Там стоял густой запах капусты. Наплыва публики еще не было, и для меня нашелся свободный столик у окна. Сквозь сетчатые занавески кафе «Старый дуб» я мог обозревать контору таксомоторной фирмы «Маркони», не зная еще, понадобится ли мне это.

Полная молодая особа с пышной прической сунула мне под нос отпечатанное на машинке меню. Я взглянул на него и расстроился – английская кухня в самом ее примитивном виде. Томатный суп, треска жареная, сосиски в тесте, или пирог с мясом, или пудинг с нутряным салом и в дополнение ко всему драчена. Меню составлялось явно без учета веса жокея-любителя. Я спросил себе кофе. Девушка ответила твердо, что в часы ленча кофе без закуски не подается, столиков не хватает.

Я сказал, что готов заплатить полностью за завтрак, пусть мне подадут один кофе. На это она согласилась, обозвав меня мысленно чудаком.

Кофе неожиданно оказался крепким в вкусным. Очевидно, мне достался еще не разбавленный, лениво подумал я, наблюдая за подъездом конторы. Ничего интересного.

Этажом выше конторы «Маркони» вспыхивали и гасли красные буквы неоновой рекламы, в ярком дневном свете я не сразу заметил их. Я вгляделся. Во всю ширину здания красовалось имя: Л. С. Перт. Поверх большого окна конторы ярко-желтым по черному шла надпись: «Такси Маркони», а последний этаж здания был украшен огромной голубой вывеской, на которой белыми буквами было выведено: «Дженкинс, оптовая торговля шляпами».

Общий вид дома был, бесспорно, красочен, но вряд ли соответствовал намерениям и вкусам архитектора времен Регентства. Я подумал, как он, бедняга, ворочается в своем гробу, и при мысли, что он может запутаться в саване, должно быть улыбнулся, потому что голос рядом со мной произнес:

– Варварство, а?

Женщина средних лет присела за мой столик, я и не заметил этого, заглядевшись на дом. У нее было печальнее, лошадиное лицо без всякой косметики, на голове торчала безобразная, старившая ее коричневая шляпа, а глаза смотрели очень серьезно. Кафе постепенно наполнялось публикой, и я уже не мог претендовать на отдельный столик.

– Да, поражающее зрелище, – согласился я.

– Этого нельзя позволять. Все старые дома в этом районе разрезаны на кусочки и превращены в конторы, и на них стало больно смотреть. Я принадлежу к Обществу охраны памятников архитектуры, – пояснила она торжественно. – Мы сейчас обращаемся с петицией, в которой требуем прекратить кощунственную порчу прекрасных зданий нелепыми рекламами.

– И что же, ваши доводы имеют успех? Она, видимо, расстроилась.

– Боюсь, что нет. Люди как-то совсем не заботятся об этом. Можете поверить, большинство жителей Брайтона вообще не представляют себе, как выглядит дом времен Регентства, а между тем они окружены этими домами! Взгляните-ка на этот ряд зданий с их вывесками и табличками... А эта неоновая реклама! – Голос у нее задрожал от негодования. – Это последняя капля! Этот неон появился несколько месяцев назад. Мы обращались с требованием убрать его, но они не хотят.

– Это нехорошо, – сказал я, наблюдая за входной дверью напротив. Появились обе машинистки и шли по тротуару, весело болтая, за ними – еще две девушки, очевидно с верхних этажей.

Моя собеседница продолжала говорить, вставляя фразы между ложками томатного супа.

– Мы не можем ничего добиться от Перта хотя бы потому, что никто из ответственных лиц этой фирмы не желает с нами встречаться, а служащие конторы отвечают, что не могут снять вывеску, которая им не принадлежит. Но они не хотят сказать, кому она принадлежит, и мы не можем обратиться с петицией к ее владельцу.

Мне казалось, что я уже начинаю сочувствовать невидимому управляющему мистера Л. С. Перта в его нежелании встречаться с Обществом охраны памятников архитектуры и затевать с ними войну.

– И раньше было плохо, когда они писали свои имена на окнах, а теперь, с этим неоном...

Наконец она выдохлась.

В дверях показалась Мэриголд – она шла на обеденный перерыв, затем группа из четырех мужчин. Никто не входил.

Я выпил свой кофе, без сожаления расстался с соседской по столу и решил, что на сегодня хватит. Я вернулся из Брайтона обычным путем.

В Лондоне пришлось задержаться в конторе, и домой я добирался в часы пик. Я поймал себя на том, что у светофоров и всяких объездов думаю не о Билле, а о тайне Джо Нантвича.

Я размышлял об этих его трюках, когда он «придерживал» лошадей, о его вражде с Сэнди Мэйсоном, о немилости к нему Тюдора, об угрожающих записках. Я думал о порядках у нас в весовой, о том, что ведь в раздевалку допускаются только слуги, жокеи и служащие; тренеры и собственники лошадей туда не вхожи, а прессе и публике даже в весовую путь заказан.

Если верить этой записке насчет Болингброка, то ничего больше Джо Нантвичу все равно не грозит, потому Что неделя прошла и он отделался взбучкой, полученной от Тюдора. Тем более я увижу его в Бристоле на следующий день живым и невредимым, пусть не в лучшем расположении духа. А мне надо было его видеть, потому что еще в автомобиле по дороге домой я уже знал, что могу сказать ему, кто писал эти записки, хотя и не был уверен, что скажу.

Во сне случается самым странным образом находить решение загадок. Я лег в среду с мыслью, что совершенно бесплодно провел утро в Брайтоне. А в четверг утром проснулся, повторяя про себя одно и то же имя и точно зная, откуда оно пришло на память. Я спустился в халате в кабинет Билла и вынул из стола билетики со ставками, которые он хранил для Генри. Я пересмотрел их и нашел то, что искал. На трех из них стояло имя Л. С. Перта.

На обратной стороне Билл записал карандашом имя лошади, сумму своей ставки и дату. Он всегда был методичен. Я унес билетики в свою комнату и проверил по справочнику даты скачек. Я припомнил обрывки разговоров, случайные фразы, и очень многое мне стало ясно.

Хотя не все, далеко не все.

Глава 8

В Бристоле шли ливни, и холодная, упорная, безжалостная сырость портила все удовольствие от скачек.

Кэт известила меня, что не приедет из-за погоды, это было непохоже на нее, и я пытался представить себе, какого рода давление оказала на нее тетушка Дэб, чтобы оставить дома.

Главной темой сплетен в весовой был Джо Нантвич. Администрация расследовала его поведение во время последних скачек и, согласно официальной версии, «строго предупредила на будущее». Все считали, что ему здорово повезло и что, принимая во внимание его прошлые проступки он дешево отделался.

Сам Джо петушился почти так же, как прежде. На его круглом розовом лице не было и тени страха, ни малейших следов тупого пьянства, которое в Челтенхэме превратило его в тряпку, А между тем говорили, что прошлую пятницу, субботу и часть воскресенья он провел в турецких банях, не зная, куда деваться от страха. Накануне он напился до бесчувствия и весь конец недели выпаривал из себя хмель, со слезами уверяя банщиков, что чувствует себя в безопасности только у них, отказывался одеться и идти домой.

Рассказывал эту историю, наслаждаясь и всячески ее расписывая, Сэнди. По его словам, он в воскресенье утром зашел в турецкие бани, чтобы сбросить к понедельнику, дню скачек, несколько фунтов, и видел все это собственными глазами.

Я застал Джо за чтением объявлений. Он насвистывал какой-то мотивчик.

– Что тебя так веселит? – спросил я.

– Все.

Он усмехнулся. Я разглядел легкие морщинки у него вокруг рта и слегка воспаленные глаза, других следов пережитых волнений не было.

– Меня не дисквалифицировали. И я получил деньги за то, что проиграл эту скачку.

– Что?! – воскликнул я.

– Мне заплатили. Ты же знаешь, я говорил тебе. Пакет с деньгами. Пришел сегодня утром. Сто фунтов. Я уставился на него.

– А что? Я просто сделал, что мне велели, и все! – сказал он заносчиво.

– Должно быть, – промямлил я.

– И еще, насчет этих угрожающих записок. Я надул их, понимаешь. Я весь конец недели проторчал в турецких банях, они не могли до меня добраться. Я им всем утер нос! – закончил он торжествующе, как будто на будущей неделе они не смогут с ним рассчитаться, если захотят. Он явно не понимал, что его уже наказали и что, кроме физических страданий, на свете есть кое-что похуже. Он целую неделю переживал острую тревогу, последние три дня – дикий страх, а ему казалось, что он вышел сухим из воды и всем утер нос.

– Блажен, кто верует, – сказал я кротко. – Джо, ответь мне на один вопрос. У этого человека, который звонит тебе, ну, когда ты должен «придержать» лошадь, какой у него голос?

– Ну, так не определишь, по голосу. Это может быть кто угодно. Мягкий такой голос, вроде сиплый или приглушенный. Иногда почти шепотом говорит, будто боится человек, что его подслушают. А какая мне разница? Лишь бы подбрасывал на горючее, а там пусть хоть квакает, как лягушка. Мне наплевать.

– Ты что, хочешь сказать, что «придержишь» любую лошадь, если он тебя попросит?

– Может, «придержу». А может, и нет, – сказал Джо, сообразив, видно, что очень уж он разоткровенничался со мной. Он бросил на меня искоса хитрый взгляд и ретировался в раздевалку. Его увертливость была просто фантастична.

Пит и Дэн обсуждали распорядок дня, и я подошел к ним. Пит проклинал погоду и говорил, что она испортит нам, к черту, всю обедню на скачках, но что Палиндрому и это не помеха.

– Бери голову сначала от полкруга, и точка. Это все дерьмовые ездоки. Насколько я понимаю, твое дело верняк.

– Ладно, – ответил я механически и вдруг мысленно вздрогнул, вспомнив, что Адмирал тоже был верняк в Мейденхеде.

Дэн спросил меня, хорошо ли я провел время с Кэт, и был не слишком обрадован моим восторженным ответом.

– Будь ты проклят, дружище, если ты отбил у меня Кэт, – сказал он шутливо-свирепым тоном, но у меня осталось такое ощущение, что он говорит это всерьез. Может идти речь о дружбе между мужчинами, влюбленными в одну девушку? Я усомнился, потому что увидел мелькнувшее на лице Дэна незнакомое выражение вражды. Я стоял в замешательстве, как будто утес на моих глазах вдруг превратился в сыпучий песок.

Я пошел искать Сэнди.

Он стоял в раздевалке у окна, глядя сквозь завесу дождя, струившегося по стеклу. Он оделся в цвета своей первой скачки и смотрел на паддок, где конюхи в плащах водили двух лошадей. И лошади, и конюхи выглядели жалко.

– Не мешало бы нам сегодня поставить дворнички на скаковые очки, – заметил он, не теряя хорошего расположения духа, – Кто-нибудь хочет получить грязевую ванну? Ну и льет, чтоб мне провалиться, вот уж в такую погодку ни один гусь сухим из воды не выйдет.

– Ну, как тебе понравилось в турецких банях в воскресенье? – спросил я, улыбаясь.

– А, так ты слышал об этом!

– Земля слухом полнится, – сказал я.

– Так и надо этому ублюдку, – сказал Сэнди, широко улыбаясь.

– А как ты разузнал, где его искать? – поинтересовался я.

– У маменьки спросил... – Сэнди вдруг осекся на полуслове, и весь его вид говорил, что он сморозил какую-то глупость. – Так, – сказал я. – Значит, это ты посылал ему угрожающие записки насчет Болингброка?

– Откуда ты знаешь? – спросил Сэнди добродушно.

– Ты любишь грубые шутки и не любишь Джо, – сказал я. – Первую записку, которую он получил, ему сунули в пиджак, в раздевалке в Пламптоне, ее мог подложить или жокей, или служащий ипподрома, или прислуга. Это не мог быть ни букмекер, ни тренер, ни владелец лошади или кто-либо из публики. Вот я и подумал, что человек, который положил записку в Карман Джо, и тот, кто платит ему за нечестную игру, – разные люди. Тот человек, как это ни странно, не отомстил Джо. Я спросил себя, кто же тогда заинтересован в том, чтобы мучить Джо Нантвича. И подумал о тебе. Ты знал, что он должен проиграть. Когда он выиграл, ты сказал ему, что потерял на этом кучу денег и что рассчитаешься с ним. Ты ходил за ним по пятам, чтобы насладиться видом его страданий.

– Месть сладка и так далее? Ну что ж, ты поймал меня с поличным, – сказал Сэнди. – Одного в толк не возьму, откуда ты знаешь обо мне такую уйму вещей?

– В основном от самого Джо, – сказал я.

– Вот болтун! Когда-нибудь язык доведет его до беды.

– Безусловно, – сказал я, вспомнив пьяную болтовню Джо.

– Ты ему сказал, что я посылал эти записки? – спросил Сэнди, впервые проявляя тревогу.

– Нет. Это только бы осложнило дело, – сказал я.

– Ну, хоть на этом спасибо!

– В награду за эту маленькую услугу, Сэнди, скажи мне, откуда ты знал, что Болингброк не должен выиграть?

Он широко улыбнулся, покачиваясь на носках, но не ответил.

– Давай говори, – сказал я. – Я ведь немногого прошу, и это, может быть, даст мне ключик к другой загадке – насчет Билла Дэвидсона.

Сэнди покачал годовой.

– Это тебе не поможет. Мне Джо сказал.

– Что?! – воскликнул я.

– Он мне сам сказал, в душевой, когда мы переодевались перед скачкой. Ты же знаешь, он должен побахвалиться. Ему хотелось хвастнуть, а я был под рукой. Кроме того, он знал, что я, случалось, сам «придерживал» лошадей.

– Что он тебе сказал? – спросил я.

– Он сказал, что, если я хочу поучиться у умных людей, как измотать лошадь, я могу понаблюдать, как он пойдет на Болингброке. Ну что же, Сэнди Мэйсон умеет понимать с полуслова. Я нашел игрока, который поставил пятьдесят соверенов на Лейка, тот по моим расчетам должен был выиграть, если Джо «придушит» Болингброка. И знаешь, что произошло? Этот дурень не выдержал и обошел Лейка на два корпуса. Я готов был сам задушить его. Пятьдесят фунтов – это, брат, для меня не маленькие деньги.

– А почему ты выжидал целых десять дней, прежде чем послать ему первую записку? – спросил я.

– Да просто раньше не додумался, – чистосердечно признался он. – Но ведь отплатил-то я ему что надо, верно? У него чуть не отняли права в Челтенхэме, он после этого и напился до чертиков, три дня потел в турецких банях и все по милости вашего покорного слуги – Сэнди просто сиял. – Эх, видел бы ты его в этих турецких банях! Мокрая курица, тряпка, дерьмо. Он обливался слезами и умолял меня спасти его. Меня! Вот умора-то! Я чуть не лопнул от смеха. Просто мировая получилась месть!

– И через канат в Пламптоне тоже ты его перебросил? – спросил я.

– Ничего подобного! – сказал Сэнди с негодованием. – Это он тебе сказал? Вот врун проклятый! Он сам упал, я видел. Ну, я еще нагоню на него страху. – Его рыжие волосы торчали щетиной, темные глаза сверкали. – Подожди, брат, я еще не такое придумаю! Спешить некуда. Я ему дам жизни, он еще у меня покрутится, муравьев ему в штаны. Ну, да ты не думай, я что-нибудь самое безобидное придумаю. – И Сэнди принялся хохотать, а потом добавил:

– Скажи-ка, раз ты уж такой знаменитый сыщик, а как насчет того, другого дела? Продвинулось что-нибудь?

– Да не особенно, – сказал я. – Хотя я знаю гораздо больше, чем на прошлой неделе, и надежды не теряю. А ты ничего нового не слышал?

– Ни звука. Не сдаешься, значит?

– Нет, – сказал я.

– Ну что ж, желаю успеха! – сказал Сэнди ухмыляясь.

Служитель просунул голову в дверь.

– Жокеи, выходите, – сказал он. Приближалось время первой скачки. Сэнди надел шлем и затянул завязки. Потом он вынул вставные зубы – два средних резца верхней челюсти, – завернул их в платок и сунул в карман пиджака на вешалке. Он, как большинство жокеев, никогда не вел скачку со вставными зубами, боясь потерять их или проглотить в момент падения. Он улыбнулся мне беззубой, улыбкой, сделал прощальный жест рукой и выскочил под дождь.

Дождь продолжал лить и через час, когда я вышел скакать на Палиндроме. Пит ждал меня в паддоке. Вода стекала ручьями с полей его шляпы.

– Ну, разве не чертов день? – сказал он. – Одно утешение, что тебе приходится мокнуть, а не мне. Я уже наглотался воды по горло, пока скакал. Надеюсь, ты хорошо плаваешь?

– А что? – спросил я, не поняв.

– А то что, если ты пловец, ты умеешь держать глаза открытыми под водой.

Я думал, что это одна из его неумных шуток, но Пит был серьезен. Он показал на очки, висевшие у меня на шее.

– Это тебе не понадобится сегодня. Такая грязища из-под копыт, моментально заляпает.

– Тогда я их опущу.

– Сними их совсем. Они только мешают, – сказал он.

Я снял очки и, поворачивая голову, чтобы перекинуть резинку через шлем, увидел человека, проходящего по ту сторону ограды паддока. Народу там почти не было из-за дождя, и я ясно разглядел его. Это был Берт, тот самый, который прогуливал лошадь возле фургона в Мейденхедском лесу. Один из шоферов фирмы «Такси Маркони».

Он не смотрел на меня, но его вид вызвал у меня неприятное чувство, что-то вроде шока от удара электричеством. Что его сюда принесло? Может быть, он проехал все эти сто сорок миль только для того, чтобы насладиться вечерней скачкой под дождем. А может быть и нет.

Я посмотрел на Палиндрома, медленно плетущегося по кругу под своей непромокаемой попоной.

Фаворит... Верняк!

Я вздрогнул.

Я знал, что уже несколько продвинулся по пути к своей жертве – к человеку, виновному в смерти Билла, пусть он сам, как и прежде, оставался мне неизвестным. Я пренебрег его настойчивыми предупреждениями и опасался, что оставил слишком заметный след и мог из охотника сам стать жертвой. Я нутром чувствовал, что Берт в Бристоле не один и что меня в третий раз предупреждают.

Но бывают минуты, когда приходится презреть интуицию, и это была одна из таких минут. Палиндром – фаворит... Что было сделано однажды, может быть повторено, и где-нибудь на залитой дождем скаковой дорожке меня, быть может, уже ждет новый моток проволоки... Я был уверен в этом, что бы там ни подсказывала логика.

Было слишком поздно отказываться. Палиндром был фаворит, на которого уже сделаны ставки, и он был в отличной форме – ни хромоты, ни кровотечения из носу, ни одного весомого предлога, для того чтобы в последнюю минуту можно было снять его со скачки. А если б я сам внезапно заболел и не смог скакать, мне бы тут же нашли замену. Я не мог послать другого человека в своем камзоле, чтобы он пережил падение, предназначенное мне.

Если бы я просто так, без всяких объяснений, отказался дать Палиндрома для участия в скачках, у меня были бы отняты жокейские права и я никогда больше не был бы допущен на ипподром.

Если бы я сказал распорядителям, что кто-то хочет с помощью проволоки подстроить падение Палиндрома, они, может быть, послали бы служащего на скаковую дорожку осмотреть препятствия, но он не нашел бы там ничего. Я был убежден, что если проволока будет натянута, то это произойдет в последний момент, как и в случае с Биллом.

Если я буду участвовать в скачке, но стану держать Палиндрома и не полезу вперед, проволоку могут не натянуть вообще. Но у меня упало сердце, когда я поглядел на лица уже скакавших сегодня жокеев, надо было видеть, в каком состоянии они вернулись с предыдущей скачки. Лица, камзолы. – все было заляпано грязью так, что невозможно было различить их цвета даже в двух шагах. Мои собственные цвета – кофейный и кремовый – были бы и вовсе неразличимы. Человек, ждавший с проволокой в руках, не смог бы с уверенностью сказать, какая лошадь идет первой, но он, несомненно, ждал бы меня и действовал соответственно.

Я взглянул на других жокеев в паддоке, неохотно снимавших плащи и садившихся на лошадей. Их было около десятка. Это были люди, которые многому меня научили и считали меня своим человеком, люди, общением и дружбой с которыми я наслаждался не меньше, чем самой скачкой. Если бы я подставил кого-нибудь из них под удар вместо себя, я больше не смог бы смотреть людям в глаза.

Ничто не могло мне помочь. Придется скакать на Палиндроме впереди всех и надеяться на лучшее. Я вспомнил слова Кэт: «Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, плевать на опасность».

Плевать на опасность! В конце концов, я могу упасть в любой день и без всякой проволоки. Если я упаду сегодня с ее помощью – плохо дело. Но помочь ничем нельзя. И ведь я мог ошибиться: никто ее не видел, эту проволоку.

– Что с тобой? – спросил Пит. – Привидение померещилось?

– Ничего, все в порядке, – ответил я, снимая пиджак. Палиндром стоял рядом, и я похлопал его по спине, любуясь его великолепной, умной мордой. Теперь меня больше всего тревожил Палиндром – пусть хотя бы для него эти десять минут не окажутся последними.

Я вскочил в седло и, посмотрев на Пита сверху, сказал:

– Если... если Палиндром упадет во время этой скачки, пожалуйста, позвони инспектору Лоджу в Мейденхедский полицейский участок и расскажи.

– Какого черта?.. – начал Пит.

– Обещай мне, – сказал я.

– Ладно. Но я не могу понять... Ты же сам можешь сказать ему, если хочешь! Ничего с тобой не случится.

– Может быть, и нет, – согласился я.

– Я тебя встречу на почетном кругу для победителей, – сказал он и похлопал Палиндрома по крупу, когда мы тронулись.

Дождь хлестал нам в лицо, когда мы выстраивались на старте перед трибунами. Нам предстояло сделать два круга. Старт был дан, и мы полетели.

Две или три лошади взяли первый барьер раньше меня, но после этого я пустил Палиндрома вперед и повел скачку. Он был в отличной форме и прыгал с изящной плавностью стиплера высшего класса. В любой другой день я, чувствуя под собой это мощное и легкое тело, испытывал бы наслаждение, которое трудно выразить словами. Теперь же я почти ничего не замечал.

Вспоминая падение Билла, я все ждал, что вот мелькнет человек за забором, разворачивая проволоку, поднимая ее, прикрепляя... Тогда я намеревался послать Палиндрома в прыжок раньше, чтобы он не налетел на проволоку на взлете, а навалился грудью, когда на исходе прыжка уже минует высоту, на которой она натянута. Тогда, я надеялся, он сможет своей тяжестью порвать или стянуть проволоку вниз и приземлиться на ноги, а если и не удержится на ногах, это не будет сокрушительным падением, как случилось о Адмиралом. Но легче планировать действие, чем выполнить его, и я сомневался, смогу ли я заставить такого прирожденного прыгуна, как Палиндром, сбиться с темпа и подняться в воздух хоть на долю секунды раньше времени.

Мы закончили первый круг без происшествий, хлюпая по мокрому полю. Оставалось пройти еще примерно милю, когда уже на противоположной прямой я услышал за собой удары копыт. И я обернулся. Большинство всадников шло плотной группой далеко позади, по двое нагоняли меня с большим упорством, и теперь они почти поравнялись с Палиндромом.

Я подбодрил его, и он отозвался немедленно, так что мы легко оторвались от преследователей примерно на пять корпусов.

Никто не перешел дорожку за препятствием.

Я не видел никакой проволоки.

И все-таки Палиндром задел ее.

Если б не эти двое, нагонявшие нас, я не стал бы подбадривать Палиндрома. Я почувствовал, как что-то рывком ударило по ногам Палиндрома, когда мы поднялись над последним барьером на противоположной прямой, и я вылетел из седла, как пуля. Пока я катился по земле, другие лошади взяли препятствие. Они, конечно, не налетели бы на человека, лежащего на земле, если б могли избежать этого, но в данном случае, как мне потом рассказывали, они должны были обогнуть Палиндрома, пытавшегося подняться на ноги, и я оказался на пути.

Подковы лошадей били по моему телу. Один удар пришелся мне по голове, шлем треснул и слетел. Миновали шесть секунд бьющего, терзающего хаоса, в течение которых я не мог ни думать, ни двигаться – я мог только чувствовать.

Потом все кончилось. Я лежал на мокрой траве, бессильный и онемевший, не способный не только приподняться, но даже пошевелить рукой. Я лежал на спине, ногами к препятствию. Дождь бил мне в лицо и стекал по волосам, и капки так сильно ударяли по векам, что было трудно открыть глаза, будто на веки навалили тяжесть. И все-таки сквозь приоткрытые с трудом веки я увидел человека у препятствия.

Он не шел ко мне на помощь. Он лихорадочно быстро сматывал кусок проволоки, двигаясь с поля на бровку. Когда, он дошел до столба у бровки, он сунул руку в карман плаща, вытащил какой-то инструмент и перекусил проволоку в месте, где она была прикреплена – на восемнадцать дюймов выше препятствия. На этот раз он не забыл свои кусачки! Окончив работу, он надел моток проволоки на руку и повернулся ко мне.

Я узнал его.

Это был шофер лошадиного фургона.

Все краски вдруг померкли. Мир стал серым, как плохо отснятый фильм. Серой была зеленая трава, серым было и лицо шофера...

Серым был и еще один человек у препятствия, который теперь двинулся по направлению ко мне. Его я тоже знал, и это был не шофер такси. Я так обрадовался, что теперь я не один в борьбе против водителя фургона, что чуть не заплакал от облегчения. Я пытался обратить его внимание на проволоку – на этот раз у меня был свидетель. Но слова, проносившиеся в моем мозгу, никак не шли с языка. И гортань и язык были точно скованы.

