Дэвид Геммел

Троя. Грозовой щит

Роман «Грозовой щит» я посвящаю Стелле, с огромной любовью и благодарностью за те полные радости двадцать лет дружбы, в течение которых мы вместе путешествовали по пустыне, побывали у водопада Ла Квинта и плавали по Зеленому морю.

Благодарность

Выражаю благодарность моему редактору Селине Уолкер, помощнику редактора Нэнси Вэббер и моим первым читателям Тони Эвансу, Алану Фишеру, Стелле Геммел, Освальду Хотц де Бар, Стиву Хатту и Энн Николс. Определение «первые читатели» не передает в полной мере того, какую важную роль они сыграли в написании этого романа. Благодаря замечаниям этой «команды», менялся сюжет и персонажи, сокращались или описывались подробней те или иные сцены. Я глубоко признателен им за помощь.

Укрывшись за грозовым щитом,

над воротами городов

парит на темных крыльях орленок

и ждет конца дней

и падения всех царей.

Пророчество Мелиты

Пролог

Со снежных вершин дул холодный ветер, со свистом проносясь по узким улицам города Фивы у горы Плака. Из темных облаков, нависших над городом, ледяными хлопьями падал снег. Этой ночью немногих горожан можно было встретить на улице, и даже дворцовые стражники, плотнее завернувшись в свои тяжелые шерстяные плащи, старались держаться поближе к городским воротам.

Когда принесший много боли день перешел в ночь ужасных криков и мучений, во дворце воцарилась паника. В холодных коридорах собирались испуганные молчаливые люди. Время от времени происходило какое-то движение, когда слуги выбегали из покоев царицы, чтобы принести чаши с водой или чистую одежду.

Ближе к полуночи заухала старая сова, и замершие в ожидании придворные посмотрели друг на друга. Совы — плохой знак. Все знали это.

Громкие крики беременной царицы постепенно перешли в тихие стоны, силы оставляли ее. Конец был близок. Не будет радости рождения новой жизни, только смерть и слезы.

Троянский посол, Гераклит, постарался принять очень обеспокоенный вид. Это было нелегко, потому что он не встречался с царицей и его не волновало, выживет она или умрет. И, несмотря на то что он был одет в одежду из белой шерсти и длинный плащ из овечьей шкуры, посол замерз, его ноги онемели от холода. Гераклит закрыл глаза и попытался согреть себя мыслями о состоянии, которое он заработает благодаря этому путешествию.

У посла было две цели: наладить новые торговые пути и привезти дары от молодого троянского царя Приама, чтобы поддержать мирный договор между соседними городами.

Влияние Трои очень быстро росло благодаря Приаму, и благосостояние Гераклита, как и многих других, увеличивалось с каждым днем. Однако множество самых ценных товаров: духи, специи и одежду, расшитую блестящей золотой ниткой, — приходилось доставлять через разрозненные войной восточные земли, которые страдали от набегов разбойников и дезертиров. Объявленные вне закона главари этих банд захватывали торговые пути, требуя у караванов с товарами плату за проезд. Воины Приама очистили многие из этих путей рядом с Троей, но на юге, в Фивах, под тенью могущественной горы Иды, правил царь Ээтион. Гераклита послали сюда, чтобы он убедил царя собрать войско и выступить против разбойников. Миссия была выполнена успешно. Даже сейчас Ээтион находился где-то далеко в горах, разрушая поселения разбойников и расчищая торговые пути.

Гераклиту оставалось только поздравить царя с рождением еще одного ребенка, а затем он мог возвращаться назад в свой дворец в Трое. Он давно уже должен был уехать: на родине его ждали важные дела.

Схватки у царицы начались накануне поздно вечером, и Гераклит приказал слугам готовиться к отъезду на рассвете. Но, хотя часы уже пробили полночь следующего дня, он все еще был здесь, в продуваемом насквозь коридоре. Не только потому, что обещанный ребенок еще не родился, но и потому, что испуганные взгляды окружающих яснее ясного говорили: скоро случится несчастье. Послали за жрецами Асклепия, бога врачевания, и те поспешили в царские покои, чтобы помочь трем акушеркам, уже находившимся там. Внизу, во дворе, принесли в жертву быка.

Гераклиту не оставалось ничего другого, кроме как стоять и ждать. Его уход бы заметили и расценили как проявление неуважения. Больше всего троянского посла раздражала мысль о том, что, когда несчастная женщина умрет и город погрузится в печаль, ему придется остаться еще на несколько дней, на похороны.

Напротив него стояла пожилая женщина с хищным лицом.

— Печальный, печальный день, — сказал Гераклит официальным тоном, пытаясь передать безграничную грусть в голосе. Он не видел, как пришла эта женщина, но теперь она стояла, облокотившись на резной посох, с мрачным выражением лица, а ее темные глаза сверкали от злости. Седые волосы женщины были растрепаны и обрамляли ее лицо, словно грива льва. На ней была длинная серая туника с вышитой серебряной ниткой совой на груди. «Жрица Афины», — подумал Гераклит.

— Ребенок выживет, — ответила она, — потому что ее благословила богиня. А царица умрет, если эти глупцы не позовут меня.

В эту секунду худой сутулый жрец вышел из покоев царицы. Он увидел женщину с суровым лицом и склонил голову в знак приветствия.

— Боюсь, что конец близок, Великая сестра, — сказал он. — Ребенок пострадал.

— Тогда отведи меня к ней, идиот.

Гераклит увидел, как жрец покраснел, но отступил назад, пропуская женщину. Они удалились в царские покои. «Сильна старая ворона», — подумал троянский посол. Потом он вспомнил, что жрица говорила о ребенке как о девочке. Она была предсказательницей — или просто верила в это. Если она была права, то ожидание раздражало его еще больше. Кого волнует, выживет эта девочка или умрет? «Или даже мальчик», — подумал он мрачно, поскольку у царя Ээтиона уже было два молодых и сильных сына.

Время шло, и Гераклит вместе с двадцатью другими придворными ожидали плача, который возвестит о смерти царицы. Но, когда забрезжил рассвет, они услышали крик новорожденного. Этот звук, полный жизни, внезапно наполнил радостью измученного Гераклита, хотя послу уже казалось, что это невозможно.

Через какое-то время Гераклиту и всем остальным позволили войти в покои царицы, чтобы поздравить ее с рождением ребенка.

Дитя лежало в детской колыбельке рядом с кроватью, а мать, бледная и измученная, отдыхала на расшитых подушках, укрывшись до пояса одеялом. Кровать была в крови. Гераклит и остальные присутствующие собрались молча вокруг постели, держа руки у сердца в знак уважения. Царица не могла говорить, но жрица Афины руками, испачканными запекшейся кровью, взяла ребенка из колыбельки. Он издал тихий, булькающий плач.

Гераклиту сначала показалось, что он увидел пятно крови на голове ребенка, рядом с макушкой. Затем он понял, что это родинка, почти круглой формы, похожая на щит, но с неровной, белой линией в центре.

— Как я и предсказывала, это девочка, — сказала жрица. — Ее благословила Афина. И вот доказательство, — добавила она, коснувшись пальцами родинки. — Вы все видите это? Это щит Афины — Грозовой щит.

— Как царица назовет ее? — спросил кто-то. Царица пошевелилась.

— Палеста, — прошептала она.

На следующий день Гераклит отправился в долгое путешествие обратно в Трою, неся с собой новости о рождении дочери царя Палесты и более важные известия о торговом договоре между двумя городами.

Поэтому его не было, когда вернулся царь Ээтион и подошел к постели жены. Царь, все еще одетый в боевые доспехи, склонился над колыбелькой и заглянул внутрь. Тоненькая рука ребенка потянулась к его руке. Ээтион протянул палец и засмеялся, когда ребенок крепко схватил его.

— Она обладает силой мужчины, — улыбнулся он. — Мы назовем ее Андромахой.

— Я дала ей имя Палеста, — возразила его жена. Царь наклонился и поцеловал ее.

— Будут и еще дети, если будет на то воля богов. Имя Палеста может подождать.

Для Гераклита следующие девятнадцать лет прошли в богатстве и благополучии. Он побывал на юге — в Египте, на востоке — в центре Хеттской империи, на западе — во Фракии и Фессалии — и на севере — в Спарте. С каждым годом он становился богаче. Две его жены родили ему пятерых сыновей и четырех дочерей, боги благословили его и даровали ему крепкое здоровье.

Его состояние, как и богатство Трои, постоянно росло.

Но внезапно удача изменила ему. Все началось с боли внизу спины и сухого, непрекращающегося даже под теплыми лучами летнего солнца кашля. Его тело ослабло, и теперь он знал, что вскоре его ждет Темная дорога. Гераклит продолжал бороться, все еще пытаясь служить своему царю. Однажды ночью его позвали в царские покои, где стареющий Приам и его жена, Гекуба, советовались с оракулом. Гераклит не знал, что предсказал этот человек, но царица, свирепая и безжалостная женщина, выглядела очень обеспокоенной.

— Приветствую тебя, Гераклит, — сказала она без всякого упоминания о его слабости и беспокойства о его здоровье. — Несколько лет назад ты был в городе Фивы у горы Плака. Ты рассказывал о ребенке, который родился там.

— Да, моя царица.

— Расскажи мне снова.

И Гераклит рассказал историю о ребенке и жрице.

— Ты видел Грозовой щит? — спросила Гекуба.

— Видел, моя царица. Красный и круглый, с вспышкой молнии посередине.

— А как зовут ребенка?

Этот вопрос застал врасплох умирающего человека. Он не вспоминал тот день много лет. Гераклит потер глаза и снова увидел холодный коридор, жрицу с львиной гривой и бледную, измученную царицу. Внезапно его озарило.

— Я вспомнил. Ее назвали Палестой.

КНИГА ПЕРВАЯ

НАДВИГАЮЩАЯСЯ БУРЯ

Глава 1

Поднимается черный ветер

Пенелопа, царица Итаки, понимала значения снов, знамения и знаки, которые встречались в жизни людей. Поэтому она сидела на берегу в расшитом золотом гиматии и время от времени наблюдала за пролетающими птицами, надеясь на хороший знак. Появление пяти ласточек предскажет Одиссею благополучное путешествие, два лебедя — удачу, орел означает победу или выгодную для ее мужа торговлю. Но небо было чистым. С севера дул легкий ветер. Стояла превосходная для выхода в море погода.

Старую галеру починили, проконопатили и засмолили, подготовив к весне — новая обшивка и свежий слой краски скрыли возраст корабля, который был виден в каждой линии «Пенелопы», когда она стояла на берегу.

— Построй новый корабль, страшила, — говорила она своему мужу бессчетное число раз. — Этот старый, он устал и потащит тебя ко дну.

