Арина Холина

Законы высшего общества

Посвящается моему другу Ване Черникову, замечательному музыканту и поэту, которому я желаю здоровья и большого успеха

Глава 1

Жили счастливо и умерли в один день?! Ха-ха-ха (раскаты демонического смеха)!

Ха!

Смешно.

Людей, которые сочетались браком и прожили вместе до старости, надо выделять отдельной графой и как-то особенно поощрять — как ветеранов ВОВ, и показывать по телевизору в назидание, потому что никто уже не верит, что такие бывают.

У моей приятельницы родители якобы живут вместе тридцать лет — и у них все еще медовый месяц, но, скажите, вы лично видели этих родителей?

Сомневаюсь. Шансов нет.

А вариантов и того меньше.

Можно лет с пятнадцати стараться стать романтической особой, которая верит, что любовь — она как Северное сияние — ни с чем не перепутаешь, и что от чувств с тобой происходит нечто такое, что изменит всю твою жизнь: и сердце трепещет, голова кружится, и какое счастье — быть вместе, в горести и в радости. И Луна долгими летними ночами совершает свой моцион вокруг Земли только ради того, чтобы ее холодный свет остужал ваши страстные поцелуи.

От такой любви сначала хочется совершать подвиги, а потом — покончить жизнь самоубийством, потому что весь этот лирический надрыв заканчивается тем, что и Луна, и ночи, и запах сирени, и тот, кто казался единственным, предназначены другой, а ты сморкаешься в пододеяльник и обещаешь стать самой жуткой стервой во Вселенной — и никогда никого не любить, кроме мамы и папы, которые это заслужили.

Но, увы, совсем не любить как-то не получается.

Это все равно, что не смеяться. Даже самые серьезные люди, те, в чьем присутствии груз ложится на плечи и ты ощущаешь себя горе-альпинистом, отрезанным от мира снежной лавиной, даже они время от времени хохочут — пусть и узнав, что конкуренты разорились. Смеяться и любить — не роскошь, а вопрос выживания.

Поэтому многие предпочитают отдаться подлинному чувству, которое длится вечно, — любви к себе. Здесь существует целая система, в которой мужчина — лишь шестеренка. От мужчины требуется обожать тебя, боготворить, время от времени оставлять на тумбочке кофр с деньгами, а также скромные доказательства преданности и любви — ну, там кольца с бриллиантами, милые прелести вроде ключей от машины и приятную, но ничего не значащую чепуху — шубы, сувениры от «Шанель», духи ограниченной серии.

Три года назад Настя, в очередной раз воскреснув после мучительного разрыва, предпочла последний вариант.

Конечно, все эти фантазии были с душком: тяжелым ароматом «Живанши Органза» или, прости господи, «Пуазона» — запахом великосветского борделя с кроваво-красными портьерами. Но одно дело сидеть в засаде и ждать добычу, а совсем другое — когда «завидного жениха» тебе подают к столу, изящно сервированного, с шампанским «Кристалл».

Так что Настя справилась с предрассудками, которые вызывают у нее девицы в облегающих леопардовых одеяниях, и решила, что эти девицы — с планеты Альфа-Центавра, а она, Настя, — земная женщина совершенно иной культуры.

Девицы спят и видят себя на яхте с видом на Монако, а она просто хотела встречаться с мужчиной, который не будет ревновать ее к фотографам, журналистам и поклонникам.

Умудренные разводами девушки клялись, что система работает без сбоев. Главное — любить себя с подлинной страстью и не отвекаться на всякую ерунду вроде мускулистых парней на пляже или актеров от Бога — все это происки лукавого. И ни в коем случае не показывать «объекту» нежных чувств — пусть сохраняется статическое напряжение, иначе «клиент» ощутит твою власть и выйдет из-под контроля.

Настя это попробовала. И вот сейчас-то могла уверенно сказать, что и где надо лечить всем этим девицам, потому что нет никаких правил, существуют только «законы джунглей»: и если ты настоящая хищница, получишь своего буйвола, а если нет — лучше и не пытаться.

Вчера ее бросил мужчина.

Бросил, негодяй, настолько подло, что ей об этом рассказала подруга, светский обозреватель, которая засекла ее любовника в обществе некой певицы в GQ-баре.

Черт! Ему сорок лет, и он не мог сказать: «Дорогая, я больше тебя не люблю, прости, было здорово, у меня другая».

Да кто он такой вообще?

Ладно, он миллиардер. И он некрасивый. Но в нем было нечто особенное, благородное безумие, необузданная энергия, которая совершенно преображает обычные черты — делает человека прекрасным, удивительным, единственным.

Позже Настя говорила, что это вот свойство — просто алчность и сверхнаглость. Но говорила, в основном, от злости и сама себе не верила. Потому что ведь именно он заработал все свои миллиарды, а не… а хотя бы не она, Настя.

Но жить со всем этим оказалось невозможно. Они общались в сутки ровно полтора часа. В шесть утра он уезжал — из-за пробок. В час ночи возвращался — опять пробки. В субботу целый день говорил по мобильному. В воскресенье гулял с дочкой, которая росла у мамы.

Были, конечно же, были мгновения пронзительной радости. Например, путешествие по Франции, с заездом в один из самых дорогих отелей мира, расположенный во французской провинции, с видом на море, всего с десятью номерами и таким сервисом, что не оставалось сомнений — эти люди любят тебя больше собственных детей.

Перелеты на его «Гольфстриме»: Калифорния, Мексика, Гавайи, Карибы, Куба. Медовый месяц. Это было удивительно.

Правда, в самом начале такая жизнь Настю пугала — уж слишком Боря старался, делая вид, что для него это не роскошь, а повседневность, но потом, когда она его раскусила, — догадалась, что он и сам пребывает в бесконечном восторге от того, что все самое лучшее принадлежит ему, — успокоилась. Но все-таки некоторое время представляла себя Марией Каллас, а его — Онассисом и все ждала, когда же она, Настя, окончательно впадет в зависимость от этого мира неограниченных возможностей и потеряет ориентиры в обычной жизни.

И такой момент настал. Настя даже поддалась истерике — было ощущение, что она продала душу дьяволу, и в день ее триумфа явится некто с рогами и копытами, чтобы стребовать должок.

Боря сказал, что хочет подарить ей фильм. То есть сказал он об этом совсем по-другому — вроде того, что его женщина клянчит деньги у кого ни попадя, а он за это краснеет. И озвучил сумму. Сумму, ясное дело, без процентов. Но с возвратом.

Настя всю ночь курила, выпила четверть бутылки виски, а наутро все продумала и пошла к Боре соглашаться.

Ее терзали страшные сомнения: ну, как это — все сама, сама, а тут вот такая, фактически, халява, но ведь сказано «дают — бери», и Настя взяла.

Купила за пятьсот тысяч сценарий у известного голливудского сценариста. Завлекла лучших актеров. Рекламу устроила такую, что купились все. И победила. Фильм пошел во Франции, Италии, Польше, Чехии, Испании, Германии, даже в Англии и США сделал достойные сборы, а уж телевидение в очередь выстроилось. И она ведь на этом фильме еще лет двадцать будет зарабатывать — на телеэфирах.

И Боря, конечно, купил ей квартиру. Не просто квартиру — она у Насти была, своя, приобретенная на собственные деньги, но то была не квартира — а мечта: двухэтажная, пятикомнатная, с подземным гаражом и маленьким садиком, в котором росли карликовые елочки. И в квартире была терраса. Просторная-просторная. Это был переломный момент — именно тогда Настя и поверила, что любовь к себе приносит плоды и что это круто и верно.

А вот сейчас он ее бросил. Объяснился по телефону. И это она ему сама позвонила.

Интересно, он ее любил или она была просто очередной заменитостью, голову которой Боря, как трофей, поместил в зал личной сексуальной славы?

Фу! Не хочется верить, что все это было так пошло, но ведь подобные истории случаются каждый день.

Конечно, у них бы могло что-нибудь получиться, если бы Настя была другой. Если бы она бросила работу. Разве кому-то нужна работающая жена? Жена-карьеристка? Жена, которая приходит домой с кругами под глазами и всю ночь ворочается, потому что не уверена — дадут ли ей кредит или пошлют подальше?

Такому, как Боря, нужна не жена, а собака — преданная, любящая, виляющая хвостом при виде кормильца. Он имеет на это право, да. Ведь он — властелин мира.

Но вообще это очень странно — быть девушкой человека, который всем шести миллиардам жителей планеты может раздать по доллару. Потому что он — Бог, а она — человек, он может все, а она откуда-то снизу, с Земли, что-то там вымаливает, сетует, не верит в него, всемогущего, и делает все по-своему, по-человечески.

Ладно. У нее осталась квартира. И работа. С Борей дела Насти пошли в гору. А чем еще заниматься, если у тебя есть мужчина и двадцать три часа в сутки ты слышишь только его голос в телефоне?

Работать.

У нее есть имя, свое дело и, наверное, гордость и независимость.

Так что пошел Боря к чертовой матери.

Но вот что теперь делать с дурацкой личной жизнью — не понятно. Сплошные косяки.

Ну да, ну да. С ней нелегко. Она — звезда. И не какая-нибудь там несчастная звезда, которая все гонорары вынуждена тратить на шмотки, бедняжка, а у нее, извините, свой бизнес — продюсерский центр имени ее, Анастасии Устиновой, и сейчас она на олимпе — она бренд.

Ладно, Боря, спасибо тебе за все, ты был хорошим другом и почти отличным любовником. Аминь. Теперь надо жить дальше.

Завтра, конечно, появятся всякие гнусности в прессе: «Олигарх променял Анастасию Устинову на Оксану Медовую», тыры-пыры, так ей и надо, богатые тоже плачут…

Да и фиг с ними. Вот уедет она на дачу, на Клязьму, и не будет читать никаких газет. В газетах вообще свинца черт-те сколько.

Офис можно смело оставить на Машу. Потому что Маша — робот. Это, конечно, просто чудесно, что ее помощница — механизм, не ведающий усталости и сомнений, но, с другой стороны, Настя ее недолюбливает, а это выбивает из колеи. Ясное дело, где-то там у Маши в голове — микрочип, она не настоящая, но не завидовать ей какой-то странной, серо-буро-малиновой завистью Настя не может.

Во-первых, Машин жених. Дивный жених класса «люкс» на интеллигентном «Ауди-8» вишневого цвета, жених, который выбегает из машины и перед Машей дверку открывает. А Маша грациозно опускается на сиденье.

Настя же лишь благодаря физическим и умственным усилиям могла выйти из машины так, чтобы это можно было запечатлеть на фотоснимке.

Обыкновенно она в расчете на то, что ее никто не видит, некрасиво раскорячившись, выставляла ноги на тротуар, подтягивала тело, группировалась и вываливалась наружу целиком. Вот так уж у нее получалось.

И жених у Маши был надежный, с гарантией лет на двадцать.

А еще Маша никогда не подавала виду, что в жаркий летний будний день ей до слез хочется на пляж, загорать, ничего не делать и купаться.

Настя же просто с ума сходила, если в такой день была назначена важная встреча. Она ныла, капризничала и тосковала — как маленький ребенок, и этот внутренний маленький ребенок становился еще более невыносимым при взгляде на всем довольную Машу, которая, казалось, вообще понятия не имела, какая там на улице погода, потому что в офисе, разумеется, так интересно!

Ну, и Маша не курила и не ругалась матом. И при ней как-то неловко было курить и выражаться. Причем в лице ее ничего не менялось, но комната буквально наполнялась Машиными нравственными страданиями. А Настя ощущала себя либо палачом, либо мстительным Зорро — после каждой сигареты, после каждого «…твою мать!».

Но Маша была очень хорошим редактором и надежной помощницей. Самой надежной в радиусе трех тысяч километров.

Таких помощниц не увольняют потому, что они не ругаются матом.

Настя, наконец, прорвалась через Долгопрудный, собравший пробку века, и свернула на Клязьму. Это ведь такое счастье, что у нее тут дом!

Дом достался ей от бабушки. Мама, конечно, топала ногами, по старой традиции теряла сознание и пачками глотала снотворное — но угрозы расстаться с жизнью давно уже не имели желанного эффекта, так что Настя получила ключи, документы и сдала дом дачникам.

Старую дачу Настя снесла всего года четыре назад и выстроила дивный белый особняк. Не белый — а цвета слоновой кости. С овечьими шкурами, светлыми деревянными полами, широченными вельветовыми диванами и английскими шторами.

Еще был газон, три раскидистые яблони, оставшиеся от бабушки, ель, липа и кусты шиповника.

Дом окнами смотрел на озеро — днем там шумел пляж, но Настя ходила на соседний, через пролесок, а вечерами все стихало — городские разъезжались, местные расходились, дачники готовили ужин и укладывали детей, а Настя устраивалась под яблоней и смотрела на звездное небо.

Здесь к ней относились с трепетом — актриса, звезда. Вежливое восхищение местной публики, уважение и трепет дачников, гордость за то, что рядом с ними живет знаменитость, — все это было мило, очаровательно и очень искренне.

Настя, конечно, была и тщеславной, и честолюбивой, но не настолько, чтобы не понимать, как это ужасно, когда себя в третьем лице называют звездой.

Потому что, если уж честно, то единственная звезда, которую она видела в своей жизни, — это Соня.

Перед первым туром в «Щуку», бледная, с зеленым отливом, Настя стояла у стенки, прижав к груди учебник Станиславского, и клацала зубами.

И вдруг из-за угла повеяло жарким ветром и морским бризом, который несет и белый пляжный песок, и соленые брызги, и шум волн, и летнюю истому, пропахшую кремом от загара, сигаретами и лимонадом… — это показалась Соня.

С волосами цвета июльской ржи, с легким загаром, в белом платье, стянутом красным поясом, а на плече ее болталась огромная спортивная сумка. Соня была красива, как дивы с сувенирной парижской открытки: косая челка до полных губ, излом брови, голубые глаза — будто немного выцветшие на жестком солнце Адриатики, пушистые ресницы длины неимоверной…

— Пойдем покурим, — обратилась она к Насте.

Просто потому, что та стояла ближе всех.

И Настя пропала. Она могла, как и все девушки, тут же взревновать, возненавидеть ее, найти у нее миллион несущественных недостатков, но Соня с этой челкой, прикрывающей один глаз, показалась ей тогда настоящей пираткой, маленькой разбойницей, девушкой без страха и упрека — а так оно и было, и Настя решила, что лучше уж дружить, чем давиться собственной завистью.

— И почему ты пошла в актрисы? — поинтересовалась Соня, угостив Настю сигаретой.

— Я хочу стать знаменитой, — призналась та.

— Ты уже знаменита! — расхохоталась Соня. — Может, свалим отсюда?

— Не-не-не… — испугалась Настя.

— Ладно, — кивнула Соня. — Будем поступать.

Соня жила у нее год. Тогда, перед экзаменами, Соня поругалась с любовником и возвращаться ей было некуда. Она говорила, что в Королеве у нее есть квартира и дом — но там мама, а мама все никак не могла справиться с потрясением от того, что дочь в пятнадцать лет уже встречалась с сорокалетним мужчиной.

О себе Соня почти не рассказывала — говорила, что это скучно, а когда Настя пускалась в откровения, даже и не пыталась сделать вид, что ей интересно.

Соня жила по одной ей ведомым правилам — в некоторых Настя не без труда разобралась: например, Соня носила только очень простые вещи, так как считала, что красивая женщина хороша сама по себе. Никаких блесток, стразов, вышивки. Еще она не любила сложные цвета — предпочитала белый, черный, красный и зеленый, но тут не было жестких рамок.

В «Щуку» Соня поступила — в отличие от других абитуриентов она не нервничала, все хорошо прочитала, но задержалась там только до первой сессии — сказала, что это нервная профессия, а нервничать ей нельзя — выпадают волосы и цвет лица блекнет.

К тому времени в Доме актера Соня познакомилась с маститым режиссером, который в пылу страсти дал ей роль второго плана, а уже эта роль вывела Соню на странного типа по имени Петя, которого Настя боялась так, как только в детстве можно испугаться школьной формы, что висит на ручке шкафа, приняв ее за оборотня или привидение.

Петя очень редко снимал черные очки — а когда он это сделал, Настя пожалела, что оказалась рядом, — это был самый настоящий Терминатор, убивающий взглядом. Он ездил на черном «Шевроле Корветт», который Соня у него потом выклянчила. Жил на Остоженке, но Соня отказалась к нему переезжать, и тогда он подарил ей квартиру на Тверской — очень странную, огромную квартиру в доме середины девятнадцатого века. Квартиру Соня не любила — купила туда кровать и жила в одной комнате.

Потом Петю, кажется, убили.

Он, конечно, был красив, как герой боевика конца восьмидесятых, — брюнет, брови вразлет, крепкие губы с жестким контуром, волевой подбородок, совершенные пропорции тела, но Насте казалось, что спать с ним — все равно, что мчаться на скорости двести км/час, зная, что тормоза не работают.

У Сони была тактика — она точно угадывала, с кем можно иметь дело. Ведь подошла же она именно к Насте — девочке с московской квартирой, которая жила без родителей. В этом смысле чутье у Сони было гениальное — она заносила нож именно в тот момент, когда жертва была морально готова к закланию.

До Сони Насте казалось, что жизнь — это вечный бег по кругу с препятствиями. Соня же не могла разглядеть препятствие, если бы то возникало прямо перед ней. Она не верила в препятствия.

И целый год, пока жила у подруги, Соня декламировала свой кодекс — пиратский, сомнений и быть не могло, однако была в ней такая отчаянная жажда приключений, что Настя не то чтобы ей поверила, просто Соня заразила ее этим странным вирусом — болезнью кочевой жизни. Настя переболела им в легкой форме, но ведь ко всему прочему Соня познакомила ее с Аликом — а это уже был знак судьбы.

Глава 2

— Покажи купальник, — потребовала Соня.

Они сидели в огромной комнате с лепниной, хрустальной люстрой «из дворца», полукруглыми окнами в стиле арт-деко на кровати королевского размера. Окна заклеены газетами — у Сони даже штор не имелось. Были только кровать и зеркало. Одежды у Сони, кстати, тоже почти не было — она покупала вещь, носила ее две недели, выбрасывала или отдавала подруге и покупала новую. Весь ее гардероб помещался в чемодане. Утюг она одалживала у соседей — и гладила на кровати.

— Сонь, как ты можешь тут жить? — растерялась Настя, когда попала сюда в первый раз.

— Чувствуешь? — возбудилась Соня. — Нехороший дом. По-моему, всех жильцов тут перерезали — если закрыть глаза, можно увидеть реки крови…

Настя уставилась на подругу:

— Каких жильцов?

— Дореволюционных, — пояснила Соня.

Настя задумалась. Ну, ладно, отвлечемся от квартиры. Но и в парадном тоже ведь неуютно. Мурашки по коже. В первый раз Насте показалось, что это от величественности архитектуры: заходишь — и с порога лестница метров десять высотой, прямая, широкая, темная. Но ощущения повторялись, и Настя была готова поверить в кровавую резню — тем более дом стоит в самом начале Тверской, чуть ли не на Красной площади.

Хотя, конечно, Соня тогда удивила ее склонностью к мистике — она читала все гороскопы, ездила к какой-то бабке в Немчиновку, гадала на картах таро, но, самое главное, — с изумительным актерским мастерством рассказывала страшные истории. Выходило так жутко — особенно в этой пустой громадной квартире, что Настя уже через полчаса пищала и умоляла ее замолчать, но Соня лишь нашептывала: «…И когда они вошли в комнату, ребенок не дышал. Побежали к соседям — и видят, солдатка стоит у околицы, а рука-то у нее перевязана!»

Настя, хоть и тряслась со страху, обожала эти деревенские страшилки — про тихую заводь, в которой русалки распускали косы, чтобы поймать ночных странников, про домового, который по ночам являлся молодой жене старого помещика и кружил ту на руках, про лешего, водившего путников по кругу, про хохотушку-вдовушку, по ночам превращавшуюся в волчицу…

Так что версия про души умерших, что обитают в доме и не дают спокойно жить, про реки крови, что можно увидеть в полнолуние, и про странные скрипы и стоны по ночам пришлась ей по вкусу.

— Купальник? — переспросила Настя.

— Купальник, — кивнула Соня.

Настя пожала плечами и вытащила из соломенной сумки купальник — черный, в ромашках, с большими трусами.

Соня смотрела на купальник так, словно на нем была метка «Радиоактивно».

— Я тебя никуда не пущу в ЭТОМ, — заявила она.

— Соня, а не ну бы тебя на фиг? — обиделась Настя.

— Понимаешь… — Соня поднялась с кровати и встала напротив. — В таком, извините, костюме за тебя в базарный день и трешку не дадут.

— Сонь, ну, ты что, собралась мной торговать?

— Я хотела сказать, что это… — Соня кивком головы указала на лифчик с трусами, которые, казалось, съежились под ее взглядом. — Оскорбление для любой женщины.

— Черт! — разозлилась Настя. — У меня нет другого!

— Надо купить, — распорядилась Соня.

В итоге они все-таки пошли в ГУМ и купили Насте купальник — белое бикини с золотыми кольцами. Денег у Насти не осталось, но Соня была довольна, так как считала, что у приличной девушки денег быть и не должно.

На Пироговском водохранилище они присоединились к компании Сониных друзей, которые жарили шашлык и катались на катере.

Компания была мажорная: тут имелись и знаменитые красавицы, и популярные художники, и киношники, и загадочные личности в дорогих часах.

— Нравится? — прошептала Соня, уставившись на брюнета в зеленых «боксерах».

Брюнет на Настю впечатления не произвел. Ей хотелось, чтобы он был выше ростом, более мускулистый и лет на пять моложе. Но он все же был привлекательный. Не урод и не бука.

— А что? — поинтересовалась она.

— Это Алик. Дарю, — заявила Соня.

— Развей.

— Ну, я Алику не нравлюсь, так что пользуйся, — пояснила Соня.

— Сонь, а как ты можешь не нравиться? — усмехнулась Настя.

— Как-то так, — улыбнулась Соня. — А ты в его вкусе. Я уверена.

Настя покосилась на Алика, но не заметила ни на йоту интереса к своей персоне — Алик ел шашлык и беседовал с красавицей из Дома моды Зайцева.

— Чем он занимается? — спросила она.

Соня пожала плечами:

— Аферист.

Настя подавилась вином.

— Как аферист?

— Понятия не имею! — отмахнулась Соня. — Что-то продает, покупает… Не знаю.

Настя покачала головой и пошла купаться.

Когда она вылезала на берег, увидела Алика, который стоял на берегу по колено в воде и таращился на нее.

— Как вода? — поинтересовался Алик, мастер разговорного жанра.

— Мокрая, — ответила нелюбезная Настя.

— Давайте я вас на катере прокачу, — предложил Алик.

Настя согласилась — но без вдохновения.

Всю жизнь до знакомства с Аликом она думала, что некрасивая.

Даже годы спустя, поумнев и повзрослев, Настя не жалела, что до девятнадцати лет считала себя дальней родственницей Горлума. Она ведь не могла по-другому.

В детстве у нее была ужасная прическа. Колготы протерлись на коленях и спукались гармошкой. Воротник школьной формы пожелтел на сгибах и явно был мал. У нее никогда не было карманных денег. Она плохо училась.

А ее мать считала себя Зорро.

Настя до сих пор не могла избавиться от гаденькой зависти и желания поплакать где-нибудь в тихом месте, когда видела, что у ее подруг хорошие отношения с родителями. С родителями, которые приглашают на дачу друзей своей дочери, кормят их до отвала, с ужасом отвергают предложение помыть посуду, до сих пор дарят детям подарки просто так — потому что увидели в витрине нечто особенное, помогают им в трудную минуту и всегда готовы поручиться за детей в банке.

А ее мать всю жизнь посвятила мести. Настя была «его ребенком». Ребенком человека, который бросил ее, маму, погибать.

Погибала она весело. Во-первых, отец все реже и реже встречался с Настей, так как их отношениям предшествовала мучительная процедура — мать требовала, чтобы тот заходил за дочкой в дом, где устраивала скандал с выходом. Но алименты он платил — и не по ведомости, а по совести. Бабушки и дедушки помогали, чем могли — деньгами, вниманием, забирали внучку на каникулы и выходные.

Но матери всего казалось мало. На алименты она покупала себе модные кофточки, запирала от Насти в трюмо губную помаду, а желание дочери съесть пирожное душила на корню — намазывала дома хлеб вареньем и говорила, что этого вполне достаточно. Смысл был в том, чтобы самой выглядеть чудесно — пусть отец знает, какую женщину потерял, и чтобы Настя смотрелась заморышем — вот, мол, до чего ты дите родное довел.

Поэтому радость от развода родителей прошла быстро. Когда это произошло, ей было одиннадцать, и она уже слышать не могла, как они ругаются. Мамаша закатывала истерики по любому поводу: отец слишком поздно вернулся с работы или слишком рано — застал ее в маске для лица, не помыл посуду, хочет ехать в Болгарию, а не в Крым — и ведь знает, что она боится самолетов… Мать вообще боялась всего: холода — потому что грипп, жары — духота, осени — сыро, весны — аллергия, возвращаться позже восьми — хотя часто приходила домой за полночь — она тогда не работала, а отец, которому надо было на службу к девяти, должен был ехать за ней на другой конец города посреди ночи — ведь приличные женщины на такси не ездят.

Отец сказал, что уходит — и мать отравилась. Красиво отравилась, показательно. Вечером отец собрал носки-трусы и объявил о разводе, а утром, когда Настя завтракала, мама выплыла в кухню, закатила глаза и упала. За два часа до этого — чтобы, не дай бог, не отключиться ночью — так же и умереть можно, мать наелась снотворного. Настя вызвала «Скорую» — за что матушка, едва обретя сознание, устроила ей выволочку. По плану Настя должна была позвонить отцу. Его все-таки оповестили — он вернулся, даже обещал остаться навсегда, но через месяц сбежал окончательно. У него была другая женщина, и с этой женщиной у них была любовь.

Настя уже тогда задумалась — почему это мама решила ее бросить? Ведь она могла бы и умереть — если бы немного переборщила с валиумом.

А к пятнадцати годам Настя точно знала: потому что матери на всех плевать — и на дочь в первую очередь.

Все детство Настя мечтала о двух вещах — о джинсах в обтяжку и о том, чтобы попасть в кафе «Шоколадница». Джинсы, купленные отцом, мать порезала. Потому что «его» брошенная дочь должна страдать.

Но в «Шоколадницу» все равно хотелось до дрожи, пусть и без джинсов, — ведь там, за молочными коктейлями и кофе глясе, который по-тихому разбавляли коньяком, и случалось все самое интересное. Там собирались не только школьники, но и окрестные тусовщики, и молодые художники, и музыканты, которые по вечерам горланили на бульварах, — где они были такими же героями, как Курт Кобейн. Там был даже знаменитый татуировщик Паша — мечта всех девушек: мускулистый, со светло-русыми волосами, собранными в хвост, в татуировках с ног до головы.

Паша, в итоге, лишил ее невинности. За год до окончания школы.

Но пока девицы из класса не заметили ее в «Шоколаднице» с Пашей, Настя была человеком-невидимкой.

На школьных вечеринках ее не приглашали танцевать — и это было унизительно. Правда, на исходе праздника к таким, как она, все-таки приползали школьные изгои, например мальчик с неприятной фамилией Карпич, у которого были потные ладони и он вечно шмыгал носом.

Но в последний год все изменилось.

Настя все лето провела на Клязьме, загорела до черноты, вытянулась до ста семидесяти шести сантиметров, навечно избавилась от щенячьего подросткового жирка и отрастила, наконец-то, волосы до плеч. Школьные красотки, наоборот, набрали по десять кило, запаршивели и не знали, куда девать щетину на ногах.

Подруга бабушки привезла из Франции, где жила ее дочь, мешок одежды — тряпки, из которых выросла внучка, и все они Насте подошли. У нее даже появилось маленькое черное платье из шелковистого джерси — в этом платье Настю и склеил Паша, когда она сидела вечером на Чистых прудах.

— Ты красиво куришь, — сказал Паша, встав напротив нее.

Насте тогда этот заход показался оригинальным — тем более что сам Великий Паша весь в татуировках обратил на нее внимание, и она красиво выдохнула дым из ноздрей.

— Жарко, — заметил он.

Настя пожала плечами.

— Хочешь прокатиться на пляж? — поинтересовался Паша, у которого был «Харлей».

Старый, но «Харлей». У Насти не осталось сомнений — она ему нравится. Все знали, что Паша просто так девушек на «Харлее» не возит.

Паша усадил ее на мотоцикл, всучил шлем и отвез на пляж в Барвиху, там все и произошло — после купаний голышом и трех бутылок пива.

От знакомых Настя слышала разные версии того, как расстаются с невинностью. Для одних это было самым романтичным воспоминанием — цветы, свечи, шампанское, лирическая музыка…

Настя думала об этом, но решила, что осталась бы старой девой, если бы молодой человек включил в это мгновение какую-нибудь Селин Дион или, прости господи, Патрисию Каас.

Другие девицы вступали в сговор с друзьями детства мужского пола — напивались и становились женщинами. Друзей детства у Насти не было — мама это не одобряла, так как друзья ходят в гости, шумят, едят их еду и смотрят телевизор. А стоило матери заподозрить, что у Насти есть кавалер, она устраивала сцену: она-то знала, что девушки при кавалерах мечтают о новой одежде, косметике и прочих излишествах, на которые нужны деньги.

Насте же хватило и того, что Паша был красивый.

И он, красивый Паша, выбрал ее. Значит, что-то в ней есть. Она — особенная.

А он так и не понял, что был у нее первым. Насте же ничего объяснять не хотелось. Лежа на Пашиной кожаной куртке, глядя в звездное небо, испытывая пусть и немного болезненные, но чертовски приятные ощущения, Настя почувствовала замечательное равнодушие и к Паше, и к школьным мымрам, и даже к самому красивому мальчику в школе, которого любила с третьего класса. Все это осталось в прошлом, в детстве, которое она ни за что не назвала бы счастливым.

Настя увидела себя в совсем другой жизни. Она будет актрисой. Да, ей не светят лавры красотки Одри Хепберн, но она будет Марлен Дитрих — женщиной-скандалом, символом эпохи, и тысячи зрителей увидят в ней свое отражение.

Она не привлекательна, но докажет всем, что главное — талант, дар, вдохновение.

Алик открыл ей глаза.

Он катал ее на катере, кормил шашлыком, вез в Москву, приглашал в ресторан — пить шампанское, а потом, когда они оказались у него в постели, сказал, что никогда не встречал такой красивой девушки.

— Слушай… — поморщилась Настя. — Давай без дешевой лести.

— У тебя проблемы? — удивился Алик.

— Какие проблемы? — на этот раз удивилась Настя.

— Не знаю, — он развел руками. — С самооценкой.

— Слушай! — рассердилась она. — Я просто не хочу банальностей — красивые глаза и все такое!

— Насть… — он притянул ее к себе и прижал к влажному от жары телу. — Я тебя не люблю…

— Спасибо, — буркнула Настя.

— Ну, извини, просто за эти несколько часов я бы не успел тебя полюбить, даже если бы нарочно задался такой целью. Так что ты не думай, что я смотрю на тебя и сердцем вижу Софи Лорен. Ты правда красивая.

В том, что она — красивая, Алик убеждал Настю не один день. Он ставил ее перед зеркалом, голую, загорелую, худенькую — ребра торчат, на спине хребет выпирает — и говорил, что у нее — плечи, лопатки, изгиб поясницы, скулы — все совершенство, от носа с горбинкой с ума сходил…

За всю жизнь Насте никто ни разу не сказал, что она — красивая. Бабушка, мамина мать, которой было очень стыдно за то, что она воспитала такую дочь — но ведь воспитала же! — решила, что лучшее искупление за все — еда. Уж она Настю кормила, кормила, но та все равно не толстела, и бабушка иногда даже поглядывала на нее с ненавистью — вот ведь старается же она, а не в коня корм. Худая — значит, некрасивая.

Бабушка всю жизнь работала ведущей на радио, ездила с гастролями по разным городам, наслаждалась светской жизнью, а Настина мама была при двух няньках и отце — конструкторе космических унитазов, мрачном мужчине, который, как иногда казалось Насте, которая застала дедушку при жизни, мог бы убить, если бы его оторвали от кроссворда в «Огоньке».

Когда Настя, после съемок первого фильма, загремела с нервным срывом в больницу и попала к психотерапевту, та объясняла, что родственники у нее, Насти, — сложные люди, их надо понять: мама, наверное, не получала от родителей любви — да так и застряла в возрасте пяти лет, когда нет никаких «нельзя», есть только «хочу».

Но Настя все равно отказывалась принять такую несправедливость.

А если бы ее мать была проституткой, которая еще и героин продает? Что, это тоже надо понять?

Почему бы ей, взрослой, не обижаться на эту женщину, которая сейчас живет, наконец-то, со вторым мужем в Чикаго и последний раз звонила Насте год назад? На день рождения мама передала ей через знакомую уцененный набор для душа «Сефора» — мило, да?

Ее мать только кричала на нее: «Не сутулься!», «Не морщи нос!», не пускала ее в театральную студию — почему??? Денег было жалко? Из вредности? Не разрешала ходить с девочками в бассейн — хотя за Настю платила мать ее знакомой. Прятала от Насти дорогие шоколадные конфеты.

Она, наверное, не знала, что Настя все подмечала — и как девочки пересказывали разговоры мамаш после родительского собрания: вот, мол, Лиза — это ее, Насти, мама — ходит вся в кашемире и на шпильках, прическа у нее самая наимоднейшая, в ушах — бриллианты, а дите запущенное, лохматое и ест, как Маугли.

Настя считала себя некрасивой, потому что такой и была — диковатым, раздражительным, упрямым и злым подростком, который точно знает одно — его никто не любит.

Алик отвел ее в салон красоты, где Настю подстригли, выщипали брови, купил ей красное платье, в котором она выглядела, как Кармен, кормил только в ресторанах, заставлял ходить на тоненьких каблуках и уверял, что она вырастет в большую актрису.

Он был ее лучшим другом. И он же заставил ее первый раз испытать муки неразделенной любви. Дивной юношеской неразделенной любви, когда твое пока еще нежное сердце сочится кровью, когда на нем только появляются первые шрамы, когда ты еще чувствуешь кожей и не можешь встать на ноги, потому что так «надо».

Когда Настя решила, что любит его, выяснилось, что сам Алик любить никого не желает. Он уверял, что никакой такой любви вообще не существует, — и шлялся по кабакам с моделями, балеринами и просто девками, которые готовы были на все за бутылку вина и шоколадку.

Его загрубевшее сердце уже давно не трепетало от взгляда, от слова, от прикосновения — Алику нужен был адреналин, потрясение, а Настя, с ее нежным щебетом и влюбленными щенячьими глазами, была лишь передышкой между демоническими красавицами и разухабистыми шлюшками, которых богатый и щедрый Алик встречал на каждом шагу.

Но ему нравилось иметь рядом вот такую Настю, о которой он мог бы заботиться и которую даже считал своей девушкой, только Настя была не готова к тому, что все романы про любовь — в лучшем случае преувеличение.

Настя делала все, что положено: рыдала в подушку, провалила сессию, ходила нечесаная, с заусенцами на ногтях, пока Алик не отловил ее в баре рядом с институтом — пьяную и несчастную — и не отвез к себе.

— Насть, а что тебя не устраивает? Ты же не хочешь замуж?

Она взглянула на него с презрением. Почему это она не хочет замуж?

— Хочу! — ответила Настя.

— А зачем? — поинтересовался Алик. — Зачем такой женщине, как ты, замуж?

Как это — «зачем ей замуж»? Замуж — это, во-первых, свадьба, во-вторых, «жили долго и счастливо», ну, и потом… Настя впала в задумчивость.

— Но если я тебя люблю, мне неприятно… — начала было она, но Алик перебил.

— Насть, не надо меня любить, — посоветовал он.

И Алик так красиво рассказал о свободных отношениях, о том, что секс — это не измена, а измена — предать любимого человека, что Настя, как и тысячи наивных девушек до нее, поверила ему.

И только спустя несколько лет поняла, что Алик просто-напросто балбес, которому хотелось и рыбку съесть, и с горки прокатиться: ему нужна была Настя — красавица, актриса и эти вот вспышки страсти со случайными девицами. Он хотел все, сразу и сейчас.

А тогда Настя лезла на стену, и каждый день разыгрывалась новая трагедия — Алик не пришел, Алик опоздал, Алик не позвонил, от Алика пахнет «Диориссимо»… Она верила, что любит его, верила в то, что, когда женщина и мужчина вместе — они не должны делать ничего такого, что причинило бы друг другу боль (ха-ха-ха!), верила, что она просто что-то делает не так, а когда сделает так, Алик будет принадлежать только ей.

Алика она бросила спустя полгода — надумала выходить замуж. По большой любви.

— Это чушь, — сказал Алик и оказался прав.

Настя самоотверженно полюбила грузина со сценарного факультета. Он был худой, с глазами, как у Марчелло Мастроянни, сын знаменитого тбилисского режиссера.

Она пропала, едва тот до нее дотронулся, а дотронулся он случайно — стоял в очереди в кафе и нечаянно задел рукой. У Насти закружилась голова.

Свадьба была упоительная — двести гостей, весь Тбилиси, гуляли три дня, а Настя и Леван выплясывали лезгинку — как и положено.

Ей казалось, он — любовь всей ее жизни. Гений. Лучший любовник. Он тоже во все это верил, читал стихи, говорил, что напишет ей роль, устраивал жуткие сцены ревности, с кем-то дрался из-за нее — и Настя не понимала, что они были заурядной парой, которую не связывает ничего, кроме секса. Секса, которого в этом возрасте никогда не бывает много, секса, из-за которого влюбляешься так, что просыпаешься с пятью детьми в деревне Пердищево и удивляешься: «Это что, моя жизнь?» Бог миловал, детей Настя с Леваном не завела, но секса поначалу было так много, что Настя ходила, пошатываясь, с безумными глазами и хохотала без причины.

Они жили два года. Сначала Настя догадалась, что Леван — морфинист. Потом выяснилось, что ни черта он не гений. Его выгнали из института. Денег не было. А как только Настя его разлюбила, оказалось, что любовник он просто ужасный. Наверное, она так пылала первое время, что он мог вообще ничего не делать — просто лежать рядом, а Настя бы считала его идеалом плотской любви.

Настя где-то встретила Алика и осталась у него просто от отчаяния — у нее не было денег на обратную дорогу. Но так как с Леваном — плохим любовником из-за его пристрастия к морфию секса скоро не стало вовсе, Настя после института бежала к Алику, который, выяснив ее положение, потихоньку давал ей деньги. С мужем Настя разводилась, поселившись у Алика, хоть тот и был против, но свою квартиру она сдавала, так что податься было некуда.

С Аликом она тогда прожила год.

Потом он ее выгнал, и они встречались от случая к случаю. За все это время она так и не поняла, чем Алик занимается — то он торговал водкой, то сахаром, то какими-то пальто вместе с иконами и сомнительным Куинджи…

А потом Настя стала знаменитой.

Это был июль. Труппа уехала на гастроли, и спектакли давал второй состав. Прима второго состава сломала ногу, поэтому Федру исполняла Настя. Она даже не боялась — на второй состав никто не шел, все разъехались по дачам. Но театральный критик журнала «Афиша» был в Москве — жена его лежала на сохранении, отпуск накрылся, и критик вместе со знакомым молодым режиссером пришел в театр.

Не то чтобы именно в этот день Настя была прелесть как хороша. Просто критику надо было о чем-то писать. И он написал о «новой звезде». А молодой режиссер пригласил ее сняться в кино, которое показалось Насте полнейшим безумием, но имело успех даже в Каннах — на следующий год. Маленький такой успех, но все же.

Осенью ее вызвал главный режиссер театра.

— Наша новая звезда, — сказал он взволнованной Насте.

Она сделала большие глаза. Режиссер выдержал паузу.

— Насть, ну ты сама как себя оцениваешь? — поинтересовался он.

Настя поразмышляла.

— А вы что думаете? — спросила она.

— Ты, Настя, подаешь большие надежды, — сообщил режиссер. — Но пока ты — никто. Просто красивая девушка с потенциалом. Хочешь — иди в кино, заклейми себя позором. Поверь мне, делать не то чтобы хорошие, а просто фильмы, в которых не стыдно сниматься, у нас будут не скоро. Можешь засветиться, как юное дарование, выйти замуж за инвестора — ну, все, как полагается. Но я бы на твоем месте подумал о вкладе в будущее. Поработаешь в театре — и у тебя будет шанс стать большой актрисой.

Настя понимала — он прав. Она — неопытная актриса, у которой амбиций больше, чем мастерства. Но из его слов она догадалась, что режиссер не просто так поучает молоденькую дурочку, которой первая легкая слава ударила по сознанию. Ему не хотелось ее терять. Он был старый, мудрый и опытный — и понимал, что через год сделает на ней неплохие сборы.

И Настя осталась — несмотря на то что ей предложили роль в фильме, который чуть ли не на «Оскар» замахнулись номинировать. Фильм провалился, а Настя добилась успеха. Спустя два года пресса сошла с ума — ее обожали критики, ей льстили журналисты, заманивали продюсеры телесериалов.

И опять появился Алик, который на время испарился из ее жизни.

Алик ездил на подержанном «Роллc-Ройсе». И выглядел как наркоделец — богатый костюм в полосочку, спутница — моделька, печатка от «Картье».

— Что будешь делать? — поинтересовался Алик, угощая Настю ужином в «Сирене».

— Ты о чем? — нахмурилась она.

Новый — набравший вес, солидный — Алик ей не очень нравился.

— О том, что у нас не Голливуд, и годам к сорока ты миллионов не заработаешь, — заявил Алик.

— Я не поняла, ты что, стал занудой? — рассердилась она.

— Настя! — прикрикнул он. — Послушай меня, а? Ты ведь представляешь, что происходит с актрисами, когда они теряют привлекательность?

Алик говорил так серьезно, что Настя представила.

Н-да. Бедность, забвение — и это в лучшем случае.

И Алик предложил ей начать свое дело. Продюсерский центр, который будет выпускать кино и сериалы для нее, Насти. Она гарантирует инвесторам звезду — себя, у нее есть связи с банкирами, с телеканалами, и она будет получать все: гонорар, прибыль, авторские отчисления.

Это было соблазнительно. Настя долго сомневалась, но все-таки решилась, наивная, не зная тогда, что сама себя продала на галеры — за недорого.

Глава 3

Вариантов было немного: сбежать подальше, в глушь, в избушку на Алтае без электричества, водопровода, с туалетом под кустом, либо застрелиться. Как Маяковский. Тогда ее хоть будут помнить молодой и отчаявшейся, сложат о ней легенды и снимут документальное кино. Сценарий, правда, лучше написать прямо сейчас — а то пустят фоном какие-нибудь завывания, и пожилой диктор будет шамкать и бормотать под нос высоким штилем.

Все это — не жизнь. Каторга.

Она ведь мечтала творить. Играть. Дарить радость.

Звучит, конечно, чертовски патетично, но она ведь актриса, а актрисы учат роль, вживаются в нее, а потом исполняют на сцене — под аплодисменты публики. Актрисы спят до часу, снимаются для журналов, дают интервью и принимают восторги поклонников, а она, Настя, как добросовестная крепостная, встает в девять утра, едет в офис и, как все эти менеджеры на грани нервного срыва, психует в пробках.

Сначала было тяжело, а потом Настя привыкла к мысли, что легче уже не будет. И Алик-искуситель был прав — с деньгами она чувствует себя намного увереннее.

Конечно, иногда хочется собрать сразу всех сценаристов, поставить их к стенке и — ба-бах! — потому что сценаристы — это такие люди, которые нарочно переписывают «Унесенные ветром» так, чтобы было неинтересно.

И если еще можно найти инвестора, режиссера, актеров, то сценаристов хороших, видимо, просто не бывает. Может, до сих пор работает стратегия Рейгана по развалу СССР — он же актером был в свое время, вот и решил, что Россия — обалденный плацдарм для экспорта голливудского кино.

Такое ощущение, что всех этих авторов в институтах всему учат наоборот — им ведь даже принципы Аристотеля невдомек: кульминация у них в начале, завязка в конце, а развязки просто не существует — кому надо, тот поймет.

Ну вот, прислал тут доморощенный Тарантино шедевр: начинается все массовой резней, на следующих пяти страницах у героя убивают семью — родителей, детей, жену и даже четвероюродную тетю Мусю из Бобруйска, а оставшиеся сто девяносто три страницы герой на каждом листе пытает до смерти как минимум троих — оптом.

Такое почитаешь — на улицу выходить перестанешь в опасении, что где-то неподалеку шастают кровожадные авторы.

Девочки очень любят писать про секс и нечисть. Одна дамочка каждый месяц присылает очередную версию истории о проститутке-вампирше, которая отчаянно занимается оральным сексом с клиентами. Ключевая фраза: «От острого наслаждения, пронзившего его тело, он готов был умереть».

И, разумеется, не избежать зажигательных историй о новобранцах, напившихся до такого состояния, что на танке доехали до Польши, а там — секс, водка, рок-н-ролл. Причем шутки все, ясное дело, заимствованы из других комедий.

Конечно, работа была — и это уже хорошо, спасибо маме, папе и Господу Богу, но все эти сериалы и фильмы по книгам русских беллетристок давно уже превратились в рутину.

Много чего превратилось в рутину. Иногда Насте даже казалось, что психотерапевт ее закодировала — или загипнотизировала, потому что после того жуткого срыва все было вроде и хорошо, а вроде и никак.

Нет никакой золотой середины. Золотая середина наполовину — это Боря, которого Настя очень старалась полюбить и даже полюбила, но лучше бы он ее удочерил — тогда ее нежная привязанность была бы к месту.

Середина — это все «драмы», которые она выпускает и в которых играет, потому что нет фильмов: все эти истории с фестивалями, премиями, премьерами и рекламами — просто «материализация» от графа Калиостро, трюк и мошенничество.

А правда заключается в том, что ей, Насте, скучно.

Ей тридцать четыре года. Недавно она смотрела «Снимите это немедленно!» и подскочила на кровати, когда узнала, что героиня, замученная женщина на вид лет сорока пяти, с головой, не ведавшей шампуня, — ее ровесница. Ну, не может этого быть! Если поставить их рядом, Настя будет выглядеть, как ее внучка.

Настя хотела праздника.

Но цирк уехал — она осталась в одиночестве.

Подруги-актрисы вышли замуж, прописались на страницах модных журналов и говорить с ними можно лишь о революционной форме каблуков «Луи Вьюиттон» от Марка Джейкобса.

Друзья-актеры втягивают животы и подсчитывают калории.

Новые друзья из коммерсантов очень, конечно, милые ребята, но нет в них искры божьей.

Единственная радость: приехать на дачу, оседлать гидроцикл и рассекать по водным просторам — от Клязьмы до Пироговского водохранилища, навстречу горизонту. А лучше всего — мчаться на закат или на рассвет, когда впереди только солнце, и ветер дует, и в брызгах играет радуга, и тебя несет по волнам, и ты понимаешь, что счастье — это очень просто. Но стоит выйти на сушу — и мираж развеивается.

Раньше, в детстве, Настя думала, что счастье — величина постоянная: стоит прославиться, заработать немного денег, утвердиться в этой жизни — и все, нирвана. Но оказалось, что ощущение это крайне зыбкое, а хрупкая гармония не надежна, как прогноз погоды, — ждешь одного, а получаешь такую абракадабру, что проклинаешь мгновение, когда папа встретил маму.

Настю в очередной раз тряхануло на колее, и, наконец, она остановилась перед воротами. Ворота распахнулись, и она заехала во двор.

Уф-ф! Наконец-то можно расслабиться. Это ее тайный сад, место ее силы. Здесь не существовало Москвы, инвесторов, сценаристов и прочих упырей, здесь ей в голову приходили только увлекательные мысли и всякие смешные фантазии. Это ее царство-государство, ее цитадель — никаких на фиг родственников, детей и деловых переговоров.

Сейчас полвторого, она пойдет на пляж, накупается, пока ноги не сведет, купит куриный шашлык в палатке у Валеры — пожилого армянина, и салат у Нины — усатой татарки, поваляется на пляже, а вечером устроится в шезлонге под липой, вытащит из багажника мешок книг и будет их все читать по очереди, через страницу — чтобы потом одна из них превратилась в фильм.

Настя загнала машину в гараж и переоделась в один из своих белых купальников — всего их было десять штук, и все одинаковые: Настя купила их на всю жизнь, так как мода на подобный фасон последний раз была в 1962 году после появления в таком Урсулы Андерс, девушки Джеймса Бонда в легендарной сцене на берегу острова Доктора Но.

Настя же случайно увидела купальник в витрине спортивного магазина и поняла, что надо брать, пока дают. Больше ничего подобного она не встречала.

Полотенце, крем, минеральную воду и кучу всякой ерунды она запихнула в красивую голубую сумку и отправилась на озеро.

Пляжная жизнь была в разгаре. Народ подтянулся из московского смога, расположился, выпил пива и вкусил большую часть радостей лета. Настя оставила вещи рядом с какой-то мамашей, разбежалась и нырнула прямо в кучу того, что нагнали волнами яхтсмены. К середине дня к берегу сгоняет ветки, листву, всякие гнусные водоросли, зато от катеров по водохранилищу ходит настоящая морская волна.

Поплескавшись минут двадцать, Настя устроилась на полотенце, закурила и ни с того ни с сего вспомнила Алика.

Последний раз она видела его в обществе странных малолеток, в белом костюме — настолько белом, что Алика можно было снимать для рекламы каких-нибудь порошков или отбеливателей, с сигарой и конским хвостиком. Они сумбурно пообщались, а через год Насте сказали, что у Алика неприятности, он пропал, но, по слухам, живет в Коста-Брава и снимает там порно.

Все это было как-то нелепо, но в его стиле. Соня была совершенно права — он аферист, и куда его нелегкая вынесла, даже сам Господь Бог, наверное, не хочет задумываться.

Так странно. Алик был важной частью ее жизни — он сделал для нее больше, чем кто бы то ни было, но вот его нет — и ей наплевать. Он превратился в располневшего, полысевшего мужчину, который, что самое ужасное, скрывает плешь с помощью длинных волос. Он потерял класс. А возможно, никогда и не имел его — просто Насте тогда казалось, что Алик — это весь мир: рестораны, магазины, парикмахерские и сколько угодно колготок, которые могут рваться в любой момент — купим новые, а она — песчинка, у которой нет ничего, кроме амбиций и болезненного желания работать на публику.

А сейчас с Настиных высот можно обозреть и Бразилию, и Антарктиду, и даже заглянуть в гостиную Моники Белуччи, с которой Настя подружилась в Каннах, а бедный Алик, который, как она надеялась, все-таки снимает в своем Коста-Брава порнушку, а не удобряет подмосковные земли, из своего окошка видит крошечный уголок — две капли моря и один лучик солнца.

Наверное, она может собой гордиться. Только вот она действительно перестала понимать — чем именно. Семьи нет. Детей нет. И не хочется пока. То есть ничем не разбавить ни печаль, ни тоску. Был бы у нее ребенок, она бы думала, что живет для него, что должна, не имеет права хандрить и капризничать. А так… Что-то надо менять — и как можно быстрее, потому что еще одного нервного срыва она не переживет.

Тогда она просто слегла. Лежала неделю, пока не поняла, что нет у нее близких, которые за волосы вытащат ее из отчаянного уныния. Пришлось сдаться врачам, которые вскрыли ей душу, препарировали и с интересом рассматривали все, что болит, — как будто Настя не живой человек, а «случай № 54». Она вспомнила все, что хотела забыть. Расковыряла все болячки и засыпала их солью. Аккуратно разложила грязное белье и наклеила ценники.

Страшное время. Два года на грани самоубийства. За эти два года она взяла два кредита, которые почти стоили ей жизни, сняла второй фильм и первый двадцатичетырехсерийный сериал, который годом позже оказался пятидесятисерийным — дело пошло.

Она изменилась так, словно сначала лежала парализованная, а потом вскочила, побежала, накачалась, как Мадонна, и сплясала «Жизель». Настя обнаружила, что запросто сможет торговать оружием и наркотиками — такие у нее стали железные нервы.

Но внутри она бережно хранила себя прежнюю — нежную, робкую, наивную девицу, которая мечтала лишь об одном — выйти на сцену и сыграть Джульетту.

Ее и саму уже измотали эти противоречия, но не могла же она окончательно превратиться в деловую женщину, у которой в голове сплошной реализм и столбики цифр, потому что, то ли к радости, то ли к сожалению, — это не ее амплуа.

Настя затушила сигарету в карманную пепельницу, украшенную эмалью, опустила очки и огляделась по сторонам.

Парад образов.

Слева — две подруги, классика жанра, блондинка и брюнетка. У блондинки — прическа в стиле группы «Виагра», у брюнетки — черные как смоль, прямые волосы ниже лопаток. У обеих проститутские узоры на ногтях — со всей бижутерией: стразы, брелоки, цветы. Ну, и купальники, переливающиеся и каменьями драгоценными, и каким-то особенным материалом, сияющем на солнце, и все в шнурках-завязках. Настоящие женщины. Женщины проводили время весело: грызли семечки и таращились по сторонам. Друг с другом переговаривались изредка. Их интриговал молодой человек брутально-метросексуальной внешности: загорелый атлет, стильные «боксеры», зеленое — модного в этом сезоне оттенка — полотенце и классная сумка от «Гуччи». Атлет все понимал про интерес к себе — соперничать с ним могли только затрапезные молодые люди с теплым пивом и волосатыми подмышками, два подростка в прыщах и трио крутых пацанов в спортивных очках, классических плавках со слегка нависшими над ними животиками и магнитофоном, в котором шумел Серега.

Держался атлет надменно, проявляя незначительное внимание лишь к девушке в черном бикини. Девушка в черном бикини со стразами — куда без них! — в очках с огромной пряжкой «Шанель» и в босоножках на каблуках (!) держалась так, словно в кустах прячется бригада фотографов из «Вога», снимающих рекламу наимоднейших купальников от кутюр, — принимала позы, надувала губы и делала вид, что в радиусе километра никого на пляже нет.

Еще были две молодые мамаши: одна, худенькая, совершенно не обращала внимания на то, что ее беспардонного малыша ненавидит весь пляж — милый ребенок мог подойти и запросто, по-соседски, треснуть отдыхающего лопаткой по голове. Вторая — с белыми, как кефир, рыхлыми ляжками пятидесятого размера, то надевала на детеныша панамку, то меняла ему трусы, то убирала волосы с лица — совсем замучила малышку.

Настя из-под очков косилась на атлета — такой экземпляр не грех затащить в гнездо, но сработало проклятие — пляжный Аполлон не обращал на нее внимания. Отчего-то к Насте никогда не приставали на улице — приличные люди.

В юности, лет в пятнадцать, в метро к ней липли только маньяки, которые все норовили прижаться сзади, либо педофилы, клюнувшие на юный возраст.

На даче все беззубые, старше шестидесяти, с запахом перегара — это была ее аудитория.

В городе с ней заигрывали рабочие — потные таджики и грязненькие молдаване. Один лишь раз в «Стокмане» к ней привязался нормальный мужчина — симпатичный, молодой, со всеми зубами и трезвый, но Настя от удивления перепугалась и убежала.

Не то чтобы она жаждала знакомиться вот так, наобум, но внимание приятно любой женщине, если, конечно, это не пьяный кураж местных забулдыг.

Настя отправилась за шашлыком — походка от бедра, накачанные мускулы играют на солнце… но атлет лишь мельком взглянул и вернулся к изучению GQ — видимо, заучивает особо полюбившиеся места.

Эх, тяжело быть женщиной!

Может, снять, черт побери, очки, платок и собрать все лавры?

Настя вернулась с добычей, разложила еду на полотенце, пообедала, искупалась и все-таки сделала это — избавилась от камуфляжа.

Блондинка с брюнеткой зашушукались, атлет отвернулся, а вот один мужичок прошел туда, прошел сюда и в итоге попросил зажигалку.

— А вы не Жанна Фриске? — поинтересовался он, прикурив.

Черт!

Это что, насмешка судьбы?

— Вы угадали, я — Жанна Фриске, — улыбнулась Настя.

Наверное, он просто хотел по-своему сделать ей комплимент.

— А! — обрадовался мужичок. — Ну, а вы это… пива не хотите?

Интересно, он действительно считает ее Жанной Фриске?

— Спасибо, нет, — сурово ответила Настя и скрылась за очками.

Мужчинка еще потоптался немного и отчалил к друзьям — делиться впечатлениями.

Часов в семь она собралась домой. Девицы сгрызли все семечки, атлет так и не познакомился с барышней в черном, мамаши поволокли детей на ужин, а пивная компания заснула.

На кухне Настя выпотрошила сумку прямо на пол — да так и оставила, наслаждаясь тем, что можно вести себя по-летнему безалаберно, вытащила из холодильника салат и стала есть прямо из кастрюли. Кухня в доме была большая, светлая, со стенами, по которым рабочие руками размазывали штукатурку. Деревянный стол нагрело солнце — он пах ясенем и немного лаком, за окном росла елочка, в салате было столько креветок, сколько необходимо для счастья, — припекшаяся на солнце Настя даже забыла, что еще вчера (или позавчера?) был Боря, отношения, другая жизнь.

Наевшись и налив зеленого чая с лимоном и мятой, Настя вытащила на улицу шезлонг, постелила мексиканский плед на траву, вывалила на него книги и уставилась в даль. Думать, читать, шевелить мозгами не хотелось. Но руки сами потянулись к книжке в ярко-желтой обложке и открыли первую страницу.

Все ясно. Следующая.

Любовный, блин, роман, авантюра.

Чушь.

Следующий.

Мило, можно посмотреть, что там будет дальше.

Конечно, по протоколу, Насте следовало бы прочитать книгу целиком — дело ведь не в стиле, а в сюжете, но романы до нее уже читала редактор, к каждому прилагалось краткое содержание, а выискивала Настя нечто особенное — то, что может ее удивить, восхитить, а не просто набор штампов, которые ловкий сценарист, а таких в природе не существует, смог бы преобразить в удобоваримый сюжет.

Настя схватила очередную книжку в невнятной обложке, открыла и… удивилась. С первых же строк стало ясно — это литература. Выводы делать рано: автор — мужчина, а это значит, что уже на десятой странице литература может превратиться в истерические размышления на тему «куда ни глянь — одно дерьмо».

Но этот ее заворожил. Никаких тебе поисков смысла жизни, ни занудства, ни агрессии. Герой — нечто среднее между Обломовым и Милым Другом, но герой как бы и не герой вовсе — таковым его делают персонажи второго плана, которые все пытаются его «спасти», «вытащить», «поставить на ноги», а он при этом живет весело и красиво — за чужой счет. И была там чудесная роль, то есть, простите, пока еще просто характер: женщина, которая всю жизнь любила этого человека, всегда была рядом, несмотря на то что выходила замуж, рожала детей, разводилась — и все это с другими… Настя не могла оторваться — она читала, пока не замерзла, не отрываясь, перешла в дом, бросив на улице и плед, и шезлонг, читала в ванной, читала в кровати — пока птицы не заворковали, пока первый солнечный луч не укусил ее за ногу, пока пляжники не всполошили нежное июньское утро…

Против всех правил Настя разогрела щавелевый суп, наелась до отвала на сон грядущий, закусывая похлебку свежим белым хлебом — такое открытие стоит лишних двух килограммов, и завалилась спать при свете дня с замечательным предвкушением новой эры своей жизни.