Он подошел ближе, остановился надо мной и наклонился. Я хотел улыбнуться и сказать «хелло», но ни один мускул лица не двигался. Человек снова выпрямился.

Обернувшись, он через плечо крикнул шоферу:

– Он без сознания! – и снова повернулся ко мне. – Любопытный ублюдок! – сказал он и ударил меня ногой. Я слышал, как треснули ребра, и почувствовал острую боль в боку. – Может быть, это научит его не совать нос в чужие дела! – Он ударил еще раз. Мой серый мир потемнел. Я почти потерял сознание, но даже в этот страшный миг какая-то часть мозга продолжала работать, и я понял, почему служитель не пересек скаковую дорожку, когда натягивал проволоку: ему этого не нужно было делать. Он и его сообщник стояли на противоположных сторонах дорожки и натянули ее с двух концов.

Я увидел, как нога поднялась в третий раз. Мне, при моем расщепленном сознании, показалось, что прошли часы, пока она опускалась к моим глазам, становясь все больше и больше, пока не заслонила от меня весь остальной мир.

Глава 9

Сначала вернулся слух. Он вернулся внезапно, как будто кто-то повернул выключатель. Секунду тому назад никакие впечатления из внешнего мира не могли проникнуть сквозь кипевшие в моем мозгу разрозненные обрывки слов, которые, должно быть, очень давно крутились в голове, а в следующее мгновение я лежал в тихом мраке и каждый звук остро и ясно отдавался у меня в ушах.

Женский голос сказал:

– Он все еще без сознания.

Я хотел ответить, что это неправда, и не мог.

Я слышал звуки. Свисты, шорохи, треск, бормотание отдаленных голосов, рокочущий грохот спущенной воды и как она, мерно журча, снова набирается в бачок. Я прислушивался к ним, просто чтобы слышать.

Через какое-то время я понял, что лежу на спине. Руки и ноги, когда я начал ощущать их, были словно свинцовые и тупо болели, а на веках лежали гири в несколько тонн весом.

Я стал размышлять, где я. А немного погодя – кто я. Я не мог ничего вспомнить. Это оказалось мне не под силу, и под конец я заснул.

Когда я снова очнулся, я увидел, что лежу в полумраке в комнате, туманные очертания ее стали постепенно проясняться. В углу стоял умывальник, рядом – столик, накрытый белой салфеткой, и кресло с деревянными ручками, справа было окно, а прямо передо мной – дверь. Голая, казенная комната.

Дверь открылась, и вошла сиделка. Она посмотрела на меня с веселым удивлением и улыбнулась. У нее были красивые зубы.

– Хелло! – сказала она. – Ожили? Как вы себя чувствуете?

– Отлично, – сказал я, но получился какой-то слабый шепот, и то, что я сказал, было явной неправдой.

– Вам удобно лежать? – спросила она, взяв мою руку и щупая пульс.

– Нет, – сказал я, перестав притворяться.

– Я пойду и скажу доктору Митчему, что вы пришли в себя. Он, наверно, захочет осмотреть вас. Я сию минуту.

Она записала что-то на карточке, лежавшей на столе, еще раз широко улыбнулась мне и исчезла за дверью.

Значит, я в больнице. Но я все еще не имел ни малейшего представления о том, что случилось. Может быть, меня переехал паровой каток? Или растоптало стадо слонов?

Доктор Митчем разрешил только воловину загадки.

– Почему я здесь? – спросил я его хриплым шепотом.

– Вы упали с лошади, – сказал од.

– А кто я такой?

Услышав этот вопрос, он постучал по зубам кончиком карандаша и несколько секунд пристально смотрел на меня. Это был еще молодой человек с грубоватыми чертами лица, пушистыми, уже редеющими белокурыми волосами и умным, ясным взглядом светло-голубых глаз..

– Думаю, что будет лучше, если вы вспомните это сами. Убежден, что это вам вскоре удастся. Не тревожьтесь об этом. Не тревожьтесь вообще ни о чем. Просто отдыхайте, и память вернется. Если и не сразу – этого ожидать трудно, – то постепенно, по крохам вы вспомните все, кроме, может быть, самого падения.

– А что со мной, в сущности? – прохрипел я.

– У вас сотрясение мозга. Что же касается остального... – Он окинул меня взглядом с головы до ног. – Сломана ключица. Надтреснуты четыре ребра, очень много ушибов.

– Слава богу, ничего серьезного, – с трудом выдавил я.

Он разинул рот от изумления, но тут же, расхохотался.

– Конечно, ничего серьезного! Такой уж вы народ, все одинаковые. Совсем сумасшедший народ!

– Кто «мы»? – спросил я.

– Неважно, скоро вы все вспомните, – сказал он. – Усните, если сможете, а когда проснетесь, вы будете знать гораздо больше.

Я последовал его совету, закрыл глаза и погрузился в сон. Мне снилось, что я слышу хриплый голос, исходящий из вазы с красными и желтыми крокусами, который шептал какие-то угрозы и довел меня до того, что мне захотелось заорать и ринуться куда-нибудь от него, но я тут же понял, что это мой собственный шепот, и крокусы превратились в густые зеленые леса с алыми птицами, мелькающими в тенистом полумраке. Потом мне показалось, что я где-то высоко в воздухе и, силясь что-то разглядеть, все больше и больше наклоняюсь и наконец падаю...

На этот раз я произнес вполне осмысленные слова:

«Я упал с дерева». Я знал, что со мной это случилось в детстве.

Теперь я явственно услышал голос и открыл глаза. Рядом стоял доктор Митчем.

– С какого дерева? – спросил он.

– В лесу, – сказал я. – Я ударился головой, а когда очнулся, отец стоял, на коленях, возле меня.

Опять справа от меня раздалось восклицание. Я повернул голову, чтобы взглянуть.

Он сидел там, загорелый, крепкий, изысканно одетый, в сорок шесть, лет выглядевший совсем еще молодым человеком.

– Эге! Здравствуй! – сказал я.

– Вы знаете, кто это? – спросил доктор Митчем.

– Мой отец.

– А как вас зовут?

– Аллан Йорк, – ответил я не задумываясь, и память вернулась сразу. Я вспомнил все, что происходило до того утра, когда я отправился на Бристольские скачки. Я помнил даже, как был на пути туда, но что случилось после этого, было по-прежнему скрыто непроницаемой завесой.

– Как ты сюда попал? – спросил я отца.

– Я прилетел. Миссис Дэвидсон позвонила мне и сказала, что ты упал и теперь в больнице. Я решил, что надо бы поглядеть на тебя.

– А сколько же времени... – начал я медленно.

– Сколько времени вы были без сознания? – спросил доктор Митчем. – Сейчас утро, воскресенье. Значит, два с половиной дня. Неплохо, если принять во внимание, как вы здорово разбились. Я сохранил ваш шлем, чтобы показать вам. – Он открыл шкафчик и вынул остатки шлема, который, безусловно, спас мне жизнь. Он почти развалился надвое.

– Придется доставать новый, – сказал я с сожалением.

– Совсем сумасшедший! Вы все абсолютно сумасшедшие, – сказал доктор Митчем.

На этот раз я знал, о чем он говорит. Я улыбнулся, но улыбка получилась кривая, потому что я обнаружил, что половина моего лица распухла, была неподвижна и болела. Я поднял было левую руку, чтобы ощупать опухоль, но она поднялась только дюймов на шесть и опять упала, так как движение это вызвало острую боль в плече. Несмотря на тугие бинты, которые оттягивали плечо назад, я почти услышал и почувствовал, как скрежещут, царапаясь друг о друга, сломанные концы ключицы.

И тут же, словно по сигналу, все боли в моем разбитом теле ожили и слились в одну мучительную, дергающую боль. Я хотел сделать, глубокий вдох, но сломанные ребра выразили яростный протест. Это была невеселая минута, ничего не скажешь. Я закрыл глаза.

– Что с ним? – тревожно спросил мой отец.

– Ничего, не беспокойтесь, – ответил доктор Митчем. – Очевидно, начинают сказываться переломы. Я сейчас дам ему болеутоляющее.

– Завтра я встану, – сказал я. – Я и раньше падал. И ключицы тоже ломал. Это ненадолго. – А про себя с грустью подумал: чертовски неприятная история.

– Завтра – нет, и не думайте даже, – услышал я голос доктора Митчема. – Неделя полного покоя, у вас сотрясение мозга.

– Я не могу неделю валяться в постели, – запротестовал я, – я буду слабее блохи, а мне надо скакать в Ливерпуле.

– Когда это? – подозрительно спросил доктор Митчем.

– Двадцать четвертого марта, – сказал я. Наступило короткое молчание – они обдумывали мои слова.

– Это, стало быть, в будущий четверг, – заметил мой отец.

– Выбросите это из головы, – строго сказал доктор Митчем.

– Обещай мне, – попросил отец.

Я открыл глаза и посмотрел на него, и, когда увидел тревогу на его лице, я в первый раз в жизни понял, что я для него значу. Я был единственным ребенком, и целых десять лет после смерти моей матери он воспитывал меня, не передоверяя экономкам, гувернерам или интернатам, как сделал бы на его месте любой другой богатый человек. Он сам тратил время, играя со мной и обучая меня, стараясь, чтобы я уже подростком научился жить счастливо и с пользой под бременем огромного богатства. Он сам всегда учил меня смело идти навстречу опасностям, но скакать в Ливерпуле в теперешнем моем состоянии было недопустимым риском, на который я просто не имел права – я понял это по выражению его лица.

– Обещаю, – сказал я. – Я не буду скакать в Ливерпуле в этом месяце. Но через месяц я буду опять участвовать в скачках.

– Ладно. Договорились. – Он успокоился, улыбнулся мне и встал. – Я еще загляну к тебе вечерком.

– Где ты остановился? И вообще, где это мы сейчас? – спросил я.

– Это Бристольский госпиталь, а я живу у миссис Дэвидсон, – сказал он.

– Значит, я брякнулся на Бристольских скачках? На Палиндроме? – спросил я.

Отец кивнул.

– Ну а он-то как? Не разбился? Как он упал?

– Нет, он не разбился, – ответил отец. – Он в конюшне Грегори. Никто не видел, как и отчего он упал, потому что шел сильный дождь. Грегори говорит, что ты предчувствовал это падение, он просил передать, что сделал все, как ты хотел.

– Ничего не помню, – вздохнул я. – Понятия не имею, о чем я его просил. Надо же, какая досада.

Доктор Митчем и отец ушли, оставив меня размышлять над тем, что еще вылетело у меня из памяти. У меня было такое ощущение, будто несколько секунд назад я знал о каком-то чрезвычайно важном факте, но, сколько я ни бился, я мог проследить свою сознательную жизнь только до того момента, как отправился на Бристольские скачки, и далее она обрывалась и начиналась снова только здесь, в госпитале. Остаток дня тянулся долго и мучительно, каждое движение вызывало целый хор протестов со стороны всех моих истерзанных мускулов и нервов. Меня и раньше били копытами лошади, но все это не шло ни в какое сравнение с этим дурацким падением, и, хоть я не мог этого видеть, я знал, что все мое тело должно быть покрыто безобразными багровыми кровоподтеками, которые расплывутся и станут черными, а потом желтыми, по мере того как кровь будет застывать и рассасываться. Мое лицо, я это знал, должно было напоминать радугу, и у меня, несомненно, были два хорошеньких синяка, под глазами.

Пилюли, которые доктор Митчем прислал через белозубую сиделку, подействовали меньше, чем мне хотелось, так что я лежал с закрытыми глазами, воображая, что плыву в солнечном сиянии по морю и мои ноющие кости и гудящая голова покоятся на тихих волнах. Я дополнил эту картину чайками, белыми облаками и ребятишками, плещущимися на мелководье, и это очень хорошо действовало, пока я не двигался.

К вечеру голова у меня просто разламывалась, и по временам я погружался в кошмарный сон. Мне казалось, что все мои члены отрываются под действием страшной тяжести, и я просыпался весь мокрый от страха и принимался двигать пальцами на руках и ногах, чтобы убедиться, что они на месте. Но едва только их прикосновение к простыням вливало в меня чувство облегчения, как я тут же снова погружался в дикий кошмар. Цикл из этого долгого забытья и короткого пробуждения повторялся вновь и вновь, пока я вообще не перестал соображать, что было реальностью, а что сном.

Эта кошмарная ночь до такой степени измучила меня, что, когда утром доктор Митчем вошел в палату, я стал упрашивать его, пусть он только даст мне убедиться, что мои руки и ноги на самом деле при мне. Не говоря ни слова, он откинул одеяло, взял мои ноги и слегка приподнял, чтобы я мог их видеть. С руками я проделал это самостоятельно, поглядел на них и переплел пальцы, сложив руки на животе. После этого я почувствовал себя полным идиотом: надо же было так перепугаться.

Доктор Митчем стал меня успокаивать. Он сказал, что повышенная нервная возбудимость естественна для человека, который столько времени был без сознания, и меня это не должно тревожить.

– Даю вам слово, что у вас нет никаких повреждений, о которых бы вы не знали. У вас целы все внутренние органы, хирургического вмешательства не потребовалось. Через три недели вы будете как новенький. Разве что, – добавил он, – останется небольшой шрам на лице. Мы сделали несколько стежков под левым глазом.

Поскольку я и раньше не был писаным красавцем, меня это не волновало. Я поблагодарил его за снисходительность, и он накрыл меня одеялом. Его суровое лицо внезапно осветилось лукавой улыбкой, и он сказал:

– Впрочем, вчера вы убеждали меня, что у вас нет ничего серьезного и что вы намерены сегодня встать с постели, если я правильно понял.

– Подите вы, – тихо сказал я, – завтра встану.

Встал я в четверг, а в субботу утром выписался, чувствуя себя гораздо слабей, чем хотел бы признаться, но тем не менее в отличном настроении. Отец, собиравшийся уезжать утром в понедельник, заехал за мной и отвез к Сцилле.

Сцилла и Полли только прищелкнули языком, когда я вылез из «ягуара» и двинулся на одной четверти моей обычной скорости, и обменялись сочувственными замечаниями, видя, как я осторожно поднимаюсь по ступенькам крыльца. Но юный Генри, кинув на меня мгновенный, все понимающий взгляд, которым он уловил и мое черно-желтое лицо и длинный, только что зарубцевавшийся шрам поперек щеки, приветствовал меня вопросом:

– Пришельцы из космоса? А им тоже досталось?

– Пойди прочисть себе мозги, – сказал я, и Генри восхищенно осклабился.

В семь часов вечера, когда детей отправили спать, позвонила Кэт. Сцилла и мой отец решили спуститься в погреб за вином, оставив меня одного в гостиной.

– Ну как? – спросила Кэт.

– Заштопали на совесть, – сказал я. – Спасибо вам за письмо и за цветы.

– Цветы – это идея дяди Джорджа, – сказала она. – Я было заикнулась, что цветы – это уж очень похоже на похороны, но он чуть со смеху не лопнул, так это ему показалось забавно. Я, по правде говоря, не видела в этом ничего смешного, особенно когда позвонила миссис Дэвидсон и сказала, что до похорон и вправду было рукой подать.

– Ерунда, – сказал я. – Сцилла преувеличивала. И ваша это была идея или дяди Джорджа, все равно спасибо за цветы.

– Наверно, я должна была послать лилии, а не тюльпаны, – засмеялась Кэт.

– В следующий раз вы сможете прислать лилии, – сказал я, наслаждаясь звуками ее неторопливого, чудесного голоса.

– Господи боже мой! Неужели будет еще следующий раз?

– Теперь уж непременно, – сказал я весело.

– Ну что же, – сказала Кэт, – я оставлю постоянный заказ на лилии в цветочном магазине.

– Я люблю вас, Кэт, – сказал я.

– Должна признаться, – радостно ответила она, – приятно слышать, когда люди это говорят.

– Люди? Кто это еще говорил? Когда? – спросил я, боясь худшего.

– Ну, – сказала она после крошечной паузы, – правду сказать, это говорил Дэн.

– О!

– Не ревнуйте, – сказала она. – Вот и Дэн такой же. Он тоже делается мрачным, словно гроза, когда слышит ваше имя. Вы оба совсем мальчишки.

– Так точно, мадам, – сказал я. – Когда я увижу вас?

Мы условились встретиться в Лондоне, и, прежде чем она повесила трубку, я еще раз сказал, что люблю ее. Я уже собирался повесить трубку, когда вдруг услышал в телефоне совершенно неожиданный звук – короткое хихиканье. Мгновенно подавленное, но совершенно определенное хихиканье.

Я знал, что она уже повесила трубку, но я сказал в немой телефон перед собой:

– Подождите минутку, Кэт, я... э... хочу вам кое-что прочесть... Из газеты. Подождите, я сейчас найду.

Я положил трубку на стол, осторожно вышел из гостиной и поднялся по лестнице наверх, в спальню Сциллы.

Там они и стояли, негодяи, сбившись в Преступную шайку возле отводной трубки: Генри прижимал трубку к уху, Полли наклоняла голову поближе к нему, а Уильям серьезно глядел на них, открыв рот. Все трое были в пижамах и халатах.

– Ну, и чем вы, по-вашему, занимаетесь? – сказал я сурово.

– Ох, черт! – сказал Генри, роняя трубку на постель, словно она обожгла ему руки.

– Аллан! – сказала Полли, густо покраснев.

– Давно вы подслушиваете? – спросил я.

– По правде говоря, с самого начала, – сказала Полли смущенно.

– Генри всегда подслушивает, – сказал Уильям, явно гордясь своим братом.

– Заткнись, – сказал Генри.

– Вы маленькие негодяи, – сказал я. Уильям казался обиженным.

– Но Генри всегда подслушивает, – повторил он. – Он всех подслушивает. Он все проверяет, ведь это же хорошо? Генри все время всех проверяет, правда. Генри?

– Заткнись, Уильям, – сказал Генри, красный и злой.

– Значит, Генри всех проверяет? – сказал я, сердито нахмурив брови.

Генри смотрел на меня, пойманный, но не раскаивающийся.

Я подошел к ним, но проповедь на тему о святости личных тайн, которую я собирался им произнести, внезапно вылетела у меня из головы. Я остановился, осененный догадкой.

– Генри, сколько времени ты подслушиваешь чужие разговоры по телефону? – спросил я кротко. Он настороженно посмотрел на меня.

– Да уже порядочно, – сказал он наконец.

– Дни? Недели? Месяцы?

– Века, – сказала Полли, приободрившись, заметив, что я больше не сержусь.

– Ты когда-нибудь подслушивал разговоры отца? – спросил я.

– Часто, – ответил Генри.

Я замолчал, изучая этого славного, смышленого малыша. Ему было, только восемь лет, и я отдавал себе отчет в том, что, если он знает ответы на вопросы, которые я ему собирался задать, он все поймет, и это вечным ужасом останется у него на всю жизнь.

– Твой отец никогда не разговаривал с человеком, у которого вот такой голос? – Я произнес хриплым полушепотом: «Кто у телефона? Майор Дэвидсон?»

– Слышал, – ответил Генри без колебания.

– Когда это было? – спросил я, стараясь сохранить спокойствие. Это мог быть тот самый разговор, о котором Билл упомянул вскользь как о шутке и смысл которого тогда не дошел до Пита.

– Это был последний папин разговор, который я слушал, – сказал Генри деловым тоном.

– А ты помнишь, что говорил этот голос? – спросил я, заставляя себя говорить спокойно и мягко.

– Ну да, это была шутка. Это было за два дня до того, как папа разбился, – просто сказал Генри. – Мы как раз шли спать, вот как сейчас. Зазвонил телефон, я подкрался сюда и стал слушать. Этот человек со странным голосом и говорит: «Вы будете в субботу скакать на Адмирале, майор Дэвидсон?» И папа сказал, что будет, – Генри замолчал, а я ждал в надежде, что он вспомнит остальное. Он зажмурился, стараясь сосредоточиться, потом продолжал:

– Дальше человек вот таким голосом сказал: «Вы не должны выиграть на Адмирале, майор Дэвидсон». – Генри изобразил, как хрипел голос. – Тут папа засмеялся, а человек говорит: «Я заплачу вам пятьсот фунтов, если вы обещаете мне, что не выиграете». А папа сказал; «Идите к черту», – и я чуть не захохотал, потому что он всегда говорил мне, что так выражаться нельзя. Тогда шепчущий человек сказал, что не хочет, чтобы Адмирал выиграл, и что Адмирал упадет, если папа откажется не выигрывать, а папа сказал: «Вы, наверно, сумасшедший», – и положил трубку, и я выскочил обратно в мою комнату, чтобы, если папа поднимется, он не увидел, что я подслушиваю.

– Ты что-нибудь говорил об этом отцу? – спросил я.

– Нет, – ответил он честно. – В этом главная трудность, когда подслушиваешь. Нужно быть очень осторожным, чтобы не выдать, что ты слишком много знаешь.

– Да, понимаю, – сказал я, стараясь не улыбнуться. Потом я увидел, как в глазах Генри что-то мелькнуло, когда он осознал значение того, что он слышал. Он сказал быстро:

– Значит, это была не шутка?

– Нет, не шутка, – ответил я.

– Но этот человек, он ведь не мог подстроить, чтобы Адмирал упал? Не мог же?.. Ведь не мог? – Генри отчаянно хотел, чтобы я успокоил его. Его глаза были широко раскрыты, он начал понимать, что слышал голос человека, который был причиной смерти его отца. И хотя он должен был когда-нибудь узнать о мотке проволоки, я подумал, что сейчас не нужно ему об атом говорить.

– По правде сказать, я не знаю. Не думаю – спокойно солгал я.

Но глаза Генри слепо смотрели на меня, словно он видел что-то ужасное внутри собственного существа.

– Ничего не пойму, – сказала Полли. – Не пойму, почему Генри так расстроился? Кто-то сказал папе, что не хочет, чтобы он выиграл, но это же не причина так раскисать, Генри.

– А что, Генри всегда все помнит? – спросил я Полли. – Ведь это было месяц назад.

– Ну, не всегда, – сказала Полли, – но он никогда не выдумывает.

И я знал, что это была правда. Генри никогда не лгал. Он сказал упрямо:

– Я не понимаю, как он мог это подстроить? Я был рад, что это открытие заняло рассудок ребенка, а не навалилось ему всей тяжестью на душу. Может быть, я не так уж ранил его, заставив понять, что он услышал.

– Иди спать и не беспокойся об этом. Генри, – сказал я, протягивая ему руку. Он сжал ее и, что было совсем не свойственно мальчику, долго не отпускал. Я отвел его в детскую.

Глава 10

На следующее утро, когда я одевался со скоростью черепахи, внизу, у входной двери, позвонили, и Джоан пришла сказать, что меня хотел бы видеть какой-то инспектор Лодж, не приму ли я его.

– Скажите ему, я спущусь, как только смогу, – отвечал я, отчаянно стараясь натянуть сорочку на забинтованные плечи. Я застегнул большинство пуговиц, на галстук меня просто не хватило.

Повязки панцирем сдавливали грудь, до головы нельзя было дотронуться, кожа, черная от синяков, саднила, я плохо спал и был в скверном настроении. Три таблетки аспирина вместо завтрака ничуть не помогли.

Оставалось надеть носки. Я попытался сделать это единственной действующей рукой, но обнаружил, что достать ноги рукой можно, лишь согнувшись, а у меня это не получалось. Обозлившись, я зашвырнул носки в угол комнаты. В больнице мне помогла одеться белозубая сиделка. Из упрямства я не стал обращаться за помощью к отцу.

Созерцание в зеркале распухшего, желтого, небритого лица не улучшило настроения. Замечание Генри о пришельце из космоса было не так далеко от истины. Я еще задержался, чтобы почесать зудевший шов на щеке, кое-как соскреб электробритвой самую густую щетину, наспех пригладил волосы щеткой, сунул босые ноги в шлепанцы. В один рукав моей домашней куртки я еще кое-как пролез, другую полу просто набросил на плечо и осторожно зашаркал вниз по лестнице.

Надо было видеть лицо Лоджа, когда он поднял на меня глаза, – хоть картину рисуй.

– Если вы смеетесь надо мной, я просто вверну вам шею. На следующей же неделе, – сказал я.

– Я не смеюсь, – сказал Лодж, стараясь сохранить серьезное выражение, в то время как ноздри у него так и дрожали.

– Это совсем не смешно, – сказал я выразительно.

– Конечно.

Я, нахмурившись, посмотрел на его. Мой отец, сидевший в глубоком кресле у огня, сказал, взглянув на меня поверх газеты:

– Мне кажется, тебе нужен хороший стаканчик бренди.

– Еще только половина одиннадцатого. – Я был зол как черт.

– Несчастные случаи бывают в любое время дня, – сказал отец, – а тут, похоже, назревает именно такая ситуация. – Он открыл угловой буфет, в котором Сцилла держала спиртное, налил мне одну треть бокала коньяку и добавил содовой. Я заныл, что это слишком рано, слишком крепко и вообще ни к чему.

Отец протянул мне бокал.

– Выпей и перестань стонать, – сказал он. Разозлившись, я сделал большой глоток. Коньяк был крепкий и жгучий, он обжег мне горлом Я процедил второй глоток сквозь зубы, чуть разбавленный спирт пощипывал десны, и, когда я проглотил его, я почувствовал, как он горячо разлился по пустому желудку.

– Ты завтракал? – спросил отец.

– Нет, – ответил я.

Я сделал глоток поменьше. Коньяк действовал быстро, унося дурное настроение, и через минуту-другую я почувствовал себя довольно сносно. Лодж и мой отец пристально наблюдали за мной, словно я был подопытным животным, подвергнутым эксперименту.

– Ну ладно, – сказал я ворчливо, – мне лучше. – Я взял сигарету из серебряной шкатулки на столе, прикурил и заметил, что солнце светит.