Они спорили об этом много лет. Но ей не удалось переубедить его. Одиссей не был сентиментальным человеком по своей природе; под его внешней любезностью скрывалось сердце из бронзы и стали. В конце концов Пенелопа поняла, что он никогда не покинет свой старый корабль, названный в ее честь.

Царица Итаки вздохнула: ее охватила легкая грусть. «Я и есть этот корабль, — подумала она. — Я становлюсь старше. В моих волосах появилась седина, время быстро бежит». Но главный признак приближающейся старости заключался не в седых прядях, мелькающих в ее каштановых волосах, или морщинах, которых все больше появлялось на ее лице. Ежемесячные кровотечения, которые говорили о молодости женщины и ее способности к продолжению рода, становились все более редкими. Вскоре она минует возраст, когда женщина может выносить ребенка, и у Одиссея не будет других сыновей. Ее печаль омрачилась скорбью, когда она вспомнила бледного Лаэрта и лихорадку, которая сгубила его.

Сердитый Одиссей с красным лицом шагал вокруг галеры, размахивая руками и браня свою команду, которая спешила погрузить товар. Морякам было невесело — она чувствовала это, наблюдая за ними. Несколько дней назад их товарищ Порфеос, которого они называли Порфеос Свинья, — толстый, веселый и общительный мужчина, плававший на «Пенелопе» много раз, — умер. Его молодая жена, беременная их четвертым ребенком, проснулась на рассвете и обнаружила, что Порфеос лежит мертвым на соломенном тюфяке рядом с ней.

На «Пенелопе» два матроса тащили тяжелую кучу хвороста, который был нужен, чтобы удерживать груз на месте. Внезапно один из них споткнулся и уронил свою ношу, а другой полетел в море вслед за вязанкой. Одиссей яростно выругался и повернулся к жене, подняв руки в жесте отчаяния.

Пенелопа улыбнулась, ее настроение улучшалось, когда она смотрела на него. Он всегда был очень счастлив, собираясь в дальние страны. Всю весну и лето Одиссей бороздил Зеленое море, покупал и продавал, рассказывал свои истории, встречался с царями, пиратами и нищими.

— Я буду скучать по тебе, моя госпожа, — сказал он ей прошлой ночью, когда она лежала в его объятиях, нежно перебирая рыжие с сединой волосы на его груди. Она ничего не ответила. Пенелопа знала, когда он будет вспоминать ее: в конце каждого дня, когда опасность уже минует, он будет немного скучать и думать о ней.

— Я буду думать о тебе каждый день, — добавил Одиссей. Пенелопа ничего не ответила ему.

— Боль от разлуки с тобой будет словно постоянно ноющая рана в моем сердце.

Она улыбнулась, прижавшись к его груди, и он почувствовал ее настроение.

— Не дразни меня, женщина, — нежно сказал он. — Ты слишком хорошо меня знаешь.

На берегу в лучах восходящего солнца Пенелопа наблюдала, как ее муж шагает по песку, чтобы поговорить с Нестором, царем Пилоса и ее родственником. Контраст между этими двумя мужчинами был разительным. Одиссей — крепкий, шумный, злой мужчина, нападающий на каждый день, словно это был его смертельный враг. Нестор — худой, седой, сутулый человек — маленький островок спокойствия в буре активности на берегу. Несмотря на то что Нестор был всего на десять лет старше ее мужа, он вел себя как древний старец; Одиссей же был похож на возбужденного ребенка.

Она любила его; при мысли о предстоящем ему путешествии и опасностях, с которыми ее мужу суждено было столкнуться, у нее защипало глаза от слез.

Одиссей вернулся к ней всего несколько дней назад вместе с Нестором после путешествия в Спарту, в которое он отправился только по просьбе Агамемнона, царя Микен.

— Агамемнон полон решимости мстить, — рассказывал старый Нестор, сидя в мегароне поздно вечером с бокалом вина; у его ног лежала одна из собак. — Эта встреча в Спарте закончилась для него неудачно, но он не свернет со своего пути.

— Этот человек одержимый, — заметил Одиссей — Он собрал царей восточных земель и говорил с ним о союзе и мире. А все это время он мечтает о войне с Троей — войне, которую сможет выиграть, если мы все присоединимся к нему.

Пенелопа услышала злость в его голосе.

— Зачем им присоединяться к нему? — спросила она. — Его ненависть к Трое — это его личное дело.

Нестор покачал головой:

— У микенского царя нет личных дел. То, что касается Агамемнона, имеет отношение ко всему миру, — он наклонился вперед: — Все знают, что он в ярости, потому что Геликаон и предатель Аргуриос помешали его планам.

— Аргуриос — предатель, разве? — фыркнул Одиссей. — Правда, интересно, что делает человека предателем? Превосходного воина, который верно служил Микенам всю свою жизнь, объявили вне закона и лишили земли, владений и честного имени. Затем царь попытался убить его. Предательством назвали то, что он сражался за свою жизнь и жизнь женщины, которую любил.

Нестор кивнул:

— Да, да, родственник. Он был прекрасным воином. Ты когда-нибудь встречался с ним?

Пенелопа поняла, что он хочет остудить гнев Одиссея. Она изобразила улыбку. Ни один человек, находящийся в здравом уме, не захотел бы увидеть ее мужа в ярости.

— Да, он плыл со мной в Трою, — ответил царь Итаки. — Неприятный человек. Но всех этих микенцев убили бы во дворце Приама, если бы не Аргуриос.

— Их убили, когда они вернулись домой, — тихо добавила Пенелопа.

— Это назвали Ночью справедливости льва, — сказал Нестор. — Только двоим удалось сбежать, и их объявили вне закона.

— И этого царя ты хочешь поддерживать в войне? — спросил Одиссей, пригубив вино. — Человека, который посылает храбрых воинов сражаться, а затем убивает их, когда они терпят неудачу?

— Я пока еще не предлагал Агамемнону кораблей или людей, — старик посмотрел в кубок с вином. Пенелопа знала, что Нестор не выступал против войны, но он сам собрал царей в Спарте. — Однако планы Агамемнона произвели на всех впечатление, — добавил он наконец. — По отношению к нему можно быть только или врагом или другом. А кто ты, Одиссей?

— Никто. Все знают, что я сохраняю нейтралитет.

— Легко сохранять нейтралитет, когда есть тайные источники денег, — заметил Нестор. — Но Пилос зависит от поставок льна в Аргос и на север. Эти торговые пути в руках Агамемнона. Выступить против него губительно для нас, — он посмотрел на своего родственника, прищурившись. — Так скажи мне, Одиссей, где эти семь холмов, которые делают тебя богатым?

Пенелопа почувствовала, как в зале воцарилось опасное напряжение, и посмотрела на мужа.

— На краю мира, — ответил Одиссей, — они охраняются одноглазыми великанами.

Если бы Нестор не выпил слишком много, он бы заметил резкость в ответе царя Итаки. Пенелопа глубоко вздохнула, приготовившись вмешаться.

— Я подумал, родственник, что ты мог бы поделиться удачей со своими кровными родичами, а не с чужестранцем, — сказал царь Пилоса.

— А я так и сделал бы, — заметил Одиссей, — но именно благодаря этому чужестранцу, о котором ты говоришь, я обнаружил семь холмов и открыл новые торговые пути. Не в моих правилах делиться чужими секретами.

— Только золотом, — фыркнул Нестор.

Одиссей швырнул свой кубок с вином через весь зал.

— Ты оскорбляешь меня в моем собственном дворце?! — закричал он. — Нам пришлось сражаться за эти семь холмов против разбойников и пиратов, против разукрашенных племен. Это золото было добыто с трудом.

В мегароне повисла тяжелая тишина, и Пенелопа заставила себя улыбнуться:

— Родственники, вы поплывете в Трою на свадебный пир и игры. Не позволяйте этой ночи закончиться резкими словами.

Двое мужчин посмотрели друг на друга. Затем Нестор вздохнул.

— Прости меня, старый друг. Мои слова были произнесены с дурным намерением.

— Все забыто, — сказал Одиссей, жестом приказав слуге принести еще один кубок с вином.

Пенелопа почувствовала ложь в его словах и поняла, что муж все еще зол.

— По крайней мере, вы сможете ненадолго забыть об Агамемноне, — заметила она, пытаясь сменить тему.

— Всех западных царей пригласили посмотреть, как Гектор женится на Андромахе, — мрачно произнес царь Итаки.

— Но Агамемнона-то точно там не будет?

— Я думаю, он приедет, любимая. Хитрый Приам воспользуется возможностью склонить некоторых царей на свою сторону. Он предложит им золото и дружбу. Агамемнон не может запретить им приехать. Но он будет там.

— Его пригласили? После нападения Микен на Трою? Одиссей усмехнулся и заговорил высокопарным тоном микенского царя:

— Я опечален, — он с сожалением развел руками, — этой предательской атакой негодяев, отдельных представителей войска Микен, на нашего брата Приама. Справедливый гнев царя настиг этих людей, объявленных вне закона.

— Этот человек — змея, — вставил свое слово царь Пилоса.

— Твои сыновья будут участвовать в играх? — спросила его Пенелопа.

— Да, они оба прекрасные атлеты. Антилох преуспел в метании копья, а Фрасимед превзойдет всех в соревновании лучников, — добавил он, подмигнув.

— В этот день в небе встанет зеленая луна, — пробормотал Одиссей. — В свой самый худший день я мог выпустить стрелу дальше, чем он.

Нестор засмеялся.

— Как ты застенчив при своей жене! Последний раз, когда я слышал, как ты хвастался о своих умениях, ты сказал, что смог бы выпустить дальше газы.

— Это тоже, — смутился царь Итаки, покраснев. Пенелопа с облегчением заметила, что к нему вернулось чувство юмора.

«Пенелопу» наконец-то полностью загрузили на берегу, и команда, натянув канат, надавила на корпус галеры, чтобы спустить старый корабль на воду. Там были двое сыновей Нестора — широкоплечие юноши, которые, упершись спинами в обшивку корабля, тоже толкали его в море.

Царица Итаки встала и смахнула гальку со своего хитона из желтого льна. Она спустилась по берегу, чтобы попрощаться с мужем. Он стоял рядом со своим первым помощником Черным Биасом — темнокожим седым мужчиной, сыном нубийки и жителя Итаки — и мускулистым светловолосым моряком по имени Леукон, который заслужил славу превосходного кулачного бойца. Леукон и Биас поклонились, когда она подошла, и удалились.

Пенелопа вздохнула.

— И вот мы снова здесь, любимый, как всегда, — сказала она, — прощаемся.

— Мы словно времена года, — ответил он. — Постоянны в своих действиях.

Потянувшись, она взяла его за руку.

— Но в этот раз все по-другому, мой царь. Ты это тоже знаешь. Я боюсь, что тебе предстоит сделать нелегкий выбор. Не принимай необдуманных решений, о которых ты будешь потом сожалеть. Не веди этих людей на войну, Одиссей.