Глава 4

И вообще, что такое внешность?

Вряд ли юные девушки мечтают о Вуди Аллене, но ведь как-то же Миа Фэрроу, нежная, трогательная красавица, полюбила этого нервного, щуплого очкарика! И Диана Китон.

Что за насмешки судьбы? Почему нет в мире совершенства? Ну разве трудно сделать так, чтобы добрый, умный, хороший человек имел привлекательную фигуру, симпатичное лицо, был здоров и при этом не считал собственную мать центром мироздания?! А?

Вот тут-то самое время послать подальше все моногамные отношения и завести красавца для сексуальных утех — кровь, пот и слезы, умника для разговоров по душам и секса раз в месяц — беседы на всю ночь, дым сигарет, интеллектуальный оргазм — и какого-нибудь еще незатейливого, но надежного друга, которому всегда некогда, но в трудную минуту он рядом.

Возможно ли это на практике?

Иногда Насте казалось — да, возможно.

Но временами так хотелось близости — настоящей, душа в душу, и чтоб во время секса смотреть в глаза, и чтобы он предугадывал твои слова, а по выражению лица догадывался, чего тебе не хватает, и чтобы его тело было самым красивым только потому, что оно — его, а он бы не замечал недостатков среди твоих достоинств.

Все это, ясное дело, бред. Не бывает так. Живешь с человеком пару лет, а потом он вдруг в один прекрасный день возвращается с работы и устраивает скандал только потому, что не нашел среди твоих бутылочек с гелем для душа свою пену для бритья. Можно подумать, что он собирается бриться!

Или вечером, после того как ты в душе полчаса мылась пеной с запахом барбариса, втирала в кожу ведьминский крем с водорослями, причесывалась, румянилась — все ради него, он принюхивается с таким лицом, словно учуял псину, трогает тебя одним пальцем, морщится напоказ и выдает:

— Ты липкая…

И это ведь тот же самый человек, от которого ты каждый вечер получала письма на десяти страницах, где он описывал, как не может без тебя жить!

Когда он любил — придерживал твои волосы, пока тебя тошнило после второй бутылки шампанского, и смотрел при этом с такой нежностью, словно ты выплясываешь танец маленьких лебедей, а не издаешь жуткие звуки, вытряхивая из себя шипучее вино с курицей под сельдереем, а сейчас он, видите ли, брезгует «липким» кремом, который ты купила за пять тысяч рублей — только чтобы нравиться ему.

Когда ты любишь, милые родинки на щеке, складки под глазами, брюшко с пчелиными сотами кажутся родными. Ты любишь все эти заусенцы, которые он отказывается удалить — верит, подлец, что ты только и мечтаешь отхватить ему палец этими жуткими ножницами, веснушки на плечах, которыми он покрывается, стоит выйти на солнце, щетину, которую ему лень сбрить перед тем, как вы начнете целоваться… А стоит разлюбить — все это превращается в кошмар, вызывает тошноту, и секс происходит лишь тогда, когда уж совершенно невмоготу или когда вы оба, распалившись от горя, отрепетировав расставание, в последний раз, в последний миг пытаетесь вспомнить, как это было тогда, когда с вами была любовь…

Наверняка этот писатель окажется кругленьким, как колобок, рыхлым типчиком в мятом костюме, усатым, лохматым, с потными ладошками и с легкой чесночной отдушкой изо рта.

Не то чтобы Настя обвиняла провидение в жадности — небеса иногда проявляли щедрость и наделяли людей и талантом, и красотой, но почему-то большинство из них находилось в Голливуде, а меньшинство было окружено столь плотным кольцом поклонниц, что не возьмешь нахрапом.

С тем, что писатели вряд ли попадут в список «100 самых красивых мужчин», Настя еще могла примириться, но вот почему они одеваются в Армии спасения, ведут себя так, словно дали обет безбрачия либо поставили себе цель — заниматься любовью, только осушив пару бутылок водки, она понять не могла.

Может, конечно, ей попадались не те писатели, но слишком уж много этих «не тех».

Ладно. Если он типичный писатель, о любви можно забыть — увы, будь он даже трижды Овидием и дважды Достоевским, она бы не смогла поцеловать человека в прокуренные усы и обнять рубашку пятьдесят шестого размера.

Она станет его музой — будет мыть своими волосами (нарастит по необходимости) его ноги, будет из угла наблюдать за тем, как он творит, — и следить, чтобы у него всегда был под рукой холодный чай летом и горячий кофе зимой. Она станет служить ему, кормить своей любовью, вдохновлять и утешать, когда мир вдруг отвернется от его гения, и она не помешает ему насладиться триумфом — будет ведь всегда рядом, но немного в стороне.

О как!

Но все эти восторги суть дела не меняли — она нашла его, своего Автора. Автора, который сделает ее великой. Он, конечно, будет уверен, что все это ради него — его заметили, открыли, возвысили, оценили, и он знаметит, каждое его слово ловят, но на самом-то деле все это случится ради Насти — ради того, чтобы ее отмыли от сериалов, от опереточного новогоднего кино, от мелодрам с дешевыми страстями, огранили в достойную роль и выставили под стекло — чтобы публика, перехватив дыхание, могла насладиться ее блеском.

От перевозбуждения Настя проснулась рано — в половине девятого и принялась названивать Маше, которая совершенно взбесила ее тем, что не брала трубку. Чем она может заниматься в это время?

Сексом.

Спать.

Гимнастикой.

Принимать душ.

Посылать начальницу на фиг, так как рабочий день еще не начался.

Сука.

Наконец Маша ответила.

— Ну, ты где? — воскликнула Настя.

— Мыла голову, извини, — пояснила та.

— Что мы имеем на Максима Гранкина? — поинтересовалась Настя.

Маша помедлила.

— А кто это?

— Писатель!

— Писатель… — задумалась помощница. — А! Он Букера получил!

— Да ты что? — ахнула Настя. — Пропустила я, видимо, это событие…

— А почему ты спрашиваешь?

— Хочу сделать фильм по его роману, — пояснила Настя, но голос все-таки предательски сорвался.

— Ты шутишь?

Маша несколько раз подсовывала Насте «умные» книги, которые считала пропуском на Каннский фестиваль, или хотя бы на Венецианский, или на Берлинский, или же Санденс, но Настя их в силу своего темперамента решительно отвергала. У нее не хватало усидчивости для депрессивных размышлизмов и прочих тоскливых, мрачных, злых произведений, которые, возможно, и были примечательны с точки зрения психологии, анализа, глубины погружения в темные стороны человеческой души, но Настя не была уверена, что эти стороны интересуют ее в должной мере.

Она слишком любила жить, для того чтобы снимать кино о страданиях человеческих.

Но у этого Максима, несмотря на жесткую сатиру — не такую, что атакует в лоб, а скорее вежливую, джентльменскую иронию, несмотря на чисто мужскую агрессию — не дворовую, нахрапом, а спортивную, по правилам, с уважением к противнику, и невзирая на то что не обошлось без типично гормонального высокомерия по отношению к женщинам, — не было в романе ни вселенской тоски, ни обиды, ни жалости к себе, «лишнему человеку», ни обвинений. Его печаль предвкушала радость, злость казалась трамплином к безудержной свободе, а в чисто литературном снисхождении к порокам людским было слишком много страсти, чтобы автор превратился в ворчуна и зануду.

— Нет, — коротко ответила Настя, которая уже устала от разговора. — Не шучу.

Ясно одно — Маша ничего об этом Гранкине не знает, так что смысла толочь воду в ступе нет никакого.

— Маш, я иду спать, проснусь — позвоню, а ты пока разузнай там, что да как, — распорядилась она.

Проснулась Настя от духоты. Жара выбралась из города, в котором ей, видимо, стало тесно, и полезла в деревню. А ведь ночью Настя даже мерзла — закрыла окно, выключила вентилятор, так что комната прогрелась, кажется, до ста двадцати градусов, а она лежала, завернувшись во влажную простыню, и потихоньку испарялась.

Идею поставить на даче кондиционеры Настя отвергла — эти штуковины, гоняющие туда-сюда воздух, она тайно ненавидела, но в городе заказала два — на кухне и в спальне, так как плавать по ночам в луже пота и обжигаться о собственное белье ей казалось не очень заманчивым.

Настя бросилась в ванную, встала под душ и на всю катушку включила холодную воду. Некоторое время казалось, что вода отскакивает от нее, не принося ни малейшего облегчения, но минут через десять появились мурашки — а за ними блаженная свежесть. На пляж не хотелось.

— Маш, ну что ты не звонишь? — пробурчала Настя в трубку.

С Машей трудно было оставаться дружелюбной — Насте хотелось расшевелить ее, увидеть хоть какие-то чувства — хоть злость, хоть обиду, но даже Настино откровенное хамство и нелепые капризы не помогали. Настю беспокоило, что из-за Маши она превращается в припадочную знаменитость, но та вроде считала, что так и положено. Может, в этом она видела плюсы — кому интересно общаться с вежливой, скромной звездой? О такой можно сказать: «О, она такая милая» — разве сравнишь это с леденящей кровь историей о том, как «звезда» попросила остановить самолет рядом с ближайшим трехзвездочным рестораном, потому что на борту предлагали ужасную «Бон Акву» и «Перье», а она может пить только «Эвиан»?

— У меня есть его телефон, — сообщила Маша.

— Круто! — Настя даже забыла о том, что нужно плохо относиться к собеседнице. — И?..

— Он в отпуске, приезжает в конце недели.

— А это… Как он выглядит?

Маша позволила себе смешок.

— Не знаю, — призналась она.

— А как узнать?

— В Интернете я ничего не нашла.

— А если позвонить издателям?..

Пауза.

— А что… им сказать? — растерялась Маша.

— Ну… Что нам нужна его фотография крупным планом, а также в плавках и в белье, — отрапортовала Настя.

Микрочип в голове у Маши заскрипел, но все-таки выдал правильный ответ: «шутка». Из-за таких вещей и возникла неприязнь — в первую очередь Маша относилась ко всему очень серьезно, без иронии.

— Ладно, Маш, занимайся пока сериалом, — вздохнула Настя. — Чего там режиссер? Жив?

Подтвердив, что все живы — только на грани нервного истощения, Маша пообещала обо всем позаботиться, на чем они и распрощались.

Настя поставила на плиту турку, намешала геркулес с творогом и фруктами — чертовски полезный и даже почти съедобный завтрак — и вышла на улицу.

Оставаться красивой — та еще работа. С одной стороны, у нее замечательная наследственность. Мама, выходя замуж за Натана Марковича, своего ровесника, выглядела, как его дочь. Но Настя не могла допустить, чтобы из-за лени или небрежности ее фигура поплыла, а на лице появились признаки… щадя себя она называла это возрастом, а не старением.

Массаж лица два раза в неделю. Массаж тела — четыре. Бассейн — три раза. Раз в полгода курс похудения и жесткий лимфодренаж. Баня. Психотерапия — все болезни от нервов. Йога — от стресса. Каникулы на море раз в три месяца. Два раза в год отдых на две недели.

Для того чтобы хорошо выглядеть, душа и тело должны пребывать в гармонии — хочешь ты этого или нет.

Настя отлично помнила, как во время Великого Нервного Срыва все ее лицо покрылось жуткими пятнами, кожа шелушилась, а на руках набухла омерзительная экзема. И это уже не говоря об острой язве желудка.

Кремы она покупала у «знахарки» — бывшей массажистки, превратившейся в профессиональную бабушку — воспитывала внуков. Но, по счастью, внуков она пасла на даче, где и собирала травки, ягоды и прочую основу для кремов, которые продавала ограниченным тиражом старым клиенткам. Может, купить рецепт и открыть свою косметическую линию?

Мороки много, но если пойти с козырного туза… Надо подумать.

Наверное, она, Настя, все-таки двинутая на голову, потому что каждую неделю водитель ездит в Калужскую область к Капитолине Васильевне за «органическими» овощами. Лет шесть назад Настя снимала там дачу — у этой самой Капитолины, которая не верила в химические удобрения и очень гордилась, что ее помидоры без пестицидов, а сейчас Настя делала ей выручку — скупала почти все, что сажала старушка. Не такая уж и старушка — лет шестьдесят, но ситцевый халат никого не молодит.

Это был ее пунктик — и Настя его стеснялась, но все же пользовалась дарами огорода Капитолины Васильевны, так как количество химии в окружающей среде Настю пугало. Каждый сходит с ума в меру финансовых возможностей, так ведь?

Об этом она в интервью не рассказывала, а можно было бы — пусть ее считают немного сумасшедшей.

Мы ведь все работаем на публику, да?

Вот, например, недели две назад ее подрезал внедорожник, раздувшийся от собственной значимости. Подсек с таким нахальством, что Настя просто изумилась — водитель, наверное, ехал вслепую, не обращая внимания на то, что на дороге есть и другие машины.

Причем дорога была очень извилистой набережной Яузы, где вылететь в реку — как нечего делать.

Но удалец не знал, с кем связался — Настя в свое время участвовала с Фоменко в гонках на выживание и машину не водила — занималась с ней сексом, такт в такт, глаза в глаза. И для таких вот случаев вопиющего дорожного свинства был у нее метод, украденный у знакомого: она вылетела вперед, встала поперек дороги, перегородив горе-Шумахеру путь.

И сразу же позвонила приятелю в ГАИ — большому поклоннику и любителю контрамарок, сообщив, что столкнулась с самой настоящей подставой.

Дверь внедорожника распахнулась, и оттуда — прямо-таки с небес на землю — спустился мрачный тип с внешностью сильно пьющего херувима. Морда кирпичом, румянец на щеках-брылях, ангельские белые кудри и заплывшие жиром голубые глазки. Пиджак, галстук, костюм.

Настя тут же всучила ему телефон, а уже через пять минут мрачный тип дрожал, бледнел и умолял не жаловаться начальнику.

Ваня «керувим» Шумахер был всего лишь водителем, чей босс отбыл в командировку — и на это время Ваня почувствовал себя властелином мира, принял эстафету, вошел в роль Большого Босса. Ха.

И такие вот типы учат их, людей с обложки, не ковыряться в носу.

Честное слово, такое ощущение, что, помимо иных ипостасей, человечество делится на два клана — публичные и… просто люди. Причем публичные люди с журналом «ОК!» в руках превращаются в «просто людей» — и уже, кажется, готовы самим себе вынести приговор: силиконовая грудь, губы, ботокс, пояс противоречит платью, а с такими ногами белое и обтягивающее — не носят.

Настя добила кашу с творогом и взялась за кофе. Под рукой — совершенно случайно — оказался роман Максима. Настя открыла его на первой попавшейся странице и перечитала главу.

Как же он хорош!

Что там пишут про автора?

«…Максим Гранкин учился в МГИМО, три года работал в МИДе, но большую часть жизни посвятил бизнесу. Одолев классику, переключился на современных писателей, но, не получив от знакомства с новыми авторами большого удовольствия, начал писать сам. Его уже называют надеждой новой русской литературы, а получение премии Букер утвердило его…» …бла-бла-бла.

Если Гранкин учился в МГИМО, значит, он либо гений, либо мажор. Сын чиновника? Профессора? Ботаник — отличник — медалист?

Интернет.

Интернет дал ссылку на сетевые библиотеки, на распечатки радиопередач, на онлайн-магазины и на два-три скудных интервью на тему «Ваши творческие планы». Из интервью Настя ничего не поняла — не было в них человека Максима Гранкина, был только автор.

Настя вытряхнула из сумки визитницу и позвонила главному редактору мужского журнала, своему хорошему другу.

— Дим, привет, Настя, — представилась она. — Я по-быстрому. Знаешь Максима Гранкина?

— Тот, который писатель? — уточнил Дима.

Настя подтвердила.

— Мы хотели взять у него интервью после Букера в прошлом году, но он куда-то слинял, а когда вернулся, отказался фотографироваться — ну, все и провисло.

— Ты его видел когда-нибудь?

Дима сказал — нет.

— Читал? — настаивала Настя.

— Да, он класс, — скупо ответил Дима. Видимо, одновременно редактировал текст.

— То есть тебе нравится?

— Нравится, нравится, — раздражался Дима. — А в чем, собственно, дело?

— Хочу экранизировать его роман, — призналась Настя.

— О! — Дима оживился. — «Жизнь бесполезного человека»?

— Да, только название повеселее придумаем. Как ты угадал?

— Ну, там характеры… — расплывчато пояснил Дима. — Мне его букеровская книга меньше нравится — в ней какой-то скулеж.

— А что ты еще читал?

— Да у него всего три романа: первый — супер, про второй я сказал и третий вот этот, про жиголо.

— Он не жиголо.

— Какая разница?

Поболтав еще пару минут, Настя распрощалась с Димой и задумалась.

А что, если ее Максим — псих? Из тех, что хотят за права экранизации миллиард наличными в мелких купюрах? Или твердят, что должны участвовать в кастинге, в подборе музыки, согласовывать костюмы и интерьеры? В каждой бочке затычка?

Конечно, если он действительно толстый и страшный, можно сразить его красотой и обаянием, но все это, по большому счету, — очередной чирей на ее, Настину, задницу.

Без боя она не сдастся. Она предложит ему все, чего тот захочет, кроме, разумеется, миллиарда наличными, права участвовать в кастинге и в других стадиях съемочного процесса.

Разве кто-то может отказать ей, Анастасии Устиновой, приме русского кино?

Ведь если по-честному, она — первая, впереди никого нет. Хоть и нехорошо так о себе, и дело не в ложной скромности, а в страхе Насти забронзоветь, ощутить себя на одном уровне с Богом. Это была ее примета — никогда себя не хвалить, но всего один раз, секунд на пять, имеет она право насладиться своим успехом на все сто процентов?

Но человек, которого совершенно не волновала Настя, ее амбиции, кино вообще и в частности, все же существовал — только уверенная в успехе Настя пока об этом не знала.

Глава 5

— Я никуда не поеду, потому что у меня, карамба, великое горе — меня бросил мужчина, и я унижена, растоптана и сломлена! — почти на полном серьезе кричала Настя на Свету, приятельницу.

Света звонила ей уже третий раз — уточняла, будет ли Настя на великосветском приеме в честь открытия магазина знаменитого нью-йоркского дизайнера одежды.

Настя бы пошла. Несмотря на равнодушие к этому самому дизайнеру и ко всем дизайнерам США вообще — их моду она модой не считала, разве что Марк Джейкобс имел право продавать одежду по той цене, которую она стоила в магазине, — и то лишь под маркой «Луи Вьюиттон». Настя, конечно, любила джинсы, майки, кенгурушки, но, с ее точки зрения, все это не могло стоить таких денег. Жизнь в джинсах за пятнадцать тысяч рублей была такой же искусственной, как дешевые спецэффекты. Насте казалось, что, перед тем как пойти в таких джинсах, к примеру, на прогулку по лесу, этот самый лес должны как следует отмыть, насыпать искусственную землю, которая не пачкается, обрызгать кусты истребителем комаров и в нужных местах настелить фальшивый газон — чтобы можно было устроиться без риска подняться с зеленой задницей.

Настя бы даже надела итальянское платье — в укор скучным, как передачи Гордона, вечерним нарядам от этого американца.

Но ей не хотелось уезжать из своего рая. Ей нужно было набраться сил перед тем, как с трамплина рухнуть в жизнь.

Перед тем как она узнает, что же такое ее писатель. Ее Автор.

Только она попрощалась со Светой, телефон зазвонил снова.

— Да! — рявкнула уставшая от переговоров с неугомонной подругой Настя.

— Плохие новости, — без предисловий выдала Маша.

— Ну? — у Насти перехватило дыхание.

— Гранкин упирается.

— Во что упирается?! — воскликнула Настя.

— Настя, мы ему позвонили, сказали, что прочитали его книгу…

— Вы сказали, что это лучшая книга в мире? — уточнила Настя, которая считала лесть самым действенным оружием против любого невротика.

— Конечно. Но он говорит, что уже имел опыт работы с киношниками и ему не понравилось.

— В каком смысле? — нахмурилась Настя.

— Сняли плохой фильм.

— Блин, ну и что?! — возопила Настя.

— Его невозможно уговорить.

— Маша, дорогая, нет ничего невозможного, — прошипела Настя. — Может, ты плохо уговаривала?

— Я хорошо уговаривала, — не повышая голоса, твердо ответила Маша.

Н-да.

— Ладно, дай мне его телефон, — попросила Настя.

Записала номер и немедленно позвонила.

Ответил приятный мужской голос. Сексуальный голос. Голос, возбуждающий всякие разные фантазии.

Но голос — это всего лишь колебания воздуха. Однажды Настя минут пять преследовала в магазине голос, а когда увидела владельца, говорящего по телефону, только что рот не открыла от изумления — дивный, чарующий баритон принадлежал гаденькому молодому человеку, взопревшему блондинчику с внешностью бледной поганки, одетому в бежевую рубашку и бежевые слаксы. Сочетание всего бежевого убивало в Насте все чувства.

— Я слушаю, — произнес Гранкин.

— Максим? — поинтересовалась Настя.

— Да.

— Добрый день, меня зовут Анастасия Устинова, вам недавно звонила моя помощница Маша со студии «Мираж»…

— Да-да, помню.

— Максим, вы извините, но я просто хотела лично услышать ваш отказ.

— Анастасия, спасибо за внимание, но я действительно не готов к подобным предложениям.

К «подобным предложениям»!

— Максим, мне бы очень хотелось выразить вам свое восхищение. Вы потрясающе талантливы. Я прочитала роман на одном дыхании и сейчас еще раз читаю. Это бесподобно.

— Благодарю, но…

— Максим! Я вас не уговариваю. Честно. Но, может, мы могли бы познакомиться? Вдруг мы с вами что-нибудь придумаем?

Он молчал. Думал, что ли? Черт! Да с ней половина страны мечтает познакомиться, а этот дундук!..

— Я бы хотела пригласить вас за город — у меня в следующие выходные намечается небольшая вечеринка, шашлыки, будет всего человек десять… — Настя назвала фамилии известных телеведущих, режиссера, получившего «Пальмовую ветвь» в Каннах, крупного издателя, пары актрис.

Конечно, это походило на дешевое бахвальство, но раз уж этот негодяй ведет себя так, словно ему навязывают кокаин в туалете дорогого клуба, то все средства хороши. Вдруг сработает?

— Анастасия, спасибо большое, можно я вам позвоню на неделе? — отозвался, наконец, Максим.

Вот сукин сын!..

— Конечно, — вежливо ответила она.

Нажав отбой, Настя еще некоторое время смотрела на трубку, словно ожидала, что оттуда послышится «Я пошутил! Это был розыгрыш!», но трубка молчала, и Настя, уже ощущая приступ бешенства, набрала номер того самого крупного издателя, обещанного Гранкину. Во-первых, нужно было пригласить его на пикник, а во-вторых, выудить сведения об этом, мать его, гении.

Издатель, Михаил Еремин, ничего внятного не сказал. Говорил больше об издателях Максима — как обычно, обвинял конкурентов в беспомощности и недальновидности, хотя признался, что хотел автора переманить, но на переговоры тот не пошел — заявил, что ему не предложили ничего настолько особенного, чтобы ради этого можно было начинать всю эту суету.

— Г-хм! — громко хмыкнула Настя, положив трубку на стол.

Радужная картина творческого романа омрачилась. Видимо, автор был с придурью.

Не он первый.

Правда, если этот сукин сын не перезвонит или перезвонит и откажется, ей придется либо грохнуть его, либо нанять частного детектива и раскопать о нем нечто шокирующее — чем можно шантажировать этого барана.

Ну, а на крайний случай можно его совратить. Если он, конечно, не импотент, что вполне вероятно — судя по уровню его возбудимости от хороших новостей.

Может, пойти на это торжество в честь американской моды? Броситься в пучину светской жизни, забыться-напиться, остаться в Москве и назло Боре сняться для светской хроники с каким-нибудь Алексеем Чадовым?

Настя никому бы не призналась, что втайне читает все колонки сплетен — от журналов вроде «ОК!» до подозрительных интернет-ресурсов, что пестрят заголовками «Лев Лещенко на грани жизни и смерти : Вчера на юбилее известного певца друзья преподнесли Льву Лещенко необычный подарок — щенка филы бразильеры. Долгожитель нашей эстрады признался, что едва не заработал инфаркт, когда увидел животное — это ведь одна из самых крупных собак в мире… ». Что-то в этом духе.

Ведь мир знаменитостей, хоть это и ее мир, — настоящая параллельная реальность, территория, на которой пересекаются действительность и мечты. Истинный замок Фата Морганы.

Настя замечала, что знакомые — актеры, музыканты, писатели — уже не осознают, в каком мире живут — в том, что существует в действительности, или же в том, о котором пишут массмедиа.

Ее и саму поначалу изумляло, когда она узнавала из газет, что беременна, развелась, вышла замуж, что у нее есть взрослый сын, что она встречается с Борисом Немцовым… и едва не стала пленницей иллюзий, поверила, что ее жизнь — увлекательный роман, бестселлер. Сделав шаг, задумывалась — а как это будет выглядеть на страницах газеты «Жизнь»?

Она даже поощряла странных журналистов, которые почему-то выглядели так, словно недавно бросили работу на панели либо все еще лечатся от расстройства пищеварения.

Но вскоре мираж рассеялся. Настя прочитала статью с веселеньким названием «В постели с миллионером» за подписью некой Светланы Чернобровиной, из которой зависть била фонтаном.

Статья была позабористей серной кислоты: неизвестная миру Светлана решилась показать миру всю свою злость и ревность, открыла двери в тайные комнаты души, из которых, как пауки и мыши, разбежались ненависть и дешевый сарказм.

Безумие, поразившее Чернобровину, в щепки разгромило зачаточную журналистскую этику и дало выход злостной клевете: желчные фантазии, откровенное вранье и вопли отчаяния: «Почему не я?!»

Девушки известных магнатов предстали сиренами с ясными ликами и телами чудовищ, завлекающими путников в сети ажурных колготок и кружевного белья.

Не то чтобы Светлана была так уж не права, но нельзя ставить девушек, побывавших в постели, допустим, Михаила Прохорова, на одну ступень с Гитлером, Сталиным, Саддамом Хусейном.

И в душе у Насти что-то оборвалось — она решила оставить все эти публикации на совести газетных писак — отказалась принимать в этой вакханалии хотя бы косвенное участие.

Всего один раз желтая пресса оказала ей добрую услугу — показала, чего стоил ее второй брак, брак с Ильей.

Свадьба с Леваном была полным безумием — в Тбилиси съехались все родственники жениха, человек десять со стороны невесты и такое множество друзей, что Настя не знала и половины тех, кто зажигал на их торжестве. Сопротивляться было невозможно — это была не просто свадьба, это была грузинская свадьба — и если бы они ограничились скромным празднеством в узком кругу, началась бы гражданская война. Тем более что от Насти требовалось только сесть в самолет, выпить шампанского, надеть платье и принять подарки. Все организовали и оплатили родные Левана.

Но вот идиотская свадьба номер два была на ее совести. Настя дала слабину — поддалась на уговоры жениха и проявила дьвольское тщеславие — возжелала появиться в свадебном платье на страницах газет и журналов, как настоящая звезда.

И она верила, что Илья сделает ее счастливой. Роман начался в Крыму, где Настя второй месяц торчала со съемочной бригадой, а Илья катался на серфе. В прохладном мае, изображавшем жаркий август, на Западном побережье Крымского полуострова, делавшем вид, что оно — Греция, с Настей, игравшей Медею, они попали в собственные грезы: он делал вид, что его жизнь — ветер, море, волна, а Настя никак не могла избавиться от наваждения греческих сказок — таких пряных, жестоких, сексуальных…

В городе дым южных трав, запах нагретой солнцем кожи, вкус соленых поцелуев развеялся не сразу. Было жарко. Над асфальтом стояло марево, деревья еле-еле шевелили выжженной листвой, на лицах поблескивала испарина — город был горячий, ленивый и немного сумасшедший. Душными ночами они гоняли на мотоцикле, и холодный ветер лишь раздувал огонь страсти; валялись в кровати, прильнув друг к другу взмокшими от секса телами, пили вино и пребывали в той особенной умственной бездеятельности, которая оставляет простор для необдуманных поступков.

Он купил кольцо. Встал перед ней на колени — в ресторане, где сломался кондиционер. Еще тогда Настя ощутила подвох. Слишком уж это похоже на шантаж — предлагать руку и сердце на людях, когда все ждут, что ты ответишь «да», но думать не было сил — слишком много прохладного розового вина пришлось выпить.

И она сказала:

— Да!

Уже через неделю спала жара — маскарад закончился: красавец-серфингист превратился в суетливого московского устроителя торжеств, а Настя избавилась от сумасшедшей Медеи, которую смонтировали и отослали американскому продюсеру, заказавшему проект.

Настя была в доле — микроскопической, но все-таки: и эта доля принесла ей хорошие деньги — немного осовремененную «Медею» купили все каналы, несмотря на то что заказал ее скучный государственный USA, но фильм получился не просто образовательным проектом — он действительно был популярен.

В последующий год Настя снималась во Франции, в небольшой роли в голливудском триллере, в Испании работала с самим Альмодоваром, и под завязку снялась у самого известного итальянца из ныне живущих. К сожалению, фильм престарелого маэстро провалился, но год был веселый.

Лучший год. Она была тогда артисткой, живущей то в трейлерах, то в гостиницах, кочевницей, перебиравшейся с самолета на поезд, с поезда в автомобиль — а оттуда опять на самолет. Она летала первым классом, тряслась в ржавых кукурузниках, колесила в джипах, грузовиках, лимузинах и кабриолетах.

Она поняла тогда, что цыганская, полосатая жизнь, в которой сегодня ты радуешь тело в джакузи с розовыми лепестками, а завтра пытаешься выжать хоть три капли влаги из душа в уездной гостинице, — это именно то, к чему она стремилась. И даже дни, когда режиссер бредит — снимает сутками один и тот же дубль, когда уже сил нет, а терпение закончилось так давно, что никто не знает, что это такое, когда родные и друзья — только голоса в телефоне… вот тут-то и понимаешь, что ни родных у тебя нет, ни друзей, ни дома — только призвание да еще «семья» — группка таких же странных, как ты, людей, которых ты, скорее всего, никогда больше не увидишь.

Скучно все-таки быть счастливым человеком.

К сентябрю, к свадьбе, Илья затеял такую программу, что Настя растерялась. Платье, фата, кортеж, танец жениха, танец молодоженов, клятвы, список подарков — все, как у взрослых. Но на этом достойном не только газетных репортажей, но и самых искренних восторгов торжестве Настя была чужой.

На своей грузинской свадьбе они с Леваном уже в загсе так напились, что Настя выплясывала нечто среднее между лезгинкой и стриптизом, ей хлопали в двести рук, гости братались, дрались, стреляли в воздух, читали стихи, кто-то едва не утопился — и все это безумие длилось неделю. В Тбилиси их поздравляли на улице, соседи несли дары, они переезжали из ресторана на дачу, с дачи — на террасу Софико Чиаурели, от Софико — на машинах в Батум, и это было приключение.

Илья же устроил все чертовски прилично — без драк и пьяных двоюродных тетушек, без пошлого тамады. У нее было платье — о, ужас! — от «Вера Вонг» за десять тысяч долларов, жених щеголял во фраке, ресторан был французский, изысканный, загс, разумеется, Грибоедовский.

И Настя не могла взять в толк, зачем флер д’оранж, только что не стихотворные признания, все эти тосты с листа, букет невесты — она ведь это уже проходила, Илья тоже был женат, скупая радость родных, которые точно так же радовались однажды…

Все прошло так культурно, что не осталось ощущения чуда, праздника. Женятся взрослые люди, которые просто могут все это себе позволить.

Поначалу Илья радовался, когда их фотографировали, когда интересовались, какая она, Анастасия Устинова, в обычной жизни, но так уж сложилось, что обычной жизни в тот год у них не было.

Илья, конечно, приезжал на съемки, но вид у него был все более недовольный.

Вечерами в своем трейлере Настя учила роль, к ней попеременно заходили то режиссер, то партнер, то какая-нибудь нервная молодая актриса, а Илья сидел с перевернутым лицом и чего-то ждал.

— Что ты хочешь мне сказать? — Настя отложила сценарий и уставилась на него.

Казалось, он ее гипнотизирует.

Илья отпирался — но все это было только кокетство, и в конце концов раскрылся.

— Не хочешь сбавить обороты? — поинтересовался он.

— Илюш, ты вообще-то знал, что я актриса. Такая у меня жизнь, — она уже злилась, предчувствовала скандал, но очень не хотелось терять нить экранного образа, выходить из роли, переживать по-всамделишному, и Настя попыталась сгладить углы. Она отложила сценарий, села рядом с ним, взяла за руку. — Что происходит?

— Настя, мне тяжело, когда тебя все время нет рядом.

Она даже растрогалась. Все-таки любовь?

— Я устал приходить в пустой дом. У меня от «Доширака» гастрит.

Настя опешила.

— То есть все дело в «Дошираке»? — удивилась она. — Ты же не рассчитываешь, что я буду тебя ублажать, как степфордская жена?

Какая гнусность! «Доширак»!

— Дело не в «Дошираке», — очень серьезно ответил Илья. — Дело в том, что мы живем в браке, а это значит, что у нас есть обязательства друг перед другом. Раньше я ужинал в ресторанах…

— Так что тебе мешает делать это сейчас?! — воскликнула Настя.

— Раньше я ужинал в ресторанах с девушками…

— Слушай, если дело в сексе, то я тебя понимаю! — опять перебила она его. — Но я тут тоже, знаешь ли, не кручу с оператором…

— Почему с оператором? — нахмурился Илья.

Черт! И, правда, почему с оператором, который, словно назло, молодой, симпатичный, загорелый и ходит с голым торсом?

— Ну, с дольщиком! Илья, нам тяжело…

— Настя, дело не в том, что «нам» тяжело, а тяжело каждому по отдельности.

Настя вытаращила глаза. Фраза какая-то книжная. Видимо, разговор он готовил заранее.

— Ну, и чего ты хочешь? — ощетинилась она. — Развода?

Илья закатил глаза.

— Почему у тебя всегда сразу развод? — возмутился он. — Я предлагаю подумать о том, как мы живем…

Он еще что-то говорил — с выражением, етить твою валентность через перекись водорода! — а Настя была уже далеко: там, где они уже подумали, как живут, и пришли к разумному соглашению.

Тоже мне, цыганский барон!

Он хочет все вернуть — Москву, определенность, деловые будни, звонок будильника, одну и ту же картинку в окне… Где тот парень, с которым они пытались заниматься сексом на серфе — пусть ничего не получилось, но было весело! Где тот парень, который втоптал танцпол на метр в землю, а потом полз до гостиницы, потому что не мог дотащить до дома всю ту текилу, что выпил в баре?

Развод?

Развод настиг их через несколько месяцев — после того, как Настя пообещала «исправиться» и рванула на съемки к маэстро.

Разошлись они буднично — так, словно оформили доверенность на машину. Правда, Илья все рвался что-то пояснить — ему казалось, это он был лидером в их разводе, прикидывался, что сочувствует Насте, щадит ее чувства и даже пробормотал домашнюю заготовку насчет «останемся друзьями», но Настя только морщилась, так как друзьями они никогда не были. Они были глупой парой, поженившей собственные амбиции.

Насте нравилось, что у нее красивый, спортивный муж, который замечательно смотрится на фотографиях.

Тогда Настя думала именно так.

А Илья наслаждался вовсе не тем, что Настя талантлива и знаменита. И это была не мужская гордость: «Вот какая у меня женщина! Кого я себе добыл вот этими руками!» — он любил ее окружение, любил позировать для газет — не как муж, а сам по себе, он имел прямую выгоду — теперь ему, чтобы пригласить на корпоратив, например, Чулпан Хаматову, надо было только позвонить и вспомнить, как они зажигали на даче у Сергея Соловьева…

Когда Настя летела в Москву из Римини, она еще надеялась, что все образуется.

Илья, как нарочно, устраивал день рождения некой компании в Екатеринбурге, и Настю встречала подруга Верочка. Верочка нервничала — потащила Настю в машину, запихнула в салон и с самым драматическим видом передала «Экспресс-газету», развернутую на определенной странице.

Статейка, а точнее фотография Ильи с некой девицей, которая тогда была популярна — актрисулька из сериала, словившая свои полгода славы, и подпись «Мужа Анастасии Устиновой не первый раз видят с…» показала Насте сущность их отношений. Во всей красе.

Это было озарение, и страшное слово «развод», кровавыми буквами написанное на белой стене, вдруг превратилось в заурядный дорожный указатель вроде «Электродная улица, стрелка направо».

После расставания Настя встречала Илью то тут, то там — он был все такой же загорелый, с морщинками, высеченными азовским бризом, жизнерадостный, но почему-то Насте каждый раз мерещился запах тлена — он был мертв для нее, и эти прозаические, короткие «привет-привет» напоминали визиты на кладбище. Она даже переживала, что они не разошлись со скандалом, со слезами, с упреками, потому что тогда ей было бы о чем жалеть, тогда бы в ее сердце было чуть больше любви — пусть и смешанной с тоской, но любви не было, и Настя уже сомневалась, что она существует.

Глава 6

Воды!

Настя нашла у тумбочки стакан, но в остатках «Эвиана» плавали мухи — пришлось бежать вниз. Поднявшись наверх с бутылкой запотевшей минералки, Настя решила, что все-таки поездка в город — это вариант.

Да!

Она волнуется!

И что?

Не должна?

Речь, между прочим, идет о больших деньгах. Ну, и о ее жизни, на минуточку.

Он позвонил. Позавчера.

— Добрый день, можно Настю? — спросил мужской голос, немного хриплый, как будто больной.

— Это я, — безмятежно ответила она, совершенно расслабившаяся от неожиданного отпуска.

— Это Максим Гранкин, — представился голос, и Настя взвилась.

Сердце ухало. Она знала, что все: близкие, далекие, друзья, враги — все считают ее семижильной женщиной со стальными тросами вместо нервов. Ее недолюбливают, откровенно ненавидят, восторгаются, но никто не хочет верить, что Настя — самый обычный человек. Не потому, что она знаменита. Потому, что она — сама по себе. У нее слава, бизнес, внешность — все, чему можно позавидовать. Она — образец для подражания, и никто не хочет знать, что «образец» с похвальным постоянством лезет на стену от страха, неуверенности и усталости.

То же и с личной жизнью — подруги уверены, что такие, как Настя, не переживают, если звонок любимого мужчины задержался на неделю. Они просто меняют мужчину. И они не хотят ничего знать о том, как Настя представляет этого самого мужчину в бассейне с двадцатью моделями «Плейбоя» — и каждой нет еще девятнадцати.

Поэтому, когда она поняла, что анонимный голос на самом деле — тот самый Гранкин, колени подогнулись, в горле пересохло, а сердце забилось где-то в правой ключице.

Он ведь, может, позвонил извиниться (спасибо и на том!): мол, в эти выходные я навещаю больную бабушку в Тверской области.

— У вас планы не изменились? — поинтересовался Максим.

— Планы?.. — растерялась Настя. Он о чем? Кино? Пикник?

— Я бы рад был приехать к вам в субботу, если вы не передумали, — слишком уж учтиво оповестил ее Гранкин.

— А! Нет-нет! Здорово! Э… можете записать?..

С излишним воодушевлением она продиктовала адрес, взяла обещание, что он будет ей звонить, если заблудится, пожелала спокойной ночи (это в семь вечера!), закашлялась и, наконец, попала в красную кнопку.

Все должно быть идеально! Не нарочито, но роскошно. Чтобы он понял, от чего отказывается, произнося свое дурацкое «нет» в ответ на предложение снять кино по его роману!

Надо вызвать из Москвы Веру Ивановну — шашлыки она маринует первоклассно. На закуску — сладкие креветки, салат из крабов, фрукты. Из Москвы перевезти французский сервиз. Сервиз ей подарил поклонник, настоящий французский граф с замками. Сервиз, конечно, не фамильный, но очень дорогой, лиможский. И такой, типа, скромный, с греческим орнаментом.

Та-ак… Скатерть… Белая? Белая!

Часа через два начнут собираться гости. Шашлык замаринован, Вера Ивановна при деле, на белой скатерти выставлены белые тарелки и букет чайных роз, темно-зеленые тяжелые бокалы, доставшиеся Насте от бабушки, тоже не фамильные, куплены в комиссионке…

А она до сих пор не знает, что надеть!

Очень-очень сложная задача. Ничего вызывающего. Но в то же время — никакой ложной скромности, чтобы не выглядеть слишком уж прилично. Она должна быть главным украшением вечера. Пристойным таким украшением, без робертоковальщины.

Белый цвет в тон со скатертью? Нет, это какие-то старосветские помещики…

Красный отменяется — слишком нарочито. Голубой, розовый — ерунда.

Черт…

Возник план очень быстро смотаться в Москву, но, если честно, это просто смешно.

В конце концов, когда уже появилось желание собрать вместе все свои бездарные шмотки и поджарить вместо шашлыка, Настя остановилась на красном топе от «Донны Каран», который обнаружила в самом низу гардероба, — мятом, забытом, но все еще прекрасном: вырез лодочкой, рукав «летучая мышь» — но только один, второе плечо — голое, и дивных белых брюках от «Персонаж». Брюки Настя обожала — это были единственные белые брюки, а не джинсы, которые не делали с бедрами ничего того ужасного, что обыкновенно делают белые брюки с бедрами больше сорок второго размера. И они не просвечивали. А ткань немного мерцала — благородно так, неприметно.

Шик.

Темные волосы рассыпались по красному тону. Теперь надо только надеть на руку все тридцать восемь браслетов — и серебряных, и из белого золота, которые Настя носила всегда — снимала на ночь, застегивала утром; кольцо, купленное у соседки-армянки с невероятной красоты лунным камнем — большим, старинным, второго такого нет, и серьги с бриллиантами — каждый в два карата, подарок семьи Левана. После развода Настя, скрепя сердце, пошла серьги отдавать, но мать Леванчика возмутилась и сказала, что серьги дарила от всей души, лично ей, Насте, — а не невесте сына.

Так она их и носила — и никакие другие украшения не приживались.

Отлично. Макияж отнял еще полчаса — она стала ярче, но косметики почти не было заметно.

С гримом у Насти вообще были сложные отношения — она ничего не могла с собой поделать, но накрашенное лицо — с румянами, помадой, тенями и какими-нибудь, не дай бог, блестками, считала настолько откровенным призывом, что чувстовала себя проституткой — не из самых дорогих. Поэтому она лишь осторожно подчеркивала и улучшала форму глаз — раскрывала их, делала поярче губы и время от времени пользовалась пудрой. Сомнения в том, насколько заметен макияж, отнимали больше всего времени — Настя то стирала, то заново красила, добиваясь от лица ненавязчивого совершенства.

Первым приехал режиссер Григорий Виккерс, отличавшийся суровой пунктуальностью.

Всякий раз он проделывал одно и то же — являлся раньше всех, заглядывал в гостиную, кухню, в окно — то, что выходит на задний двор, хмыкал, поднимал голову посмотреть на люстру, забивался в угол дивана и принимался рассматривать ногти на левой руке.

В это время его жена, Леночка, мило щебетала, сглаживая неловкость.

Леночка отказалась от карьеры актрисы ради того, чтобы водить за руку не совсем нормального мужа, вести переговоры, напоминать ему, где продают сигареты, и усаживать его в такси.

Виккерс ощущал себя уверенно только на съемочной площадке и за столом в кабинете — стоило же ему выйти на улицу, как он терялся и не мог сам поймать машину. Одна приятельница нашептала Насте, что года два назад Гриша за ней ухаживал в оригинальной манере — ни с того ни с сего приезжал по ночам, пил коньяк, ложился в постель и… все. Приятельница не вытерпела и устроила скандал, а Гриша посмотрел на нее, как обиженный кутенок, и спросил:

— Это для тебя так важно?

Но дети у него вроде были — два от первой жены и один от Леночки.

Насте Леночка импонировала — за внешностью чеховской Душечки скрывались твердый характер, деловая хватка и готовность короткими ногтями с прозрачным лаком порвать любого, кто задумал худое против ее Гриши.

Пока Гриша исследовал ногти, Настя успела коротко описать Леночке сверхзадачу — обаять писателя. Леночка кивала с таким сосредоточенным видом, что Настя без лишних слов поняла — на ее помощь можно рассчитывать. Что это будет за помощь, пригодится ли она, трудно представить, но присутствие союзницы очень Настю поддерживало. Ведь если вдруг Максим окажется неприятным типом с дурными манерами, будет испорчена не только картина светлого будущего, но и дивный вечер. А очень бы не хотелось.

Наконец распахнулась дверь, и вошла толпа. Астахов — не адвокат, а диктор в новостях, с двадцатилетним сыном, девушкой сына, бывшей женой и какой-то дамочкой. Дамочки у Астахова, считавшего себя свободным от семейных уз, каждый раз были разные. То ли Женя давал им отставку, то ли девушек раздражало, что ухажер всюду таскается с бывшей женой. А таскался он потому, что за двадцать лет все друзья, коллеги и родственники стали общими — и делить их никто не собирался.

Причем Женя по старой, доразводной привычке вечно переругивался с бывшей, что, видимо, не настраивало женщин на романтический лад.

Эта новенькая, последняя, Насте сразу не понравилась. Короткие волосы дамочка красила в старушечий рыжий оттенок, который агрессивно бликовал на солнце, укладка была бабья — словно только что бигуди сняли. Не то чтобы ужасно, но в стиле эдаких провинциальных жен, которые, разрядившись в белые бриджи и розовые кардиганы на своих дорогих внедорожниках приезжают в московские магазины и шастают там, поджав губы — чтоб никто не догадался, как неловко они ощущают себя в городе, который ничем не удивишь.

Девица из стиля не выбивалась — топ со стразами, розовые капри, сандалии «Экко» с заклепками.

Астахов чуть не сломал Насте спину, обнимая ее с таким жаром, словно они и не виделись две недели назад, его бывшая, Наташа, с порога начала историю о покупке «Фольксвагена Туарек», но вниманием Насти завладел незнакомец.

Вены, артерии, мышцы, что держат сердце в положенном месте, оборвались, — оно упало в желудок и там задергалось в конвульсиях.

Он был прекрасен. Высокий, русый, не совсем бритый, с типом лица, как у Юлия Цезаря — только не воинственным, а немного истощенным, отравленным книжной пылью. Короткая стрижка, ясные голубые глаза, темные брови, изящные кисти рук, жилистые предплечья… Ух ты. На нем — белый свитер в широкую голубую полоску с закатанными рукавами, выцветшие джинсы и кроссовки.

— Добрый день, — произнесла Настя.

И вообразила их вдвоем. Она — стройная, гибкая брюнетка с аристократическим носом с горбинкой. Он — прямо-таки завсегдатай Французской Ривьеры, потомственный владелец белого дома с запущенным садом. Его будто натерли солнечными лучами — золотистая кожа начала шелушиться, выжженные, как южные травы, волосы, загрубелые морщинки в губных складках, ямочки…

— Я Максим, — представился он.

— Ребята! — закричала Настя, схватив за руку Наташу, которая все еще долдонила о том, что купила внедорожник у самого настоящего уголовника… — Хочу вам представить человека, который заставил меня плакать четыре раза подряд! Внимание! Звезда русской литературы Максим Гранкин!

— Я вас читал… — тут же встрял Астахов.

Ничего он не читал. У него времени нет. Слышал, может, открыл даже, пролистал пару страниц.

Все друг другу жали руки, пылкая Наташа даже расцеловала звезду русской литературы, чем заслужила хлесткий, как прут, взгляд астаховской девицы.

— А это моя жена, Галя, — сквозь весь этот гвалт донеслось до Насти.

Максим вытащил из-за спины Астахова рыжую девицу и прижал к себе.

Настя улыбалась, пожимала девице руку, приглашала гостей в беседку, но все это делало ее тело — как тогда, когда она с жуткой ангиной, температура тридцать девять и два, горло болит так, что даже дышать больно, играла в «Бесприданнице» Островского.

Этого. Не. Может. Быть. Почему они не написали на книге «Женат на лахудре — руки прочь!»?

Эта особа — его жена? Жена?

Мир рушился.

Так!

Главное — никакого хамства и сверхлюбезности — как бывает, если изо всех сил стараешься не задеть человека, который тебе неприятен.

Черт! Как он мог на ней жениться?

Он — нежный и чувственный, а она — настоящая оторва. Без вкуса. Не уродка — нет, но такая… злая.

Злая оторва уселась возле мужа и взяла его под руку. Ага… Мое, типа. Может, отравить ее? Если, например, насыпать в чай или кофе грамма три кокаина, можно ведь будет свалить на передозировку? Кокаин же почти безвкусный. Идея! Надо подмешать порошок в мороженое!

Только вот, увы, наркотиков Настя не употребляла, но это не препятствие — один звонок, и часа через два, как раз к десерту, ей привезут что угодно, куда угодно. Есть же наверняка элитные наркодельцы с пятизвездочным сервисом.

— Давно вы женаты? — поинтересовалась Леночка.

Спасибо, Леночка!

Разговор так и так крутился вокруг писателя — он был новым человеком, и всем было все интересно.

— Три года, — ответила Галя.

Ха! Кризисный период!

Настя суетилась, давала указания Вере Ивановне, устраивала всех поудобнее, но на самом деле наблюдала за ним. Время от времени Максим целовал Галю в макушку, которую та подставляла — кризис, карамба, отнюдь не на лицо.

И — не считая этих поцелуйчиков — он Насте нравился все больше и больше.

— А где вы познакомились? — хлопая ресницами и изображая Душечку в кубе, поинтересовалась Леночка.

— Галя — аудитор, — ответил Максим.

Н-да. Романтика. Она считала его деньги и так возбудилась, что отдалась ему прямо на квартальной ведомости.

И тут Галя выступила. Благодарная аудитория была завоевана душераздирающей повестью о налоговых льготах, в которых Максим не разбирался, о кондиционерах в треть цены, о домашних обедах, которые готовит некая приятельница Гали и развозит на потрепанном «Мицубиси Паджеро», в общем, о всех тех благах, что привнесла с собой Галя в жизнь Максима.

Не то чтобы это было отвратительно.

Галя даже заинтересовала большинство — и ее, Настю, тоже… пресловутыми налоговыми льготами. Но все это не укладывалось в представления о настоящей любви. Дешевые кондиционеры? Хороший повод дать клятву верности.

Вскоре прибыл Миша — издатель, и вспышка внимания к жене писателя угасла.

За глаза Мишу называли Миша-Жопа, так как бедра у него были спелые, круглые, наливные. Также имелись три подбородка и взгляд рэкетира эпохи перестройки. Ездил Миша при этом на роскошнейшем «Феррари», заполняя его на две трети всеми своими подбородками и филейными частями, и слушал старомодный рэп вроде «Изи И».

Миша очень ловко пристроился рядом с Гранкиным, легким движением среднего подбородка оттеснил Галю, которую зажали Лена с Наташей, и завел песнь о Франкфуртской ярмарке.

— А какой бизнес у Максима? — поинтересовалась Наташа.

— Ну, у него два помещения под офисы, и еще он производит вешалки, — с долей ревности («С какой целью интересуетесь?») призналась Галя.

— Вешалки? — удивилась Наташа.

Галя рассказала, как это прекрасно — продавать вешалки, особенно, если входишь в тройку лидеров, как это увлекательно — общаться с творческими людьми, например модельерами, и вообще это все-таки производство, а не спекуляция…

Настя, конечно, была просто несказанно рада благополучию семьи Гранкиных, но богатый писатель — это просто отстой. Значит, его не интересуют деньги. То есть интересуют, но, видимо, косвенно.

Бред какой-то.

Вешалки, Галя… И при чем тут Ривьера, малиновый закат, черное ночное море, поцелуи с ароматом красного вина, вентилятор под потолком, белый полог?..

А?

Непонятно.

Как он может писать такие сложные, нервные, с обнаженной душой — прямо-таки все сосуды наружу торчат — книги, если вокруг сплошная пластмасса, включая и эту жеманную, злую бабищу?

А в том, что Галя злая, сомневаться не приходилось. Она-то считала себя «своей» — и готова была броситься в атаку, если бы почуяла аудиторским чутьем, что ее не принимают. Настя секретничала с Леночкой: перемигивалась, пожимала плечами, строила рожи — сдерживая порывы друзей не оставить от Гали и мокрого места.

Гриша тем временем нанизал шашлыки, разложил рыбу на решетке — взял все в свои руки. Так было принято.

— А мы мясо не маринуем, — обрадовала всех Галя. — Жарим в естественном виде. Соусы отбивают вкус.

— Вкус чего? — нахмурилась Наташа.

— Если хотите, есть еще курица и рыба без маринада, можно пожарить, — купировала скандал Настя.

Конечно, гастрономические заскоки Гали — не повод даже для мелкой перепалки, но было в ней что-то препротивное. Мгновенная острая неприязнь, как приступ перитонита, скрутила Настю не просто так — Галя, как лошадка, шла по чистой аллейке и усыпала душными яблоками нарядный гравий. Настю отличала терпимость — по работе она каждый день встречала откровенных психопатов и мошенников, но в каждом было свое очарование, даже в Мише-Жопе, который умел любого автора, вооруженного агентом, юристом, бухгалтером и психиатром, смягчить и воодушевить, но в Гале не было обаяния даже на чайную ложку, а шарма не больше, чем в старом бульдозере.

— Ой, замечательно! — с таким видом, словно добилась от заторможенной официантки расторопности, одобрила Настину идею Галя.

Шашлыки были готовы и пахли так, что слюни текли в тарелки.

Галя не без брезгливости положила себе крылья-гриль (вдруг они стояли рядом с маринадом?), а Максим удостоился ее неодобрения — с аппетитом набросился на дивную телятину, замоченную в травках, и на семгу под соусом.

— Как вкусно! — простонал писатель.

— Вера Ивановна — гений, — улыбнулась Настя.

Про Максима она так ничего и не поняла.

Они наелись, выпили вина, ночь затянула небосвод, гости попрятались под пледы, а Настя так и не выяснила, что же такое большой писатель Максим Гранкин.

Хитрые девицы уволокли Галю показывать дом — пусть обзавидуется, жаба, а Настя подсела к писателю, воспользовавшись тем, что Миша схлестнулся с режиссером на предмет экранизаций Акунина.

— Ну, как? — спросила она его, устроившись в плетеном шезлонге.

— Я видел вас в «Медее», — улыбнулся он.

— Класс, — кивнула Настя. — Понравилось?

— Честно?

Настя вздохнула: к чему кокетство?

— Очень.

Она взглянула на него более пристально:

— Не врете?

Максим помотал головой.

— Вы очень талантливая актриса. Я даже боялся к вам ехать. Галя уговорила.

— Галя? — удивилась Настя.

— Хотела с вами познакомиться.

Так-так. Интрига ясна.

Друг Насти, замечательный грузинский актер, прощаясь с тяжелой наркотической зависимостью, целый год каждый день начинал тремя стопками водки и новым пазлом. Радовался, как дитя, нашедшее верный фрагмент.

А Настя, борясь с депрессией, размышляла о человеческих отношениях и точно так же укладывала в общую картину фразы, взгляды, итоги — и так насобачилась, что с лету отбивала любую подачу.

Значит, мы имеем любопытство гнусной женушки. Это раз. В перспективе — заманчивые горизонты киношной группировки, кинотавры, канны, светская хроника, премьеры.

Идея воспользоваться тщеславием Гали приятно грела душу.

— Я сейчас, — пообещала Настя и ушла в дом.

Из туалета по СМС отправила пиратский клич Леночке и Наташе — следовало виртуозно обрисовать Гале сладостные картины популярности. Пусть позудит, как следует.

И девочки расстарались.

Никиты, Вовы, Сережи, Саши, Леши, Ксюши, Тани, Даши, Ани, Юли — от звучности имен дрожала земля, а Леночка с Наташей щебетали, как ни в чем не бывало.

Галя пребывала на грани между жизнью и смертью — она уже поставила все на красное, и рулетка завертелась.

Первый раунд за Настей.

Теперь очередь метких точечных ударов — и он скажет «да».

Глава 7

Сука, в спину дышит…

Тогда, после шашлыков, они все же остались. Вечер был долгий, их никто не отпускал — все горели желанием научить новеньких игре в маджонг, а потом игра так захватила их, что даже Леночка, пропитавшаяся антипатией к Гале, смилостивилась и втянула когти.

Леночка имела в виду совершенно другое, чем Настя, — у нее были свои представления о жене гения, и Галя соответствовала им как дворник «Феррари» — «Оке».

Но после изнурительной жары блаженная прохлада сгладила углы — все подобрели, вино располагало к приветливости, и компанию можно было без натуги считать дружной.

Утро в сочетании с легким похмельем скрепило хрупкую приязнь — Максим, не без участия жены, согласился встретиться на предмет экранизации. Только обсудить. Ничего определенного.

С понедельника по четверг Настя корпела над своим вариантом синопсиса, расставляя акценты и конкретизируя детали.

Маша отчего-то восприняла ее навязчивую идею без воодушевления. Прочитала книгу, сделала пару замечаний. И все.

Обычно Маша полыхала энтузиазмом, била копытом — всячески выражала рвение и восхищение.

— Маш, я не поняла, тебя что-то смущает? — Настя вынырнула из книги и уставилась на помощницу, которая с загадочным лицом сидела перед компьютером.

Маша с готовностью отложила работу и преданно заглянула Насте в глаза.

— Я сомневаюсь, — лаконично ответила она.

— Вообще или в частности?

— Для какой аудитории этот фильм? — поинтересовалась помощница.

— Бл… да для любой! — рассвирепела Настя.

Что за идиотские вопросы?

— Настя, прости, но ведь я нужна тебе для того, чтобы лезть под руку и ворчать, — ласково улыбнулась Маша. — Просто мне кажется, здесь слишком много размышлений и мало действия.

— Как это мало действия?!

— Нет интриги, — гнула свое Маша. — У героя то одна женщина, то другая, но это, собственно, и все.

— Охренеть! — всплеснула руками Настя. — Интригу мы придумаем.

— Ты помнишь «Женскую собственность» с Хабенским? — добивала ее Маша. Сапогами в печень.

— Нет! — буркнула Настя, недовольная тем, что эта въедливая паршивка зародила у нее сомнения.

— Книга хорошая… отличная, но книга — это книга, а кино — это кино, — выдала гениальную мысль Маша.

— Ты мне это говоришь? — ухмыльнулась Настя.

Маша благоразумно промолчала.

Настя вскочила, поискала сумку на другом конце комнаты, вернулась к столу, поставила колено на кресло, перегнулась — кресло развернулось и скинуло Настю. Она ударилась головой о тумбочку, выругалась, как пьяный электрик, нашла сумку, схватила за ручку, сумка перевернулась, за что Настя пнула ее ногой, подобрала сигареты и прикурила с фильтра.

— Черт! — Она выкинула сигарету в окно и взяла новую. — Думай, Маша, думай! Нам нужна железная интрига.

— А может, ну его?.. — поморщилась Маша.