– Вот и хорошо. – Мой отец снова сел в кресло. Не было нужды представлять их друг другу, похоже, они познакомились, пока ждали меня, и, видно, Лодж рассказал отцу, между прочим, и о моем приключении в лошадином фургоне возле Мейденхеда – деталь, которую я опустил в моих письмах. Я счел это со стороны Лоджа предательством самого низкого пошиба, я так и сказал ему. Еще я рассказал им, как мы с Кэт выследили фургон и как эта линия расследования зашла в тупик.

Я взял свой стакан, сигарету и сел на подоконник, подставив спину солнцу. Сцилла подрезала цветы в саду, я помахал ей рукой.

Лодж, на этот раз не в форме, а в сером фланелевом костюме, открыл портфель, лежавший на столе, и вытащил из него несколько бумаг. Он сел за стол и разложил их. Он сказал:

– Мистер Грегори позвонил мне в полицейский участок утром после вашего падения в Бристоле.

– За каким чертом ему это понадобилось? – спросил я.

– Вы его просили об этом, – сказал Лодж. Он помедлил, а затем продолжал:

– Я понял из слов вашего отца, что у вас был.., м-м, провал памяти.

– Да. Я восстановил в памяти большую часть того дня в Бристоле, но не помню, ни как вышел из весовой, чтобы сесть на Палиндрома, никак скакал; ни как свалился. Последнее, что осталось в памяти, – Сэнди под дождем. Почему я просил Пита позвонить вам, что упаду?

– Вы просили его перед скачкой. Очевидно, вы не исключали этой возможности. Так что я в неофициальном порядке обследовал обстоятельства вашего падения.

Он внезапно улыбнулся.

– Я на вас трачу теперь все свое свободное время, и даже сегодня – мой выходной день. И чего я с вами вожусь, право не знаю.

Но я подумал, что просто он пристрастился к своей работе, как алкоголик к вину. Он уже не мог без нее.

Он продолжал:

– Я поехал в конюшни Грегори и осмотрел Палиндрома. У него отчетливый рубец спереди, знаете, на двух таких мягких выступах...

– На груди, – пробормотал я.

– Ну, на груди. И я догадываюсь о его происхождении.

– О нет! – сказал я, тоже догадываясь и не веря.

– Я опросил служителей у препятствий, – сказал он. – Один из них новенький, и никто его не знает. Он назвался Томом Батлером, дал вымышленный адрес и сам вызвался стоять у самого дальнего препятствия, там, где вы упали. Та же история, что в Мейденхеде, если не считать, что Том Батлер, как все, явился получить свои деньги, Я попросил показать мне это препятствие и на обоих столбах забора нашел желобки на высоте шести футов и шести дюймов над землей.

Наступило короткое молчание.

– Так-так-так, – сказал я без всякого выражения. – Похоже, я оказался счастливее Билла.

– Я просил бы вас припомнить все, что можете. Ну хоть что-нибудь. Как, почему вам пришла в голову мысль, что вы упадете?

– Не знаю.

– Это было в паддоке, перед тем как вы сели в седло... – Он наклонился вперед, его темные глаза впились в мое лицо, принуждая ожить мою поврежденную память. Но я ничего не помнил, я чувствовал себя страшно усталым, и сосредоточиться было выше моих сил.

Я смотрел на мирный весенний сад за окном. Сцилла держала охапку золотистых цветов, желтевших на фоне ее голубого платья.

– Не могу, – сказал я решительно. – Может быть, это всплывет, когда перестанет так болеть голова.

Лодж вздохнул и откинулся в своем жестком кресле.

– Ну хоть то, что вы обращались ко мне из Брайтона с просьбой уточнить для вас кое-какие детали, хоть это вы помните? – спросил он с горечью.

– Да, это я помню, – сказал я. – Ну, и как успехи?

– Неважно. Фактического владельца фирмы «Такси Маркони» установить не удалось. Сразу после войны ее купил некий делец по имени Клиффорд Тюдор... – Что?! – воскликнул я пораженный.

– Клиффорд Тюдор, почтенный обитатель Брайтона, британский подданный. Вы знаете его?

– Он владелец нескольких скаковых лошадей. Лодж взял одну из бумаг, которые он вынул из портфеля. «Клиффорд Тюдор, родился в Триккале, Греция, принял британское подданство в 1939 году в возрасте двадцати пяти лет. Начинал поваром в ресторане, но благодаря природным деловым способностям в этом же году открыл собственное дело. После войны выгодно продал свой ресторан и переехал в Брайтон, где за бесценок купил старую фирму такси, прогоревшую из-за ограничений военного времени. Через четыре года, продав фирму, вложил деньги в „Павильон Плаза-отель“. Холост».

Я откинул голову, прижавшись затылком к оконной раме, и ждал, что эти подробности подскажут мне что-то важное, но ничего не произошло.

Лодж продолжал рассказывать.

Фирма была куплена у Тюдора подставным лицом, затем столько раз переходила из рук в руки, в основном через подставных лиц, что просто невозможно установить сейчас ее фактического владельца. Все деловые вопросы решаются неким мистером Филдером, управляющим. Он ссылается на то, что консультируется с «президентом», который каждое утро звонит ему по телефону, и это их единственный способ общения. Он говорит, что этого «президента» зовут Клод Тиверидж, но ни адреса его, ни телефона он не знает...

– Мне все это кажется жульничеством, – сказал мой отец.

– Вот именно, – сказал Лодж. – Никакого Клода Тивериджа нет ни в избирательных, ни в каких-либо других, официальных списках, включая справочники телефонных абонентов во воем Кенте, Суррее и Суссексе, Телефонистки отвечают, что никаких междугородных вызовов по утрам фирма «Такси Маркони» не принимает, местные звонки – да, последние четыре года они регулярны по утрам. Но местные! Стало быть имя джентльмена не Клод Тиверидж.

Он почесал затылок и взглянул на меня в упор.

– Ведь вы знаете гораздо больше, чем рассказали мне. Ну, говорите же, будьте добры.

– Вы не сказали мне, что думает брайтонская полиция об этой фирме, – сказал я.

Лодж поколебался, прежде чем ответить.

– Ну, я бы сказал, они были уязвлены этим вопросом. У них были, по-видимому, какие-то жалобы насчет этих такси, но очень мало улик, чтобы начинать судебные разбирательства. То, что я вам сейчас рассказал, – результат их расследований за несколько последних лет.

– Нельзя сказать, чтобы они добились очень уж эффективных результатов, – сухо сказал мои отец. – Давай, Аллан, расскажи нам, в чем там дело.

Лодж повернул к нему голову. На лице инспектора было написано удивление. Отец улыбнулся.

– Мой сын – прирожденный Шерлок Холмс, разве вы не знаете? – сказал он. – Когда он уехал в Англию, мне пришлось нанять детектива, чтобы тот выполнял за Аллана работу по раскрытию всякого рода надувательств. Как говорит мой старший клерк, у мистера Аллана безошибочный нюх на всякое жульничество.

– Мистер Аллан утратил нюх, – сказал я мрачно.

На солнце стали набегать облачка, платье Сциллы исчезло за живой изгородью возле кухни.

– Не унывай, Аллан, – сказал отец. – Подбодрись.

– А, ладно! – Я раздавил окурок, принялся было скрести шрам на щеке и лишь усилием воли заставил себя оторваться от этого занятия. Шрам страшно зудел. – Многого я не знаю, но главное, что последние четыре года «Такси Маркони» – это организация, занимавшаяся рэкетом. Они шантажировали владельцев маленьких заведений вроде кафе и пабов. Около года назад благодаря твердости, одного из трактирщиков, я был у него в «Голубом утенке», дела с так называемым «выкупом за защиту» стали оборачиваться туго для «защитников». Короче говоря, он напустил на них овчарку… Я рассказал моему восхищенному отцу и пораженному Лоджу то, что мы с Кэт услышали на кухне «Голубого утенка».

– Томкинс, – продолжал я, – нанес такой серьезный ущерб незаконным доходам этой фирмы, что, как бандитское предприятие, они погибли. Законные доходы компании, особенно зимой, судя по разговорам машинисток в конторе, не обнадеживают. В Брайтоне такси больше, чем пассажиров в это время года. Не знаю, но похоже, что хозяин этой фирмы, этот «президент», этот ваш таинственный Клод Тиверидж, решил поправить дела, пустившись в новую авантюру, прикупив захудалую букмекерскую контору этажом выше. – Я почти ощутил запах капусты в кафе «Старый дуб», говоря это. – Одна очень серьезная дама говорила мне, что букмекерское дело шесть месяцев назад купила какая-то новая фирма, хотя на неоновой вывеске по-прежнему сияет имя: Л. С. Перт. Дама была глубоко возмущена этим неоновым безобразием, уродующим шедевр архитектуры. От имени Общества охраны старых зданий – я забыл его название – она и ее друзья пытались убедить новых владельцев снять эту вывеску, но так и не смогли доискаться, кто же они, новые владельцы. Два темных предприятия одно над другим, и у каждого свой никому не видимый владелец? Маловероятно. Из этого следует, что владелец один.

– Из этого еще ничего не следует, – сказал мой отец. – Доказательства?

– Сейчас, – сказал я. – Билл погиб, потому что не захотел «придержать» свою лошадь. Я знаю, его смерть была случайной, но против него применили насилие. Человек с хриплым голосом сказал ему по телефону, чтобы он не выигрывал скачку. Генри, восьмилетний сын Билла, – объяснил я Лоджу, – имеет обыкновение подслушивать телефонные разговоры через отводную трубку, и он слышал каждое слово. За два дня до смерти Билла, рассказывает Генри, этот хриплый голос предложил отцу пятьсот фунтов, если он «придержит» лошадь и не даст ей выиграть скачку, а, когда Билл в ответ только засмеялся, голос сказал, что он все равно не выиграет, потому что его лошадь упадет.

Я молчал, но ни мой отец, ни Лодж не сказали ни слова. Тогда я выпил остатки коньяка и заговорил опять:

– Есть у нас жокей по имени Джо Нантвич. Последние шесть месяцев, то есть, заметьте, сразу после перехода фирмы «Л. С. Перт» в другие руки, он регулярно получает сто фунтов, а иногда и больше за то, что «придерживает» лошадей. Инструкции передаются Джо по телефону человеком с хриплым голосом. Нет, он его никогда не видел.

Лодж заерзал на жестком стуле.

Я продолжал:

– Вы знаете, на меня напали люди из этой фирмы – «Такси Маркони», а через несколько дней человек с хриплым голосом позвонил мне и сказал, чтобы я учел предупреждение, которое мне было сделано в лошадином фургоне. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что мошенничество на ипподроме и рэкет в Брайтоне – одних рук дело. – Я замолчал.

– Ну а дальше, дальше? – спросил мой отец нетерпеливо.

– Единственный, кто может предлагать жокею крупную сумму за то, чтобы тот «придержал» лошадь, – это букмекер-мошенник. Если он знает, что лошадь-фаворит, в которой все уверены, не выиграет, он без всякого риска может принять ставки на нее на любую сумму.

– Объясните, – попросил Лодж.

– Обычно букмекеры стараются так сбалансировать свои расчеты, чтобы остаться с барышом в любом случае, какая бы лошадь ни выиграла, – сказал я. – Если слишком много людей делают ставки на одну и ту же лошадь, они принимают эти ставки и сами ставят на нее, но у других букмекеров. Понимаете, если лошадь действительно выигрывает, они получают свой выигрыш с другого букмекера и расплачиваются со своими клиентами. Это универсальная система, они называют это «подстраховаться». Ну а теперь предположим, что вы букмекер-мошенник и что на фаворите должен ехать Джо Нантвич. Вы делаете Джо намек, чтобы он не выигрывал. И теперь, какие бы крупные ставки ни делали у вас на эту лошадь, вы уж ничего не поставите на нее у другого «жучка», потому что вы знаете, что платить вам не придется.

– Да, но сто фунтов – это слишком много, – сказал Лодж, – если букмекеры все равно обычно остаются с барышом.

– Твой приятель не удовлетворился законным заработком от такси, – сделал вывод мой отец.

Я вздохнул и прислонился больным плечом к раме окна.

– Тут есть еще один момент, – сказал я. – Если букмекер знает, что определенная лошадь не выиграет, он может предложить принять на нее ставки на самых соблазнительных условиях. Не настолько, чтобы вызвать подозрения, но достаточно, чтобы привлечь массу клиентов. Скажем, на один пункт выше, чем другие, ну, допустим, одиннадцать к четырем, в то время как другие предлагают максимум пять к двум. Деньги так и посыпаются. Вы согласны? – Я встал и пошел к двери. – Сейчас я вам кое-что покажу.

Лестница показалась мне круче, чем всегда. Я поднялся в свою комнату, достал скаковые справочники и пачку букмекерских билетов и зашаркал обратно в гостиную. Я положил билеты на стол перед Лоджем, и мой отец подошел, чтобы поглядеть на них.

– Эти билеты, – объяснил я, – Билл просто оставил ребятам для игры. Три из них, как вы видите, выданы фирмой «Л. С. Перт», остальные – другими фирмами, причем все разными, ни одна не повторяется дважды. Билл Дэвидсон был человек педантичный. На обороте каждого талона он записывал дату, условия ставки и имя лошади, на которую ставил. Он ставил у букмекеров, где ставки выгоднее, вместо того чтобы играть через тотализатор или у букмекеров у перил, то есть, – объяснил я специально для Лоджа, видя, что тот не понял, – у букмекеров, которые стоят вдоль перил между букмекерскими местами и членскими ложами, записывая ставки, которые делают члены клуба и знакомые им люди. Они посылают им еженедельный расчет с выигрышем или проигрышем. Билл не делал крупных ставок и считал, что играть через тотализатор не так увлекательно.

Лодж разглядывал три билета фирмы «Л. С. Перт». Круглый почерк Билла был ясным и разборчивым. Я взял первый билет и прочел вслух: «Перипатетик, 7 ноября. Десять фунтов из расчета одиннадцать к десяти». То есть, Перипатетик шел в таких высоких шансах, что Билл рассчитывал выиграть на свою ставку одиннадцать фунтов. Я раскрыл справочник и нашел отчет о 7 ноября.

– Перипатетик, – сказал я, – проиграл двухмильную скачку с препятствиями в Сандауне, отстав на четыре корпуса. Скакал Джо Нантвич. Стартовая цена была одиннадцать к десяти – она показывала безусловного фаворита. «Л. С. Перт» должна была получить грандиозный барыш, предлагая одиннадцать к десяти.

Я взял второй билет и прочел: «Сакбэт, 10 октября. Пять фунтов из расчета шесть к одному». Я открыл программу на этот день. Сакбэт остался без платного места в Ньюберри, и скакал на нем Джо Нантвич. Лучшая цена, предложенная вообще, была пять к одному, а перед стартом – семь к двум.

Я положил билет Сакбэта на стол и взял третий. «Малабар, 2 декабря. Восемь фунтов из расчета пятнадцать к восьми». Я положил билет и открыл справочник на 2 декабря. Малабар пришел четвертым в Бирмингеме. Скакал Джо Нантвич. Стартовая цена была шесть к четырем.

Лодж и мой отец молча сверяли билеты со справочником.

– Точно так же я пересмотрел и все остальные, – сказал я. – Все эти лошади проиграли. И только на одну из этих лошадей он получил лучший расчет, чем можно было ожидать. Но скакал на ней не Джо, а какой-то аутсайдер, шедший из ста к шести.

– Как бы я хотел, чтобы ипподромная братия считала целыми числами, – жалобно сказал Лодж.

– Разве вы не слышали, – сказал я, – как заядлый игрок обучал своего сына считать? Один, шесть к четырем – два...

Лодж рассмеялся, в уголках его темных глаз сбежались морщинки.

– Я должен переписать все эти цифры с талонов «Л. С. Перт» вместе с данными из справочника, чтобы все это улеглось у меня в голове, – сказал он, отвинчивая колпачок вечного пера и принимаясь за работу.

Мой отец уселся рядом с ним и наблюдал, как растет красноречивый список. Я вернулся на подоконник и ждал.

Наконец Лодж сказал:

– Теперь я понимаю, почему вашему отцу так недостает вас. – Он положил перо в карман. Я сказал улыбаясь:

– Если вы хотите насладиться действительно потрясающей историей мошенничества, посмотрите в этом справочнике отчет об ирландских скачках. Это фантастика.

– В другой раз. На сегодня с меня достаточно, – сказал Лодж, потирая лицо рукой и сжимая нос большим и указательным пальцами.

– Теперь, как я понимаю, тебе остается только сообщить нам, кто все это организует, – сказал отец с оттенком иронии, которую я уже давно научился понимать как одобрение.

– Вот этого, милый па, я и не могу сделать, – сказал я.

Но Лодж сказал серьезно:

– Может, кто-нибудь из тех, кого вы знаете по ипподрому? Ведь это должен быть человек, который связан со скачками. Как насчет Перта?

– Может быть. Я его не знаю. Хотя, пожалуй, нет никакого Перта. Имя было продано вместе с фирмой. В следующий раз, когда я буду скакать, я сделаю ставку у него и посмотрю, что из этого получится.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – сказал мне отец.

Нет так нет, я даже не стал спорить, мне было все равно.

– А может, это был жокей, или тренер, или владелец лошадей? – спросил Лодж.

– Уж давайте включайте сюда распорядителей и членов скакового комитета, – сказал я иронически. – Ведь они первыми узнали о том, что я обнаружил проволоку и взялся расследовать это дело. И это тут же стало известно человеку, которого мы выслеживаем. Может быть, он – это они? Я сказал, что подозреваю тут нечто большее, чем просто несчастный случай, считанным лицам и мало с кем заговаривал на эту тему вообще, перед тем как со мной случилось это в лошадином фургоне.

– Из людей, которых вы знаете... – сказал Лодж раздумывая. – Как насчет Грегори?

– Нет, – сказал я.

– А почему нет? Он живет в Брайтоне, достаточно близко для утренних звонков в контору «Такси Маркони».

– Он не рискнул бы покалечить Билла или Адмирала, – сказал я.

– Откуда у вас такая уверенность? – спросил Лодж. – Люди не всегда оказываются такими, как кажутся, и убийцы очень часто любят животных. Пока эти животные не встали у них на пути. Недавно судили парня, который ночью убил сторожа. Он не проявлял ни малейших признаков раскаяния, пока ему не напомнили, что он раскроил голову и собаке заодно. Тогда он разрыдался.

– Трогательно, – сказал я, – но здесь не тот случай. Это не Пит.

– Вера или доказательства? – настаивал Лодж.

– Вера, – сказал я сердито, потому что был совершенно убежден в том, что говорю.

– Жокеи? – допытывался Лодж.

– Я не могу себе представить, чтобы жокей мог оказаться типом, которого мы ищем, – сказал я, – и еще вы забываете, что скачки были вторым номером в программе и за них принялись только потому, что над конторой «Такси Маркони» оказалась дышащая на ладан букмекерская фирма. Одно это могло навести хозяина таксомоторов на мысль о скачках.

– Что ж, возможно, вы правы, – согласился Лодж. Мой отец сказал:

– А может быть, первоначальный владелец «Такси Маркони» решил пуститься во все тяжкие и фальсифицировал продажу, чтобы замести следы?

– Клиффорд Тюдор, вы его имеете в виду? – спросил Лодж с интересом.

Отец кивнул, и Лодж обернулся ко мне.

– Тюдор здесь так и лезет изо всех щелей, – сказал я. – Он знал Билла, и у Билла записан на клочке бумаги его адрес.

Я сунул руку в карман пиджака. Я вынул конверт и еще раз посмотрел на него.

– Тюдор говорил мне, что просил Билла скакать на его лошади.

– Когда? – спросил Лодж. – Когда он сказал вам это?

– Я вез его в Брайтон с Пламптонского ипподрома через четыре дня после смерти Билла. Мы говорили с ним о Билле.

– Что-нибудь еще? – спросил Лодж.

– На лошадях Тюдора до самого последнего времени ездил наш подкупленный друг Джо Нантвич. Это на его лошади, на Болингброке, Джо однажды выиграл скачку, когда ему было предписано проиграть... Но на скачках в Челтенхэме он просидел сзади, и Тюдор устроил ему за это головомойку.

– Камуфляж, – предположил мой отец. Я прислонился к окну раскалывавшейся на куски головой и сказал:

– Не думаю, чтобы это был Тюдор.

– Почему? – спросил Лодж. – Но почему? У него есть организаторские способности, он живет в Брайтоне, он владеет такси, он нанимал Джо Нантвича и он знал майора Дэвидсона. Пока он представляется мне наиболее подходящей кандидатурой.

– Нет, – сказал я устало. – Самая крепкая ниточка у нас – это шоферы фирмы «Такси Маркони». Тот, кто послал их с лошадиным фургоном, никак не предполагал, что я их узнаю. Но кто-кто, а Клиффорд Тюдор мог быть уверен, что я их узнаю. Он стоял рядом со мной во время драки шоферов и прекрасно понимал, что у меня было достаточно времени разглядеть их.

– И все-таки я не снимаю с него подозрений, – сказал Лодж, собирая бумаги и укладывая их обратно в портфель. – Преступникам свойственно делать глупейшие ошибки.

Я сказал:

– Если мы когда-нибудь найдем вашего Клода Тивериджа, я думаю, он окажется человеком, которого я в глаза не видел и о котором не слышал даже. Кто-то со стороны. Это куда вероятней.

Я сам жаждал этому верить.

Мне не хотелось представить себе другую возможность, от которой я мысленно отказывался, не решаясь даже намекать о ней Лоджу.

Кто, кроме Тюдора, знал до инцидента с фургоном о том, что я собираюсь мстить за смерть Билла? Кэт. А кому она об этом говорила? Дяде Джорджу, у которого, как я подозревал, в его жирном теле благодушного толстяка под прикрытием бесстрастного выражения лица скрывалась убогая и алчная душа.

Дядя Джордж ни с того, ни с сего купил своей племяннице лошадь. Зачем? «Чтобы расширить круг ее интересов», – сказал он. Но от Кэт он мог узнать многое о том, что творится на скачках.

И дядя Джордж не нашел для Поднебесного другой конюшни, кроме той, где стояла лошадь Билла. Совпадение или... начало интриги, оборвавшейся неожиданно смертью Билла.

Все это было туманно и неубедительно. Все покоилось только на предположениях, а не на фактах и подтверждалось только выражением страшного испуга на лице дяди Джорджа, когда Кэт рассказала ему о нашем посещении «Голубого утенка». «Несварение желудка», – сказал он тогда. Что ж, все могло быть.

И это оружие в его кабинете, предметы ритуала дикарей, скальп... Были это игрушки человека, получающего наслаждение от жестокостей? Или человека, который не выносит жестокости? Или, может быть, человека, соединяющего в себе и то и другое?

Сцилла вошла в гостиную, неся медную вазу с нарциссами. Она поставила ее на низенький столик около меня, и весеннее солнце внезапно осветило золотые венчики, так что они вдруг засияли звездами, отражающими золотой свет на ее склоненном к ним лице, пока пальцы ее перебирали их, приводя в порядок.

Она бросила на меня проницательный взгляд и повернулась к отцу и инспектору Лоджу.

– Аллан выглядит очень усталым, – сказала она. – Чем вы тут занимались?

– Болтали, – сказал я, улыбаясь ей.

– Ты попадешь обратно в больницу, если будешь утомляться, – мягко упрекнула она меня и без всякого перехода предложила Лоджу и отцу кофе.

Я был рад перерыву в разговоре, мне бы не хотелось сейчас обсуждать с ними меры, которые предстоит принять для поимки мистера Клода Тивериджа. Каждое мое небольшое продвижение в этом направлении сопровождалось возмездием, это верно. Но зато в каждой встречной его акции я находил улику. Моя заблудившаяся память все еще прятала от меня нечто важное, за что я заплатил падением в Бристоле, но это не уменьшало моей решимости довести дело до конца.

Я подойду к Тивериджу ближе. Он нанесет удар и тем самым подскажет мне мой следующий шаг, подобно тому как выстрел в темноте подсказывает местонахождение снайпера.

Глава 11

Джо Нантвич нашел снайпера первым.

Через восемь дней после визита Лоджа я поехал на скачки в Западном Суссексе, предварительно заглянув в свою лондонскую контору. Синяки побледнели и сошли, ребра и ключица не беспокоили меня больше, и даже постоянная головная боль стала постепенно проходить. Я, насвистывая, вошел в раздевалку и передал Клему свой новый шлем, который я этим утром купил за три гинеи у Бейтса на Джермин-стрит.

Весовая была пуста, и отдаленный гул, доносившийся сюда, указывал, что первая скачка в разгаре. Клем, прибиравший раздевалку после бури, которой обычно сопровождается переодевание жокеев в цвета скачек, их выход на весы и в паддок, встретил меня тепло и пожал мне руку.

– Рад, что вы вернулись, сэр, – сказал он, взяв шлем.

Он написал мое имя шариковой ручкой на кусочке лейкопластыря и приклеил его к блестящей поверхности шлема.

– Надеюсь, вам не скоро понадобится новый. – Он прижал пластырь покрепче большим пальцем, – Завтра я начинаю работать, Клем, – сказал я, – Можете принести мое снаряжение? Большое седло. Проблемы веса не существует – я скачу на Адмирале.

– Наилегчайший вес, – сказал Клем покорно. – И куча свинца, к которому Адмирал не привык. Майор Дэвидсон вряд ли когда-нибудь нуждался в этом. – Клем искоса бросил на меня оценивающий взгляд и добавил:

– Вы потеряли фунта три-четыре, по-моему.

– Это к лучшему! – сказал я весело, поворачиваясь к двери.

– Да, одну минуту, сэр, – сказал Клем. – Джо Нантвич просил передать, что он хочет сообщить вам что-то важное.

– Да? – сказал я.

– Он спрашивал вас в субботу в Ливерпуле, но я сказал, что вы, может быть, приедете сюда, поскольку мистер Грегори упоминал на прошлой неделе, что завтра вы будете скакать на Адмирале. – Клем рассеянно поднял седло и разглаживал его рукою.

– А Джо не говорил, что именно? – спросил я.