— Я не хочу войны, любимая, — улыбнулся царь Итаки, и она поняла, что он имел в виду, но ее сердце терзали тяжелые предчувствия. При всей его силе, смелости и мудрости у человека, которого она любила, была одна слабость. Он был похож на старого боевого коня, хитрого и осторожного, но от прикосновения хлыста он приходил в ярость. Для Одиссея хлыстом была гордость.

Он поцеловал ее руки, затем повернулся и зашагал вниз по берегу и дальше в море. Вода доходила ему до груди, когда он схватился за канат, подтянулся и оказался на борту. Тотчас гребцы ударили веслами, и старый корабль заскользил по волнам.

Она увидела, как муж машет ей рукой — его фигура вырисовывалась на фоне восходящего солнца. Пенелопа не рассказала ему о чайках, он бы только посмеялся. «Чайки — глупые птицы, — сказал бы Одиссей, — им нет места в предсказаниях».

Но ей приснилась огромная стая чаек, которая закрыла все небо, как будто поднялся черный ветер и полуденное солнце померкло.

И этот ветер принес гибель миров.

Молодой воин Каллиадес сидел у входа в пещеру, его худая фигура была закутана в темный плащ, а в руках покоился тяжелый меч. Он внимательно изучал сухие склоны холмов и поля, лежащие за ними. Не было видно ни одного человека. Посмотрев назад, в сумрак пещеры, он увидел раненую женщину, которая лежала на боку, прижав колени к животу и укрывшись красным плащом Банокла. Казалось, что она спит.

Яркий лунный свет проник сквозь образовавшуюся в облаках щель. Теперь Каллиадес мог рассмотреть ее более отчетливо: светлые длинные волосы, бледное распухшее лицо, покрытое синяками и испачканное запекшейся кровью.

Подул холодный ночной ветер, и молодой воин вздрогнул. Из пещеры он мог видеть в отдалении море и отражающиеся в нем звезды.

«Мы так далеко от дома», — подумал он.

Свежий красный шрам на правой щеке зудел, и Каллиадес лениво почесал его. Это последняя из его многочисленных ран. В ночной тишине молодой воин вспомнил сражения и стычки, в которых меч и кинжал пронзали его плоть. В него попадали копья и стрелы. Камни от рогаток заставали его врасплох. Удар дубинкой в левое плечо оставил трещину, и оно болело во время зимних дождей. Из своих двадцати пяти лет он десять провел на военной службе, и эти шрамы служили тому доказательством.

— Я собираюсь разжечь костер, — сказал его товарищ-великан Банокл, выйдя из тени. В лунном свете его светлые волосы и длинная борода сверкали, словно серебро. Его доспехи были забрызганы кровью, темные пятна покрывали блестящие бронзовые диски вплоть до тяжелой кожаной рубахи.

Каллиадес повернулся к могучему воину.

— Огонь могут увидеть, — тихо заметил он. — Они придут за нами.

— Они придут за нами в любом случае. Пусть это лучше произойдет сейчас, пока я все еще зол.

— У тебя нет причин злиться на них, — устало возразил молодой воин.

— На них я не злюсь. Я злюсь на тебя. Женщина ничего для нас не значила.

— Я знаю.

— И не похоже, что мы спасли ее. С этого острова невозможно выбраться. Мы, наверное, погибнем к полудню следующего дня.

— Это тоже мне известно.

Банокл замолчал. Он встал рядом с Каллиадесом и посмотрел вдаль.

— Я думал, ты собирался разжечь костер, — сказал тот.

— Не хватает терпения, — проворчал Банокл, потирая свою густую бороду. — Всегда раню пальцы о кремень, — и добавил, вздрагивая: — Прохладно для этого времени года.

— Тебе не было бы так холодно, если бы ты не укрыл женщину, которая для нас ничего не значит, своим плащом. Иди и собери немного сухих веток. Я начну разжигать огонь.

Каллиадес отошел от входа в пещеру и взял немного сухой коры из сумки, висящей у него на поясе. Затем он уверенно начал бить кремнем, и ливень искр посыпался на кору. Не сразу, но все-таки показалась маленькая струйка дыма. Наклонившись к самому ее центру, Каллиадес осторожно подул на сухое дерево. Разгорелось пламя. Вернулся Банокл и бросил кучу палок и веток на землю.

— Видел что-нибудь? — спросил Каллиадес.

— Нет. Думаю, они придут после рассвета.

Два воина сидели какое-то время молча, наслаждаясь теплом от маленького костра.

— Так, — сказал наконец Банокл, — ты собираешься объяснить мне, почему мы убили четверых из наших товарищей?

— Они не были нашими товарищами. Мы просто плыли вместе с ними.

— Ты понял, что я имею в виду.

— Они собирались убить ее, Банокл.

— Это я тоже знаю. Я был там. Какое отношение это имело к нам?

Каллиадес не ответил, но еще раз посмотрел на спящую женщину.

Он впервые увидел ее только вчера, когда она управляла маленькой лодкой, ее светлые волосы, убранные с лица и завязанные сзади, сияли в солнечном свете. Женщина была одета в белую тунику до колена с поясом, расшитым золотой ниткой. Солнце низко стояло в небе, легкий ветер нес ее судно к островам. Казалось, что она не заметила опасности, когда к ней приблизились два пиратских корабля. Первый из кораблей пошел ей наперерез. Женщина слишком поздно попыталась избежать плена, потянув за канат, чтобы изменить курс своего судна и спастись на берегу. Каллиадес наблюдал за ней с палубы второго корабля. Она совершенно не испугалась. Но маленькая лодка не могла обогнать галеры, управляемые опытными гребцами. К ней приблизился первый корабль, моряки кинули канаты, и бронзовые крюки вонзились в обшивку ее лодки. Несколько пиратов перебрались через борт галеры, спрыгнув в ее судно. Женщина попыталась бороться с ними, но они были сильнее — удары градом обрушились на ее тело.

— Возможно, это беглянка, — заметил Банокл, когда они увидели, как женщину, наполовину потерявшую сознание, затащили на палубу первого корабля. С того места, где они стояли, — с палубы второй галеры — они могли наблюдать за происходящим. Вокруг нее собралась команда, моряки разорвали ее тунику и срезали дорогой пояс. Каллиадес с отвращением отвернулся.

По дороге в Киос корабли причалили к острову Львиная голова — на ночлег. Женщину протащили по берегу к небольшим зарослям деревьев, к капитану второго корабля, плотному бритоголовому уроженцу острова Крит. Она выглядела покорной, ее дух, казалось, был сломлен. Это была уловка. Пока капитан насиловал ее, ей каким-то образом удалось вытащить его кинжал из ножен и перерезать ему горло. Никто не видел этого, и его тело нашли только какое-то время спустя.

Команда в ярости отправилась на ее поиски. Каллиадес и Банокл удалились с кувшином вина. Они обнаружили рощу оливковых деревьев и сидели там тихо, попивая вино.

— Арелосу не повезло, — заметил Банокл. Каллиадес ничего не ответил. Арелос был капитаном первого корабля и родственником убитого беглянкой. Он прославился своей жестокостью и умением обращаться с мечом, его боялись вдоль всего южного побережья. Если бы у Каллиадеса был другой выбор, он никогда не отправился бы в плавание вместе с ним, но за ним и Баноклом охотились. Если бы они остались в Микенах, их ждали бы мучения и смерть. Корабли Арелоса были для них единственным шансом спасения.

— Ты сегодня очень тихий. Что тебя беспокоит? — спросил Банокл, когда они сидели в роще.

— Нам нужно покинуть эту команду, — ответил молодой воин. — Держаться подальше от Секундоса и, возможно, парочки других: они отбросы. Меня оскорбляет то, что мы среди них.

— Ты не хочешь подождать, пока мы не проберемся дальше на восток?

— Нет. Мы уйдем завтра. Здесь останавливаются и другие корабли. Мы подождем и найдем капитана, который возьмет нас на борт. Затем мы отправимся в Ликию. Там много наемников, они защищают торговые караваны от разбойников, сопровождают богатых торговцев.

— Мне бы хотелось разбогатеть, — вздохнул великан. — Я смог бы купить себе рабыню.

— Если бы ты стал богатым, то смог бы купить сотню рабынь.

— Не уверен, что смог бы справиться с сотней. С пятью, возможно, — захихикал он. — Да, пять было бы неплохо. Пять полных, темноволосых девушек. С большими глазами.

Банокл выпил еще вина, затем срыгнул.

— О, я чувствую, как дух Диоиса проникает в мои кости. Хотел бы я, чтобы одна из этих полных девушек была здесь.

Каллиадес засмеялся:

— Твоя голова всегда занята мыслями о пьянке или о женщинах. Тебя интересует что-нибудь еще?

— Еда. Хороший обед, кувшин вина, а потом — полная женщина, которая визжит подо мной.

— При твоем весе неудивительно, что она визжит под тобой. Великан засмеялся.

— Они не поэтому визжат. Женщины обожают меня, потому что я красивый и сильный, как жеребец.

— Ты упустил из вида, что всегда платишь им.

— Конечно, я плачу им. Так же, как я плачу за вино и еду. О чем ты толкуешь?

— Очевидно, я не прав.

Около полуночи, когда воины уже приготовились спать, они услышали крики. Затем в рощу, шатаясь, вошла женщина, которую преследовало пятеро членов команды. Ослабев от ужасных событий этого дня, она споткнулась и упала рядом с тем местом, где сидел Каллиадес. Ее туника была грязной, разорванной и испачканной кровью. Подбежал свирепый моряк с изогнутым ножом в руке. Каллиадес узнал его — это был Барос, худой и высокий пират с близко посаженными темными глазами. Ему нравилось, когда его называли Баросом Убийцей.

— Я собираюсь выпотрошить тебя, словно рыбу! — зарычал он.

Женщина посмотрела на Каллиадеса, на ее бледном в лунном свете лице застыло выражение усталости, отчаяния и страха. Он видел такое выражение лица раньше, оно преследовало его с детства. В памяти снова всплыли огонь и жалобные крики.

Вскочив на ноги, молодой воин встал между моряком и его жертвой.

— Убери нож, — приказал он.

Пират удивился.

— Она должна умереть, — сказал Барос. — Так приказал Арелос.

Показались еще четверо моряков. У всех было оружие. Барос шагнул к Каллиадесу.

— Не вставай между мной и моей добычей, — предупредил он. — Я убивал людей в каждой стране по всему Великому Зеленому. Ты хочешь пролить свою кровь здесь, чтобы твои кишки валялись на траве?

Короткий меч воина со свистом выскочил из ножен.

— Нет необходимости кому-нибудь умирать, — тихо сказал он. — Но я не позволю, чтобы женщине и дальше причиняли вред.

Барос покачал головой.