— Ты уволена, — сообщила Настя и пошла курить на кухню.

С Машей обиженная Настя старалась не разговаривать. Ей было страшно. А вдруг Маша права? Вдруг она, Настя, просто сочинила себе этого писателя, Автора, придумала легенду?

— Миш! — закричала она на издателя, которому хватило мужества заикнуться о вызове со второй линии. — Ты Гранкина читал?

Тот подтвердил.

— Это кино?

Миша задумался.

— Ки… — он помедлил. — Но. Но! Сюжета мало.

— Но в принципе? Это успех?

— Вполне, — заверил Миша, как-то слишком спокойно.

— Гриш, ты прочитал или что? — режиссера она разбудила, но не вняла его нытью.

— Да… — покрякивая и постанывая, отозвался Виккерс.

— Тебе нравится?

— Офигенно!

— Гриш, ты читал?

— Настя, ну ты понимаешь…

— Гриша, твою мать, кто ты такой на… чтобы сценарии не читать, Бог, что ли, …твою за ногу? — разоралась Настя, заранее зная, что Гриша сейчас привяжется к ключевому слову «сценарий» и забормочет, что все зависит от режиссера, актеров, бла-бла-бла.

Гриша прочитал за ночь. И позвонил, скотина, в восемь утра. Звонок вытащил Настю из пренеприятной дремы, замутненной успокоительным, которое она приняла в три часа ночи, разволновавшись почти до истерики.

— Супер, — резюмировал Гриша.

— Ты уверен? — сонно прошелестела Настя, у которой от возбуждения и резкого подъема трепыхалось сердце.

— А чего это мне не быть уверенным? — возмутился Гриша.

Настя с трубкой ушла на кухню, попила водички и более или менее внятно изложила сомнения Маши.

— Маша — с Уралмаша! — негодовал Гриша.

Он ее успокоил. Гриша был хитренький — не погружался в мутные воды «кино не для всех», но и брезговал откровенно коммерческими проектами, то есть откровенно коммерческими продюсерами, которые не давали развернуться, выкручивали руки и боялись, что зритель не поймет.

Гришу отличали премиями, лаврами и пафосными рецензиями в «Афише», что делало его, с точки зрения Насти, авторитетным товарищем.

Настя на несколько дней арестовала Гришу, приковав его к своему рабочему столу, — вместе они наваляли достойный сюжет, который не страшно было показать капризному писателю.

И поехали к Гранкину в гости.

Максим жил у Гали — временно, пока у него на Чистых прудах шел ремонт. Поэтому тащиться пришлось в Медведково.

В трехкомнатной квартире было слишком много подвесных потолков, синего ламината — наверное, Галя чувствовала себя одновременно Тельмой и Луизой, когда отчаялась на этот шаг — синий пол и отделка под кирпич. Квартира казалась нежилой — так мало здесь было разнообразия, вкуса и уюта.

Недаром Леночка сказала, что Галю чуть инсульт не разбил, когда она увидела Настину спальню: балдахин из сочной мексиканской ткани, черная шкура на полу, непальские маски на стенах и картины известного художника Бруя.

Максим принимал в комнате, где стоял купленный нарочно для переезда к Гале компьютерный стол, кресло на колесиках и диван из «ИКЕА» — знаменитый синий диван ценою в две тысячи рублей.

Галя ощутимо гордилась апартаментами — видимо, эта обстановка была вехой в ее богатой событиями жизни, и все подчеркивала, что шторы приехали из Италии, а кухня — из Финляндии.

Где-то через полчаса Гриша попросил чаю, и Галя с крестьянской прямолинейностью притащила три кружки чая и шесть кусков сахара.

— К чаю у нас есть что-нибудь? — поинтересовался Максим.

Галя притащила «юбилейное» печенье и соевые батончики.

— Торт съели? — намекнул Гранкин.

— Сейчас посмотрю, — с недовольством ответила жена.

Она все-таки донесла до них початую коробку шоколада «Линдт» и остатки фруктового торта. Как мило. Беспокоится, наверное, чтобы Настя с Гришей не проглотили слишком много калорий.

Максима, впрочем, поведение жены не смутило. Он что, идиот?

Или, может, один из тех творцов, что живут на страницах собственных романов, а по жизни продвигаются вслепую, на ощупь?

А Галя, типа, бультерьер-поводырь. Держит руку на пульсе. Дышит в затылок. Она что, не понимает, что мешает, сидя за спиной на стуле?

Максим читал, перечитывал, спрашивал, выслушивал пояснения, кивал, но ничего толком не сказал.

— Вы хотите, чтобы я писал сценарий? — с оттенком ужаса спросил он.

— Ну… — Настя пожала плечами. — Есть варианты.

— Какие?

— А вы готовы к работе?

Максим задумался.

— Не могу сейчас ответить.

«А если я тебя ударю по голове этим вот подносом, может, решение просто выскочит наружу?» — подумала Настя.

— Мы можем нанять сценариста, который сделает черновую работу, а вы напишете диалоги и внесете поправки, — предложила Настя.

Конечно, тратиться на лишнего сценариста не очень-то и хотелось, но, возможно, этот тугодум не потребует слишком много денег. Он же, типа, не бедный.

Договорившись, что Максим позвонит, Настя с Гришей уехали несолоно хлебавши.

— Что думаешь? — спросила Настя, не успев завести машину.

— Жена у него… того… — глубокомысленно заметил Виккерс. — А так… Клиент созрел.

— Да? — оживилась Настя. — А что жена?

— Да мразь!

Настя чуть его не расцеловала. Ура!

Надо как-то избавиться от Гали, поглядеть, как Максим ведет себя на воле, в пампасах. Может, он классный?

Он позвонил на второй день.

— Настя, я рядом с вами, вы заняты? — спросил он.

Минут через пять Настя уже показывала ему офис, знакомила с людьми. И любовалась на его прекрасную задницу в темно-синих потертых джинсах. Писатель оказался мускулистым — простая белая футболка оттеняла поблекший загар, голубые вены на руках, подтянутые мышцы и жилистые запястья. Он был стройный и крепкий — именно такое сочетание заводило Настю с полоборота.

Маша, кстати, была чертовски мила, дала Гранкину визитку.

А спустя полчаса они уже устраивались в ресторане с видом на Аптекарский садик.

— Максим, знаете, мне страшно с вами говорить о работе, — призналась Настя.

Все это было странно. Она уже сожалела о том, что поддалась своим истерическим намерениям. Может, не стоит искушать судьбу? Может, ее удел — незамысловатые сериалы, фильмы, которые смотрят от нечего делать — словом, все то, что соответствует пониманию «европейское кино»? Может, она вообще себя переоценивает?

Тоже мне, влюбилась в роман. Или в автора? Или в героя?

А что, если она и сама не поняла, как обидел ее Боря? Ей тридцать четыре. Однозначно, это не восемнадцать. И даже не двадцать. Что если у нее просто кризис и надо делать ноги, пока она не выкинула на ветер деньги, время, репутацию?

— Почему? — он откинулся на спинку стула и оценил ее мужским таким взглядом.

— Потому что вы наверняка скажете, что вам все это не нравится, и мне придется ударить вас вазой, — Настя кивнула на букет полевых цветов в тяжелой стеклянной вазе.

— Гм… — он смешно наморщил нос. — Все так серьезно?

— Серьезно?! — Настя совершенно неожиданно для себя слетела с катушек: — Максим, сколько вам лет?

— Тридцать два…

— Максим, вам тридцать два года, вы бизнесмен, занимаетесь исключительно творческим производством вешалок… так вот, все это настолько увлекательно, что вы решили написать роман, и не один, по вашей книге сняли отстойный фильм, и теперь вы не только широко известный в профессиональном кругу поставщик плечиков, но и автор, лауреат Букера, наплевавший на то, что литературой можно зарабатывать хорошие деньги. Вы словно родили ребенка и отдали его в детский дом, вам плевать на то, что из него вырастет, вы смеетесь над теми, кто не может забеременеть, и считаете, что все это в порядке вещей! Вы хотя бы понимаете, что должны лично мне?

Ой, как Настю занесло! Но остановиться она уже не могла — это был аффект, пан или пропал.

— Что?!

— Вы дали роману жизнь, а теперь хотите, чтобы он сидел в четырех стенах! Вы не хотите становиться известным и богатым потому, что у вас есть эти тупые вешалки, и вы портите мне жизнь — мне и еще примерно сотне людей, которым я не могу дать работу только потому, что вы боитесь обоссать со страху свои штаны от «Дизель»! Я знаю… — воскликнула Настя, поднявшись со стула. — Все это ваше личное дело. Но это ср… господня, извините за выражение!

Она пошла к выходу.

Все.

Проблема решена.

Она уже приехала в офис, когда зазвонил телефон. Настя не ответила. Послала СМС: «Что?»

Получила ответ: «Вы психопатка?»

Настя рассмеялась.

«Да», — ответила она.

«Тогда я весь ваш».

«???»

«Обсудим детали? Я уже заказал вам пасту с морепродуктами».

И Настя вернулась.

Не к фильму. К нему. Сегодня никакой жены. Только они.

— Что, будете теперь считать меня истеричкой? — поинтересовалась Настя, подковырнув кусок семги.

— Я очень внимателен к тому, что слышу, — сообщил Максим. — Я оценил вашу речь и сделал выводы. Вы правы.

— Я права, — подтвердила Настя.

— И теперь мне страшно говорить с вами о работе — я понимаю, что удар вазой не пустая угроза.

— Ну, ладно! — вспыхнула Настя. — Истерика — это всего лишь маркетинговый трюк. Я совершенно спокойна.

— Настя, а вы уже видели «Пиратов Карибского моря»? — поинтересовался Максим.

— Нет, — насторожилась она.

— Не хотите сходить?

Настя задумалась.

— Хочу. С вами?

— С моим папой.

Настя прожевала тигровую креветку и вытерла губы салфеткой.

— Хорошее у вас чувство юмора. Как у Сталина, — заявила она.

— А вы умеете льстить.

— Куда пойдем?

— Сейчас… — он закопался в телефоне.

Настя ела макароны и восхищалась тем, как все это хорошо.

А было бы еще лучше, если бы у них уже был секс и они бы смотрели друга на друга со значением, и она бы наступала своими туфельками на веревочной подошве на его кроссовки и все это считалось бы чертовски эротичным. Дьявол! Мысли так и скачут. В конце концов, он скучный женатик. С женой-кочергой.

Просто легкое сексуальное напряжение еще никому не повредило. Вот и все.

Они поехали в «Пять звезд» и удачно попали на сеанс.

Три часа рядом. От Максима пахло сухой травой и еще чем-то летним — щепками, мутной озерной водицей, яблоней…

— Понравилось? — спросила Настя, когда они вышли.

— Очень.

— А мне нет.

Он посмотрел на нее очень серьезно.

— Настя, пока я не подписал договор, будьте любезны, проявляйте осторожность и деликатность в выборе мнения. Я готов считать, что ничего не слышал, если вы скажете, что фильм — шедевр.

— А может, перейдем на «ты»? — предложила она.

— Может, — холодно отреагировал он.

— Ладно, — Настя развела руками. — Фильм — класс! И Депп. И Кит. И даже Кира.

— У нас много общего, — подмигнул Максим.

Он другой! Другой человек!

Как давно она не разговаривала вот так?.. Боря на дух не переносил иронии — а уж тем более самоиронии, он был серьезным, как Конституция.

— Тебе правда не понравилось? — беспокоился Максим.

— Понравилось, — улыбнулась Настя. — Честно. Даже Блум. Максим… А почему ты не обиделся, когда я на тебя накричала?

— Я не обидчивый, — он пожал плечами.

— Как это?

И тут зазвонил телефон.

— Да, — ответил Гранкин. — Галя, ты дома? Скоро буду. Да, с Настей. Смотрели «Пиратов». Ты же не хотела… Ладно, обсудим. Целую. Что? Молоко? Хорошо, заеду в «Континент».

— Ты первый раз женат? — спросила Настя.

— Н-да, — кивнул он.

— Ну, и как, чувствуешь себя… особенно?

Максим поразмышлял.

— Да.

Что-то он немногословен.

— Да-а? — оживилась Настя. — Почему?

— Ты ведь была замужем?

— Ничего такого особенного я не чувствовала, — отрезала она и открыла машину.

— Я вдруг понял, что все эти слова, которые говорят друг другу — про горесть и радость, все они имеют значение, — произнес он, устроившись на сиденье.

— То есть любовь? — уточнила Настя.

Уж она-то знала, как себя не выдать, как скрыть бледность и дрожь в голосе — и не дрожь даже, а многозначительную, нервную хрипотцу.

— А ты веришь в любовь? — он заглянул ей в глаза.

— Хоро-оший вопрос! — кивнула Настя. — Но главное, что я слышу его от человека, для которого в наше время брак — нечто особенное.

— Я думал и понял, что любовь — это когда каждый требует от другого лишь то, что тот может тебе дать. И ты обещаешь быть с человеком не потому, что сегодня ты его любишь, а потому, что ты принимаешь ответственность за него — что бы ни случилось.

— Ага, — хмыкнула Настя.

— Что «ага»?

— Звучит заманчиво.

— Слушай, а не бывает так, что тебе кажется — очередного разочарования ты уже не выдержишь?

— Откуда ты знаешь, что при таком вот раскладе не будет разочарования? Вдруг твоя женщина — я не имею в виду никого конкретно — поймет, что ваши отношения — сплошная прагматика, и пошлет все это к черту ради двадцатилетнего мальчика, который будет слать ей сто СМС в час?

— Если все-таки иметь в виду конкретно Галю, то я уверен — она достаточно разумная, чтобы оставаться со мной.

— Ну… здорово, — улыбнулась Настя. — Где ты оставил машину?

По дороге домой она все еще спорила с Максимом. Нет, ну это надо же — взрослый человек, а в сказки верит! Хотя… Вдруг именно такие люди живут тридцать лет и три года в любви и согласии?

Возможно, их отношения крепки, как Кремлевские стены, — о них разбиваются случайные измены, ссоры, рутина и прочие неприятности. Но разве это весело? Разве в этом есть смысл?

В его книгах столько жара, столько жизни, столько снисхождения к страстям человеческим, что невозможно представить этого человека в роли мещанина, с годами усыхающего от скудости чувств.

Может, он просто устал от ошибок? И Галя — его эмоциональный санаторий.

Настя ни разу не была в санатории. Режим, питание — а не еда, процедуры, черт побери… Ему же всего тридцать два!

Ладно. Она покажет этому вешалочному магнату, что такое настоящая жизнь. И что такое его Галя.

Она получит его.

И на то есть причина.

Во всех его рассуждениях типичного городского умника-циника имелись бреши, сквозь которые виден был он — горячий, нервный, необъезженный ахалтекинец — пускающий пар из ноздрей, бьющий копытом, жаждущий свободы жеребец редкостной красоты.

Он принадлежал ей, а не рыжей хабалке с замашками няни Вики.

Ладно. Она просто его хочет. Это секс. Почти только секс.

Глава 8

— Ты куда? — Настя попыталась упереть руки в боки, но слишком уж накренилась назад и упала бы, непременно упала, если бы Максим не схватил ее за руку. — Фу! Ты что? Зачем ты выламываешь мне руки?

— Настя… — он взял ее под руку. — Ты сама… выламываешься… Где тут такси?

— Такси! — закричала Настя, и из-за угла — о, чудо! — выплыла желтая «Волга».

— Ты ведьма, Настя! — Максим положил руку на грудь.

— Краснопресненская набережная, триста, — предложила Настя таксисту.

Тот согласился.

— Куда мы едем? — поинтересовался Максим на Киевской. — Мне надо домой.

— Не надо, — Настя помотала головой.

— Куда мы едем? — Максим перегнулся через сиденье и обдал таксиста запахом свежего коньяка.

Ну, они и наотмечались!

Праздновали подписание договора и одобрение синопсиса.

С чего она так набралась?

Может, потому что Галя первый раз в жизни не поехала сторожить своего Гранкина — торчала у мамы в Серпухове?

Галя была везде. После исторического похода на «Пиратов Карибского моря» Максим предлагался только в спайке с верной женой, которая почему-то всем мешала, несмотря на то что после первого же инцидента приняла обет молчания.

Виккерс, в свойственной ему деликатной манере, рявкнул на нее, как только Гале пришло в голову, что следует делиться с коллегами мужа собственными замечательными идеями.

— Давайте вы с Максимом потом все обсудите, а сейчас мы хотим по делу поговорить! — брякнул Гриша, не щадя чувства Гранкина, который у него сейчас был соавтором, а не чьим-то там мужем.

В конце концов, не принято брать на переговоры жен, детей или там собак.

А вдруг Макс с ней счастлив? И Галя — его судьба?

Да и черт с ней!

— Мы едем… куда надо! — Настя оттащила Максима от водителя и протянула бутылку с остатками коньяка.

— Я не уверен… — пробормотал Максим.

— Ну вот еще!

Высадились напротив Хаммеровского центра.

— Сейчас рассвет будет, — пообещала Настя.

И рассвет грянул. Золотой, с тем самым первым солнечным лучом, что пощекотал кожу, с нежной розовой зарей и небом, которое вдруг стало удивительно синим, южным. Они молча стояли и смотрели, а потом принялись целоваться. Разве можно не целоваться на рассвете?

Целовались и целовались, проваливаясь в хмельную благодать, и руки трещали от объятий, и в их животных, нетерпеливых ласках было столько нежности, что перехватывало дыхание.

Приехал Настин водитель Саша. Они целовались в машине — до самого Максимова дома, и Настя отчего-то понимала, что не стоит сейчас спешить.

Она была счастлива. Насколько может быть счастлива женщина, чей мужчина любит другую.

Настя поехала на дачу. Похмелье лучше встречать на природе. Едва открыв дверь, бросилась в ванную, где ее вывернуло наизнанку.

Прочистив желудок, умывшись, пожевав жареный морской язык, Настя нашла в шкафу ром, налила на фалангу пальца, постелила себе на газоне и подставила лицо солнцу.

Хорошо…

В животе щекотало от радужных предвкушений. Конечно-конечно, все это непорядочно, но ведь это жизнь, а жизнь — борьба, и если Максим по недоразумению достался той, что ни черта не понимает ни в чем, кроме вешалок, так ей, той, и надо.

К черту угрызения совести! Благими намерениями дорога в ад вымощена.

Галя еще и благодарить ее будет.

Пока-то все было хорошо, но если не она, Настя, так другой продюсер или издатель разбередят тщеславие застенчивого автора, и тот рванет вперед, а Галя так и останется в своем Медведково — среди медведей.

Она ему не подходит, и не надо спорить, кому это решать — Гале с Максимом, Насте или Господу Богу. Жить вообще не просто.

Веки тяжелели, стакан болтался в ослабшей руке. Настя поднялась и не без труда одолела два пролета — спальня находилась в мансарде. Чуть было не пожалела о том, что не рухнула в гостиной, но, завидев родную любимую кровать, расплылась в блаженной улыбке, обняла подушку и захрапела, как пьяный дворник.

Вот ведь подлый, гнусный, тупой придурок, хам, свинья!..

У нее паническая атака! Наверняка!

Как он мог, скотина?!

Ни слова. Ни взгляда.

Может, забыл, что они целовались?

Или ведет себя, как джентльмен, — боится обидеть ее фривольными напоминаниями?

Типа, она, Настя, напилась до положения риз, а он воспользовался ее беспомощностью?

Или все наоборот?

Как бы то ни было, Максим держался так, словно ей сто лет и она — королева Великобритании.

Так. До поцелуев были знаки?

Насте казалось — да. Были. Это ведь чувствуешь. От одного человека отдергиваешь руку в перчатке — чтобы, не дай бог, не коснулся ее даже шарфом своим, а к другому с первого взгляда хочется прильнуть обнаженным телом, сродниться с чужим запахом, стать плотью единой…

Она видела — он ее хочет. Может, его разум, околдованный злым суккубом Галей, не понимает этого, но его тело тянется к ней: есть накал, химия, и этому невозможно сопротивляться — это безумие, амок, напалм…

Такое с Настей происходило в третий раз. Первый ее околдовал — бывший возлюбленный, бывший морфинист, бывший красавец Леван.

Второй — серфингист, копия Патрика Суэйзи из «На гребне волны». Они слились через час после знакомства, а на следующий день Настя уехала. Это была ночь огня — без сна, на грани бреда, с любовью, которой можно было бы накормить весь мир.

Настя так и не разобрала, что же случилось: то ли во всем виноваты ферромоны, в которые она не верила, то ли некие потайные вибрации, волновые колебания, то ли интимные фантазии, о которых и не подозреваешь, пока не встретишь того, к кому долго и неосмысленно стремилось твое тело.

Она всегда была чувственной, открытой, без границ, но два раза ощущала настоящее помрачение рассудка, и вот сейчас томилась, как пятнадцатилетняя девица, мечтающая целоваться.

Прошло две недели. Две гребаные недели. И ничего. Он не звонил. Формально Максим писал поэпизодный план, но… Разве для звонка нужен повод?

И вот он приехал, все в тех же джинсах, только майка черная с Веселым Роджером, на запястье — дорогие часы, на другой руке — веревочный браслет с какими-то медными кругляшками и камушками, а ноги — в стильных сандалиях.

Привет — привет.

Кастрировать подлеца.

План обсудили, Гриша, как всегда, ворчал, Маша выдала список замечаний в три раза длиннее эпизодника — рутина.

Как бы утащить его в постель? Может, прямо сказать: мол, давай-ка перепихнемся и снимем эту проблему с повестки дня?

С эпизодником так ничего и не решили. Гриша предложил поехать к Насте на дачу. Настя согласилась. Максим отказался.

— Завтра суббота, — напомнил Гриша.

— Мы с Галей хотели в кино сходить, — оправдывался Максим.

Стопроцентный трудоголик Гриша, для которого не существовали никакие обязательства, кроме деловых, двинул речь, много лет назад сочиненную для нерадивых сотрудников. Из речи следовало, что нефть, политика, медицина, преступления — все это выдерживает и выходные, и праздники, и форсмажоры, а вот кино — нет.

— У нас сроки, — в завершение выступления развел руками Гриша.

— Хочешь, бери с собой Галю, — неожиданно для себя предложила Настя.

Вот ведь… черт! Что, первый росток садомазохизма прорезался? Неужели она впала в детство и готова размахивать трусами перед своим кумиром, зная, что у него жена — супермодель, двое прелестных детей и любовница — наследница компьютерных миллиардов?

Максим позвонил Гале и все уладил. Два дня этот суккуб будет дышать ее воздухом.

За Галей пришлось ехать в Медведково. Там Галя копошилась, собиралась, как в эвакуацию, выдирала провода из розеток… Дурдом.

Наконец, они отправились в путь.

По дороге Галя все порывалась остановиться у магазина, купить то гель для душа, то обезжиренный творог, и Настя с Гришей таскались за ними по супермаркетам и уездным магазинам, потому что и гель, и творог были не те, не правильные.

Наутро решили идти купаться. Причем утро у всех началось по-разному. У Насти и Гриши, спавших в главном доме, — в одиннадцать.

У Максима непонятно когда, а вот Галя вроде как в шутку обозвала их сонями.

— Ну, вы и спите! — ахнула она, завидев Настю, вышедшую в сад с чашкой кофе.

До полудня оставалось чуть меньше получаса.

— В смысле? — ровно, на одной ноте, уточнила все еще сонная Настя, которая не умела, открыв глаза, сразу начинать жить.

— Ну, все проспали! — хохотнула Галя.

Что же тут смешного, дамы и господа?

— А что было? — дружелюбно-дружелюбно поинтересовалась Настя.

— Ну, мы встали в половине девятого, — сообщила Галя.

— Кровать неудобная? — разволновалась Настя.

— Нормальная, — Галя пожала плечами. — А…

— Что же вы вскочили в такую рань? — Настя изобразила настоящее потрясение.

— Я… — начала Галя, но тут явился Гриша, с которым на эту тему спорить было бессмысленно: он выглядел так, будто спал от силы часа полтора.

— Что вы так кричали? — буркнул он. — У меня под окном!

— Я? — покраснела Галя.

— Максим! Максим! — передразнил Гриша. — Вы его что, потеряли?

Галя вроде собиралась всерьез обидеться, но, как ни странно, догадалась, что Гриша ворчит всегда — по-другому общаться не умеет, и замолчала.

— Пойдем купаться? — предложила Настя.

— Купаться?! — с отвращением воскликнул Гриша. — Конечно!

Почему-то он всегда любые предложения воспринимал как истинный православный, которого в пост угощают скоромной свининой. Но неизменно на все соглашался.

Максим вышел из душа с мокрыми волосами, в прилипших к влажному телу белых шортах — аристократ, ей-богу. Выглядел этот гад так, словно все утро занимался сексом. Хотя это вряд ли — зачем тогда Галя под окнами у Гриши кричала: «Максим!»? Может, он занимался сексом не с женой, а с… поселянками?

После завтрака отправились на пляж. Настя повела их далеко, к санаторию, бывшему советскому, теперь частному, куда ее, как любимицу публики, пускали на белый морской песок, в цивилизацию. На пляже были бар, шезлонги, махровые простыни, тенты и тихая буржуазная публика. Галя сняла сарафан в крестьянском стиле — сборочки и цветочек, который ей решительно не шел, и Настя с недовольством оценила ее подтянутую фигуру — только задница низковата и бедра как-то странно вывернуты.

Настя же скинула белое платье с зап?хом и тут же стало ясно, как божий день, что ни в какое сравнение с ней крепышка Галя не идет.

Стройные ручки-ножки с тонкими, прозрачными кистями-щиколотками, длинные, словно вытянутые неким механизмом, но мускулистые, с красивым женским рельефом, крепкая грудь второго размера, высокая шея… Настя была немножко инопланетянкой, как бы по ту сторону зеркала, которое и стройнит, и смуглит, и сглаживает неровности. И пока Галя трясла сиськами, поднятыми желтым бюстгальтером, и суетилась, переставляя шезлонг то вправо, то влево, Настя легко устроилась на полотенце, расслабилась и отрешилась от всего сущего.

— У кого есть зажигалка? — послышался голос Максима.

Настя вслепую залезла в сумку, нащупала зажигалку и протянула на голос. Глаза почему-то открывать не хотелось. Их руки коснулись друг друга — и это было словно удар под дых. Дыхание перехватило от странной душевной боли, от резкого, как хук слева, желания.

Настя все-таки прищурила один глаз и сказала:

— Не потеряй, она у нас единственная.

Позже они отобрали надувное колесо у знакомых, нашедшихся здесь у Гриши, и бросились в воду. Настя захватила колесо и отбивалась от нападений, но промчался катер, поднял волну, она перевернулась и рухнула на Максима. Он коснулся ее целых три раза!

Двумя руками за талию, а ее бедро проехалось по его ноге. Руки переплелись, когда они спасали чужое колесо. Одна рука — на ее стопе, другая — в ладони, когда он помогал ей влезть обратно.

Галя-ундина вынырнула из ниоткуда и тут же обозначила приоритеты — повисла на муже и уволокла его куда-то. Наверное, на дно, к жабам и змеям.

Честное слово, детский сад! Ведь Настя не просто так опрокинулась — нарочно упала в его объятия. Вот на какие хитрости приходится идти взрослой женщине, чтобы всего-то коснуться мужчины!

Можно было, конечно, задушить это не раскрывшееся чувство на корню, но не могла она бороться с желанием — оно было слишком сильным. Уложило ее на обе лопатки.

Потом они сидели под тентом и потягивали коктейли. Гриша заснул.

Галя устроилась чуть в стороне от Максима и зыркала по сторонам. Видимо, она была из тех женщин, что стыдятся нежности, сексуальных полунамеков, близости — все это ей заменяли строгость, придирчивость и какая-то сучья ревность собаки к своим детенышам. Не было у них ни влюбленных взглядов, ни случайных касаний, что так много значит для парочек.

Ну, почему Галя? Почему он выбрал ее, а не тихое бледное создание, которое возбуждается от рецептов и пеленок?

Хотя, возможно, ранить такое вот создание Настя бы постеснялась, а вытравливать из Максима эту жуткую Галю было не стыдно, не безнравственно.

Они вернулись на дачу, и ловкая Настя умудрилась столкнуть Галю с соседкой, такой же местечковой кикиморой. Девицы сдружились и отправились к соседке на чай.

А Настя, Гриша и Максим отлично поработали в беседке, под люстрой с шелковым абажуром, за обеденным столом, на который Вера Ивановна накинула тяжелую бархатную скатерть с бахромой — трофей, вывезенный с парижского блошиного рынка. Беседка превратилась в кабинет, и горели свечи, и чирикали птицы, одной из которых, возможно, был соловей, и в зрачках отражалось пламя — и в этом сумрачном свете расцветали любые надежды, как бывает только летними вечерами.

Весь следующий день они трудились, пока Галя загорала с соседкой, а вечером втроем неожиданно напились, и руки Насти и Макса все чаще сплетались — пусть для этого и нужен был предлог: зажигалка, стакан, конфетница, ручка, и пламя в глазах трепетало просто так, без отражавшихся в них свеч, и, казалось, нужно лишь сделать шаг. Один шаг.

Глава 9

Шаг был длиною в неделю. Каждый день они встречались то с Максимом, то с Гришей и уже несколько подустали друг от друга, даже сексуальное напряжение упало вольт до пятидесяти.

— Насть, я в восемь не могу, мне мебель из реставрации привозят, так что давай либо завтра, либо совсем поздно, — предупредил Максим за час до встречи.

— Куда привозят?

— В Большой Харитоньевский, на квартиру, — пояснил Максим.

— Ну, давай тогда я к тебе подъеду.

— Давай! — обрадовался он.

Дом был не очень старый — сталинский, ранней застройки.

Квартира пахла ремонтом. В гостиной на столе, с которого, видимо, только что сорвали защитную пленку, стояли пластиковые коробки с роллами, суши и бутылка коньяку.

— Ух ты! — обрадовалась Настя. — Пир на весь мир!

Было что-то особенное в этой обстановке. Первое свидание? Сколько раз Настя ходила на первые свидания в рестораны? Не счесть. Рестораны, чтобы поесть, рестораны, чтобы себя показать, просто не очень удачные рестораны. Однотипные, массового производства и широкого потребления свидания.

Но вот сейчас они сидели в квартире, где всюду расставлены банки с краской, валяются груды кистей, лотков, мешки с цементом, мебель упакована в бумагу и пластик, окна открыты нараспашку, в банке из-под огурцов зачахли ромашки, а на массивном столе из карельской березы — набор юного соблазнителя: суши и бухло.

— Это твоя квартира? — спросила Настя.

— Сейчас моя, а раньше была дедушкина.

— А кто у тебя дедушка?

— Дипломат. Говорил на пяти языках. И всю жизнь пил коньяк, — улыбнулся Максим.

— А родители?

— Мама — стилистка, живет в Америке. Отец — политтехнолог. Бывший.

Максим разлил коньяк, звякнул бокалом о ее бокал и рассказал сложную семейную интригу.

Его дед в двадцать лет женился на девушке, похожей на ангела. Армянку с большими, как у инопланетянки, глазами, белой фарфоровой кожей, черными волосами отдали за него замуж друзья семьи.

Прадед, тоже дипломат, работал в те времена в Колумбии. На следующий год искрившийся от невиданного счастья муж решил устроить второй медовый месяц и поехал с женой к отцу. Там, гуляя по улицам Боготы, они петляли по переулкам судьбы, пока Фортуна, не иначе как позавидовавшая чужому невозможному счастью, не привела их к дому, из которого выскочил угашенный дешевым кокаином местный подонок. Глядя на них остекленевшими глазами, урод выхватил пистолет и разрядил его в живот красавицы-армянки.

Она умерла на руках мужа.

Остался ребенок — отец Максима. Но для деда жизнь закончилась уже тогда.

Дед учился в Строгановском, но бросил писать — творить он был неспособен. Прадед за руку привел его в МГИМО и больше этой руки не отпускал — держал свои длинные аристократичные пальцы на пульсе, пока не почувствовал, что пациент будет жить.

Легкий, романтический юноша превратился в чиновника, жаждущего уехать как можно дальше от всего, что напоминало о прошлой жизни.

Отец Максима рос с дедушкой и бабушкой.

Отец женился на женщине старше его на пятнадцать лет, что тогда казалось дикостью, и она родила ему Максима, после чего уехала в Америку, где года два жила с никому не известным актером, а потом вышла замуж за настоящего голливудского миллионера, телепродюсера.

Причем еще в юности мать лишилась руки — после страшной аварии, и все три мужа были от нее без ума.

Мать начинала то ли как певица, то ли как актриса — и не разберешь, но ушла с первой же съемочной площадки, внезапно разочаровавшись в профессии.

Родители молодого человека, который был за рулем опрокинувшейся в овраг машины, принесли матери очень большую по тем временам сумму — из всех пассажиров больше всех пострадала она. Мать Максима наняла швею, а сама придумывала наряды для светских дам, страдавших экономией, — не все желали покупать дорогие наряды, многие выбирали частных портних.

Отец же долго работал политтехнологом, достиг больших высот, а пару лет назад ушел на пенсию и отправился в кругосветное путешествие.

— Ничего себе! — ахнула Настя, выслушав семейную сагу.

— Ладно, давай, что ли, хоть создадим видимость работы, — предложил Максим.

Они пересели на диван, разгоряченные коньяком, дыша друг на друга виноградными косточками, и вдруг нежность захлестнула Настю — она чуть не расплакалась, неожиданно, пьяно, но пришла в себя, едва ощутив на губах сухой, горячий поцелуй.

Не было никакой паузы, неловкости, взглядов «а стоит ли?», были только сухие ладони, жадные губы, впившиеся друг в друга, и такая страсть, что всего хотелось быстро-быстро, без ожиданий, прелюдий и прочего, чем разогревают себя робкие любовники.

Диванчик был скромный, малюсенький, но они как-то уместились, и даже боль от впившейся в ногу резной рамы казалась частью ритуала — и не было ничего более естественного, космического, божественного, чем два человека, любивших друг друга вопреки долгу, совести и прочим несущественным обстоятельствам в этой квартире, напротив раскрытых настежь окон, на виду у всех, любивших настолько, что не ощущали уже разницы между своими телами, и перепутавших пол, возраст и планету.

Настя никогда, ни разу в жизни, не считала, что секс — это некая кульминация близости душ. Она не боялась расплаты за грехи и не сомневалась, что репутация — это нечто, от секса отвлеченное.

Ее легко было ублажить, она не придавала значения декорациям и оценивала любовь отдельно от постели. Но вот, пожалуй, с Леванчиком, который еще только снимал с нее трусы, а душа ее уже отлетала, Настя единственный раз почувствовала, что такое единство телесного и душевного удовольствия. Когда хочется плакать от счастья и ощущать все самым высокопарным образом, когда для тебя вдруг открывается таинство, мистика, великое чудо соединения мужского и женского.

И Настя уже заранее понимала, что добром все это не закончится.

Когда все прошло, и они лежали, не разжимая объятий, закрыв глаза, Настя даже немного испугалась — а вдруг сейчас последует гадкая сцена: «Не знаю, что со мной было, как я посмотрю ей в глаза, что же делать?» — но Максим вел себя как заправский волокита — никаких лишних слов.

Настя приняла холодный душ — горячую воду уже отключили, а нагреватель не подсоединили к электричеству, налила и себе, и Максиму коньяк, и они отпраздновали адюльтер — весело и легкомысленно, как настоящая богема.

О Гале ни гу-гу. Даже странно. Ничего не вижу, ничего не слышу?

Но об этом не хотелось задумываться. Хотелось взять от этих сумеречных часов, что застряли между двумя пространствами — реальностью и миром желаний, все, что возможно.

Настя никогда не думала о себе в таких выражениях, она была бандиткой, цыганкой, для которой понимание добра и зла заключается лишь в том, хорошо ей от этого или плохо. Десять лет назад она подняла черные паруса и помчалась навстречу горизонту — запретными маршрутами, напролом, нигде не оставаясь настолько долго, чтобы ее могли схватить и обезвредить.

Для нее не существовало большой и светлой любви с домом для шумной семьи, с детским щебетом, воскресными семейными развлечениями и добродушной собакой.

Каждая новая любовь казалась ей фильмом, о котором забываешь, едва отснята последняя сцена, а семья — театром, рутиной, бесконечным повторением Чехова, Островского, Шекспира…

Сейчас Насте очень хотелось любить Максима, который казался ей целым миром — и такой мир с восьми до одиннадцати ее вполне устраивал.

И она была права в том, что Галя, его законная любовь, не имеет ни малейшего отношения к тому Максиму, которого узнала она, Настя.

Галя выходила замуж за производителя вешалок, обеспеченного мужчину в расцвете физической привлекательности, с квартирой «в тихом центре» и интересным хобби — литературой, которое могло бы сделать ее, Галю, героиней светской хроники, Женой Писателя.

Но это была скорее фантазия — поначалу Галя и не представляла, что нечто подобное происходит в обычной жизни, с такими, как она и ее подруги. Всяких там Собчак и Волочковых придумали в журнале «ХЭЛЛО» — они были ненастоящими, художественными персонажами, рожденными для увеселения читателей.

Галя и боялась, и хотела открыть дверь в этот новый удивительный мир — мир глянцевых героев и глянцевых же страстей.

Но при этом она отчаянно ревновала своего мужчину — и ревность ее была странной, неописуемой породы: помесь беззащитного пуделя и твердолобого буля.

Не так уж она и любила Максима, чтобы взгляды, вздохи и намеки оставляли у нее в душе кровоподтеки и долго не проходящие, иссиня-желтые синяки.

Ее показная ревность была скорее ее же триумфом — оскаливая зубы, рыча и щекоча когтями землю, Галя ставила на место всех тех женщин, что хотели бы получить ее мужа — Мужа с большой буквы, Законного Мужа, но — поздно! — не могли.

Почему-то Галя была уверена, что расправится с соперницами, а в то, что мужчины уходят от законных жен просто так — не к другой, а потому что больше вместе никак нельзя — не верила, не понимала, что так бывает. Она, Галя, ведь делала все, чего хочет мужчина, — готовила, изводила домработницу, спала в сексуальном белье, душилась ферромонами, изучала в журналах все материалы о том, как сделать Его счастливым в постели… О чем еще смеет мечтать муж?

Настя чувствовала, что все мысли о том, как же они так, и что теперь делать, и куда девать Галю, а также о чести и совести, и что им друг без друга — никак, лезли из всех щелей, заполняли пространство, но они с Максимом точно знали — не надо сейчас об этом говорить.

Им было так хорошо в их крошечной лжи, в их несуществующем мире, что невозможно было, как хлыстом, полоснуть по этому блаженству чем-то реальным.

Тишину разбил дверной звонок.

— Ой! — Настя сделала большие глаза. — Кто там?

— Мебель, — пояснил безмятежный Максим и пошел открывать.

Настя осталась в комнате, разлеглась на диване и вообразила себя трагической героиней.

«В 2007 году Анастасия знакомится с известным писателем, лауреатом Букеровской премии Максимом Гранкиным. Первое время их роман походит на мелодраму — он женат, они тайно встречаются в гостиницах, но в конце концов он разводится с женой и предлагает актрисе вступить в законный брак. Но на пике отношений она уходит от него, как принято сейчас говорить, из-за „непримиримых разногласий“. Друг семьи сообщил нашему изданию, что причиной разлада послужили творческие амбиции Анастасии, которой предложили сниматься в Голливуде, а Максим не пожелал стать лишь тенью известной актрисы. Через несколько лет он застрелился, оставив записку: „Настя, прости. Не могу без тебя жить“. Пресса обвиняла Устинову в эгоизме, но в единственном интервью, которое дала нашему изданию звезда русского кино, она сказала, что только очень сильные люди могут принести личную жизнь в жертву карьере»…

— Ты спишь? — голос Максима, жертвы ее эгоизма, прозвучал над самым ухом.

— Черт! — встрепенулась Настя. — Что ты подкрадываешься?!

— Ничего… — ответил он, задрал майку и поцеловал ее в живот.

От живота спустился вниз, к джинсам, впившимся в упругий живот, расстегнул верхнюю пуговицу и коснулся губами белой, не тронутой загаром кожи. Настя притянула его к себе и зацеловала в шею — горячую, солнечную, чуть влажную. Она запустила пальцы в его волосы — такие мягкие, пахнущие вкусным шампунем и сигаретами, и все пыталась поцеловать за ухом, отчего ему было щекотно и он вырывался, оттягивала ворот майки и кусала за ключицу, ощущая у себя на спине его правую руку, и на бедрах — левую, и они прижимались все ближе, пока ждать больше стало невыносимо. Одежда разлетелась, и Настя, Настя, никогда не отвлекавшаяся от секса, вдруг почувствовала потребность любоваться на него, упиваться его красотой, понимать его сердцем, а не тем, что между ног, и все слилось — его взгляд, ее чувства, незамысловатые сексуальные движения — все стало единым целым, плотью их еще не возникших отношений.

В ванной Настя долго исследовала свои глаза, вдруг ставшие больше, глубже и ярче. Тело после холодного душа покрылось мурашками и было прекрасно — упругая смуглая кожа, мускулы и аппетитные пухлости в нужных местах. В ней всегда было много женского — пышные бедра, круглая грудь, твердый, но очень сексуальный животик.

Можно ли все это променять на Галю?

Стоп. Она не будет уподобляться одной из тех истеричек, что сначала заманивают мужчину в кровать, а потом приковывают его наручниками к себе и пилят вопросом: «А что дальше?» Может, дальше — ничего. Может, он ей надоест уже через неделю.

Невозможно предугадать.

Если бы она знала, чего ждать от отношений с мужчиной, то запатентовала бы это знание и получала бы огромные дивиденды.

— Ну, я поехала, — сказала она, вернувшись в комнату.

Максим лежал на диване совершенно голый, курил и попивал коньяк.

— Ты охренительно красивая, — заявил он.

— Это ты охренительно красивый, — улыбнулась Настя, сгребла в сумку сигареты, черные очки и зажигалку.

Он подошел к ней, прижал к столу, и все началось снова. Было неудобно, но она почти не замечала этого.

И после вот этого, третьего, раза в голове закрутились уж совсем неприличные вопросы вроде: «А с Галей у тебя так же?»

Надо бежать.

Вместо этого Настя очень быстро напилась, они поставили старый диск «Роллинг Стоунз» — единственное, что не было упаковано в коробки, и устроили танцы.

Выплясывая под «Удовлетворение», Настя сложилась пополам и расхохоталась — все это выглядело, как чистой воды безумие! Настя, в трусах и его майке, Максим в джинсах на голое тело, оба пьяные в лоскуты, где-то там, в Медведково, его ждет жена, Насте, по идее, надо хотя бы открыть сценарий десятисерийного телефильма, а они в таком вот видоне вытанцовывают под старый добрый рок.

Наконец он ее отпустил — они еще долго целовались у порога, и счастливая, хоть и не желающая это признавать, Настя по стеночке пошла домой.

— Драсте, насокольники мне за рубле стопсят… — пробормотала она таксисту и едва сдержала истерический смех.

Хороша, нечего сказать! Как же можно было так напиться?

Рухнув на заднее сиденье — таксист, жмот, все-таки потребовал двести, она согласилась (Настя не удержалась от громкого хохота), увидела свое отражение в окне с двумя сигаретами — оптическая причуда, но она-то решила, что совсем сошла с ума, и прикурила одну сигарету за другой.

В подъезд она в прямом смысле слова заползла, чем страшно ажитировала охранника, который довел ее до квартиры, отпер дверь и держал Настю, пока та выпутывалась из босоножек.

Глава 10

Предчувствия ее одолевали самые нехорошие.

Настя уже с полчаса бродила вокруг телефонов, размышляя — позвонить или не стоит Гарику.

Гарик, ее сосед, жил справа от входа в парк и был каскадером — выполнял трюки на мотоциклах. Кроме того, он был запасным вариантом — Настя обращалась к нему, когда рядом не оказывалось ни одного подходящего мужчины.

Гарику было тридцать, и он был холост, так как не признавал семейную жизнь. У него даже не оказывалось постоянной девушки — если не считать Настю, с которой они так или иначе встречались уже года три-четыре.

Вот прямо сейчас Гарик понадобился Насте для тестового задания: если ей с ним будет хорошо, значит, в Максима она не влюблена.

А в последнем она сильно сомневалась.

Проснувшись на следующий после грехопадения день, Настя кое-как справилась с похмельем, приняла ванну и поняла, что по всему ее телу бегут мурашки — стоит только попробовать на вкус его имя, произнести про себя «Максим». Его пальцы, нежная кожа с тыльной стороны руки, мягкие русые волосы, голубые глаза с желтым ободком, влажные после душа крылья носа, мускулистые щиколотки — все это было с ней, возбуждало практически вкусовые галлюцинации.

Надо убедиться.

К тому же он не звонил.

А Настя в первый раз за много лет вела себя как девочка — девочка не могла позвонить сама, и не потому, что робела, а потому, что там, рядом с телефоном, затаилась Галя.

— Гарик? — спросила Настя.

— Кто это? — поинтересовался вежливый Гарик.

— Это Настя, — вздохнула она.

— А, Настюха, привет! — обрадовался он.

Если она сойдет с ума, то выйдет замуж за Гарика и родит ему троих детей.

Одна ее приятельница, нежный цветочек из замечательной семьи знаменитых на весь мир медиков, так и поступила — вышла замуж за автомеханика, который ремонтировал ее «БМВ».

Ясное дело, приятельнице рвануло башню, но она вроде выглядела счастливой. Первый раз счастлива была она, а не ее родственники. Ее матушка имела обыкновение вмешиваться в жизнь дочери: одобрять, запрещать, решать, куда та поедет отдыхать и с кем ей дружить, — это длилось до тридцати одного года, пока Лена не рассталась с банкиром, с которым встречалась пару лет, и не поехала чинить «БМВ».

Настя еще удивлялась, как банкир выдержал целых два года. Лена все время его поучала, пичкала «здоровыми» обедами, которые заказывала в спортклубе, звонила раз двадцать на дню с вопросом «Пупсик, ты соскучился?» и постоянно говорила, как много она для него делает.

Но вот когда Лена подсела на клизмы, банкир сбежал. Настя и сама была в шоке. Она зашла в прекрасную, в стиле арт-деко банкирскую ванную и увидела на почетном месте, в душевой, настоящую кружку Эсмарха — гадкую, резиновую, розовую.

— Что это еще за чудище? — хохотнув, поинтересовалась она, в блаженной уверенности, что кружка — некое приспособление для полива цветов, забытое домработницей.

Но Лена без тени улыбки изложила свою новую философию — жизнь человека напрямую связана с тем, сколько дерьма оседает на стенках кишечника. От подробностей того, что происходит через неделю колонотерапии и что именно можно встретить в унитазе, Настю замутило, но, как выяснилось, самое страшное пришлось пережить банкиру, который жил с этим месяц и только что не геморрой себе придумал, дабы избежать адских мук.

С уходом банкира Лена вроде что-то поняла, но, как оказалось, превратно — решила, что это не с ней что-то не то, а с мужчинами. И нашла Костю, с которым все было «то», кроме черных ногтей, интеллекта сыроежки и непроходящей гаражной вони, которой он благоухал даже после бани.

Видимо, работники гаража до того привыкают к особой машинной грязи, что не представляют себя без налета минерального масла или еще какой автомобильной дряни.

Но Гарик был всего лишь каскадером, так что, слава богу, мылся не просто гелем для душа, а гелем «Жиль Сандер».

Гарик примчался через час, готовый к употреблению — намытый, надушенный, в свежей майке и только что не с эрекцией.

А Настя ходила вокруг него и никак не могла понять — хочет она его или все же не очень.

Гарик, впрочем, был не из тех ребят, что ждут у моря погоды, — выпив сока, он прижал к себе Настю и влез к ней под майку. Гарик был привычным, как бывший муж, но что-то ее смущало, появился барьер.

— Подожди, — Настя схватила его за руки и вынула их из лифчика.

— Что? — расстроился тот.

— Не знаю! — буркнула Настя.

— Подруга, ты расклеилась? — посочувствовал Гарик.

— Типа того, — вздохнула Настя.

— У тебя пожрать есть?

— Наверняка.

Гарик потопал на кухню и вернулся спустя пару минут с тарелкой, полной еды.

— Че случилось? — с полным ртом поинтересовался он.

И Настя ему все рассказала.

— Кризис среднего возраста, — констатировал он.

— Слушай, у меня кризис среднего возраста лет с пятнадцати два раза в год! — отмахнулась Настя.

— И че?

— Ниче! — завопила она. — Гарик, я тебя очень люблю, но иногда мне кажется, что ты тупой!

— Ты все усложняешь, — в честь такого доверительного разговора Гарик даже отложил вилку. — У твоего мужика другая телка, вот ты и бесишься.

— Вот так?

— Вот так, — подтвердил Гарик.

Настя встала и обошла диван.

— Допустим, — согласилась она. — Мы это поняли, но легче-то мне не стало.

— А что ты вообще от него хочешь?

Настя пожала плечами и горестно вздохнула.

Максим позвонил через день в двенадцать.

— Не хочешь пообедать? — спросил он как ни в чем не бывало.

— Хочу, — Настя постаралась унять восторг.

— Может, тогда я тебя куда-нибудь приглашу?

— Лучше приезжай ко мне, — предложила она.

Стоял погожий воскресный день. Настя, у которой настроение не задалось с самого утра, поехала в магазин и купила все вкусное, что там было. Даже роллы в «Тануки» заказала. Помыла голову, надела любимые велюровые треники и собралась обожраться и умереть молодой в полном уединении.

За четверть часа она успела высушить волосы, переодеться — в меру небрежно, по-домашнему, но в то же время сексуально, выложить яства из пакета на тарелки, открыть вино, вместо сериала «Бригада» поставить «Мечты Аризоны», сесть на диван, сложить ручки и начать ждать. За пару минут ожидание приелось, и Настя принялась листать позапрошлый «ОК!».

Когда он позвонил, Настя подпрыгнула, опрокинула стакан с лимонадом, поставленный на пол, бросила в лужу салфетки и помчалась к дверям. В расхристанном пиджаке, красной майке и любимых джинсах он был прекрасен.

До стола они так и не дошли — целовались уже в коридоре, а потом Настя поволокла его в спальню.

После душа они обедали, как настоящие любовники — голыми, на полотенце, брошенном на диван.

Вопросов у нее в голове крутилось множество. Где Галя? Где сейчас по официальной версии он сам? Как он к ней относится? Что они будут делать?

Но если она спросит, все изменится. И неизвестно, в какую сторону.

Либо они станут несчастными любовниками, которые занимаются сексом с призраком обманутой жены, либо превратятся в друзей-корешей, подхихикивающих над своими секретами.

Ни того, ни другого Настя не хотела. Она как-то нечаянно привыкла к тому, что она — единственная.

Муть.

— Почему вешалки? — поинтересовалась она, подспудно обвиняя его в этом прибыльном, но мелком, даже ничтожном деле. В дополнение к вешалкам шло обвинение в неразумной женитьбе на Гале, но этого бы никто не мог прочитать в ее невинном на первый взгляд вопросе.

— Потому что вешалки — это очень просто. Никаких новых технологий. Ветер в харю, а я шпарю, — невпопад добавил он. — У меня отличный дистрибьютор, неплохой менеджер и много свободного времени. И, пожалуйста, не забывайся — ты говоришь с лауреатом Букеровской премии.

— Заплечных дел мастер… Но как тебе это в голову пришло?..

— Вешалки?

— Ну да.

— От лени мне в голову это пришло, дорогая Настя. Хотелось иметь деньги и не очень заморачиваться.

— Не заморачиваешься?

— Сейчас уже нет. Раньше было немного. В самом начале. Настя, ну их к черту эти вешалки — я от них и так уже вешаюсь, давай о чем-нибудь вульгарном, развратном?

— Дорогой, что может быть вульгарнее вешалок? — надменно спросила Настя и огребла подушкой по голове.

— Сейчас заставлю тебя заниматься сексом в позе «жаворонок, танцующий на одной ноге»! — пригрозил он, заломив ей руки.

— Это как это? — взвизгнула Настя.

— Это будет больно!

Он приезжал к ней от случая к случаю, они жадно занимались сексом и говорили о чем угодно — о политике, о музыке, о книгах, но только не на личные темы. Иногда Насте казалось, что она умирает от счастья, иногда — от боли, временами ей чудилось, что она пользуется услугами особо одаренного мужчины по вызову, но в общем и целом ее жизнь превратилась в клубок противоречий.

Даже на площадке она первый раз в жизни закатила истерику — ей не принесли имбирь к суши, и это превратилось в трагедию.

Аглая, режиссер, ее подруга, заперлась с ней в гримерке и уставилась своим любимым взглядом завзятого дознавателя.

— Что ты на меня таращишься? — огрызнулась Настя.

— Ты плохо выглядишь, — сообщила Аглая.

— Ты всегда плохо выглядишь, — обрадовала подругу Настя.

— Насть… — Глаша села рядышком и потрепала ее по плечу. — Что с тобой?

Настя вздохнула и выложила все с самого начала.

— Да пошли ты его к чертовой матери! — возмутилась Глаша.

— Не могу.

— Почему?

Настя подумала.

— Потому.

— Ты его любишь? — с недоверием произнесла Глаша.

— Не знаю! — прошипела Настя. — Понятия не имею!

— Может, поговорить с ним? — но не успела подруга предложить, как Настя ее перебила:

— Как?! «Максим, не хочешь ли ты развестись? — Не хочу. — А, ну тогда давай попробуем еще немного орального секса! Максим, что нам делать? — А в чем проблема? — Максим, я так больше не могу! — Ну, я пошел…» Глаш, блин, я не знаю, о чем говорить!

— Н-да… — задумалась Глаша.

— Все это какой-то фарс!

— Фарс, — кивнула Глаша. — Ты еще с кем-то спишь?

Настя покачала головой и развела руками.

— А он вообще ничего не говорит на эту тему?

Настя сделала большие глаза и мотнула головой. И заплакала.

— Да пошел он в жопу, не стоит какой-то писака твоих слез… — причитала Глаша, сжав подругу в объятиях.

— Стоит!.. — хлюпала носом Настя. — Он умный. И у него потрясающее чувство юмора. И он талантливый. И трахается лучше всех…

— Настя, давай поговорим, — предложил Максим, когда они встретились в следующий раз.

Почти сразу после секса предложил. Они все еще лежали в кровати, одеяло жутким комом балансировало на краю постели, одна из подушек валялась на полу.

— Давай! — заинтересовалась Настя.

— О нас, — добавил Максим.

— Говори, — кивнула Настя.

— Тебя все устраивает? — осторожно начал он.

— Это ты о том, что у тебя, помимо прочих достоинств, есть жена? — уточнила Настя.

— Н-да, — криво усмехнулся Максим.

— У тебя есть решение? — насторожилась она.

Но он покачал головой.

— Мне хорошо с тобой, — сообщил он. — Черт! — Макс схватился за голову. — Я не знаю, что сказать!

— Ну-ну-ну… — Настя потрепала его по плечу. — Без драм!

— Насть, для тебя все это… что? — он обвел руками кровать.

— В широком смысле слова?

— Как широка страна моя родная.

— Максим, почто терзаешь душу мне? — голая Настя встала, дошла до сигарет, прикурила, поставила пепельницу. — Я-то чем могу тебя утешить? Это ведь у тебя жена. Чего ты от меня-то хочешь? «Максим, извини, я так не могу, давай расстанемся? Максим, если ты не разведешься с женой, нам придется расстаться?» Так?

Он уставился в простыню.

— Не знаю, Насть… Но ведь, наверное, так больше нельзя? Тебя это устраивает?

— Не очень, — честно призналась она.

— Я не хочу бросать Галю.

— Здорово. В первом раунде выиграла законная жена.

— Прости. Я запутался и не знаю, что делать. Я ведь предупреждал тебя, что я — тряпка?

Настя усмехнулась.

— Сама догадалась.

— Это так очевидно? — забеспокоился Макс.

— Особенно без одежды.

— Уф-ф… — он перевернулся на спину и растянулся на кровати.

Все такое… милое. Родное. Настя отвернулась.

— Не сады, да? — он положил руку ей на бедро. Ладонь слегка вспотела.

— Да уж…

— А ты бы чего хотела?

— Максим, я бы хотела, чтобы ты не спрашивал у меня, чего бы хотела я, — отрезала Настя.

Он вскочил.

— Настя, давай ты не будешь так!

Ох! Кажется, он злится!

— Ты знала, что я женат. Понимала, что легко не будет. И не надо теперь переваливать все на меня! Я не Терминатор, б…ь, и не Рэмбо, я такой обычный парень, который встретил самую красивую женщину в мире и забыл, что он женат!

— Обычный парень из Медведкова, — хмыкнула Настя.

— Вот именно, — он вытряхнул из пачки сигарету и тоже прикурил.

— Каким словом можно охарактеризовать твое ко мне отношение? — загнула Настя.

— Настя, если бы я был благородным человеком, я бы на хрен не оскорблял твое самолюбие разговорами о жене, о своем отношении ко всему этому — я бы просто развелся, и все. Но я не такой. Реально. Я нытик. И всегда им был.

— Нытик? — расхохоталась Настя.

— Еще хуже. Я не знаю. Пойми, сейчас в моей жизни две женщины. Мне страшно произнести то, что я чувствую к тебе, потому что я женат всего три года…

— Моя подруга, она сейчас сериал снимает, Глаша, разводится каждые три года, — сообщила Настя. — Кризисный период.

— Подожди! У меня были сверхпланы, все казалось таким определенным, и вдруг — ты. Дело даже не в Гале. Дело в том, почему я с Галей.

— Слушай, это уже начинается отличный секс для мозга, — заметила Настя.

— Начинается. Я же писатель. Этим и зарабатываю.

— Может, рассказать о нас Гале, чтобы не оскорблять ее самолюбие враньем? — предположила Настя.

— Может… — на полном серьезе согласился Максим. — Хрен его знает, что вообще делать. А вдруг ты меня не любишь?

Настя промолчала.

Все это честно.

По-взрослому.

Но ей-то хотелось… Сказки? Черт его знает…

— Давай возьмем паузу, — предложила она, устав от этого разговора. — Без обид.

— А это вариант? — засомневался он.

Настя передернула плечами.

Вот оно, черт побери, бремя независимости. Раньше бы никто не сомневался, что решать придется мужчине. Просто потому, что он — мужик. А теперь решать придется всем. Всем — это ей, потому что как божий день ясно — скажи Гале, и никакого фильма не будет, эта змея отравит им жизнь.

— Гале лучше не говори пока, — произнесла Настя.

— Наверное, — согласился он.

— Ты ее любишь? — все-таки спросила она.

Он не отвечал так долго, что Настя уже засомневалась — она спросила его вслух или про себя.

— Тут другое, — наконец отозвался Максим. — Любовь бывает разная. С тобой я счастлив. С ней — удовлетворен.

— Макс, ну…

— Я — нытик! Помнишь? — перебил он.

— Фу! — выдохнула Настя и пошла в ванную.

Глава 11

Это было как обухом по голове.

Все стало ясно в одно мгновение.

Где она, Настя, и где Галя?

Она что, позволит, чтобы ее променяли на эту… вульгарную коротышку?