– Да, говорил. Он хочет показать вам кусок коричневой оберточной бумаги, на котором что-то написано. Он сказал, что это вас заинтересует, хотя я не вижу в этом ничего интересного. Про какой-то курятник, если я правильно понял. Он вытащил эту бумажку в раздевалке в Ливерпуле, расправил ее на скамейке, аккуратно сложил и сунул во внутренний карман пиджака. И при этом хихикал. По-моему, он немножко выпил тогда, но ведь это было после Национальных скачек, тогда все выпили. Он сказал, что там на бумажке сплошная тарабарщина, но что это может оказаться уликой, почем знать? Я спросил, уликой против чего? Он не хотел сказать, да и я сам был слишком занят, чтобы возиться с этим.

– Я его увижу и все выясню, – сказал я. – Бумажка при нем, ты не знаешь?

– При нем. Он только что похлопывал себя по карману, спрашивая, здесь ли вы, и я слышал, как бумажка там шуршала.

– Спасибо, Клем, – сказал я.

Скачка кончилась, победителя повели расседлывать, и от трибун сюда, к весовой, устремились сотни возбужденных болельщиков. Я стоял у двери, ожидая Джо, и прислушивался к разговорам. Я узнал, что Ливерпуль всех разочаровал, а для человека, который рассказывал, явился чистейшим убытком. Я там не был, я был слишком занят, нарабатывая собственные плечевые мускулы с целью вернуть утраченную силу.

Сэнди на ходу похлопал меня по спине и сказал, что чертовски рад опять видеть на горизонте мою физиономию и что я похож на плохого актера, играющего Человека, Который Смеется.

– Ты видел Джо? – продолжал он. – Он тут все пищал, что ты ему нужен.

– Да, мне передали, – сказал я. – Я его как раз жду.

Двое журналистов кинулись расспрашивать меня о моих планах и об Адмирале для утреннего выпуска газет. Сэр Кресвелл Стампе удостоил меня кивком своей изящной головы и характерным оттопыриванием верхней губы, что у него обозначало улыбку.

Удовольствие, которое я испытывал, снова окунувшись в родную стихию, было несколько испорчено Дэном, шагавшим по лужайке с потрясающе красивой девушкой. Он без умолку что-то рассказывал ей, а она доверчиво поднимала к нему лицо и смеялась. Это была Кэт.

Увидев меня, они ускорили шаг и подошли ко мне улыбаясь.

Это была удивительно красивая пара, оба черноволосые и грациозные, – все-таки они необычайно подходили друг другу.

Кэт, уже привыкшая к моему шраму, который она хорошо разглядела во время ленча несколько дней назад, приветствовала меня коротким: «Кого я вижу!» В тоне ее – увы! – не было и намека на любовь и тоску. Она взяла меня под руку и попросила пройтись с ней и Дэном вдоль скаковой дорожки, она хотела наблюдать за следующей скачкой у рва с водой.

Я взглянул на Дэна. Он чуть улыбнулся, но его темные глаза смотрели на меня непроницаемо и неприветливо. Мои собственные мускулы тоже ведь невольно напряглись, когда я увидел его с Кэт. В данный момент я понимал его чувства.

Поэтому моя следующая фраза была продиктована не только желанием настичь Клода Тивериджа, но и беспокойством за судьбу нашей дружбы с Дэном.

– Я не могу, – сказал я. – Я должен найти Джо Нантвича. Может быть, после... если вам наскучит там гулять.

– Хорошо, Аллан, – сказала она. – А может быть, мы потом вместе выпьем чаю? – Она повернулась, чтобы идти, и сказала мне через плечо:

– Еще увидимся. – В этих словах и сопровождавшей их улыбке мне была ясно видна насмешка над ревностью, которую она во мне возбуждала.

Наблюдая за ними издали, я забыл о Джо и теперь пошел искать его. Ни в весовой, ни в раздевалке его не было.

Пит вырос надо мной, как башня, когда я вернулся на свой пост у дверей. Он приветствовал меня, как давно потерянного друга. Шляпа на его большой голове была сдвинута на затылок, широким плечам было тесно в пиджаке. Он добродушно оглядел мое лицо.

– А они неплохо тебя сшили, знаешь? В последний раз, когда я тебя видел, ты был весь залит кровью, – сказал он. – Ты, наверно, так и не помнишь, что с тобой произошло?

– Нет, – сказал я с сожалением. – Иногда мне кажется, что... но я не могу удержать мысль.

– Может, это и к лучшему, – сказал он, желая меня утешить, и поправил тесемку скаковых очков, готовясь идти в весовую.

– Пит, – сказал я. – Ты не видел Джо? Он, говорят, искал меня.

– Да, искал, – сказал он. – Он в Ливерпуле тоже искал тебя. Он очень хотел тебе что-то показать, адрес какой-то, что ли, написанный на коричневой бумаге.

– Ты видел эту бумагу? – спросил я.

– Вообще-то видел, но Джо меня раздражает, и я не стал с ним задерживаться. Кажется, там было написано «Чичестер».

– Ты не знаешь, где найти Джо? – спросил я. Губы Пита презрительно скривились.

– Я видел, как этот нахал зашел в бар минут десять назад.

– Уже! – воскликнул я.

– Жалкий пьянчужка, – сказал он без всякого сочувствия. – Я бы не позволил ему сесть на свою лошадь, если б даже, кроме него, на свете не осталось ни одного жокея.

– В какой бар он пошел? – спросил я.

– Что за открытыми трибунами, рядом с тотализатором. Он и еще один человек, для кого он скачет, как его, Тюдор, что ли? Они вдвоем вошли, нет, за ними еще один плелся.

Я разинул рот.

– Но Тюдор же порвал с Джо в Челтенхэме! И очень решительно.

Пит пожал плечами.

– Тюдор вошел в бар с Джо и другим парнем, тот шел за ними по пятам. А может, он и не с ними, не знаю.

– Ладно, спасибо тебе, – сказал я.

До бара за углом, куда направился Джо, было всего сто ярдов. Это был длинный деревянный барак, примыкавший к высокому забору, отделяющему скаковую дорожку от шоссе. Я не терял времени, но, когда я вошел и протолкался сквозь толпу одетых в пальто, пьющих пиво посетителей, Джо там уже не было. Клиффорда Тюдора тоже.

Я вышел к трибунам. Приближалось время второй скачки, и длинные волнующиеся очереди стояли у тотализатора, здесь же, рядом с баром, люди нетерпеливо посматривали на часы и тут же на программы, зажав в кулаке приготовленные к уплате деньги. Мужчины бежали по траве к трибунам, фалды фраков болтались по ветру. В здании тотализатора громко трещали звонки, и люди в очередях, сбившись в кучу, стремились просунуть деньги сквозь маленькие окошечки, прежде чем их захлопнут.

Я нерешительно топтался на месте. Нигде не было и намека на Джо, и я решил пойти в жокейскую ложу на трибунах и поискать его там. Я сунул голову в бар, чтобы проверить в последний раз, нет ли его там, но бар был пусть, если не считать трех особ не первой молодости, вытиравших залитую пивом стойку.

Я нашел Джо вообще только потому, что двигался медленно.

Благодаря изгибу дороги здания тотализатора и бара стояли не на прямой. Пространство между ними узкое, почти щель, дюймов восемнадцати по фасаду, затем расширялось, так что у самого забора бар и тотализатор отстояли один от другого фута на четыре, а то и на пять.

Я поглядел, проходя, в эту щель и увидел Джо. Но я не сразу и узнал его, только когда подошел ближе.

Сначала я просто увидел человека на земле в углу, образованном стеной тотализатора, и подумал, что он, может быть, болен или пьян, и подошел узнать, не нужна ли ему помощь.

Человек лежал в тени, но что-то в очертаниях его тела и в тряпичной его неподвижности заставило меня узнать его.

Он был жив, но уже едва дышал. Ярко-красная пенистая кровь текла из носа и из уголка рта, щека тонула в луже крови на заросшем травой гравии. Его круглое лицо, как ни странно, сохранило выражение капризного недовольства, как будто он не понимал, что все случившееся с ним было нечто большее, чем временное неудобство.

Черная толстая рукоятка ножа нелепо торчала из рубашки Джо в желтую и белую клетку, чуть наклоненная вниз от грудной кости, – удар пришелся в солнечное сплетение. Вокруг этого места запеклось немного крови, нож вошел всем лезвием.

Глаза Джо были открыты, но взгляд блуждал и уже стекленел.

Я настойчиво позвал его:

– Джо!

Он повернул ко мне глаза, они остановились на моем лице, и я понял, что он узнал меня. На щеке его дрогнул мускул, губы раскрылись. Он делал огромное усилие, чтобы заговорить.

Алая кровь вдруг потоком хлынула из ноздрей и застыла бездонной чашей в открытом рту. Он издал слабый, задыхающийся звук, и по его мальчишескому лицу разлилось выражение глубокого изумления. Потом кожа его побелела, глаза закатились.

Несколько секунд выражение его лица говорило: «Это несправедливо». И лицо еще хранило складки, привычные для него в жизни.

Борясь с тошнотой, вызванной сладковатым запахом крови, я закрыл ему пальцами глаза и присел на корточки, беспомощно глядя на него.

Я знал, что это бесполезно и что я ничего не найду, но все-таки ощупал карманы его пиджака в поисках клочка коричневой бумаги, которую он хотел мне показать. Смерть Джо была бы бессмысленной, если б бумага оказалась на месте. Коричневая бумага. Я подумал, это могла быть обертка бандероли от денег, которые получил Джо. Яснее ясного. И что-то было на этой бумаге, что, по мнению Джо, помогло обнаружить наконец пославшего ее человека. Почтовая марка? Адрес? «Что-то связанное с курятником», – сказал Клем. Пит сказал: «Чичестер». Ни то, ни другое не имело смысла. По мнению Клема, для Джо это слово тоже не имело смысла, и он просто хотел показать его мне, поскольку уже решил это сделать.

Он всегда был слишком болтлив во вред себе. Он не был сообразительным, не то что скрытным. Он мог бы позвонить мне по телефону, сделав свое открытие. Вместо этого он размахивал бумажкой перед всеми в Ливерпуле;

И кто-то принял жестокие меры, чтобы он не показал эту бумагу мне.

– Бедный, глупенький болтун, – сказал я тихо, обращаясь к его неподвижному телу.

Я встал и пошел обратно к трибунам. Голос комментатора бубнил в громкоговорителе, лошади приближались ко второй открытой канаве, это означало, что скачка наполовину закончена и мне надо торопиться.

Последние пятьдесят ярдов до конторы я бежал бегом. Я открыл дверь. Невзрачный седой человечек в очках, сидевший за столом, вскинул голову, вздрогнул, поднял в воздух перо, а бумагу, на которой писал, прикрыл ладонью. Это был секретарь конторы ипподрома.

– Мистера Ролло нет? – спросил я бессмысленно, оглядывая пустую контору.

– Он смотрит скачку. Чем могу быть полезен? – Сухой голос, сухие манеры. Не тот человек, которому хотелось бы сообщить об убийстве. Но это надо сделать. Стараясь говорить спокойным голосом, без спешки, я рассказал ему просто и ясно, что Джо Нантвич лежит мертвый между тотализатором и баром, с ножом, воткнутым в легкие. Я предложил послать за брезентом, которым можно загородить пространство между двумя зданиями, ибо, когда толпа устремится к бару и открытым для платежа окошечкам тотализатора, его, конечно, увидят, кинутся смотреть и, если на земле и остались какие-нибудь следы, их затопчут.

Глаза за очками сделались круглыми и недоверчивыми.

– Это не шутка, – сказал я, отчаиваясь. – Скачка почти окончена. Сообщите полиции. А я найду брезент. – Он все еще не двигался. – Да действуйте же! – торопил я его. Но рука его так и не добралась до телефона, когда я закрывал за собой дверь.

Медицинский пункт был в дальнем конце весовой. Я вошел туда торопливо и увидел двух санитарок, уютно распивавших чай. Я обратился к младшей из них, полной женщине средних лет.

– Поставьте чашку и идемте со мной, скорее, – сказал я, надеясь, что она не будет спорить. Я взял носилки, стоявшие у стены, и, когда она медленно опустила чашку с чаем, добавил:

– Принесите одеяло. Там раненый. Пожалуйста, поторопитесь.

Призыв к исполнению долга заставил санитарку двинуться с места без проволочек, и, захватив одеяло, она последовала за мной через площадку, хотя и неторопливым шагом.

Голос в репродукторе несколько усилился, он комментировал скачки у последнего препятствия, и в тишине, когда замолк гул приветствий, раздался другой голос, сообщавший имя победителя. Я достиг прохода за тотализатором, когда он называл имена второй и третьей лошадей.

Первые игроки из числа завсегдатаев уже потянулись в бар. Я посмотрел на Джо, Его никто не тронул.

Я поставил носилки стоймя, чтобы сделать нечто вроде ширмы, закрывающей проход. Санитарка подошла ко мне, громко дыша. Я взял у нее одеяло и повесил на носилки так, чтобы никто не мог заглянуть в пустое пространство между зданиями.

– Послушайте, – сказал я, стараясь говорить медленно. – Между этими двумя зданиями лежит человек. Он не ранен, а убит. Его убили ножом. Я пойду потороплю полицию, а вас прошу подержать носилки в этом положении. Не позволяйте никому входить сюда, пока я не вернусь с полицейским. Вы меня поняли?

Она не ответила. Она несколько сдвинула носилки так, чтобы ей самой можно было заглянуть в проход. Она долго глядела туда. Потом, загородив проход своей могучей грудью, с боевым огнем в глазах сказала:

– Никто туда не войдет, я отвечаю.

Я поспешил обратно в контору. Мистер Ролло на этот раз был там, и, когда я ему обо всем доложил, они наконец зашевелились.

Скачки не то место, где можно побыть одному. Приведя полицейского к Джо и убедившись, что он позаботится об официальной стороне дела, я захотел побыть один и подумать. У меня возникла одна идея, когда я сидел на корточках у тела Джо, но тут нельзя было действовать наобум.

Кругом толпились люди – и в паддоке, и в зданиях вокруг. Я пошел по скаковой дорожке и по жесткой траве двинулся к центру и шел, пока трибуны не остались позади. Чувство меры и возможность спокойно осмыслить положение – вот что мне сейчас требовалось.

Я думал о Билле Дэвидсоне и Сцилле, а также о том, скольким я обязан своему отцу, который уже вернулся в Родезию. Я думал о терроризированных трактирщиках в Брайтоне и об окровавленном лице Джо Нантвича.

Я думал о том, что убийство Джо в корне меняет положение дел, потому что до сих пор я весело преследовал мистера Клода Тивериджа в уверенности, что, хотя он и применял насилие к людям, но не убивал их преднамеренно. Теперь он взял барьер. Следующее убийство покажется ему более легким, дальше – проще. Отважные бунтовщики против бандитов-вымогателей окажутся в большей опасности, чем прежде, и, может быть, я в ответе за них.

Джо показывал эту бумагу многим, и никто, включая, видимо, и его самого, не мог понять значения того, что на ней написано. Однако он был убит, прежде чем смог показать ее мне. Для, меня, следовательно, эти слова значили бы многое. И может быть, только для меня.

Я следил за тем, как поднявшийся ветер волнами ходит по траве на скаковом кругу, и слышал отдаленные голоса букмекеров, выкрикивающих ставки следующей скачки.

Вопрос, на который надо было ответить, был прост. Буду ли я продолжать расследование? Мне не хотелось, чтобы меня убили. А идея, возникшая у меня возле тела Джо, сулила не больше безопасности, чем шашка динамита, брошенная в костер.

Лошади, участвующие в третьей скачке, легким галопом направились к старту. Я лениво наблюдал за ними. Скачка окончилась, лошади вернулись в паддок, а я все еще стоял в центре круга, пытаясь перескочить через мысленное препятствие, возникшее у меня в голове.

Наконец я ушел обратно в паддок. Жокеи уже были на смотровом кругу, готовясь к четвертой скачке, и, когда я дошел до весовой, один из служащих взял меня за локоть и сказал, что полиция меня ищет по всему ипподрому. От меня, по его словам, хотели получить показания, и мне следовало идти в контору скачек, где меня ждали.

Мистер Ролло, худой, маленький, прислонился к окну, лицо его было нахмурено. Его седой, очкастый секретарь все еще сидел за столом, приоткрыв рот, как будто так и не мог свыкнуться с реальностью происходящего.

Полицейский инспектор, назвавшийся Вейкфилдом, устроился за столом мистера Ролло. Ему помогали два констебля, один из них вооружился тетрадью для стенографирования и карандашом. Доктор с ипподрома сидел в кресле у стены, рядом с ним стоял человек, которого я не знал.

Вейкфилд был недоволен мной, я проявил безответственность, исчезнув более чем на полчаса в такой важный момент. Крупный, полный, он занял собой всю комнату. Так и веяло властью от его седых волос, слишком узких глаз, сильных, толстых пальцев. Это был настоящий полицейский, способный внушить злодеям страх божий.

Его недоброжелательный взгляд говорил о том, что в данный момент я должен быть причислен к категории злодеев.

– Если вы готовы, мистер Йорк, – начал он саркастически, – мы выслушаем ваши показания.

Я окинул взглядом набитую людьми контору и сказал:

– Я предпочитаю дать показания вам одному.

Инспектор стал ворчать, он принялся было возмущаться, но в конце концов все удалились. Остались он и констебль с тетрадью, с присутствием которого я примирился. Я рассказал Вейкфилду все, что знал. Всю правду, и ничего, кроме правды.

Потом я вернулся в весовую и всем желавшим слышать рассказал, что я нашел Джо живым. Да, он говорил со мной перед смертью. Что он сказал? Два-три слова, и я бы предпочел не обсуждать их, если слушатели не возражают. Я добавил, что не упомянул о них полиции, но что, если это окажется важным, сделаю это непременно. И я старался придать своему лицу смущенное и задумчивое выражение, надеясь, что выгляжу так, будто у меня в руках ключ и я на пути к двери, за которой скрыта тайна.

Я повел Кэт выпить чашку чаю, и Пит, увидавший нас, не замедлил присоединиться. Им я рассказал ту же историю. Мне было совестно врать, но иначе все узнали бы, что Джо Нантвич умер, не сказав ни слова.

Незадолго до шестой скачки я уехал. Уже в воротах, обернувшись, я увидел, как Вейкфилд и Клиффорд Тюдор пожимают друг другу руки у дверей конторы ипподрома. Тюдор, который был с Джо незадолго до его смерти, должно быть, «помогал полиции в расследовании». К обоюдному удовольствию, как видно.

Я прошел через всю стоянку к «лотосу», отъехал и повернул на запад. На прямых и пустынных дорогах Даунса [*] я дал полный газ, и моя маленькая машина помчалась со скоростью свыше ста миль. Пусть теперь попробуют угнаться за мной какие-то «маркони», подумал я с удовлетворением. Но, желая окончательно убедиться, что меня не преследуют, я резко притормозил в одном месте на вершине холма, откуда просматривалась вся округа, и долго изучал дорогу позади себя. Она была пустынна.

Проехав тридцать миль, я остановился в невзрачном придорожном отеле и заказал комнату на ночь. Я настоял, чтобы мой «лотос» поставили в гараж, который запирается. Я был далеко от Брайтона и как будто вне зоны влияния «Такси Маркони», но я не хотел рисковать. Я предпочитал укрыться от чужих глаз, одно дело – сунуть нос, куда не просят, и другое – самому положить голову на плаху.

После скучного обеда я прошел в свою комнату и написал письмо отцу. Трудное письмо. Я рассказал ему о смерти Джо и сообщил, что пытаюсь выманить мистера Тивериджа из его укрытия. «Ничего подобного ты не сделаешь», – вспомнились мне слова отца, и теперь я просил его извинить мое непослушание. Я постарался обернуть все это в шутку. «В конце концов, – писал я, – это не страшнее охоты на крокодила».

Я кончил письмо, запечатал и рано лег, но долго не мог заснуть.

Утром по дороге на ипподром я заехал на почтамт и отправил письмо авиапочтой. Я разменял на пенсы четыре шиллинга, завернул их в бумагу, получился тугой и тяжелый столбик. Я взял из чемодана носок и опустил в него эту металлическую колбаску и перетянул носок узлом. Я ударил в виде опыта этой штукой себя по ладони – достаточно, чтобы лишить человека сознания. Я положил ее в карман брюк.

На ипподроме я спросил дежурного констебля в паддоке, где найти инспектора Вейкфнлда, на случай если он понадобится. Констебль ответил, что инспектор в полицейском участке и на скачки сегодня не собирался, он был здесь утром. Я поблагодарил и пошел в весовую, где стал громко расспрашивать окружающих, не видел ли кто-нибудь инспектора Вейкфилда, с которым мне хотелось бы перекинуться парой слов насчет того, что сказал Джо перед смертью.

Я сознавал опасность, которую сам на себя навлекал. Я чувствовал, как напряглись нервы. Пульс, который немного учащался, когда я подъезжал легким галопом к старту, теперь стучал в висках, я слышал, как колотится мое сердце. Каждый звук казался громче, каждое случайное замечание – многозначительнее и даже свет – бешено ярким. Я не был испуган, это сказывалось напряжение.

Меня заботило теперь только одно – не подставить под удар спину. Вероятнее всего, думал я, меня постараются увлечь куда-нибудь подальше от людских глаз, как они проделали с Джо, ипподром – слишком людное место для убийства.

Скорее всего, мне следовало ожидать удара ножом. Удара под ребро. Этот прием удался в случае с Джо, и у ножа то преимущество, что это оружие бесшумное и точное. Нож остается в теле жертвы, и убийца избавлен от забот, связанных с необходимостью отделаться от оружия. Французские стальные кухонные ножи, одним из которых был убит Джо, продаются в любой скобяной лавке, вещь слишком обычная, чтобы стать серьезной уликой, и в то же время легкодоступная для каждого. Я предпочел быть наготове. Пальцы уверенно сжимали тугой сверток пенсов в моем кармане.

Я надеялся, что, защищаясь, сумею оглушить убийцу, надо только, чтобы удар пришелся в висок. Я доставляю его в бессознательном состоянии к инспектору Вейкфилду, и ему предъявят обвинение в покушении на убийство. Я верил, что Вейкфилд с его бульдожьей хваткой в этих условиях вырвет признание у самого заядлого преступника и что при удаче мы получим ключ к личности Тивериджа. Конечно, меньше всего можно было ожидать, что Тиверидж заявится собственной персоной. Я верил его хриплому заверению по телефону, что он лично ненавидит насилие и эту грязную работу, при виде которой его бы затошнило, поручает другим.

Я переоделся, взвесился, поболтал в весовой, и пошел по своим обычным делам, все время напряженно чего-то ожидая.

Ничего не происходило.

Никто не отзывал меня в сторону для обсуждения личных вопросов. Никто не проявлял подозрительного интереса к тому, что именно Джо сказал мне перед смертью. Конечно, убийство Джо Нантвича оставалось главной темой разговоров, но она как-то утратила остроту к концу дня, и живые лошади стали представлять больший интерес для завсегдатаев весовой, чем мертвый жокей.

Адмиралу предстояло скакать в пятой скачке. К концу четвертой мои нервы поуспокоились, испарилось, будто его и не было, ощущения напряженного ожидания удара в спину. Я пробыл здесь уже более трех часов – человек с важной информацией, напрашивающийся, чтобы ему заткнули рот навсегда, – а против меня не было сделано ни единого выпада. Я думал, они возьмут с места в карьер.

Мне снова, уже не впервые, пришло в голову, что причина и следствие в организации Тивериджа почему-то никогда не сопровождают друг друга немедленно. Джо был убит через двое суток после того, как показал коричневую бумагу в Ливерпуле. Предупреждение мне по телефону последовало через два дня после того, как я начал распространяться о проволоке, погубившей Билла. Для истории с фургоном потребовалось не менее суток. Бристольская проволока была натянута для меня через два дня после моей экскурсии в контору «Такси Маркони».

Можно было подумать, что утренние телефонные звонки Тивериджа к Филдеру – единственное средство связи между ними и что Филдер не имеет других путей для передачи срочной информации своему «председателю» или получения инструкций от него. Должно быть, Тиверидж видел меньше вреда в задержке информации, чем в том, чтобы давать кому бы то ни было свой адрес и телефон и, таким образом, рисковать быть обнаруженным.

Подавленный, я пришел к выводу, что моя старательно разыгранная ложь не достигла ушей, для которых предназначалась, и мысленно обозвал себя идиотом. Изображать из себя приманку для коварного врага, который даже не знает о том, что должен на тебя напасть, – ничего глупее не придумаешь.

Стараясь освободиться от этой обидной мысли, я пошел на смотровой круг вместе с Питом седлать Адмирала. Лошадь Билла, ставшая теперь моей, выглядела, как всегда, блистательно. Умная голова, широкая грудь, гладкие сухожилия и хорошие кости ног делали из нее тот совершенный экземпляр скакуна, каким должен быть стиплер высшего класса.

– Хоть он и не был на скачках с того страшного дня в Мейденхеде, он сохранил форму, – сказал Пит, любуясь им. – Ты не можешь проиграть скачку, сиди спокойно, пока не привыкнешь к нему. Ты увидишь, сколько в нем силы. Билл обычно рано брал на нем голову скачки, но тебе это не потребуется. Он сделает бросок с любого места.

– Я сделаю, как ты говоришь, – сказал я. Пит толкнул меня в бок.

– Адмирал снова фаворит, – сказал он. – Если ты испортишь сегодняшнюю скачку, публика убьет тебя, и я тоже. – Он усмехнулся.