— Я говорил Арелосу, что вам нужно было перерезать горло и забрать доспехи. Просто нельзя доверять микенцам, — он вложил свой нож в ножны и отступил назад, вытаскивая меч. — Теперь тебе преподнесут урок. Я чаще участвовал в поединках на мечах, чем любой моряк из моей команды.

— Это не очень большая команда, — заметил Каллиадес. Барос прыгнул вперед с поразительной скоростью. Микенец парировал удар, затем шагнул вперед, ударив противника локтем в лицо. Пират упал на спину.

— Убейте его! — закричал он. Четверо моряков бросились вперед. Каллиадес убил первого, а пьяный Банокл кинулся на остальных. Барос снова атаковал, но Каллиадес был готов к этому. Он отразил удар, перевернул запястье и ответным ударом перерезал противнику горло. Банокл убил одного моряка и сцепился с другим. Каллиадес бросился к нему на помощь как раз в тот момент, когда пятый пират направил свой меч к лицу Банокла. Но великан вовремя заметил это и повернулся к нападавшему. Лезвие вонзилось в шею моряка.

Когда подбежал Каллиадес, оставшийся в живых пират повернулся и скрылся в ночи.

Сидя теперь возле потрескивающего костра в пещере, он смотрел на Банокла.

— Прости, что я впутал тебя во все это, друг мой. Ты заслужил лучшую долю.

Банокл глубоко вздохнул.

— Ты странный, Каллиадес, — сказал он, покачав головой. — Но с тобой не приходится скучать, — он зевнул. — Если я собираюсь убить завтра шестьдесят человек, тогда мне нужно немного отдохнуть.

— Они придут не все. Некоторые останутся у кораблей. Другие будут предаваться разврату. Возможно, не больше десяти или пятнадцати человек.

— О, мне будет легче заснуть, зная это. Банокл снял боевые доспехи и положил на землю.

— Никогда не смог спокойно спать в доспехах, — вздохнул он и растянулся рядом с костром. Через несколько минут великан заснул, его дыхание стало ровным и глубоким.

Каллиадес добавил дров в костер, затем вернулся к входу в пещеру. Дул холодный ветер, на небе сверкали звезды.

Банокл был прав. Не было другого способа покинуть этот остров, и завтра команда пиратов устроит охоту на них. Какое-то время он сидел, погрузившись в свои мысли, а потом услышал слабое движение позади себя. Быстро поднявшись, молодой воин повернулся и увидел, что к нему приближается женщина, вся испачканная кровью, с камнем размером с кулак в руке. Ее ярко-голубые глаза сверкали ненавистью.

— Тебе это не нужно, — сказал он, отступая назад. — Сегодня ты в безопасности.

— Ты лжешь! — резко закричала женщина, ее голос дрожал от гнева. Каллиадес вытащил свой кинжал и увидел, как она напряглась. Он небрежно положил оружие у ее ног.

— Я не лгу. Возьми оружие. Завтра оно тебе понадобится, потому что они придут за нами.

Женщина присела и попыталась взять брошенный кинжал. Но она потеряла равновесие и чуть не упала. Каллиадес остался стоять там, где стоял.

— Тебе нужно отдохнуть, — заметил он.

— Теперь я тебя вспомнила, — сказала она ему. — Ты и твой друг сражались против людей, которые напали на меня. Почему?

— О, пусть Великий Зевс ответит на этот вопрос! — воскликнул Банокл. Схватив кинжал, женщина попыталась повернуться к нему лицом, но снова пошатнулась.

— Иногда от ударов в голову такое случается, — заметил великан. — Тебе нужно немного посидеть.

Она внимательно посмотрела на Каллиадеса.

— Я видела тебя с моей лодки, — вспомнила женщина. — Ты был на втором корабле. Ты видел, как они пошли наперерез и взяли меня на абордаж. Ты наблюдал за тем, как они втащили меня на борт.

— Да. Мы плыли с ними.

— Вы пираты.

— Мы те, кто мы есть, — ответил Каллиадес.

— Меня должны были перевести на твой корабль завтра. Они сказали мне это, пока насиловали.

— Это был не мой корабль. Я не отдавал приказа напасть на тебя. Мы с моим товарищем не принимали участия в том, что последовало за этим. Ни один человек не может винить тебя за твой гнев, но не направляй его на тех, кто спас тебя.

— Давайте будем надеяться, что кто-нибудь спасет нас, — добавил Банокл.

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутилась женщина.

— Мы находимся на маленьком острове, — ответил воин. — У нас нет золота и корабля. Пираты будут искать нас завтра. Мы — великие воины, Каллиадес и я. Никого нет лучше. Ну… теперь Аргуриос мертв. Между нами, я считаю, что мы справимся с семью или восьмью врагами. Но на кораблях пиратов около шестидесяти моряков. И среди них нет слабаков.

— У тебя есть план побега? — спросила она великана.

— О, я не строю планов, женщина. Я пью, распутничаю, сражаюсь. А Каллиадес строит планы.

— Тогда вы оба глупцы, — сказала она. — Вы обрекли себя на смерть.

— Там, откуда я родом, рабы проявляют уважение, — ответил ей Банокл, едва сдерживая ярость.

— Я не рабыня мужчин!

— Очевидно, удары по голове выбили из тебя весь разум? Твой плот унесло в море. У него не было флага и защиты. Тебя захватили пираты, и теперь ты их собственность. Поэтому ты рабыня по законам богов и людей.

— Тогда я плюю на эти законы богов и людей!

— Успокойтесь, вы оба! — приказал Каллиадес. — Куда ты направлялась? — спросил он женщину.

— В Киос.

— У тебя там семья?

— Нет. У меня были ценные вещи в лодке, драгоценности и золотые безделушки. Я надеялась пересесть на корабль до Трои. Пираты захватили все. И даже больше.

Женщина потерла лицо, стирая засохшую кровь.

— Недалеко от пещеры есть река, — сказал Каллиадес. — Ты могла бы умыть лицо там.

Она помедлила; услышав его слова, она, казалось, немного расслабилась.

— Значит, я не ваша пленница?

— Нет. Ты вольна делать все, что тебе угодно.

Женщина пристально посмотрела на Каллиадеса, затем на Банокла.

— И вы не собираетесь сделать меня своей рабыней или продать другим мужчинам?

— Нет, — успокоил ее Каллиадес.

Казалось, это подействовало, но она все равно продолжала крепко сжимать кинжал.

— Если то, что вы говорите, правда, мне следует… поблагодарить вас обоих, — произнесла она с трудом.

— О, меня не благодари, — возразил Банокл. — Я бы позволил тебе умереть.

Глава 2

Меч Аргуриоса

Каллиадес задремал у входа в пещеру, прислонившись головой к каменной стене. Банокл громко храпел и иногда бормотал во сне.

Перед рассветом молодой воин покинул пещеру и пошел к реке. Встав на колени на берегу, он обмыл лицо, затем пробежал влажными пальцами по своим коротко подстриженным черным волосам.

Из пещеры вышла женщина. Она тоже спустилась к реке. Высокая и изящная, она шла с гордо поднятой головой, ее движения были грациозными, как у критской танцовщицы. «Она не беглая рабыня», — понял Каллиадес. Рабы привыкли ходить с опущенными головами, их осанка выражала покорность. Он молча наблюдал, как женщина смывала засохшую кровь с лица и рук. Ее лицо все еще было распухшим, под глазами залегли синяки. «Даже если бы не это, эту женщину вряд ли можно было назвать хорошенькой», — подумал воин. Черты ее лица были непропорциональными, брови густыми, а нос слишком выступающим. Это было суровое лицо, на котором даже в лучшие времена смех был редким гостем.

Умывшись, она подняла кинжал. На секунду Каллиадесу показалось, что женщина собирается перерезать себе горло. Но она схватила прядь своих волос и перерезала ее кинжалом. Воин молча сидел, пока она продолжала кромсать свои волосы, бросая их на камни. Каллиадес был заинтригован. На ее лице не было и следа гнева — вообще никакого выражения. Закончив, женщина наклонилась вперед и стряхнула с головы остатки отрезанных волос.

Наконец она вышла из реки и села чуть поодаль.

— Было не очень разумно с твоей стороны помогать мне, — сказала она.

— Я не очень разумный человек.

Небеса начали светлеть; с того места, где они сидели, можно было увидеть поля, усыпанные голубыми цветами. Женщина посмотрела на них, и Каллиадес заметил, что выражение ее лица смягчилось.

— Словно цвет неба касается земли, — тихо заметила она. — Кто бы мог подумать, что такие прекрасные цветы могу расти в такой сухой местности? Ты знаешь, что это за цветы?

— Это лен, — ответил он. — Твоя туника сделана из этих растений.

— Как они превратились в одежду? — спросила женщина. Каллиадес посмотрел на льняные поля, вспоминая дни своего детства, когда он и его маленькие сестры работали на царя Нестора, срывая цветы у самого корня; они вытряхивали семена, которые можно было использовать для изготовления лекарственных масел или для обшивки корабля, а стебли опускали в бегущие волны реки, чтобы размочить их.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос? — настаивала женщина.

— Да. Знаю.

И он рассказал ей о тяжелом труде детей и женщин, собирающих лен, вымачивающих стебли. Как только стебли вымочены, их оставляют сохнуть, а затем бьют по ним деревянными молотками. Затем дети садятся под палящим солнцем, обдирают стебли и достают застрявшие деревянные щепки. После этого наступает время вычесывания льна: оставленные на солнце нити много раз прочесывают гребнями. Рассказывая ей об обработке льна, Каллиадес удивлялся стойкости и выносливости этой женщины. Несмотря на все, через что она прошла и через что ей только предстояло пройти, ее, казалось, очаровало это древнее мастерство. Но потом он посмотрел в ее светлые глаза и увидел, что ее интерес был внешним. За ним скрывались волнение и страх. Какое-то время они сидели молча. Затем воин посмотрел на нее, и их взгляды встретились.

— Мы будем сражаться до самой смерти, чтобы помешать им забрать тебя снова. Я клянусь тебе в этом.

Женщина ничего не ответила, и Каллиадес понял, что она не поверила ему. «А почему она должна мне верить?» — подумал он.

В это время из пещеры вышел Банокл, остановился у ближайшего дерева и поднял свою тунику. Затем он начал мочиться с редким удовольствием, отступив назад и направив струю жидкости на ствол дерева так высоко, как это было возможно.

— Что он делает? — спросила женщина.

— Он очень гордится тем, что не встречал ни одного человека, который мог бы мочиться так высоко, как он.

— Зачем ему это нужно? Каллиадес засмеялся.

— Очевидно, ты проводила мало времени в обществе мужчин.

Выражение лица его собеседницы посуровело, и воин выругался про себя.

— Глупое замечание, — быстро добавил он. — Прости меня за него.