Тут подвернулась очередная премия за достижения в области шопинга. Вручают то ли за стиль, то ли за красоту. Настя идти не хотела, но ей заплатили. Пять штук. За два часа. Пять штук на дороге не валяются.

Настя была в изумительном белом платье от «Персонаж», красоты невообразимой. В красных босоножках от Лабутена. Волосы распрямила, побрызгала блеском. Глаза тоже вроде пока блестят. Имеется некоторый надрыв, но это и привлекает интерес.

— Как жизнь? — поинтересовалась Глаша.

— Да ниче, — мягко улыбнулась Настя.

— А ты в курсе, что твой кекс тут вместе с женой и Машей?

Настя на секунду задумалась, что за кекс с женой и что за Маша, а когда сообразила, чуть не пролила на платье розовое вино.

— Где?! — шепотом воскликнула она.

— Пойдем, найдем их, — предложила Глаша и взяла Настю под ручку.

Глаша водила ее какими-то кругами, пока не остановилась у бара и не кивнула вправо:

— Вон, у столов.

Он. В серой свободной рубашке, в браслетах и бусах. Прямо, блин, чертов Джонни Депп. Джинсы сидят на заднице все так же отлично.

Сука Маша-робот в одном из своих бежевых платьев. С бойфрендом. И Галя. Сделала на свои рыжие патлы мелирование. Напялила короткое красное платье, из которого вываливаются не только сиськи, но и задница. На ногах — очень странные черные туфли с каблуком, усеянным стразами, и с огромной красной розой на мыске. Золотая сумка. Парад-алле. Смертельный номер: неустрашимый Запашный засовывает голову в пасть дрессированной Гале!

— Пошли, что ли? — Настя дернула Глашу за рукав.

— Пошли, — согласилась та.

Настя подошла и встала, ожидая приветствий. Думаете, она не умеет дать приму? Ха-ха! Будет вам прима, друзья мои! Роль продумана до мелочей!

Первой на амбразуру кинулась Маша.

Пояснила, что звонил Максим, она его и пригласила. Организаторы — друзья ее папы, вот у нее и оказалась куча билетов.

Затем со старомодной учтивостью бойфренд Маши облобызал Насте ручку. По правилам этикета сначала расцеловав воздух рядом с Галей, Настя тепло и приветливо улыбнулась Максиму.

Фотографы немедленно засекли ее появление и пристроились рядом.

— Максим! — окликнула его Настя, схватила под ручку и нежно посмотрела в объектив. — Лев, привет! — оставив Макса, Настя расцеловалась со знакомым репортером. — Познакомься! — Настя перехватила Гранкина, спрятавшегося было за Машей, и подтащила ко Льву. — Лев Рубин, самый знаменитый светский фотограф, Максим Гранкин, лауреат Букера, мы делаем фильм по его книге.

— С тобой в главной роли? — уточнил Лев.

— Нет, блин, с Людмилой Гурченко! — съязвила Настя. — Конечно, со мной.

Лев отчалил в сторону Жанны Фриске, а Настя уже отказывалась отпускать Максима.

— Пойдем, познакомлю тебя…

— С кем? — сопротивлялся он.

— С прессой, — пояснила Настя. — Будем рекламировать наши делишки. Галя, я его украду у вас на пять минут.

Настя представила писателя всем более или менее значимым журналистам, несколько раз снялась для глянцевых изданий и газет, после чего отпустила его к жене. Пусть немного прочухается.

В толпе мелькнуло знакомое лицо.

— Федя! — крикнула Настя.

Лицо обернулось и, действительно, оказалось Федей, сексуальным символом, самым востребованным актером.

С Федей они вместе учились, пили портвейн и даже спали на одной раскладушке, когда на первом курсе жили в Питере у хиппи. Роман как-то не пошел, но никто и не расстроился — они тогда делали карьеру и меньше всего переживали из-за несложившихся отношений. Отношения, правда, все-таки сложились — теплые, приятельские, почти родственные.

— Федь! — Настя бросилась ему на шею. — Ты тут с женщинами?

— Пока нет, — удивился Федя.

— На десять минут, умоляю, покажи класс!

Задача была простая: подойти к Максиму и K° вместе с Настей, изображая то ли старого друга, то ли любовника — да так, чтобы никто не догадался, и выдать такую порцию сексуальности, чтобы Галя слегла с тепловым ударом.

— Мы снова с вами! — радостно сообщила Настя всем-всем-всем. — Это Федя. Маша, Давид, Максим, Галя.

Галя сделалась под цвет платью. Кто знает, может, Федя — резидент ее сексуальных грез?

— Ой, а я видела ваш последний фильм «Между нами»! — подала голос Галя.

— Понравилось? — самым чувственным голосом произнес Федор.

— Ну, вы понравились, а фильм не очень, — ответила Галя. — Я такие не люблю.

Фильм был о соревновании между отцом и сыном, о сложных отношениях и об одной женщине, которую они полюбили и которая должна выбрать — опыт или молодость, отец или сын.

Фильму пророчили «Пальмовую ветвь» — он был очень сильным, но при этом зрелищным, увлекательным, с тонким психологизмом, так что рецензия из серии «я такие не люблю» удивила всех, кроме Максима, который кино не видел.

— А какие вы любите? — еще более чувственно (но ничего личного!) спросил Федя.

— Ну… — Галя задумалась. — «Москва слезам не верит», «Любовь и голуби».

— А из современного? — поинтересовалась Настя.

— «Основной инстинкт», «Слияние двух лун».

Все закашлялись.

— А я люблю Кустурицу! — быстро заполнил паузу Федя.

Ха-ха-ха! «Слияние двух лун»! Что может быть хуже?

И тут к ним подошла Ксения Собчак. Дамы заволновались.

— Ну, привет! — поздоровалась Ксения с Настей и Федей.

— Ксюш, познакомься, это Максим Гранкин, великий писатель, я сейчас снимаю по его роману фильм. Не просто писатель, а букеровский лауреат, так что ты следи за речью! — представила ее Настя. — Это Галя, его жена, а с Машей ты знакома!

Ксения облобызала Машу и Давида, которого знала с детства.

— А я вас читала! — заявила Собчак.

— Да ладно тебе, читала! — поддела ее Настя. — Ты же у нас исключительно Сорокина читаешь, интеллектуальная ты моя!

— Анастасия! — Ксения сурово посмотрела на нее. — Не надо меня позорить перед букеровскими лауреатами. Я, может, и читаю исключительно «Вог», но, по крайней мере, не избегаю книжных обзоров, а про вас там было, — обратилась она к Максиму. — С фотографией. Так что я обязательно прочитаю, так как вы теперь модный автор.

— Ой, какое у вас платье красивое! — встряла Галя. — Я тоже обожаю красный цвет!

Собчак со свойственной ей деликатностью так посмотрела на Галю, что та ощутила себя маленькой и никчемной.

— Н-да, — произнесла, наконец, Ксения. — Красный — цвет бл…ва.

— Ксюш! — довольная до невозможности Настя сделала большие глаза.

— Ну что ты, Настя, нам ли быть в печали! Вот, надела красное, может, какого миллиардера подцеплю, привлеку внимание. А то я все мимо да мимо.

— Ну, конечно, бедная Ксюха! — сочувственно покивал Федя. — Может, организуем сбор вещей в помощь несчастной Собчак?

— Только, пожалуйста, не надо вот «Стеллу Маккартни» и «Дольче с Габбаной»! Настоящие бедные сироты предпочитают «Шанель»!

Собчак ушла, а Галя еще долго хлопала ресницами под впечатлением от знакомства.

— Максим, пойдем, с Роднянским познакомлю, — махнула рукой Настя и ущипнула Федю, из чего следовало, что тот должен остаться и добить Галю.

Настя приняла решение.

Раз уж опытным путем установлено, что Мужчина, Принимающий Решения — в том числе и заменить Анастасию Устинову новой известной подругой, — ее, Настю, не устраивает, значит, надо делать так, как она считает нужным и выгодным для себя. То есть отобрать Максима у этой женщины в красном.

Но без насилия. Без крови. По плану Галя, во-первых, должна осознать свое ничтожество, а во-вторых, Максиму необходимо понять, кто есть кто в этой колоде. Галя — всего лишь Джокер, а она, Настя, — козырной туз.

А теперь, дамы и господа, в игру вступают профессионалы.

Может, это немного жестоко, но Настя его не насиловала, он занимался любовью с ней добровольно, а это прозрачно намекает на то, что не так уж он дорожит своей Галей Каблуки Со Стразами, это чтобы Насте стало стыдно за свое безобразное поведение.

— Ну, что? — спросила она у Феди, когда позже нашла его у бара.

— Ты мне должна, — заявил мрачный Федя.

— Ну?! — Настя топнула ногой.

— Блин, где эти писатели берут таких тупых жен? — пожаловался секс-символ.

— Федь!

— Она даже не знает, кто такой Кустурица! — Федор пожал плечами. — И еще она не хочет жить в центре, потому что там — воздух.

— Конечно, лучше жить на окраинах — там воздуха нету, — согласилась Настя.

— Ага, — покачал головой Федя. — И я теперь все знаю о ее коварных планах сдать квартиру мужа на Чистых прудах и остаться в Медведкове.

— Букера он больше, сидя в Медведкове, не получит. Среда не та.

— Вот и я о чем.

— У них там вообще серые стены, синие полы и синие шторы во всю стену, представляешь?

С вечеринки Настя уехала чрезвычайно довольная. Наверняка же Максим обратил внимание, какая она, Настя, блестящая и что за бледная немочь, фигурально выражаясь, его Галочка.

Ревность к этой зловредине душила ее. Как так можно? Даже если представить, что Максим находился на грани самоубийства, когда встретил Галю, и она показалась ему последней надеждой, соломинкой, то сейчас-то что происходит? Развод, между прочим, не так страшен, как его малюют. Ну, допустим, нажили они лишний автомобиль за годы брака. Ну, оставь его жене, пусть ездит из этого Медведкова — куда-нибудь в «Ашан».

В чем дело? Разве может быть с Галей любовь?

Настя, конечно, права. Любви не было. Галя стала его якорем — возвратившись из открытого моря, потрепанный штормами, удравший от пиратов (или пираток), Максим бросал в порту Галю и сходил на родную землю. Обеими ногами вставал на твердую почву скучных деловых переговоров, временами переходивших в застолья, вдыхал манящий аромат литературной славы — но не обрывал лавры, чтобы унести домой, а наслаждался ими издалека, не готовый к тяжелому запаху умирающих надежд, неожиданно превративших жизнь в рутину.

И жил — той жизнью, которая так удивила его отца, наслаждавшегося завоеванием самого теплого и удобного места под солнцем. «Вешалки? Какие, к черту, вешалки?» — думал отец, глядя на Максима с плохо скрытым разочарованием.

Вначале дело было маленьким и скромным — денег с трудом хватало на сигареты, но позже все так закрутилось, что отец радовался уже хотя бы тому, что эта ерундистика приносит хорошие деньги, а Максим, наоборот, огорчался, что его скромное производство пожирает все больше драгоценного времени, отведенного на праздные мысли, на долгие тихие вечера, на бессмысленные размышления о смысле жизни.

Чтобы спастись от вешалок, от груза отцовской удачливости, от ярма семейного достоинства, Максим и начал писать.

Отец был доволен. Мама счастлива.

После Букера отец ушел в отставку.

Литература каким-то образом связывала потребности Максима и ответственность за продолжение фамилии.

Хотя Максим, просыпаясь в восемь, чтобы к девяти быть на работе и закончить после обеда, фантазировал, как хорошо было бы стать писателем вроде Буковски — жить в бедной квартирке, славиться как гений и неудачник, зажигать по вечерам свечи и не ждать звонка телефона, который молчит, — отключили за неуплату.

Никто бы не подумал, что в этом сильном мужчине, таком здоровом на вид, ироничном, лукавом, прописался ботаник — очкарик с кадыком, обросшим раздражением на бритье.

Настя что-то подозревала, и ей даже нравилось это противоречие — определенная его беззащитность, нежность, леность…

Настя понимала бы его. Не дала бы ему распуститься, но и не требовала ничего сверху.

Галя тоже пока не требовала — она и о таком-то мечтать не смела, но аппетит приходит во время еды. А уж в этом Настя ей поспособствует.

Отец Максима на Галю не обратил особенного внимания — ну, притащил сын «медсестру» — кодовое обозначение девушек на пару недель. Обычно — это девушки с большими сиськами.

Он, Лаврентий Максимович Гранкин, и предположить не мог, что плоть от его плоти, родная кровь, выберет эту женщину, которая для него даже лица не имела — ее облик не желал откладываться в памяти.

Сколько он помнил, в жены и любовницы Гранкины выбирали не столько красивых, сколько сочных, как хурма, солнечных, темпераментных и, главное, просвещенных женщин. Женщин, которые ни за что бы не надели маечку с щеночками в корзинке. Женщин, которые могли красиво, страстно и увлекательно говорить на любые темы — от религии до скачков акций Доу — Джонса.

В окружении таких женщин, любовниц деда, вырос Лаврентий, отец Максима. Он запомнил брюнетку с длинными, чуть волнистыми черными волосами. Брюнетку с роскошной фигурой, которую ничуть не портил возраст, с высокой грудью и экзотической еврейской красотой — не местечковой, деревенской, распустившейся на назойливом южном солнце, вырастившую усы, обильные волосы на ногах и здоровенную еврейскую жопу, а с красотой изысканной, городской — черные, переломанные в середине брови, густые ресницы, влажные глаза, губы, на которых будто застыл вишневый сок, точеный нос.

Брюнетка любила сочетание черного, лазурно-синего и жемчугов — от всего этого пахло чем-то восточным, иланг-илангом, перцем и кофе.

Лаврентий помнил и актрису, блондинку с внешностью Мерилин Монро и мозгами Марии Кюри — актриса не вылезала из библиотеки, лаборатории искусства, где просвещалась денно и нощно. Только он, Лаврентий, видел ее с платиновыми волосами, убранными в хвост, в очках и в джинсах.

Помнил русалку Нину, с длинными, почти до попы, светло-коричневыми волосами и чуть косыми зелеными глазами, которая так любила зеленый цвет, что даже перекрасила спальню в квартире отца в нежную салатовую гамму.

Как это ни странно и ни печально, но русалка Нина утонула, купаясь в шторм.

В память о ней дед Макса не переделывал спальню, хоть краска пошла трещинами, облупилась. И даже Максим отчего-то соблюдал традицию. Правда, с появлением Гали в старой квартире деда, доставшейся внуку, затеяли ремонт — и Галя поначалу хотела, чтобы все было бежевым и персиковым, но спальню Максим оставил такой же, салатовой, а в гостиной поклеил темно-красные, с восточным рисунком обои.

Обоям Галя, мягко говоря, удивилась — это ведь мрачно, темно и как-то «не так»… Идеальное жилище представлялось ей помесью пятизвездочных турецких гостиниц и салона красоты «Франк Провост», в котором она стриглась с тех пор, как стала замужней дамой.

Она была уверена, что нежно-персиковые стены, бежевые драпировки на окнах, новая, а не неудобная антикварная мебель в светлой гамме, настоящий домашний кинотеатр — не только ее мечта, но и Максима.

— Об этом даже речи быть не может! — отрезал Максим, когда она затащила его в салон штор и вцепилась в нечто золотистое, с массивными кистями.

И он просто ушел из магазина. А потом еще долго мыл дома руки, чтобы смыть эту гадость.

Галя действительно старалась его понять. Привыкнуть к атмосфере двадцатых годов XIX века в его квартире — этот дух никто особенно не поддерживал, он просто там был. Привыкнуть к тому, что Максим с ужасом оглядывает попугайские наряды с перьями и считает простые шелковые платья сексуальными. Привыкнуть к тому, что он пользуется массивными серебряными приборами — даже когда никто его не видит. Что от ресторанов с оркестром у него портится настроение. Что он не считает номера вроде «о777оо97» признаком социальной значимости.

Правда, наряды с перьями и шторы с золотым орнаментом Галя втайне приобретала — и прятала в Медведкове. На всякий случай.

Глава 12

— Настя!

Настя открыла глаза и увидела Галю.

Галю в странном сарафане, приемном дитяте модной индустрии: нечто холщовое с одной, но жирной, лямкой по диагонали и здоровенной пуговицей — Карлсон чистой воды. Насмотревшись на этот ужас в магазинах, Настя все мечтала увидеть, кто же покупает такое. Вот радость — увидела наконец.

Из-под сарафана гаденького серо-бежевого цвета торчал белый блузон с рукавами-фонариками.

— Привет, — вяло поздоровалась Настя.

Она могла не напрягаться, изображая радушие, — все-таки она сидит в парикмахерском кресле, с шампунем на голове, а ловкие руки мастерицы массируют ее голову.

— Ой, а я не знала, что ты тоже сюда ходишь! — суетилась Галя, которой, наверное, очень хотелось поднять свой рейтинг у несколько обнаглевших от количества знаменитостей мастериц.

Настя назавтра назначила фотосессию для журнала — будет изображать сексапильную полуобнаженную красотку, поэтому она не пошла в VIP-зал, в котором очередь на неделю вперед, а удовольствовалась общим. И вот — сюрприз.

— Как это ты не знала? Разве об этом не писали в последнем «Гламуре»? — поинтересовалась Настя.

— Э-э… — заскрипела мозгами Галя.

— Ладно, я пошутила, — усмехнулась Настя.

— Может, сходим потом пообедать? — предложила нахальная Галя.

— Может.

Занятно. Это что, начало крепкой женской дружбы? Если так, нужно срочно звонить Римме.

В Римме было все странно. Начиная с имени. Последние Риммы вывелись в семидесятых, но ее мама не постеснялась и назвала дочку таким вот никчемным именем, мода на которое умерла, не успев появиться.

Маму это не смущало. Есть ведь люди, оставшиеся в определенном времени. Например, отчим Насти словно нырнул в восьмидесятые да так и не выплыл — бачки, широкие галстуки в крупных огурцах, слаксы, плащи-макинтош… Вещи были новые, дорогие, но прямо-таки из прошлого. А ее подруга, стилистка, словно навечно осталась в девяностых, сохранив пристрастие к неоновым цветам, ботинкам на платформе и панковским стрижкам.

А мама Риммы обустроилась в Серебряном веке — шали, юбки в пол, мундштуки, массивные перстни ручной работы и страсть ко всему необыкновенному — в том числе к имени собственной дочери.

От матери Римма унаследовала фамилию Трипольская, черные глаза и любовь к украшениям.

Настя не могла понять механизм ее популярности: Римма делала преогромные украшения, которые продавала по цене хорошего автомобиля — дороже, чем у «Тиффани», а клиенты отчего-то в очередь становились. У Риммы были салоны в Москве, в Нью-Йорке и Лондоне, она дружила с Мадонной, Хилари Клинтон и с матерью Пэрис Хилтон, но при этом не светилась в глянцевых журналах, рекламу не давала и торжеств в честь новых коллекций не устраивала.

Когда Римма была восемнадцатилетней девушкой невозможной красоты — вьющиеся каштановые волосы ниже талии, эти ее черные, почти без зрачков, глаза и белая прозрачная кожа, — она вышла замуж за итальянца, оказавшегося настоящим аристократом — каким-то там маркизом с родовым дворцом во Флоренции, семейным производством флорентийской мозаики и новейшим заводом автомобильных покрышек.

Маркиз был старше ее на двенадцать лет, и юная Римма появлялась в рекламе покрышек, за что ее полюбили почти все итальянцы — резину она рекламировала в купальнике.

Благодаря маркизу у Риммы появился диплом ювелира, мастерская и связи по всей Италии — особенно близкие с семьей Берлускони.

В Москву Римма вернулась пять лет назад, овдовев — маркиз разбился на машине — и отсудив хорошенькое наследство у благородного семейства. В Москве Римма стала настолько богатой, что даже полюбила ненавистный ей город — она с одинаковой страстью не выносила Нью-Йорк и Москву. За последний год она всего пару раз срывалась в поместье, унаследованное от итальянца.

С Риммой Настя познакомилась в Италии, на съемках у маэстро. Настю Римма сразу же полюбила немного странной, с лесбийскими нотами любовью, но ни разу не выдала ни одного двусмысленного намека. Возможно, все дело в том, что Римма не дружила, а брала в рабство — зачисляла в свиту поклонниц, нахлебников и просто богатых бездельников, которым нечего делать.

Настя тогда была худой, бледной и до того уставшей от каприз маэстро и взбрыков Ильи, что просто не имела сил противиться напору энергичной Риммы, которая всех усаживала в лимузин и возила от Рима до Лигурии по всей Французской Ривьере с заездом в Монако — такой у нее был тогда ритм.

Римме нравилось представлять Настю как русскую актрису, фаворитку маэстро, любоваться ее нерусской тщедушностью, как ей тогда представлялось, модными кругами под глазами — на фоне загорелых пляжных красоток — и некоторой Настиной артистической отрешенностью.

Она кормила Настю омарами, выталкивала ее на пляж, ругалась с маэстро, с которым обращалась так, словно он ее брюзгливый, выживший из ума дедушка, называла Настю Птичкой и заставляла ее кокетничать с какими-то гонщиками, друзьями мужа.

Поначалу Настя Римму возненавидела, пряталась от нее, не отвечала на звонки, но вдруг случилось озарение — она узрела истину. Истина открылась Насте в душевой кабине — невыспавшаяся, уставшая после телефонного скандала с Ильей, Настя лениво терла мочалкой тело и вдруг поняла, что щедрая жизнь предлагает ей удивительные возможности — даром, просто так. Она, типичная русская страдалица, может стать частью совсем другого мира — такого, в котором люди не знают счета деньгам, в котором они окружены всем самым лучшим, мира, в котором все друг друга любят — лишь потому, что не любить — утомительно и скучно, мира, в котором сумасшествия не стесняются, а подчеркивают его, гордятся.

И Настя разбежалась, подпрыгнула и грохнулась в эту затейливую жизнь. Они катались на яхте. Летали на частном самолете — о таких Настя в те времена и не слыхивала — на Риммин день рождения в Лондон. Пьянствовали с Гальяно. Обедали с Вивьен Вествуд. Смотрели кино у Стинга и Труди. Наслаждались барбекю с четой Берлускони, он Настю щекотал и называл русской красавицей.

Выплясывали в Каннах с Брюсом Уиллисом.

Это была подарочная жизнь — такая же яркая, золотистая, нарядная, как глянцевая упаковка… и немного одноразовая.

Из Италии Настя вернулась совершенно счастливой, другой, новой, прозревшей и всяких глупостей — развода, зависти, плохой погоды — не замечала.

Римма научила Настю тому, за что та всегда будет благодарна своей русско-итальянской учительнице. Она научила ее ценить каждый день своей жизни.

Под конец съемок не только Настя, но и вся банда были в буквальном смысле измождены вредностью режиссера: он по три раза в день переписывал со сценаристами эпизоды, неделю торчал у себя в фургоне, казалось, он не понимает, что делать, и вообще сомневается, имеет ли смысл снимать дальше, кричал, оскорблял, топал ногами, ругался с продюсерами, называя тех в лицо ослами…

И тогда Настя влюбилась. В одного из гонщиков. С первого взгляда. Гонщик был не против, но его подруга-модель в это время работала в Штатах, и он не хотел, чтобы с помощью прессы за океан просочились порочащие его снимки. Подруга была не просто моделью, а дочкой известного человека, владельца автоконцерна, и они собирались пожениться.

Но и от хрупкой Насти с ее отчаянной русской любовью гонщик не смог отказаться. На людях они вели себя как знакомые. Встречались в доме какого-то друга — приезжали порознь на чужих машинах. Гонщик не скрывал, что ему нужен только секс, а Настя готова была ползать за ним на брюхе и на всякий случай просить прощения — за все.

Наконец Римма отловила ее и заперла у себя в доме. Настя буянила. Била вазы. Пыталась выпрыгнуть из окна. Рыдала так, что закладывало уши.

— Ему же на тебя наплевать, — сообщила ей Римма. — К чему все это?

— Я… — всхлип. — Его… — очередной поток слез. — Люблю… — подвывала Настя.

— Как ты можешь! — расстроилась Римма. — Это же совершенно бессмысленно!

— Не знаю, так получается! — закричала Настя. — Чувствам не прикажешь! Не знаю!

— Детка… — Римма обняла ее. — Это нелепо. Зачем так унижаться? Пойми, даже если он бросит Софию, ничего не изменится. Он будет любить себя, а ты будешь любить его.

— Прекрасно! — буркнула Настя.

— Ну, нет! — расхохоталась Римма. — Пройдет время, и он бросит тебя.

— И что мне делать?! — Настя приложила руки к груди.

— Надо любить себя, — посоветовала Римма. — Когда ты любишь себя, все это чувствуют. Они думают: ну, если она так к себе относится, наверное, для этого есть основания. Ты — загадка. Никто не понимает, что же в тебе такого, за что ты так себя ценишь. А если мужчина знает, что себя ты в любом случае любишь больше его, он тебя ни за что не бросит. У него не получится тебя покорить. Ты же в курсе, что все мужчины в душе — ковбои?

— В каком смысле? — пустив слезу, улыбнулась Настя.

— Для них женщина — что-то вроде лошади, которую следует объездить и спрятать в стойле. Это инстинкт.

— Глупость какая! — усмехнулась Настя.

— Ладно, бог с ними, с ковбоями! — Римма взяла ее за руки. — Но я говорю тебе — надо любить себя и ценить. Выше, чем окружающие. Видела Монику?

Моника была девицей лет тридцати пяти, с девичьей фигурой, немного лошадиным лицом, довольно длинным носом и близко посаженными глазами. Не то что не красавица: лишний миллиметр на носу — стала бы уродиной.

— Четыре брака, восемьдесят миллионов долларов алиментов, — пояснила Римма про Монику. — Дом в Довилле, дом в Марбелью, дом в Лос-Анджелесе, яхта.

— Может, она хороший человек… — опять всхлипнула Настя.

— Ну, она упустила возможность это доказать! — хохотнула Римма. — Человек как человек. А ты, со своей русской жертвенностью, плохой человек, потому что себя не любишь. Моника, может, и переспала бы с этим твоим гонщиком, но он бы уже бросил свою модель и купил Монике лучший автомобиль.

— Почему?! — запротестовала Настя.

— Потому, что она знает себе цену! — отрезала Римма, которой уже надоел этот разговор. — И потому, что она живет сегодняшним днем! Учись жить сейчас, а не заглядывать в будущее, о котором ты все равно ничего не знаешь!

Настя рыдала еще неделю. Оплакивала прошлую жизнь и пыталась начать новую — такую, где не надо было бы убеждать кого-то, что ее можно любить.

Раньше ей казалось, что есть три возможности найти счастье — любить до изнеможения, отдавая всю себя; быть коварной эгоисткой, ходить по трупам или же плюнуть на все эти сантименты и встречаться с мужчинами от случая к случаю, без особенных чувств — секс, немного общения, независимость.

Но Римма заставила ее все это переосмыслить. А что, если действительно есть иной способ быть счастливой? Ты любишь себя, к тебе стекаются поклонники, ты выбираешь того, кто может тебя осчастливить, наслаждаешься, но любовь к себе не дает тебе впасть в наркотическую зависимость от этого человека, не поглощает, оставляет свободной? Ты не циник, ты просто живешь ради себя, а не ради того, чтобы некий Он все-таки освоил нехитрую науку вытирать о тебя ноги и бросил бы тогда, когда ты решила бы, что счастье в твоих крепких объятиях?

Настя отрыдала свое и начала, как ей казалось, новую жизнь. Но вытравить из себя жертву оказалось ох как непросто.

Тот же Боря. Она любила себя, честное слово. Но поставила не на ту лошадку — Боря любил себя еще больше. Как ни крути, трудно угадать, куда повернет жизнь.

И все-таки Римма была в нее влюблена. Настя знала — у той были женщины. Иногда, под настроение, и вообще она каждый месяц меняла любовников — друзья называли очередного «Мистер Ноябрь», «Мистер Июнь», любила мужчин, признавала только настоящее, гетеросексуальное удовольствие, и женщины у нее были какие-то декоративные, для эпатажа, но Настя, давно расширившая горизонты, понимала — это чуть больше, чем дружба. Она не знала, чем обаяла эгоистичную Римму, но, видимо, что-то нашлось в ней такое, особенное.

Иногда Римма дарила ей украшения — с барского плеча, и Настя никогда не отказывалась — забыла уже, что такое отказывать себе в удовольствиях. Правда, Насте часто казалось, что подруга жалеет о приступах щедрости, но это ее не очень беспокоило.

И вот такую вот Римму, с длинными, сейчас выпрямленными шоколадными волосами, глазами ведьмы, шалями, юбками в пол, мундштуками и перстнем с черным бриллиантом в десять карат, Настя решила натравить на Галю.

Римма явилась в салон, и все затрепетали. Простое черное платье из тонкого хлопка с зап?хом подчеркивало тонкую талию, длинные стройные ноги и высокую грудь. Сквозь черную же ажурную шаль просвечивали мускулистые загорелые руки, а на ногах, несмотря на немалый рост — сто восемьдесят, были черные босоножки от «Прада» — легкие, как дыхание, с каблуком десять сантиметров. На голове — шелковая черная бандана. Дьяволица.

И ей сорок два года. Почти невозможно поверить.

Галя плелась за ними, как ослик Санчо Пансы.

Не то чтобы они ее игнорировали. Просто такая уж была расстановка сил.

Поехали в «Боккаччино». У Риммы там был любимый столик.

— Чем вы занимаетесь? — тоном взыскательной учительницы поинтересовалась Римма у Гали, когда они расселись и сделали заказ.

— Ну… — замялась Галя. — Раньше я работала бухгалтером, а сейчас пока ничем. Хочу написать роман, — неожиданно добавила она.

— Да-а? — увлеклась темой Римма. — О чем?

— Ну-у… Женский роман.

— А сюжет уже есть? — добродушно упорствовала Римма.

— Почти.

— А ты с Максимом советуешься? — спросила Настя.

— Он пока не знает, — раскраснелась Галя. — Я просто подумала, что писать книги — это ведь так легко. Сел и написал. Все пишут об одном и том же. Что такого сделала Робски, чего не могу я? — хихикнула она.

— Ну, в общем, да, — кивнула Настя.

— А вы уже что-то писали? — нажимала Римма.

— Нет, но я думаю, у меня все получится. Издатель уже есть.

— О! — Римма вскинула брови. — Вы заключили договор?

— Издатель Максима, — пояснила Галя. — Правда, я думаю, ему надо перейти в другое издательство… — она наморщила нос. — Ну, вот этот, толстый, у тебя на даче был… — она уставилась на Настю.

— Миша, — подсказала та.

— Миша, — повторила за ней Галя. — Там больше платят.

— А что, Миша уже предлагал что-то? — оживилась Настя.

— Звонит каждый день, — с такой гордостью, словно это он ей звонит, сообщила Галя.

— А Максим?

— Максим вроде думает, — нахмурилась та. — О чем тут думать? Ой, а это что, бриллиант? — Галя почти легла на стол, склонившись к перстню Риммы.

— Конечно, — холодно улыбнулась та. — Непохоже?

— А сколько тут карат?

— Десять, — Римма пожала плечами.

Галя с уважением посмотрела на нее.

— У Риммы своя ювелирная марка, — отрекомендовала Настя.

— Какая? — глаза у Гали загорелись.

— «Лилит», — сказала Настя.

Галя выглядела разочарованной.

— Не слышала.

— Ну, это слишком дорого, чтобы быть на слуху, — заявила коварная Римма.

Заявление следовало понимать как «не лезь, Галя, со свиным рылом в калашный ряд».

— В Нью-Йорке у нас заказывают все — от Джей Зи до Мисси Эллиот. Что? — воскликнула она, перехватив взгляд Гали.

Та почему-то смотрела на нее с недоверием.

— Ну-у… Правда?

Римма усмехнулась.

Настя сделала большие глаза.

Галя осталась при своем недоверии.

У Риммы зазвонил телефон. Звонил ее менеджер — насчет яхты, которую хотели арендовать молодые американцы. Повесив трубку, Римма сказала, что в сентябре поедет на яхте в Индию. Может быть.

Галя открыла рот.

Римма пригласила Настю. Та обещала подумать.

Спустя полчаса Римма, поковыряв салат и заплатив за всех, убежала. Видимо, Галя ее утомила.

— А-а… — едва та ушла, Галя наклонилась поближе к Насте. — Что это еще за Джей Зи?..

— Джей Зи — рэпер, парень Бейонси и миллиардер, — сухо пояснила Настя, разозлившись на Римму, бросившую ее с этой мымрой.

— Я знаю! Ну, она же не может… быть знакома с Джей Зи?

Настя уставилась на собеседницу:

— Почему это?!

Галя задумалась.

— Ну-у…

— Почему Римма может быть знакома с Мадонной, с Берлускони, с Бекхэмами, а с Джей Зи — не может?

— Правда, что ли? — Галя затаила дыхание.

— Галя, не обижайся, но я не понимаю, куда ты клонишь! — Настя отодвинула тарелку с пастой.

Тарелка ударилась о стакан.

— Она знакома с Мадонной? — Галя, кажется, находилась на грани обморока.

— Не просто знакома — это ее подруга. В чем дело? Ты думала, Мадонна ни с кем не дружит?

Дальнейший разговор был совершенно бессмысленным — за исключением того, что Максим позвонил сначала Гале, а потом — ей, Насте. Галя сказала ему, что у нее еще массаж и обертывания, а Настя пообещала встретиться с ним через полчаса.

Глава 13

Все-таки она, Настя, идиотка. Может, взять и сжечь все книги? Вдруг это Шекспир, Чехов и Толстой виновны в том, что она — неизлечимый романтик?

А может, как говорит психотерапевт, ей просто очень хочется немного любви — так хочется, что она готова попасть под машину, лишь бы ее после этого кто-то пожалел и полюбил?

Совсем немного. Но любовью настоящей — как в книгах. Фи! Какая чушь!

Надо отключить телефон, запереть дверь и не отзываться на сигналы Максима. Все! Конец!

Может, все эти Джейн Остин, Франсуаза Саган и Хелен Филдинг просто-напросто создали клуб неудачниц, которые, читая о себе подобных, ловят сомнительный кайф от того, что не одним им так плохо?

Где романы от счастливых женщин, третий раз вышедших замуж за доброго, умного, просвещенного миллиардера? Все хотят поделиться горем — а вот секрет успеха никто не выдаст за просто так.

Существующие ныне авторы учат нас, что быть неудачницей — не так уж страшно, даже мило, весело и увлекательно, но это только в книгах. На деле же — полный отстой.

Зачем ей понадобился чужой мужчина, которого она видит во сне? Этот негодяй вытолкал взашей Джонни Деппа и Роберта Карлайла, и теперь о нем она грезит по ночам, да! Почему ей больно из-за того, что он не с ней? Может, уехать на фиг с Риммой в Габичче Маре и учиться там, на побережье, любить себя?

Почему она, Настя, такая бестолковая?

Конечно, она открыта. Конечно, упала в его объятия. Конечно, наслаждалась каждой секундой, пока они были вместе.

— Галя, оказывается, хочет стать писательницей, — произнес Максим, когда они устроились в кухне.

— Да ну? — Настя успешно изобразила удивление.

— Представь себе, — он скорчил рожицу. — У меня появилась конкурентка. Кстати, я ухожу к Мише.

— Класс… — кивнула она. — И как тебе идея Гали?

— А тебе не неприятно об этом говорить? — забеспокоился он.

— Переживу, — отмахнулась Настя.

— Думаю, это бред, — признался он.

— Да уж… А вдруг не бред?

— Издеваешься?

— А вдруг ты просто ревнуешь к возможной будущей славе своей жены? — в шутку предположила Настя.

Но события развивались отнюдь не весело. Видимо, каким-то там своим особым инстинктом Галя почуяла, что она так и будет для Ксений, Римм, Ульян и Божен дурочкой из переулочка — если не прославится, и всерьез вознамерилась опубликовать пока еще не написанный роман.

Позвонил Миша.

— Я с Гранкиным заключаю контракт, — сообщил он.

— С тебя подарок! — обрадовалась Настя.

Она знала — охотники за головами получают неплохую мзду за посредничество, кажется, процентов десять.

— Это с тебя подарок, — пробурчал Миша.

— Что-о? — изумилась Настя.

— Мне его супруга всю плешь проела, — пожаловался издатель.

— У тебя нет плеши, — заметила Настя.

— Уже есть! Эта Галя тоже хочет стать писательницей и очень интересуется, какой рекламный бюджет будет у ее романа.

— Охренеть! — ахнула Настя. — А что за роман-то?

— Роман… Роковая женщина бросает мужа — миллиардера и уходит к бедному художнику. Миллиардер художника убивает, но тогда героиня находит утешение в объятиях мафиози и подговаривает его грохнуть мужа. Получает наследство, завещает его детскому дому и кончает жизнь самоубийством.

— Круто… — развеселилась Настя. — А чем тебе это не нравится?

— Да мне все нравится, — вздохнул Миша. — Она мне три страницы прислала, и читать это невозможно. Звучит, как опись имущества.

— А по-моему, в провинции пойдет. Остросюжетный любовный роман, так это называется?

— Говно собачье, вот как это называется, — крякнул издатель. — И ты же понимаешь, о рекламе не может быть и речи.

— Ну, Миш, что ты, маленький? — усмехнулась Настя. — Справишься как-нибудь.

— Твоими бы устами, да мед пить… — вздохнул Миша и отсоединился.

Черт. Вот будет гримаса Фортуны, если Галя выпустит все-таки роман и прославится!

Ведь если кратко пересказать любую книгу Донцовой — тот еще бред получится, но есть ведь в ней что-то… виртуальное, непередаваемое словами, отчего хватаешь книжку в трудный момент — и она помогает лучше всякой терапии. Вдруг в Гале тоже это есть?

Вдруг… Стоп! Донцова — культурная девушка из хорошей семьи, потрясающий человек и сама по себе, отдельно от книг, — искра божья.

А Галя — личинка. Клякса на истории человечества. Никто и звать никак. Грымза.

Не-не-не. Галя — это лажа.

Тоже мне, Жорж Санд.

Галя позвонила назавтра.

— Насть, скажи, а сколько платят за сценарий? — поинтересовалась она.

— По-разному, — сухо ответила Настя. — Бывает, и десять — но это от жадности. Минимум — двадцать, максимум — тысяч сто.

— Это в долларах?

— Это если в долларах считать, да.

— Слушай, а может, я тебе пришлю свои идеи?

— Сколько их у тебя? — хихикнула Настя.

— Пока одна.

— Ладно, пиши адрес…

Настя продиктовала адрес электронной почты и убежала на встречу с инвестором.

Постоянным инвестором у нее был интересный мужчина, владелец лучших в городе автозаправок и магазинов при них — лысый, коварный, в стильном костюме, по имени Женя.

Он давно уже увивался за Настей, но то у нее был Боря, теперь вот Максим, так что времени на Женю все не хватало. А зря. Может, стоит попробовать?

— Жень, а ты уже обедал? — спросила Настя, выруливая на Садовое.

— Нет, — ответил он.

— Может, пригласимся куда-нибудь? — предложила Настя.

— Отлично! — искренне обрадовался он. — Ты когда будешь?

— Минут через двадцать.

— О\'кей.

Он перехватил ее у парадного, усадил в свою машину — «БМВ»-«шестерка» и повез в «Бон». «Бон» Настя не любила, но сейчас ей было все равно — хотелось рассмотреть Женю на воле, а не в офисе и не на премьере.

— Ух ты! — не поверила она своим глазам. — Это что, серьга с бриллиантом?

— Да-а! — усмехнулся он. — И вторая есть.

— Я в шоке! А как же корпоративный дресс-код?

— Все течет, все меняется, — улыбнулся он.

Зубы у него были отличные, наверняка из клиники на Южной, куда моталась вся Москва.

Он был такой милый. Предупредительный. И они напились. Начали с бокала белого вина. Незаметно перешли на виски с колой. А закончили, как два алкаша, в Лужниках на набережной, с бутылкой ирландской самогонки — название Настя не запомнила, но Женя клялся, что это истинный дух Ирландии. Истинным духом от них сейчас разило так, что мамы собирали детей в кучу и неслись подальше.

Ну, это надо же! Шесть часов вечера, а она — в лоскуты! Что-то в последнее время она перебарщивает со спиртным. Впрочем, неважно! Ей ведь хорошо?

Водитель ждал в машине. Там же ждал пиджак Жени. Сам Женя, с закатанными рукавами и штанинами, валялся под деревом.

Настя, раскинув руки и ноги — и пусть все знают, что у нее розовые трусы! — валялась там же.

— Какой же кайф! — восторгался Женя.

— И не говори! — вторила ему Настя.

Ей и правда было хорошо. Надежный Женя. Тепло. Природа. Свобода — пусть и хмельная, но все же.

— Настя, а я бы на тебе женился! — сообщил Женя.

— С чего это? — расхохоталась она.

— Ты — женщина моей мечты, — он перевернулся на бок.

— Я — стерва!

— Замечательно, — одобрил тот. — Так что если надумаешь — я в твоем распоряжении.

— А ты бы ради меня развелся с женой, если бы она у тебя была? — полюбопытствовала Настя.

— Ради тебя? Без вопросов!

— Круто! Слушай… А это что, можно считать предложением руки и сердца?

— Конечно!

— Тогда я тебя поцелую! — Настя потянулась к нему и коснулась его губ.

Приятно. Мужские такие губы, уверенный поцелуй.

— А с тобой не соскучишься? — спросила она.

— Конечно, нет! — возмутился Женя. — Вот, слушай. Я занимаюсь серфингом, кунг-фу, катаюсь на горных лыжах, на коньках, люблю читать, кино, путешествую…

— Прям резюме! — перебила его Настя.

— Еще бы! — оскалился он.

— Я хочу уточнить — если бы у тебя сейчас была жена, и ты бы со мной… того, ты бы ее бросил?

— Настя, ну, хочешь, я женюсь и ради тебя разведусь? — предложил он.

— Не надо — это жестоко, — отмахнулась сердобольная Настя. — Я просто имела в виду — ради меня стоит развестись?

Он снова поцеловал ее. Они сидели под липкой, как подростки, и целовались — причем как-то невинно, не по-настоящему, робко, словно от этого можно забеременеть.

Позже водитель принес им суши.

А совсем поздно они ехали в машине, борясь с помутнением рассудка и мутью в желудке, — совершенно счастливые от бездарно, но так здорово проведенного времени.

— Спасибо! — Настя положила Жене руки на шею и чмокнула в уголок рта.

За это он схватил ее за грудь.

— Хам, — улыбнулась она.

— Ну, извини, — без малейшего сожаления произнес Женя.

«Вот, докатилась!» — думала Настя, поднимаясь домой на лифте.

Напилась, как маленькая, — с инвестором! — и давай целоваться…

А ведь он просто симпатичный мужчина! И все. Если она будет целоваться со всеми симпатичными, времени у нее больше ни на что не хватит. Ик!..

Ладно, пусть это будет крошечная месть Максиму за Галю. Нелепый такой женский самообман: «Я контролирую свою жизнь». Может, женщины не зря кажутся мужчинам идиотками — эмоции через край, логики — по крайней мере в любовных отношениях — никакой?.. Может, все дело в том, что мужчина изо всех сил старается не влюбиться, а женщина — как раз наоборот?

Ее двенадцатая любовь, Андрей Сидур, смотрел на нее огромными, как летающие тарелки, глазами, в лучших традициях заезжал за ней с охапками роз, провожал домой на такси, а потом, когда Настя уже жить без него не могла, пропал на две недели. Настя лезла на стену, обрывала телефон, даже оставила под его дверью письмо, устроила допрос с пристрастием всем друзьям и знакомым, а когда уже оповестила всех-всех-всех о своей безвременной кончине от несчастной любви, он вдруг объявился и сказал, что по-настоящему влюбился и перепугался до ужаса. Перепугался? Да любая девушка, влюбившись, тут же бросилась бы во все тяжкие — переезд к возлюбленному, его любимые блюда, ежедневный вызов домработницы…

На следующий день Галя улетела к подруге в Крым. Ее подруга-бухгалтерша купила дом в Севастополе и пригласила их справить новоселье. Максим отмазался.

Вместо этого он поехал к Насте на Клязьму.

Настя же в этот день отчего-то проснулась в десять, позавтракала, умылась и поняла, что умирает. Максим забрал ее в бессознательном состоянии, наполнил надувной бассейн водой, усадил ее в него, повязал на голову бандану и поехал за пивом. Настя из бассейна умудрилась выбраться — ради того, чтобы нацепить черные очки. В них она чувстовала себя защищенной от жестокой жизни, в которой столько шума и света.

Максим вернулся с пивом, тигровыми креветками и шашлыками; пока Настя по капле выжимала похмелье, он жарил шашлыки, резал овощи, в общем, заботился.

Наевшись, словно в последний раз в жизни, Настя отползла в кровать и заснула. Проснулась от солнечного света и чего-то теплого рядом. Максим. Повернула голову и уставилась на него. Это так необычно! Они первый раз просыпаются вместе. Кстати, этот болван не додумался задернуть шторы! Настя осторожно скинула его руку, выбралась из постели, зашторила окна и убедилась, что сейчас еще очень рано — восемь.

Не то чтобы ей не хотелось спать — скорее было желание сделать что-то вопреки привычному распорядку. Она спустилась вниз, надела купальник и пошла на пляж. Никого. Настя окунулась в прозрачную пока воду, искупалась, погрелась на солнышке, еще раз нырнула и вернулась в теплую кровать, где лежал голый, красивый и горячий Максим.

Подушка тут же впитала влагу с мокрых волос, Насте это скорее понравилось — щеки горели, но когда Максим перевернулся к ней лицом и уткнулся носом в спутанные, влажные пряди, он вздрогнул, поморщился и открыл глаза.

— Что это? — ощупал ее волосы.

— Я ходила купаться, — сказала она.

— Без меня?! — обиделся он.

— Без тебя, — подтвердила Настя.

Он опустил руку под одеяло и провел ладонью по ее спине, ухватил за ягодицу и прижал к себе. Настя просунула руку ему под голову, обняла и провалилась в томную утреннюю близость — совершенно не агрессивную, медленную, словно сквозь туман, нежную и деликатную.

— Настя, а… — начал он за завтраком, но передумал и переключил внимание на сэндвич с малосольной форелью.

— Что? — насторожилась она, интуитивно почуяв в его интонациях нечто важное.

— Ну… — смутился он.

— Макс! Что ты робеешь, как красна девица? — подначила его Настя. — Выкладывай!

— Я хотел спросить о нас, — признался Максим и опять замолчал.

Настя кивнула и открыла ящик, в котором лежали инструменты, оставшиеся после ремонта. Вынула клещи, паяльник и макетный нож, села сбоку от Максима, разложила инструменты перед собой.

— Сам скажешь или мне придется пустить все это в дело? — поинтересовалась она.

Максим расхохотался.

— Ты из всего устраиваешь спектакль, — произнес он и потрепал ее по голове.

Устраивает спектакль? Что за, черт побери, снисходительный тон?

Некоторые люди пытались убедить ее, что она не совсем понимает, в каком мире находится. Живет, мол, своими фантазиями, актерствует.

А почему бы и нет?

Если бы реальные страсти были так уж изящны и увлекательны, никто бы не ходил в кино, не читал книг и не слушал музыку — зачем?

Так почему в быту все хотят быть серьезными и настоящими?

— Не злись, — перебил ее мысли Максим. — Насть! Мы встречаемся уже два месяца…

— Н-да… — кивнула она.

— И мне бы хотелось понять, что ты об этом думаешь.

— В каком смысле? — ощетинилась Настя.

— В прямом, — нервно усмехнулся тот. — Что нам делать?

— Ты меня об этом спрашиваешь? — разозлилась Настя. — Опять двадцать пять?

— Ладно! — решился он. — Я тебе нужен?

— Ты мне нужен! — отрезала Настя, одним глотком допила кофе, швырнула чашку в раковину, схватила полотенце и ушла на пляж.

Он нашел ее через полчаса. Некоторое время они смотрели в голубое небо с единственным облачком, а потом Настя повернулась к нему и сказала:

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, — Максим повернулся к ней, взял за руку.

Он хотел еще что-то добавить, но она покачала головой. Ведь если завтра явится разъяренная Галя с пулеметом и всех порешит, то пусть этот день останется в памяти днем безмятежного счастья, а не днем рассуждений о том, как жить дальше.

Они загорали. Купались. Гуляли. Катались на мопеде. Делали простые вещи — вместе.

Никогда не знаешь, чем обернется завтра, а значит, лучше поменьше думать о последствиях твоего сиюминутного счастья.

Глава 14

Галя, по слухам — донес Гриша, встречавшийся с Максимом по работе, — устроила мужу хорошенький разнос. Соседка-змея, с которой Галя ходила в спортзал, донесла, что Макс два дня не ночевал дома.

Макс наврал, что был в Завидове. Галя не поверила. Приковала мужа к батарее и поставила засов на дверь. Они разругались.

Отличное поле для маневров.

И Настя пригласила Галю к Миле. На девичник.

Миле исполнилось двадцать шесть. У нее был богатый отец и еще более богатый отчим — и до девятнадцати лет Мила делала все, чтобы оправдать зависть окружающих: шлялась по клубам, покупала кокаин, как сахарный песок, возвращалась домой к двум часам дня, а потом замаячил героин, и Милу стали запирать. Хитрая, как все наркоманки, Мила ускользала из лап охраны, и тогда ее заточили в какой-то швейцарской лечебнице, где она торчала полгода. А потом еще полгода. Мила совершенно не поддавалась обработке — скандалила, врала, выкручивалась, и ничего не помогало, пока из-под Питера не приехал дедушка, отставной генерал МВД, и не устроил Миле задержание, арест, общую камеру и перспективу отсидеть пять лет. Мила сидела месяц. Родители — и отчим, и папаша, и мать, пребывавшая в прединсультном состоянии, валялись в ногах у деда-генерала — умоляли выпустить ребенка на волю, но тот твердо стоял на своем — пусть девчонка «обосрется по полной программе».

Испуганной выпущенная на свободу Мила не выглядела. Но что-то в ней изменилось. Она сама попросилась в клинику. Вышла и развела бешеную деятельность: открыла, как она это называла, клуб — устраивала только частные вечеринки, дни рождения, свадьбы, корпоративы. Мила контролировала все — начиная от списка подарков до развоза пьяных гостей, а также организовала для членов так называемого клуба особую клубную карту, которая давала им возможность пользоваться лучшими скидками и распродажами по всей Москве. Вроде бы мелочь, но эта карта приносила Миле едва ли не основной доход — и очень, очень нескромный.

Разомлевший от счастья отчим подарил Миле дом между Рублевкой и Новой Ригой, где та и собирала девичник, устроенный в лучших традициях клуба.

Настя с Галей приехали под вечер. На деревьях переливались гирлянды, клумбы подсветили лампами, а вокруг бассейна стояли свечи под высокими стеклянными колпаками.

Угощение выставили на фуршетные столы, шезлонги застелили полотенцами, воду в бассейне подогрели, а во дворе на всякий случай поставили газовые горелки. Играла диджей Бензина — подруга Милы.

Мила была совершенной копией Барбры Стрейзанд — только с черными от природы волосами: широкая, звериная переносица, тяжелый овал лица. Но в ее глазах было столько жизни, что посмотришь один раз — и оторваться невозможно. Мужчины от нее не отлипали — только уж самые провинциальные, долгие годы лелеявшие мечты о худосочных красотках модельной внешности, не понимали, что же такого в этой девице, которая держится так, словно она — юная Софи Лорен.

Правда, Мила не вылезала из проблем в личной жизни — характер у нее был ужасный.

Мила была холостячкой старого образца — авантюристкой без малейшей тяги к оседлой жизни. Она встречалась, влюблялась, влипала в очередную безумную историю вроде того случая, когда она поссорилась с любовником и тот ее запер в коттедже на озере Селигер, отнял мобильный и уехал в Москву, предварительно опустив рольставни. Умная Мила полчаса выплясывала на табуретке с пятью сигаретами, прежде чем пожарная сигнализация сработала, а потом еще минут двадцать слушала завывания сирены, прежде чем в дом ворвался заспанный менеджер.

— Неужели тебе не хочется любить одного мужчину и быть с ним счастливой? — цеплялась к ней Настя.

— Один запер меня в коттедже. Другой бросил, когда я заболела ангиной. Третий хотел через меня познакомиться с Аней из «Блестящих». А еще один, когда мне было семнадцать, встречался со мной потому, что у меня была стиральная машина. Ты думаешь, мне еще есть к чему стремиться?

Пройдет пять лет, и Мила выйдет замуж за интересного мужчину с большим состоянием, родит троих детей и будет счастлива, но пока она гуляла сама по себе и наслаждалась успехом.

Настя Миле немного завидовала, но все же ее любила — Мила была одной из тех редких подруг, на которых можно положиться в любой ситуации. Мила говорила, что это с ней произошло после тюрьмы: когда она сидела в камере предварительного заключения с пятью настоящими зэчками и была уверена, что ей уже отсюда не выбраться, то поняла, что все в жизни очень просто — ближний либо друг, либо враг. Другу надо помогать, врагу — мешать.

А еще Мила рассказывала, что на второй день одна матерая уголовница, арестованная уже в третий раз за поножовщину, — ненормальная, по словам Милы, хотела отобрать у нее сигареты, и тогда Мила плеснула ей в лицо кипящую воду. После этого с Милой никто не связывался.

Галя вырядилась. Настя предупреждала ее — одеваться надо просто, но, видимо, это и было «просто»: топ, расшитый блестками, джинсовые капри со стразами, сандалии с золотыми ящерицами… Харчпром какой-то.

Настя в коротких шортах, белой рубашке с закатанными по локоть рукавами и кожаных шлепках от «Прада» немного стеснялась спутницы, но не везти же Галю переодеваться?

— Ух ты! Как все блестит! — заявила Мила, едва познакомившись с Галей.

Привычку говорить без обиняков Мила завела за время работы — так как большинство клиентов были знакомыми, друзьями, коллегами ее отчима и отца, то Мила, не стесняясь, выкладывала им все, что думает о странных, если не сказать тревожных идеях — вроде того, чтобы привезти на трехлетний юбилей сына живую пантеру и леопарда.

— Ну, да, это «Пинко», — сообщила несколько растерявшаяся Галя.

— Купальники с собой? — уточнила Мила. — Не люблю «Пинко». Издалека вроде хочется забрать все, что видишь, а вблизи смотришь — дрянь какая-то. Кстати, кто тебе красит волосы?

— Марина из «Провоста», — Галя вскинула голову.

— Руки ей надо вырвать, — кивнула Мила. — Тебе рыжий цвет не идет.

— А-а… — проблеяла Галя, но Мила уже ушла.

Галя злобно зыркнула на Настю.

— Такой она человек, — развела та руками. — Не обращай внимания.

Внутренний двор Галю впечатлил. Не мог не впечатлить.

Устроившись в шезлонгах с тарелками, Галя все еще продолжала озираться, прикидывая, наверное, во что обошлась вечеринка хозяйке.

— А это ее дом? — прошептала Галя на ухо Насте.

— Ага.

— А… Она его сама купила?

— Папа подарил.

— А! — Галя вроде обрадовалась. — А кто у нас папа?

Настя назвала фамилию. Глаза у Гали расширились.

— Есть еще отчим, — Настя сообщила, кто же отчим.

У Гали отвисла челюсть — вместе с непрожеванной тарталеткой.

— Понятно… — протянула она.

— У Милы свой бизнес. Что-то вроде клуба, организация праздников.

— И сколько она зарабатывает? — с легкой иронией поинтересовалась Галя, уверовавшая, что Мила — заурядное избалованное дитятко богатых родителей.

— Тысяч двадцать-тридцать в месяц. Иногда больше.

Галя поразмыслила.

— В рублях?

— В евро, — поправила ее Настя.

Галя впала в задумчивость.

Настю она раздражала. И сама по себе, и как жена Максима. Но Настя умела играть. Именно поэтому она и пошла в актрисы — из-за того, что поняла, в жизни мы все притворяемся. Ради личной выгоды.

Все по Станиславскому — и психология, и драматическое мастерство. А психология Гали была такой, что она тоже играла — только бездарно. Не пережив еще триумф от завоевания Максима, эта прожорливая крыска уже лезла в высший свет. Только вот она не понимала, что такие, как она, всегда остаются самими собой — хоть корону им на голову надень, хоть мантию, подбитую горностаем, на плечи накинь, не станет Галя царицею, будет жадной старухой у разбитого корыта. Такие не создают новое, они разрушают старое. Пока Галя сидела тихо у себя в Медведкове, она была тем, чем Максим хотел ее видеть, — обычной женщиной без претензий, с которой мужчина его типа может скоротать пару лет жизни. Галя была тихой гаванью — пусть не самой живописной, не самой удобной, открытой всем ветрам, но все же убежищем, где можно отдохнуть от житейских бурь.

Настя живо это раскусила и увидела лишь один способ заполучить Максима — дать Гале то, от чего та не сможет отказаться.

Галя ведь была крепким сорнячком — уж она-то уцепится за возможность расти на плодородной почве, а не на каменных глыбах.

Она ведь и Максима наверняка так же прихватила, вцепилась репейником — и никуда не деться, не успел очухаться — а ты уже женат.

Интрига?

А почему бы и нет?

Весь вечер Галя таращилась по сторонам, ожидая, наверное, увидеть то, что ожидала, — гламурных див в купальниках от Кавальи, непременно на шпильках — даже у бассейна, но контингент был иной.

Не было глянца, отражающего свет, благодаря которому стирается личность и появляется нечто усредненно роскошное. Не было азиатской показухи, отвлекающей внимание от природной красоты, которая заключается не в тех чертах, к которым стремятся постоянные клиентки «пластиковых» хирургов, мастерящих из живых людей Барби, а в личных особенностях — в широких бровях, в носах с горбинкой, в аристократичных, немного лошадиных лицах, в массивных скулах. Лучшие модельные агентства Нью-Йорка оптом бы приобрели всех гостей Милы — была бы такая возможность, потому что у них имелось то, чего нет у изголодавшихся по «гламуру» девиц, рвущихся в этот бизнес, — индивидуальность.

Ну, и особый стиль одежды — все дорого, но просто, никакой нарочитости, кукольности, нарядности, которую изо всех сил вытравливают умные матери из подрастающих дочерей — стразов, блесток, заколочек с фальшивыми драгоценностями, теней с блестками…

Не то чтобы Настя была уж так против блеска и некоторой мишуры, но бездумное обвешивание фальшивыми бриллиантами вызывало у нее дурноту и желание своими руками сорвать безвкусные излишества.

Здесь чувствовался класс, и Галя все никак не могла в нем сориентироваться. И лучше бы не пыталась. Результат вышел настолько ошеломительным, что даже Настя потеряла чувство юмора.

Двадцать первого августа, пригласив всех к себе на день рождения, Настя чуть в обморок не упала, завидев Максима с новой женщиной. Правда, выяснилось, что новая — это хорошо забытая старая, то есть преобразившаяся Галя. Во-первых, изменился цвет волос — Галя стала шатенкой, как и Настя. Во-вторых, нарастила волосы. Платье то ли от «Пуччи», то ли в стиле «Пуччи» выглядело очень даже мило. Общую картину портили жуткие нарощенные ногти с рисунком, но, в общем и целом… как ни горько признать… выглядела она мило.