Адмирал на скаку был так же великолепен, как по виду. Он шел на препятствие прямо, делая прыжок точно вовремя, и не нуждался ни в какой помощи всадника. У него был низкий, плавный ход по-настоящему резвого скакуна, и, начиная с первого же барьера, я почувствовал, что скакать на нем мне доставляет почти эстетическое наслаждение. Следуя советам Пита, я объехал весь круг, не увеличивая резвости, но, приближаясь к последнему препятствию вместе с двумя другими, я дал Адмиралу шенкеля и качнул поводьями. Он прыгнул точно посредине и приземлился так же далеко на противоположной стороне, выиграв в воздухе два корпуса и легко оставив позади двух лошадей. Мы пришли к финишу в одиночестве, легко выиграв скачку, под громкие приветствия трибун.

В загоне для расседлывания победителей, когда я соскочил на землю и отстегнул подпругу, Адмирал вел себя так, как будто он только слегка прогалопировал для разминки, и живот его почти не подымался при вдохах. Я похлопал его по блестящей темно-рыжей шее, заметил, что он почти не вспотел, и спросил Пита:

– На что же он способен, если его в самом деле заставить ехать?

– Выиграть Национальный, не меньше, – сказал Пит, покачиваясь с пяток на носки и заламывая шляпу, в то время как вокруг него раздавались бесконечные поздравления.

Я улыбнулся, подхватил седло на руку и пошел в весовую взвеситься и переодеться.

Пит крикнул, чтобы я поторапливался, так как нам следует распить глоточек вдвоем, поэтому я быстро переоделся и тут же вышел. Он повел меня в бар рядом с тотализатором, и мы остановились у прохода, чтобы взглянуть на то место, где умер Джо. Проход отгородили от дорожки деревянным забором высотой до плеча, чтобы туда не лезли любители сенсаций. Ржавое коричневое пятно на гравии – вот все, что осталось от Джо.

– Страшная какая история, – сказал Пит, когда мы входили в бар. – Что он тебе сказал перед смертью?

– Как-нибудь расскажу, – ответил я лениво. – Сейчас меня больше интересует другое, где Адмирал скачет в следующий раз. – И за стойкой бара мы говорили только о лошадях.

Вернувшись в весовую, мы увидели двух людей в плащах с поясами, в грубых башмаках и мягких фетровых шляпах, всем своим видом внушавших ту непередаваемую грозную непреклонность, которая отличает полицейских в штатском от простых смертных.

Один из них сунул руку в карман, вытащил сложенный ордер и помахал им в моем направлении.

– Мистер Йорк?

– Да.

– Привет от мистера Вейкфилда, и, пожалуйста, будьте любезны проследовать в полицейский участок, это в интересах следствия. – Слово «пожалуйста» он явно добавил от себя.

– Хорошо, – сказал я и попросил Пита, пусть Клем позаботится здесь о моем снаряжении.

– Ладно, – сказал он.

Я пошел за этими двумя людьми через ворота к автомобильной стоянке.

– Я возьму машину и последую за вами, – сказал я.

– На дороге нас ждет полицейская машина, сэр, – сказал более рослый из двоих. – Инспектор Вейкфилд просил привезти вас, и, если вы не возражаете, сэр, я исполню приказ инспектора.

Я усмехнулся. Если б инспектор Вейкфилд был моим хозяином, я бы тоже исполнял его просьбы.

– Ладно, – согласился я.

Закрытый черный «вулзи» ждал нас за воротами, у машины стоял шофер в форме, а на переднем сиденье я увидел еще какого-то человека в фуражке.

Справа перед рядами фургонов конюхи прогуливали нескольких лошадей – участников скачки, выигранной Адмиралом, чтобы размять им ноги, прежде чем лошадей погрузят для отправки домой. Среди них был и Адмирал, которого Виктор, приставленный к нему конюх, гордо вел под уздцы.

Я как раз говорил человеку справа, тому, что был поменьше ростом, что это моя лошадь, и предложил ему полюбоваться ею, когда меня будто громом поразило, у меня перехватило дыхание, точно меня с маху ударили ногой в живот.

Чтобы скрыть растерянность, я уронил скаковые очки, и медленно наклонился, лениво поднял их, и мой спутник остановился в шаге от меня и ждал. Я поднял их за ремешок и перекинул через плечо. Выпрямившись, я посмотрел назад, туда, откуда мы пришли. Сорок ярдов зеленой лужайки отделяло нас от последнего ряда машин. Там никого не было, кроме нескольких людей в отдалении. Я взглянул на часы. Вот-вот должна была начаться последняя скачка.

Я неторопливо повернулся, и мой невидящий взгляд скользнул от человека справа к Адмиралу. Как всегда после скачки, он был покрыт попоной, чтобы не охладился слишком быстро, и в уздечке, на нем еще была уздечка! Виктор заменит ее потом арканом, когда поставит его в фургон.

У Виктора был один недостаток: он туго соображал. Одаренный инстинктивным пониманием лошадей, умением обращаться с ними, он никогда не мог подняться выше исполнителя этих обязанностей за все сорок лет работы в конюшнях и никогда уже не поднимется. Я должен был действовать, не рассчитывая на его помощь.

– Виктор! – крикнул я и, когда он обернулся, рукой показал ему, чтобы он подвел ко мне Адмирала.

– Я хочу посмотреть, как у него ноги, – объяснил я этим двум людям. Они кивнули и ждали, стоя рядом со мной, более рослый при этом переступал с ноги на ногу.

Я не решался взглянуть на человека справа в третий раз, я был уверен, что не ошибся.

Человек справа от меня был в галстуке, который я оставил в лошадином фургоне на шоссе под Мейденхедом.

Галстук был сделан из куска шелка, специально вытканного и подаренного мне в день моего совершеннолетия текстильным фабрикантом, который хотел вести дела с моим отцом. У меня было еще два таких галстука и шарф, и узор на них – из красных и золотых пароходиков, переплетенных с буквой "И" на темно-зеленом фоне, – был уникальным.

Как могло статься, чтобы младший полицейский чин из уголовного розыска частным путем заполучил мой галстук, настойчиво спрашивал я себя. Фермер Лоусон не нашел этого галстука, и никто из его людей не видел его. Потребовалось бы слишком уж фантастическое стечение обстоятельств, чтобы этот галстук невинным путем оказался на шее человека, который приглашает меня сесть в машину и ехать с ним.

Вот она, та самая атака, которой я ожидал весь день, и я чуть было сам не полез в ловушку. Теперь, когда капкан готов был захлопнуться, не так-то легко было вырваться. «Полицейская» машина стояла у ворот в двадцати шагах от меня, шофер стоял у дверцы и смотрел в нашем направлении, Грозная непреклонность, исходившая от моих спутников, обернулась более мрачной шуткой, чем просто манерой полицейских держать в страхе преступников. Может быть, один из этих двоих убил Джо.

Если бы я хоть чем-нибудь дал им понять, что заподозрил неладное, им втроем ничего не стоило схватить меня, затолкать в машину и умчать в облаке пыли, и только Виктор потом мог бы кому-то неразборчиво объяснять, что он видел.

И этим закончилась бы моя эпопея. Одна из тех поездок, когда человек уехал и не вернулся.

Мой план представить Вейкфилду предполагаемого убийцу не удался. С одним я еще мог бы справиться. Но не с тремя, да еще когда в машине сидел четвертый.

Когда Виктор был в пятнадцати шагах от меня, я дал длинному ремню от очков сползти с плеча и, подхватив его рукой, резким взмахом, что есть силы, подсек, как кнутом, ноги рослого человека, так что он потерял равновесие, а соседа справа скрутил известным мне приемом джиу-джитсу, а затем прыжком кинулся к Адмиралу.

Им понадобилось по крайней мере пять секунд, чтобы прийти в себя после неожиданного нападения. Когда они с искаженными лицами бросились за мной, я уже вскочил на спину Адмирала, подобрал поводья и резко повернул его, так что он вырвался из рук Виктора.

Третий человек бежал ко мне от машины. Я в два прыжка пустил Адмирала в легкий галоп, обошел бежавшего навстречу шофера и направил лошадь к изгороди, окружавшей стоянку. Адмирал сделал могучий прыжок и приземлился на травянистой обочине дороги в нескольких ярдах от черной машины по другую сторону изгороди. Четвертый человек уже открыл дверцу и выбирался из машины. Я обернулся.

Виктор стоял неподвижно, с разинутым ртом. Три человека изо всех сил бежали к воротам. Они уже почти достигли их. У меня не было времени думать, есть ли у них оружие, я представлял собой слишком близкую и крупную мишень. И именно тогда в руке у человека, надевшего мой галстук, что-то блеснуло, и я каким-то чудом избежал самого страшного, так как он размахнулся и метнул нож. Я слышал, как нож ударился о землю у меня за спиной.

Я направил Адмирала прямо через шоссе, проскочив под носом у грузовика, слышал только, как взвизгнули тормоза, и мы одним прыжком оказались в поле по ту сторону шоссе. Здесь местность шла на подъем, так что, когда я на середине подъема натянул поводья и обернулся, шоссе и стоянка машин раскинулись передо мной внизу, как на карте.

Эти люди не пытались преследовать меня. Они отвели свой черный лимузин от ворот, и теперь он стоял в нескольких ярдах от обочины. Все четверо, по-видимому, были в машине.

Виктор все еще стоял на автомобильной стоянке и чесал затылок, глядя мне вслед. Я мог представить себе его изумление. Я подумал, сколько ему понадобится времени, чтобы пойти к Питу и рассказать ему, что случилось.

Кончится последняя скачка, стоянка наполнится людьми, и машины сплошным потоком потянутся из ворот. Я подумал, что тогда смогу в безопасности вернуться на ипподром.

В этот момент к «вулзи» подкатил еще один черный автомобиль и остановился, а за ним еще один и еще, пока целая колонна из восьми или даже больше машин не растянулась по дороге. Ну конечно, мне они сразу показались знакомыми.

Это были «Такси Маркони».

Глава 12

Шоферы вышли из такси и направились к «вулзи». Скупыми лилиями и деловитой антенной на крыше он очень напоминал полицейскую машину. Но подоспевшие подкрепления рассеивали последние сомнения на этот счет.

Они стояли на дороге темной группой, а я сидел на спине Адмирала в поле и наблюдал за ними. Казалось, они не спешили, но я уже видел их однажды во время драки с лондонской шайкой в Пламптоне, знал, что они вооружены и чем – велосипедными цепями, ножами и кастетами. Я помнил о судьбе Джо и не сомневался, что со мной они поступят не лучше, дай я им схватить себя.

Я был в выгодном положении. Они не могли пуститься за мной по бездорожью, и у них не было ни малейшей надежды настичь меня пешком. Я спокойно ждал, когда толпы зрителей ринутся к выходам и я в суматохе смогу вернуться на ипподром.

Но случились две вещи, которые быстро изменили ситуацию.

Во-первых, люди у машин повернули головы и стали показывать пальцами в мою сторону. Оглядевшись, я увидел справа от себя машину, она двигалась вниз по склону с дальней стороны, стало быть, там была дорога. На горизонте я разглядел большой дом с пристройками и садом.

Три машины отделились от остальных и помчались, обходя меня по дороге справа, время от времени останавливаясь. Теперь у меня были таксисты справа и впереди, а с тыла – усадьба. Но я все еще не особенно отчаивался.

Потом появилось еще одно такси и рывком остановилось перед черным «вулзи». Плотный человек отворил дверцу, вылез и пошел по дороге к изгороди. Он встал там и вытянул руку. Будто показывал им на меня. Я еще не сообразил, зачем он это делает, когда послышался свист пули где-то на уровне моих ног. Звука выстрела не было.

Тогда я повернул Адмирала и пустил галопом через поле. Еще одна пуля ударила в землю передо мной. Или расстояние было слишком велико для прицельной стрельбы из оружия с глушителем, или... Тут меня пот прошиб... Или стрелок нарочно метил низко, не в меня, а в Адмирала.

Это было крохотное поле в восемь или десять акров. Мы были как на ладони. Я тратил драгоценные минуты на то, чтобы придержать лошадь и изучить неровную линию живой изгороди на противоположном его конце. Она была наполовину затянута еще и колючей проволокой. Через плечо я видел человека с револьвером, бегущего по дороге параллельно взятому мною курсу. Скоро он опять окажется на расстоянии выстрела.

Я немного отвел Адмирала назад, поставил его перед изгородью и приказал прыгать. Он взял ее легко, не задев даже ветки. Мы приземлились на другом поле, здесь паслось стадо коров, и это поле оказалось маленьким и слишком открытым со стороны дороги. Я убедился, проезжая по верхней границе, что на колючую проволоку здесь не поскупились, она щедро, в три ряда, опоясывала его. Но ведь на всех пастбищах есть ворота, и мы нашли их в дальнем углу. Я открыл их, провел Адмирала на соседнее поле и запер их за собой.

Это поле было ограждено столбами – и снова проволока. Тогда я решил, что мне надо торопиться. Если я позволю таксистам перегонять меня с одного поля на другое, мы можем оказаться у такого препятствия, перед которым даже Адмирал окажется бессилен.

Хорошо еще, что светило солнце, по крайней мере я мог определить направление, которым двигаюсь. От ипподрома я взял на восток. Кружить по этим загонам дальше было бессмысленно. Я решил вести Адмирала в его собственную конюшню во дворе Пита.

По моим расчетам, я должен был покрыть около двенадцати миль, и теперь я ломал голову, стараясь вспомнить местность, по которой мне придется проезжать. Я знал те участки пахотной земли, через которые мы сейчас пробирались, где-то поблизости они должны были перейти в лесопосадки. Затем будет короткая пустая низина, прежде чем я достигну оврага и маленькой деревни, где были конюшни Пита. О дорогах же в этих местах я имел самое смутное представление, и на любой из них меня могли перехватить. Я увидел впереди еще один проселок. Я выехал на него через ворота и ехал рысью, выискивая поляну в зарослях на другой стороне, когда низкая черная машина выскочила из-за дальнего поворота и направилась вверх по холму в мою сторону. Я резко повернул Адмирала к разросшейся живой изгороди, прежде чем нас могли заметить, и дал ему шенкеля.

Изгородь была слишком высока, и препятствие слишком неожиданно. Но он сделал все, что мог, он перепрыгнул путаницу колючей проволоки и молодых березок, тяжело продрался сквозь чащу и влез почти на коленях по обрывистому склону на более высокое соседнее поле. Оно было вспахано и засеяно кормовой свеклой, и по нему трудно было двигаться, но я заставил его идти легким галопом. Услышав за собой скрежет тормозов, я оглянулся и увидел водителя черной машины. Он пробирался через изгородь по следам Адмирала, но не решился меня преследовать, и я с радостью отметил, что в руках у человека не было револьвера.

Зато у него в машине было радио. Через минуту всем такси будет известно мое местопребывание.

Я миновал еще одно поле, прежде чем соскочить с лошади и осмотреть раны Адмирала. К счастью, он отделался небольшими царапинами, рваный порез на колене, из которого текла струйка крови, – вот и все, что было серьезного.

Похлопав его по шее и удивляясь спокойствию этого чуткого животного в самых трудных обстоятельствах, я ухватился за кожаный валик-ремень, которым он был обвязан по талии, и опять вскочил ему на спину. Попона порвалась, из нее был выдран прямоугольный кусок на одной стороне, но я решил не снимать ее, так как с ней было все же удобнее давать лошади посыл ногами – ведь я умчался на неоседланном Адмирале.

Мы проехали еще три-четыре поля, и пахотная земля стала уступать место зарослям папоротника, а впереди показался обширный заповедник государственного лесничества.

Деревья, большей частью хвойные, росли здесь в аккуратно разбитых квадратах с тропинками между секторами. Тропинки эти служили дорогой для лесников и просеками на случай пожара. Они приходились по одной на каждые полмили, и весь питомник напоминал шахматную доску.

Я хотел держаться юго-востока, но, взглянув на часы и на солнце, установил, что просеки ведут почти точно с севера на юг и с востока на запад. Я направил Адмирала к востоку, потом повернул направо к югу, потом опять налево к востоку и так боком, по-крабьи стал пробираться через лес. Повернув опять к югу, я увидел, что пространство слева от меня занято молодыми посадками, деревца были по колено Адмиралу. Это не тревожило меня, пока я не увидел в ста ярдах от себя красно-белую машину: вначале я подумал, что она идет прямо по посадкам.

Я остановил Адмирала. Вглядевшись, я увидел столбы и высокий проволочный забор, образующий границу между питомником и проезжей дорогой за ним.

Если бы я, продолжая следовать своему плану, повернул на следующей просеке на восток, я выехал бы прямиком на дорогу.

И по ту сторону дороги были лесопосадки – так же тщательно распланированные ровные ряды хвойных деревьев. Я знал, что где-то мне придется пересечь дорогу. Вернись я, чтобы не рисковать, в заповедник, мне пришлось бы остаться там на всю ночь. И все же, подумал я, направляя Адмирала по просеке на юг, а затем сворачивая на восток, мне не мешало бы сейчас найти более солидное укрытие.

Проволочные ворота были открыты, но, прежде чем выезжать, я остановился и осмотрел посадки на другой стороне дороги. Не весь питомник был окружен высоким забором из проволочной сетки, как та его часть, которую мы миновали. На той стороне дороги он был огорожен обычной проволокой, в три ряда натянутой на железобетонные столбы.

Дорогу надо было пересечь быстро, потому что в воротах я чувствовал себя скрытым не более, чем фазан на снежном поле. Мимо мчались автомобили. Головы проезжающих поворачивались ко мне. Я не видел ничего похожего на черные такси и, дождавшись перерыва в потоке машин, послал Адмирала через дорогу на проволочный забор напротив. Его подковы громко процокали по асфальту, гулом отдались на твердой обочине, и он птицей взмыл в воздух. Тропинки или просеки здесь не было, только ряды высоких сосен, и, когда Адмирал приземлился по ту сторону забора, я пустил его левкой рысью.

Мы все-таки нашли тропинку. Я опять сверился с часами и с солнцем, чтобы убедиться, что она ведет с востока на запад, и не сдерживал Адмирала. Почва под ногами была прекрасная – сухая и упругая глина, усыпанная хвоей, и Адмирал, хотя и проделавший трехмильную скачку и покрывший несколько миль по пересеченной местности, не показывал никаких признаков усталости.

Мы сделали еще два поворота. Небо стало заволакиваться тучами, портившими чудесный весенний вечер. Но не поблекшая красота вечера смущала меня. Без солнца нельзя будет пользоваться ручными часами как компасом. Мне придется быть очень осторожным, чтобы не заблудиться. Впереди, справа от меня, заросший травой холм круто вздымал свою маленькую круглую вершину, и сосны колыхались вокруг него, как море вокруг утеса. Я уже отъехал от больших деревьев и рысью шел через посадки молодых, чуть выше моей головы, перистых сосенок, и холмик был мне виден очень ясно. Мужчина, темный силуэт которого я заметил издали, стоял на вершине, размахивая руками.

Я никак не связывал его со своими преследователями, я думал, что обманул их, и поэтому то, что случилось, было для меня ударом, неожиданной катастрофой.

С тропинки напротив, которой я еще не достиг и которой не мог видеть, выкатилась черная машина и остановилась, загородив мне дорогу. Это был «вулзи».

Посадки по обе стороны узкой просеки были слишком густы, чтобы можно было повернуть туда Адмирала. Я посмотрел через плечо. Черное такси нагоняло меня сзади.

Я был так близко к «вулзи», что видел, как один из мужчин выглядывает из заднего окошка со злорадной ухмылкой. И я решил тогда, что, если даже мне придется сломать шею Адмиралу и свою собственную, я не сдамся им без боя.

Колени сами сжали бока лошади.

Я не думал, что Адмирал сможет это сделать. Лошадь способна на риск только до известного предела, не более. К тому же Адмиралу выдался тяжелый день. Пусть он даже лучший скакун Англии, и все-таки... Эти мысли пронеслись и исчезли. Я весь сосредоточился на том, чтобы заставить Адмирала сделать прыжок.

Он почти не колебался. Он сделал один короткий бросок вперед и один длинный, собрал воедино всю невероятную силу своих задних ног и взвился в воздух. Его не смутили даже открывавшиеся дверцы я угрожающие крики людей, выскакивавших из «вулзи», он прыгнул прямо через блестящий капот машины, не поцарапав даже краски.

Я едва удержался, когда он приземлился. Он споткнулся, и я соскользнул с попоны и вцепился из последних сил в кожаный валик одной рукой и в его заплетенную гриву другой. Поводья опасно висели, и я боялся, что он наступит на них и упадет. Я почти сполз с него, одной ногой наполовину удерживаясь на крупе лошади, и дюйм за дюймом пытался подтянуться и сесть Адмиралу на спину. Боль в плече подсказала, что на только что залеченную ключицу еще нельзя было очень-то полагаться, но я все-таки сумел подхватить поводья и собрать их, и под конец мне удалось умерить бешеный галоп Адмирала.

Когда я перевел дыхание и обернулся, «вулзи» был так далеко позади, что я не мог даже разглядеть, движется он или стоит на месте. У меня не было времени останавливаться и выяснять это.

Я понял, что недооценил фирму «Такси Маркони» и до сих пор жив только благодаря удивительной отваге Адмирала. У них было то преимущество, что они знали местность и использовали этот холмик как наблюдательный пункт. Очевидно, с его вершины была видна вся округа, и, как только я въехал в молодые посадки, я оказался у них как на ладони.

Судя по всему, они разгадали мой план и кружили впереди меня. Возможно, они знали также, что я направляюсь к конюшням Пита. Если я немедленно не приму решение, я наткнусь на них снова, но, может быть, теперь уж совсем неожиданно и с меньшим шансом на спасение.

Я оставил позади холм и повернул вправо к роще более высоких деревьев. Адмирал неутомимо шел вперед, но ведь и его силы не бесконечны. Мне нужно было немедленно искать убежище от глаз человека там, на вершине холма, только это спасло бы меня от опасности внезапно попасть в засаду на одной из открытых просек.

«Как только мы будем среди больших деревьев, ты отдохнешь», – обещал я Адмиралу.

Под высокими соснами царил полумрак. Они стояли тесно одна к другой, все устремленные ввысь, к солнцу, и кроны наверху, сплетаясь, образовали густой кров, почти затенявший дневной свет. Я был рад темноте. Я приостановил Адмирала и соскочил на землю, как только мы въехали в тень деревьев, и повел его в чащу как можно глубже. Это было похоже на блуждание в лесу из телеграфных столбов. Каковыми они, возможно, в свое время и станут, подумал я мельком.

В лесу я чувствовал себя дома, хотя он и не был похож на леса моего детства. Было очень тихо и темно. Птиц совсем не было слышно. Животных тоже. Мы двигались, не производя шума, по подстилке из густой хвои и полагаясь на интуицию, указывающую нам правильный курс.

Я не находил ситуацию ободряющей. В каком бы направлении я ни двигался, я все равно в конце концов выйду на дорогу, и в радиусе трех-четырех квадратных миль мои преследователи точно знали, где я. Им надо было только окружить меня, как стае гончих, ожидающих, чтобы лиса покинула убежище, и травля начнется снова.

Впереди была тропинка. Совсем узкая. Я привязал Адмирала к дереву и пошел вперед один. Там, где она кончалась, я остановился и, медленно поворачивая голову, внимательно огляделся. Здесь было светлее благодаря просвету между кронами деревьев, и я ясно видел все на несколько сот ярдов вперед. Ни души вокруг.

Я вернулся к Адмиралу, еще раз бросил взгляд на дорогу и повел его за собой. Мы пересекли узкую просеку и стали продвигаться дальше. Адмирал уже давно начал потеть, а после нашего рывка от «вулзи» покрылся пеной, так что на попоне в нескольких местах были мокрые пятна. Но я решил, что мокрая попона лучше никакой. Мы продолжали путь.

Постепенно я начал различать шум моторов и отдельные гудки автомобилей и, как только увидел в просвете между посадками дорогу, снова привязал Адмирала к дереву и пошел один.

Посадки заканчивались забором из двух рядов толстой проволоки. Я выбрал дерево поближе к забору, лег на живот, осмотрелся и пополз вперед, пока передо мной не открылся вид на дорогу. Время от времени по ней проносились машины.

На той стороне дороги посадок не было. Не было и забора. Там была дикая смешанная роща с подлеском из азалий и шиповника. Отличное укрытие, если бы я смог достичь его.

Тяжелый грузовик проревел в пяти футах перед моим носом, выпустив удушливый сизый клуб дыма. Я ткнулся лицом в землю, в сосновые иглы, чтобы подавить кашель. Два легковых автомобиля промчались в другом направлении, за ними – одноэтажный местный автобус, полный беспечных пассажиров, везущих домой покупки. Две школьницы в зеленой форме прокатили на велосипедах, не заметив меня, и, когда их высокие, щебечущие голоса затихли вдали и дорога стала пустынной, я приподнялся на руках, чтобы встать и идти за Адмиралом. В этот момент из-за поворота появились два черных такси. Я опять лег лицом вниз и лежал не шевелясь. Они медленно проехали мимо, и, хотя я не смотрел на них, я знал, люди в них рыскают глазами по обе стороны дороги.

Я всей душой надеялся только на одно, что оставил Адмирала достаточно далеко, и они его не заметят и что он не выдаст себя.

Такси развернулись и остановились на противоположной обочине в тридцати пяти ярдах от меня. Шоферы вышли, я слышал, как они хлопнули дверцами. Я рискнул поглядеть на них. Они закурили и болтали, прислонившись к своим машинам. До меня долетали их голоса, но слов я разобрать не мог. Они не видели ни меня, ни Адмирала. Пока. Но они не спешили уезжать. Я взглянул на часы: шесть. Прошло полтора часа, с тех пор как я умчался с ипподрома. Но что было куда страшнее, оставался всего только час дневного времени. Стемнеет, и я не смогу заставить Адмирала прыгать через невидимые заборы. Внезапно в одном из такси загудел зуммер. Шофер запустил руку в окно и вытащил микрофон на шнуре. Он говорил в него отчетливо, и на этот раз я понял слова.