— Не извиняйся, — покачала она головой, заставив себя улыбнуться. — Меня не сломит то, что произошло. Это не первый раз меня изнасиловали. Но, скажу я тебе, когда тебя насилуют незнакомцы, это не так подло, как когда тебя бесчестят люди, которым ты доверял и которых любил.

Глубоко вздохнув, она снова посмотрела на поля с голубыми цветами.

— Как тебя зовут?

— Когда я была ребенком, меня называли Пирией. Этим именем я и буду пользоваться теперь.

Банокл подошел к тому месту, где они сидели, и резко упал на землю позади Каллиадеса. Он посмотрел на женщину.

— Ужасная стрижка, — заметил воин. — У тебя были вши? Пирия ничего не ответила и отвернулась. Великан повернулся к Каллиадесу.

— Я настолько голоден, что готов жевать кору с дерева. Это значит, что мы должны спуститься в поселок, убить всех ублюдков, которые захотят нам помешать, и найти какую-нибудь еду?

— Теперь я понимаю, почему ты не из тех, кто продумывает план действий, — заметила женщина.

Банокл нахмурился.

— С таким языком, как у тебя, ты никогда не найдешь себе мужа, — сказал воин.

— Пусть твои слова долетят до ушей Великой богини, — горько воскликнула Пирия. — Пусть Гера исполнит их!

Каллиадес отошел от них и встал у кривого дерева. С этого места он мог видеть поля со льном и расположившееся вдалеке поселение. Люди уже проснулись, женщины и дети готовились к работе на земле. Пока не было никаких признаков присутствия кого-нибудь из команды пиратов. Позади него женщина и Банокл спорили.

«Именно в Трое все пошло не так», — решил он. До этого обреченного на провал предприятия его считали прекрасным воином и будущим военачальником. И он гордился тем, что его выбрали для нападения на город: отобрали только лучших воинов.

Это дело должно было окончиться триумфом и принести всем добычу. Гектор, великий троянский воин, погиб во время битвы, и взбунтовавшиеся войска Трои должны были напасть на дворец, убить царя Приама и других его сыновей. Микенским воинам нужно было последовать за ними и прикончить всех верных Приаму. Новый правитель, поклявшийся в верности микенскому царю Агамемнону наградил бы их по-царски.

План был превосходный. За исключением трех важных элементов.

Во— первых, полководец, которого Агамемнон поставил во главе этой атаки, оказался трусом по имени Коланос — жестоким, злым человеком, который обманом добился гибели легендарного микенского героя. Во-вторых, этот герой — великий Аргуриос — оказался во время нападения во дворце Приама и сражался до самой смерти, чтобы удержать последнюю лестницу. И, в-третьих, Гектор не погиб и вернулся вовремя, чтобы атаковать микенцев сзади. Перспектива победить и разбогатеть исчезла. Нападавших ждали поражение и смерть.

Подлый Коланос попытался заключить сделку с царем Приамом, предложив выдать все планы микенцев троянскому правителю в обмен на свою жизнь. Удивительно, но Приам отказался. В честь Аргуриоса, который погиб, защищая его, царь Трои освободил оставшихся в живых микенцев, позволил им вернуться на корабли вместе с их предводителем. Он попросил только одно взамен: Приам хотел услышать крики Коланоса, когда они будут отплывать.

И Коланос кричал. Обезумевшие от ярости, микенские воины, оставшиеся в живых, разорвали его на кусочки, прежде чем галеры достигли выхода из бухты.

Путешествие прошло без происшествий, и мужчины, опустившие головы из-за поражения, были счастливы, что остались в живых. В Микенах их встретили с презрением, потому что они потерпели неудачу. Но худшее было еще впереди.

Каллиадеса охватила дрожь, когда он вспомнил, как четверо людей царя ворвались к нему в дом и, набросившись на него, связали руки. Один из них дернул его голову назад, и Клейтос, родственник погибшего Коланоса, выступил вперед с тонким кинжалом в руке.

— Вы думали, что сможете избежать правосудия царя? — спросил Клейтос. — Вы думали, что вам простят убийство моего брата?

— Коланос был предателем, который хотел продать нас всех. Он такой же, как и ты. Храбрый среди своих и слабый перед лицом смерти, во время боя. Ну же, убей меня! Это лучше, чем чувствовать твое зловонное дыхание.

Тогда Клейтос засмеялся, и ледяной страх сковал тело Каллиадеса.

— Убить тебя? Нет, Каллиадес. Царь Агамемнон приказал тебя наказать, а не просто убить. Ты не заслужил смерти воина. Нет. Я собираюсь выколоть твои глаза, затем отрезать пальцы на руках. Я оставлю тебе большие пальцы, чтобы ты мог собирать себе еду из-под столов более достойных мужчин.

При одном воспоминании об этом Каллиадеса затошнило от страха.

Тонкое лезвие ножа медленно поднималось, острие приближалось к его левому глазу.

Затем распахнулась дверь, и в комнату ворвался Банокл. Огромный кулак опустился на лицо Клейтоса, сбив его с ног. Каллиадес освободился от испуганных мужчин, которые держали его. Последовавший за этим бой был жестоким и коротким. Банокл сломал шею одному из людей царя. Каллиадес бросился на второго, вынудив его отступить. Вытащив свой кинжал, молодой воин перерезал им горло напавшего.

Они побежали из дома к ближайшему пастбищу, где украли лошадей и ускакали прочь из города.

Царь Агамемнон назвал это позже Ночью справедливости льва. Сорок воинов, которые пережили нападение на Трою, были убиты той ночью, остальным отрезали правые руки. Каллиадеса и Банокла объявили беглецами, золото и богатые дары были обещаны тому, кто поймает или убьет их.

Каллиадес печально улыбнулся. Теперь они были здесь, сумев убежать от ловких убийц, опытных и смелых воинов, жаждущих награды. Они оказались здесь, и теперь их ждала смерть на пустынном острове среди морских волн.

Пирия сидела рядом с огромным воином, внешне спокойная, но сердце ее отчаянно билось. Ей казалось, что в ее груди испуганный воробей, обезумев, бьется о клетку и пытается вырваться. Ей было знакомо это чувство страха, девушка всегда одолевала его злостью. Но не теперь.

Предыдущий день был трудным, ее охватила ярость, а затем отчаяние, когда команда пиратов захватила ее. Свирепые удары и дикая боль каким-то образом сделали ее бесстрашной. Пирия перестала сопротивляться, стойко переносила мучения и ждала подходящего момента. Когда он настал, она испытала чувство удовлетворения: у пирата из перерезанного горла лилась кровь, а его широко открытые глаза с удивлением смотрели на нее. Он недолго сопротивлялся, но Пирия крепко прижала мужчину к себе, чувствуя, как бьется его сердце. Быстро, потом медленнее и совсем остановилось. Наконец она столкнула с себя его тело и спряталась в тени.

Только после этого девушка почувствовала настоящий страх. Когда она оказалась одна на этом унылом острове, ее храбрость испарилась. Пирия убежала в скалистую часть острова и упала на землю за горным выступом. И зарыдала. Ее ноги и руки дрожали, она лежала на твердой земле, притянув колени к животу и закрыв лицо руками, словно готовясь к новому нападению. В полном отчаянии она услышала слова Первой жрицы, которые когда-то ранили ее: «Высокомерная девчонка! Ты хвастаешься силой, которая никогда не подвергалась проверке. Ты насмехаешься над слабостью других женщин, хотя не знакома с их бедами. Ты — дочь царя, и под его защитой проходит твоя жизнь. Ты — сестра великого воина, меч которого снесет голову любому, кто посмеет тебя обидеть. Как ты смеешь осуждать сельских женщин, жизнь которых зависит от капризов жестоких мужчин?»

— Прости, — прошептала она, прижавшись лицом к скале, хотя это были не те слова, которые вырвались у Пирии, когда Главная жрица отчитывала ее. Она не могла теперь точно вспомнить, что именно сказала тогда, но это были гордые и дерзкие слова.

Пока она лежала среди скал, остатки гордости покинули ее.

В конце концов, усталая, она ненадолго уснула, но боль ее измученного тела разбудила ее. Как раз вовремя, потому что девушка услышала шаги на горном склоне.

И, спасая свою жизнь, Пирия побежала из последних сил в маленькую рощу. Она думала, что там ее ждет смерть. Вместо этого двое мужчин защитили ее, а затем помогли ей подняться в пещеру высоко в горах.

Они не стали ее насиловать и не представляли для нее никакой опасности. Постепенно ее страх пропал. Она посмотрела на воина по имени Банокл. Он был мускулистым, с грубыми крупными чертами лица. Его голубые глаза не могли скрыть похоть, которую он испытывал при взгляде на нее. У нее не было защиты от него, кроме стены презрения, которую она воздвигла между ними. Маленький кинжал, подаренный ей Каллиадесом, был бесполезен против такого человека. Великан с легкостью мог бы выбить его из ее рук и наброситься на нее, как пираты на корабле.

Она тяжело сглотнула, отогнав от себя ужасные воспоминания. Но отгородиться от ран, синяков и порезов, от ударов и пощечин, пронзительной боли было выше ее сил.

Большой воин смотрел не на нее, он не сводил глаз с высокого худого юноши, стоящего в отдалении у изогнутого дерева. Она вспомнила его обещание сражаться за нее, и ее снова охватил гнев.

«Он — пират. Он предаст тебя. Все мужчины — предатели. Жестокие, похотливые и лишенные жалости», — сказала она себе.

Но он дал обещание защищать ее.

Обещание мужчины похоже на журчание бегущего ручья. Его можно услышать, но это бессмысленный звук. Вот что Главная жрица имела в виду.

Огромный воин подошел к реке и наклонился, чтобы набрать руками воды и напиться. Его движения не были грациозными, как у его товарища, но девушка внезапно поняла, что, должно быть, нелегко наклоняться в таких тяжелых доспехах. Доспехи были сделаны искусно: множество бронзовых дисков держала вместе медная проволока. Банокл умыл лицо водой, затем пригладил толстыми пальцами свои длинные светлые волосы. Только тогда Пирия увидела, что у него нет верхней части правого уха, а длинный белый шрам шел от оставшейся части уха и спускался вниз к подбородку мужчины. Банокл сел и помассировал правое плечо. Пирия увидела там еще один шрам, свежий, красный, полученный всего несколько месяцев назад.

Он заметил, что она смотрит на него, и его холодные голубые глаза встретились с ее глазами. Поспешив первой начать разговор, девушка спросила:

— Рана от удара копьем?

— Нет. Это меч. Прямо сюда, — объяснил воин, поворачиваясь и показывая ей тыльную сторону руки. — Он бы меня покалечил, но меня хорошо вылечили.

— Должно быть, это был сильный мужчина, раз он смог вонзить меч так глубоко.

— Да, — согласился Банокл с гордостью в голосе. — Не кто иной, как Аргуриос. Самый великий микенский воин из всех. Его меч прошел бы через мое горло, если бы я не увернулся. И его удар пришелся по моей руке.