— Галя сошла с ума, — шепнул Максим Насте, когда появилась возможность поговорить без свидетелей.

— Ура! — хмыкнула та.

— Тебе весело, — кивнул Максим. — А у меня не женщина, а бормашина — только и делает, что зудит: я нашла та-акой салон красоты — дай денег, я купила та-акое платье, денег больше нет, поехали в сентябре покатаемся на яхте — есть деньги?

— Макс, прости, но мне наср…ть, — грубо отрезала Настя и ушла к гостям.

«И чего ты добилась, Настенька? Любовник жалуется на жену, у которой появились псевдоаристократические замашки и творческие амбиции? Тебе это надо?»

В середине праздника Мила оттащила хмельную Настю в туалет.

— Окстись! — посоветовала она.

— Ты о чем?

— Не надо так таращиться на этого твоего Максима! — рявкнула Мила.

— Я не таращусь! — пролепетала Настя.

— Таращишься! — настаивала Мила.

И тогда Настя уселась на толчок и разревелась.

— Как меня все это заколебало! — завыла она, размазывая по лицу макияж.

Перепуганная Мила закрыла окно и врубила вытяжку с музыкой.

— Какая же я дура! — подвывала Настя. — Почему?.. Ну, почему мне так плохо? Почему я не могу влюбиться в человека, который будет меня обожать, сдувать пыль с моих туфель?

— Потому что это невозможно, — Мила подала ей рулон туалетной бумаги.

— Что делать?

— Удрать подальше.

— У меня съемки! — всхлипывала Настя.

— Настя, я тебе скажу, как это выглядит со стороны, — Мила сложила руки на груди. — Красивая, почти молодая женщина…

— Спасибо, ты — настоящая подруга! — обиделась Настя.

— …влюбляется в мужчину, который хорош собой, признаю, но больше я в нем особенных достоинств не вижу. К тому же он женат. Так что все это — блажь.

— Не блажь! Это не может быть блажью, если мне так плохо! Понимаешь?

— Настя, ты ведь истеричка, — улыбнулась ей Мила.

— Почему это? — Настя вскинула голову.

— Потому что ты — творческая личность.

— Умеешь ты льстить! — покачала головой Настя. — А давай рассмотрим другую версию. Я встретила мужчину всей своей жизни… Не надо рожи тут строить! — прикрикнула она на Милу, которая изобразила на лице самую едкую иронию. — А у него уже есть другая женщина. И я не знаю, что мне делать, потому что мой мужчина слегка притормаживает.

— Настя, б…ь, ну, почему он? — завопила Мила.

Настя задумалась.

Он… Талантливый. И красивый. Разве этого не достаточно? Ко всему прочему — хорош в сексе и прекрасно образован. С ним интересно. У него отличые корни. Что еще надо для счастья? И он ее любит.

— Да потому что, б…ь, мне интересно, когда все неправильно! — рассердилась она. — О чем я буду в мемуарах писать? О том, как жила с ним счастливо и умерла в один день?

— То есть ты упиваешься своими страданиями, а я, как дура, имею на халяву бенефис одной актрисы? — Мила уперла руки в боки.

— Ой, Милочка, все так сложно… — заныла Настя, которой вовсе не хотелось, чтобы ее бросили одну в туалете с потекшим макияжем. — Ты пойми, он ведь ей изменяет, значит, не любит, так почему он не может уйти от нее ко мне?

Мила прикинула.

— Забей на него — ничего путного не выйдет! — выдала она решение. — Если уж ему хватило наглости жениться на Гале — никуда он от нее не денется.

Мила по существу была права, но слегка ошиблась.

Максим ушел от жены на следующее утро.

Настю разбудил звонок. Кто, о боги, мог вломиться к ней в девять утра, на даче?

Псих?

Настя выползла из кровати, скатилась вниз по лестнице, замоталась в халат — как выяснилось позже, надетый наизнанку, нацепила черные очки и потащилась через двор к воротам.

— Макс? — опешила Настя. — Ты что, заблудился?

— Разбудил?

— А что, незаметно? — буркнула она.

— Войти можно? — ласково поинтересовался Максим.

— Нельзя. Ты — кровопийца, — ответила грубая Настя, терявшая с утра человеческий облик.

— Ладно, — Максим вроде разозлился.

Насте не было его жалко. Она старалась — всю ночь думала. И решила, что, несмотря на хороших подруг, которые добра ей желают, она только и делает, что с разбега наскакивает на одни и те же грабли. Надо себя если не любить — что делать, раз насильно мил не будешь, то хотя бы жалеть.

И Настя приняла героическое решение с Максимом порвать.

— Просто я хотел сказать, что ушел от Гали, так что если вдруг я тебе понадоблюсь, звони, — он развернулся и ушел.

Настя думала секунд двадцать.

— Как ушел? — закричала она ему вдогонку и даже открыла калитку. — Стой!

Максим замер рядом с открытой машиной.

— Вы поругались? — удивилась Настя.

— Я тебе письмо напишу, — пообещал он и попытался сесть в машину.

— Макс! — она вцепилась в него.

— Может, угостишь меня чаем или соком?

— Ой! — Настя хлопнула себя по лбу. — Прости! Пошли?

Она усадила его на кухне, заварила чай, разогрела в микроволновке стейк из рыбы.

— Ну? — села напротив и уставилась на него.

— Насть… — он откинулся на спинку кресла. — Галя — это заблуждение. Мне так стыдно, что я заставил тебя переживать, — даже говорить обо всем этом противно.

Но подробности она из него вытрясла.

Три с половиной года назад от Максима ушла любовница. Нежная фея с русыми волосами, длинными, грациозными руками-ногами, воплощение женственности. Они жили вместе пять лет, и все было чудесно, пока не появился красивый мужчина с серебром в волосах, красавец, политик, миллионер. Он просто был лучше.

Максим месяц не вставал с кровати. Приобрел язву желудка. Завтракал водкой.

Чем он, Максим Гранкин, мог удержать такую женщину? Повесить ее на вешалку собственного производства?

И тут появилась Галя. Ходила по магазинам. Готовила. Стирала. Убирала. Ничем не интересовалась, а значит, самым важным для нее были их отношения. Галя бросила работу. Галя всегда была рядом. Ну, невежественна — и что с того? Поначалу Максиму это даже нравилось — нет тем для разговора, значит, теперь в его распряжении больше тишины.

А потом Максим опубликовал книгу. И получил Букера. Появилась Настя.

Он, как узник замка Иф, вылез из подземелья и глотнул морского воздуха. И тут вдруг Галя, у которой все же образовались претензии, заявила о себе — то она пишет роман, то наращивает волосы, и все это лишь для того, чтобы пользоваться его, Максима, жизнью. Галя вдруг научилась разговаривать — и говорила только о масках для волос за одиннадцать тысяч рублей, о фешенебельных курортах, о платьях от «Луи Вьюиттон», о шопинге в Милане, цитировала «Вог» и подсовывала какие-то снимки из «Харперс Базара». Скромное обаяние буржуазии. Всю его жизнь она пересчитала на туфли и машины, и вроде пока была довольна, но требовала еще и еще.

Максим понял, что ошибка была ужасной. Объявил о разводе и ушел.

То есть просто уйти не получилось — Галя грудью закрыла дверь и требовала алиментов. Говорила, что просто так он ее не бросит. За все ответит. За что — за все?

Сцена была безобразной — с дракой и битьем посуды.

Галя отнимала у него сумку. Обещала разорить. Но это смешно — у них брачный договор.

В конце концов Максим пообещал отправить ее отдохнуть на месяц-другой, и Галя временно угомонилась.

Он любит Настю.

Он никогда так никого не любил.

Ему бесконечно стыдно за то, что держал ее на положении любовницы.

Она не против.

Она хочет быть любовницей.

Быть женой — скука и определенность.

Он сделает ее счастливой.

Глава 15

Что?!!

Настя схватила красное с позолотой (ну и безвкусица!) приглашение.

О, боже… Да не может такого быть!

Она села на кушетку и расхохоталась.

Вот это номер!

Она включила кондиционер. Ну и жара!.. Уф…

Интересно, он пойдет?

Сколько они уже вместе? Восемь месяцев? Н-да…

Почему-то так странно выходит, что когда все только начинается, судьба тебе будто подыгрывает: куда бы вы ни пошли — там будет весело, куда бы ни поехали — там хорошая погода, и все столь удачно складывается, что просто не можешь себе представить, как этот человек с перекошенным лицом тебе скажет, что в постели ты лежишь, как парализованная.

До этого, конечно, не дошло.

Но что-то изменилось.

Поначалу счастье было настолько безмятежным, что Насте временами казалось, что она все это видит словно в дреме — ну, не бывает такой идиллии!

Они гостили у Риммы на яхте. Ни в какую Индию никто, конечно, не поехал — плавали по Адриатическому, Средиземному и Эгейскому морям.

Максим Римме понравился. Она прочитала его книги и впечатлилась, что было для Насти очень важно, потому что чутье у Риммы безошибочное — шла ли речь об автомобиле или о картине, она могла точно сказать, стоит ли овчинка выделки.

Римма, как обычно, собрала на лодке ватагу бездельников, но Настя и Максим всегда держались немного в стороне — им хватало друг друга. Это был медовый, карамельный, сахарный месяц — точнее, две недели, потому что у Насти съемки, но где бы они ни были — посреди Эгейского моря или на МКАДе, между «Домодедовской» и «Братиславской», — они были вдвоем, и это считалось единственно важным.

Первый раз они поссорились в ноябре.

— Что ты наденешь? — приставала Настя к Максиму.

Они собирались на день рождения ее знакомой, известной писательницы.

— А что туда надевают? — с раздражением спросил Макс.

— Туда надевают одежду! — воскликнула Настя, заметившая, наконец, что Максим странно себя ведет.

Тот пробурчал что-то себе под нос, не отрываясь от компьютера, и тогда Настя достала из гардероба несколько вещей и бросила их на диван рядом с его столом.

Она уже поняла, что радости светской жизни Максим не то чтобы избегает, но и не гонится за ними. Может, ему просто не хочется тащиться на прием в честь человека, с которым он даже не знаком? Ничего — вот и познакомится. Она — писатель, он — писатель, им будет о чем поговорить. Но Настя ошибалась.

Знаменитую на всю страну писательницу коллеги не любили. И Максим, видимо, был одним из тех, кто отказывался понимать, отчего ее наивные, незамысловатые романы были столь популярны.

— Привет, Анечка! — Настя распахнула объятия и расцеловала писательницу.

— Настюша! — обрадовалась та.

— Поздравляю, дорогая! — Настя вручила ей подарок, сумку от «Ральф Лорен», а Максим передал букет бледно-розовых роз.

— Аня, познакомься, это Максим Гранкин, знаменитый писатель, — представила его Настя.

— Очень рада, — немного растерялась Аня.

От Максима Насте передалось неприятное волнение. Ой! Может, плохо, что она не сказала «Это Анна Баскакова, тыры-пыры…»? Но ведь и так ясно, что это — Баскакова, ее же все знают, она суперстар. И пишет она уже лет пятнадцать, извините. Ладно, это мелочи. Но как выяснилось — не мелочи.

— Не надо говорить, что я — знаменитый писатель, — чуть позже прошипел ей на ухо Максим. — Она ведь понятия не имеет, кто я такой.

— Что? — растерялась Настя.

Вот ведь в чем дело!

Поэтому он не хотел фотографироваться вместе с ней — его унижало, что Насте приходится сообщать фотографам реноме спутника.

— Макс, послушай, ты — молодой писатель…

— Не такой уж и молодой, — усмехнулся он.

— Как писатель — молодой! — отрезала Настя. — А писателей по телевизору каждый день не показывают, так что все это происходит именно так — тебя фотографируют, публикуют снимки в журналах тиражом триста тысяч экземпляров в месяц, и тебя узнают в лицо, а потом приглашают сняться в рекламе «Тиссо».

— Получается, ты — мой пресс-агент, — вяло улыбался он.

— Получается! — Настя всплеснула руками.

— Мне не очень нравится выставляться за счет твоей славы, — сомневался он.

— Терпи, — заигрывала она. — Хочешь быть знаменитым?

— Не уверен, — буркнул он и ушел в другую комнату.

Настя, разумеется, обиделась, похватала вещи и уехала к себе. Что за финты ушами?!

Мало того, что у него просто комплексы, так эти «простокомплексы» усиливает чувство неловкости, возникшее на том основании, что настоящие крутые парни не раскручиваются за счет женщин — своих женщин.

Надо его перепрограммировать.

Конечно, легко ощущать собственную значимость рядом с Галей, а вот поди-ка докажи, кто ты есть, если твоя женщина — Анастасия Устинова.

Настя знала, чем это заканчивается.

Ее подруга, режиссер, подобрала где-то растрепанного журналиста — он притащился вроде интервью у нее брать. Помыла, отстирала, накормила — напоила, два года лечила от запоев, с руками вырывала сигареты с травой, сводила с нужными людьми, которых достать простому человеку и даже непростому журналисту не было никакой возможности — если только ты не Познер, снимала его с каких-то вшивых девок, отбивалась от него, пьяного и злого, вафельницей, приодела, расчесала, а когда этот засранец стал редактором глянцевого мужского журнала, в знак благодарности она получила: «У меня на тебя не стоит — потому что я тебя боюсь. Ты не женщина — ты мужик!»

И даже обижаться на него не имело никакого смысла — заранее ясно было, что все закончится именно так.

Но, с другой стороны, реклама Максима — часть съемочного процесса. Молодой, красивый, талантливый — отличный информационный повод, а ко всему прочему — ее любовник. Да они за год на ровном месте такой пиар построят, что люди, как зомби, толпами пойдут в кино!

Вечером, по телефону, Настя все это пыталась ему объяснить, но Максим лишь повторял каждые тридцать секунд: «Не знаю. Я этого не понимаю. Я так не могу» — в итоге она на него накричала, сказала, что он ничего не хочет для нее сделать, ему наплевать — пусть она, Настенька, хоть треснет от натуги, а если его не волнует, что она из-за него рискует большими деньгами, то и до свидания, скатертью дорога, мир его праху!

Спустя пару суток — умеет, скотина, держать паузу, Максим притащился с цветами, дорогим кольцом от «Булгари» и мольбой о прощении.

— Ты хотя бы понимаешь, как мне тяжело? — отвернувшись, прикрыв глаза рукой, спросила она.

В ответ он выдал какой-то невнятный «хабр-хабр».

— Максим, пойми, вся моя жизнь — это работа. И не та работа, которую ты ненавидишь — я знаю, ненавидишь! — не продюсирование, не бизнес, а роли! Я — актриса, и я хочу играть, и я слишком много сделала для того, чтобы ни от кого не зависеть, чтобы иметь возможность выбора! Ты даже не представляешь, как мне трудно, чем мне приходится жертвовать, и неужели я не имею права просить своего любимого о помощи?! — Настя умела жалеть себя, а потому горячие слезы заструились из глаз. — Я не ломовая лошадь, я — женщина, а если ты считаешь, что у меня нервы из железа, просто наберись мужества сказать об этом прямо сейчас!

Монолог имел успех. Опытная Настя знала, что единственное, чем можно пронять обычного мужчину, — это жалость. На них действуют слезы, мольбы и причитания — да ради бога, получите двойную порцию!

Если доводы рассудка не работают — дамы и господа, к вашим услугам отличная, профессиональная, по нотам разыгранная истерика с легкой импровизацией!

Максим раскис, смилостивился и пообещал фотографироваться хоть в обнаженном виде для гей-журналов, лишь бы Настя была счастлива.

На следующий раз разругались из-за сценария.

Писал Максим мастерски. Но в его книге больше было психологии, размышлений, переживаний, а вот с действием обнаружился некоторый напряг.

Они с Машей и Гришей не спали несколько ночей, сочиняя интригу, заплатили пребольшие деньги Виктории Токаревой за доработку идеи, а когда счастливая Настя, раздувшись от гордости за результат, отдала сценарий Максу, тот ей перезвонил в час ночи и сказал, что им срочно надо увидеться.

Настя спешно вскрыла бутылочку вина, припудрилась, подкрасилась, влезла в короткое шелковое кимоно — предназначенное для таких вот ночных визитов, но в постель Максима затащить не удалось.

Он приехал усталый и мрачный, достал из сумки распечатанный сценарий.

— Насть, это не моя книга, — заявил он.

— Ну… — растерялась Настя. — Точно. Это сценарий. Тебе не нравится?

— Дело даже не в этом… — он передернул плечами. — Просто там все по-другому.

— Ну, не все! — оживилась Настя, которой померещилось, что гроза прошла стороной. — Ты же понимаешь, сценарий — это коллективный труд…

— Не понимаю! — он всплеснул руками.

— Макс, в чем дело?! — завелась Настя. — В любом случае кино снимаем по твоей книге, в сухом остатке ты получишь неплохую прибавку к зарплате и рост продаж…

— Настя, послушай, если люди посмотрят этот фильм, а потом купят книгу, они получат совсем не то, чего ждали!

— Да не наср… ли тебе на это, Максим, раз книга у тебя отличная, и фильм будет хорошим, а если мы еще и пару призов за него возьмем, ты в ближайшие лет десять сможешь не волноваться, на какие шиши запивать шампанским черную икру! Ты будешь брендом!..

— А я не хочу быть брендом! — разорался Максим. — Я хочу быть писателем, любви которого добиваются, а не покупают на базаре!

— Что?!

— То!

— Отлично! — Настя развела руками. — Замечательно поговорили! Макс, ты с ума сошел?

— Нет, Настя, это ты сошла с ума, — он покачал головой. — Ты хочешь продукт, на котором можно заработать, а я хочу, чтобы меня любили таким, какой я есть, и чтобы книги мои любили такими, какие они есть, — без участия Маши, Гриши, Виктории Токаревой, которую я, конечно, уважаю, но вот тут… — он схватил сценарий и потряс им. — Чисто женская логика, а книга у меня написана от лица мужчины, герой — мужик…

Настя смотрела на него и не верила глазам своим.

Конечно, она может просто выставить его, показав контракт, в соответствии с которым все права переданы, условия обговорены — и права у Максима разбухать нет ни малейшего. Но он ведь еще и ее любовник! Не поставит она на место сценариста — потеряет любовника. Замкнутый круг.

— Макс, ладно… — Настя отмахнулась и приняла самый изможденный вид на свете. — Я все поняла.

Она налила себе вина, ушла на кухню за льдом и вернулась с опрокинутым лицом.

— Максим, извини, давай завтра продолжим, у меня голова болит.

Он посмотрел на нее так, словно хотел что-то добавить, но передумал и просто уехал.

А Настя бросилась в гардеробную и измолотила боксерскую грушу в виде мужского торса, на котором в мирное время висели шарфики и шляпки. Настя даже наподдала Арнольду (так звали торс) ногой, но не рассчитала и потянула сухожилие.

— Сука! — обозвала она Максима и поковыляла на кухню за кремом от растяжений.

На следующий день Настя отправила Максима к Маше. Точнее, велела Маше с ним пообщаться. Встреча не имела положительных последствий.

Наоборот, Маша скисла и даже как-то оправдывала Максима — мол, а вдруг он прав, и не стоит вот так вот…

— Маш, запомни, автор всегда не прав, — оскалилась Настя. — Но если ты думаешь, что Гранкин лучше меня разбирается в кино, может, вы с ним организуете собственную маленькую ловушку для денег — только не думай, что я приду на ваши похороны!

Вот так значит! Заговор!

О’кей, она готова поддаться на уговоры и снять картину, которой восхитятся критик Кособокова из города Припять, взросшая на прелестнейшей панораме ядерного реактора, и искусствовед Криворукова из Анапы, которая по совместительству разводит петрушку и сдает комнаты с удобствами на улице. На «Кинотавре» все напьются и поставят высший балл ее, Насти, платью. Отличная перспектива.

И Настя натравила на Максима журналистов.

Была у нее девушка Инна, менеджер по связям с общественностью, у которой имелись свои люди во всех журналах и газетах. По непонятной причине Инна умела так говорить с журналистами, что те просто не в состоянии были ей отказать. Она не давала взяток. Ничего им не сулила. Просто они делали то, что ей было нужно.

Настя наняла ее на месяц с просьбой разместить о Гранкине столько статей, сколько будет возможно.

Инна сказала журналистам «Ату!», и те набросились на жертву.

Максим назначал по два интервью в день. Отказывался от телеэфиров, мол, темы дурные, да и времени нет. Инна атаковала его приглашениями на вечеринки, где подсовывала фотографам и телевизионщикам.

И месяца через два он смягчился. Ощутил собственную значимость. Поверил, что его читают. А его, и правда, стали читать много больше. Миша даже изменил дату публикации и выпустил роман раньше срока — как приоритетный. Роман взлетел в рейтингах книжных магазинов — буквально за неделю.

И вот тогда Макс решил Настю облагодетельствовать.

— Насть, я подумал, пусть сценарий будет таким, как ты хочешь, — сказал он.

— Н-да? — Настя изобразила удивление.

— Не знаю, зачем я в самом деле привязался к тебе?.. — и он лучезарно улыбнулся девушке, попросившей автограф.

Насте уже давно было наплевать на его мнение — съемки начинались через две недели. Но она все же спародировала благодарность.

Все это было нелепо и глупо. Но она его любила. Со всем вот этим ценным грузом навоза.

Максим все еще оставался в звании Мужчины мечты — а трудности… Ну, у кого их не бывает?

Хотя, конечно, некоторая его инфантильность выводила ее из себя, но была и другая сторона — его наивная детскость умиляла, вызывала нежность и щемление в сердце.

Он не был нахлебником, его трудно было обозначить как «главу семьи» — в нем хитрым образом сочетались ранимость и мужское Эго, а в его слабостях Настя видела отражение своих. Она едва ли не первый раз в жизни училась понимать, и, несмотря на появляющееся время от времени желание рявкнуть «Ты уволен!», она готова была на все, лишь бы его удержать.

И вот теперь такой сюрприз:

«Уважаемый (ая)… господин Гранкин,

имеем честь пригласить вас на день рождения и презентацию книги Галины Гранкиной «Мир без мужчин», которая состоится…»

Ох-ре-неть. Написала ведь книгу! Надо будет купить. Если, конечно, Максим не пойдет и не утащит авторский экземпляр.

«…состоится в клубе „Крыша мира“…»

Ни фига себе! Не слабо! Интересно, это издатели раскошелились или Галя упала с дерева и продала квартиру, чтобы всех удивить размахом?

— Читал? — набросилась Настя на Максима, когда тот вернулся.

— Ага, — улыбнулся он.

— И что?

Макс пожал плечами.

— Что «что»? — ответил он. — Ничего. Слов нет.

— Пойдешь?

— А ты?

— Нет! — Настя сделала большие глаза. — Я бы пошла из любопытства, но это уж слишком.

— Наверное, — согласился Максим.

— Может, сходишь, а потом мне все расскажешь? — настаивала Настя.

И Макс пошел. Даже цветочки купил.

Но рассказывать ничего не пришлось — Настя все выяснила сама.

Галя упорно обрабатывала Мишу, но тот сплавил ее конкурентам. По дороге от Миши к конкурентам Галя нашла «инвестора», отношения с которым не афишировала, но именно он и проплатил банкет, а также частично — рекламу.

Когда Макс вернулся, утомленный и раздраженный, Настя забралась в Интернет и нашла свежие фотки. На большинстве Галя была под ручку с Максимом, и лишь на одной — за одним столом с дяденькой лет сорока пяти в бархатном пиджаке. Дяденька выглядел так, словно ждет не дождется, когда же можно будет расслабиться — вернуться к анализу счетов от телефонной компании или талмуду «Проектирование товаропроизводящих систем на основе логистики».

А Галя…

Волосы оттенка черная вишня аж до самой талии — не поскупилась на наращивание, обтягивающая, с огромным вырезом маечка в восточных узорах, высоченные туфли на платформе и мини-шорты из джинсы. Кра-са-ви-ца!

Ну, и отдельного упоминания заслуживает ярко-красная помада пронзительного оттенка.

И не то чтобы все это выглядит как-то очень безвкусно или убого. Нет. Просто все это настолько соответствует девизу «Я красивая, успешная, сексуальная, а те, кто со мной не согласен, будут немедленно кастрированы!», что симпатии к носительнице подобных утверждений не вызывает.

Нарочито как-то.

Глава 16

— Девушка, я могу поговорить с менеджером?! — высокий пронзительный крик облетел весь магазин.

— Чем могу помочь? — послышалось через секунду.

Настя ковырялась в нарядах от «Ямомото», прикидывая, не будет ли выглядеть в них тетей-мотей, но скандал отвлек ее внимание. Дама в голубом, исследовавшая неподалеку хитрые юбки от «Комм де Гарсон», также обратилась в слух.

— Я не понимаю, почему вот она… — последовала пауза, видимо, обличающая определенную продавщицу, — сказала, что таких джинсов нету, если джинсы моего размера есть на манекене.

— На манекене тридцать второй размер, — спокойно парировала продавщица.

— А у меня какой? — взвизгнула покупательница.

— Тридцать четвертый.

— Девушка, это у вас, может, сто тридцать четвертый, а я свой размер знаю, так что снимите джинсы с манекена! — рявкнула покупательница.

Менеджер что-то прошелестел, продавщица, судя по шуму, принялась раздевать манекен, а минут десять спустя Настя с ворохом одежды подошла к примерочным. Ровно в то мгновение, когда оттуда вышла Галя. В джинсах, которые были ей однозначно малы и длинны.

— Привет! — небрежно бросила Галя и уставилась в зеркало. — Как? — поинтересовалась она, повернувшись к Насте лицом.

— Надо на размер побольше, — посоветовала та, удаляясь в примерочную.

Едва она вышла, прихватив пиджак и юбку, как снова наткнулась на Галю, размахивавшую пакетом с новыми джинсами.

— Ну, как тебе с моим мужем живется? — Галя явно была на взводе.

— Галь, тебе чего надо? — поинтересовалась Настя, на всякий случай припомнив пару движений из айкидо.

От таких, как Галя, ждать можно чего угодно.

— Да просто мне интересно, — хорохорилась та.

— Ну, ладно, — кивнула Настя. — У нас все прекрасно.

— А ты помнишь, что он все еще на мне женат? — Галя никак не могла угомониться.

— Помню, — кивнула Настя и хотела было просочиться мимо оскорбленной добродетели, но та перекрыла ей дорогу.

— Да стоит мне намекнуть, и он тут же ко мне вернется! — пригрозила она.

— Намекай, — согласилась Настя.

— Нет, ну, нормально! Ты хоть понимаешь, что живешь с чужим мужем?! — Галя вышла на второй круг.

— Понимаю, Галя, понимаю, — нежно глядя ей в глаза, ответила Настя. — Но ругаться с тобой мне нет ровно никакого интереса, так что отвали, а?

— Да, б…ь, сука, мать твою! — прошипела Галя и бросилась все-таки на соперницу.

Швырнув тряпки в ближайшую кабинку, Настя ухватила жену-страдалицу за руку и простым приемом заломила той запястье. Пошевелиться Галя не могла — было слишком больно.

Отличная бы вышла пресса: «Анастасия Устинова и Галина Гранкина сцепились из-за мужчины»… Только бы продавщица не появилась!

— Ты мне за все заплатишь! — грозилась Галя.

— Ладно, оплачу тебе подтяжку, когда морда совсем развалится! — пообещала Настя, которая отнюдь не была нежным лепестком и дворовые замашки сохранила.

Она подтолкнула Галю к кабинке, уронила ту на пол и быстро ушла, позабыв про вещи.

— Ничего не подошло? — горестно спросил менеджер.

— Я опаздываю! — буркнула на ходу Настя, напялив темные очки.

Видок у нее, наверное, тот еще — щеки пылают, волосы растрепались, ноздри раздуваются.

Вот стерва!

Фу!

Устраивать разборки с рукопашной — какая гадость!..

Хотя, конечно, Настя увела у Гали мужика — можно понять женщину. Жаль только, что она теперь шляется по приличным магазинам. Неужели хорошо зарабатывает? Но это вряд ли. С первой книги не заработаешь — наверное, кавалер оплачивает расходы.

Настя села в машину и закурила, а пока курила, заметила, как Галя вылетела из магазина, села за руль новенькой «Ауди-6» и рванула с места, вызвав хор гудков со стороны всех машин, что она изловчилась одновременно подрезать.

Хамка.

Но на этом безумная Галя не успокоилась.

Через несколько дней она позвонила Насте и сказала:

— Ты в курсе, что я сейчас с Максимом встречаюсь?

— Пошла в жопу! — галантно ответила Настя и бросила трубку.

Она что, с ума сошла?

— Ты правда встречался с Галей? — накинулась Настя на Макса, едва тот вернулся.

Звонить и уточнять сразу же после Галиного известия было бы недостойно — соперницу бы это обрадовало.

— Не спрашивай… — Максим свалился на диван и закинул руки под голову.

— Мог бы и сказать! — обиделась Настя.

— А откуда ты знаешь?

— Может, я за тобой слежу?

— Не, ну правда! — заерзал тот.

— Да мне Галя сама и позвонила! — Настя схватила первый попавшийся пульт и включила, как выяснилось, DVD.

— Что?! — воскликнул Максим.

Настя передала ему разговор.

— Она болеет… — расстроился Макс. — Тяжело…

— Ага, — согласилась Настя. — Но ты-то зачем поперся на эту идиотскую встречу?

— Поговорить о разводе, — Максим пожал плечами. — Хотел вытащить ее в суд, чтобы побыстрей все закончить.

— А-а… — смягчилась Настя.

Но на следующий день секретарша притащила газету: Макс с Галей сидят за стеклянной стеной кафе, держатся за руки и смеются. Ну, и подпись: «Известный писатель собирается вернуться к жене».

— Да она сама меня за руки схватила! — орал Максим.

— А надо было не смеяться, пока она тебя лапала, а рыдать! — вопила Настя.

— Настя, черт, это ведь тупо шоу-бизнес! — оправдывался тот. — Плюнь и разотри! Это неправда, и мы это знаем!

— Ты это знаешь! — бушевала Настя. — А я уже ничего не знаю!

— Может, она того и добивается? — предположил Макс.

Эта мысль Настю остудила. Она что, играет по чужим правилам? Ха! Вот еще!

Но семя зла уже попало на благодатную почву. Настя сомневалась. Нет дыма без огня. И все в таком роде. И ведь он же держал Галю за руку (Настя с лупой рассмотрела снимки) и улыбался!

Возможно, его веселила мысль о разводе…

Ладно-ладно. Если что — пусть уматывает к своей Гале Дерьмописательнице, ради бога!

Следующий удар Галя нанесла через неделю.

Их пригласили на дурацкую вечеринку в честь нового «Ягуара», и Макс жаждал ощупать последнюю модель культового автомобиля.

Настя оделась небрежно — они придут, посмотрят и уйдут: джинсы, скромные черные босоножки на невысоком каблуке, более или менее нарядная маечка от «Персонаж» и пашмина на случай вечернего похолодания. Косметики минимум — только для того, чтобы лучше смотреться на фотографиях.

Но по необъяснимой причине собралась толпа народа — и один звезданутее другого: и тебе Малахов, и Стриженовы полным составом, и Чадов с Дюжевым, и Валерия, и Алсу, и Бондарчуки… Полный набор. Собчак с Цейтлиной, как обычно, венчали коллекцию знаменитостей.

И все вырядились словно на парад.

Лучше бы она надела выпендрежное платье от «Диор» с зап?хом — как раз для такого сборища: не слишком парадное, но яркое и привлекательное. А то ее даже журналисты не узнают — вон, ходят мимо.

Настя мирно беседовала с Ульяной, когда заметила, что Макс, встретивший приятеля — Дмитрия Быкова, пасется отнюдь не с коллегой-писателем, а с вульгарной блондинкой в платье буйно василькового цвета, который так и не закрепился в этом сезоне, несмотря на старания некоторых модельеров.

Настя оставила Ульяну и поспешила к любимому. Блондинкой оказалась Галя, а Настя повела себя глупо — открыла рот и уставилась на нее.

— Не волнуйся, не подеремся, — захихикала Галя, видимо, посчитав, что Настя в шоке от ее неземной красотищи.

— Э-э… — проблеяла Настя. — Это что, парик? Для конспирации?

Галя гордо встряхнула платиновыми волосами.

— Нет! Я сменила имидж.

— Так у тебя теперь есть имидж? — ахнула, положив руку на сердце, Настя.

Максим занервничал.

— Настя, я хотел тебя познакомить… — он ухватил ее под локоток, а эта змея, Галина, умудрилась (хоть и не очень изящно) чмокнуть его на ходу.

— Рада была тебя видеть! — проворковала вожделенная блондинка.

— Что ты меня тащишь, будто я обкакалась? — шептала Настя ему на ухо. — Пусти!

Он отпустил, но вечер они провели порознь.

— Насть, это бред! — заявил Макс, когда они вернулись домой. К ней домой.

— В смысле? — не сообразила Настя.

— Ты могла бы быть с Галей повежливее?

— Я?! С какой стати? — возопила Настя. — Не надо было с ней любезничать…

— А почему нет?! — заорал Максим.

Что ей в нем нравилось, так это охота к семейным сценам, в которых он принимал самое деятельное участие. Не уходил, как многие другие, из дома. Не отмалчивался. Не делал вид, что ему осточертели женские истерики. Поорать Максим любил, может, даже больше, чем она — и этим давал ей повод обожать его еще больше.

— Да потому что она ни тебе, ни мне ничего плохого не сделала! — от его крика, казалось, вот-вот полопаются стаканы. — А я жил с ней три года, и это я от нее ушел, так что у меня нет ни малейшего повода ее ненавидеть!

Настя смотрела на него и с ужасом думала, что крыть-то ей нечем.

Гм-м… Как все здорово получается. Галя — бывшая жена, пострадавшая сторона, «ничего плохого не сделала» — если не рассматривать сам факт ее существования, при мужике в бархатном пиджаке… Может, им с Галей теперь подружиться? Столько ведь общих интересов — Максим, к примеру! А? Хорошая идея?

То, что Галя копает под Макса, — совершенно очевидно, но ей-то, Насте, что делать?

Принять Галю — значит сдать позиции. Отвергнуть — та же ерунда. В любом случае Галя будет знать, что Настя проиграла в первом раунде, а это почти позор.

«…ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французам отдана…»

В общем… Раз уж так поступали великие… Черт! Женщинам нужно больше внимания уделять военной истории!

Может, ну ее, Галю, — пусть поторжествует, отмечая фиктивную победу?

Может, даже поговорить с ней, чтобы она ощущала себя на коне и со щитом?

Конечно, разговор придется репетировать — иначе и сорваться недолго, но… Стоит оно того? Стоит Максим того?

Настя, уверенная в искренности своих чувств, ни за что бы не призналась, что все эти интриги, безусловно, не стоят Максима. Она, ноющая, что жизнь слишком сложна для нее, наслаждалась обстоятельствами — все эти передряги подогревали воображение, отвлекали ее от монохромности жизни. С Максимом или без.

Настя помнила, как рыдала, расставаясь с Леваном, — когда уже не могло быть никаких сомнений в том, что их брак не только развалился, но и порос мхом, — и как расшвыряла всю их видиотеку, все шедевры — от «Амаркорда» до «Чести семьи Прицци».

Актерство! Драма! Фальшивые слова, фальшивые чувства! «Весь мир — театр, и люди в нем актеры» — ну, конечно! Скучающие интеллектуалы придумывают развлечения для себе подобных, и в этой резервации образованных невротиков уже невозможно определить, где правда, а где — плод больного воображения.

Она винила себя в том, что поддалась на эту уловку — любовь до гроба, дураки оба, поверила в то, что так и бывает — встретились, полюбили и умерли в один день. Сказки! Обман!

Она тогда чуть было не оставила институт — и только Алик, гаденыш, за волосы оттащил ее от Первого меда. Вот так она и живет в этом никчемном мирке, в котором нет ничего подлинного — ни горя, ни радости.

Где она сама? Настя Устинова? Может, стоит по-быстрому родить троих детей и выйти замуж за того, кто будет вести ее по извилистой дороге жизни?

Или нет?

Может, не зря все эти люди любят ее, пишут сотни писем? Может, через нее они получают радость и надежду?

Может, то, что она делает — не просто скромная ярмарка актерского тщеславия, а во всем этом есть смысл, промысел Божий?

Так и не решив, кто она — истеричка или же проводник божественных замыслов, Настя отчего-то успокоилась и вернулась в действительность.

О\'кей, звонить она Гале не будет. Не надо разводить средневековые трагедии. Но отрепетировать «разговор по душам» все же следует — на всякий пожарный случай. Обстановка накаляется — надо быть готовой ко всему.

— Настя, я же не прошу тебя с ней дружить, — увещевал ее Максим. — Просто ты и меня пойми. Я ведь не могу ненавидеть Галю за то, что ее бросил. Это нелепо.

— Прости… — Настя поднялась с кресла, легла на диван к Максиму и обняла его.

Не можешь?! Придется, мой милый!

Глава 17

Какая потрясающая наглость.

Пока у нее, Насти, еще была возможность ездить на общественном транспорте, она удивлялась особам, которые первыми бросаются в вагон, сметая всех и вся на своем пути, без предупреждения атакуют какого-нибудь молодого человека, коему велят немедленно освободить место — или же они вызовут милицию и его посадят лет на двадцать, а потом еще и хают автомобилистов (если транспорт — трамвай), приравнивая тех к исламским оппортунистам — автомобилисты ведь нарочно создают пробки, чтобы данная особа не смогла вовремя успеть к сериалу «Моя прекрасная няня».

Ну, вот ты всех достала. Всем испортила настроение. Вошла. Села. Всех победила. И что? Какой прок от этой ничтожной победы, благодаря которой тебе придется лишний раз сходить к своему бесплатному стоматологу — от стресса зубы рушатся, не знаешь?

Столько переживаний — и все зря.

Галю Настя приравнивала к таким вот бессмысленным скандалисткам, которые всем-всем-всем докажут, что они тут главные, и трамвай с рельсов пустят — чтобы тот в объезд поехал, а в итоге, когда приедут в пустой холодный дом с вредной облезлой кошкой — давай в окно смотреть, вдруг на улице какая оказия приключится.

Это, бесспорно, обидно, что Насте приходится опускаться до такого вот уровня. Но раз Максим решил, что у него есть совесть, придется ей дружить и с совестью, и с Галей.

А Галя затеяла каверзу. Пригласила их на обед в особняк своего бархатного мужчины.

Приглашение подразумевало выпендреж и распушение перьев.

Особняк находился на Ярославке в премилом коттеджном поселке.

Где-то тысяча квадратов. Типа, русский классицизм. Фонтан, пруд, бассейн, мрамор.

И скукотища.

Феерическая Галя встретила их в белых коротких шортиках и прозрачных развевающихся одеждах. С автозагаром слегка переборщила — кожа была оранжевой, как апельсин пенсионного возраста.

Мужчина ее нарядился в белую рубашку и бежевые слаксы.

Картина маслом «Мечты сбываются».

Угощение было рассчитано на двадцать человек. Ножки у столов подогнулись от тяжести.

Была, правда, еще одна парочка — разухабистый друган Галиного любовника в образе рубахи-парня и его подруга, по виду лет тринадцати, которая ела только икру.

Любовник представился Антоном Сергеевичем.

— Антон, что откроем, «Шато Марго» девяносто третьего или «Медок»? «Марго», конечно, получше, но я ничего не могу с собой поделать, обожаю «Медок»! — бросила Галя реплику в зал.

— А у вас нету рому? — поинтересовалась Настя.

Галя выпучила глаза: что за вульгарность, пить ром среди бела дня! — но Антон Сергеевич, теперь уже просто Антон — по его личной просьбе, живо сбегал за «Капитаном Морганом».

— И колы, если можно, — попросила Настя. — И льда.

Она думала — хуже уже не будет. Но стало.

Приехала Маша с женихом.

И не просто приехала — расцеловалась с Галей, как с родной, а ее жених братался с Антоном, пока у обоих руки не свело.

— Вы дружите? — водя указательным пальцем от одной к другой, как метроном, спросила Настя.

— Это моя лучшая подруга! — восторженно отрекомендовала Галя смутившуюся Машу.

Когда все пять тысяч шашлыков были изжарены, а большая часть винной коллекции выставлена на стол, Галя постучала ложечкой о стакан.

— У меня есть тост! — сообщила она. — За Антона. И за меня! — Галя весело расхохоталась, поразившись собственному остроумию. — Потому что Антон принял решение воплотить в жизнь мою мечту о большом кино!

Видимо, это был конец тоста, но так как никто не понял, о чем речь, ей пришлось продолжить.

— Антон готов вложить деньги в фильм по моей книге! — взвизгнула она.

Посыпались предложения.

— И может, Анастасия могла бы сыграть главную роль! — подал голос чертовски довольный Антон.

Вот черт! Они что, с ума посходили?

Настя улыбнулась Антону — так, чтобы фантазии о сексе с ней в ближайших кустах выместили у него из головы порочащие ее мысли о том, что она хоть на мгновение встанет рядом со сценарием по книге этой… этой… анаконды!

Максим взглянул на Настю так, что она ему все простила — с сочувствием и извинениями.

В понедельник Маша приехала, как обычно, к десяти и чуть не выронила чашку с кофе, обнаружив, что Настя уже сидит за рабочим столом. И не просто сидит — из нее, как из вулкана, вырываются клубы черного дыма и пепла.

— И когда это ты успела подружиться с Галей? — опустив приветствия, накинулась на нее Настя.

— Настя, не нервничай… — Маша осторожно поставила чашку на стол.

— Не надо только указывать — нервничать мне или нет! — Настя разозлилась не на шутку.

— Я с Галей не подружилась! — Маша повысила голос, чем так удивила начальницу, что та присмирела. — Я дружу с Антоном, — помощница села за стол и подрагивающими руками открыла бутылку с водой. — Так получилось, что через меня они и познакомились. И я тебе скажу, это очень хорошая идея — снять кино по Галиной книге.

— Маш, ты бредишь? — усмехнулась Настя.

— Ты не понимаешь, кто такой Антон? — довольно злобно спросила Маша.

Настя покачала головой.

— Антон — человек, у которого очень много денег. И пять лет не было бабы.

— Что? — расхохоталась Настя. — Не может быть!

— Может, — насупилась Маша. — Были только проститутки.

— Вот почему он запал на Галю! — Настя хлопнула себя по лбу.

— Не знаю. Неважно. Смысл в том, что Антон готов потратить очень-очень много денег.

— Насколько много? — заинтересовалась Настя.

— Миллионов десять. При том, что фильм будет нам стоить в худшем случае тысяч семьсот. Без рекламы.

Настя задумалась. Ничего себе! Большой куш… Все ведь только и мечтают о таком инвесторе! Надо просто подойти к дереву, на котором растут денежки, и не полениться сорвать их.

— Ну-у… — задумалась Настя. — Можно попробовать, конечно…

— У них одно условие. Ты должна играть главную роль.

— Ну, это мы посмотрим, — хмыкнула Настя. — Пусть для начала принесут сценарий.

Времени серьезно размышлять о новых проектах не было. Едва выкарабкавшись из съемок сериала — хорошо хоть, роль там у Насти была не очень большая, они приступали к съемкам фильма по книге Максима. Очень скоро — уже на следующей неделе, начнутся мучения: подъем в семь утра, грим, работа до глубокой ночи…

Месяц спустя Настя отсиживалась в дешевом вагончике — гримуборной, на котором по собственной же глупости и сэкономила, когда в дверь постучали.

— Вон! — закричала Настя.

Она уже с полчаса рисовала на салфетке окровавленные останки режиссера, которого ненавидела больше, чем эстонцы — Советскую власть.

Режиссер желал подчеркнуть «глубокий психологизм», сделать все мрачным, медленным и печальным, и у Насти уже просто не было сил бороться с мэтром, который глотал успокоительное и каждые два часа грозил уволиться.

— Насть, это Маша! — кричали под дверью.

— Есть ли у тебя яд, Маша? — отозвалась Настя.

— Кажется, нету! — хихикнула та.

— Без яда не приходи! — распорядилась Настя.

Но дверь уже открылась — резким движением Маша снесла хлипкий замок.

— Черт… — простонала Настя.

— Что, гений артачится? — посочувствовала ее помощница.

— Убей его, а? — простонала Настя. — Твой отец бизнесмен, он ведь наверняка знает, с кем можно договориться. Несчастный случай. Сердечный приступ. Что-нибудь обыденное.

— Вот! — Маша вытащила из сумки объемистый файл и положила на стол.

— Компромат на старого засранца? — обрадовалась Настя.

— Настя… — с упреком произнесла Маша. — Это сценарий. По Галиной книге.

— Ага, — кивнула Настя. — А кто его писал?

— Галя и… я, — Маша пожала плечами.

— Ага, — повторила Настя. — И когда это ты успела?

— Я хочу долю, — Маша присела на сиденье. — В этом проекте.

Настя развела руками.

— Хорошо.

— Договорились? — расцвела Маша.

— Конечно.

Настя помирилась с режиссером — они договорились до того, что он — самый гениальный гений, а Настя — единственная талантливая актриса во Вселенной, свернули съемки и разъехались по домам.

Максим торчал в Нижнем Новгороде на встрече с читателями, так что Настя устроилась на кровати с коробкой профитролей с мороженым, шоколадными конфетами из «Фаушона» и графином теплого чая, открыла папку со сценарием и приготовилась веселиться. Одолев сценарий часа за полтора, Настя принялась за книгу.

— Потрясающе! — сообщила она телевизору.

Тарантино бы точно взялся за экранизацию — такого упоительного бреда, написанного на полном серьезе, нарочно не придумаешь. И не стоит игнорировать чудовищный слог, поистине графоманскую легкость письма — поток сознания, и галерею совершенно картонных персонажей, одолеваемых поистине шекспировскими страстями, — такого количества измен, предательства, коварства и шитых белыми нитками интриг не наскребешь во всей мировой литературе.

О\'кей. Кто-то это прочитает. Тихо, тайком, в метро — в метро отчего-то не стыдно читать всякую ерунду, но вот кино… В фильме все прорехи, морщины, прыщи и рубцы этого романа-инвалида вылезут крупным планом.

К тому же потуги Маши приукрасить оригинал выглядели так же нелепо, как бриллиантовая брошь на старом грязном платье.

— Маш, не разбудила? — побеспокоилась Настя.

— Все нормально, — бодро ответила та.

— Маш, а ты понимаешь, что сценарий ужасен?

— Ну, я бы не стала так категорично… — промямлила Маша.

— Они тебя подкупили, что ли? — Настя вышла из себя. — Маша, это чушь! Если добавить туда парочку вампиров, а они придутся ко двору, можно взять «Золотые малины» на десять лет вперед! На двадцать!

— Настя, это бабки! — разволновалась Маша.

— А нельзя ли все это улучшить?! А?

— Нет, — отрезала Маша.

— Что значит «нет»? — Настя уже кричала в голос.

— «Нет» значит, что либо мы принимаем этот сценарий, либо Галя с Антоном отдают его другой студии.

— Вот это наглость! — выдохнула Настя. — Они с ума посходили?

— Хозяин — барин, — сухо ответила Маша. — Только ты не забывай, сколько денег мы можем на этом заработать.

— Я все помню, — заверила ее Настя. — Ладно. Мы в четверг уезжаем в Ялту, а ты пока попробуй уломать Галю.

— Ничего не гарантирую.

— Ну, попробуй все-таки.

Ялта изображала Лазурный Берег. Настя изображала жену миллионера. Довченко изображал главного героя — жиголо.

Доизображались до того, что все читатели газеты «Твой День» и «Экспресс-газеты» обсуждали их роман.

К сожалению, это нельзя было назвать клеветой.

Роман был.

Настя некоторое время сомневалась — а стоит ли? — но с Пашей они встречались в постели не первый раз. Пару раз в году у них что-то происходило — они встречались и бросались друг на друга с такой страстью, что никакие причины, противопоказания, другие отношения и даже угроза смерти не могли бы оторвать их друг от друга.

Настя знала Пашу как облупленного. Он — артист. Холостяк. Мужик с отчаянным темпераментом.

У них никогда ничего серьезного не получится.

Но эти короткие встречи были настолько упоительны, насыщены электричеством, состояли из ничем не разбавленного секса, что от них невозможно было отказаться.

И это ее жизнь. Она — актриса. Она в Ялте, временно одинока, в страшном нервном напряжении. А Паша… Жилистый, горячий, загорелый…

Курортный роман.

О котором никто не знал.

Журналисты в очередной раз сочинили роман двух звезд — обычное дело.

Но Максим злился.

— Ты мне не веришь? — кипятилась она.

— Настя, дело не в этом…

— А в чем?!

— В том, что ты меня перебиваешь через слово! — заорал он в трубку.

— Молчу… — притихла Настя.

— Дело в том, что твоя личная жизнь — достояние семидесяти миллионов человек, и я просто не понимаю, что делать, если каждый второй в этой стране обсуждает, с кем ты спишь!

— Да я сплю с тобой!

— Но знаем об этом только мы с тобой! — Максим так кричал, что голос сорвался на хрип.

Лучше всего было сейчас разрыдаться. И Настя разрыдалась.

— Пока! — убедившись, что он слышит, как она плачет, Настя повесила трубку.

Вскоре он перезвонил.

— Настя, прости меня… — покаялся Макс. — Я просто не ожидал, что стану частью всего этого… Я не привык.

— Н-да, — сопела Настя.

— Я не хотел тебя обидеть, просто для меня это был шок.

— Понимаю.

— Настя!

— Ну что «Настя»?! — взорвалась она. — Почему я-то должна сочувствовать тому, что ты расстроился и захотел меня оскорбить?

— Ну…

— Макс, меня зовут, извини.

Вечером Максим снова был на линии.

— Может, лучше мне приехать? — с заискивающими нотками в голосе произнес он.

— Не стоит, — холодно ответила Настя. — Ты ведь помешаешь мне встречаться с любовником.

И это была чистая правда. Секс с Довченко вышел на новый виток, и прерывать связь именно сейчас было бы чертовски обидно.

Конечно, это жуткое свинство. Она любит Максима. И придушит каждого, кто захочет его убедить в том, что она ему не верна.

Но Паша… Ну, невозможно удержаться! Это ведь не просто мужчина от нечего делать — это мужчина, из-за которого у нее волосы по всему телу встают дыбом, кружится голова — хочется рухнуть на землю и… раздвинуть ноги. Рядом с ним она могла думать только о сексе — совсем себя не контролировала, и это часть ее личности — слишком много эмоций, иначе бы она не была тем, кем была.

И с Пашей не хочется никаких отношений — только химия, чистый секс.

— Макс, я жутко соскучилась, — от всего сердца призналась Настя. — Но я это уже проходила. Ты приедешь, повсюду будет Довченко, ты примешь мрачный вид, я стану нервничать, Довченко начнет нервничать, по вечерам мы будем выяснять отношения… Съемки превратятся в платформу для личных разборок. Если ты хорошо подумаешь и пообещаешь, что я не замечу ни малейшего недовольства с твоей стороны, — приезжай. Но ты должен понять — сейчас для меня работа на первом месте. И я готова с тобой поссориться, если ты будешь нам мешать.

Макс подумал и сказал, что приедет через пару недель.

— А что там с Галиным сценарием? — напомнил он.

— Да ну его к черту! — отмахнулась Настя. — Решим, когда я приеду в Москву.

Она отключила мобильный и прокралась к Паше, где они до утра не могли оторваться друг от друга. Настя ощущала подъем и влюбленность — не настоящую, которая вынуждает нас переживать и страдать, а легкий, пьянящий восторг плотской любви, ни к чему не обязывающей, прекрасной, как рассвет, — и столь же короткой.

В конце концов, кто сказал, что она не может иметь все?

Глава 18

В Москву Настя вернулась счастливая до неприличия. Съемочный период — это отдельная жизнь, пусть кукольная, нервная и утомительная, но ты словно выпрыгиваешь из реальности и оказываешься в сказочном мире, где есть один Бог и Царь — кино. Сценические романы перетекают в настоящие, ненависть, радость, злость, ревность — все усиливается до гротеска, превращается в фарс — и в этом творческом беспамятстве ты забываешь, что есть мир подлинный — с унылыми серьезными делами и заботами.

С Довченко они все-таки разругались — не надо было режиссеру затягивать съемки, но разругались вовремя — когда его экранный герой бросил героиню. Может, оттого и разругались?

Максим, тоже почему-то загорелый (А! Он ведь вроде летал в Испанию…), встретил ее и показался до того неотразимым, что Настя, презрев условности, подпрыгнула и обхватила его похудевшими смуглыми ногами.

О Паше она забыла еще в самолете.

— Я в офис хочу заехать, — сказала Настя.

— Соскучилась по работе? — усмехнулся Максим.

— Вроде того, — кивнула она. — Сейчас всех запугаю до полусмерти — и домой, — она прижалась к нему. — Как же я тебя люблю!

Черная, как негритянка, Настя ворвалась в офис, выставила батарею крымского вина, поделилась кое-какими впечатлениями.

— Ну, вот! — она всплеснула руками. — Хотела навести страху, но так по вас по всем соскучилась, что как-то и неохота уже! Ладно, отдыхайте, не буду сегодня насиловать ваш мозг. Поеду. Да! Маша-то где?

Секретарь Катя покраснела.

— Что? — насторожилась Настя.

Катя молча вышла из-за стола, прошла в кабинет Насти, а вернулась с листом офисной бумаги.

— Что это? — Настя сдвинула брови.

«Заявление. Я, Мария Олеговна Ефремова, прошу уволить меня по…»

— Что это? — повторила Настя, глядя на Катю.

Но та уже говорила по телефону.

— Маш, тебе лучше приехать, — прошептала она в трубку, отводя глаза.

— Что происходит?! — разволновалась Настя.

— Настечка, пожалуйста, пусть вам Маша сама объяснит, — взмолилась Катя.

— Ну, ладно, — буркнула Настя и, прихватив бутылку мадеры, скрылась в кабинете.

Маша явилась довольно скоро — может, сидела в засаде? Она запыхалась и ощутимо нервничала.

Настя не произнесла ни слова — сопровождала все перемещения помощницы тяжелым взглядом.

— Настя, мне надо было позвонить, но не хотелось тебя отвлекать, беспокоить… — забормотала Маша. — Просто… У меня теперь своя студия.

Настя продемонстрировала удивление — с долей сарказма.

— Не студия, конечно, а продюсерский центр, и у нас уже есть проект… Мы снимаем фильм по Галиной книге.

Настя подняла одну бровь.

— Ну, Галя нервничала, Антон познакомился с Бондарчуком, так что пришлось что-то делать… в этом смысле.

Настя подписала заявление.

— В бухгалтерии тебя рассчитают. Я позвоню, — произнесла она наконец.

Они помолчали.

— Не буду делать вид, что я на тебя не сержусь. Лучше не встречаться пару недель. Но я все понимаю. Мне сейчас трудно это говорить, но ты отличный редактор и будешь хорошей начальницей. Мне жаль, что придется с тобой расстаться. Все! — предупредила она порыв Маши расплакаться. — Иди!

Маша встала, постояла, но Настя уткнулась в монитор, и та ушла.

Ха-ха!

И пусть не думает, что они теперь на равных! Тоже мне, глава продюсерского центра!

Но домой Настя вернулась подавленная. Нет у нее теперь старшего редактора. А это значит, что придется торчать в офисе и самой читать сценарии.

— Маша уволилась, — сказала она Максиму.

— Да ты что? — воскликнул он.

— А ты не знал?

— Ну, откуда я мог знать? — обиделся Макс.

— От верблюда, — с грустью ответила Настя.

— Девочка моя… — Макс метнулся к ней, обнял, поцеловал в макушку, и Настя неожиданно разревелась. По-настоящему.

Ну, почему, почему жизнь — такая подлость? Казалось бы, все идет по плану, бодро и весело, и тут случается какая-нибудь мерзость и все портит!

Может, продать всю эту муру за несколько миллионов, положить их в банк и ни о чем не думать?

Тогда бы она жила хорошо — снималась, читала, выращивала фрезии… Интересно, как эти фрезии выглядят?

Н-да-а…

Вот сидит она у себя на даче и читает: «Анастасия Устинова, которая в последнее время снимается все реже и реже, появилась на презентации новых революционных панталон, утягивающих целлюлит, в обществе Игоря Саруханова, Вячеслава Малежека и Ирины Мирошниченко…»

Что она будет делать без студии? Молодые актрисульки дышат в спину, и пока она сама себе работодатель, режиссеры с ней заигрывают, а стоит отойти в сторонку — и на первый план вылезут всякие темные личности, которым не лень спать одновременно с режиссером и с продюсером…

Злая она!

Ладно, юные дарования пусть устраиваются, как хотят, но вот она, Настя, просто обязана перестраховаться. Конечно, лет шесть-восемь у нее еще есть в запасе, но что потом? По примеру многих отловить интеллигентного миллионера в очках и с геморроем? Засесть за городом и фотографироваться для журнала «Дом и Сад»?

Не вариант.

Где найти редактора?

И вообще как же не хочется именно сегодня думать о всяких подлых Машах, глупых Галях и прочей чепухе, которая паутиной затягивает мозг!

— Макс, давай насладимся плотской любовью… — предложила она, потянувшись на диване.

Макс расхохотался.

— Предадимся преступной страсти? — уточнил он.

— Моя страсть как… как ограбление банка! А твоя?

— А моя как… как подделка удостоверения или иного официального документа, предоставляющего права или освобождающего от обязанностей в целях его использования либо сбыт такого документа, а равно изготовление в тех же целях…

— Что-о? — развеселилась Настя. — Ты где этого нахватался?

— Да-а… Надо было. По работе.

— Ладно, давай отдаваться страсти, горячей, как подделка документов…

Настя уселась на него сверху.

— Покажи сиськи, — Макс задрал ей майку.

— Фу! — поморщилась Настя. — Ты просто чмо какое-то! Никакой романтики!

— Да, я жлоб! — согласился Максим.

Он схватил ее за талию, перевернул и подмял под себя.

— Мне можно шевелиться? — поинтересовалась она.

— Когда я скажу…

Дней через десять Настя слонялась по офису, отрывала сотрудников от работы — лишь бы не читать кипу сценариев, присланных всякого рода графоманами.

Звонок застал ее в туалете. Поспешно натянув штаны, Настя схватила телефон и закричала:

— Алло!

— Анастасия? — послышался мягкий мужской голос.

— Н-да, — призналась Настя.

— Это Антон.

— Антон… — Настя напрягла память, вспоминая знакомых ей Антонов…

— Друг Галины Гранкиной, — пояснил голос.

— Антон! — с преувеличенной радостью воскликнула Настя.

— Настя, я бы хотел пригласить вас на ужин, — сообщил «друг».

— Да? — смутилась она.

Вот еще! Очень ей надо — тайно встречаться с «другом Галины Гранкиной» — чтобы получить бесплатный ужин и пару-тройку пошлых комплиментов.

— Деловой ужин, — пояснил Антон.

— Ну, здорово… А о каком деле идет речь? — Настя все еще была в туалете — рассматривала в зеркале морщинки вокруг глаз.

— Мне бы хотелось обсудить это тет-а-тет, — промурлыкал Антон.