– Да, дорога перекрыта. Нет, он еще не пересекал ее. – Опять раздался треск радио, и шофер ответил:

– Да, я уверен. Я вам сообщу, как только мы увидим его. – Он положил микрофон на место.

У меня мелькнула идея, но я тут же заставил себя успокоиться.

Будем действовать осмотрительно, решил я и стал медленно отползать назад, распластавшись, втиснувшись в землю и не поднимая головы. Я оставил Адмирала далеко в глубине леса, и теперь я был уверен, что шоферы не могут видеть его. Было неудобно ползти на животе, но я знал, что, если я привстану, шоферы меня увидят в этом редколесье. Когда я наконец встал на ноги, мой костюм превратился в грязно-коричневую тряпку, истыканную колючими иглами. Я кое-как стряхнул грязь, подошел к Адмиралу и отвязал поводья.

На дороге, еще освещенной солнцем, я мог различить между стволами очертания двух такси и их водителей, но, зная, что они не могут видеть меня, я направился к западу, держась параллельно дороге и на некотором расстоянии от нее. Примерно через четверть мили я увидел еще одно такси у обочины. Я повернул назад и на ходу стал собирать в охапку мелкие сухие ветки. На полдороге между этим такси и теми двумя, где я был вне их ноля зрения, я подвел Адмирала к проволочному забору, чтобы он посмотрел на него. Хотя и самый примитивный, забор был трудно различим среди деревьев. Я доложил на него сухие ветки в ряд, чтобы он выглядел более заметным. Затем вскочил на спину Адмирала и, отведя его назад, поставил лицом к забору и стал ждать какой-нибудь тяжелой машины, которая пройдет по шоссе. В тишине звук подков по асфальту прозвучал бы очень отчетливо. Чем дольше мои преследователи будут думать, что я все еще в лесопитомнике, тем лучше. Но сколько времени мне самому придется ждать грузовика, я не знал, и ладони у меня взмокли от напряжения.

Промчался человек на мопеде, а я с трудом сдержал нетерпение. Затем наконец из-за правого поворота с грохотом показался грузовик, груженный пустыми молочными бутылками. Лучшего ожидать было нечего. Я пустил Адмирала вперед. Он почти не обратил внимания на забор и перескочил на травяную обочину, а оттуда в три длинных прыжка пересек асфальт, и через мгновение мы были в зарослях на противоположной стороне.

Я остановился за первым же большим кустом азалий, соскочил и осторожно выглянул на дорогу. Я поспел вовремя. Почти следом за молочным грузовиком показалось такси, и голова водителя была повернута в сторону леса, который я только что покинул.

Если один из них думал, что я там, значит, все они так думали. Я отвел Адмирала подальше от дороги, вскочил на него и пустил его неторопливой рысцой. Почва под ногами теперь была неровная, в кочках, поросшая куманикой, мелкими хвойными деревцами и прошлогодним желтым папоротником, поэтому я дал лошади самой искать дорогу и занялся дальнейшим планом действий. Через некоторое время Адмирал пошел шагом, и я ему не мешал, потому что, если он устал так же, как и я, он имел право даже ползти.

Насколько я мог судить, я двигался на запад, в том направлении, откуда прибыл. Если есть в Англии что-либо, в чем вы можете быть уверены, то это одно – прямая линия приведет вас к шоссейной дороге. Примерно через милю мы увидели шоссе. Не приближаясь к нему вплотную, я стал двигаться к северу.

Теперь я сам охотился за добычей. За такси, которое отбилось от стада.

Адмирал тихо шел но полянке, усыпанной листьями, когда я внезапно услышал теперь уже знакомый треск радио в такси и голос шофера, отвечавшего в микрофон.

Я в два прыжка приблизился, соскочил и привязал Адмирала к молодому деревцу поблизости. Затем я взобрался вверх по веткам. Немного впереди я увидел белый дорожный столб с четырьмя указателями и около него такси, видна была только крыша и верхняя часть стекол, остальное было скрыто густым подлеском. Мой старый друг, сосновый лес, остался справа в зеленоватой дымке.

Я слез с дерева и нащупал в кармане сверток с монетами. Я нашел также два куска сахару, которые и предложил Адмиралу. Он нежно выдохнул воздух и взял сахар с ладони, а я так же нежно потрепал его и благословил Сциллу за такой подарок.

Отсюда мне легко было пробраться незамеченным к перекрестку, но, когда, выглянув из кустов, я наконец ясно разглядел машину, шофер уже не сидел в ней. Это был молодой смуглолицый парень в ярко-синем костюме, он стоял на перекрестке, широко расставив ноги и позвякивая монетками в кармане. Он осмотрелся и зевнул.

Опять послышался звук зуммера, но шофер не обратил внимания. Я хотел подкрасться к нему и сбить его с ног, прежде чем он заметит меня. Но он неторопливо высморкался и стоял посреди дороги лицом ко мне. Я проклинал его и вынужден был терпеливо ждать.

Внезапно он уверенно пошел в моем направлении.

На секунду я подумал, что он увидел меня, но это было не так. Он остановился у кустов папоротника, росших прямо передо мной, и повернулся ко мне спиной.

Конечно, было нечестно нападать на человека в такой момент, и я чувствовал, что улыбаюсь, когда вылезал из-за кустов, но нельзя же было упускать случай. Я сделал три быстрых шага и ударил, и сверток пенсов в носке глухо звякнул у него на затылке. Он потерял сознание и упал.

Я подхватил его под мышки и перетащил туда, где стоял Адмирал. Действуя как можно быстрее, я отодрал от попоны всю ее коричневую обшивку, попробовал ее на прочность. Она оказалась достаточно крепкой. Вытащив из кармана брюк перочинный нож, я разрезал ее на четыре ленты и двумя связал шоферу лодыжки и колени. Затем я подтащил его ближе к дереву, вывернул ему руки за спину и крепко связал их в запястьях. Четвертым куском я натуго прикрутил его к дереву.

Я ощупал его карманы. Единственным его оружием был металлический кастет с шипами, который я переложил в собственный пиджак. Он начал приходить в себя. Его гуманный взгляд переходил с меня на Адмирала и обратно, когда, внезапно поняв, кто я такой, он с шумом вдохнул воздух.

Он не отличался могучим телосложением и, как я убедился, храбростью. Вид лошади, стоявшей так близко от него, казалось, беспокоил его больше, чем его положение пленного и шишка на голове.

– Он наступит на меня! – заорал он, в ужасе разевая рот и обнажая пожелтевшие от никотина дешевые искусственные зубы.

– Он очень разборчив в этом смысле, – сказал я.

– Убери его! Убери же его отсюда! – крикнул он. От этого шума Адмирал начал проявлять беспокойство.

– Не шуми, и он тебя не тронет, – резко сказал я шоферу, но он не унимался. Я бесцеремонно заткнул ему рот своим носовым платком, да так, что он выкатил глаза.

– Молчи, – сказал я. – Если будешь молчать, он ничего тебе не сделает. А если будешь орать, он испугается и может подмять тебя. Понял?

Он кивнул. Я вытащил платок, и он начал ругаться, злобно, но негромко.

Я успокоил Адмирала, отпустил подлиннее поводья, так чтобы он мог дотянуться до травы. Он начал мирно щипать ее.

–Как тебя зовут? – спросил я шофера.

Он плюнул и ничего не ответил.

Я спросил снова, и он сказал:

– Какое твое собачье дело, как меня зовут?

Но мне нужно было знать его имя, и я спешил. Без всякого сочувствия к нему я взял поводья Адмирала и повернул его так, чтобы он встал прямо перед шофером могучим крупом и парой массивных задних ног. Наглость, начавшая было возвращаться к моему пленнику, сразу испарилась. Он уже открыл рот, чтобы заорать.

– Тише, – напомнил я. – Будешь шуметь – он лягнет тебя. Ну, так как же тебя зовут?

– Джон Смит.

– Припомни получше, – сказал я и заставил Адмирала сделать еще шаг на него.

Шофер сдался окончательно. Его губы дрожали, капли пота блестели на лбу.

– Блейк, – сказал он, споткнувшись на этом слове.

– А имя?

– Корни. Это вроде прозвища. – Его глаза со страхом перебегали с моего лица на копыта Адмирала.

Не выпуская поводьев, я расспросил его, где что нажимать, чтобы заработало радио. Когда я узнал все, что нужно, я отвел Адмирала на несколько футов, чтобы, когда стемнеет, лошадь и вправду не наступила на этого парня, и повесил поводья на сосну ближе у дороги.

Прежде чем уйти, я еще раз предупредил Блейка:

– Не вздумай звать на помощь. Во-первых, тебя никто не услышит, во-вторых, ты испугаешь лошадь. Она очень породистая, ну, нервная, понимаешь? Если ты напугаешь ее криком, у нее хватит сил сорваться с привязи и кинуться на тебя. Молчи, и она будет стоять смирно. Понял? – Даже если б Адмирал сорвался с привязи, он не стал бы нападать на человека, но, к счастью, Блейк этого не знал. Он кивал, корчась от страха и отчаяния.

– Я тебя здесь не брошу, – сказал я. – Тебе не придется торчать здесь всю ночь. Вообще-то мне на тебя плевать, но надо отвести лошадь в конюшню. Я вернусь.

Адмирал щипал траву. Я похлопал его по крупу, еще раз проверил, крепко ли стянуты узлы на окончательно скисшем таксисте, и быстро пошел через кусты к его машине.

Дорожный столб-указатель играл для меня важную роль. Я переписал названия и обозначенные до них расстояния со всех четырех сторон, чтобы быть уверенным, что смогу найти это место в темноте. Затем я влез в такси и сел на шоферское место.

Приемник был постоянно настроен на двустороннюю связь, так чтобы каждый водитель мог слышать все сообщения и все ответы, поступающие с диспетчерской и от водителей на линии.

Мужской голос говорил:

– Я – Сид. Никаких признаков. Передо мной открыты полторы мили дороги и почти весь лес, в котором он торчит. Готов поклясться, что здесь он не пересекал дорогу. Слишком сильное движение. Уверен, что увижу его, если он попытается проскочить.

Голос Сида казался слабым и оловянным, как голос в телефоне, и говорил он равнодушно, как будто речь шла о потерявшейся собаке.

Пока он говорил, я включил мотор и двинулся по шоссе к югу. Дневной свет уже начинал меркнуть. По моим расчетам, полчаса светлых сумерек, ну, еще минут десять, и стемнело бы совсем. Я нажал на газ.

Радио молчало. Потом кто-то сказал:

– Его надо найти до темноты.

И как я ни ждал этого, хриплый, бестемберный шепот заставил меня вздрогнуть. Я крепко вцепился в руль, и мускулы вокруг моих глаз напряглись.

Голос был так близко, что мне внезапно показалось, что опасность, которой грозили мне эти слова, так же близка, и мне пришлось успокоить себя, всмотревшись в вересковые заросли и поглядев, в зеркальце на пустынную дорогу позади.

– Мы делаем все, что можем, сэр, – сказал спокойный голос, и в нем слышалась нотка почтения. – Я уже час езжу взад и вперед но этой проклятой дороге. Две мили туда, две обратно.

– Все машины в моем секторе на постах. И опять этот хриплый шепот:

– У кого из вас есть оружие?

– У четверых, сэр. Конечно, хотелось бы иметь больше, чтобы быть уверенными, что сладим с ним. Наступила пауза, потом хриплый голос сказал:

– У меня здесь есть пистолет, но нельзя терять времени. Обходитесь тем, что есть.

– Слушаюсь, сэр.

– Внимание, все водители. Цельтесь в лошадь. Стреляйте в лошадь. Человека доставить невредимым. Понятно?

Раздался хор одобрительных возгласов.

– Флетчер, повторите приказание. Вежливый шофер сказал:

– Как только мы увидим его среди деревьев или выходящим из укрытия, мы стреляем, целясь в лошадь. Мы созываем всех шоферов, преследуем и ловим его. Если надо, мы прибегаем к насилию, сажаем его в одно из такси и ждем ваших инструкций.

Он еще не кончил, а я узнал его голос. Вежливый тон сразу выдавал его. Я слышал этот голос на мейденхедской дороге, он заманивал меня с лживой почтительностью в расставленную ловушку; это был водитель лошадиного фургона, Флетчер. Я взял это на заметку.

Внезапно, будто кто-то нажал в моем мозгу выключатель, перед глазами встало препятствие в Бристоле. Я ясно видел дождь, струившийся по моему лицу, и серые предметы вокруг, и водителя лошадиного фургона, срезающего проволоку с препятствия, он сворачивал ее и вешал себе на руку.

Еще что-то.., но, прежде чем я смог определить, что именно, пришлось притормозить. Знак показывал объезд. Я свернул налево с пустынного проселка па главное шоссе, попал в поток транспорта и начал искать указатели, по которым мог бы определить, на каком расстоянии я от Брайтона. Через полмили я увидел столб. Одиннадцать миль. Двадцать минут езды до цели.

Я опять силился вспомнить бристольское препятствие, но туман снова намертво лег на память, и теперь я не был даже уверен, вспомню ли хоть что-нибудь. Мои пальцы непроизвольно ощупывали шрам на щеке и мягко водили по нему, но это был жест, на котором я ловил себя уже не раз и не придавал ему значения.

Всю дорогу до Брайтона я слушал хриплый голос. Тон его делался все более настойчивым и жестоким. Сначала мне казалось жутким подслушивать планы охоты на человека, жертвой которой являлся я сам, но через несколько минут я к этому привык и почти перестал обращать внимание, и это чуть не обернулось для меня роковой ошибкой.

– У вас есть что сообщить, двадцать третий? – спросил хриплый шепот.

Ответа не было. Я только наполовину отдавал себе отчет в том, что происходит. Голос сказал более резко:

– Двадцать третий, Блейк, у вас есть, что сообщить?

Я рывком вернулся к действительности. Я взял микрофон, повернул выключатель и сказал «нет» самым скучным и гнусавым голосом, какой только мог изобразить.

– В следующий раз отвечайте быстрее, – сказал хриплый шепот строго. Он, очевидно, проверял, все ли такси на своих постах, потому что он вызвал еще троих водителей, спросил, что они могут сообщить. Поворачивая выключатель, я благодарил небо за то, что мне не пришлось подражать голосу Блейка более чем на секунду, потому что всякая попытка вести разговор выдала бы меня. А пока что я слушал внимательней, чем прежде, все переговоры по радио.

Голос, по мере того как я привыкал к нему, начал приобретать для меня характерное звучание, покуда построение фраз и интонация не сложились в смутно знакомую манеру речи, обладателя которой я мучительно пытался вспомнить.

И я вспомнил. Теперь я наконец знал наверняка.

Можно составить план действий, который как будто бы исчерпывает все наши возможности. А затем вам приходится делать гораздо, гораздо больше. Опять надо бросаться в пропасть... но пропасть стала намного шире. «Стяни все жилы, в бой пошли всю кровь, пусть в полный рост твой дух отважный встанет!»

Да, никто, кроме Шекспира, не сумел столько выразить в нескольких словах!

Я въехал в предместье Брайтона, погруженный в глубокие размышления.

Глава 13

Таксист, расспрашивающий дорогу к главному полицейскому управлению, мог бы возбудить подозрения даже у кретина. Я поставил такси на боковой улице и пошел за угол спросить адрес в ближайшей лавке.

Это была табачная лавка, в ней было полно покупателей, поэтому я взял за пуговицу одного из них, пожилого человека с водянистыми глазами и в бумажной кепке. Он толково объяснил мне, как ехать, хотя часто шмыгал носом во время рассказа.

– У вас что, неприятности какие-нибудь? – спросил он настойчиво, оглядывая мою грязную, неопрятную внешность, пока я благодарил его.

– Потерял свою собаку, – сказал я, улыбаясь, придумав самый скучный повод, по которому можно беспокоить полицию.

Человек с водянистыми глазами больше не проявлял ко мне интереса. Я быстро пошел к машине и увидел двух мальчишек, слушавших радио с разинутыми ртами. Я влез в такси, подмигнул им и сказал:

– Хорошенькая история для детской передачи, правда? – Их мордашки просветлели, и они заулыбались. Я отъехал. Хриплый голос говорил:

– ..любой ценой. Мне плевать, как вы это сделаете! Он не должен скрыться. Если не сможете поймать его живым, вы должны убить его. Только никаких выстрелов.

– Было бы надежнее, если б вы позволили нам стрелять, сэр, – сказал вежливый голос Флетчера.

Действительно, недурной материал для детской передачи. Я кисло улыбнулся.

Следуя инструкциям человека с водянистыми глазами, я без труда нашел полицейское управление. Там уже зажгли свет. Я объехал здание кругом, нашел тихий переулок в ста ярдах от него. Там я остановился у самой обочины. Включил подфарники и закрыл окна. Радио все еще болтало, и человек с сиплым голосом больше не мог сдерживать свою ярость. В последний момент я услышал, как он сдался на просьбу Флетчера и разрешил стрелять в меня, как только я покажусь. Сжав зубы, я вылез из машины и с силой захлопнул дверцу.

Контора «Такси Маркони», по моим расчетам, была не далее чем в полумиле отсюда. Я полушел, полубежал по направлению к ней, ища по дороге телефон-автомат. Уличные фонари зажглись все сразу и бледно горели в сумеречном свете.

Красная телефонная будка возле почтового отделения была тоже освещена изнутри, и, хотя рассудок говорил мне, что я вне опасности, инстинкт требовал, чтобы я оставался в темноте. Шепчущий голос явно подействовал мне на нервы.

Хотя я знал, что меня еще нельзя увидеть из окон конторы «Маркони», я усилием воли заставил себя войти в телефонную будку. Я спросил номер полицейского участка и без проволочек был соединен с дежурным. Он сказал, что инспектор Лодж уехал час тому назад, но после настойчивых просьб дал его домашний телефон. Я поблагодарил и повесил трубку.

Торопясь, я нашел монету в карманах, бросил ее и назвал телефонистке новый номер. Гудки в трубке раздавались один за другим, и сердце мое упало, потому что я знал, что, если я тотчас не свяжусь с Лоджем, у меня будет очень мало шансов закончить дело так, как мне этого хотелось. Наконец мне ответили. Женский голос.

– Инспектор Лодж? Одну минуту. Пауза. И наконец-то голос Лоджа:

– Мистер Йорк?

Я коротко объяснил, что произошло.

– Я оставил такси на Милтон-Клоуз, в ста ярдах от главного полицейского управления. Позвоните сюда и попросите их послать ответственного человека забрать машину. Скажите, чтобы они внимательно слушали разговор по радио в такси. Наш приятель с сиплым голосом то и дело выходит на связь, он приказывает им убить меня. Я думаю, этого будет достаточно, чтобы разобраться, что это за фирма – «Такси Маркони». Одного из шоферов, ищущих меня, зовут Флетчер. Похоже, он то же самое проделал с Биллом Дэвидсоном, а?

– Да, похоже. Где вы теперь? – спросил Лодж.

– В автоматной будке, – сказал я.

– Ладно, идите обратно в такси и ждите, пока я телефонирую в брайтонскую полицию. Я, честно говоря, не понимаю, почему вы прямо не пойдете к ним и не объясните им все это сами.

– Я думаю, будет внушительней, если это будет исходить от вас. И потом... – Тут я замолчал, только сейчас сообразив, что не могу сказать Лоджу, что я собираюсь делать. Вместо этого я сказал:

– Не говорите брайтонской полиции, чтобы они ждали меня у такси. Мне нужно сделать несколько телефонных звонков... Я должен сказать Сцилле, что буду поздно и все такое прочее. Но вы не станете терять время, а? Ведь мистер Клод Тиверидж не будет разговаривать вечно.

– Я позвоню сейчас же, – обещал Лодж и повесил трубку.

Я шел, высчитывая, сколько у меня времени. Сколько времени понадобится Лоджу, чтобы направить брайтонскую полицию в контору «Такси Маркони». Он должен будет позвонить и довольно пространно объяснить, что, собственно, происходит. Затем они должны будут найти в этом переулке такси, прослушать радиоразговоры и сделать стенографическую запись услышанного – только так можно заполучить доказательство, достаточно веское для суда. После этого они будут еще рыскать кругом в поисках обладателя хриплого голоса. На все это уйдет не меньше десяти минут, если они поторопятся, а может быть, и четверть часа.

Я был у конторы «Маркони» и старался держаться ближе к стенам, чтобы меня не увидели из окон. Улица была почти пуста, в кафе «Старый дуб» уже закрыли двери.

Через окошко я видел, как толстая официантка устало сдвигала тяжелые дубовые стулья вокруг столов.

Маленькая черная машина стояла передо мной у обочины. Я мельком взглянул на нее и, вдруг узнав ее, остановился. Я нарочно не сказал Лоджу, с кем у меня ассоциировался хриплый голос, хотя знал, что должен был это сделать. Вид этой машины, поставленной в двадцати ярдах от дверей конторы «Маркони», дал мне возможность свести счеты со своей совестью. Я поднял капот, снял крышку с распределителя зажигания, поддел рычажок прерывателя и сунул его себе в карман. Крышку я поставил на место. Что бы теперь ни случилось, мистеру Тивериджу не удастся сбежать.

В конторе не было света, на верхних этажах тоже. Неоновая вывеска «Л. С. Перт» упорно вспыхивала с интервалами в две-три секунды, освещая пустую улицу. Единственным игроком здесь был я сам. Дойдя до окна конторы, я согнулся вдвое и прошмыгнул под подоконником, прижавшись к стене. Я толкнул входную дверь, и она легко подалась. Я вошел в холл, оставив за собой дверь открытой. Тишина была подавляюще напряженная, и в какой-то момент я, охваченный страхом, хотел уже вернуться на улицу и, как разумный гражданин, дождаться полиции.

Осторожно ступая, я все же пересек холл и прижался ухом к двери комнаты Филдера. За дверью была тишина. Я тихонько открыл дверь и заглянул внутрь. Комната была пуста и чисто прибрана. Тогда я нажал дверь слева в контору. И когда я приоткрыл ее на дюйм, слабое гудение достигло моих ушей. В конторе никого не было. Я спокойно вошел. Гудение раздавалось из радиоустановки. Маленький ярко-красный кружок горел на контрольной доске, показывая, что установка включена, и через трещину в обшивке пробивался слабый сине-белый свет радиоламп. Микрофон лежал на боку на своей подставке.

Мне пришла в голову мысль, что птица улетела, пока я дозванивался Лоджу и шел полмили от такси. Но потом Я вспомнил о машине у подъезда, а оглядев комнату, увидел тоненький пластмассовый провод, бегущий по противоположной стенке вверх и уходящий в потолок.

Молясь в душе, чтобы лестничные ступеньки старого дома не скрипели, я легко и быстро поднялся по ним и прижал ухо к дверям главной конторы «Л. С. Перт». Прямо перед моим носом были огромные печатные буквы. Надпись гласила: «Прошу входить».

За толстенной дверью я расслышал только свирепый, шипящий голос, слов было не разобрать, но голос был мне так хорошо знаком, что я узнал бы его из тысячи.

Он был там.

Я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом.

По моим расчетам, прошло минут семь или восемь с тех пор, как я разговаривал с Лоджем. Я должен был дать брайтонской полиции время, чтобы найти такси и записать то, что они услышат по радио, и я не мог рисковать, не мог до этого прервать ненавистный хриплый голос. Но я не собирался торчать за дверью до прибытия полиции. Я медленно сосчитал до ста, и это, казалось, были самые длинные минуты в моей жизни. Затем я вытер ладонь о брюки и осторожно взялся за резную стеклянную ручку.

Она тихо повернулась, и я приоткрыл дверь на несколько дюймов. Это вышло совсем беззвучно. Передо мной открылась вся неосвещенная комната.

Он сидел за письменным столом, повернувшись спиной ко мне и, казалось, вглядывался во что-то на улице. Неоновая реклама вспыхивала за окном, освещая всю комнату и очерчивая его темный силуэт как бы красным сиянием. Красные отражения мелькали на хромированных пепельницах и скользили по углам шкафов с бумагами. Ряд черных телефонов, выстроившихся, как взвод солдат, на письменном столе, бросал на стену угловатые тени.

Вблизи хриплый шепот не таил в себе больше бесплотной угрозы, хотя то, что он говорил сейчас, было до ужаса жестоко.

Отворившись, дверь, очевидно, даже не всколыхнула воздуха, потому что человек у стола продолжал говорить в свой микрофон, абсолютно не подозревая, я стою у него за спиной.

– Убейте его, – сказал он. – Убейте его. Он где-нибудь в атом лесу. Стреляйте в это животное. Разверните машины к лесу и включите фары. Начинайте сейчас же, прочесывайте лес. Флетчер, организуйте это дело! Я хочу, чтобы Йорк был мертв, и сделайте это немедленно. Стреляйте. Раздавите его!

Человек остановился и так резко втянул воздух, что он застрял у него в глотке. Он протянул руку за стаканом с водой и отпил глоток.

Голос Флетчера оловянно прозвучал в комнате через громкоговоритель на столе: «Никаких признаков с того самого момента, как он вошел в лес. Похоже, он все-таки ускользнул».

Человек за столом затрясся от ярости. Он начал шептать, и шепот этот был похож на скрежет бурава.

– Если он удерет, вы заплатите за это. Вы заплатите, я вам говорю. Я хочу, чтобы он был мертв. Я хочу, чтобы он был раздавлен. Можете делать с ним все, что угодно. Велосипедные цепи, кастеты – пусть все идет в ход! Разорвите его на клочки. Если он останется жив, всем нам конец, помните это. – Шепот поднялся до хрипа, похожего на полузадушенный крик:

– Выпустите из него кишки... Раздавить... Уничтожить!

Он продолжал хрипеть еще некоторое время, изобретая все новые способы уничтожить меня, пока мне не стало ясно, что он, в сущности, помешанный.

Тогда мне все это сразу надоело. Я распахнул дверь и нажал выключатель. Комнату залил яркий электрический свет.

Человек за столом резко обернулся и уставился на меня.