Он повернулся и показал на Каллиадеса.

— Вот, — сказал воин, показав на бронзовое оружие, висящее сбоку у молодого микенца. — От удара того же самого меча у Каллиадеса шрам на лице. Он очень гордится этим мечом.

— Аргуриос? Человек, который удержал мост у Партхи?

— Тот самый. Великий человек.

— И ты пытался убить его?

— Конечно, я пытался убить его. Он сражался на стороне врага. По воле богов, я бы хотел стать известным как человек, который убил Аргуриоса. Но этого не случилось. Коланос выстрелил в него из лука. Стрелой! Это оружие трусов. При мысли об этом у меня крутит желудок. Они победили благодаря Аргуриосу. Вне всяких сомнений. Мы познали вкус поражения, но эту битву выиграл микенец.

— Что это была за битва?

— В Трое. Она должна была сделать меня богатым. Нам бы досталось все это троянское золото. О, мне всегда не везет, — отклонившись назад, он потер свой пах. — Моему желудку начинает казаться, что я погиб. Я надеюсь, что Каллиадес вскоре вернется с планом.

— С планом как победить две команды пиратов?

— Он что-нибудь придумает. Каллиадес много думает. У него действительно это хорошо получается. Он вывел нас из земель микенцев, несмотря на сотни людей, которые охотились за нами. Перехитрил их всех. Ну… некоторых пришлось убить. Но в основном Каллиадес все хорошо спланировал.

— Почему за вами охотились? — спросила женщина; на самом деле ее не интересовал ответ, но она старалась поддерживать разговор до возвращения Каллиадеса.

— В основном потому, что мы потерпели поражение в Трое. Царь Агамемнон не любит неудачников. К тому же мы убили его полководца, Коланоса. Он был бесполезным куском козлиного дерьма. По мне — так мы оказали Агамемнону огромную услугу. Но убийство Коланоса, которое казалось в свое время хорошей идеей и, должен признаться, доставило мне удовольствие, на родине приняли тяжело. Их волновало только то, что мы отправились на войну, проиграли, а затем убили нашего полководца. Что, конечно, было совершенной правдой. То, что этот полководец — бесполезный кусок козлиного дерьма, как-то оставили без внимания. Через три дня после нашего возвращения царь Агамемнон послал к нам убийц. Много хороших людей погибло той ночью. Нам все же удалось сбежать.

— Каллиадес рассказал мне, что ты спас его. Он кивнул.

— Я сделал много глупых вещей в своей жизни.

— Ты сожалеешь об этом? Банокл засмеялся.

— О том, что я сижу здесь, на горе, и жду, пока на нас нападут пираты? О да, я сожалею об этом. Если бы здесь был Эрутрос, наш собрат по мечу! Он умел смеяться и рассказывать забавные истории. Он был хорошим товарищем. Каллиадес нечасто смеется в эти дни. Как и всегда. Я полагаю, обдумывает все случившееся. Это не естественно — думать все время. Лучше оставить это старикам. Им нужно думать. Им только это и осталось.

— Ты сказал, что вы приготовились умереть в Трое. Как вы сбежали?

Банокл пожал плечами.

— Я не знаю. Это правда. Троянский царь начал говорить, но я не слушал. Рука горела огнем, и я готовился к бою. Затем нас всех вывели из мегарона и проводили до кораблей. Это как-то было связано с тем, что Аргуриос — великий герой. Я не понял. Спроси у Каллиадеса. Вот он идет.

Пирия с облегчением увидела, что молодой воин шагает прямо к ним.

— Придумал план? — спросил великан. Каллиадес угрюмо кивнул.

— Мы вернемся в поселок, убьем всех ублюдков, которые выступят против нас, и найдем какую-нибудь еду.

— Вот, — радостно воскликнул Банокл. — Я говорил тебе, что он что-нибудь придумает.

Для Пирии короткое путешествие до поселка было ужасным. Темный голос ее страхов шептал ей, что Каллиадес солгал, что он хочет заключить перемирие с Арелосом, предводителем пиратов. Зачем ему еще идти в этот поселок? Ей хотелось убежать, снова скрыться в холмах, но ее тело было измучено болью, ее ноги слишком устали, а силы были на исходе. Если бы она попыталась сбежать, Каллиадес или Банокл поймали бы ее и сломили сопротивление.

Ей оставалось только умереть. Пирия крепко сжимала кинжал, который ей дал Каллиадес. Она видела, насколько острым он был, когда отрезала свои волосы. Он быстро перережет ее горло, когда пираты нападут на нее.

Мужчины не разговаривали с ней по дороге к маленькому убогому поселку. Несколько грязных лачуг возвышалось вокруг колодца, а чуть дальше находилось двадцать наспех построенных хижин для работающих на плантациях льна. Когда они подошли ближе, на улице зашевелилась старая собака, враждебно глядя на них. Больше никого не было видно поблизости.

Каллиадес подошел к колодцу и сел на низкую стену, окружающую его.

— Я чувствую запах свежеиспеченного хлеба, — сказал Банокл, направившись к одному из более крупных строений. Пирия подумала о побеге, но тут увидела группу из шести пиратов, идущих со стороны берега. Великан тоже увидел их, с проклятием вернулся и встал рядом с Каллиадесом. Пираты неуверенно переглянулись. Затем они начали медленно приближаться, выстраиваясь полукругом вокруг колодца.

— Где Арелос? — спросил молодой микенец. Один из мужчин, сутулый и худой, пожал плечами, но ничего не ответил. Пирия увидела, что другие пираты наблюдали за этим худым мужчиной, ожидая сигнала к нападению. Но Каллиадес снова заговорил с худым пиратом твердым и дерзким голосом.

— Тогда иди и найди его, козлиная морда. Передай ему, что Каллиадес бросил ему вызов и будет ждать его здесь.

Сила и презрение, прозвучавшие в его голосе, ошеломили их.

— Он разрежет тебя на кусочки, — пообещал худой пират теперь более враждебно.

Каллиадес не ответил ему.

— Я думал, что ты собирался поискать хлеба, — сказал он Баноклу.

— Хлеба? А как насчет этих козлов? — спросил великан, показав рукой на стоящих пиратов.

— Позволь им найти свой собственный хлеб. И по дороге убей этого ублюдка с козлиной мордой, которому я велел разыскать Арелоса.

Банокл усмехнулся и вытащил свой меч.

— Подожди! Подожди! — закричал пират, сделав несколько шагов назад. — Я все сделаю.

— Поторопись, — приказал микенец. — Я устал, голоден и раздражен.

Мужчина убежал по направлению к берегу. Банокл прошел мимо остальных пиратов и ушел искать хлеб.

Пирия стояла очень тихо, пытаясь не смотреть на пятерых мужчин. Но она не смогла избежать этого и увидела, что они тоже смотрят на нее.

— Ты отрезал ей волосы? — спросил один из пиратов у Каллиадеса. Он был небольшого роста с круглым лицом и плоским носом. — Во имя богов, она и раньше была невзрачной, словно камень. Теперь она просто уродина.

— Я думаю, что она очень красива, — ответил микенец. — А человеку с лицом, похожим на задницу свиньи, следует дважды подумать, прежде чем говорить о невзрачности.

Несколько пиратов захихикали. Даже оскорбленный усмехнулся.

— Ну, уродливая она или нет, я упустил ее вчера, — сказал он. — Ты не возражаешь, если мы немного позабавимся, пока сюда не придет Арелос?

— Возражаю, — откликнулся молодой воин.

— Почему? Она не твоя. Каллиадес улыбнулся.

— Мы идем одной дорогой — она и я. Ты знаешь Закон дороги? — Мужчина покачал головой. — Это обычай микенцев. Путешественники в других странах становятся братьями по оружию на протяжении всего пути. Поэтому если вы нападете на нее, вы нападете и на меня. Ты такой же ловкий, как Барос?

— Нет.

— Может, кто-нибудь из вас?

— Барос был великим бойцом. Каллиадес покачал головой:

— Нет, не был. Даже средним воином.

— Ну, Арелос — великий боец на мечах, — сказал пират. — Ты скоро это поймешь.

— Ты думаешь, что сможешь одолеть его? — спросил другой мужчина. Он был старше остальных, его крупные руки были покрыты шрамами, полученными во многих битвах. Каллиадес вспомнил, что его звали Хоракос.

— Когда я это сделаю, то, возможно, ты станешь капитаном, Хоракос, — пообещал ему молодой воин.

Хоракос засмеялся.

— Не я. Я не люблю отдавать приказы. Ты можешь попросить Секундоса. Он хороший человек, знает море. А ты понимаешь, что Арелос может не принять твой вызов? Он может просто приказать нам напасть на тебя.

Каллиадес ничего не сказал. Появился Банокл, нагруженный буханками.

— Принес несколько лишних, парни, — сказал он, раздавая еду. Пираты сели на землю, Банокл среди них. — Тебе дать мою кирасу? — спросил он у микенца.

— Нет.

— Арелос, наверное, наденет доспехи, — возразил Банокл.

— Нет, не наденет, — ответил Каллиадес, показав на берег. Около тридцати мужчин шагали по грязной дороге. В центре этой группы выделялась сильная фигура Арелоса.

Пирия подняла свой кинжал. Арелос был почти таким же большим, как Банокл; у него было широкое, плоское лицо, ярко рыжие волосы, глубоко посаженные зеленые глаза, которые зло сверкали, и сильные мускулистые руки. На нем не было доспехов, только пояс с мечом.

Он остановился чуть поодаль от Каллиадеса.

— Я бросаю вызов тебе, Арелос, за право возглавить команду. Как диктует обычай, ты можешь сражаться или признать меня главным.

— Убить его! — закричал Арелос, вытаскивая свой меч.

Каллиадес разразился звонким и веселым смехом, таким неподходящим к этому моменту, что они остановились на месте. Затем он заговорил:

— Твои люди предсказывали, что ты слишком слаб, чтобы сразиться со мной. Очевидно, они знают тебя лучше, чем я. Конечно, теперь, когда мы стоим здесь лицом друг к другу, я чувствую твой страх. Скажите мне, как это грязный трус стал капитаном пиратов?

С этими словами микенец быстро шагнул по направлению к Арелосу. Главарь пиратов отшатнулся.

— Я приказал убить его! — закричал он.

— Подождите! Не двигайтесь! — воскликнул Хоракос. Поднявшись на ноги, он посмотрел на Арелоса. — Все знают Закон моря. Ты не можешь не ответить на вызов, брошенный членом команды. Если ты сделаешь это, то больше не можешь быть главным, и мы выберем нового капитана.

— Итак, — сказал Арелос, пристально глядя на мужчину, — ты решил выступить против меня, Хоракос. Когда я вырежу сердце этого микенца, я задушу тебя твоими собственными внутренностями.