— Антон, вы меня интригуете. Что еще за секретность? — с недовольством произнесла она. — У меня телефон не прослушивается, но в любом случае я заранее не обсуждаю то, что связано с торговлей оружием, наркотиками и продажными женщинами.

Антон залился смехом. Очень смешно! Вообще-то, она не шутила.

— Анастасия, простите за настойчивость, но, может, я заеду за вами в семь?

И что ей делать? Отбрить его? Прогнуться?

— Ладно, заезжайте, но, честно скажу, ваша настойчивость меня шокирует, — заявила Настя.

Освободилась она лишь в половине восьмого — нарочно, чтобы помариновать настырного Антона, и поехала на своей машине — несмотря на его пылкие возражения. Не будет она с ним сидеть в одном автомобиле! Слишком интимное пространство для такого засранца.

Почему-то он притащил ее в «Боско-кафе» на Красной площади, принялся что-то советовать, но Настя сделала свой обычный выбор — салат и суп. Хотела было заказать и пирожное, но в голову взбрела странная мысль, что пирожные заказывают, когда встречаются по приятному поводу, а в последнем Настя не была уверена. Может, он сейчас скажет: «Тронешь Галю — убью!»?

— Анастасия, как вы знаете, мы занимаемся новым проектом — съемками сериала по роману Галины, — Антон взял быка за рога.

— Сериала?

— Да, мы решили, что это будет полнометражный фильм.

— Ясно, — кивнула Настя.

Слушала она не очень сосредоточенно, чтобы у собеседника не создалось превратное мнение, будто ей это интересно.

— И мы решили, что фильму нужна звезда. На роль главной героини.

Понятно, откуда ветер дует.

— Антон, у меня сейчас очень много работы, — она попыталась расставить все точки над «i».

— Конечно, — согласился Антон. — Но мы бы хотели предложить вам…

Он обозначил такую сумму, что Настя с трудом сдержала удивление. Спокойно, детка, спокойно! Тебя хотят купить! Ура? Нет! Не ура! Это глупо. Всемогущая Галя заказала ее, Настю Устинову, а этот тупой хрен собачий думает, что он в магазине!

— Звучит заманчиво, — без малейшего воодушевления заметила Настя.

— Вы?.. — очки Антона хищно блеснули.

— Антон, понимаете, для актрисы это очень серьезное предложение. Но у меня, к сожалению, бизнес, а к тому же, как вы знаете, я осталась без правой руки, то есть без Маши, и сейчас все на мне. Я… как бы это сказать… не уверена, что эта сумма компенсирует мое временное отстранение от дел. Никакая сумма этого не компенсирует. У меня сейчас на руках два проекта — пятьдесят две серии и сто шестьдесят. Во втором проекте я не играю, но все-таки это большой труд.

Он быстро назвал сумму в два раза больше.

— Антон… — Настя похлопала его по руке. — Не горячитесь. Вы найдете другую актрису. Чулпан, например. Или Ренату.

Она уже знала, что согласится. Еще бы — такие деньги! Огромные деньги! Но Антон ни в коем случае не должен догадаться.

Интересно, это Галя хлопочет, желая заполучить ее в картину? Вот, мол, какая она, ГГ крутая — и книгу написала, и фильм снимает, и Анастасия Устинова, кстати, та самая, что увела у нее мужа, в фильме играет…

— Ни Хаматова, ни Литвинова не подходят по образу. Вы ведь понимаете, что героиня — прообраз Гали, ее характер…

Ах, вот оно в чем дело! Ей предстоит сыграть Галю — и в этом суть!

Дешевка…

Антон извивался ужом, но Настя лишь качала головой. В конце концов с таким видом, будто дает решительный отказ, она обещала подумать, поблагодарила за обед и ушла.

Смерть врагам!

— Ма-аакс! — закричала Настя, врываясь в его квартиру. — Ты представляешь…

Из кухни раздавались голоса. В коридоре появился немного смущенный Максим, сделал большие глаза и пожал плечами. Вроде: «Извини, но я тут ни при чем».

Настя заглянула на кухню и столкнулась с Галей, одетой чрезвычайно фривольно. Белый прозрачный топ в античном стиле, джинсовая мини-юбка и умопомрачительные шпильки от «Джимми Чу», которые были бы уместны либо на Риз Уизерспун на премии «Оскара», либо на элитной девочке по вызову.

— Привет, — Настя даже не пыталась скрыть удивление.

— Привет! — с некоторым торжеством поздоровалась Галя. — Как тебе ремонт? — неожиданно спросила она.

— Ремонт? — Настя поморщила нос. — Какой?

— Ну… — Галя обвела рукой кухню. — Вот этот. Мрачновато как-то, нет?

— Вроде не очень, — Настя прошла к столу и налила себе чаю.

— А я Максиму сказала, что слишком уж темно получилось, как в склепе, — стрекотала Галя.

— Галь! — фыркнул Макс. — Я же не критикую твою коллекцию фарфоровых кошечек!

— А что, есть такая? — удивилась Настя.

— Да! — с гонором ответила Галя. — И они не только фарфоровые, а еще и деревянные, стеклянные и каменные. И ничего плохого в этом нет! Просто Максим всегда ко всему придирается. Такой у него характер, — доверительно сообщила она Насте.

Настя взяла конфетку из серебряной вазочки.

— А почему кошечки? — поинтересовалась она.

— Она родилась в год кота, — пояснил Максим.

— Ой, а это настоящая «Биркин»? — глаза у Гали разгорелись, когда она заметила голубую сумку от «Гермес», которую Настя поставила на стул.

— Нет, Галь, поддельная, в метро купила! — хмыкнула та.

Галя испытующе взглянула на нее — вроде возможность покупки фальшивой сумки за полторы тысячи рублей она не отметала, но все же рассудила, что Настя иронизирует.

— Ва-ау… — простонала она и потянула руки с хищным алым маникюром к сумочке. — На них же очередь…

Вау. Она читает «Вог». Прогресс. Только после «Лизы» тексты, наверное, сложными кажутся.

— Очередь, — согласилась Настя, беспомощно глядя на Максима. — Но мне ее подарили.

— Да-а? — зыркнула Галя.

— У меня есть еще две — розовая и черная, но одну выкупает для клиентки моя знакомая, — заявила Настя.

— Почем? — оживилась Галя.

— Вообще-то она стоит десять, но так как без очереди — тринадцать.

Глаза у Гали загорелись нехорошим огнем.

— Сейчас! — она вскочила со стула, схватила мобильный и убежала в ванную комнату.

— Ты что задумала? — улыбнулся Максим. — Обчистить Галю?

— Антона, — призналась Настя. — Чего она приперлась?

— Тсс… — он приложил палец к губам. — Не знаю. Позвонила по домофону.

— Сказал бы, что занимаешься сексом!

— Ты чего такая злая? — обиделся он.

Настя поманила его пальцем.

— Я встречалась с Антоном…

— Каким Антоном? — всполошился Максим. — Ее Антоном?

— Ну да, — Настя шептала ему на ухо. — Они хотят, чтобы я снялась в фильме по ее роману.

Максим скорчил рожу.

— Наверное, это уже слишком? — поинтересовался он.

— Не то слово!

— Настя! — Галя ворвалась в кухню. — А за пятнадцать ты мне ее не продашь?

Настя посмотрела на Галю так, словно та была брошкой якобы от «Фаберже», — оценивающе, с недоверием.

— Мне надо подумать, — сказала она.

— Ну, о чем тут думать! — Галя только что не подпрыгивала.

— У меня есть уже договоренность. Я позвоню подруге и узнаю, что там у них происходит.

— А сейчас позвонить нельзя? — настаивала Галя.

— Сейчас она в Калифорнии, у них там восемь утра, и она спит, — пояснила Настя.

Выдворив, наконец, неудовлетворенную Галю, Настя поставила в духовку курицу с рисом.

— Настя! — прямо-таки инквизиторским тоном воззвал Максим.

— Что?

— Что это за афера с сумкой? — глядя на нее исподлобья, осведомился он.

— Почему афера? — расхохоталась Настя.

— Ты что, хочешь втридорога загнать Гале сумку?

— Это не втридорога, — она пожала плечами. — Пусть заплатит десятку и отстоит три года в очереди.

— Тебе ее, правда, подарили?

— Ну да.

— Настя, но это же… непорядочно! — возмутился он.

— Почему?! — подбоченилась Настя.

— Ты не понимаешь?

— Нет.

— Да потому, что нельзя наваривать… на знакомых.

— А я и не навариваю! Галя мне не знакомая!

Вот черт! Сейчас начнется…

Максим пристроился рядом и произнес с самыми душераздирающими интонациями:

— Настя, я знаю, что Галя тебе не нравится. Она и не должна. Но это вопрос не личных отношений, а общечеловеческой порядочности.

— И что, мне ей эту сумку подарить? — воскликнула Настя, которой неожиданно надоело притворяться.

Захотелось стать самой собой. Сделать то, чего мы все так боимся, — открыть не только блестящие, положительные стороны характера, но и не самые приглядные — откровенный эгоизм, нелепые страхи, беззащитность… То, что мужчины любят меньше всего, — мужчины, которые так усердно борются с собственными страхами, что просто из себя выходят, стоит только им прикоснуться к слабостям близкого человека.

Да, она не ангел! Да, в ней куча дерьма! А в ком из нас нет?!

Идеальные — в музее восковых фигур!

— Не надо дарить, но просто есть же какие-то границы… — забубнил Максим, но был грубо прерван.

— Границы?! — заорала Настя. — Вот пусть Галя и не пересекает границы, отделяющие ее от сумки «Гермес»! Лишних пять тысяч что, валяются на дороге? А?! Это, мой друг, не мошенничество, как ты подумал, а спекуляция — я предлагаю цену, от которой можно отказаться! Сумка, знаешь ли, не хлеб, не предмет первой, блин, необходимости! А если ты считаешь, что бизнес — это грязь, то мне просто смешно даже думать об этом!

— Я, вообще-то, спекуляциями не занимаюсь, — холодно ответил Максим.

— А я занимаюсь! Погрязла в спекуляциях! И с таким вот монстром черного рынка предметов роскоши ты, извини за выражение, живешь!

— Знаешь, а ты сейчас очень на нее похожа, — зло произнес он.

— На кого?! На сумку?

— На Галю.

— Да пошел ты!..

Настя подхватила злосчастную сумку и вылетела из квартиры.

Нет, ну!..

Настя выскочила из подъезда и в порыве чувств ворвалась в другой подъезд, вытащила из сумочки сигареты и прикурила. По какой-то причине курить в машине не было настроения.

Ну, вот. Что делать? Изображать из себя княжну Юсупову, бледнеть лицом и падать в обморок при слове «панталоны»?

Но это же будет не она!

Она — вот такая, немного грубоватая, не всегда порядочная, не то чтобы корыстная, но и не преуменьшающая значение денег, эгоистичная, да, даже эгоцентричная… но это ведь не уменьшает ее достоинств!

Чего вообще всем им надо?

Стоит тебе признаться, что джинсы куплены за пятьдесят долларов на парижской барахолке, — следует тяжелый вздох разочарования! Хотят, чтобы знаменитость носила платья по десять тысяч долларов, но при этом весь Интернет, наверное, перерыли, выискивая «Смертный ужас! Звезды без косметики!»…

И почему, черт побери, умный Максим оказался одним из этих питекантропов, которые видят в ней лишь картинку из «Вога» в мехах и перьях и отказываются понимать, что она — тоже человек?

Настя, конечно, обучилась так преподносить свои… не то чтобы недостатки, но не самые приглядные стороны натуры, чтобы это было увлекательно, скандально, захватывающе…

Но он же ее любовник. Близкий человек. Он-то почему не хочет ничего знать о том, что есть и другая сторона жизни? Другая сторона Насти…

Даже в Гале он разглядел человека, а в ней — не хочет…

А ведь с Пашей ей проще, чем с Максимом. С Пашей она настоящая. Безалаберная, немного циничная, с замашками поручика Ржевского и без всяких этих «ути-пути» — «фафа-ляля». Хотя, конечно, «ути-пути» тоже приятно, но разве стоят они того, чтобы выдолбить на чугуне законы чести, свернуть в трубочку, засунуть в задницу — и так и ходить, делая вид, что это и удобно тебе, и приятно?

Глава 19

Гале она сумку все-таки продала. За тринадцать. Эти две упущенные тысячи Настя позже горько оплакала, но смирилась с жертвой, принесенной на алтарь любви.

Спровадив Галю, запихнув в сумку тринадцать тысяч долларов, Настя вышла из офиса и вдруг словно впала в транс. Мир перевернулся, она очутилась по ту сторону реальности, которая неожиданно оказалась «этой», нужной, настоящей стороной.

О, боже…

Сколько лет она ныла, страдала, жаловалась психотерапевтам и подругам, превозносила себя как мученицу, и вдруг — вот прямо сейчас, поняла — все, что она делает, доставляет ей немыслимую радость!

Студия, сделки, торг, всякие мелкие хитрости — все это ей нравилось! А она так долго все это презирала, считала вынужденной мерой и непосильной ношей…

Что бы она делала без студии? Ну, допустим, хорошо зарабатывала бы как актриса. Но в любом случае зависимость от благосклонности режиссеров, от возраста, от героического типажа не преминула бы сказаться на нервах — и она бы гордо несла фасад успешной дивы, за которым скрывалась бы издерганная женщина с полным набором комплексов периода кризиса среднего возраста.

Надо признать — она умная, талантливая и крайне эгоцентричная особа, и с этим надо просто жить, а не изображать из себя трепетную незабудку.

Максим?

Ну, да, Максим классный. Она была такой, какой нужно быть, чтобы завоевать его сердце. И она, Афина Зевсовна Устинова, завоевала. Мужчинам ведь разрешаются подобные выкрутасы — цветы, слова любви, обещания, а женщины потом еще и сами себя умудряются обвинить в легкомыслии и доверчивости.

Чем же она хуже?

Любит она его?

Ох, сложный вопрос…

Скорее да.

При мысли о том, что его не будет рядом, ей становится грустно. Она привыкла к его телу, которое ночью можно обнять ногами и почувствовать легкий запах его кожи. Цветочный запах — он пах медом, полынью и землей.

Настя вытащила телефон из сумочки.

— Алло? Галя, привет, это Настя Устинова. Как сумка? Ну, я рада. Я могу сняться в вашем фильме. Только лучше бы нам встретиться. Если хочешь, прямо сейчас. Заодно сумку выгуляешь. Давай в «Полисаде».

Галю пришлось подождать. Та приехала, нагруженная пакетами.

— Галя, скажи, ты хочешь денег и славы? — поинтересовалась Настя.

Та захихикала.

— А кто не хочет? — жеманно ответила она.

— Ну, все хотят, но не все могут. Я не о тебе! — предупредила Настя Галю, которая уже готова была кусаться. — Я к тому, что сценарий — говно и он воняет.

— Настя, знаешь что… — лихо начала Галя, но Настя не дала ей и слова сказать.

— Галь, из нас двоих профессионал — я. Так что давай сразу договоримся — либо мы с тобой две женщины, не поделившие мужчину, — тогда спасибо за компанию, до свидания — либо мы с тобой тут по делу разговариваем. То есть либо ты хочешь, чтобы твой друг потратил очень много денег, а тебя бы потом облили в прессе помоями, либо ты хочешь всемирной славы — и слушаешь меня.

Галя задумалась. И думала, на удивление, долго. Настя успела выкурить сигарету.

— Ну… — нерешительно произнесла Галя. — Ладно. Только не забывай, что я тебя ненавижу.

— Ненависть возбуждает, детка… — низким голосом, склонившись к ней, проговорила Настя. — Цитата! — расхохоталась она, убедившись, что Галя эпатирована. — Старый фильм, забыла название… Слушай. У тебя есть одно преимущество — Антон и его деньги. Кроме того, у тебя есть Маша, юная предпринимательница, которая просто хочет заработать много бабок. У нее есть определенные навыки, но она пойдет на что угодно, лишь бы тебя не злить.

— Этим она мне и нравится, — усмехнулась Галя.

— Возможно. Но ей плевать, останешься ли ты с этим фильмом в истории или о нем забудут еще до выхода на экран.

— И что ты предлагаешь? Порвать контракт с Машей?

— Ни в коем случае! — Настя покачала головой. — Нужно просто понимать, что фильм этот стоит примерно лимона полтора.

— Так дешево? — ахнула Галя.

— Га-аль… С каких пор полтора миллиона для тебя — дешево?

— С тех пор, как у меня есть Антон! — отрезала та.

— Так вот, фильм стоит полтора, и мне еще обещали миллион плюс я хочу двадцать процентов за общий контроль над ситуацией. В общем, вы объявляете Маше новый бюджет. Это раз. Сценарий мы переписываем — здесь двух мнений быть не может. Ну, и пожелания ты высказываешь в письменной форме — и я имею полное право отказать тебе без вразумительных пояснений. Галя! — одернула собеседницу Настя, когда та снова открыла рот. — Это не вопрос наших с тобой отношений, просто поверь мне!

— Не верю, — Галя вдруг широко улыбнулась.

— И еще тебе надо сменить имидж, — не без сарказма произнесла Настя.

— Почему это? — побагровела Галя.

— Давай попробуем, и ты сама поймешь почему, — мягко убеждала ее Настя.

— Я что, плохо выгляжу? — ерепенилась та.

Настя наклонилась поближе и гаркнула ей в самое ухо:

— Да!

— Знаешь что… — выпалила Галя, но не договорила.

Сорвалась с места и гордо удалилась, покачивая попой.

Ничего-ничего…

Настя откинулась на стуле и улыбнулась сама себе. Максим наверняка решит, что она гнусно и подло мстит Маше. Но это не месть.

Маша хочет стать деловой девушкой? Ради бога. Она, Настя, опекать ее не нанималась — так что пусть ощутит все прелести конкуренции. Это только бизнес. Ничего личного. Было бы личное — Галя с Антоном уже принесли бы ей Машину голову.

Маша ведь тоже поступила некрасиво. Тихой сапой, за спиной, уволокла контракт…

Добро пожаловать во взрослую жизнь, пупсик.

Зазвонил телефон. Объявился Женя — инвестор.

— Как дела? — поинтересовался он.

— Очень по-разному, Женя, — улыбнулась Настя. — Кино монтируем.

— Когда премьера?

— Ой… — задумалась Настя. — Апрель — май… Сначала будет закрытый показ для прессы, с банкетом — думаю, надо будет снять VIP-зал в «Стреле», потом обычная премьера, а затем я еще хочу в Париже сделать показ для французской прессы — у меня как раз немного лишних денег осталось.

— А не махнуть ли нам тогда на Бискайский залив? — оживился Женя. — После премьеры? Я там виллу арендую в Биаррице на лето.

— Вдвоем? — немного растерялась Настя.

— Ну, да.

— Жень, я не уверена, что это блестящая мысль, — честно призналась она.

— Тогда втроем, — настаивал Женя. — С твоим писателем.

— Жень, ты первый, кому я это говорю за долгие годы: ты меня смущаешь.

— Ладно, понял! — не унывал он. — Ну, тогда пока?

— Пока, — попрощалась Настя и еще пару секунд с удивлением разглядывала телефон.

То есть вот как? Он… так сказать, ухаживает за ней? Или?..

Н-да. Не надо целоваться с инвесторами — неизвестно, чем это обернется. Ну, и черт с ним! Он не первый и не последний.

Жизнь текла своим чередом, но где-то через неделю Настя вернулась домой и застала там зареванную Машу, которую пытался утешить Максим.

— Что? — прошептала Настя в коридоре.

— Она тут уже час! — с раздражением ответил Макс. — Я пойду погуляю.

— Ага… — кивнула Настя и отправилась к Маше.

— Как ты могла?! — воззвала та, заламывая руки.

— Маш, я тебя не понимаю, — Настя уселась напротив, налила немного виски, закурила и уставилась на нее не моргая.

— Я ведь ничего плохого тебе не сделала! — трепетала та.

— Маш, послушай, ты мне не подруга и не родственница, — пояснила Настя. — Так что разговоры из серии «как ты могла» давай оставим без последствий. И начнем мы с того, что ты хотела своего друга Антона нагреть на десять миллионов. Конечно, было бы легче, если бы я приложила к этому руку — тогда ты, типа, ни при чем. Но не вышло, поэтому ты бросила меня в трудную минуту…

— Я знала, что ты этого так не оставишь! — воскликнула Маша.

— Маша, ты у меня работала несколько лет и хорошо делала свое дело, — льдинки похрустывали в ее голосе. — Именно поэтому я сейчас трачу время на то, чтобы пояснить тебе очень важный деловой принцип — не надо слишком жадничать. Алчность ослепляет, и ты не видишь реальную картину. Ты слямзила у меня хорошую сделку, так что не надо вот этой патетики и упреков в отсутствии гуманизма у плохой тети Насти. У тебя сейчас есть возможность заработать — и не просто так, а под моим чутким руководством. Так что умойся и иди домой. С завтрашнего дня начинаем работу над сценарием.

Маша вытерла слезы влажными салфетками и пошла домой.

Вскоре объявилась и Галя.

— Настя, мне срочно надо с тобой поговорить! — воскликнула она. — Ты в офисе? Буду минут через пять!

Насте как раз привезли суши из «Тануки» — свежие, сочные, прямо слюнки текут, так что она накрыла стол для переговоров, заказала зеленого чаю и не успела вылить соевый соус в пиалу, как объявилась Галя.

Она волновалась.

— Она хочет нанять Толкунова! — закричала Галя с порога.

— О чем ты? — Настя схватила калифорнийский ролл и положила его в рот.

— Маша предлагает нанять какого-то там Романа Толкунова! — кипятилась Галя.

— Ни в коем случае, — покачала головой Настя. — Снимать будет только Виккерс. Материал сложный, нужен гений.

Галя подбоченилась, видимо, размышляя — стоит ли обижаться на «сложный материал», передумала и села за стол, придвинув к себе лоток с суши.

— Это общий! — Настя вернула лоток на место. — Возьми тарелку!

— Ну, ты и жмотина!

— Я есть хочу!

— Ну, и что там с имиджем? — отковыряв от суши угря, поинтересовалась Галя.

— Галь, ты ведь говорила, что твоя героиня — это немного ты?

— Ну, говорила, — не без сомений подтвердила та.

— У меня возникла мысль, как склеить тебя и твою героиню, — Настя даже отложила палочки. — Типа Эрин Брокович. Вот сейчас ты никому не известная…

— Почему это неизвестная? — надулась Галя.

— Ты понимаешь, о чем я! Известность у тебя пока крошечная и локальная. Я тебя не обижаю, просто перечисляю факты, которые мы имеем на руках. Так вот, зрители посмотрят фильм и поймут, что героиня очень похожа на тебя. Им будет интересно — свою ли жизнь ты описала? Это привлечет дополнительный интерес — ведь героиня у тебя неоднозначная.

— Да-а… — Галя, кажется, заинтересовалась. — И что?

— А то! Надо сделать так, чтобы мой экранный образ сочетался с твоим.

Галя неуверенно оглядела Настю.

— То есть…

— Экранный образ, — с нажимом повторила Настя.

— А!

Может, вылить ей соус на голову? Э-эх…

Сложную игру она придумала. Вроде бы от случая ничего не зависит, но… Всегда есть это самое «мало ли что».

Давным-давно, когда Настя была еще наивной девицей и книжкам верила больше, чем живым людям, она считала, что если добьется успеха, все вокруг станет таким карамельно-розовым, пушистым, как сладкая вата. Все ее будут любить, милые и вежливые режиссеры будут приносить ей сценарии, продюсеры — расстилать ковровые дорожки, чтобы она по ним плыла величаво, а все люди начнут относиться к ней с уважением, плавно переходящим в священный трепет.

И можно будет расслабиться, жить-поживать, и жизнь превратится в сплошной отпуск на пляже с синим-синим морем.

Но вышло все, разумеется, как раз наоборот. Чем выше были ставки, тем меньше правил соблюдали соперники и тем жестче становились игры.

Иногда Настю это утомляло, но ей, хоть она никому и не признавалась, нравились проявления какой-то животной, первобытной натуры. В людях, думала она, просвещение должно сочетаться со звериными инстинктами — тогда не возникает губительный отрыв от реальности.

И вот сейчас все ее инстинкты обострились — она начинала большую игру. Потому что главное ведь не участие, девочки и мальчики, главное — победа.

Галю она все так же на дух не выносила. Но актриса она или нет? Это всего лишь сцена, театр… военных действий. И ведь так просто — притвориться.

— И какой у меня… то есть у тебя будет экранный образ? — спросила Галя, окончательно потеряв интерес к суши.

— Ну, он как-то должен подходить нам обеим, — заявила Настя. — Думаю, цвет волос будет темнее. Не черный, но такой… темно-коричневый. И про автозагар забудь до конца жизни. Вообще прекрати загорать.

— Но я от природы смуглая, — насупилась Галя.

— Вот и хорошо. Нам нужен естественный цвет кожи. Раздевайся!

— Что?

— Будем оценивать твою фигуру.

Галя пожала плечами, закрыла дверь на замок и разделась до трусов.

— Надо немного сбросить вес, — сообщила ей Настя. — Чуть-чуть. Килограммов три-четыре. И подкачаться.

— Но…

— Галь, надо нарастить мускулатуру — чтобы видно было. Я дам телефон тренера.

— А шмотки? — заволновалась Галя.

— Шмотки… — задумалась Настя. — Надо сохранить твой стиль, но не в этом виде.

— Это как?

— Давай я завтра к тебе подскочу и мы пороемся в твоем шкафу? — предложила Настя.

— Ну, давай… Только я у Антона живу, за городом, — предупредила Галя.

— Вот и отлично. Глоток свежего воздуха мне не повредит, — кивнула Настя.

Освободившись, она набрала номер Максима.

— Ты где? — спросила Настя.

— У себя. Работаю. Тут Маша все телефоны оборвала. Я с ней договорился, она сценарий принесла.

— Хорошо. Спасибо, — не забыла поблагодарить Настя, зная, как Максим не любит, когда его отрывают от работы. — Так я приеду?

— Насть, давай попозже, часа через три! — не без раздражения ответил он. — Мне Маша все мозги заср… Если хочешь, я сам к тебе приеду.

— Да. Лучше ты ко мне. Обнимаю тебя, мой варвар. Давай?

— Давай. Я соскучился.

— И я.

Все-таки приятно, если по тебе скучает кто-то, кто умеет не только гавкать или мяукать.

Глава 20

Гардеробная поразила даже искушенную Настю.

— Это уже так было или сделали специально для тебя? — спросила она.

— Для меня, — Галя пожала плечами.

Здоровенная комната на втором этаже с белым под мрамор полом с золотыми прожилками, фотографии Гали во всех позах, видах и ракурсах, огромный туалетный стол со здоровенным зеркалом в золотой раме и шкафы, шкафы, шкафы.

— Сильно? — Галя не удержалась от бахвальства.

— Ну-у… — не ответив, Настя распахнула первый шкаф.

Ух ты! Оперная прима позавидовала бы такому блеску мишуры. Настя решила, что легче отобрать то, что нужно, а что не нужно — оставить в шкафах.

На третьем гардеробе Настя устала.

Она вышла на балкон, налила свежего сока киви, закурила и полюбопытствовала:

— Галь, Антон от тебя без ума, что ли?

Неожиданно Галя покраснела. Достала свои тонкие папирульки, устроилась рядом с Настей.

— Он классный, — она прищурила глаза. — Ни один мужчина так ко мне не относился. Ему ничего для меня не жалко.

— А тебе с ним хорошо? — Настя понимала, что переходит черту, но не удержалась.

Галя пожала плечами.

— Мне нравится такой тип мужчин. Они с Максимом похожи.

— Похожи?! — Настя чуть не выронила сигарету.

— Только внешне.

— Внешне?! Да ладно тебе!

— Ну… — Галя покрутила рукой. — Ты не понимаешь! У них маникюр, и они бреют лобок…

Представив Антона с бритым лобком, Настя чуть не расхохоталась.

— Я имею в виду… — Галя запнулась.

— Давай, поясняй, говнописательница! — поощрила ее Настя. — Извини! Я не со зла! — спохватилась она.

А ведь, действительно, не со зла. Даже странно.

— Ну, можно ведь быть богатым, но все равно шарахаться от крема для лица, понимаешь? — пояснила Галя. — А они не такие. Рафинированные, что ли. Только вот Антон из простой семьи, у него родители инженеры, и ты понимаешь, у него под всем этим… — она сделала некий жест руками, видимо, знаменующий внешнюю оболочку. — Он настоящий мужик. Жесткий. Хитрый. Умный. Такой… мачо. Понимаешь?

Настя тяжело вздохнула.

— Ну, это трудно представить, — согласилась Галя. — Только так оно и есть. Я его уважаю.

— Ладно, вернемся к твоим шмоткам.

Часа через два на диване образовалась не очень значительная кучка одежды.

— Вот… — Настя протянула Гале белую трикотажную майку с воротником «поло» и довольно глубоким вырезом. — Вот… — коралловые брючки и тонкий серебряный пояс. — И вот… — черная кожаная куртка «перфект». — Переодевайся.

Галя переоделась и зависла перед зеркалом.

— Ну? — понукала ее Настя.

— А мне нравится… — тихо произнесла та.

— Теперь надо запихнуть все это в сумку, и айда ко мне! — распорядилась Настя.

У себя она разложила Галины вещи и дополнила их предметами из собственного гардероба.

— Так! — распоряжалась она. — Давай-ка, надень вот это!

Галя послушно влезла в сине-белую клетчатую рубашку в облипку, а сверху натянула серую жилетку с прозрачными бусинами.

Настя перерыла весь гардероб и в конце концов нашла пышную белую с черной вышивкой юбку от Оксара де Ля Рента.

— Смотри… — Настя бродила вокруг подопытной Гали. — Эта юбка слишком вечерняя, тебе нужно что-то попроще, из более грубой ткани. У «Гуччи» в этом сезоне совершенно гениальные юбки, купи пару-тройку. И вот еще… — Настя, как заправский гардеробщик, помогла ей влезть в ту самую черную «косуху». — Ты меня слышишь? — она потрепала Галю по плечу.

Галя, видимо, не слышала. Она пялилась на свое отражение и не могла произнести ни слова.

— Что?! — Настя вышла из себя.

— Это я? — поинтересовалась Галя.

— Уф-ф… — Настя упала на диван.

— Насть, по-моему, это просто потрясающе, — выдала в конце концов Галя. — Я даже не думала, что можно так одеваться.

— Поэтому мой гонорар столь заоблачно высок. Я не только актриса, но и соавтор, стилист и личный психолог.

— Блин, ка-ак круто! — радовалась Галя. — А это сексуально?

— А ты сама как думаешь?

— В жилетке жарко, — пожаловалась она.

— Сними рубашку, а жилетку оставь.

Галя вняла совету. Получилось еще лучше.

— Значит, так, у тебя на повестке дня «Гуччи», «Дискэйрд» и… «Кавальи», но в «Кавальи» будь очень осторожна — бери только простые вещи, с умеренным декольте и минимумом всяких украшательств, а лучше вообще без них. Могу позвонить закупщице, она тебе поможет. Берет процент с покупок.

— Давай, — робко кивнула Галя.

Вызвали закупщицу Иру, объяснили ей задачу, и та договорилась с Галей на послезавтра, разумеется, пояснив, что делает это только ради их с Настей отношений, так как у нее все расписано на полгода вперед. Может, так оно и есть.

— Она меня ограбила, — пожаловалась Галя на следующий день.

— В смысле? — перепугалась Настя.

— Отвезла все мои вещи в комиссионный!

— Ну, а ты их отдала?

— Эта твоя Ира выстреливает тысячу слов в секунду, у меня просто не было времени сообразить, что к чему!

— Ладно, не страдай, купишь новые. Антону скажи — для дела надо. Как ему твой новый образ?

Галя примолкла.

— Ну, без энтузиазма, — сообщила она наконец.

— То есть?

— Да какая разница! Я оставила пару красных платьев от «Алайа», так что все нормально.

— Ему не нравится? — не унималась Настя.

— Я объяснила, что это для кино, — уклончиво пояснила Галя. — Ладно, пока, уже поздно.

Настя хмыкнула. Странно, право же.

— О, боже, что это? — Макс только что пришел и уставился на кошмар, что они вчера устроили с Галей.

— Завтра домомучительница уберет, — улыбнулась Настя и бросилась его обнимать.

— Но что это было? — Максим все не мог оторвать взгляд от одежды, разбросанной по всей комнате.

— Да!.. — отмахнулась Настя. — Мы Галю апгрейдили.

— Что?

Настя объяснила.

— А можно посмотреть? — Максим скорчил жалостливую рожицу.

— Конечно!

Назавтра они ужинали с Галей и Антоном. Последний выглядел несколько разочарованным. Зато Максим едва не вывел Настю из себя — он так расхваливал новый Галин образ, что Настя даже приревновала.

— А мне кажется, это уже не совсем ты, — выдал Антон с грустным видом.

— Я сейчас вернусь, — перебила его Настя, подмигнув Гале.

— Я с тобой, — засуетилась та.

О, боже мой! Ну, просто лучшие подружки!

— Антон не в восторге? — спросила Настя.

Галя пожала плечами.

— А что он говорит? — напирала Настя.

— Ой! — Галя закатила глаза. — Ему нравится, когда я одеваюсь сексуально. Короткие юбки. Майки в обтяжку. Каблуки.

— То есть как проститутка? — уточнила Настя.

— Ты хочешь сказать, что я одевалась, как проститутка?!

— Галь! Да, хочу! Убьешь меня?

— Во что ты меня втянула? — вздохнула Галя и закурила «Вог Арома», не замечая косые взгляды других посетительниц уборной.

Настя оттащила Галю подальше от умывальников.

— Тебе-то самой нравится или как?

Галя осмотрела Настю сверху донизу.

— Мне нравится! — с вызовом ответила она.

— Тогда надевай вот это… — она кивнула на одежду Гали. — В люди, а для него оставь стразы и все такое.

— А может, я и сама догадалась бы? Как считаешь? — Галя прищурилась.

— Может… — Настя пожала плечами. — Но всегда лучше перестраховаться.

И они вернулись к мужчинам.

Спустя несколько дней Настя пригласила Галю в офис для ознакомления с обновлениями в сценарии — это была скорее формальность, чем необходимость.

Галя была бледная, хмурая, уставшая.

— Что случилось? — поинтересовалась Настя после отъезда Маши, которая повертелась с полчаса и умчалась «на встречу».

Галя покачала головой.

— Галя!

— Да Антон там… очумел, — пробормотала та.

— В смысле? — пытала ее Настя.

Галя сдалась и призналась, что Антон ведет себя странно. Не то чтобы выражает открытый протест, но потихоньку изводит ее — то соус на новую юбку опрокинет, то передумает выходить в свет, если Галя одета не так, как ему хочется, то критикует ее фигуру — вроде в пышных платьях она выглядит, как баба на чайник.

— И понимаешь, он зудит, зудит, зудит и вроде ничего уж такого жуткого не говорит, но это как комар, который всю ночь над ухом… — Галя встряхнула головой. — Ты что, решила у меня и этого мужика отбить?

— Да ты с ума сошла! — возмутилась Настя. — Этот твой Антон… Галя! Он мне не нравится, успокойся! Давай я с ним поговорю?

— О чем?

Надо было срочно что-то решать!

Антон не имел права изводить Галю, и уж тем более не имел никакого права ее бросать — что они тогда все будут делать?

И Настя отправилась к нему с повинной.

Бизнес-центр больше напоминал Кремль: за солидной чугунной оградой располагалось несколько зданий, связанных вымощенной брусчаткой дорогой. Тишина, чистота, дорогие черные автомобили. В крайнем случае — серебристые. Цветные и дешевые, видимо, ютились на улице. В холле было все: и круглая сцена с роялем, и фонтаны, и зелень — неброская роскошь, одним призванная служить, других — угнетать.

Настя поднялась на пятый этаж и оказалась в большом офисе с самой ультрасовременной мебелью и мощным оборудованием. Секретарша, любезная до того, что хотелось харкнуть на пол и затушить окурок о стену, сопроводила ее к Большому Боссу.

Антон усадил Настю на диванчик, велел секретарше тащить закуски и чай, вился волчком, стараясь угодить, но глазки у него злобно сверкали из-за очков от — вот блин, дешевый понт! — «Картье».

— Антон, я хотела с вами поговорить насчет рекламной стратегии нашей будущей картины, — заявила Настя, держась сухо и деловито.

Антон молча таращился на нее.

— Образ Гали должен пересекаться с образом главной героини, так что я решила, что на некоторое время ей необходимо немного измениться — хотя бы для прессы…

— А почему нужно меняться? — перебил Антон. — Мне очень нравится ее внешний вид.

— Мне тоже, но просто экранный образ должен сочетаться с жизненным, — пояснила Настя. — Мой экранный образ с образом Гали.

— Ну, а почему вы не можете просто заимствовать у Гали ее стиль? — настаивал Антон.

«Потому что это не стиль, а черт-те что!» — хотелось закричать Насте, но она сдержалась. Может, зря?

— Антон, потому что то, что нравится вам, — это ваша личная жизнь, а в том, что понравится зрителю, я, поверьте, разбираюсь лучше чем… кто-либо еще, — отрезала Настя.

Вышло не очень дипломатично, да.

Антон подумал.

— Не готов с вами согласиться, — твердо ответил он. — Мы рискуем прийти к недопониманию. А ведь вы же великая актриса, и я уверен, у вас получится вжиться в любой образ.

Ах, вот так?! Значит, Галя приобретена с полным пакетом услуг, каждая из которых прописана отдельной строкой, и, если раб нарушает дресс-код, его, раба, шлют на галеры — как можно дальше от большого кино?

— Ну, тогда, я думаю, мне придется пересмотреть нашу стратегию, — нежно улыбнулась она. — А также имидж главной героини.

Антон еще долго угощал ее закусками, чаем, дорогим шоколадом, они обсуждали сценарий, беседовали на вольные темы — и все это с улыбочками, прямо-таки со старосветской любезностью, но между ними сверкали молнии и даже, временами, гремел гром. Сухая гроза — ни капли крови не упало на землю.

— Галь, давай встретимся в «Боккачино»! — прокричала Настя в трубку и отключилась.

— Галя, извини, но он — вонючка! — воскликнула она, с такой силой швырнув сумку на стул, что тот перевернулся.

Обождав, пока проходивший мимо официант поставит мебель на место, Настя продолжила:

— Я была послана со своими идеями к чертовой матери!

— Ага, — кивнула Галя.

— Галь, ну, что ты спишь?!

— Настя, я просто хочу напомнить, что ты обсуждаешь не только моего мужчину, но и человека, который платит тебе зарплату, — выдала Галя. — Так что тормози на поворотах.

— Ладно, — кивнула Настя, которой в пылу гнева показалось, что Галя на ее стороне. — Пойдем другим путем. Ира знает твои размеры?

— Вроде, — Галя пожала плечами. — Ты что-то придумала?

Придумала. Еще как. Не получается облагородить Галю? Да и ладно! Ничего, сделаем из нее «женщину-мечту» — Антон закачается. Все проститутки мира покажутся ему жалкими офисными крысками!

Памелы Андерсон из нее не выйдет — да и не надо.

— И я бы не хотела, чтобы твои дальнейшие сочинения влияли на мою личную жизнь, — барским тоном добавила Галя.

— Не волнуйся, — елейно произнесла Настя. — Ни в коем случае!

В машине Настя сразу же набрала номер Иры.

— Помнишь Монику Белуччи в «Добермане»? — спросила она у стилистки. — Кожаные сапоги, трикотажные мини-юбки, леопард и все в таком духе? Нужен образ шлюхи, не карикатурный, но такой роковой — роковой на грани фарса. Понимаешь? Чтобы это было ужасно, но стильно! Ир! Ты не имеешь права меня подвести! Если все получится, я метровыми буквами напишу в титрах «Костюмы — Ирина Маневич» и задержу этот кадр на пять минут! Да не вру я! Я же продюсер! Давай, целую! Да, очень быстро! Срочно-срочно!

Разумеется, Антон был счастлив. Он получил самую вульгарную шлюху во Вселенной. Кристина Агилера сморкается в собственные трусы и глотает «прозак» банками.

Но это был образ. Даже Насте он нравился. Перед тем как показать Гале ее новый гардероб, она сама все померила и решила, что это весело.

Придется в сотый раз менять сценарий — теперь это будет фарс, но что делать?

Максим, которого она попросила доработать сюжет и диалоги, как-то весь сморщился и прогундел:

— По-моему, это совсем не то, чего от тебя ждут.

— Кто? Кто ждет? — воскликнула Настя.

— Ну, Галя. Антон.

— Это будет хит. Чего от Галиной книги не ждет никто, — заверила его Настя. — Так что, Макс, отойди со своим дегтем от моего меда!

Глава 21

Лежачего не бьют! Не бьют! Это несправедливо, нечестно и просто свинство и подлость!

Черт-черт-черт!

Дышать было тяжело настолько, что Настя уже потянулась к телефону — «Скорую»! — но внезапно пришла в себя.

Ну и ладно. Ничего страшного. В конце концов…

Когда это началось? Месяц назад?

О, боже… Завтра ведь у нее премьера! Как она туда пойдет? На костылях?!

Однажды они лежали с Максимом в кровати — после секса, нежные, ласковые, как щенята, волосы у Насти сбились в жуткий ком — она вернулась со съемок и не успела помыть голову, и Максим увиливал от ее жестких колючих волос, но она не давала ему уйти — прижималась к нему и целовала в шею.

— Настя, а ты бы могла мне изменить? — спросил он.

— В смысле с другим мужчиной? — уточнила она.

Он кивнул.

— Не подумай, что я увиливаю, но почему ты спрашиваешь? — она оторвалась от его шеи и подперла голову рукой.

— Ну… — он пожал плечами. — Мы с тобой сколько вместе?

— В общем и целом?

Он снова кивнул.

— Почти полтора года. И что?

— Ну, я подумал, а вдруг тебе встретится мужчина… Ты же девушка темпераментная. И эти съемки, партнеры…

— Ма-акс… — она прижалась к нему. — Я тебя умоляю! Это же работа. Ра-бо-та. Да и я давно не девушка. Я хочу только тебя.

— Это честно?

— Честно!

Настя умела любить, пока человек находился в пределах видимости. К тому же она к нему привыкла. В самом лучшем, замечательном, возвышенном смысле слова. Даже далеко от него Настя помнила его запах. Знала каждый миллиметр его кожи. Могла узнать каждую родинку.

Но, главное, секс — уже почти семейный, рутинный секс становился все лучше и лучше. Если у нее возникало желание, она представляла только Максима. Ну, позже в фантазии мог внедриться Роберт Карлайл или Билли Айдл — но вначале только он, Максим Гранкин, известный писатель.

Максим стал звездой. Новую книгу выпустили стартовым тиражом сто тысяч экземпляров. Допечатывали. У него был фан-клуб. Его снимали для «GQ», «Плейбоя», «Максима», он даже попал на обложку «Эсквайра» — а уж что может быть круче?

Максим рекламировал японский внедорожник и швейцарские часы.

Он уже не стеснялся фотографироваться для светской хроники — они с Настей были на равных.

И, надо признать, они замечательно смотрелись.

А когда поговаривали, что это она его «раскрутила», Настя морщила нос, но про себя признавала: «Да, это так!» Конечно, Макс — талантище, но где бы он был без нее? На одной пятой пути к славе.

А он ведь даже и не понимал толком, как много она для него сделала. И для себя, конечно, — фильм-то ей продавать, но все же… Может, это у нее нереализованный материнский инстинкт?

Если они расстанутся, сможет она изъять все то, что вложила, или же не скорбеть о том, что все это уйдет вместе с ним? Или превратится в фурию, орущую дурным голосом: «Я столько для тебя сделала!»?

— А что ты будешь делать, если я тебе изменю? — настаивал Макс.

— Черт, ну что ты привязался? — раскипятилась она. — Не знаю! Ничего! Я сторонница свободной любви!

В конце концов, у нее же был Паша. И еще один… эпизод.

Фу-у… Стыдно признаться. С дитем одного миллиардера. Макс был в деловой поездке. А Настя напилась на дне рождения этого самого миллиардера… И главное, погода шептала о любви: потрясающая яхта, бархатное небо, слишком много устриц и коктейлей — ну, разве можно удержаться от секса? Они взяли катер и отплыли подальше от берега — искупаться голышом, а потом все как-то само собой случилось, так естественно… Он был младше ее лет на пять — смуглый, мускулистый, настойчивый. Так, случайность.

Разве можно было не использовать эту летнюю ночь для секса с красивым страстным любовником?

Главное, что никто не узнал. То есть Макс. Раз не знает — значит, ничего не было.

Может, он ей тоже изменяет. У каждого человека должно быть личное пространство, в которое не следует совать нос даже самым близким людям. И что ты там, в этом своем пространстве делаешь, касается только тебя.

— Макс тебе изменяет, — взорвалась трубка голосом Гали.

— С тобой, что ли? — усмехнулась Настя, которая, на самом-то деле, едва не свалилась со стула, но взяла себя в руки.

— Нет! Угадай, с кем?

— До свидания.

— С Машей! — выпалила Галя.

— Что?! — расхохоталась Настя. — А я-то думала с нашей домработницей, Ольгой Ивановной!

— Я не шучу!

— Галя, я тронута до глубины души заботой о моей личной жизни, но…

— Как хочешь, — буркнула Галя и отсоединилась.

Щеки пылали. Спокойствие! Настя одним махом выпила бутылку холодной минералки и приложила ее к лицу. Галя врет. Она ревнует. В любом случае она, Настя, не будет поднимать кипеж. Она сначала все выяснит.

— Ты что, трахаешь Машу?! — через десять минут ворвавшись к нему в квартиру, заорала она.

По дороге Настя нарушила сто или триста правил дорожного движения, чуть не сбила пешехода — и это было ужасно, но все-таки каким-то образом живая и невредимая добралась до его квартиры.

Максим побледнел.

Все.

Можно больше ни о чем не спрашивать.

— Настя! — он бросился к ней. — Присядь!

— Не надо только меня хватать, мне больно! — сопротивлялась она.

Максим, действительно, крепко в нее вцепился — пальцы, казалось, застряли в ее коже.

— Прошу тебя… Хочешь выпить? Воды? Виски?

— Воды, виски… Тащи все! — Настя, как болванчик, качала головой. — Так это правда, — она поставила диагноз, едва он вернулся из кухни.

Максим опустил голову.

— Я хотел тебе сказать, — признался он.

— Давно… это у вас? — Настя залпом выпила виски, ощутила, как взрывается горючее в пустом желудке, и в секунду захмелела.

— Ну… — Максим повертел пальцами. — Несколько месяцев.

Настя ахнула.

— То есть ты уже несколько месяцев… Охренеть!

— Помнишь, мы говорили об этом, и ты сказала, что не против свободных отношений…

— Слушай! — прикрикнула она. — Одно дело разговор, и другое дело… встречаться с кем-то несколько месяцев!

— Это просто секс, — оправдывался он.

— Но почему этот «просто секс» длится столько времени?! У нас ведь тоже… просто секс! А? Или тебе чего-то не хватает?

Макс вдруг расслабился. Он пожал плечами.

— Не знаю. Ты занята.

Ладно, изображать из себя поруганную невинность смысла не имеет — это будет отпетое лицемерие. Но несколько месяцев!..

— Это что-то значит для тебя? — полюбопытствовала Настя.

— Нет, — Максим развел руками.

— Что будем делать?

Он метнул в нее испуганный взгляд.

— А ты что… предлагаешь?

На Настю вдруг навалилось тяжелое, сонное опьянение.

— Я домой хочу, — сказала она и выкарабкалась из кресла. — Макс, потом подумаем, ладно?

— Я тебя довезу, — всполошился он.

У своего подъезда она чмокнула его в щеку. «Если у вас все хорошо, значит, вы мертвы», — подумала Настя, привалившись к стенке в лифте.

А правда, что ей теперь делать? Открыть коммуну хиппи, выращивать марихуану и принимать участие в групповухах?

Скоро все будут знать, что Насте изменяет ее мужчина. Галя наверняка растрезвонит, узнает Маша — и, получится, будет пользоваться Максом почти на законных основаниях.

Ладно, главное тут не гордость. Но это и не последнее. Хочет ли она оставаться с ним? Че-еерт… Спать с ее сотрудницей — хоть и бывшей… Сюжет — мечта Вуди Аллена.

Почему она? Что такого в этой Маше-замараше? Видимо, Макс разглядел ее скрытые достоинства. Интересно, Галя чувствовала то же, что и она, Настя?

Кстати, что она, Настя, ощущает, кроме того, что перебрала с виски?

Голод! Надо срочно что-то съесть!

И она устроила пир. Она никогда ни в чем себе не отказывала — никаких диет, разве что чуть меньше сладкого — строго по расписанию, два-три раза в неделю, и поменьше жареного — для цвета лица.

Просто она всегда останавливалась раньше, чем испытывала насыщение, — вот и вся хитрость.

Но сегодня, сейчас она наестся до отвала. Что там есть? О-о! Щавелевый суп с яйцом, свежий хлеб из частной пекарни, рыба в кляре, креветки в кляре, рис с овощами и пророщенным зерном — надо в него майонеза добавить, печенье из «Волконского», оладьи с завтрака… Ура!

Поставив дивный фильм «Предместье» с Томом Хэнксом, Настя развалилась на диване перед телевизором и начала есть. Через час, макая оладушку в земляничное варенье, она ощутила такой восторг, такую легкость — душевную, несмотря на тяжесть в животе, что все эти смешные беды, дурацкие измены и прочая, и прочая показались ей фантомами, чудищами из снов. Обжорство — лучший наркотик на земле!

У нее впереди ужин и премьера. Жизнь удалась. А о Максиме и его любовнице лучше сейчас не думать. Лучше подумать о том, не заказать ли суши на ужин.

Следующим вечером Настя расплатилась с визажисткой и залюбовалась на себя в зеркало. Какой правильный оттенок они нашли! Волосы стали темные-темные, на грани с черными. Очень ей идет — лицо выступает, как из роскошной рамы. И макияж правильный — черные тени с серебристым блеском, словно немного потекшие, накладные ресницы и вишневые губы.

А уж платье! Хорошо все-таки быть звездой — только для тебя делают уникальное платье, одно-единственное, и еще и рады, что ты обратилась именно к ним. Правда, Лариса, дизайнер марки «Персонаж», особенно не распиналась — они же были подруги, да и платье она делала с удовольствием — это же был настоящий «от кутюр», а не массовое производство, которым занималась марка.

Художник ведь всегда мечтает о единичных творениях — а уж в том, что Калистратова настоящая художница, сомневаться не приходилось. Платье было ее Джокондой. Черное. Вихры шифона и атласа. Ручная вышивка черными матовыми блестками. Черный цвет, казалось, преломлялся и переливался, как бриллиант, расходясь тысячей оттенков. Оскар де Ля Рента закрывает модный дом. Вера Ванг красится в блондинку. Валентино выбирает между веревкой и бритвой.

Это-про-сто-пот-ря-са-ю-ще!

И в то же время, заметьте, никакой вычурности!

Волосы уложены локонами — просто гламурная дива 50-х!

Журналисты, которых на пресс-парти улещивали изо всех сил: роскошный фуршет, непринужденное общение со звездами фильма, каждому в подарок бутылка текилы, стильный платок (мужчинам — пояс), уже отписали — сейчас, через неделю, на фильм рвались толпы.

На вечеринки Настя не скупилась: ко входу протянули черную ковровую дорожку, объявлен парадный дресс-код, приглашены все светские репортеры. После премьеры в клубе «Черный октябрь» обещали банкет с выступлением «Ума Турман» и «Мумий-тролля».

И премьера удалась. От Насти не отходил кинокритик из популярного журнала, клявшийся ей в любви. Максима окружили все светские журналистки.

Даже Галя пользовалась спросом — Настя представила ее прессе как автора будущего фильма.

Журналисты Галей заинтересовались — еще бы, в таком-то антураже, с вьющимися черными волосами, в кожаной юбке-поясе, куртке «перфект», оставшейся от первой неудачной смены имиджа, и с готическим макияжем!

Настя отслеживала все, что происходит, и поэтому не упустила мгновение, когда из толпы вынырнула Маша и встала рядом с Максимом.

Вид у любовничков был смущенный. Ну-ну.

Макс вчера отправил ей длинное письмо, пропитанное душевными излияниями, на которое Настя не ответила.

С самого начала Настя поняла — он нервничает, но помогать ему не стала. На сцене, правда, Гранкин довольно бодро напутствовал зрителей, после чего быстро уселся подальше от Насти, поменявшись местами с исполнителем главной роли.

Настя разговаривала с Хабенским, который уже накачался в компании Ефремова, но посматривала на Максима с Машей, которые все никак не могли друг от друга оторваться.

Это ее праздник! Ее премьера! И Максим, как друг и как любовник, должен был разделить с ней успех!

Посмотрите!

Все в восторге! Критики рукоплещут!

Она же читала отзывы в Интернете — все, все написали, что этот фильм войдет в историю кино!

Не просто успех — нет! Грандиозный. Она оправдала все свои ожидания.

И сейчас она одна-одинешенька, если не считать подвыпившего Хабенского.

А она так устала! Максиму хорошо — у него столько свободного времени, что хватило на то, чтобы перетрахать всех ее знакомых! Максиму плевать, если фильм провалится, он рискует только «своей репутацией». А Настя поставила на черное четное все — в том числе и свою мечту. Кто знает, как она волновалась?! Может, не стоило изображать спокойствие — надо было закатывать такие сцены, чтобы у него просто не хватило мужества испортить ей торжество? И жизнь заодно.

Как-то это несправедливо.

Они так планировали, так хотели быть вместе в этот день, поддерживать друг друга, вместе принимать поздравления… Они же вместе!

Конечно, многие ее осудят — она выгибала Максима в нужную ей сторону, изменяла ему, но кто сказал, что любовь — это алтарь, на который следует жертвовать всю себя?

Какой же он тупой! Зачем он признался? Сказал бы — нет, не было ничего, никакой Маши в глаза не видел! И это бы значило, что он о ней, Насте, заботится. Не хочет причинять ей боль. А он взял и вывалил на нее сразу все подробности — делай с этим, милая, все, что хочешь! Принял на себя груз ответственности — так и держи, не переваливай с больной головы на здоровую!

Что она такого делает, что каждый только и думает, как бы сплавить ей свои проблемы? Настя сильная. Настя справится. Да шли бы вы все…

Ой! Сейчас она расплачется, честное слово…

— Это сенсация, — произнес приятный мужской голос.

Настя слишком резко, от нервов, обернулась.

Женя.

Хабенского увлекла жена.

— Настя, ты в печали? — удивился Женя.

— Не, все хорошо, — она покачала головой.

— Не уверен, — засомневался Женя.

— А я вот уверена!

Насте хотелось закричать, и ей показалось, что вот прямо сейчас она не сможет удержать себя в руках.

— А давай уедем отсюда, — предложил Женя.

— Куда?! — Настя расхохоталась. — У меня еще банкет.

— Ну его в жопу, — отмахнулся он. — У тебя есть шенгенская виза?

— Да, а что? — вопрос ее удивил.

— Давай купим билет на самолет и поедем в Биарриц. Помнишь, я тебя приглашал?

Неожиданно над головой у Жени появился нимб. Какое простое, но какое гениальное решение! Это именно то, что ей нужно здесь и сейчас!

К черту банкет! На успех фильма это не повлияет. К черту всех!

— Ты заказываешь билеты, а я собираю чемоданы, ага? — поставив бокал на ближайший стол, сказала Настя.

— Я счастлив, — ухмыльнулся Женя.

Билет он заказал на девять утра, так что в оставшееся время они ужинали, гуляли по Нескучному саду — там был прием в честь открытия яхт-клуба, а с часу ночи до объявления о начале регистрации Настя рассказывала Жене всю свою жизнь — в обратном порядке, начиная с измены Максима.

— Ты понимаешь, я все никак не могу понять, кто я и что мне нужно, — жаловалась Настя. — Мне хочется, чтобы рядом был мужчина, но я не могу хранить верность. Иногда мне хочется, чтобы это был такой мужчина, который запер бы меня и никуда от себя не отпускал, но я знаю, что я бы его ненавидела. Куда ни кинь — всюду клин… И что делать?

— Настя, живи так, как тебе нравится, — Женя пожал плечами и сделал глоток из бутылки от колы, в которой плескался коньяк. — Зачем тебе все эти переживания? У тебя такая жизнь… — он воздел руки. — А ты все как будто равняешься на каких-нибудь Васечкиных с Кузьминок, для которых главное в жизни «а что соседи подумают». Смешная ты…

— Ты думаешь? — Настя посмотрела на него с уважением.

— Ты мне лучше скажи, у нас будет секс? — он притянул ее к себе.

— Ничего не знаю! — отпихнула его Настя со смехом. — Будешь меня доставать — перееду в Канны.

— В Канны? — с ужасом произнес Женя. — С ума сошла? Там совершенно невыносимо!

— Ах, ты еще и сноб?

— Не то слово, дорогая! После Биаррица ты сама станешь снобом, да еще каким!

— Я была в Биаррице! — Настя сделала большие глаза.

— Без меня, — покачал головой Женя.

— Это что-то меняет?

— Увидишь, — пообещал он и протянул ей коньяк-колу.

Глава 22

— Мы живем тут с тобой, как две старые девы, — Женя широко зевнул.

— Я же тебе предлагала секс, — Настя пожала плечами.

— Извини, я в том году плохо себя чувствовал.

Настя расхохоталась.

И правда, две старые девы, доживающие свой век на курорте!

Обленились настолько, что, как притащились с утра на Большой пляж, так все никак и не могут уйти — валяются в шезлонгах и уже часа три как не разговаривают.

Такого потрясающего отдыха у нее давно не было!

Пусть говорят, что французы — хамы, что сервис здесь, несмотря на цены, оставляет желать лучшего, — все эти буржуазные претензии не имеют никакого отношения к тому, что на самом деле здесь происходит.

Ты либо понимаешь эту страну и любишь ее — за Париж, который, действительно, самый романтический город на свете, что бы там ни плели циники и снобы, — и эта немного нервозная, депрессивная романтика ощущается не только в книгах Генри Миллера, но и на улицах, за Эйфелеву башню — даже с этой мерзопакостной подсветкой, за запах свежих булочек и лучшие на свете круассаны, которые ни в одной стране мира не делают так, как здесь, а если с маслом и с домашним джемом… М-мм… За холодное море в Нормандии — и за ее бесконечные поля с васильками и маками, за мистический флер несчастной любви, которую так любят французы, за Саган, за Дюма, за Мопассана, за Годара, за Лазурный Берег — и не просто берег, а легендарную Французскую Ривьеру, за Еву Грин и за Ванессу Паради, за «Мечтателей» Бертолуччи и за французский шик, присущий, кажется, даже клошарам…

В последнее время не очень модно любить Францию — вроде все наелись «этим Парижем» и «этими Каннами», но Настя обожала странный дух безумия и свободы, витавший здесь повсеместно — от скромных бретонских деревушек до исторических примечательностей столицы. Может, все дело в древних кельтах? Недаром же они разгромили в свое время неприступный Рим.