– Добрый вечер, дядя Джордж, – сказал я мягко.

Глава 14

Глаза его сузились от ненависти. Бессмысленный взгляд сменился отвратительным, звериным выражением. Он все еще был забавным дядюшкой моей Кэт. Я видел перед собой дородную фигуру в твидовом костюме, какие носят деревенские джентльмены, и только лицо было лицом человека, приказавшего воткнуть нож под вздох Джо Нантвичу и подбивавшего кровожадную шайку разорвать меня на куски. Его рука как-то странно согнулась, подалась куда-то, и он выбросил ее в мою сторону с револьвером. Это было тяжелое старомодное оружие, громоздкое, но достаточно опасное, и оно было нацелено прямо мне в грудь. Я твердо смотрел в глаза дяде Джорджу, а не на черную дырку дула. Я сделал шаг по направлению к нему.

И тут он наступил, этот миг, на который я рассчитывал.

Дядя Джордж заколебался.

Я видел, как забегали его глаза, как он отвел руку. Несмотря на всю его подлость и весь тот ужас, которым он наполнял жизнь окружающих людей, сам он никогда не совершил ни одного акта насилия. Угрожая мне по телефону в то самое утро, когда я ехал в его дом, он сказал, что ему ненавистно быть даже свидетелем жестокости. И несмотря на все это, а может быть, благодаря тому скрытому наслаждению, которое он испытывал, смакуя жестокие обычаи первобытных народов, изучению которых он предавался в тиши своего кабинета, я верил, что так и будет – он дрогнет. Это, думал я, тип человека, наслаждающегося созерцанием жестокостей, которых он никогда бы не смог совершить сам. Он дрогнет. И теперь, несмотря на всю его бешеную ненависть ко мне, он не смог бы убить меня вот так, один на один, глядя прямо в лицо.

Я не дал ему времени собраться с духом. Один быстрый шаг – и я схватил его руку, державшую оружие, Он попытался встать. Но он слишком поздно решился нажать на спуск: пуля врезалась в стену. Я отвел его руку в сторону и вырвал у него пистолет. Его мускулы были дряблыми, и он не оказал мне сопротивления, он бы и не сумел.

Я с силой швырнул его обратно в кресло, так что у него перехватило дыхание, затем нагнулся и выключил микрофон. Мне не хотелось, чтобы полиция или таксисты подслушали то, что я собирался сказать. Что-то зашуршало, когда я коснулся его, и я распахнул полу его пиджака. Кусок коричневой оберточной бумаги торчал из внутреннего кармана. Я вытащил его и разгладил на столе, Я прочел, что там было написано.

Адрес Джо.

Я перевернул бумагу. В уголке на обратной стороне, небрежно нацарапанные на подвернувшемся под руку листке бумаги, были слова:

Чичен-Итца.

Читчен Итса.

Читсен.

Человек был не уверен в правописании. Он попросту не знал, как это пишется. Значит, дело касалось не цыплят [*] и не Чичестера. Чичен-Итца. Что-то такое я знал. Кажется, это было имя какого-то императора, но оно ничего мне не говорило. Ровно ничего. И однако, Джо погиб из-за этого имени.

Я оставил бумагу на столе в надежде, что она пригодится полиции.

Дядя Джордж оправился от шока. Он как-то сразу обмяк, постарел и казался больным, как будто все в нем вдруг оборвалось. Я не мог заставить себя сочувствовать ему, да и не за этим, не ради того, чтобы выразить почтение дядюшке моей Кэт, явился я в контору фирмы «Такси Маркони», а из любви к самой Кэт.

– Полиция будет здесь через минуту, – произнес я медленно и отчетливо. Он зашевелился в своем кресле и сделал резкий и беспомощный жест пухлой рукой. Я продолжал:

– Они слышали все, что вы передавали по радио. – Глаза дяди Джорджа расширились.

– Двадцать третий, – сказал он в новом приступе гнева, – двадцать третий не отвечал на последние вызовы. Я кивнул.

– Вас обвинят в подстрекательстве к убийству. Это по меньшей мере пожизненное заключение, – сказал я. – Подумайте, – повторил я настойчиво, выдержав паузу. – Подумайте о своей жене. Вы все это делали ради нее, чтобы она могла продолжать жить в роскоши, к которой привыкла? – Это были мои догадки, но я был уверен, что не ошибался, и он не отрицал этого. – Вы слишком долго защищали ее от реальной жизни. Что с ней будет, если вас арестуют и будут судить, а может быть, и повесят? А что будет с Кэт, безнадежно подумал я про себя. Дядя Джордж слушал и смотрел на меня, и взгляд его медленно остановился на пистолете, который я все еще держал в руке.

– Вы еще можете успеть, – сказал я. Наступило короткое молчание.

Издали слабо донесся приглушенный расстоянием звук сирены полицейского автомобиля. Дядя Джордж услышал.

Он поднял глаза. Он все еще ненавидел меня, но он дошел до последней точки и знал это.

– Полиция, – сказал я. Сирена прозвучала громче.

Я сделал три шага к двери, повернулся и бросил пистолет на колени дядюшке Джорджу. Когда его неловкие пальцы вцепились в него, я вышел за дверь, прикрыл ее за собой и сбежал вниз по лестнице. Наружная дверь все еще была открыта. Я поспешно вышел на улицу и закрыл ее. Сирены больше не было слышно.

Скрываясь в тени здания, я стал пробираться к темному подъезду соседнего дома и еле-еле успел юркнуть туда. Две полицейские машины влетели на улицу и резко затормозили у дверей конторы «Такси Маркони».

В кафе напротив погасли огни. Толстая официантка ушла домой.

Я не слышал выстрела. Я даже поежился при страшной мысли, что дядя Джордж, взяв себя в руки, может выстрелить в полицейских, вместо того чтобы убить себя. Выстрелить из пистолета, который я так заботливо сунул ему в руки!

Когда двери полицейской машины открылись и черные фигуры вышли на тротуар, я сделал шаг навстречу, чтобы предупредить их о том, что преследуемый ими человек вооружен. Но преданность дяди Джорджа интересам тетушки Дэб взяла все-таки верх. И я подумал, что одинокий выстрел, раздавшийся за неоновой вывеской, был самым лучшим из всего, что он когда-либо сделал для нее.

Я несколько минут выжидал в темном подъезде, и, пока я стоял там, на тротуаре стала собираться толпа, привлеченная выстрелом и присутствием полицейских машин. Я неторопливо смешался с толпой и через некоторое время незаметно удалился.

Я свернул за угол, прошел улицу, снова свернул, нашел телефон-автомат и сунул руку в карман за монетой. Звонки к Лоджу съели всю мелочь, и я с минуту тупо смотрел на трехпенсовик и два полупенса – все, что я сумел извлечь из кармана брюк. И тут я вспомнил о своем свертке в носке. Я развязал носок, высыпал немного мелочи на ладонь, сунул четыре монетки в щель, назвал телефонистке номер Пита.

Он ответил на второй звонок.

– Слава богу, что ты позвонил, – сказал он. – Куда ты, к черту, запропастился?

– Делал тур по Суссексу.

– А где Адмирал?

– Я... мне пришлось привязать его к дереву на вересковой поляне, – сказал я ему.

Пит начал ругаться, но я прервал его.

– Ты можешь послать за ним фургон? Пусть шофер заедет за мной в Брайтон, я буду его ждать на набережной возле главного пирса. И еще, слушай, Пит... нет ли у тебя приличной карты Суссекса?

– Карты? Какой карты? Ты что, обалдел? Ты что, не знаешь, где оставил его? Неужели ты действительно привязал лучшего скакуна королевства к дереву и забыл где? – В его голосе звучало отчаяние.

– Я легко найду его, если ты пришлешь карту. Не откладывай это, пожалуйста. Я тебе потом все расскажу. Это длинная история.

Я повесил трубку и, подумав, позвонил в кафе «Голубой утенок». Бывший батальонный старшина Томкинс сам подошел к телефону.

– Враг стерт с лица земли, – сказал я. – «Такси Маркони» больше не работают.

– Очень много людей будут вам благодарны за эту новость, – ответил сильный, низкий голос, и в нем была теплая нотка.

Я продолжал:

– Однако операция продолжается. Не хотите ли взять на себя заботу об одном пленном и передать его в руки полиции?

– С удовольствием, – сказал он.

– Тогда встречайте меня у главного пирса, а потом я вас подвезу.

– Иду, – откликнулся батальонный старшина. Мы пришли к пирсу почти одновременно. Совсем стемнело, и фонари набережной освещали призрачные серые волны прибоя.

Нам не пришлось долго ждать фургона, и, когда он прибыл, сам Пит высунул лысую голову из кабины и окликнул меня. Он, я и батальонный старшина уселись на заднее сиденье, и, раскачиваясь в такт движению фургона по пути на запад, я рассказал им все, что случилось с того дня, как Билл умер в мейденхедской больнице. Все, вплоть до моего последнего разговора с Лоджем. О моем визите в контору фирмы «Такси Маркони» и об истинной личности Клода Тивериджа я не сказал ни слова. Я не знал, как английский закон смотрит на подстрекательство к самоубийству, и вообще решил никому об этом не говорить.

Частично Пит уже знал эту историю, кое-что знал и Томкинс, но мне пришлось рассказать все подробно от начала и до конца, чтобы им все стало ясно.

Водителю фургона мы дали мои записи, те, что я списал с указателей на дорожном столбе, и, сравнивая их с картой, которую привез Пит, он очень быстро доставил нас но назначению.

И Адмирал и Корни Блейк оказались все еще привязанными к своим деревьям, и мы ввели одного и силком втащили другого в наш фургон. Адмирал страшно обрадовался, увидев нас, а чувства Блейка были несколько смешанными, особенно когда он узнал Томкинса. По-видимому, Блейк и ударил тогда Томкинса бутылкой по голове.

Я вытащил из кармана кастет Блейка и передал его Томкинсу.

– Оружие пленного, – сказал я.

Томкинс попробовал примерить эту гадость на свою руку, а Блейк бросил на него отчаянный взгляд и, скатившись со своего соломенного тюка, от страха обмер и потерял сознание.

– Если не возражаете, я хотел бы проехать мимо ипподрома. Дело в том, что там осталась моя машина. Надеюсь, она цела, – сказал я.

Она оказалась цела и стояла одна-одинешенька на стоянке. Восходящая луна отражалась на крыше моего лимузина. Я вышел на дорогу, пожал руки Томкинсу и Питу, пожелал им удачи и долго смотрел вслед удаляющимся красным огонькам лошадиного фургона, пока он не исчез во мраке.

Потом я сел в машину, включил зажигание, завел мотор и решительно повернулся спиной к долгу – мне не хотелось отвечать на бесконечные вопросы в брайтонском полицейском участке, и я помчался в направлении Котсуолд-Хилса.

Движимый любопытством, я сделал крюк по взморью до Портсмута, полагая, что публичная библиотека должна еще быть открыта; так оно и оказалось. Я попросил нужный том энциклопедии и нашел слова «Чичен-Итца». Первое написание этих слов на бумаге оказалось правильным.

Чичен-Итца вовсе не был императором. Это была столица. Древняя юкатанская столица майя, индейского племени, процветавшего в Центральной Америке тысяча пятьсот лет назад.

Я смотрел на это слово, пока буквы не расплылись перед глазами.

То, что произошло потом, я объясняю реакцией на нечеловеческий страх, который я испытал под дулом пистолета дяди Джорджа, частично голодом и приливом смертельной усталости, а также внезапной разрядкой напряжения, длившегося последние несколько недель. Сначала руки, а потом и все тело начали дрожать. Я обвил ногами ножку стола, за которым сидел, и взял в руки книгу, чтобы остановить дрожь. Это продолжалось несколько минут, и мне хотелось закричать, но я унял дрожь, напряжение спало, и я чувствовал только, что весь покрылся холодным потом.

Чичен-Итца. Я с трудом поднялся, закрыл книгу, поставил ее на полку и вышел. Я, оказывается, подстроил ловушку лучше, чем думал, когда притворился, будто понял, что именно Джо якобы сказал мне перед смертью.

Я вспомнил кабинет со стеклянными полками. Я как бы видел перед собой резной дубовый письменный стол, папки с бумагами по истории индейских племен, и одну особенно – с надписью: «Майя». Дядя Джордж слишком много говорил мне о майя, и он знал, что слова «Чичен-Итца», несомненно, наведут меня на след.

Глава 15

То, что мне не удалось сделать для Кэт с помощью моей любви к ней, я сделал, уничтожив окружавший ее мир.

Она стояла передо мной вытянувшись и стараясь держать себя в руках, с выражением такой непримиримой, острой ненависти на лице, что я ощутил свое несчастье так же ясно, как ощущаешь горечь во рту. Притушенный когда-то внутренний огонь наконец ярко запылал в ней. В ее лице появилось новое выражение – силы и зрелости. Я смотрел на нее – более желанную, чем когда-либо.

Предварительное дознание о деятельности и смерти Джорджа Пенна дважды откладывалось и теперь наконец закончилось. Полицейские, свидетели, Кэт и я – все мы стояли в холле брайтонского суда, готовые его покинуть.

Заключение о «действии в состоянии невменяемости» было милосердным, но невозможно было скрыть от любопытных и жадных до сенсаций репортеров масштабы преступной деятельности дяди Джорджа. «Л. С. Перт» и «Такси Маркони» занимали первые полосы газет в течение двух недель. То, что я подтолкнул на самоубийство дядю Джорджа, в итоге нисколько не помогло тетушке Дэб. Шок и скорбь довели ее до сердечных приступов, и четвертый оказался последним. Но для Кэт самоубийство дяди Джорджа было все-таки лучшее, что могло случиться. Ей пришлось узнать правду о нем, но не пришлось присутствовать на суде над ним и пережить его казнь.

Однако на мои письма с выражением сочувствия она не отвечала. На звонки по телефону я каждый раз получал один ответ: ее нет дома. И вот теперь я понял почему. Она обвиняла меня одного в навалившемся на нее горе.

– Я ненавижу вас, – сказала она безжалостно. – Вы вызываете во мне отвращение. Вы вкрались в наш дом и пользовались всем, что вам могли предложить... – Я подумал о наших нежных поцелуях, и, судя по вспышке в ее глазах, о том же подумала и она... – За все это вы отплатили тем, что затравили бедного старика, а в результате убили и беспомощную старую женщину. У меня нет ни дяди, ни тетки. У меня теперь нет никого на свете. Никого. Нигде. – Она говорила с горечью. – Зачем вы сделали это? Почему вы не оставили их в покое? Зачем вам нужно было разорять мой дом? Вы же знали, как я любила их! Я не могу видеть вас, так вы мне ненавистны!

Я глотнул и попытался облизнуть пересохшие губы.

– А вы помните детей, которых возил в школу тренер по джиу-джитсу, иначе их не решались отпускать из дому? – спросил я.

Но Кэт посмотрела на меня мрачно, как будто не слышала моего вопроса.

– Вы самый отвратительный человек, которого я когда-либо встречала, и, хотя вы сделали так, что забыть вас я не могу, я никогда не буду думать о вас без... без... – У нее перехватило дыхание. Она резко отвернулась от меня и пошла к выходу.

Вспышки ламп фоторепортеров ошеломили ее, и она вскинула руку в бессильной попытке закрыть лицо. Беспомощность и одиночество сказывались в ее опущенных плечах и взывали к сочувствию, а я, который страстно хотел ее утешить, был единственным человеком, от которого она не приняла утешения. Я следил за тем, как она быстро прошла мимо засыпавших ее вопросами журналистов и села в ожидающую ее наемную машину.

Машина тронулась. Я молча смотрел ей вслед. Наконец до меня дошло, что Лодж стоит рядом и уже несколько секунд разговаривает со мной. Я не слышал ни слова из того, что он сказал, а он, видимо, ждал ответа.

– Простите, – прервал я его. – Что вы сказали? Лодж посмотрел на дверь, в которую вышла Кэт, и вздохнул.

– Да ничего важного... Послушайте, она через некоторое время поймет... Я слышал кое-что из того, что она сказала... Но ведь нельзя же обвинять вас в том, что, ее дядя совершал преступления!

– Если б я знал... – сказал я и остановился, чуть не выдав себя. – Если б я знал, что Джордж Пенн – это Клод Тиверидж, я все бы сделал иначе.

– Ну, для Пеннов все как раз обернулось неплохо, – сказал Лодж. – Такой конец имеет свои преимущества.

Его тон был многозначителен, и я понял, что он догадывается о роли, которую я сыграл в смерти дяди Джорджа. Он и раньше замечал, что мое исчезновение из Брайтона после побед на скачках не соответствовало моему характеру, и проявлял вежливый скептицизм по поводу моих отговорок. Он намекнул мне, что брайтонская полиция, слушавшая в такси яростный бред дяди Джорджа, уловила какой-то посторонний фон, нечто вроде неясного бормотания, потом – единичный выстрел. Объяснений этому сначала не нашли, но позже был найден выключенный микрофон и пуля в стене, и тогда пришли к выводу, что дядя Джордж пробовал, работает ли древний пистолет. Это заставило их, однако, поспешить, они прибыли как раз вовремя и слышали выстрел, которым он убил себя.

– Может быть, вы и правы, – неохотно ответил я Лоджу.

Он замигал глазами, улыбнулся и переменил тему разговора.

– На этой неделе будет суд над этими шоферами, – сказал он. – Я полагаю, вы придете дать показания.

– Да, – сказал я, хотя такая перспектива мне не улыбалась.

Все, кто рыскал за мной в тот вечер по дорогам, были встревожены выстрелом и внезапной тишиной в своих приемниках. Некоторые сами подались обратно к Брайтону, другие повернули к Лондону, а один или даже два бросили машины и пытались уйти пешком. Но никто не ушел. Следуя моим туманным указаниям, переданным через Лоджа, полиция блокировала дороги. Так что под конец дядя Джордж вещал на полицию.

Теперь этим людям предъявлялись обвинения в шантаже, нанесении телесных увечий и убийстве.

Записи, найденные в кабинете дяди Джорджа в папке, помеченной с кровожадным юмором: «Заметки о человеческих жертвах», полностью подтвердили, что Джо Нантвич был зарезан человеком, который носил мой галстук.

И мотивы преступлений дяди Джорджа были теперь тоже ясны. Сохранять прежний роскошный образ жизни при его доходах после войны было просто невозможно и, вместо того чтобы заставить тетушку Дэб взглянуть в лицо действительности или хотя бы решиться на это самому, он за год-другой промотал большую часть своего капитала. На последние средства он купил фирму «Такси Маркони» и встал на путь преступлений. Он руководил через Филдера и вряд ли когда видел собственными глазами результаты своих жестоких приказов. Я сомневался даже, были ли его преступления для него самого более реальны, чем варварства примитивных народов, которые он изучал.

Полиция нашла отчеты за четыре года о доходах, полученных им от мелкого террора. Кое-где против фамилии владельца кафе или трактира стояло слово: «Убежден».

Отчеты о скачках были короче и содержали перечень сумм, назначения которых полиция не знала. Но один листок, озаглавленный «Джо Нантвич», был достаточно понятен. Это был список дат и сумм, самая маленькая из которых была сто фунтов. А внизу была подведена жирная черта со словами «Счет закрыт», написанными печатными буквами красивым почерком дяди Джорджа.

Кэт уехала, и журналисты разошлись. Их развлечение кончилось.

– Вы готовы? – спросил я Лоджа. Я подсадил его в Мейденхеде, когда ехал сюда. Он кивнул, и мы пошли к моей машине.

Когда я счастлив, я езжу очень быстро. В тот день для меня не представляло затруднений держаться в рамках дозволенной скорости на всем протяжении извилистых Суссекских дорог. И Лодж выносил мое упрямое молчание всю первую половину пути до Мейденхеда. Наконец он сказал:

– Мисс Эллери Пенн была очень полезна своему дяде. Все, что вы предпринимали, преследуя его, немедленно становилось ему известно. Не удивительно, что он был в курсе всех ваших начинаний.

Я давно сжился с этой мыслью. Но то, что ее при мне высказал кто-то другой, оказало совершенно неожиданный эффект. Молния пробежала у меня по спине и ударила в мозг, и где-то в глубинах подсознания прозвучал тревожный сигнал.

Обе стороны дороги были покрыты кустарником и зарослями вереска. Я замедлил ход, свернул на обочину и остановился. Лодж вопросительно посмотрел на меня.

– То, что вы сказали... я хочу обдумать это, – сказали. Он ждал некоторое время молча, потом спросил:

– Что вас тревожит? Дело закончено. Все ясно. Я покачал головой.

– Есть еще кто-то другой, – сказал я.

– Что вы хотите сказать?

– Есть кто-то другой, о котором мы не знаем. Какое-то доверенное лицо дяди Джорджа. – Несмотря ни на что, я все еще думал о нем как о «дяде Джордже».

Лодж сказал:

– Филдер, управляющий, был арестован. И все служащие Л. С. Перта тоже, хотя их потом освободили. Только два клерка имели какое-то представление о том, что происходило: один ходил на скачки и один – доверенное лицо в конторе. Они получали через Филдера инструкции насчет того, на каких лошадей принимать любые ставки.

– Джо «придерживал» лошадей задолго до того, как дядя Джордж подарил Кэт Поднебесного, и никогда раньше Кэт не интересовалась скачками. Кто-то другой, кто ходил на скачки, должен был работать на дядю Джорджа, – сказал я убежденно.

– Чтобы выбрать лошадь, Пенну понадобилась бы только утренняя газета и программа скачек, ему не нужно было для этого ходить на скачки самому. Ему не нужен был и сообщник на ипподроме, кроме собственного букмекера – Перта. В вас заговорило воображение.

– Дядя Джордж мало что понимал в лошадях, – сказал я.

– Может быть, он притворялся, – сказал Лодж скептически.

– Кэт говорила мне, что, насколько она помнит, он никогда не интересовался скачками. Рэкетом с помощью таксистов «Маркони» он начал заниматься четыре года назад и всего лишь год, даже меньше, как перенес свои махинации на скачки. До этого у него не было причин притворяться. Стало быть, он действительно был полным невеждой в лошадях.

– Может, и так, – сказал Лодж. – Но ничего другого это не доказывает.

– У него должен быть свой человек на ипподроме. Как иначе он мог бы найти жокея, которого легче всего подкупить? – сказал я.

– Может быть, он обращался к нескольким, – заметил Лодж.

– Нет. Иначе об этом были бы разговоры.

– Он пробовал обратиться к майору Дэвидсону, – сказал Лодж. – А это выглядит как грубая ошибка со стороны вашего мифического советчика.

– Да, – вынужден был согласиться я. Я попытался иначе подойти к вопросу. – Есть одна или две вещи, о которых недавно было доложено дяде Джорджу без помощи Кэт. Она ничего не знала о них. Как вы это объясните?

– Какие вещи?

– Обрывок коричневой бумаги, например. Джо раструбил о нем в весовой на Ливерпульском ипподроме. Кэт не было там. А через два дня Джо был убит. А у кого нашли эту бумагу, вы сами знаете.

Лодж задумался.

– Кто-нибудь мог позвонить ей в воскресенье и мимоходом упомянуть об этом.

У меня мелькнула мысль о Дэне. Я сказал:

– Пусть так. Но это показалось бы ей малоинтересным, чтобы специально рассказывать дяде Джорджу.

– Почем знать? – сказал он.

Я завел мотор, и мы молча проехали несколько миль. Хорошо, что Лодж молчал. Мне не хотелось подвергать испытанию глубокое убеждение, что существовал еще один враг, я был почти уверен, что в провале моей памяти хранится воспоминание о том, кто он.

Когда я наконец осторожно сказал Лоджу об этом, он отнесся к моим словам гораздо серьезнее, чем я ожидал.

И через несколько минут размышлений он поразил меня, заявив:

– Может быть, подсознание не дает вам вспомнить, кто этот враг, потому что он вам нравится...

Я оставил Лоджа в Мейдеихеде и поехал в Котсуолд. Войдя в старый каменный дом, где дети шумно бежали через холл к вечернему чаю, я почувствовал, что попал наконец опять в разумный мир. Сцилла спускалась по лестнице, держа в охапке кучу летних платьев Полли. Я подошел, встретил ее на нижней ступеньке и поцеловал в щеку.

– Мы с Джоан собирались заняться платьями Полли, – сказала она. – Девочка растет не по дням, а по часам, придется удлинять их...

Я пошел за ней в гостиную, и мы уселись на ковер перед горящим камином.

– Ну как? Все кончилось? – спросила Спилла, бросив платья на пол.

– Думаю, что да. Слишком многое кончилось для меня.

Я рассказал ей о следствии.

– Только благодаря Биллу Джордж Пенн был разоблачен. Билл погиб не зря.

Она долго ничего не отвечала, и я видел, как желтое пламя отражается в ее непролитых слезах. Потом она проглотила комок в горле и покачала головой, как будто стараясь сбросить с себя прошлое, и сказала:

– Пойдем пить чай с детьми.

Полли попросила меня заклеить камеру ее велосипеда. Генри сказал, что он придумал несколько гамбитов в шахматах, и попросил меня поиграть с ним после чая. Уильям запечатлел на моей щеке липкий поцелуй и сунул мне в ладонь надкушенное яблоко в качестве подарка. Я снова был дома.

Глава 16

Почти невыносимая мысль о том, что я потерял Кэт, не отпускала меня. Я не мог выбросить эту мысль из головы. Просыпаясь утром, я ощущал, как врывается боль, чтобы испортить мне день. Засыпая, я видел Кэт во сне, она убегала от меня по длинному, темному туннелю. Мне казалось невероятным, что я когда-нибудь снова увижу ее, и я пытался привыкнуть к этой мысли и вести себя благоразумно. Затем, через неделю после суда, я отправился на скачки в Банбери, и Кэт была там. Она была в темно-синем платье, бледная и спокойная, и выражение ее лица не изменилось, когда она увидела меня, а я смотрел на черные тени у нее под глазами. Она ждала меня у весовой и заговорила, едва я подошел.