Повернувшись к Каллиадесу, он заставил себя засмеяться:

— Я надеюсь, шлюха доставила тебе удовольствие. Потому что теперь тебя ждет только боль. А когда я закончу с тобой, я разрежу ее на части.

— Нет, ты этого не сделаешь, — тихо предупредил его Каллиадес. — Ты понимаешь это в глубине души, Арелос. Ты собираешься в путь по Темной дороге, и твои кишки превратятся в воду.

С яростным криком Арелос прыгнул на молодого микенца. А Каллиадес шагнул навстречу ему.

Глава 3

Грабитель городов

Секундос, житель Крита, наблюдал, как Арелос шествует с берега, а за ним следует почти половина его людей. Он даже не пытался присоединиться к ним. Очевидно, они обнаружили беглецов и жаждали их крови.

Секундос сидел у пепелища костра, горевшего этой ночью, и мысли его были печальными. Он был пиратом почти всю свою жизнь. Секундос пережил пятерых своих сыновей и одного внука. Все же, несмотря на то что его волосы теперь были цвета серого железа, а ноги и руки болели зимой, он не утратил своей любви к Великому зеленому, прикосновению попутного ветра к своей загрубевшей кожи, ощущению соленых брызг на лице.

Он больше не обманывал себя, как некоторые юноши, не говорил себе, что пиратство — это благородное дело героев. Это был просто способ найти еду и обеспечить одеждой семью, оставить немного денег своим наследникам.

Секундос когда-то командовал тремя собственными кораблями, но потерял два из них во время бури, а третий потопил сумасшедший Геликаон прошлым летом — пусть боги проклянут его! Последний сын Секундоса командовал судном в тот день, а теперь его кости разлагаются на дне Великого зеленого. «Ни один человек не должен пережить своих сыновей», — подумал старый пират.

Теперь, когда ему было за шестьдесят, Секундос присоединился к команде жалкого Арелоса. Ему везло, поэтому он командовал двумя кораблями, но, по мнению старого пирата, Арелос был идиотом. Он, конечно, хорошо владел мечом, но наслаждался убийствами, которые не приносили выгоды, и кровавой резней. Захваченных в плен мужчин и женщин можно было бы продать на невольничьих рынках Крита или других городов восточного побережья. А мертвецы ничего не стоили.

И Арелос собрал вокруг себя слишком много людей, похожих на него, что неизбежно вело к сценам, вроде той, что разыгралась вчера, когда они поймали молодую женщину. Ее можно было бы продать за шестьдесят серебряных монет на Крите. Сначала они набросились на нее, словно дикие животные, а теперь приговорили к смерти.

Секундос ненавидел такие глупые выходки.

Он обрадовался, когда пара микенцев присоединилась к их команде. Каллиадес был спокойным человеком, и у него были мозги. Деревенщина, который путешествовал с ним, был сильным и, как догадывался Секундос, верным. Они были похожи на людей, с которыми он обычно плавал. Здоровыми и надежными.

Теперь их тоже собирались убить.

Тридцать лет назад Секундос выждал бы момент и вызвал бы Арелоса на поединок за право быть капитаном на этих кораблях. Теперь он просто выполнял его приказы, надеясь на удачу: вернуться домой на зиму с огромной добычей. Но почему-то он сомневался в этом. Плавание за рабами всегда приносило прибыль, хотя и не такую, как захват кораблей, перевозящих золотые или серебряные слитки. А сколько добычи мог дать ему этот поход с Арелосом? Большинство кораблей плавало с восточного побережья в сопровождении военной галеры. А там был Геликаон Сжигатель. Секундоса охватила дрожь при мысли о нем.

В прошлом году Геликаон захватил команду пиратов и сжег корабль вместе с людьми, привязав их к перилам. Только такой идиот, как Арелос, может думать о том, чтобы пройти к Дардании поблизости от ужасного корабля Геликаона — «Ксантоса».

Секундос лениво пошевелил пепел костра палкой, пытаясь найти тлеющие угольки, чтобы разжечь новое пламя. Когда это удалось, он сел около костра, все еще ощущая телом холод ночи.

Несколько старых моряков присоединились к нему.

— Наверное, будет хороший день, — сказал Молон, коренастый мужчина средних лет. Он протянул Секундосу ломоть черствого черного хлеба. — Я думаю, они нашли парочку микенцев. Надеюсь, они не притащат их сюда, чтобы пытать.

— Они не притащат их сюда в любом случае, — заметил Секундос. — Таких людей не возьмешь, пока они живы.

Молон посмотрел на склоны холмов.

— Они убьют и женщину, — вздохнул он. — Жаль, хорошая была бы рабыня. Сотня серебряных монет, полагаю.

— Около шестидесяти, — возразил Секундос. — Она недостаточно красива, чтобы стоить больше, даже с золотыми волосами. И слишком высокая. Жителям Крита не нравятся высокие женщины.

— Держу пари, что они еще больше не любят женщин, которые могут перерезать горло мужчине, — заметил худой сутулый мужчина с тонкой бородкой. Еще молодой, он был новичком в море. Секундос не особо любил его.

— Ну, мы не скажем им об этом, правда, Лохос? — подмигнул Молон.

— Удивительно, как распространяются слухи, — усмехнулся худой мужчина. — Этот слух обойдет невольничьи рынки раньше, чем начнутся торги.

— Как, по-твоему, почему Каллиадес сделал это? — спросил Молон.

Секундос пожал плечами.

— Возможно, ему просто не нравился Барос. За медную монету я бы сам прикончил его.

Лохос засмеялся.

— Медную монету — и боги должны забрать у тебя сорок прожитых лет, старик. Барос был прекрасным бойцом.

— Недостаточно хорошим, — вставил свое слово Молон. — Говорят, Каллиадес убил его за считанные секунды. Говори что угодно о микенских воинах, но ты не захочешь ввязаться в драку с ними.

Еще один корабль причалил прошлой ночью, его команда сидела возле костра всего в ста шагах от них, дальше по скалистому побережью. Это было старое судно с высоко изогнутым носом, похожее на первый корабль, принадлежавший Секундосу. Он с нежностью посмотрел на него, заметив, как хорошо о нем заботились. Никаких следов заплаток, на обшивке свежее льняное масло.

— Арелос подумывает о том, чтобы захватить его, — сказал Лохос. — В команде около тридцати человек.

Секундос вздохнул.

— Ты заметил пурпурные глаза, нарисованные на носу?

— Да. И что из этого?

— Это «Пенелопа» с острова Итака. Помнишь коренастого человека с широким золотым поясом и рыжей бородой? Который первым сошел на берег прошлым вечером? Это Одиссей. Его называют человеком, у которого нет врагов. Многие молодые моряки думают, что это потому, что он прекрасный рассказчик. Но дело не в этом. Просто, когда он был молодым воином, Одиссей убил всех своих врагов. В те дни его знали как Грабителя городов. Посмотри на большого чернокожего мужчину, который сидит и точит ножи. Это Биас. Он может бросить копье с такой силой, что пронзит насквозь такого тощего человека, как ты, Лохос. И видишь светловолосого великана у костра? Это Леукон. Прошлым летом он участвовал в Играх на Пилосе. Он боец, и один удар его кулака проломит твой череп. Нет такого человека в команде Одиссея, на которого нельзя положиться, если случится беда. Захватить «Пенелопу»? Мы потеряем больше половины команды, а остальные отделаются ранениями.

— Ты так говоришь, — фыркнул Лохос. — Но вчера я видел только толстого старика с золотым поясом, и большинство членов его команды выглядят старыми и изнуренными — прямо как ты. Я мог бы одолеть его.

— Я бы с удовольствием посмотрел на твою попытку, — сказал Секундос, потягиваясь и медленно поднимаясь на ноги. — Видимо, тебе нужно напомнить кое-что.

— Что еще? — спросил Лохос.

Нога Секундоса ударила по лицу сидящего мужчину, опрокинув его назад, из его сломанного носа полилась кровь. Он попытался встать, но Секундос прыгнул на него, еще два раза ударив по разбитому носу. Затем старый моряк схватил его за горло и потянул вверх.

— Тебе нужно помнить, что мы, старики — трусливые ублюдки. Одолеть Одиссея? Он оттянет твои уши назад и проглотит тебя целиком. А то, что из него выйдет, будет больше стоить, чем ты.

Секундос бросил почти потерявшего сознание пирата на землю и вернулся на место.

— У тебя отвратительное настроение, — мирно заметил Молон.

— Нет, у меня хорошее настроение. Если бы оно было плохое, я бы перерезал ему его чертово горло.

Тогда один из пиратов показал в сторону поселка.

— Во имя богов, это не Каллиадес? — воскликнул он. Секундос поднял руку, чтобы прикрыть глаза от ярких лучей солнца. Затем он увидел их. Каллиадес, Банокл и девушка шли прямо к ним. Волосы девушки были обрезаны. Старый моряк выругался.

— Еще на тридцать серебряных монет меньше, — вздохнул он.

— Что он несет? — спросил Молон, поднимаясь на ноги. Секундос засмеялся.

— Умный парень. Интересно посмотреть, что будет дальше.

Троих новичков сопровождала по дороге на берег толпа пиратов, но все они держались на расстоянии. Секундос ждал. Каллиадес подошел к костру и бросил отрезанную голову Арелоса на песок.

— У нас был поединок, — объяснил молодой воин.

— Так ты теперь наш новый капитан? — спросил старый моряк.

— Я не хочу быть капитаном, Секундос. Мне не подходит пиратство. Хоракос предложил тебя.

— Я уверен, что это великая честь, парень.

Он пристально посмотрел на микенца. У того была рана на щеке, из которой на тунику капала кровь.

— Тебе нужно наложить швы.

— Позже.

— И мы получим женщину обратно?

— Нет. Я оставлю ее себе. Вы получаете корабли, — он взглянул на Лохоса, который лежал на спине, пытаясь остановить кровь, шедшую из носа. — Что с ним случилось?

— Он напал на мой ботинок своим носом. Ты мужественный человек, Каллиадес. Я должен признать это. Что заставляет тебя думать, что я не прикажу людям разорвать тебя на кусочки и забрать женщину?

Молодой воин покачал головой.

— Тебе придется бросить мне вызов, Секундос. Закон моря. Ты хочешь вызвать меня на поединок?

Старый моряк засмеялся.

— Нет, парень. Ты можешь взять женщину. С обрезанными волосами она едва ли окупит даже средства, потраченные на ее еду.

— Чей это корабль? — спросил Каллиадес, показав на «Пенелопу».

— Одиссея.

— Рассказчик историй. Всегда хотел познакомиться с ним.

— Он рассказывает прекрасные байки, — согласился Секундос. — Но он не берет пассажиров бесплатно.

— Именно поэтому я ограбил Арелоса, после того как убил его, — сказал микенец, похлопав по тяжелому кошельку, висящему у него на поясе. — И теперь ты должен принять решение, друг мой. Ты хочешь, чтобы мы разошлись по-хорошему, или у тебя другие планы?