Но главное — она ничего не делала! Не тусовалась, ни с кем не общалась — если не считать двух-трех визитов к Аксенову и знакомства с каким-то сверхаристократическим русским старожилом. Пару раз Настя вскарабкалась на серф, но вскоре прекратила какие-либо потуги на активный отдых. К черту!

В последнее время им даже в рестораны ходить стало лень — заказывают еду на дом, покупают побольше фруктов и валяются у бассейна.

Настя вроде бы даже потолстела, но рассматривать себя в зеркале тоже было лень.

Женя вяло заметил, что она стала лучше выглядеть — и на этом, собственно, и закончилось их романтическое общение.

— А ты меня не хочешь? — вопрошала Настя, когда они напились как-то раз и «домиком» возвращались домой.

Это произошло уже в ту пору, когда далеко от особняка Жени они не отходили.

— Не знаю, — ответил он.

— Ну, что значит «не знаю»?! — обиделась Настя. — Ты же меня соблазнять сюда привез!

— Я тебя привез… — пробормотал Женя, который уже не поддерживал, а прямо-таки тащил Настю. — Сам не знаю зачем.

— Вот так-так! — Настя вырвалась и встала, уперев руки в боки. — Вот это номер! Как же так?

— А ты что, расстроилась? — радостно улыбнулся он.

— Каэшно! — кивнула Настя. — Я-то думала…

— Что ты думала?

Он еще издевается!

— Я думала, что ты мне нравишься… то есть что я тебе нравлюсь!

Женя мягко взял Настю под локоток.

— Очень нравишься, — признался он. — Но я не уверен, что мог бы с тобой встречаться.

— А не надо встречаться! — настаивала Настя. — Можно было бы просто немного позаниматься сексом… А-аа!

Настя запуталась в шлепках, поскользнулась и завалилась назад.

— Насть, ну что ты городишь! — возмутился Женя. — Я ведь тебя не привлекаю…

— Ага! — восторжествовала Настя. — Ты меня боишься! Все меня боятся, и в этом моя проблема…

Женя сложился пополам от смеха.

— Насть, ну что за чушь! Кто тебя боится?

— Максим меня боится! Боря меня боится! Ты меня боишься! Вот… — и Настя пригорюнилась.

Женя прислонил ее к высокому каменному забору.

— Насть! — он смотрел ей в глаза. — Ты глупая, что ли?

— Возможно, ты прав, — Настя взмахнула руками. — Мы можем еще выпить, в конце концов?

— А тебе не много?

— Женя! — Настя положила руки ему на плечи и уронила голову на грудь. — Хочу нажраться, как дембель!

Женя снова расхохотался и пообещал упиться сегодня в дым.

— Послушай меня, — он задрал Насте голову. — Ты самая нежная, милая, обаятельная и сексуальная женщина, которую я видел в своей жизни.

— Но ты меня не хочешь?

— Настя, неужели это так важно? Что ты ко мне привязалась? Может, я жениться на тебе хочу?

— А женись! — обрадовалась Настя. — Ты ведь, кстати, уже предлагал!

— Пошли домой, — потащил ее Женя.

— Хочу секса! — завопила она. — Э-ээй!

С трудом затолкав Настю в дом, Женя попробовал уложить ее в постель, но она сопротивлялась.

— Дай мне рому! — требовала она.

— Настя…

— Женя, я же могу сейчас выйти на улицу, купить рому и совершенно случайно трахнуть какого-нибудь Абрамовича!

— Ладно, только ради Абрамовича… — Женя налил ей на палец рому. — И что ты вообще вытворяешь?

Выпив рому, Настя отчего-то словно протрезвела, укрылась пледом и свернулась на диване калачиком.

— Хочу избавиться от контроля.

— За рождаемостью?

— За самой собой, — поправила его Настя. — Понимаешь… — она устроила голову на подушке. — Я ведь уже сто лет как оцениваю каждый свой шаг… Ну, вроде того, присматриваю, как это выглядит со стороны. И, похоже, мне это просто осточертело…

— Плакать сейчас будешь? — поморщился Женя.

— Быть может… Жень, а тебе никогда не кажется, что ты — это как бы два или даже три человека? Один на публику, один — некий загадочный образ, созданный окружающими, о котором ты ничего не знаешь, и еще один — ты, только глубоко внутри самого себя — и об этом тоже ничего не знаешь? Можно мне еще рому?

Женя вздохнул и подлил себе и ей.

— Ой, как хорошо… — Настя закрыла глаза и откинулась на подушки. — Ну?!

— Я знаю, что я за человек, — сказал Женя. — И я знаю, что иногда приходится изображать кого-то еще. Но я всегда понимаю, где я — настоящий, где — всего лишь маска.

— А вот я не понимаю… — вздохнула Настя.

— Поэтому ты — суперзвезда, — предположил он.

— Ну, ты хотя бы можешь полежать со мной рядом? — мяукнула Настя. — Очень хочется к кому-то прижаться.

Он лег, и они вместе заснули.

Больше о сексе речь не заходила — Насте даже нравилось копить злость и неудовлетворенность, да и думать, почему Женя ведет себя именно так, не хотелось: для этого нужно было напрягать мозги.

Так они и жили: ели, спали, плавали на матрасе по бассейну.

Солнце уже не падало на пляж — становилось прохладно, все-таки только конец апреля. Наконец, они встали и потащились домой. С двумя остановками в кафе — сначала Настя объелась пирожными, потом они вдвоем заказали четыре дюжины устриц, а потом долго запивали все это вином со льдом.

— Жень! — окликнула его Настя, когда он, уже дома, вынырнул из бассейна.

Пока он плыл к бортику, Настя в очередной раз оценила его фигуру — плечистый, спортивный, высокий, но несколько мужиковатый: жирок на пузе, бычья шея и замашки не особенно изящные.

— Жень, я, кажется, домой хочу.

— Н-да… — он помотал головой, чтобы вода в уши не залилась. — Мы здесь сколько?

— Месяц, Женя, — Настя сделала большие глаза.

Да-а… Месяц. Офис она оставила на Катю — секретаршу, поначалу каждый день смотрела почту, но вскоре возмутилась — должна ведь она отдохнуть! — и отрезала себя от мира. Что там творится, за пределами Биаррица, Настя не имела ни малейшего понятия. Правда, знакомые, которых они тут встретили, донесли, что во Франции ее фильм очень популярен, но что происходит в России, она не имела ни малейшего понятия. Настя посмотрела только результаты сборов первого уик-энда — и успокоилась, фильм окупился.

— А давай устроим прощальный ужин? — предложила она.

— Ты опять нажрешься как портовая шлюха?

В Женю полетели резиновые шлепки.

— Кажется, она утонула… — Женя проследил за тапкой, угодившей в середину бассейна. — Сделать ей искусственное дыхание?

— Да ну! — отмахнулась Настя. — Она уже старая. Так что?

— Ты не ответила.

— Нет! — воскликнула Настя. — Посидим тихо, выпьем по бокалу коньяка.

— Бокал — это до хрена.

— По сто граммов! Идет?

Вечером Настя красиво оделась — в купленный здесь белый сарафан в стиле ампир и серебристые босоножки на низком каблуке.

Женя вырядился в джинсы и майку.

Они нажарили креветок, купили торт, бутылку «Мартеля», выжали тонну апельсинов и устроились на террасе.

— Жень, ты только не пугайся, но я приготовила торжественную речь, — улыбнулась Настя.

— Только коротко, — предупредил он. — А то я за себя не ручаюсь.

— Спасибо тебе большое! — отрапортовала Настя. — Это были потрясающие каникулы. Без секса.

— Я так и знал…

— Молчать! — перебила его Настя. — И знаешь что? Мне очень хочется немного выпить и задать тебе кучу вопросов.

Женя улыбнулся, посмотрел на нее (тут она заметила, что по типажу он — ну чистой воды Шрек, только симпатичный), а потом наклонился и потрепал ее по щеке.

— Не стоит.

— Что? — Настю смутило то, что ее кожа ответила на его прикосновение. Побежали мурашки.

— Не надо, Настя, разных вопросов. Мне хорошо. Тебе хорошо. Наслаждайся.

И они насладились. Женя шутил, Настя смеялась — все было здорово. А потом, в бассейне, они купались голыми — решили: была не была! — и она его поцеловала.

Это был странный, не от мира сего поцелуй. Призрачный. Насте казалось, она чувствует его не губами, а душой — и это тоже было странно. Странно и приятно.

— Не-не-не… — отстранился Женя.

— Но почему? — Настя ударила руками по воде и чуть не захлебнулась.

— Ты сейчас не со мной, — пояснил он.

И Настя его поняла.

Душой она была там, в Москве, в работе, с мужчиной, который мог бы стать началом новой жизни, а не прививкой от лени. Секс — это ведь так… широко. Секс повсеместно. Дружеские прикосновения, материнские объятия, ласки детей — во всем этом есть своя эротика, а Настя — именно тот человек, который не может определить границу.

Женя — друг. Друг в ее понимании. Что он чувствует — неизвестно, но точно понимает — она его не любит. И она его не хочет так, как каждый раз, который год подряд хочет Пашу Довченко — до помрачения сознания, а хочет, возможно, как друга, как хорошего человека, но не как любовника.

Может, она — тупица, не заметила нежной и призрачной влюбленности, не заметила деликатности чувств, не предполагала, не подразумевала… Сейчас уже поздно махать кулаками, извиняться — лучше пусть остается и эта недосказанность, и потаенная обида, и запоздалое раскаяние.

В Москве было холодно. Настя расковыряла багаж и достала шаль, купленную в Париже на блошином рынке. Она буквально в ногах у Жени валялась, умоляя задержаться на день и заехать на толкучку.

— Вот видишь! — заметила она, замотавшись в кашемир.

— Вижу, — кивнул он. — Ты похожа на гадалку.

— Ты тупица!

— Настя! — из толпы послышался крик.

Настя обернулась и увидела Максима. И сердце у нее затрепетало, как у какой-нибудь наивной школьницы. Она тут же забыла о Жене и пожалела, что была там — в Биаррице — с этим Шреком, а не с Максом, который так этому курорту подходит!

На минуту она забыла о Маше, о Гале, обо всем, что стояло между ними, — и бросилась в его объятия. Радость встречи. Мгновение.

Когда Настя обернулась, Женя ухмылялся. Она погрозила ему кулаком.

Что их удержало от неудобного, антигуманного секса в машине — одному Богу известно. Или Дьяволу.

Но секс начался на пороге квартиры и продолжался до утра. Соскучилась? Интересно, по кому — по Максу или по сексу?

Наверное, это не имело никакого значения, но Насте почему-то важно было знать.

Потом, когда Максим заснул, она закуталась в покрывало и вышла на балкон. Тело пробрала дрожь. Ды-ды-ды… Настя выпростала руку из-под укрытия и прикурила.

Ей хочется определиться — вот что. И не в том — с кем быть, а как жить.

В двадцать лет кажется, что ты все о себе понимаешь, но чем дальше, тем меньше ты в это веришь.

Все усложняется, и уже почти невозможно догадаться, что ты за человек. То самое, настоящее, придавил груз поступков.

Мир предлагает столько разных вещей — и каждая по-своему привлекательна.

Семья? Ну да, а что — воспитываешь детей, бережешь мужа, хранишь отношения.

Карьера? Вполне себе можно подвести черту — вот тут бизнес, а там, за чертой, — личная жизнь, романы и прочие бессмысленные действия, ведущие к потере сна и аппетита.

И нет ничего среднего, потому что одно то и дело перетекает в другое.

Ей хочется быть свободной. Но в то же время ей хочется ощущать рядом человеческое тепло, иметь спутника жизни.

Может, это и хорошо, что Макс изменил ей с Машей — они равны, они знают все друг о друге. Может, это и есть та самая мифическая золотая середина?

Настя заглянула в окно и залюбовалась на Макса — какая же у него красивая, гладкая спина. И он — с ней. Ее мужчина.

Она зашла в спальню, поцеловала его в шею, потеребила за плечо.

— Спишь? — прошептала она.

— Да.

— Макс…

— Бу-бу-бу…

— Ты меня любишь?

— Да, — он повернулся и открыл один глаз.

— И я тебя, — она поцеловала его в уголок рта. — Мне так хорошо с тобой…

Легла, прижавшись щекой к его груди.

— Иди сюда… — он перекинул ее через себя. Прижал. — Давай спать.

Глава 23

Хранить верность — чертовски неприятно.

Но ведь надо хотя бы попробовать, так ведь?

Не зря же люди дают все эти обеты, клятвы… Может, в этом и есть великий смысл — ради отношений с возлюбленным ты отказываешь себе в чем-то. И тогда ваша любовь чиста, как роса (не подмосковная), и все такое.

Макс даже предлагал пожениться, но эту идею Настя отвергла с презрением. Зачем?

Опять вся эта бредятина со свадьбой?

Но вот что она сделала: вывезла его на природу, на Оку, вытащила из багажника гидроцикла белый шарф, намотала на голову, надела на руки кольца с крошечными бриллиантами, и они поклялись друг другу в любви и верности. На верности настаивал Максим — уверял, что эпизод с Машей был величайшей ошибкой, приступом мнительности, и Настя согласилась взять на себя это нелегкое обязательство.

Поначалу было легко — они все время занимались сексом, но вскоре Настя поняла, что дело не в уровне гормонов, а в том, что ей не хватает новизны.

Новый мужчина — это сафари, приключение, а моногамия, пусть даже и с любимым человеком, — нечто усредненное, обыденное.

Готова она променять счастье с единственным на взрыв чувств? Хороший вопрос…

Настя обедала в «Пушкине» с Женей — он ей что-то говорил, а она грезила о мужчине за соседним столом — короткая стрижка, наглые глаза, внешность подозрительная, но одежда — просто класс, а тестостерон так и витает в воздухе…

— Что-то ты заскучала, — ухмыльнулся Женя, обернулся и уставился прямо на Настину сексуальную фантазию. — Я его знаю.

— Ну и что? — смутилась она.

— Ничего, — Женя спрятал улыбку.

— Прекрати! — отмахнулась Настя.

— Пенелопа ты наша! — расхохотался Женя.

— Что смешного-то? — пробурчала она и всерьез взялась за блины.

— Да уж, ничего смешного, — подтвердил Женя. — Насть, я хотел с тобой серьезно поговорить.

— О чем это?

— Что с тобой происходит? — мрачно вопросил он.

— Что происходит? — изумилась Настя. — Все хорошо!

— Ты сама на себя непохожа, — осторожно, как босиком по камням, произнес он.

— А на кого я похожа? — фыркнула Настя.

— Да на кого угодно! — он всплеснул руками. — Ты была… Не знаю, как это сказать…

— Класс… — Настя в недоумении взирала на него. — Только моя твоя не понимай…

— Насть, знаешь, почему у нас с тобой не было никакого секса? — Женя пересел на стул поближе.

— Почему? — заговорщицки прошептала она.

— Потому что с такими женщинами, как ты, просто секс не бывает. На тебя можно либо дрочить…

— Фу-у!.. — Настя поморщилась.

— Ладно тебе! В общем, либо… сама знаешь что, либо стать твоим верным рабом. А потом самому выкинуться с высокой башни.

— Жень… — Настя поиграла бровями. — Ты зачем траву куришь? В таком количестве.

Женя крякнул.

— Насть! Я тебя обожаю, честное слово. Но ты… ты как женщина из кино. Понимаешь?

— Нет! — воскликнула Настя.

— Сейчас… — Женя нахмурился. — Я не о внешности. Тебя не поймешь. Тебя нельзя представить на кухне, с насморком…

— Это хорошо или плохо? — перебила его она.

— Это офигенно! Ты самая потрясающая телка, которую я видел в своей сраной жизни!

— Ну… — улыбнулась Настя. — Так в чем проблема?

— В том, что, когда ты входишь в комнату, все превращаются в массовку.

— Евгений… — Настя перегнулась через стол и заглянула ему в глаза. — А ты, часом, не влюблен в меня?

— Посмотри на эти мозоли! — Женя выставил руки ладонями вперед. — Я от тебя без ума!

— Животное! — она шлепнула его по рукам. — Меня сейчас вырвет!

— Ладно тебе… Так вот, Насть, вся фишка в том, что ты такая и есть. Не знаю, о чем ты там думаешь, но ты так себя держишь. Если Одри смешать с Марлен — получишься ты.

— Я сейчас растаю, — язвительно заметила Настя.

— Но ты изменилась, — добавил Женя. — Опростилась. Стала какой-то… естественной.

— Ты так говоришь, как будто у меня все лицо покрылось бородавками! — обиделась Настя.

— Так оно и есть, — с печальной миной на лице кивнул Женя. — Это уже не ты.

— Нет, я не понимаю, в чем дело! — рассвирепела Настя. — Ты просто бредишь!

— Настя, все, что ты делаешь, говоришь, как ты ходишь — все это совершенно неестественно, поэтому тебя так любят. Ты отличаешься от всех, в тебе нет обыденности. Ты сумасшедшая, и тебя за это обожают. А вчера я тебя видел в «Школе злословия», и ты была там такая… буржуазная… так хотела убедить всех, что ты — тоже человек, что это выглядело просто ужасно.

— Ужасно?.. — эхом отозвалась Настя.

— Да, ты стала… банальной! Ну, пока это еще не так заметно, но если продолжишь в том же духе… — Женя вздохнул. — Превратишься в Анну Большову!

— Только не это! — в притворном ужасе Настя прикрыла глаза руками.

— Ты — дива, Настя, ею и следует оставаться, — подвел итог Женя. — И не забывай, что в твоем случае дива — это состояние души.

Настя тяжело выдохнула. Что сказать? Вот это отповедь… Дива! Ха! Не то чтобы она умаляла свои достоинства, но это уж слишком… Или, может, Женя просто псих? Или импотент?

— А тебе не кажется, что ты все усложняешь? — нахмурилась Настя.

— Пупсик, я аналитик, — напомнил он. — Это моя работа — сначала все усложнить, а потом сделать правильные выводы.

Уже подъезжая к дому, Настя набрала его номер.

— Жень, а Максим, что — раб?

— Настя… — с упреком в голосе произнес он. — Ты крутишь им, как хочешь.

— Ясно, — она помолчала. — А ты мне кто?

— Я — Спартак! — гордо объявил Женя.

— Пока!

Вместо того чтобы выйти из машины, Настя объехала парк. Вышла, покурила.

Максим… Ну, ладно, ладно! Она уже давно ощущает себя, как в ловушке.

И дело не в ревности, верности или каких-то других компромиссах, а в том, что она уже устала бодаться с мужским Эго. Это самое Эго загоняет ее в угол.

Надо признать — ни один еще мужчина не пережил даже не ее успех, не славу, не то, что временами она богаче своих поклонников, а то, что она отказывается играть в эти странные игры: ты — мужчина, я — женщина, ты — главный, я — тень и пока ты жив — ты меня отбрасываешь.

Видимо, осознание того, что при всех преимуществах у них, мужчин, всегда есть грубая физическая сила, что-то такое делает с их сознанием — мужчина жаждет держать власть в своих руках, ощущать смирение и подчинение женщины.

Вспомнить хотя бы Егора, что был у нее до Бори.

Настя думала — он бунтарь. Неуправляемый. Слегка сумасшедший. Мощный, как ядерная волна. Егор снимал документальные фильмы для телевидения — очень сильные, энергичные, проблемные. А его стиль в жанре черного юмора иногда шокировал, но всегда привлекал.

Настя была уверена — он справится. С таким мужчиной она будет на равных.

А выяснилось, что этот демон, в интервью уверявший всех, что жена у плиты — это мерзость, ему якобы нужна сильная личность, оказался простеньким таким, старого образца, на процессоре 486, домашним тираном. И нытиком.

Да, конечно, у плиты стоять не надо было — рядом-то с Настиной домработницей! Но он ведь хотел, чтобы ему смотрели в рот — а вдруг что интересное там найдется?

В сексе всегда был сверху. Да и секс… Настя была уверена, что он — страстный, горячий, безудержный, но секс сопровождали заунывные беседы — ему необходимо было внимание к своей личности, лишь тогда он распалялся.

И Насте, как всегда, приходилось подыгрывать. Правда, недолго.

Мужчины завидуют женщинам. Женщины умеют продолжать род.

Ошибался заядлый кокаинист Фрейд, светлая ему память, — у женщин нет никакой зависти к отростку, что болтается у мужчин между ног и мешает ходить. Есть дикая, яростная зависть мужчин к легкому женскому естеству, к эмоциональности, к груди, к красоте и изяществу женской организации. А как еще объяснить то, что именно мужчины переодеваются в женщин, а не наоборот?

Все они завидуют и ненавидят за эту зависть — женское, материнское начало. И разница лишь в том, что одни умеют справляться с этой завистью, а другие — нет.

Максима, наверное, воспитали в крепких тестостероновых традициях. Мужчина — старший по званию. Мужчина — всему голова.

И даже несмотря на мягкотелость, леность и робость, свойственные ему в большой степени, эти вот «ориентиры» вынуждают его тяжело переживать то, что Настя акула, а он — лишь скромная щучка.

Недавно он подарил ей ужасную ночную рубашку красного цвета, расшитую блестками.

Намек такой — ты моя шлюха, я хочу, чтобы ты выглядела, как шлюха, и ты будешь, сука, выглядеть, как шлюха, ибо меня это заводит!

Ничего такого он не сказал, зато Настя отрезала, что пусть он сначала попробует заснуть в «этом», а потом уже тратит деньги на всякую чушь.

Зачем ему это?

Ему хочется, чтобы Настя из кожи вон лезла — ходила в шифоновом рубище, обмотанная, как веригами, подвязками для чулок?

Настю не проведешь — три года в психотерапии сделали свое дело.

Максим все чаще ворчал, когда она поздно приезжала.

— Макс, а что я могу поделать?! — однажды она решила поскандалить. — Сказать людям, готовым вложить миллион: извините, по мне любовник соскучился? А? Ну сам посуди!

— А если бы у тебя был ребенок? — не успокаивался Максим.

— У меня была бы няня! — Настя всплеснула руками.

— Но ребенку нужно внимание, — настаивал Макс.

— Поэтому у меня и нет пока ребенка!

— А ты не думала, что уже… пора?

— Ма-акс… — Настя присела рядом. — Если я захочу детей лет в сорок, уеду в Америку, сделаю ЭКО и рожу хоть тройню. А пока мне нужно быть уверенной, что если я действительно задумаюсь о рождении ребенка, то у меня на это будут деньги. Но я могу пообещать одно — на тебе я тренироваться не буду.

— Ты о чем? — нахмурился он.

— Я не готова реализовывать материнский инстинкт на своем любовнике, который сидит дома, грызет ногти и скучает, — отрезала Настя.

— Настя, я не об этом!

— Все! Разговор окончен! — взбесилась она, вылетела из комнаты и хлопнула дверью.

Тоже мне!.. Да кто он такой, чтобы учить ее вниманию и заботе о ближних? Он что, не понимает, что без нее был бы никем?!

О\'кей, она не права. Никто не заставлял ее делать то, что она сделала. Она хотела удержать его рядом с собой. И она этого добилась. Это ей нужно. Не Максиму.

Но все же он к ней придирается. И все потому, что женщина должна проводить вечера со своим мужчиной, а не с группой богатых мужчин не с самыми лучшими манерами, которых она разводит на деньги.

Кто говорил, что будет легко? Да никто! Она — женщина нового образца, концепт-женщина, модель будущего. И мужская психика, увы, пока не готова к осмыслению всех ее преимуществ. Может, Эштон Катчер воспитает детей нового поколения, и они не будут задаваться вопросом: у кого в этой семье яйца?

Но пока…

И ведь не нужен ей ласковый и нежный манекенщик, который будет встречать ее домашними пирогами и вопросами: «Ты устала? Сделать тебе массаж ног?» Она против патриархата, против матриархата — она просто хочет, чтобы жизнь принимали такой, какая она есть. Ее жизнь.

А вдруг все эти миллиардеры потому и женятся на моделях, что модели не требуют, чтобы с ними за ужином — непременно в восемь вечера — обсуждали последний роман Улицкой?

Нет-нет-нет. Бред. Она, Настя, хорошая. Задерживается не каждый день — довольно редко, если честно. Просто в эти избранные мгновения Максим, наверное, думает, что это он должен задерживаться.

А вдруг он просто хочет ребенка?

— Макс, ты хочешь ребенка? — поинтересовалась она, когда они помирились.

— Ну, скорее да, — кивнул он.

— От меня?

— А ты хочешь?!

Настя пожала плечами.

— Теоретически… — промямлила она. — А тебе что, ребенок нужен прямо сейчас?

— Ну, все-таки уже возраст… — Максим нерешительно улыбнулся.

Возраст. Она не чувствовала возраст. То есть понимала, что ей — тридцать четыре, и никаких таких «в душе пятнадцать», просто она не знала, что к этому прилагается. Есть ли какие-то обязательства перед родом только потому, что тебе — тридцать четыре.

Нужно ли в тридцать четыре носить строгие костюмы в стиле Коко Шанель, короткую стрижку и жуткие бежевые лодочки? Нужно ли переходить с МТВ на канал «Домашний»? Нужно ли останавливаться рядом с каждой коляской и сюсюкать с малышами?

Может, уже не стоит выплясывать до утра на дискотеках? Может…

А, к черту! Чушь все это! Варварство какое-то, честное слово.

Это просто Макс ей внушает, что она — стареющая женщина с ограниченным сроком годности детородных яйцеклеток.

Не потому, что Макс — сволочь, а потому, что он так воспитан. Типа, мужчина после сорока может быть привлекательным для молодых девочек, а женщина обязана превратиться в развалину, которая как сексуальный объект интересна разве что жалостливым любителям древностей.

Пошел он!..

Настя села в машину и поехала к Гарику. Но не доехала.

Гарик — это не выход.

У нее есть мужчина, и она будет строить отношения с ним, пока…

Н-да. Строил ее друг дом. Развелся с женой, нашел себе юную девицу, купил землю. Сначала растащили материалы. Новые проплатил — его кинул подрядчик. Сгорел хозблок. Двое строителей порезали друг друга. Сосед оказался запойным алкашом, желающим по белой горячке резать всех «буржуев».

Вот тебе и стройка.

С любовницей расстался, жена обратно не взяла. Снимает сейчас квартиру, стройку продал, купил лысую кошку, прожорливую, как питбуль, — мясо лопает тазами.

И какие из всего этого можно сделать выводы? Да никаких…

Если есть Бог на свете — а Настя верила, что есть, так как по-другому и не объяснишь, почему с той стороны шарика люди ходят вверх ногами и не падают, то неужели нельзя было начертать рукой судьбы некий план развития каждой отдельной личности: к двадцати годам ты должна сделать то-то и то-то, к тридцати — еще что-то там, и так далее?..

Ох, кажется, у нее депрессия.

Надо бы домой поехать, налить чаю, развалиться на диване и уставиться в телик, но… Домой не хотелось.

Там засел Максим, которого она сейчас, кажется, ненавидела. Или это ее Женя так накрутил? А вдруг Женя — конченый урод, а она ему поверила лишь потому, что он наговорил ей комплиментов? Она же тщеславная…

Тщеславная, гордая, любит чревоугодничать и прелюбодействовать, ворует чужих мужчин. Осталось только грохнуть кого-нибудь для полноты картины и привыкать к жаре. На Гавайях. Или на Карибах.

Может, стать лесбиянкой?

Хотя лесбиянками Господь делает женщин, чтобы наказать — ада страшнее, чем однополая семья, и не придумаешь. Сплошной ПМС.

В юности она снималась в одном фильме, где была эротическая сцена с двумя подружками-лесби и героем-плейбоем — красавцем-мужчиной, которого они должны были убить. Бедный стареющий плейбой, носивший волосы до плеч и седую бороду, чуть инсульт не заработал и все пытался к ним в койку поднырнуть, хотя по сценарию обязан был негодовать и упрашивать свою любовницу — героиню Насти — уйти к нему от той, другой девицы.

Снимали в Риге, и Настя с напарницей пряталась от пьющего красавца-мужчины в номере — его настойчивость не знала границ.

Вот еще вопрос: почему мужчин так заводят две женщины, а женщин два мужчины — не очень как-то? Что привлекательного в сексе с гомосексуалистами?

Размышляя подобным образом, Настя добралась, наконец, до «Дягилева», куда ее привел, видимо, круиз-контроль, и решительно зашагала по аллее. Это будет ее вечер.

Глава 24

— Да выключите вы этот чертов телефон, мать вашу! — заорала она, вскочила, но тут же бросилась назад в кровать, едва не заработав сердечный приступ.

Где она? Плевать!

Настя медленно-медленно поднялась с кровати, увидела свет в конце тоннеля, то есть за полуприкрытой дверью в ванную комнату, и пошла на него.

Она у Кирилла с Диной…

Ничего не понятно, но ощущения прекрасные — полная свобода действий, ни мужчин, ни максимов, ни проблем не существует! Если не считать головную боль, тошноту и спазмы по всему телу.

В д?ше Настя села на пол — стоять не было никакой возможности, и поливала себя, пока не почувствовала, что тело наполнилось влагой — хотя бы снаружи.

— Аспирин есть? — пробормотала она, спустившись вниз.

Кирилл, Дина и ее рыжая подруга выглядели не лучше — Кирилл потягивал пиво, Динка прижимала ко лбу мокрое полотенце, а возле подруги валялось несчетное количество пустых бутылок от минеральной воды.

Дина кивнула в сторону обеденного стола. Там были и аспирин, и алка-зельцер, и но-шпа, а также витамин С, еще какая-то группа витаминов и куча воды.

— Надо много пить, — заявила Настя. — Все страдания от обезвоживания.

И она присела рядом с бойлером. Метод был такой — на большой стакан таблетка витамина С, много холодной воды, немного горячей, а главное — пить, пока вода из ушей не польется.

— Я ничего не помню, — заявила Настя в перерыве между четвертым и пятым стаканами.

Рыжая подруга захихикала.

— И не стоит… — обнадежил Кирилл.

— Слушайте, драмкружок имени Пупкина, не надо вот этого… — Настя помахала рукой. — Что было?

— Ты помнишь, как выкинула телефон? — поинтересовалась Дина.

— Что-о?! — подскочила Настя, но быстро села обратно — в глазах потемнело.

— Симку твою я спас, — успокоил ее Кирилл. — А телефон сдох, ты его в фонтане утопила.

— В каком таком фонтане? — испугалась Настя.

Фонтаны ведь абы где не стоят — значит, она публично вытворяла нечто ужасное!

— У тебя, в Сокольниках, — пояснила Дина.

— А как мы попали в Сокольники? — похолодела Настя.

Не может быть! Она же ничего не помнит!

Без паники!

Вчера… Или позавчера? Позавчера она заявилась в «Дягилев». Злая и несчастная. Встретила там… Кого она там встретила?.. Встретила Таню, висевшую на мужчине невероятной красоты. Таня почему-то была пьяна в стельку, хоть обычно не напивается — бережет ускользающую красоту. Может, что-то такое в атмосфере происходило, что все взяли и накидались, как гости на свадьбе?

Тридцатисемилетняя Таня, выглядевшая лет на двадцать пять, висела на этом своем ухажере, которого, кажется, вполне устраивало общество невменяемых женщин, так как он быстро споил Настю, после чего они нашли еще более пьяную Дину, поссорившуюся со своей любовницей — вот этой самой рыжей женщиной, и повез их всех, даже Динину рыжую бестию, на шашлыки к другу-миллиардеру. Красавец-мужчина был итальянцем — это Настя выяснила много позже, когда он уговаривал их всех заняться сексом в джакузи, а они смеялись, как гиены, и требовали, чтобы он убрался вон.

О, боже… Это конец…

— Я не лесбиянка!.. — уверяла всех Таня, развалившись в джакузи. — Эй! Гильермо! — окликнула она итальянца, который все никак не мог уйти.

— Он Микеле… — прозудела Дина.

— Я готова к сексу! — заявила Таня. — Только принеси нам еды, шампанского… кто что будет пить?.. виски и белое вино!

— Ты что? — зашипела на нее рыжая, когда Микеле ушел.

— А ты что, сама пойдешь за жратвой? — ополчилась на нее Таня.

— Как мы его выставим? — возмущалась Дина.

— Отстань! — отмахнулась Таня и погрузилась в воду с головой (и с косметикой), упершись пятками Насте в живот.

Дина схватила Таню за голову и не отпускала, пока та не ущипнула ее за грудь.

— Давайте, что ли, баню растопим, — предложила рыжая, когда Таня, отфыркиваясь, вынырнула из ванны.

Они заперлись в бане у этого самого миллиардера. Вечеринка показалась им скучной, тем более что всем остальным она скучной не казалась — гости не оценили изящную грацию Тани, когда та, вцепившись в немолодого и, судя по всему, крепко женатого мужчину, сделала батман, подцепив мыском туфли блюдо с пирожными.

Баню нашла рыжая.

Спустя минут десять Микеле вломился туда с официантом и двумя подносами, но слегка оторопел, когда мокрая Таня, в нижнем белье и с размазанной по физиономии косметикой, бросилась на него с объятиями. Итальянец отступал, пока не оказался за порогом, — и тут-то хитрая Таня захлопнула дверь и заперлась на замок.

— Держим оборону! — заявила она, сняла лифчик (все уставились на идеальную силиконовую грудь) и пошла разогревать сауну.

Девичник удался. Они выпарили большую часть алкоголя, надышались хвоей и чабрецом, обмазались медом, напились на свежую голову и даже потанцевали — в бане, разумеется, был CD и даже телик с DVD.

Часа в три ночи к ним стали ломиться.

— Девушки, откройте! — настаивал мужской баритон.

— Тсс… — Дина приложила палец к губам. — Нас здесь нет.

И она сделала то, что можно признать как величайшую глупость и прелесть всех времен и народов — выключила свет.

Все остальные расхохотались — давясь смехом и водой, спрятались в джакузи.

Когда, наконец, крики снаружи стали чрезмерно требовательными, Настя подала голос:

— Вызовите нам такси!

— Вас отвезут на машинах! — пообещал голос с очевидным облегчением.

— Не верим мы вашим машинам! — завопила рыжая. — Хотим такси!

Последовали длительные препирательства.

— А где мы вообще находимся? — сообразила спросить Таня.

Мужчина сообщил.

— Мы в двух кварталах от Стасика, — сказала Таня. — Дайте мне телефон!

Так они попали к Стасику, который оказался заспанным мужчиной лет сорока трех.

Но до того мужики, атаковавшие баню и оказавшиеся на поверку охранниками, провели их через газон — на глазах у изумленных остатков гостей. Большинство, к счастью, уже разъехалось. Настя на всякий случай нацепила черные очки и повсеместно спотыкалась, но ее опознали — клюшка в розовом хитоне сказала, что узнала платье, в котором Настя снималась для «ОК!».

— Стасик, Лика дома? — поинтересовалась Таня у интеркома.

— Лика здесь больше не живет! — рявкнул Стасик.

— Это Таня! — не сдалась та. — Помнишь, ты еще предлагал мне съездить с тобой в Дюссельдорф за тот комплект от «Картье»?

— Что ты орешь?! — завопил Стасик. — Помню! Заходите!

При всем при том что Стасик имел недовольное лицо и постоянно ворчал, он оказался очень милым типом. Настолько милым, что Таня у него осталась. Для остальных он вызвал такси, велел таксисту включить счетчик, отдать паспорт и возить девушек на его, Стасика, «Мерседесе», пока те не устанут.

Стасик, правда, сначала хотел будить личного водителя, но ему понравилась комбинация, задуманная Настей, а шофер такси, получив аванс в двести долларов, подобрел и смирился с нелегкой участью.

Так, собственно, они и попали в Сокольники. В семь утра. Потому что Насте захотелось пончиков, которые в это время, разумеется, не продавались.

Тогда они поехали в «Черный октябрь», где заказали суши, которые почему-то никто не стал есть. После клуба, в полдень, вроде они выплясывали, поехали в Немчиновку к подруге рыжей, какой-то верховной лесбиянке, где и проснулись, начав утро шампанским.

Лесбиянка заманила их на лесби-вечеринку, где Настя была звездой. Она отобрала у трансвестита боа и корону, выплясывала у шеста, целовалась в туалете с блондинкой в серебристом комбинезоне, а потом они отправились на квартиру к еще одной лесбийской чете, где смотрели «Стриптизерок» с Джиной Гершвин, а настоящая стриптизерша, подруга хозяйки квартиры, показала номер в костюме полицейской.

Оттуда их и забрал Кирилл, не совсем бывший, но и не совсем муж Дины, с которым она уже два года переживала «сложный период»: Дина вдруг увлеклась девочками, и Кирилл тоже.

У Кирилла они смешивали пинаколаду и загорали, пока Дина не заснула прямо на матрасе — посреди бассейна.

Телефон Настя утопила в фонтане, значит, Максиму не звонила. Или звонила?

— Я кому-нибуль звонила? — поинтересовалась она.

Дина протянула ей свой телефон.

— Сообщения посмотри, — посоветовала она.

Настя порылась в сообщениях и обнаружила два, заслуживающих внимания — то есть отправленных на мобильный Макса:

«Не жди. Я в загуле», «Не знаю, что ты обомне дмауеашь, но мн надо побыт оеоии. Извими».

Настя расхохоталась и зачитала сообщение вслух.

— Есть лишний телефон? — поинтересовалась она.

— Звони с моего, что ты в самом деле! — фыркнула Дина.

Настя позвонила.

Максим обрадовался. Пообещал часа через три забрать ее.

Он ее не упрекал. Не ругал. Не молчал загадочно. Просто приехал, обнял, и Настя, разумеется, немедленно почувствовала себя распоследней мерзавкой.

— Ой, прости меня, прости… — завывала она по дороге. — Какая же я дрянь…

Максим гладил ее по голове и смотрел с печальной улыбкой. Или не печальной?

Настя попросилась на дачу. Макс собственноручно сварил куриный суп — много бульона, петрушки, и очень мало лука, морковки и вермишели.

— А ты не хочешь поехать ко мне на Истру? — поинтересовался Максим на следующий день.

— Куда-куда? — удивилась Настя.

— Ну, не совсем ко мне, это семейный дом, но там сейчас никто не живет, — скороговоркой произнес Макс. — Для разнообразия.

— Хочу, — кивнула шокированная Настя.

Ха! У него есть дом, а она ничего об этом не знает!

— Почему ты не говорил? — спросила она уже в машине.

— Ну… — он передернул плечами. — Это же не мой дом. Общий.

Общий дом оказался громадным поместьем на берегу Истринского водохранилища. Поместьем с двумя гостевыми домиками.

— Его построил еще мой дед, — рассказывал Максим. — В стиле конструктивизма…

— Я вижу… — открыв рот, Настя рассматривала здание из стекла и кирпича.

— Дед говорит, что в проекте принимал участие сам Мельников, но я не уверен…

— Да ни фига себе! — восхищалась Настя, глядя на совершенно потрясающую террасу на втором этаже. — Вот это да! А какая площадь?

— Где-то тысяча двести метров…

— Круто!

Это ж целый замок!

— Рассчитывали на то, что вся семья будет здесь жить. Иногда и так бывает, но, вообще-то, места здесь даже слишком много…

Отдых был райский. Макс смотался в город и притащил пиццу.

Вечером, в громадной гостиной, они смотрели классику — от «Все о Еве» до «Гражданина Кейна», целовались и только один раз занялись любовью — от переизбытка нежности.

Дом Насте очень нравился. Она даже поймала себя на пагубном желании утвердиться здесь хозяйкой. Присвоить его.

Это так странно! Как в нас работают рефлексы!

Например, сегодня, пока Макс выискивал в Истре подходящую пиццерию, Настя смотрела МУЗ ТВ — не канал «Домашний», даже не СТС, а молодежный канал, и там, во всеуслышание, для многомиллионной аудитории, красотка-виджей заявила, что у такого-то известного певца родилась четвертая дочка, и она, красотка, надеется, что певец не очень расстраивается из-за того, что жена никак не подарит ему наследника. Наследника!

Наверное, она, Настя — феминистка. Или ей просто надоело слышать суждения вроде «Она же блондинка!», «Типично женский сериал», «Женская литература». И так далее. И еще оправдываться надо: «Вот, мол, смотрите, я не блондинка, я почти мужчина!..»

Ничего, думала Настя, глядя на мерзкую виджеиху, этот певец за дочек калым возьмет — а чего еще ждать от девочек?

А вот теперь и Настю прорвало. Взять чужую фамилию. Переехать в чужой дом. Развестись. Фамилию оставить и дом тоже.

Приобщить к своей славу мужа.

А ей это надо?

Хотя дом, конечно, стоит мессы. Здесь все такое… настоявшееся.

Зазвонил телефон Максима. Он забыл его на кухне, поэтому ушел говорить туда.

А через пять минут ворвался, сверкая глазами.

— Отец приехал! — завопил он.

— Макс!.. — Настя вытянула руки вперед ладонями. — Спокойно! Это хорошо или плохо?

— Отлично! — Макс сиял. — Он едет сюда!

— А откуда он прилетел? — удивилась Настя.

Макс вздохнул.

— Вообще-то из Бразилии, но тут же поехал в Кострому — в каком-то журнале увидел, что это дивной красоты город. Оттуда — на юбилей друга в Питер… Вот такой у меня отец!

— Класс! — обрадовалась Настя такому деятельному папе.

Даже вскочила на диван и запрыгала на подушках.

Папа прибыл через час. С другом-англичанином и подругой модельной внешности.

Они с Максимом были очень похожи — только вот у папы черты лица менее утонченные.

Дама модельной внешности оказалась подругой англичанина, русской по имени Ангелина.

— Я Анжела, но Анжела — это жуть, так что Ангелина или Лина, — пояснила она.

Они привезли с собой кучу снеди.

Настю папа сердечно обнял.

— Ничего рассказывать не буду — все завтра, лучше вы давайте выкладывайте, что тут у вас! — громогласно заявил Лаврентий Максимович.

— У нас была премьера фильма по книге Максима… — начала Настя.

— Ди-ви-ди есть? — перебил он ее.

— Конечно, — улыбнулась Настя.

— Хороший фильм?

— Потрясающий!

Лаврентий Максимович выдержал паузу, после чего кивнул и сообщил, что он очень рад.

— Я видела вас в фильме маэстро, — сообщила Лина Насте. — Вы — замечательная актриса.

— Ты же знаешь, что я ногу сломал? — Лаврентий окликнул Максима, который тащил из кухни поднос с бокалами. — Оттолкнулся от пирса и сломал ногу, как дурак, как дитя!

— Ты писал, — напомнил Максим.

— Как же странно быть дома! — отец откинулся на спинку дивана. — Забыл, как это бывает, когда привязываешься к стенам. Макс, Настя, а поедемте с нами! Мы хотим прокатиться по Азорским островам — там, говорят, красотища!

Они поели, выпили и отправились мыться с дороги, а Настя и Максим вышли на террасу.

— Твой папа — супер, — улыбнулась Настя.

— Примерно то же самое он сказал о тебе, — усмехнулся Максим.

— А поподробнее?

— Ну, сказал, что одобряет мой выбор, и все такое, — Макс пожал плечами. — Сказал, что в лучшем случае рассчитывал, что наши с Галей дети будут похожи на него, а тут такая радость.

— Но ты же ему писал о нас?

— Нет, — Максим покачал головой. — Сказал вот только что, когда он позвонил.

— Почему? — растерялась Настя.

— Он бы заставил меня прислать твою родословную! — расхохотался Макс. — Ты моего папу не знаешь! Сейчас начнутся вопросы — с ума сойдешь!

— Настя, Максим понравился вашим родителям? — спустившись вниз, первым делом поинтересовался Лаврентий Максимович.

Максим засмеялся.

— Я ведь предупреждал! — воскликнул он.

Настя пояснила, что ее родители живут в разных местах.

— Тогда давайте потанцуем! — предложил папа, завел пластинку с самым настоящим танго и вытащил Настю на середину комнаты.

Танго она, разумеется, танцевала — она ведь актриса. Она даже мазурку могла станцевать.

Это был замечательный вечер. В честь Джеймса Бонда. Сигары, виски, загорелые мужчины в классических рубашках, танго, Синатра, рассказы о морских подвигах…

Насте понравилось.

Но все-таки случилось нечто ужасное. Лаврентий Максимович вдруг сорвался с места, умчался в глубь дома, а вернулся с бархатной черной коробочкой.

— Посмотрите! — велел он всем. — Это обручальное кольцо моей матери. Обменял у жены на новое. Переходит в нашей семье по наследству.

Лина открыла коробочку, а Настя достала потрясащее кольцо с бриллиантом в три карата, окруженное мелкими изумрудами.

— Можно…

— Наденьте!

Женщины по очереди примерили кольцо, но Лине оно налезло лишь на средний, а Насте — аккурат на безымянный палец.

— Очень красиво, — призналась она.

Лаврентий Максимович кивнул и взглянул на сына.

Это что, намек?

И вдруг Настю развезло. Ей захотелось стать частью этой семьи. Пусть немного старомодной, с отчетливым делением на мужскую и женскую половины, но было в этом свое очарование, некий старомодный блеск.

Что это?! Она примеривает новую роль или ей действительно все нравится?

Глава 25

Она не верила своим ушам.

— Максим, скажи это еще раз, — попросила она, глядя на него блестящими глазами.

Они выехали с дачи во вторник утром — всем хотелось попасть на работу. Выбравшись с проселочной дороги, Максим остановил машину и сказал, что им надо поговорить.

— Настя, я много думал о наших отношениях… — произнес он и замолчал. — Ладно, начну с конца. Я думаю, нам стоит расстаться на время.

— Что? — дернулась она. — На какое время? Почему?

— Потому что мы запутались! — воскликнул Максим. — Ты сама не чувствуешь?

— Ну-у… — Настя задумалась. — Может быть, но мне кажется, расставание — не метод. Мы могли бы поговорить…

— Мы сейчас говорим! — это прозвучало излишне резко.

— В чем дело? — Настя развернулась к нему.

Макс задумался.

— Настя, мне бы хотелось избежать взаимных упреков, — сообщил он. — Так что скажу просто — я не уверен, что мы с тобой сможем ужиться.

— Ты меня не любишь?

— Люблю, но мне тяжело, — признался он.

— Макс, это как-то несерьезно… — скривилась Настя.

— А ты меня любишь?!

— Да! И мне тоже тяжело. Наверное, отношения — это всегда тяжело. Такова жизнь.

Максим нахмурился.

— Насть, у меня другая женщина.

Вот это да! Вот это удар ниже пояса!

Настя сначала даже произнести ничего не могла — таращилась на него как баран на новые ворота и стеснялась взять бутылку с водой — он тогда сразу поймет, что она нервничает. Хотя в таких обстоятельствах нервничать — самое милое дело… Она облизнула губы.

— Кто?

— Это имеет значение?

— Конечно.

— Маша.

— Маша? — взвилась Настя. — О, боже!.. Черт! Но почему?

— Настя…

— Максим, ты же писатель! Давай! Скажи мне!

— Ты на меня давишь.

— Ну, извини, а что мне делать? Я в растерянности…

— Нет. Всегда давишь.

— Макс, но как?! Как я на тебя давлю? Я понимаю, сейчас бессмысленно все обсуждать, но это нужно не нам, это нужно мне! Просто скажи!

— Если «просто» — есть планета Анастасия Устинова, и все, кто рядом с тобой, — спутники, — нехотя проговорил Максим.

— Ладно, поняла… — вздохнула Настя. — Значит, расстаемся?

— Не знаю.

— Как это «не знаю»?! — заорала она.

— Так это! — он даже побледнел от собственного крика. — Я не знаю, чего хочу, я люблю тебя, но не могу быть с тобой, и у меня другая женщина! Все сложно! — Он набрал в легкие воздуха и шумно выдохнул. — Я не понимаю, что мне нужно.

— Ну, да, — Настя покачала головой. Взяла его за руку. — Я тоже не понимаю. Я к тебе очень привязана. Но я не умею… с кем-то быть.

— Да, — согласился он.

— Макс… Но ведь между нами было что-то особенное?

— Может, оно все еще есть. Просто хотелось бы подумать.

— Конечно. Поехали?

Как же ей хотелось ему врезать! Он, жалкий писака, променял ее на эту козу Машу, которая, блин, тоже ловко подсуетилась и прихватила за жабры раскрученного автора! Тварь!

Но мудрая Настя изобразила благородное смирение, поцеловала на прощание Максима и отправилась домой.

Так надо.

Скоро он поймет, кто есть кто. А то что-то зажрался мальчик, пусть посидит на диете.

Галя позвонила через неделю.

— Что, увели у тебя Макса? — съязвила она.

— Галь, хочешь, я сделаю тебя счастливой? Скажу, что мылю веревку и неделю не причесываюсь? Только попроси — мне несложно.

— Веревку оставь! У нас премьера скоро!

— Не скоро, — поправила Настя. — Через несколько месяцев.

— Через четыре.

— Ну, пока, — и Настя положила трубку.

О-о… Во что он ее втянул? Эти бывшие жены, блудные отцы, вся эта шобла… Зачем ей все это? Сколько можно притворяться?

Так хотелось взять и вычеркнуть всех этих Галь с их Антонами, всю эту инородную живность, которая вместе с Максимом ворвалась в ее дивную сияющую жизнь и наследила там лаптями.

Гарик! Прямо сейчас! Сексотерапия!

Каким же родным он ей показался! Ее мальчик. Ее Гарик.

— Слушай, а мы ведь почти два года не виделись, — заметил он, прикуривая сигарету.

Настя сбросила простыню.

— Ага, — кивнула она. — Сейчас приду.

Настя встала в душевую кабину и ощутила приятную легкость за плечами. Не было груза, ломоты, тяжести, которую она испытывала в последнее время.

Главное — договориться с Антоном. Но у нее есть аргументы.

И тогда враги будут повержены.

— Гарик, а покатай-ка меня на мотоцикле, — предложила она.

— Ну, сейчас еще холодно…

— Я тепло оденусь, а ты не будешь спешить, о\'кей?

И они поехали. Холодно все равно было — Гарик не удержался и разогнался за городом до двухсот двадцати, но они потом отогревались в придорожном кафе, и это было так романтично, что Настя охотно подписала пару автографов и сфотографировалась с какими-то туристами.

У Насти было чувство, словно она стоит на перроне, и впереди — поезд, который увезет ее туда, где хорошо, а за плечами — безнадега, серость, мрак, тоска.

Иногда она плакала, вспоминая, как любила Максима. Она любила его. Это была не прихоть, это больше двух лет жизни — и не зря, не потому, что привычка, а потому, что во всем был смысл.

Может, поддаться общему безумию и написать книгу обо всех своих мужчинах?

Их было много.

И все от нее хотели того, чего в ней не было. Хотели обыденности и определенности. Хотели нормальной жизни. Зачем она им? Неужели близость — это непременно кандалы?

Настя страдала. Но за этими страданиями брезжил маяк — она знала, что покажется суша, и встретит ее, и удивит новыми землями.

Без Максима началась приятная легкая жизнь.

Римма познакомила ее с испанским графом, который одаривал Настю шубами, вещами от «Баленсиага» — почему-то именно от «Баленсиага» (может, у него там скидка?), изящными штучками от «Тиффани» и даже подарил ей старинный чайный сервиз — не настолько старинный, чтобы его нельзя было купить в магазине. Это был прекрасный роман, который длился пару месяцев, пока графу не надоела Россия. Правда, на дорожку он купил фильм маэстро и заставил Настю расписаться на обложке. Мило.

После всех высокодуховных страданий с Максимом Настя отдыхала — несмотря на напряженный график съемок.

Она возращалась в пустую квартиру! Всегда!

Оказалось, это просто здорово!

Открываешь дверь, а за ней — тишина…

Но, если честно… Где-то в глубине души, под панцирем, она скучала.

Максим был лучшим мужчиной в ее жизни. И они бы так здорово смотрелись на фотографиях в журналах! Он, она, а за ними — его родовое гнездо.

— Жень, я свободна до следующего года! — проводив графа, Настя вспомнила о своем демоне-хранителе.

— А я женюсь! — обрадовал он ее.

— На мне?!

— Нет! — он рассмеялся.

— Какая мерзость!

— Ты сейчас занята?

— Где встретимся?

Встретились на Цветном бульваре. На лавочке.

— И как тебя угораздило? — осведомилась Настя.

— Она беременна, — Женя пожал плечами. — И она мне нравится.

— Жень, а помнишь, что ты мне в «Пушкине» говорил про диву… и так далее?

Женя кивнул.

— Я тебе тогда не смог выразить то, что думаю. Разволновался. Но я размышлял над этим. Представь себе, Анастасия, маленькую разбойницу, которая вдруг начинает завивать локоны и носить платья с рюшами.

— Представила. Это ты обо мне, что ли?

— О тебе, — поддразнил Женя. — Ты — актриса, и не пытайся в жизни стать кем-то еще.

— Все мы пытаемся, — Настя пожала плечами.

— От отчаяния.

— Жень, тебе хорошо говорить — ты женишься! А мне… Сердцу хочется покоя, понимаешь?

— Купи валокордин.

— Он вонючий! — поморщилась Настя. — Я думаю о Максе. Может, я была не права?

— Тебе решать, — Женя отвернулся.

— Ну, почему, почему он тебе не нравится? — воскликнула она. — Кто ты вообще такой?

— Наверное, я твой друг, — промычал Женя. — А Макс мне не нравится, потому что он слабак.

— Да ну?!

— Он живет в своих книжках, а по жизни он — чистый фуфел…

— Что?! — расхохоталась Настя.

— Перевожу — он тебя не выдержит.

— Уже не выдержал, — вздохнула она. — А что если… Мне сделать что-нибудь, чтобы ему было легче?

— Насть! Он мужик. И он не позволит тебе «сделать ему легче». Ты все равно будешь виновата. Потому что он — слабый мужик.

— Ты изъясняешься, как в фильме «Брат»! — поддела его Настя.

— Как могу.

Настя положила голову ему на плечо.

— Ты ее любишь? — поинтересовалась она.

— Скорее да, — кивнул он.

— Познакомишь?

— Еще бы.

Женя сделал свое дело. Увы, он не был ее другом. Он был зрителем. И это хорошо, так как требовательный зритель чувствует фальшь лучше профессионала.

Ведь бывает: любимец публики, герой-любовник, отказывается играть в мелодрамах, переключается на роли маньяков, убийц, и все понимают, что он дурной актер. Эврика!

Так и Настя хотела сменить амплуа, а зритель закидал ее спелыми помидорами — и был прав.

Она должна… самой себе.

Должна держаться в рамках собственного «я». А собственное «я» подсказывало, что без кровавой резни — маленькой такой — не обойтись.

Антона она сломала довольно быстро.

— Я знаю, вам нужен человек из мэрии, — сообщила она. — Представляете, это мой большой поклонник.

И Антон согласился на все.

А Макса она встретила на скачках. Все напялили шляпки, но Настя отказалась от общего безумия — они же не в каменном веке!

Маша-то, разумеется, присобачила шляпу с бантом. Тоже мне, раба условностей. Макс заметил ее первым, пробормотал что-то Маше на ухо и поспешил здороваться.

— Как ты? — поинтересовался он после обмена поцелуями.

Настя пожала плечами.

— Не могу без тебя жить, — хрипло произнесла она.

— Настя… — он положил руку ей на плечо.

— Саечка за испуг! — расхохоталась она.

— Ну, у тебя и шутки… — Максим положил руку на сердце.

— А у тебя что нового?

Он замялся.

— Ты что, тоже женишься? — подначила его она.

— А кто еще? — забеспокоился Максим.

— Значит, женишься? — уточнила Настя.

— Не то чтобы… Но в общем… Как бы да, — выдавил он из себя.

— Ничего себе! На Маше?

Он кивнул.

— Если я пришлю шоколад — не ешь его, он может быть отравлен, — пошутила Настя. — Поздравляю. Ты правда женишься?

— Правда, — он окончательно смутился.

Отделавшись от Максима, Настя бросилась звонить Гале.

— Галь, я не поняла, Макс что, реально женится? — спросила она.

— Да! — с показным злорадством воскликнула Галя.

— А как это он так… шустро?

— Встретиться не хочешь?

— Типа, клуб бывших жен? — хихикнула Настя.

— Хорошая мысль, — одобрила Галя.

И они встретились.

Галя блистала в черной замшевой юбке, серебристом топе и хлопковой курточке с молнией наискосок. Все оборачивались.

— Ну? — Настя подтолкнула ее к животрепещущей теме.

— Маша сказала, что они обручились, — Галя прикурила Настину сигарету.

— Это как?

— Как-то так. Он подарил ей кольцо своей бабушки.

И тут Настю прорвало — она положила голову на стол и начала хохотать так, что стол вместе с ее головой трясся, звеня стаканами и тарелками.

— Я не сплю? — спросила Настя, отсмеявшись, утерев слезы и обнаружив, к своему большому удивлению, что Галя тоже трясется от смеха.

— Я прямо представляю, как они ссорятся, и он его отнимает, а она сжимает кулак и кусается… — стонала Галя.

— Ладно, давай серьезно… — всхлипнула Настя. — Как тебе кажется, у них это по-настоящему?

— Конечно, по-настоящему! — фыркнула Галя. — Я удивляюсь, чего он на тебе-то не женился. Максу же нравится ощущать себя благородным.

— То есть?

— Ну… Так он доставляет женщинам радость. Может, он старомодный. Я лично только намекнула — а он как давай жениться! Честно говоря, я сначала думала, что у него это серьезно.

— А что, несерьезно?

Галя с укором взглянула на Настю, хмыкнула и выдохнула сигаретный дым.

— Да он психопат, Настя! Я сначала думала, что это ты сука подлая…

— Кхе… г-мх… — подавилась Настя «Шабли».

— А потом решила, что дело не в тебе, а в нем. Меня просто обменяли на более совершенный образец «девушки великого Гранкина».

— То есть это я образец? — ухмыльнулась Настя.

— Насть, ты реально не поняла, что он — закоренелый эгоист? Он же думает только о том, чтобы ему было удобно. Ты корячилась, носилась с ним как с писаной торбой — думаешь, Макс этого не замечал? Понимал и ждал, когда ты выдохнешься.

— Э-э… — приуныла Настя. — Ты хочешь сказать…

— Я тебя умоляю! — воскликнула Галя. — Он — типичный папенькин сынок! Думаешь, ты его при себе держала? Это он тебя держал!.. Он же, блин, писатель, тонкий наблюдатель! Все сечет! Я, когда поняла, что он меня бросает, хотела ему доказать, что он еще пожалеет! Ради него книжку написала, ради него с Антоном сошлась — чтобы видел, как меня можно любить…

— То есть нет худа без добра? — улыбнулась Настя.

— Вроде того, — Галя пожала плечами. — Но мне до сих пор обидно. Такое ощущение, что через меня перешагнули.

— Есть маленько… — Настя задумалась. — То есть и Маша, если они расстанутся, станет суперзвездой? — нахмурилась она.

— Надеюсь, они не расстанутся, — помрачнела Галя.

— Ты же дружишь с Машей! — развеселилась Настя.

— Это было стратегическое партнерство, — отмахнулась та.

С бывшей соперницей Настя рассталась со странным ощущением. Она уже привыкла к тому, что Галя — отвратительная. Маша, правда, тоже отвратительная. Но…

То есть получается, что это не она Максимом вертела, как хотела, а он — ею? Неправильно как-то получается.