– Аллан, мне кажется, я должна извиниться перед вами за то, что сказала вам тогда. – Она произнесла все это с видимым усилием.

– Все в порядке, – ответил я.

– Нет... нет, не все. Я подумала о том, что вы сказали... об этих детях, ездивших в школу под охраной тренера по джиу-джитсу... и я поняла, что дядю Джорджа надо было остановить. – Она сделала паузу. – Вы не виновны в смерти тети Дэб. Я прошу простить меня за то, что я это сказала. – Она вздохнула с таким трудом, как будто выполнила неимоверно тяжкий долг.

– Вы проделали весь путь сюда только для того, чтобы сказать мне это? – спросил я.

– Да. Меня мучило, что я была так несправедлива.

– Кэт, дорогая моя Кэт, – сказал я, и в душе моей стал рассеиваться мрак. – Я отдал бы все на свете за то, чтобы это был не дядя Джордж, поверьте мне! – Я пристально посмотрел ей в лицо. – Вы... Вы что-нибудь ели сегодня?

– Нет, – тихо ответила она.

– Надо позавтракать, – сказал я и, не давая ей времени отказаться, взял ее за руку и повел в закусочную. Там я наблюдал, как она ела, сначала едва прикасаясь к пище, а потом с внезапно проснувшимся аппетитом, как краски жизни постепенно возвращались на ее лицо и слабый отзвук прежней веселости зазвучал в ее голосе.

Она взяла вторую порцию пирога с мясом и сказала вдруг дружеским тоном:

– А вы?

Я сказал:

– Мне надо скакать.

– Да, я знаю, я читала газету. Безнадежный, так ведь? – спросила она между глотками.

– Да, – сказал я.

– Будьте осторожны, хорошо? Обещаете? Он ведь еще не очень наработан, как говорит Пит.

Я взглянул на нее с восхищенным изумлением, и она густо покраснела.

– Кэт, – сказал я.

– Я... я думала, что вы никогда не простите мне эту ужасную грубость. Я провела самую страшную неделю в моей жизни, раскаиваясь в каждом слове, которое сказала. Но зато наконец я поняла, как я отношусь к вам. Я пыталась говорить себе, что буду счастлива, если больше никогда не увижу вас, а вместо этого становилась все более и более несчастной. Я... я думала, что вы никогда не захотите видеть меня после всего, что было в Брайтоне. Я подумала, что лучше мне самой приехать, если вы должны знать, что я раскаялась, и сказать вам это, чтобы посмотреть, как... как вы станете реагировать...

– А как я, по-вашему, должен был реагировать?

– Я подумала, что вы, может быть, задерете нос и обдадите меня ледяным холодом, и я бы не стала винить вас за это. – Она, забыв о хороших манерах, отправила в рот корку от пирога.

– Хотите выйти за меня замуж, Кэт? – спросил я. Она ответила: – Да! – с набитым ртом и продолжала резать пирог. Я терпеливо ждал, пока она покончит с пирогом и печеньем. – Когда вы в последний раз ели? – спросил я, после того как она наконец положила салфетку.

– Не помню. – Она посмотрела на меня с выражением новой радости и скрытой под нею старой печали, и по этому ее выражению, а также по тому, что она сказала о Безнадежном – первая забота, которую она проявила о моей безопасности! – я понял, что она действительно возмужала.

Я сказал:

– Мне хочется поцеловать вас.

– На ипподромах не предусмотрено удобств для женихов и невест, – ответила она. – Здесь только лошадиные фургоны.

– У нас всего десять минут, – сказал я. – Я участвую во второй скачке.

Мы забрались в лошадиный фургон Пита. Я сжал ее в своих объятиях, и на этот раз губы Кэт ответили мне.

Десять минут пролетели, как одна секунда. Я промчался в весовую и надел свои цвета, оставив несколько ошарашенную и не отрицавшую этого Кэт на скамейке на самом солнцепеке. Я скакал в первый раз, с тех пор как закончилось дело дяди Джорджа. Я беспокойно огляделся в раздевалке, всматриваясь в хорошо знакомые лица и не желая верить, что кто-нибудь из них мог служить причиной смерти Джо. Может быть, Лодж прав, просто я не хотел этого знать? Подсознательно. Мне ведь нравился когда-то и сам дядя Джордж. И теперь у меня не хватает духа видеть, как чья-то дружелюбная маска будет сорвана и под ней обнаружится чудовище?

Клем передал мне мою утяжеленную свинцом одежду. Я смотрел на его морщинистое лицо и думал: «Не ты. Нет, не ты».

Казалось предательством даже думать об этом, хотя кто, как не Клем, мог слышать и знать все, и ни одно мало-мальски важное сообщение не проходило мимо его ушей. Оракул – так звали его на ипподроме. Увесистый толчок в спину прервал мои размышления.

– Ну, как сыщицкие делишки, воробушек? – заорал Сэнди, останавливаясь и балансируя на одном колене седлом, к которому он пристегивал подпруги. – Как поживаешь, Шерлок?

– Вышел в отставку, – ухмыльнулся я.

– Нет, правда? После таких шикарных результатов?

– Я лучше займусь стиплчизом. Меньше риска. Дружелюбный взгляд Сэнди скользнул по шраму на моем лице.

– Занимайся на здоровье, приятель, – сказал он. – Только ты переменишь мнение, когда переломаешь столько костей, сколько я. – Он обернул подпругу вокруг седла, засунул под потник пряжки и, сдвинув шлем на затылок, пошел к выходу, и все головы оборачивались на его веселый голос, словно притянутые магнитом.

В другом конце раздевалки я заметил Дэна, преднамеренно повернувшегося ко мне спиной. Болтая с кем-то у ворот, он, к несчастью, увидел, как мы с Кэт возвращались со стоянки лошадиных фургонов. Он хорошо разглядел наши сияющие лица, прежде чем мы заметили его, и ему не надо было никаких объяснений. Он поздравил Кэт двумя скупыми фразами, а мне не сказал ни слова.

Я прошел мимо его непреклонной спины и вышел в паддок. Он последовал за мной. Все как надо, Пит тренировал наших лошадей, и нам обоим нужно было к нему.

При виде меня Пит бесцеремонно ляпнул;

– Аллан, Кэт рассказала мне ваши новости. Здорово сделано!

Он снес свирепый взгляд Дэна и поспешно перевел разговор на скачки. Он говорил о лошади Дэна, но я его уже не слышал.

В десяти ярдах от нас высился могучий Клиффорд Тюдор, перекатывавший во рту сигару и отдающий приказы своим тренеру и жокею. Странно, подумал я, как часто я натыкаюсь на этого человека. Я поглядел, как он делает тяжелые, рубящие движения бронзовыми руками, чтобы лучше втолковать свои требования, и увидел, что молодой жокей, заменивший Джо, хмурит лоб в явной тревоге.

Я проследил за ним глазами до того места, где сэр Кресвелл Стампе, прежде чем занять свой официальный пост в судейской ложе, наблюдал за усаживанием своего сынка Дэвида в седло, за ними – еще и еще люди, владельцы лошадей и тренеры, дающие инструкции и рассчитывающие свои ставки в последний момент.

Скольких людей я здесь знал! И скольких любил... Кто же из них, кто из них был не тем, чем казался?

Пит помог мне взобраться на узкую спину Безнадежного, и я помахал рукой Кэт, стоявшей за оградой паддока, и поехал рысцой к старту.

По дороге меня резко обогнал Дэн, он повернул голову в мою сторону, когда поравнялся со мной. Холодно взглянув на меня, он сказал:

– Будь ты проклят! – подчеркивая все три слова, и отогнал свою лошадь подальше, чтобы у меня не было возможности ответить. Я и не собирался отвечать. Он или умеет преодолеть в себе это, или нет; в любом случае я ничем не мог ему помочь.

В этой скачке было одиннадцать участников. Мы кружили на одном месте, пока помощник подтягивал подпруги, а сам стартер выкликал номера. Сэнди попросил разрешения спешиться, чтобы поправить седло, которое сбилось на холку по дороге к старту. Стартер кивнул, взглянул на свои часы и сказал Сэнди, чтобы он не копался. Именно этот стартер терпеть не мог опаздывать с началом скачки и нервничал по поводу каждой малейшей задержки.

Сэнди отстегнул подпругу, подтянул на место седло и снова укрепил его. Я следил за ним, вместо того чтобы полностью сконцентрировать все внимание на Безнадежном, и то, что случилось, произошло исключительно по моей вине.

Служитель махнул перед носом моей лошади белым флажком, которым он должен был сигнализировать трибунам, что лошади готовы к старту. Мой юный скакун испугался, встал на дыбы, как цирковая лошадь, рванулся в сторону и сбросил меня на землю. Я упал плашмя на спину, перевернулся и увидел, что Безнадежный брыкнул задними ногами и помчался по скаковой дорожке.

Несколько секунд я лежал, пытаясь перевести дыхание, а Сэнди подошел ко мне, смеясь и протягивая руку, чтобы помочь мне встать, и даже сделал какое-то грубое замечание но поводу моего внезапного падения.

Меня вдруг одолело странное головокружение, и все мои пять чувств стали проделывать со мной фантастические трюки. Лежа под весенним солнцем, я почувствовал дождь на лице. У меня перехватило дыхание; я не был ранен, а между тем все тело вдруг пронизала острая боль. В затуманенном мозгу, казалось, слилось прошлое и настоящее, и два совершенно разных события как бы случились одновременно. Я смотрел в лицо Сэнди. Я видел знакомую беззубую улыбку, фальшивую челюсть он, как всегда, вынул для безопасности; я видел смеющиеся карие глаза с рыжеватыми ресницами и отважное выражение «черт меня побери» на его лице. Солнце заливало его светом. И в то же время я видел это лицо надвигающимся на меня сквозь пленку дождя, лицо с жестокими глазами и угрожающим ртом. Я слышал голос, говорящий: «Любопытный ублюдок! Может быть, это научит его не совать нос в чужие дела», – и я поднял руку, чтобы защитить щеку от удара сапогом, который сейчас последует...

Мое зрение прояснилось, а Сэнди и я все еще смотрели друг другу в глаза, как будто между нами происходила битва. Он опустил руку, протянутую в помощь мне, и дружелюбие начисто исчезло с его лица, как сходит с лица умелого актера ненужное ему выражение, когда роль уже сыграна.

Моя ладонь была еще прижата к щеке. Я поспешно отвел ее, но жест был достаточно красноречив. Я вспомнил все, что случилось у препятствия в Бристоле, и Сэнди понял это.

В ногах моих снова появилась сила, и я встал. Стартер, глядя на часы, с плохо скрываемым негодованием спросил, в порядке ли я. Я ответил, что да, и извинился, что задержал скачку. Где-то на дорожке Безнадежного поймали и теперь вели к старту.

Сэнди не спешил садиться в седло, он стоял передо мной.

– Ты ничего не можешь доказать, – сказал он с типичной для него прямотой, беря быка за рога. – Никто не может доказать, что я был связан с Пенном.

– Флетчер, – ответил я сразу.

– Он будет держать язык за зубами, – убежденно ответил Сэнди. – Он мой двоюродный брат.

Авантюра дяди Джорджа со скачками, как я теперь увидел, была инспирирована не только доступностью прогоревшей букмекерской фирмы. Существование легко добытого союзника на ипподроме могло быть именно тем фактором, который заставил его решиться купить фирму «Л. С. Перт».

Я мысленно представил себе остальных членов шайки.

– Ну а Филдер? – спросил я после короткой паузы.

– Для него я только голос по телефону. Голос по имени Смит. Он не отличит меня от китайского императора, – сказал Сэнди.

Я временно сдался.

– Для чего ты это делал? – спросил я.

– Для денег, для чего же еще? – сказал он сердито, явно считая мой вопрос дурацким.

– Почему ты сам не «придерживал» лошадей? Почему ты давал Джо зарабатывать большие деньги на проигрышах?

Сэнди охотно дал объяснение:

– Я «придерживал» раза два сам. Начальство поймало меня на второй лошади, и я выбрался из этого дела, содрав всю кожу на руках. Я обозлился, браток. Я предложил боссу нанять этого подонка Джо вместо меня. Пусть он потеряет права, а не я, сказал я себе. Но я получал отличный процент каждый раз, когда он «придерживал» лошадей.

– И ты еще больше разозлился, когда он против правил выиграл на Болингброке? – спросил я.

– Ну еще бы!

– Значит, Джо не говорил тебе в душевой, что не будет задерживать Болингброка? Ты знал заранее?

– А ты настоящий Шерлок, – сказал Сэнди.

– Так ты, значит, все-таки сбросил его за канат в Пламптоне?

– Он этого заслуживал. Я из-за него потерял пятьдесят соверенов на Лейке, а также премиальные от босса.

– Может быть, он и смерть заслужил тоже? – с горечью спросил я.

Человек, который вел Безнадежного, был уже в ста ярдах от нас.

– Этот... – он грязно выругался, – не умел держать язык за зубами. Он размахивал этой коричневой бумажкой в Ливерпуле и звал тебя. Я видел, что на ней написано, и сказал Филдеру, вот и все. Я не знал, что это означает, но можно было биться об заклад, что боссу это не понравится. Джо сам лез на рожон.

– И когда его убили, ты позвонил Филдеру и сказал, что работа была сделана плохо и что Джо успел перед смертью поговорить со мной?

– Да, – сказал Сэнди угрюмо. – Я слышал, как ты сам трепал об этом всем в весовой.

Я не мог отказать себе в удовольствии.

– Я все наврал, – сказал я. – Джо умер, не сказав мне ни слова.

Когда смысл этих слов дошел до него полностью, у него отвисла челюсть, и я видел, как он где-то внутренне поколебался, как будто топор прочно вошел в корни его огромного самомнения. Он повернулся на пятках, пошел туда, где помощник стартера держал его лошадь, и вскочил в седло.

Я пошел навстречу Безнадежному, поблагодарил человека, приведшего его, и тоже прыгнул в седло; терпение стартера истощилось.

– Прошу равняться! – сказал он, и ходивших по кругу лошадей начали выстраивать в ряд на скаковой дорожке. Я подъехал сзади и встал рядом с Сэнди. У меня к нему был еще один вопрос.

– Скажи мне, – начал я, – зачем ты посоветовал Пенну подкупать майора Дэвидсона? Ты же должен был знать, что он не задержит Адмирала и не лишит его выигрыша за все деньги, какие есть в мире.

– Это была идея босса, а не моя, – сказал Сэнди грубо. – Я просил Филдера предупредить его, что толку не будет, но босс ни черта не смыслил в лошадях и, кроме того, был упрям как осел. Филдер сказал, что босс не послушает, потому что босс думает, что если он наметил верную лошадь, то она принесет целое состояние. Он сам придумал эту штуку с проволокой. А для меня было бы во сто раз лучше, если бы ты сломал себе шею на этой проволоке, – с неожиданным ядом в голосе добавил он.

Стартер резко опустил руку. Тесьма взвилась, и с пятиминутным опозданием лошади полетели вперед к первому препятствию.

Я не знаю точно, когда Сэнди решил сбросить меня за канат. Может быть, его ошеломила мысль о всех тех деньгах, которые он не заработает, а может быть, я сам лез на неприятность, напомнив ему, как однажды он проделал то же с Джо Нантвичем, не знаю.

Во всяком случае, когда мы приблизились ко второму барьеру в виде плетня, он повернул свою лошадь ко мне. Мы с ним оба были в группе, шедшей непосредственно за лидерами, и я был на бровке, а ограда – по левую руку от меня.

Я взглянул в лицо Сэнди. Его прищуренные глаза были сосредоточены на предстоящем прыжке, но с каждым темпом его лошадь все больше приближалась к моей. Я подумал, что он почти не оставляет мне места.

Я вовремя успел сообразить, что он хочет прижать мою лошадь, и тогда я буду выброшен за откос в шесть футов высотой. Я слышал, что падение через откос – одно из самых опасных. Теперь мне предстояло принять немедленное решение, если я не хотел испытать это на себе.

Я буквально рванул поводья. Безнадежный эффектно осекся в своем движении, потеряв ритм, и, как только ноги лошади Сэнди миновали его плечо, я бесцеремонно повернул его голову направо. Я едва успел сделать это. Плетень оказался у него под ногами, прежде чем Безнадежный заметил это, и он задел об один из столбиков передними ногами. Следующая за нами лошадь, шедшая быстрее, ударила его в круп, и жокей крикнул мне, чтобы я соображал, что делаю.

Безнадежный был еще слишком неопытен для таких штук, и я подумал, что, если я не хочу окончательно потрепать ему нервы, мне придется всю скачку держать его подальше от лошади Сэнди.

Но Сэнди не удовлетворился этим. На прямой перед трибунами он опять пристроился сбоку от меня. Он был лучшим жокеем, чем я, и лошадь его была опытнее. Когда я пытался идти быстрее, он догонял меня, а когда я замедлял ход, он тоже приостанавливал лошадь. Я не мог стряхнуть его с дороги на глазах у трибун, ведь, если не считать того, что он все время держался рядом, он скакал по правилам. Но за первым поворотом лежал длинный кривой отрезок на сравнительно безлюдном пространстве, и там-то он будет меньше церемониться, это я тоже знал.

Я уже подумывал, не выйти ли мне из этой скачки, но это было бы еще большим позором, чем вылететь за канат.

Когда лошади плотной группой обогнули поворот, Сэнди сделал еще одну попытку. Он плотно прижал свою лошадь к моей, оставаясь чуть-чуть позади. Слева я был прижат к Дэну. Дэн бросил на меня взгляд и крикнул:

– Отодвинься, Сэнди! Дай нам место!

Сэнди не ответил. Вместо этого я почувствовал, что его нога скользнула вдоль моего бедра и он с силой надавил мне на подколенное сухожилие. Затем он сделал внезапный резкий толчок ногой вперед и вверх.

Нога у меня вылетела из стремени, и я потерял равновесие. Я сильно накренился влево, голова болталась рядом с шеей лошади, пальцами я отчаянно пытался ухватиться за гриву. Внизу – я видел как в тумане – копыта лошадей дружно били землю на повороте, и я изо всех сил старался удержаться в седле и не попасть под них. Но мой вес был слишком сдвинут вперед, и толчки галопа еще больше перемещали меня в том же направлении. Я знал, что через несколько секунд я свалюсь.

Меня спас Дэн. Он ухватил меня рукой за бок и буквально втащил обратно в седло.

– Спасибо, – прошептал я, пытаясь попасть правой ногой в болтающееся стремя.

Тут же, за поворотом, было следующее препятствие, и я хотел привести себя и лошадь в равновесие прежде, чем мы достигнем его. Когда мы делали поворот, солнце било прямо в лицо, но, когда мы вылетели на прямую, оно оказалось справа от нас. Я оглянулся, чтобы посмотреть, по-прежнему ли Сэнди рядом со мной, и солнце ударило мне прямо в глаза. Он был здесь. Он показался мне черным силуэтом на фоне солнца.

Я вспомнил, что в такие светлые дни на ипподроме солнце светит прямо в глаза зрителям и им трудно разобрать, что происходит, на дальней стороне скаковой дорожки. Что бы ни сделал Сэнди, он мог быть уверен, что никто ничего не увидит, даже судьи.

Я выиграл ярд или два у Сэнди и Дэна на следующем препятствии, но через плечо я слышал, как Сэнди цокает языком, посылая лошадь, и тотчас же снова увидел его рядом с собой. Его тень пересекла дорогу моей лошади. Внезапно он взмахнул рукой, и, не будь я в напряженной готовности, он бы свалил меня. Широким круговым движением он размахнулся правой рукой, чтобы ударить меня хлыстом по лицу. Я чисто интуитивно отклонился, даже не заметив хлыста. Тяжелый удар пришелся мне по шлему, как раз по верхушке, и сбил его с головы. Он покатился по траве.

Я почувствовал скорее, чем увидел, что Сэнди замахнулся для нового удара. Я взял хлыст и поводья в левую руку и, когда он ударил, выбросил правую. Мне повезло, мои пальцы ухватились за хлыст, я удержал его, скрутил и рванул на себя с силой отчаяния.

Я почти вытащил Сэнди из седла и уже злорадствовал, но в последний момент он отпустил хлыст и восстановил равновесие.

Отпрянув, его лошадь отскочила от меня в сторону, оставив между нами пространство, и я с надеждой смотрел через плечо, не окажется ли кто-нибудь из участников скачки между нами. Но большинство их ушло вперед, и близко не было никого. Я отбросил в сторону хлыст Сэнди. Впереди появилось следующее препятствие. Я старался держаться подальше от ограды и успокоить Безнадежного, так чтобы у него был шанс взять барьер, но я видел, что Сэнди опять надвигается на меня с огромной скоростью.

Моя лошадь перескочила плетень довольно правильно. Сэнди заставил свою лошадь сделать неимоверный прыжок, и, приземлившись, она оказалась прямо на моем пути.

Безнадежный ударился об ограду.

Каким-то чудом он не упал. Он отпрянул, пошатнулся, заколебался было, но опять пошел галопом.

Я не чувствовал ноги после этого последнего препятствия, когда здорово приложился ею к ограде. Я глянул на ногу. Казалось, она правильно работала, хотя я и не чувствовал ее. Мои шелковые брюки были разорваны на колене, а на скаковом сапоге зияла большая треугольная дыра. Как ни глупо, именно это меня рассердило: я сшил их на заказ, это были дорогие сапоги. Сэнди на несколько корпусов опередил меня и пока не сумел задержаться. Дэн появился справа, и я был рад видеть его там.

Он крикнул:

– Какого черта тут происходит? Что за игру затеял Сэнди?

– Это не игра! Он хочет столкнуть меня.

– Почему? – прокричал Дэн.

– Он работал для Джорджа Пенна... и зарабатывал много денег... Теперь он не может это делать... и обвиняет в этом меня. – Я кричал урывками, ветер вырывал у меня слова и швырял их мне обратно через плечо.

– Резонно, – сказал Дэн.

– Да, – согласился я. Я взглянул на него, но теперь он казался силуэтом на фоне солнца, и я не видел выражения его лица. Если он так зол на меня из-за Кэт, что захочет продолжать то, что начал Сэнди, то шансов у меня нет. И он и Сэнди могли вить из меня веревки. Мы мчались в молчании к следующему препятствию, последнему на противоположной стороне. Сэнди постепенно отстал, чтобы дождаться меня.

– Аллан! – крикнул вдруг Дэн.

– Да? – ответил я.

– Хочешь, накормим Сэнди его собственной конфеткой?

– Да! – крикнул я, почувствовав вдруг, что меня уже ничто не удерживает.

Это было страшное дело, и, если бы судьи увидели это, меня лишили бы жокейских прав. Но я уже слишком натерпелся от отборных головорезов дядюшки Джорджа.

Дэн крикнул:

– Я пойду с поля от него. Ты скачи еще дальше с поля от меня. Потом я уйду вперед и оставлю его между тобой и канатом. Ладно?

Я кивнул. Я пытался предвидеть будущее. Если я высажу Сэнди, он не посмеет жаловаться начальству, а я, как он сказал, не могу дать полиции веских доказательств против него. Между нами могло быть недолгое перемирие. И – падением за падение – мы могли бы свести счеты.

– Пошел! – крикнул Дэн.

Он выслал свою лошадь и начал догонять Сэнди справа. Я отвел лошадь от бровки и заставил ее идти полем. Оставалась миля до финиша, и, так как никто еще особенно не нажимал, все остальные были как раз неподалеку от нас. Позади не оставалось никого. За плетнем лежал длинный овальный поворот, ведущий на прямую. Если Сэнди или я сбросим один другого, это надо делать на склоне, ибо, как только мы выедем на прямую, судьям будет видно каждое наше движение.

Дэн перепрыгнул препятствие рядом с Сэнди, а я был чуть позади. Как только я поравнялся с ними обоими, Дэн выслал свою лошадь и умчался от нас, оставив, как обещал, Сэнди между мной и оградой.

Я грубо направил Безнадежного на лошадь Сэнди, ударив ее об ограду. Сэнди заорал и вскинул кулак. Я сильно хватил его хлыстом по руке. Мне надо было ссадить его, не повредив его лошади. Я и без того уже несправедливо поступил с владельцем лошади, пытаясь организовать ему проигрыш скачки, ссадив его жокея. Если нельзя этого сделать без вреда для лошади, не надо это делать вообще.

Собрав поводья в правую руку, я левой внезапно толкнул Сэнди прямо под мышку. Он покачнулся в седле, но сохранил равновесие. Ох и ругал он меня!

Мы были на гребне склона. Надо было действовать теперь или никогда. Я сильней прижал лошадь Сэнди к ограде. Он опять заорал. Его нога, я знал, должна была-быть разбита, раздавлена, размозжена или просто разорвана побеленными бревнами ограды. У меня от того же самого нога онемела и до сих пор еще не отошла, и я не чувствовал к нему никакой жалости. Потом его нога ударилась об один из вертикальных столбов с отчетливым звуком.

Он закричал.

Я заскрежетал зубами, взмахнул рукой и толкнул его изо всей силы. Я знал, что, если он сейчас не вылетит, у меня не хватит решимости повторить этот прием. Но он начал сползать сначала медленно, а потом все быстрее, как будто его засасывал водоворот.

Я в последний раз увидел его лицо, дико вытаращенные глаза, рот, перекошенный мукой, когда он упал в высокую траву но ту сторону ограды. Затем я уже был за поворотом, весь в синяках, задохнувшийся, оборванный, но все еще в форме. Лошадь Сэнди, освобожденная от его веса, неслась вперед, обгоняя других жокеев.

Дэн увидел ее, повернулся в своем седле, улыбнулся мне и поднял вверх большой палец.

*

Гряда меловых холмов в Южной Англии.

*

chicken – цыпленок (англ.).

Content

Дик Френсис
Фаворит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16