Неужели она, действительно, такая дура? И в очередной раз вляпалась в инфантильные, неконструктивные отношения, основанные исключительно на ее, Насти, эмоциональной нестабильности?

Какие тут можно сделать выводы?

Она — дива, этим и ценится.

Она — интриганка, но ее используют и в хвост, и в гриву.

Неужели это и называется «овцы целы, волки сыты»?

Никто не пострадал, все получили то, что хотели?

История ошибок. Никто не учится на чужих ошибках. Никогда. Вранье все это.

Правда, она и на своих не учится — но это, видимо, как с геометрией: ты повторяешь пять лет за учителем, как мартышка, исправляешь двойки на тройки, тройки на четверки — ради общей картины в аттестате, и все это лишь для того, чтобы через два дня после окончания школы забыть все подчистую.

Она-то в очередной раз понадеялась, что стала для кого-то единственной, а ее променяли на ту, что лучше держала тапочки в зубах. Не слюнявила.

Неправильный сюжет.

— Галь! — закричала она в трубку. — У меня гениальная идея! Надо встретиться на днях! Ты обалдеешь!

Н-да, с Галей неловко выходит. Если та не убьет ее после премьеры, впереди их ждут деньги и слава. Ну, а если убьет… Теперь-то, конечно, уже ничего не поправишь. И слезами горю не поможешь. А еще Москва слезам не верит.

— Насть! — донеслось из телефона. — Это Таня! Приезжай к нам со Стасиком, с тобой тут кое-кто познакомиться жаждет!

— А ты при этом «кое-кте» говоришь? — полюбопытствовала Настя.

— Нет! — хихикнула Таня.

— И кто это?

— Не скажу!

— А я никуда не поеду!

— Настя… — ворковала Таня. — Этот кое-кто — ого-го!

— Ну, отличная, конечно, характеристика…

— «Бентли» Стасика ждет тебя у подъезда!

— Чтобы я удрать не могла?

— Насть, ты меня бесишь!

Ну, не глушить же ей тоску гордым одиночеством?

И она поехала.

«Ого-го!» оказался приятным мужчиной в стиле «Ральф Лоран», брюнетом и задавакой. Насте он не понравился. То есть с таким можно, конечно, переспать, но на всякий случай — с тремя презервативами.

Отражается у него в глазах нечто подозрительное. Прямо-таки хрестоматийный сердцеед.

А классические типажи Насте никогда не нравились. Максим, правда, тоже оказался классическим — точнее, клиническим, но это ведь не на поверхности, так?

«Ого-го!» — в миру Иван, делал все, что положено. Смотрел без интереса. Оживлялся, когда всуе упоминали его «Ямаху R1». Грозил купить «Хонду» Золотое Крыло. Настя тоже пригрозила купить такую же «Хонду» — круизеры ей нравились, и Ваня задрал правую бровь — очнись, мол, женщина!

Скандал образовался после того, как принесли горячее.

— Да вот Ваня метросексуал! — завопила Таня в ответ на замечание Стасика, что он с Бекхэмом в один окоп не лег бы. — А ты говоришь, что у тебя нет знакомых метросексуалов! А сам, между прочим, вчера орал на педикюршу! И это была моя педикюрша, как ты смел на нее кричать!

— Ты так говоришь, как будто она твоя крепостная педикюрша! — заметила Настя, которая всегда радовалась, когда подруга вовлекала ее в атмосферу полного безумия.

— Почему это я метросексуал? — нахмурился Ваня.

— Посмотри на себя! — рявкнула Таня. — И это только Стасик, который тырит мой «Ля Мер», считает, что быть метросексуалом — позор.

— Я что, похож на Элтона Джона? — еще сильнее нахмурился Ваня.

— А вы не путаете гомосексуалистов с метросексуалами? — уточнила Настя.

— Какой-то у нас разговор, как в женском ток-шоу… — Ваня передернул плечами.

— Давайте о машинах! — поддержала его Настя. — У меня один раз была такая история с «бэхой»-«трешкой» — заклинило двигатель, и поршни, разворотив головку блока, пробили капот! Пришлось менять головку, поршневую группу, капот на замену…

И фраза, заметьте, не казалась заученной! Давным-давно Алик отдал Насте старый «Фольксваген», который каждый божий день преподносил сюрпризы — то шаровая опора разболталась, то слетел хомут, удерживающий шланг от бачка с тасолом, то двигатель засорился. За полгода Настя овладела терминологией нищего автомобилиста, у которого нет не только денег на новую машину, но и даже на приличный автосервис.

— Это, конечно, очень интересно, — хмыкнул Иван.

— Вот и я так думаю, — отрезала Настя. — Про метросексуалов веселее будет.

— А Ваня ни разу не был женат! — брякнула Таня, вспомнив об обязанностях гостеприимной хозяйки.

— Везет… — вздохнула Настя.

— Не все потеряно, — утешил ее Ваня. — Я вот как раз собираюсь.

— На ком это? — оживилась Таня.

— Пока не знаю.

Настя засмеялась.

— Это вы так девушек обольщаете? — хихикнула она.

— Ага! — Ваня нехорошо сверкнул глазами.

— А чего ты ждешь от брака? — с интонациями служащей американского посольства поинтересовалась Таня.

— Ну, хочу жену, ребенка, — заявил Ваня. — На женщинах ведь, чтобы они детей рожали, надо жениться, так?

— А хотите, я вам просто так рожу? — предложила Настя. — Только нянька и образование за ваш счет.

— Черт, Ваня, ну как ты можешь! Это же так цинично! — возмутилась Таня.

— А что мне, влюбиться в какую-нибудь истеричку, которая потом будет мне ребенка из окна показывать, чтобы я ей побольше алиментов отвалил? — возмутился Ваня. — Лучше уж подойти к делу практично.

— Ну, а на ком практично женятся? — поинтересовалась Настя.

— Скорее всего, на моделях. Они уже через неделю начинают жрать, что попало, и потом за это всю жизнь тебе благодарны, — выдал Ваня.

Поднялся шум.

— Да я мог все, что угодно, сказать! Наврать всякую чушь! — Ваня отчаянно пытался всех переорать. — Но это же честно!

— Прости… — шептала Таня в коридоре. — Я не думала, что он идиот. Хотя в чем-то он прав.

— Он прав во всем, — Настя приложила руку к груди. — Но он такой же милый, как манная каша на воде!

Глава 26

Еще утром Настя поклялась: «Сдохну, но выйду в люди!»

Съемки ее выжали. Еще бы — два фильма подряд. Точнее, сериал, фильм и фильм. То есть после сериала был более-менее пристойный отпуск, да и после фильма по роману Максима она в Биаррице неплохо отдохнула — но море-то, если честно, было холодное, а это всегда «не то».

Цвет лица потерян навеки. Как будто с манекена слезла краска. Круги под глазами маскирует исключительно спрей-краска для автомобилей. Живот впал, а попа растолстела — необъяснимо, но факт.

Жить не хочется.

Настя приползала на площадку, оживала, а к вечеру ее увозили домой.

И вот сегодня, в последний съемочный день, Настя пообещала себе оторваться.

Напомнить себе о том, что она человек.

Конечно, можно лечь спать и не приходить в себя до «шапки» — банкета в честь завершения съемок, но тогда она убедит себя в том, что она, Настя, — старая корова. И это будет правдой.

Нужно немного подышать ночной жизнью, а надышавшись — лечь в постель с чистой совестью.

Настя стерла грим, улеглась на стол, ей сделали медовый массаж — с массажисткой договорилась заранее, причем, перевернувшись на спину, она наложила на лицо освежающую маску, снимающую последствия стресса и усталости.

Маска последствия усталости не то чтобы сняла — так, слегка размазала, но и это уже хорошо.

Зато Настя надела юбку, одну из тех, от «Гуччи», что сдала ей Галя, топ в стиле степфордских жен — нечто белое, с открытыми плечами, и новые лаковые туфельки. Все это вкупе с пышной прической призвано было отвлечь внимание от лица.

И надо же, в первую же минуту пребывания в «Квартире» Настя встретила Ваню «Ого-го!» с подругой. Прямо картинка для иллюстрации слова «стереотипы»: Ваня в рубашке-поло салатового цвета, джинсах, кроссовках — как ни странно, настоящих кроссовках, а не визайнерской поделке за миллиард долларов, в обществе прелестного создания в прозрачной блузке а-ля «пейзан», джинсовых шортах и дешевых золотых босоножках со стразами. И дело не в том, что они были дешевыми, а в том, что дешево выглядели.

Ваня Настю заметил и помахал рукой. Настя приблизила свою царственную персону со всем возможным парадом.

— Привет… — лениво произнес Ваня. — Это Вика… — он повернулся к созданию и задержал на ней взгляд. — А это Денис.

Денис оказался мачо с бровями, сросшимися на переносице.

Но, увы, массажистка приехала раньше на полчаса, и Настя в «Квартиру» прибыла заблаговременно — ее компания была еще в пути. Придется минут двадцать помучиться.

— Я не понимаю, когда женщины в возрасте встречаются с мужчинами младше себя… — вещала Вика. — Это как-то стыдно.

— А мужчинам встречаться с женщинами младше себя не стыдно? — спросила Настя.

— Не знаю… — зависла Вика. — Это другое.

Настя очень хотела проявить доброжелательность. Она не испытывала ревности к молодым девушкам. У нее полно молодых знакомых девушек — вот та же Собчак младше ее на девять лет, и у нее с ней прекрасные отношения.

Но эта… Она, действительно, тупая селедка! И самое ужасное, что эта шпротина в масле этим своим возрастом бравирует, как будто его можно выгодно перепродать на аукционе «Кристи»!

— Мужчина лет в сорок нормально выглядит, а женщина… — продолжила мысль Вика.

— Ну, мне сорок четыре, и что, я плохо выгляжу? — Настя без зазрения совести прибавила себе десять лет.

— Сколько? — ахнул Ваня.

— Ну, выглядите на свой возраст, — Вика пожала плечами.

Настя чуть не расхохоталась. Хорошая девочка! Сделала ее.

— Тебе, правда, что ли, сорок четыре? — удивлялся Ваня. — Я думал, ты меня младше лет на пять.

— А тебе сколько? — спросила у него Вика, ненароком поцеловав его в ухо.

— Тридцать пять, — Ваня покачал головой. — Старик, да? — обратился он к Вике.

— Вам не сорок четыре, — заявил Денис. — Я был на вашем дне рождения в прошлом году, вам исполнялось тридцать три.

— Тяжелый был год, — ухмыльнулась Настя. — Один за десять.

— Я в этом году буду поступать на актрису, — заявила Вика. — Есть у меня шансы? — она кокетливо взглянула на Ивана, но тот перевел стрелки на Настю.

— По-моему, никаких, — покачала та головой.

Ну, вот. Теперь она готова эту Вику задушить.

И почему? А потому, что когда красивый мужчина — пусть и моральный инвалид, вместо того, чтобы обращать на тебя внимание, лапает грудастую идиотку, это всегда вызывает совершенно определенные чувства. Ревность и зависть. И будь ты хоть гибридом «Мисс Мира» с Джоан Роулинг, тебе все равно нужно привлечь его внимание. Любовь и ненависть порождают совершенно одинаковое возбуждение — сексуальное.

Так-так-так. Она что, собирается закрутить с этим пижоном? Не может быть. Только не это. Ну почему она неспособна обуздать свои чувства? Слаба на передок, да. Только вот на этот раз новое влечение больше похоже на дешевенький такой бульварный романчик с залихватскими эротическими сценами. Ой! Ну, вот опять! Что она выкинет в следующий раз? Влюбится в Отелло? А что? Красивая смерть для красивой женщины. Вот она лежит в красном вечернем платье, на котором не видно крови, и только белая простыня обагрилась… Ага! А когда ее найдет домработница, кровь станет коричневой, а коричневое вечернее платье она не наденет ни за что, потому как «шоколадный» цвет — привилегия фригидной Маши и слетевшей с катушек Анжелины Джоли. Хотя за ее-то гонорары Настя тоже была бы готова слететь с катушек и удочерить всех китайских девочек. Будет кормить их рисом, а потом откроет модельное агентство. Или фирму по найму домработниц — с российским, заметьте, гражданством.

Тем временем Вика надулась.

— Вик, прочитай стишок, вдруг Настя передумает, — уговаривал ее Ваня. — Наша Вика громко плачет… Ну, давай!

Но тут прибыла Римма с камарильей, о чем по ее громогласным раскатам узнало все заведение, — и Настя отчалила.

Правда, она еще с полчаса размышляла над тем, как бы отловить Вику и макнуть ее моськой в унитаз, но все всухую — удовлетворения от порочных фантазий Настя не получила. Интересно, это мать его будущего ребенка? Ну и хлыщ! И зачем она ляпнула, что ей — сорок четыре? Совсем сбрендила, что ли? Тоже мне, острячка!

И тут Римма заприметила Ваню.

— Ваня! — заорала она. — Ну, что ты как не родной? Иди к нам!

Пока Ваня, Денис и Вика пробирались к их столику, Настя страстно шепнула Римме:

— Откуда ты его знаешь?

— Мы с ним несколько месяцев встречались пару лет назад, — ответила та.

К счастью, Римма деликатностью не страдала.

— Здрасте! — рявкнула она на Вику. — Я вас видела у Полонского с Лестерманом!

Вика пыталась донести, что никаких таких Лестерманов она знать не ведает, но никто ее и слушать не захотел.

Настю всегда поражало шестое чувство, объединяющее женщин против всяких там сучек-щучек. Она же ничего такого Римме не говорила! К тому же Римму можно было назвать завзятой стервой, но вот этой липкой гадости, свойственной подобным «Викусикам», в ней не было ни грамма.

Вика ей напоминала хорошенькую чихуа-хуа в бантиках, попонках, колокольчиках и с маникюром, которая залезет к тебе на колени только ради того, чтобы написать на твои лучшие брюки.

И для того, чтобы обнажить свою сущность — в переносном смысле слова, Вике не надо было ничего говорить — достаточно единственного взгляда, сочившегося ничем не оправданным высокомерием.

Сегодня она презирает «старушек», а лет через десять превратится либо в восьмидесятикилограммовую клушу-жену какого-нибудь менеджера, либо в одну из этих шакалих, что обгладывают кошельки престарелых миллионеров.

— Вань, а ты в Марбелью-то бываешь? — интересовалась Римма.

— Ой, я туда хочу поехать в этом году! — встряла Вика.

— Там очень дорого, — заметила Римма, даже не посмотрев в ее сторону.

Вику Римма прессовала настолько откровенно, что Настя смутилась. Чего это она так разошлась?

И только в туалете Римма призналась, что Вика увела у ее подруги мужа. Фотография была найдена (и предъявлена сначала неверному, потом — Римме) в томике Диккенса «Оливер Твист», который подруга ни с того ни с сего решила перечитать. А подруга была из идейных — либо измена, либо семья.

Причем Дон Хуан Вику слил сразу после того, как та предъявила требование обеспечить ее квартирой — непременно с видом на Кремль. Бывший муж сообщил, что напротив Кремля, в доме № 4 располагается Судмедэкспертиза и он туда Вику обязательно пропишет, если она немедленно не соберет вещички.

От Ивана Вика прилюдно потребовала устриц, которые в «Квартире» не подавали, но тот не купился на ее жалобы и стенания.

— Вик, устрицы слишком возбуждают, — заявил он. — А мне нельзя, я уже старенький.

Вика надулась, но уехала не сразу — высиживала, ждала чего-то. Но после звонка подруги сообщила, что едет в «Ферст», и ушла, покачиваясь на здоровенных каблуках.

— А мы суки? — спросила Настя у Риммы, подкрашивая в туалете губы.

— Еще бы! Особенно я! — воскликнула Римма.

— Римм, а тебе хочется найти того самого, единственного? — Настя присела на столешницу и уставилась на нее.

— Настя! — с укоризной произнесла Римма. — Что за глупости?

— Почему глупости?!

— Да потому что, — Римма пожала плечами. — Надо быть реалисткой. Жить этим… — она обвела рукой пространство. — А не этим… — она постучала себя пальцем по голове. — Жизнь намного лучше того, что ты там себе напридумываешь. А ты все в сказки веришь, дорогая.

— Но при чем тут…

— При том, — перебила ее Римма. — Что можно прожить долгую, счастливую, скучную жизнь с одним человеком. Но ты не из тех, кому это интересно. Взяв за основу таких, как мы с тобой, скучные несчастные люди пишут книжки, а скучные счастливые люди их читают. Поняла?

Настя покачала головой.

— Насть! — Римма присела на умывальник. — Ты маркиза моего помнишь ведь? Так послушай. Мы с ним спали в одной кровати, и если он вдруг просыпался среди ночи и уходил в другую комнату смотреть телевизор — с ним такое случалось, бессонница, то я тоже просыпалась с криком «Ты где?», потому что чувствовала — его нет рядом! Понимаешь? Он болел в другом городе, и мне становилось плохо. Ты не представляешь… А лет через десять он мне изменил, только не смейся, с няней наших детей. Хочешь понять почему? Не поймешь. Это жизнь. Я думала, этот человек — вся моя жизнь, а выяснилось, у каждого жизнь своя, свое личное пространство. Дошло?

— Да! — улыбнулась Настя. — Как же я тебя люблю!

И она бросилась обнимать Римму.

На следующий день Настя улетела в Турцию. На три дня — хоть немного сменить обстановку.

Вернувшись, занялась волосами, ногтями, кожей — всем тем, на что не всегда хватало времени в последние недели.

«Шапку» решили устроить за городом, в яхт-клубе, где планировали провести пару дней. И там будут Маша с Максимом. И с ними, возможно, придется общаться.

Встав напротив сумки от «Луи Вьюттон» — подарка Бори, Настя мучилась сомнениями. Чего-то не хватало.

Нет, собираться она умела.

Она всегда делала это вовремя и точно знала, сколько вещей с собой взять.

Первый раз она облажалась, когда Алик повез ее в Крым. Настя прихватила даже пальто — на тот случай, если случится глобальная катастрофа и резко похолодает. Спортивная сумка, рассчитанная, наверное, на экипировку хоккеиста, раздувалась от гордости. А носила она там только два сарафана.

В следующий раз Настя прихватила минимум — пару футболок, нарядную кофточку, джинсы и парео. И бесконечно все это стирала.

Так что теперь у нее была система, отвергающая идею стирки или чистки — она не доверяла гостиничным прачечным: по две смены одежды на каждый день плюс нечто красивое на каждые два дня.

Но в этот раз Настя взяла по четыре комплекта на каждый день — чтобы можно было выбрать, напихала несчетное количество шалей, и от безумств ее удержал лишь размер сумки — если взять чемодан, над ней будут смеяться.

Как выяснилось позже, Маша взяла чемодан.

Но все равно чего-то не хватало.

И тут ее осенило.

Не хватало ей мужчины!

И этот мужчина крайне необходим для композиции!

Потому что если с ней появится новый, интересный мужчина, шансов выжить у мирного населения не останется!

У Маши не найдется повода пожалеть ее, одинокую белую женщину!

Наплевать?

Ну уж нет!

Она, Маша и Максим — это один расклад, а она, Маша, Максим и Таинственный Незнакомец — совсем другой. Ни на йоту, ни на грамм Настя не позволит этой мымре с резиновым влагалищем воспользоваться обстановкой, выставить ее как «бывшую». Бывшую, которую бросили ради Маши. Двое на одного — совершенно неправильная расстановка сил.

Нужен мужчина.

И не какой-нибудь до боли знакомый, про которого все ясно, которым никого не удивишь, а с иголочки, новый… Эврика!

— Таня! — заорала Настя в трубку, напугав подругу. — У тебя есть телефон этого Ивана?!

— Ну чего ты орешь, как будто у тебя после его ухода пропали сережки с бриллиантами? — рассердилась Таня. — Ты меня оглушила на одно ухо!

— Та-ня! Срочно!

— Пиши… — пробурчала Таня.

Волноваться было некогда. Настя быстро набрала номер Ивана, а услышав его голос, подпрыгнула от радости.

— Ваня?

— Да.

— Это Настя Устинова.

Он выдержал паузу. Сукин сын.

— Привет! — радостно отозвался он наконец.

— Вань, что ты делаешь сегодня вечером? — Настя скрестила пальцы.

— Есть несколько вариантов. Хочешь присоединиться?

— Не совсем. Мы сегодня отмечаем конец съемок, будет банкет и танцы. В яхт-клубе. Не хочешь присоединиться?

— Нужно явиться при полном параде?

— Нет! Все равно! Я могу за тобой заехать.

— Лучше я заеду, — усмехнулся Ваня.

И он приехал — на «БМВ» цвета ртути.

— А ты знаешь, что меня к Стасику привели с тобой знакомиться? — спросил Ваня, когда Настя села в машину.

— Да ты что?! — ахнула она.

— Но я на тебя впечатления не произвел, — добавил Ваня.

— Что ты! Еще как произвел! — отозвалась Настя.

— Возможно, но не самое приятное впечатление, — бубнил он. — А вот сегодня ты пригласила меня потому, что тебе нужна пара.

— Что? — подскочила Настя. — Вань, а ты каким родом деятельности занимаешься?

— Произвожу дешевые ноутбуки, — сообщил он.

— А! — Настя задумалась. — А у меня «Мак».

— Ну, хорошо, — одобрил Ваня. — Выкладывай, что у тебя стряслось.

— У меня ничего нигде не тряслось, — усмехнулась Настя. — Все хорошо.

— Я тебе не нравлюсь? — Ваня, как танк, пер своей дорогой.

— Вань! Ты всегда такой… откровенный? — взъелась Настя.

— А зачем зря терять время? — он пожал плечами. — Ты думала, сколько часов жизни уходит на блуждания вокруг да около?

— Блуждать, между прочим, иногда очень даже приятно. А вот ты меня уже почти лишил кислорода!

— Блуждать приятно, когда знаешь, куда идешь.

— Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

— Что мне не придется спать в отдельном номере.

«Связалась с идиотом!» — расстроилась Настя и треснула Ваню картой Подмосковья по голове.

— У меня двухкомнатный люкс! — объявила она. — Так что тебе достанется замечательный диван!

Вот ведь нахал! В лицо выспрашивает о том, удастся ли ему с ней переспать! Что за чудак?..

Глава 27

Вечеринка была отличной. Все пили за Галю, Настю, Антона, Гришу, звукооператоров, и никто — за Машу. То есть о ней вспомнили в последнюю очередь.

Может она, Настя, поступает подло?

Нет! Это она уже проходила: ты проявляешь широту души, доброту, милосердие, даже заурядную вежливость — и не успеваешь оглянуться, как на твоей шее восседают неприятные тебе люди, держатся крепко, ведут себя, как слепни на коровах.

Любой человек должен понимать, на каком расстоянии от нее, Насти, он имеет право находиться. И Маша в том числе. Место ее на галерке, с семечками и дешевым пивом.

Ваня был безупречен. Не отходил от Насти ни на шаг, обнимал за талию, вел себя развязно, но при этом, казалось, наслаждался ролью спутника звезды — точнее, с удовольствием играл эту роль.

— Это враги? — спросил он, незаметно указав на Максима с Машей.

— Какие еще враги? — прошипела Настя.

— Насть… — с укоризной произнес он. — Неужели ты думаешь, Таня что-то держит в себе?

Настя посмотрела ему в глаза. Первый раз. Таню она потом одурманит, отвезет таджикам, строящим многоквартирный дом в Подмосковье, и продаст за бутылку водки. Самой дешевой водки. Обязательно.

— Пошли! — и он потащил ее к «врагам».

— Привет! — Настя клюнула Максима в щеку. — Привет! — проделав то же самое с Машей, Насте захотелось умыться. Маша пахла душным стариковским парфюмом.

— А вы Максим Гранкин, да? — подал голос Ваня. — Я смотрел фильм по вашей книге.

— Очень мило, — проворчал Макс.

— А вы кто? — Ваня повернулся к Маше.

Настя ущипнула его. За это он погладил ее по бедру. Маша в растерянности посмотрела на Максима.

— У меня продюсерский центр, — пояснила она. — Я продюсировала этот фильм.

— А я думал, ты его продюсировала, — Ваня с упреком взглянул на Настю.

— Не совсем, — промямлила она.

— А вы давно знакомы с Настей? — прочухалась Маша.

— Ну, где-то полгода, — соврал Иван.

Макс стрельнул глазами.

— Но она мне еще не дала, — добавил Ваня.

— Что ты плетешь? — расхохоталась Настя и треснула его по макушке. — Не слушайте его, он псих!

Она оттащила Ваню подальше с намерением врезать ему между ног так, чтобы он лишился малейшей надежды говорить когда-либо басом и завести наследников.

— Да ладно! — ржал Ваня. — Смешно было! Ты видела их лица?

— Вань, ну ты что, ненормальный или наркоман? — пыхтела Настя, прижатая к нему крепкой хваткой.

— Слушай, они жуткие зануды, захотелось их встряхнуть! — оправдывался он. — У них были такие лица, словно от нас потом воняет!

— Да ладно тебе!

— Как ты вообще с ним спала?

Настя вырвалась из объятий и уперла руки в боки.

— Знаешь что… — начала она, но осеклась. Он смотрел на нее до противности снисходительно.

— Настя, согласись, это естественный вопрос. Ну, слегка хамский, но ведь это именно то, чем стоит в первую очередь поинтересоваться. Если я тебя шокирую, только скажи.

— Да ты меня с ума сводишь! — она всплеснула руками.

— Да в жопу условности! Тебе-то они зачем?

Настя задумалась.

— Это предотвращает мордобой, — сказала она.

— И что это дает?

— А почему у них такие лица, словно от нас воняет? — Настя переменила тему.

— Да потому что у них геморрой в заднице размером с арбуз! — расхохотался Ваня. — Неужели не заметно?

Настя покачала головой.

— Тебя ослепила любовь, — с пафосом произнес он. — Насть!

Она кивнула.

— Можно я тебя поцелую?

Прежде чем она успела ответить, он притянул ее к себе, прижал к своему крепкому спортивному телу и поцеловал. И это было очень-очень приятно. Она не была уверена, что встречаться с идиотом — это хорошее решение, но встречаться и необязательно. Все, что их связывает, — ночь в ее люксе.

— Я сейчас, — Настя выбралась из его рук и спряталась в туалете. — Римм! — прокричала она в трубку. — Ты вот встречалась с Ваней потому, что он хорошо трахается?

— Нет, — ответила Римма. — Он потрясающий.

— Но он же хам и свинья, Римм!

— Да ничего он не хам! — запротестовала та. — Это ты все сюсю-мусю разводишь, а ему плевать на условности, он говорит то, что думает.

— А он думает что-нибудь хорошее, лестное? — полюбопытствовала Настя.

— Всегда! — рассмеялась Римма. — Что, запала на мальчика?

— Пока не знаю… — Настя пожала плечами, чего Римме, конечно, видно не было.

Когда она вернулась из туалета, Ваня беседовал с исполнителем главной роли. Судя по жестикуляции, они либо дружили лет с пяти, либо умудрились полюбить друг друга за последние семь с половиной минут.

— Что, Римме звонила? — угадал Ваня.

Настя покраснела.

— Насть, мы с Ваней в следующие выходные хотим заплыть на гидроциклах, ты с нами? — спросил исполнитель.

— Подумаю, — ответила она.

— Потанцуем? — предложил Ваня.

Она не будет с ним спать, встречаться — ничего такого! Это слишком сложно. Безумная Римма может себе позволить такие опыты над своим душевным здоровьем, а она не готова постоянно держать удар. Это не ее мужчина.

И вообще, ей нужно отправиться в дешевый круиз с пенсионерами, принимать пошлые ухаживания седовласого дамского угодника и обсуждать с какой-нибудь старой развалиной женского пола преимущества рисовой каши перед овсяной. А не прижиматься к этому придурку с телом мужской модели «Босс» и ломать голову над тем, как низко она падет, если отдастся ему прямо сейчас.

Ей нужен покой.

В итоге они так надрались, что в номер заползали на карачках — на глазах у изумленной Маши, которая шастала по коридору в шелковом халате.

Ваня первый дополз до кровати и раскинулся на одеяле.

— Отвали! — возмутилась Настя и пихнула его в бок.

Ваня даже не пошевелился. Но когда Настя решила перебраться в гостиную, схватил ее за ногу.

— Пусти! — взвизгнула она.

— Ну, конечно! — он обхватил ее за талию и завалил на кровать.

— Меня сейчас вырвет! — пригрозила она. — У меня вертолеты!

— У меня вообще, «МиГ-15» в мертвой петле! — поделился Ваня ощущениями.

Настя уперла ему руку в грудь.

— Вань, извини, но я не уверена, — произнесла она как можно более душевно.

— Ну и ладно! — вдруг согласился он и скинул майку. — Спокойной ночи!

О-о… А может, один разок — это не позор? Разве можно отказаться от такого пресса?

Настя потянула к нему руки, но тут же получила шлепок по ладоням.

— Иди спать! — прикрикнул на нее Ваня.

— Я вот тут подумала… — Настя перекатилась через него и заглянула ему в лицо. — Может, меня не так уж сильно тошнит…

— А я вот подумал, что тебе, наверное, нужен кто-то более интеллектуальный… — заявил Ваня. — Кто-то, с кем можно обсудить на сон грядущий творчество Розанова…

— Ты ведешь себя как дешевка! — уличила его Настя.

Иван поморщился и помахал рукой перед носом.

— От тебя перегаром разит, как от сантехника! — заявил он.

— Ну, ты и засранец! — обиделась Настя и удрала на диван.

Она не помнила, как заснула, но проснулась голая, в объятиях Вани, на диване.

Они уставились друг на друга.

— Неплохо выглядишь, — сообщил Ваня.

— А когда мы разделись? — спросила она.

— Не знаю. Воды поблизости нету?

Он встал, и Настя с трудом оторвала взгляд от его голой задницы. Из ванной он вернулся с полотенцем на бедрах и бутылкой воды.

— Я не поняла, мы что…

Ваня жестом остановил ее.

— Ты помнишь, как мы вчера выходили из номера? — спросил он.

— Что?!

— Ты мылась. Я тоже принял душ. Нашел алка-зельцер. Мы его выпили на брудершафт. А потом пошли на улицу — там как раз официанты убирали, и вроде пили еще виски. И танцевали под «Мэрилин Мэнсон».

Настя с минуту смотрела на него в полнейшем изумлении.

— Не может быть… — она схватилась за голову. — Вообще ничего не помню!

— Я тоже, — согласился Ваня и лег рядом, сдвинув Настю к спинке. — Давай еще поспим, что ли?

И они заснули. Почему-то никто не вспомнил, что есть большая удобная кровать.

Настя очнулась раньше его, часа в три, и заперлась в ванной. Ну, все. Теперь она просто обязана вступить с ним в отношения.

И, в общем-то, этот Ваня не так уж плох.

Иллюзия любви отсутствует, но это и к лучшему.

Классный парень, оригинал, нахал с телом гладиатора — что может быть лучше?

Настя помотала головой.

Туман рассеивается?

Какое все-таки это и прекрасное, и ужасное ощущение, когда ты зависишь от другого человека, не можешь без него жить — сердце заходится в стенокардии, печень изливается желчью, горло болит от мучительной изжоги, а вся твоя личность хрустит, скрипит и рвется на части, как спортивный автомобиль, придавленный «КамАЗом».

Рядом с ним — чудо, без него — мрак и холод, и все очень просто — надо быть рядом, ощущать полноту жизни и чувств. А потом вдруг что-то происходит, и ты понимаешь, что химия была, реакция была, но эксперимент не удался — вместо лекарства от рака вы изобрели всего лишь новый наркотик. И вот сидите вы, два торчка — зелененькие, крутит вас, аж кости трещат, и так хочется новой дозы!..

Когда они вывалились из номера, было часа четыре. В темных очках они рухнули на шезлонги, в теньке, и попросили побольше лимонада и какой-нибудь легкой еды.

— Кто это? — привязалась к Насте Галя, когда Ваня решил, что способен на подвиг — раздеться и лечь в воду у самого берега.

— А как он тебе? — вопросом на вопрос ответила Настя.

— Потрясающий мужчина! — не без зависти кивнула Галя. — Маша там с ума сходит — говорит, что ты жлоба притащила.

— Очень хорошо, — одобрила Настя.

— Непохож он что-то на жлоба, — засомневалась Галя, уставившись на Ваню.

— Похож-похож, — закивала Настя. — Настоящий самцовый жлоб. Мне сейчас такой и нужен.

— Это да, — согласилась Галя. — После Максимушки-то…

— Я не поняла, Галь, мы что, Максима не любим?

— А за что его любить? — скривилась та.

К вечеру устроили танцы.

Настю разморило — она валялась в шезлонге, поедая пирожные, а Ваня выплясывал с Галей. Некоторое время Настя следила за ними, но вскоре бросила это пустое занятие — ну, веселятся люди, да и бог с ними.

Надо быть проще.

— Насть, ты что, болеешь? — послышался сбоку голос Максима.

Она обернулась и подняла бровь.

— Болею, а что?

— Ничего! Просто если бы ты была здорова, уже бы, наверное, переломала Гале ноги, — хихикнул он.

— Макс, ты пьян? — Настя даже привстала.

— Нет, — он передернул плечами. — Твой друг полчаса увивается за другой, а ты ничего не делаешь… Я думал, ты спишь или у тебя температура.

— Мы уже выяснили — я больна, и, судя по всему, на голову, — ощетинилась Настя. — А вот с тобой что? Что за чушь ты несешь?

— Ты не замечала, Настя, что ты не оставляешь человеку свободы выбора? — глаза у Макса были злые. Видимо, накопилось. — Ты решаешь, что он будет делать — ухаживать за тобой, писать сценарий…

— Стоп! — Настя вытянула вперед руку, словно не давая ему приблизиться. — Ты сейчас о себе?

— Да, Настя! — слишком уж часто он называет ее по имени. Хочет достучаться? Ладно… — Ты еще не поняла, что от начала до конца придумала наши отношения?

— Слушай сюда, кретин… — прошипела Настя. Уж что-что, а злиться она умела получше других. — Если бы я не придумала наши отношения, ты бы так и сидел в своем задрищенском Медведкове, сдавал бы квартиру в Москве и фасовал свои вешалки! Извини, что влюбилась не только в твою книгу, но и в тебя — такой уж я человек, но считай — тебе повезло!

— Повезло? — расхохотался Максим.

— А ты знаешь, сколько денег я потратила на твою раскрутку? — прищурилась Настя. — И вообще сколько менеджеров на тебя работало?

Макс немного угомонился.

— Так что, Максим, вали отсюда, пока я добрая, — Настя откинулась на спинку и закрыла глаза.

Вот тварь! Собирался устроить ей выволочку!

Да! Она такая! Она придумала этот роман, назначила главных героев, но заплатила хорошую цену за их участие в постановке. Теперь главное — его опередить.

— Га-аль! — закричала она.

Галя бросила Ивана и подошла к ней, осушив по дороге стакан газировки.

— Уф! — Галя часто дышала. — Что?

— Как там дела продвигаются по нашему вопросу?

— Быстро! — улыбнулась Галя. — Финал остался!

— Замечательно.

Подошел Антон.

— Можно тебя на минутку? — поинтересовался он у Гали.

— Сейчас вернусь, — пообещала она, но не вернулась.

Ваня искупался и пришел к Насте греться.

— Вань, ты пил? — спросила она, укутав его махровой простыней.

— Издеваешься?

— Отвези меня домой, — проскулила она. — На Клязьму.

— Чуть попозже, ладно? Ближе к вечеру. Я бы еще поспал.

Они ушли в номер и заснули до ночи.

Около полуночи, кое-как покидав вещи в сумки, они собрались и уехали.

У ворот Ваня поинтересовался, можно ли ему остаться или «надо переть обратно в Москву».

И он остался.

Лежа рядом с ним, поглаживая его замечательное тело, Настя подумала, что все это в лучшем случае на пару месяцев.

Нет в этом мужчине драмы. Все заурядно — немного улучшенный вариант Гарика. Хороший он парень, но не для нее.

Пусть Максим и гаденыш, но есть в нем глубина, есть за что зацепиться, а этот секс-символ прост, как сканворд, хоть и не без своеобразия.

Нет, время великого романа не пришло. Сейчас время разбрасывать камни. И наслаждаться тем, что у ее временного любовника отличное телосложение.

Глава 28

— Отстань от меня! — закричала Настя, поджала ноги, втянула шею и закрылась подушкой.

Ваня смеялся и стягивал с нее домашние велюровые штаны.

— Не пойду никуда! — ныла Настя, отбиваясь от него ногами.

— Насть, ну, ты совсем уже… — Ваня никак не мог унять смех.

— Я правда не хочу… — канючила она. — У меня живот болит… Куда я пойду с больным животом?

— Настя! — гаркнул он.

— Что ты орешь? — поморщилась она.

— Или ты сейчас встанешь, оденешься и накрасишься, или я выйду на улицу в твоих стрингах! — пригрозил он.

— Да пожалуйста! — нахмурилась Настя.

Тоже мне остряк.

Но Ваня не шутил.

Он выдвинул ящик с бельем, вытащил Настины трусики от «Агент Провокатор» с черными лентами, надел и гордо удалился.

Настя полежала немного на диване, а потом сорвалась, выбежала из квартиры — но только услышала звук удаляющегося лифта.

— Черт! — взвизгнула она, бросилась назад и по пояс высунулась из окна.

Он сделал это!

Вышел на улицу в ее стрингах!

За ним, с отвисшей челюстью, на полусогнутых, по стеночке, появились соседка со второго, Надежда, жена совладельца гипермаркета электроники, и охранник.

— Ваня! — заорала Настя. — Я иду в душ! Назад!

Он поднял голову, помахал ей и послал воздушный поцелуй.

— Вань, я одеваюсь! — разорялась Настя, не зная, что делать, плакать или смеяться.

Вот такой у нее Ваня! С ним так всегда!

В прошлый раз он явился на вечеринку в костюме от «Китон», но накрашенный: с блестящими румянами, накладными ресницами и черными стрелками — это он так шутит.

Причем вел себя очень серьезно, как ни в чем не бывало.

Кстати, было смешно — тем более что вечеринку устроили в честь одного банка и собрались там важные деловые люди, разбавленные (два к одному) веселой московской богемой.

Настю подкупало, что Ваня ничего не боится и готов к любым экспериментам — тем более что у него есть охрана.

И она пошла в душ.

Да, она погрязла в унынии!

Но у нее есть на то причины.

Премьера через неделю, мосты сожжены.

Все ужасно.

Она все разрушила.

Конечно, она ведь не знала, что так обернется, но, с другой стороны, месть — не то чтобы добродетель, скорее наоборот, и Настя классическим образом готовилась сверзнуться в яму, которую сама же и выкопала. Для Гали.

Остроумно, да?

Никогда не гадала, что так может получиться.

Все, что она думала об этой некогда рыжей, вульгарной женщине, оказалось лишь фантазиями ревнивой мегеры. Ну, да, Галя не Теккерей. И не Моника Белуччи. И не Лиля Брик.

Она бывает на редкость противной. Но она… неплохой человек.

И к ней, на удивление, быстро липнет хорошее.

Но дело не только в ней.

А суть в том, что внутри Насти против ее воли неожиданно произошла переоценка ценностей и она, на свою беду, научилась за деревьями видеть лес. То есть человека в целом, а не частности, не только те стороны, что приятны лично ей, Насте.

Помимо всего, что ее так раздражало, у Гали проявились хорошие черты, заслуживающие уважения, — упорство, способность учиться, талант замечать собственные недостатки…

Конечно, она была деревенщиной. Когда-то. Но «деревенщина» — не порок! Вот в чем весь ужас!

Галя, конечно, не подруга ей. Скорее напарница. Хорошая напарница.

Надежная.

К тому же небывалое превращение из безработного аудитора в популярную писательницу не могло оставить Настю равнодушной — она любила такие вот излучины судьбы, по которым человек несется в байдарке, яростно орудуя веслами.

Как только закончились съемки, ей стало плохо. Очень-очень плохо.

Первый удар нанес гастрит, за ним последовала череда кратких, но метких панических атак, после чего шею свело так, что Настя говорить не могла — каждое слово отзывалось болью в позвоночнике.

Настя догадалась, что до нервного истощения осталось недолго, запаслась DVD «улыбнись внутренним органам», «Новопасситом», набором зеленых чаев и закрылась дома.

Она не выходила неделю!

То есть, приняв космический душ — лосьон для лица, влажные салфетки, баллон с термальной водой, иногда выводила тело во двор, но это почти не считается, так как она просто сидела на лавке и тосковала.

В конце концов Ваня взвыл. И заявил, что сегодня она либо идет с ним на вечеринку, либо он живьем закопает ее в землю.

— Закапывай, — разрешила Настя.

Но мыться, надевать платье, краситься все же пришлось — и главным образом не потому, что безбашенный Ваня гулял по улице в ее трусах, а потому, что это было смешно. Она смеялась. В голос.

Настроение повысилось на полградуса. А это уже что-то.

Он притащил ее в «Би2». Хорошо хоть, не в «Точку»! Здорово бы она там смотрелась!

«Аукцион» отлично выступил — Настя никак не могла разлюбить их вот уже лет сто, Ваня заставил ее принять участие в извращенной пляске, в общем, все было расчудесно, пока они не перебрались в «Че» и не столкнулись с прошлым во всей красе.

Судьбоносная встреча. Настя, вырвавшись от Вани, который не отпускал ее с танцпола, вышла на улицу покурить, спряталась за углом и обнаружила там Максима.

— Ой! — вздрогнула она. — Я думала, ты маньяк! Что ты здесь прячешься?

— Тсс… — Макс приложил палец к губам. — Я вроде как бросил курить…

— Но ты же куришь! — усмехнулась Настя.

— Курю, но Маша этого не знает.

Естественно, в голове у Насти возник миллион мыслей, но высказала она лишь одну:

— Вот как?

— Ну, это неплохо, дома я не курю…

— А матом ты тоже больше не выражаешься? — поинтересовалась Настя.

— В смысле?

— На моей памяти Маша при слове «…й» покрывалась язвами.

Его тайный сад. Спрятаться, покурить, выругаться от души. Это и есть счастье?

— А с Галей ты встречаешься? — спросила Настя.

— В каком смысле? — насторожился Макс.

— В обычном! — Настя всплеснула руками.

— Иногда, — он пожал плечами. — С ней трудно — она так серьезно воспринимает эти свои романы…

— А ты свои романы воспринимаешь несерьезно?

— Настя, ну ты же понимаешь! То, что делает Галя, — это макулатура…

— Между прочим, ее макулатура неплохо продается! — возразила она.

— Героин тоже неплохо продается! — парировал Макс.

— Я думала, ты за нее радуешься… — Настя сбавила обороты.

— С одной стороны, — пояснил Макс. — Знаешь, просто… Когда великий артист работает дворником, ему все сочувствуют: как же так, человек угробил свой талант! А когда дворник работает «великим артистом» — поет, ведет шоу по телевидению, никто в ужас не приходит! А надо бы!

— То есть ты вот так думаешь?

— А что тут думать? — фыркнул он и бросил окурок на пол.

Через день Настя с Галей поехали примерять наряды для премьеры.

— Я тут Макса встретила, — призналась Настя.

— Да ты что? И я! — воскликнула Галя. — Знаешь, что он о тебе сказал?

— Что?

— Что ты всегда играешь одну и ту же роль — саму себя, и в жизни, и в кино! Что ты — актриса одного амплуа! Сука он, да?

— Галь… — Настя нахмурилась. — Давай уравняем счет, и я выдам, что он сказал о тебе?

— А это очень противно?

— Ну, в общем-то да, — кивнула Настя.

— Валяй!

Пока Настя пересказывала разговор с Максимом, Галя сжимала кулаки.

— То есть вот такой он умник? — возмущалась она. — Ничего… Мы его размажем!

— Он просто избалованный свиненыш, который топчет игрушки за то, что они его больше не радуют, — Настя передернула плечами. — Хотя, не скрою, мне очень хочется подкрасться и написать баллончиком у него на машине что-нибудь изящное, типа «…дак»!

— А это идея… — жаждущая мести Галя осеклась, встретившись глазами с Настей.

— Мы не просто суки, Галя, — сказала та. — Мы с тобой рафинированные, изощренные суки. Мы грохнем его из его же оружия. Я ведь не играю одну и ту же роль?

— А я тогда дворник, что ли? — хмыкнула Галя. — Тебе ничего убрать не надо? Посуда чистая? Белье постирано?

Возвратившись домой, Настя выпила одним махом полпузыря «Новопассита». Мрачные мысли о том, что она ничуть не лучше Максима, пожирали ее изнутри.

Ну, как она могла?..

Осталось два дня. Может, сбежать?

Причин хватает. Во-первых, Галя. Во-вторых, фильм.

Прежде она тоже волновалась, не спала ночи, но если раньше Настя была с самого начала уверена в том, что делает нечто осмысленное, то эта история с романом Гали с первого дня была одним большим спазмом, который до сих пор пульсировал тихой ноющей болью.

Галя, конечно, не гений. Но она уже выпустила вторую книгу, и эту книгу покупают. В обществе, конечно, Галю никто не читал, но провинция в очередь выстраивалась.

Настя не удивится, если через определенное время Галя будет популярнее ее однофамилицы, Татьяны Устиновой.

И Насте даже хотелось этого. Хотелось утереть Максиму нос.

Амплуа? Актриса одной роли?

Ах он гад!..

Ничтожный сплетник! Осталось только дать интервью «Комсомольской правде»: «Устинова не любит оральный секс!»

Ну, да. Не любит. То есть не то чтобы не любит, но особого вдохновения он у нее не вызывает.

В сексе Настя — примитив. Никаких актов на пианино, в лифте, в позе (фу!) шестьдесят девять.

Ей нравился самый обычный секс, и она даже гордилась тем, что это не приелось, ей не требовалось возбуждать интерес к древнейшему занятию.

А Максиму, видимо, нравится секс с женщинами в жутких красных прозрачных сорочках. Может, он еще и ролевые игры уважает?

Представив Машу в красной шапке и фартучке с оборками, а Макса — в маске серого волка, Настя расхохоталась.

Фи!

Как все-таки странно устроена жизнь! Вот сейчас Макс — сволочь. Вчера она его любила. Без нее он бы до сих пор писал рассказы для сайта «Литпром». Но и она ведь без него мало того, что снимала бы эти свои сериалы «про любовь и страсть», так еще бы и не получила хороший куш от Антона!

От Антона, который завтра же прикажет охране поймать ее, привязать к ногам гантели и пустить в вольное плавание по Москве-реке.

Охо-хо…

Или все-таки скрыться, снять домик в Алгавре — и не одну из этих новых вилл, а самый настоящий деревенский дом, и жить там поживать, пока все не уляжется?

У нее же до черта денег. Боря, кстати, недавно звонил. Прислал роскошный букет — слишком роскошный — и корзину с деликатесами.

Приятно, да.

Лучше бы прислал драгоценность, но и сыр с шоколадом сойдет.

Надо Ваню и секс. Много-много секса, это успокаивает. Хотя после «Новопассита» лучший секс — детектив Рекса Стаута, но она сильная, она справится. Через «не хочу». Стаут — это бегство, Ваня — реальность.

Бежать ей на самом деле некуда, потому что, увы, как это ни пошло, от себя не убежишь. Ни в какую Португалию.

Так что завтра она примет на ночь снотворное, чтобы утром прилично выглядеть, соберет по сусекам все свое мужество и сделает это.

Покажет всем, какая она мстительная, злопамятная засранка.

Глава 29

Великий день. Великий и ужасный.

Потрясающее платье. Точнее — платья, так как они с Галей заказали схожие наряды.

Журналисты спрашивали Галю: «Главная героиня — это вы?» Все шло по плану. Только вот Настя нервничала так, что пришлось бежать в туалет и брызгать на подмышки дезодорантом. Что она могла изменить? Да ничего! Придется взять лопату и разгребать дерьмо. Фильм вроде получился ничего. Может, и прокатит — обойдется без скандала.

Свет погас. Сердце остановилось.

Началось.

Анастасия Устинова и студия «Мираж» представляют.

А Маша ничего не представляет — ее тухлая студия «25 кадр» пошла мелким шрифтом. Так они с Антоном договорились.

Галя… То есть Вера, ее героиня. Она получилась… мерзкой сучкой. Красивая. Стильная. По идее — Галиной идее — сильная женщина, которую жизнь вынуждает бороться, идти по трупам, а у Насти вышло так, что никто никого не вынуждает — Вера сама идет, и не идет — а прет напролом, только кости трещат.

Настя сломала привычную фабулу — хороший человек в плохих обстоятельствах — и все переиначила. Плохой человек, плохая героиня сама выбирала обстоятельства.

У Насти заледенели руки. Вот сейчас Галя поймет, как она к ней относится. Относилась.

Ваня смотрел, открыв рот.

— Как тебе? — прошептала Настя ему на ухо.

— Круто! Такая стервоза у тебя получилась…

Насте расхотелось слушать.

Ведь это надо же!

А Галю вчера еще и выгнал Антон!

Все началось тогда, в яхт-клубе. Приревновал ее к Ване. Сказал, что это неприемлемо. Изводил два месяца. И Галя сорвалась. Она-то рассчитывала на успех. То есть успех будет, несомненно, но вот как Галя воспримет свой новый образ злыдни и мерзавки?

Зал аплодировал минут пять.

Охренели они, что ли? Это же банальный фильмец…

На выходе из зала Настю приперли к стене журналисты, отсрочив объяснение с Галей. Журналистов, к счастью, было не так много.

— Там Галю топчут, — сообщил Ваня.

Настя рванула к лобному месту.

— Настя! — завопила Галя. — Иди сюда!

Настя пробралась сквозь толпу журналистов.

— Я хотела бы поблагодарить Анастасию Устинову за потрясающую работу и за то, что благодаря ей я смогла взглянуть на себя со стороны! Я именно такая! Это и значит быть современной женщиной!

Настя ничего не поняла и слиняла под шумок — едва Галя отпустила ее руку.

В баре наткнулась на приятельницу, ведущую передачи про кино.

— Ну, как тебе? — с тоской в голосе поинтересовалась Настя.

— Гениально! — вспыхнула Тина.

— Ага… — кивнула Настя. — Пристрели меня, чтоб не мучилась.

— Ты о чем? — удивилась Тина.

— Обо всем.

— Насть, это ж «Москва слезам не верит»! По равности возможностей получить «Оскар»!

— Ты изъясняйся по-человечески, — попросила Настя.

— Слушай, я читала книгу этой твоей Гали — только ради тебя, и там, понятно, чушь первостатейная! Но что ты из этого сделала — просто улет! Это ведь не героиня — а символ нашего времени!

— С ума сошла? — Настя глупо хлопала ресницами.

— Ты фильм видела? — вышла из себя Тина.

— Нет, блин! — гаркнула Настя.

— И что, ничего не поняла?

— Слушай, у нас прям разговор слепого с глухим! — расстроилась Настя. — Это же мой фильм! Я его, типа, снимала!

— Короче, я хочу быть, как эта твоя Вера, ясно?

— Тин, ты не думай только, что у меня чердак течет, но я сделала все возможное, чтобы героиня была просто отвратительной. Чтобы она была подонком.

— Она подонок и есть, — кивнула Тина. — Но она потрясающая. Ролевая модель. У нее отрицательное обаяние. Самое настоящее, карат в сто.

— Ты бредишь? — усмехнулась Настя.

— А ты чокнутая! — расхохоталась Тина.

И тут на них набросилась Галя, которая, наконец, вырвалась от журналистов.

— Бежим отсюда! — воскликнула она и потащила за собой Настю.

Они уселись в лимузин, Галя открыла игристое вино.

— Настя! Я тебя обожаю! — визжала она. — Обложка «Плейбой», колонка в «Воге», интервью в «Гламуре» — и все мое! И это только начало! У меня завтра три интервью!

— Галь, тебе понравилось? — забившись в угол, спросила Настя.

— Мне нереально понравилось! Вера потрясающая! Хочу быть, как она! А они все верят, что я такая, представляешь?! Супер! Ура! За тебя! Ты гений!

И Настя оттаяла. Как так? Она же хотела унизить Галю, показать, какая та гнусная жаба… Это, конечно, счастье, что не сложилось, но в чем причина?

В отправной точке? В том, что она сразу поняла — они с Галей одного поля ягоды?

Ничего не ясно!

— Макс ходил вокруг, вздыхал, говорил, какие мы с тобой молодцы! — хвасталась Галя. — А Маша сзади болталась, как консервная банка!

Запел телефон.

— Извини… — Настя кивнула ей. — Ваня! Прости, но мы тут с Галей празднуем! Ага. Завтра созвонимся. Пока.

— Что Ваня?

Настя пожала плечами.

— А что Антон?

— Да пошел он! — заявила Галя и осеклась. — Наверное, надо с ним дружить. И с Максимом давай дружить! Будем дружить?

— Можно, — улыбнулась Настя.

— Что с тобой? — заволновалась Галя. — Подруга, ты что раскисла-то?

Настя легла на сиденье, вытянула ноги и положила руки под голову.

— Галь, а давай уедем в Италию или в Испанию, а даже, может, в Португалию, снимем дом и поработаем там над сценарием, а?

— Супер! Отлично! Это же моя мечта! Кстати, я просто не знаю, что и делать — ты такую конфетку сотворила из моей книги, что мне надо бы ее подогнать под сценарий, что ли…

Настя смотрела на Галю, и ей вдруг стало хорошо. Сегодня она увидела себя такой, какая есть, так как героиня Гали превратилась в нее, Настю. Мы ненавидим в людях то, что ненавидим в себе — все это извилистые пути совести, и Настя показала всему миру не Галины, а свои недостатки, которые, в сочетании с другими сторонами ее личности, вдруг оказались такими привлекательными, что даже критик из «Афиши» клялся ей в любви.

Неужели она такая?.. Она, Настя? И ей нечего стыдиться, потому что с нее хотят брать пример? Хотят быть, как она?

Вот она, волшебная сила искусства… Возможность заглянуть себе в душу.

— Галь, куда поедем? — спросила Настя.

— А куда хочешь!

У Гали зазвонил телефон.

Закрыв динамик рукой, она прошептала:

— Звонит Антон. Хочет нас пригласить в какой-то ужасно крутой кабак. Что думаешь?

— А пусть приглашает! — ухмыльнулась Настя.

И он не просто пригласил. Для затравки подарил им шикарные кулоны с голубыми топазами и бриллиантами. В честь премьеры.

Привез в «Ле Дюк».

Гале передал ключи от спортивного «Мерседеса» — прощальный подарок.

— Собирался подарить в честь премьеры, но раз уж так вышло… — он пожал плечами.

— Антоша… — Галя накрыла его руку своей. — Прости, если что было не так. Ты такой хороший!.. — она всхлипнула.

— Я знаю, что ты меня недостойна, — серьезно произнес тот и вдруг впервые на памяти Насти рассмеялся — немного скрипучим смехом, словно какие-то связки, ответственные за смех, нужно было смазать маслом — а то заржавели. — Галя, я хочу покаяться, — он склонил голову.

— Что такое?

— Я уже кое с кем встречаюсь, — признался Антон.

— Вот черт! — расхохоталась Галя. — Но когда ты успел?

Антон промямлил, что началось это месяц назад — совершенно целомудренно.

— Это Маша, — раскололся он.

Настя и Галя сползли под стол.

— Не может быть… — завывала Галя.

— Я сейчас умру… — стенала Настя.

Антон краснел перед официантами.

— Дорогой мой! — Галя бросилась обнимать его. — Может, тебе на ней жениться?

— Ну… Может, — Антон поправил очки.

— Слушай, а уговори ее вернуться ко мне! — осенило Настю.

— Ну, это сложно, у нее ведь свой центр.

— Да Антош, ты же понимаешь, из Маши — деловая женщина, как из меня — чемпионка по метанию ядра! — воскликнула Настя. — Я ей увеличу зарплату, честное слово!

— Я с ней поговорю.

Галя подмигнула Насте.

В конце концов, Маша — отличная тень. Она будет оттенять успехи Антона, успехи Насти, а главное, из нее выйдет замечательная занудная супруга и прекрасная исполнительная помощница.

Под утро они почему-то оказались у Гали в Медведкове.

— Какая же у тебя здесь безвкусица! — воскликнула Настя, едва переступив порог.

За что получила по голове.

— Я отсюда переезжаю, — заявила Галя. — На Красные Ворота. В двушку.

— Молодец! Галь, а давай вызовем такси и удерем ко мне на Клязьму?

— Супер! — в сотый раз повторила Галя. — А у тебя там водятся местные мачо?

— Можно наскрести по сусекам! — усмехнулась Настя. — А почему ты спрашиваешь?

— Хочу оторваться, — призналась Галя. — Антон в смысле секса какой-то вялый — может только раз в неделю, и все, никак его не совратишь с пути истинного. А мне этого мало.

— Раз в неделю? — ахнула Настя.

— Ты этого тоже не понимаешь? — оживилась Галя.

— Да ты что! Неделю без секса — это же измывательство какое-то! Я вообще сексозависимая!

— Ой, и я тоже! Я вот не знаю, как у некоторых получается по три месяца, по полгода не иметь секса и при этом выглядеть как человек, хотя бы на расстоянии!

— Ага, я превращаюсь в мегеру! — подтвердила Настя. — А самое ужасное происходит на третьей неделе, когда кажется, что даже секс никакой не спасет, и вообще не понимаешь, как это делается и как выглядит голый мужчина!

— Тебе порнушка помогает?

— Частично. Хотя бы напоминает, как выглядят мужчины без одежды.

— Уф! — Галя выдохнула. — Спасибо тебе! А то мне уже стало казаться, что секс вышел из моды и это одна я такая — Груша Ивановна старой закалки — все еще придаю этому значение! У меня как назло все подруги такие романтичные — кто развелся и год ждет своего единственного, кто вообще от секса бегает, как от чумы, потому что лучше секса — «Секс в большом городе», сидишь, смотришь, ноги брить не надо…

— Да, бывает и такое… — отмахнулась Настя. — Просто ты не с теми дружишь.

Но тут их увлекательный диалог прервал звонок — прибыла машина.

Таксист привез их сонных, томных на дачу, кое-как разбудил, обсчитал, но все это было неважно.

Новая дружба так же прекрасна, как и новая любовь.

Вам есть о чем поговорить до утра, вы можете исследовать чужие шкафы, шкатулки с драгоценностями, косметику, фотографии, и никто вам не скажет, что лучше уж смотреть «7ТВ» про рыбалку, чем «Блондинку в шоколаде» с Ксенией Собчак, и можно сколько угодно обсуждать, что Уайнона Райдер была бы лучше Киры Найтли в «Пиратах», а в Джастине Тимберлейке сексуальности не больше, чем в вагинальной спринцовке…

И даже старость кажется не такой страшной — вы ведь найдете еще тройку подружек, купите домик на Гавайях и будете привязывать на веревочку вставную челюсть — чтобы подружка не потеряла, любоваться туземцами с крепкими бедрами, вспоминая былые заслуги…

А через неделю или через две они уедут в Италию — пусть это будет Италия, снимут приличный домик в забытой богом деревушке и как следует поработают над историей о том, как три женщины влюбились в одного мужчину. Одна — известная актриса, другая — просто жена, в будущем — популярная писательница, и третья — помощница известной актрисы.

И это будет комедия.

Content

Арина Холина
Законы высшего общества

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29