Секундос задумался. На самом деле у него не было выбора. Он был слишком стар, чтобы бросать вызов Каллиадесу. Затем ему пришла в голову мысль, что он слишком стар, чтобы принимать любой вызов. Он повернулся к ожидающим его решения пиратам.

— Вы, парни, хотите служить под моим началом или есть другой человек, чтобы возглавить команду?

— Мы будем служить тебе, Секундос, — ответил решительный Хоракос. — Какие будут приказания?

— Приготовьте корабли, — велел им старый пират. — Дует попутный ветер, и я чувствую запах добычи в море!

Моряки ответили радостным криком и направились в сторону своих кораблей. Секундос сделал знак Каллиадесу и отвел его в сторону.

— Я желаю тебе всего хорошего, парень, — сказал он, — но будь начеку с Одиссеем. Мне приходилось встречаться с такими людьми, но он — как тебе объяснить? — непредсказуем. Если он узнает, что вы микенцы, объявленные вне закона, то может просто рассмеяться и принять вас как родных или передать вас первому микенскому отряду, который встретится ему по дороге. У него противоречивый характер.

— Я запомню это, — пообещал ему Каллиадес.

— Тогда запомни еще кое-что: когда познакомишься с ним, то он напомнит тебе большую старую собаку, дружелюбную и очень добрую. Посмотри ему в глаза. Ты увидишь там волка.

Сны царя Итаки были беспокойные. Со дна моря его звал ребенок, но Одиссей не мог пошевелиться. Он понял, что привязан к мачте «Пенелопы». На борту корабля больше никого не было, и невидимые руки поднимали весла и опускали их в воду в превосходно слаженном ритме. «Я не могу дотянуться до тебя!», — кричал он потерявшемуся ребенку.

Одиссей проснулся и увидел светловолосого великана, присевшего рядом с ним.

— Ты должен кое-что увидеть, — сказал Леукон. Одиссей втянул воздух. Его сердце все еще сильно билось, а голова болела от избытка вина, выпитого накануне ночью. Встав на ноги, он протер глаза и взглянул вверх. Ветер был свежим и мягким, а небо — безмятежно голубым. Он посмотрел вдоль берега. Группа пиратов собралась вокруг большого костра. Одиссей прищурился.

— Он бросил голову рядом с огнем, — рассказывал Леукон. — Судя по цвету волос, это скорей всего голова Арелоса.

— Я думал, что Арелос был выше ростом, — пробормотал царь Итаки. Подошедший Биас, рассмеялся над его замечанием, но Леукон просто покачал головой.

— Трудно определить, это всего лишь голова, — заметил он. Одиссей вздохнул. Леукон кажду фразу понимал буквально. Бесполезно было тратить на него иронию. Когда с ними плавал Порфеус Свинья, он всегда делал Леукона объектом своих шуток. Мысли о мертвом Порфеусе только ухудшили настроение Одиссея. В каждой команде должен быть шутник, кто-то, чтобы поднимать дух людей в тяжелые времена или плохую погоду. Прогнав прочь мысли о Порфеусе, Одиссей повернулся к Леукону.

— Узнал еще кого-нибудь? — спросил он.

— Думаю, седой человек — это Секундос. Других не знаю.

Затем Одиссей увидел женщину в разорванной тунике, которая стояла рядом с большим светлобородым воином. Судя по ужасной стрижке, у нее были вши.

Группа вокруг костра разделилась: пираты направились к своим галерам, а двое воинов и женщина пошли к лагерю команды «Пенелопы».

— Что ты думаешь о них? — спросил у Биаса царь Итаки.

— Крепкие воины. Там был бой. У высокого рана на лице.

— Бой? Конечно, там был бой. На песке лежит отрезанная голова, — хмыкнул Одиссей, отступив от них и глядя на приближающуюся троицу. Высокого мужчину с шрамом на лице он видел впервые, но крепко сложенный светловолосый воин в тяжелых бронзовых доспехах показался ему знакомым. Он вспомнил, что это микенец.

Когда они подошли ближе, Одиссей увидел, что рана на лице высокого воина пришлась по более старому шраму. Кровь все еще капала на его темную тунику.

— Я — Каллиадес, — представился молодой воин. — Мне и моим друзьям нужно место на корабле, царь Одиссей.

— Каллиадес, хм, кажется, я слышал это имя раньше. Микенский воин, который сражался вместе с Аргуриосом.

— Да. И против него. Великий человек.

— А ты — Одноухий Банокл, — сказал Одиссей, повернувшись к великану. — Теперь я тебя вспомнил. Ты искал повод для драки с пятью членами моей команды два года назад.

— Я победил их всех! — радостно воскликнул Банокл.

— Это неправда, как и то, что есть на свете волосатое яйцо, — ответил Одиссей с усмешкой. — Когда я оттащил их, ты лежал, прикрыв голову руками, а град ударов сыпался на тебя со всех сторон.

— Просто немного отдохнул, чтобы восстановить силы, — пожал плечами великан. — Во имя Гефеста, как только я встал бы на ноги, оторвал бы им головы.

— Вне всяких сомнений, — согласился царь Итаки. — А что случилось с тобой? — спросил он у шлюхи с обрезанными волосами.

— Я держу путь в Трою, — ответила она ему. Этот голос! Одиссей замолчал, прищурил глаза и внимательно всмотрелся в ее лицо. Он, конечно, узнал ее; теперь ему было понятно, что она отрезала свои волосы не из-за вшей. Последний раз, когда он ее видел, ей было двенадцать; тогда она воспользовалась ножницами, чтобы отрезать золотые локоны, и обнажила череп, порезав кожу в некоторых местах. Это было печальное зрелище.

Он понял по выражению ее лица: девушка догадалась, что царь Итаки узнал ее.

— Меня зовут Пирия, — солгала она, встретившись с ним взглядом.

— Добро пожаловать в мой лагерь, Пирия, — сказал Одиссей и увидел чувство облегчения в ее глазах.

Отвернувшись от них, царь Итаки наблюдал за тем, как отчаливали пиратские галеры. Это дало ему время подумать. Он оказался в затруднительном положении. Девушка путешествовала под вымышленным именем. Это могло означать, что она покинула Храм на острове без разрешения. Женщин отправляли служить на Теру, чтобы они оставались там до конца своих дней. Более чем за тридцать лет он встречал только двух женщин, которых отпустили с острова.

Он слышал историю о другой беглянке — историю, которая произошла много лет назад. Ее вернули на остров и похоронили заживо, заставив служить богу под горой.

Царь Итаки думал, что делать. Если девчонка сбежала и станет известно, что он сознательно помогал ей, то его может проклясть Главная жрица. Дело осложнял тот факт, что старуха принадлежала к царской семье Микен, и ее ненависть могла дорого обойтись Одиссею в его торговле с материком. Возможно, он вызовет враждебность и со стороны ее родственника, царя Агамемнона.

Пиратские галеры вышли в чистую голубую воду, и Одиссей наблюдал за тем, как они подняли парус.

Его тревожило еще одно. Почему двое микенских воинов путешествовали с пиратами, и почему они теперь ищут место на корабле, курс которого им неизвестен?

Слова Каллиадеса эхом прозвучали у него в голове. Одиссей спросил об Аргуриосе, а молодой микенец сказал, что сражался с ним и против него. Единственный раз, когда микенские воины сражались против Аргуриоса, — это было во время битвы в Трое прошлой осенью. Агамемнон приказал убить всех, кто принимал участие в этом деле. Что ему рассказывал Нестор? Двое из них сбежали, и их объявили вне закона.

Прекрасная Гера! Он стоял сейчас со сбежавшей жрицей и двумя микенскими изгнанниками.

— «Пенелопа» — маленький корабль, — сказал он наконец, — и, когда прибудет наш груз, будет мало кают. Мы плывем в Трою на свадьбу царского сына, Гектора. Но мы будем останавливаться на многочисленных островах по дороге. Куда вы направлялись? — спросил он Каллиадеса.

Микенец печально улыбнулся.

— Туда, куда нас приведет попутный ветер, — ответил он.

— Ветер не будет попутным, если человек не знает, куда направляется, — возразил ему царь Итаки.

— Все ветра попутные для человека, которого это не беспокоит.

— Мне нужно еще подумать, — сказал Одиссей. — Идите и позавтракайте с нами. Биас зашьет рану на твоем лице, и ты сможешь рассказать мне, как начал собирать головы.

Каллиадес сел возле костра. Его раздражение росло. Чернокожий моряк, Биас, присел рядом с ним; одной рукой придерживая кожу на лице микенца, а другой сжимая бронзовую иголку с черной ниткой, он сшивал края раны, стягивая их. Поблизости Банокл рассказывал Одиссею и команде «Пенелопы» смешную версию спасения Пирии и боя с Арелосом. Он преподносил это так, словно Арелос был полубогом на поле битвы. Правда была прозаичнее. Этот человек был просто умелым бойцом, но ему недоставало настоящей ловкости. Бой был коротким и кровавым. Каллиадес быстро наступал, нанося смертельные раны. Арелос упал вперед, поранив щеку микенца.

Молодой воин посмотрел в темные глаза Биаса. Мужчина улыбался, слушая рассказ Банокла.

— Хорошая история, — услышал он слова Одиссея, когда его друг закончил свой непомерно раздутый рассказ. — Но ей недостает поистине сильного финала.

— Но он победил и выжил, — возразил великан.

— Конечно, это так, но чтобы история заставила людей дрожать от нетерпения, нужна тайна. Как насчет… когда голова Арелоса слетела с его тела, из его шеи поднялась струя черного дыма? Этот дым образовал фигуру человека в высоком шлеме с султаном».

— Мне это нравится, — улыбнулся Банокл. — Так что это за фигура из дыма?

— Я не знаю. Это твоя история. Возможно, это был демон, который овладел Арелосом. Ты уверен, что не видел небольшую струйку дыма?

— Теперь, когда ты об этом упомянул, я вспомнил, что видел, — признался великан, вызвав смех всего экипажа.

Каллиадес закрыл глаза. Биас засмеялся.

— Добро пожаловать на «Пенелопу», — прошептал он, — где правда всегда ведет к златоголосой лжи. Вот, рана зашита. Я сниму швы через несколько дней.

— Благодарю тебя, Биас. Итак, что привело «Пенелопу» на этот остров? Лен на плантациях все еще цветет, а я не видел здесь никакого признака других товаров?

— Ты скоро это узнаешь, — ответил ему Биас. — Это должен быть веселый день. По крайней мере, для пассажиров. Команда вряд ли будет много смеяться.

Сев, он зачерпнул пригоршню песка, стирая кровь с пальцев.

— Вокруг этой раны будет хороший синяк, — добавил он.

— Куда «Пенелопа» направляется дальше?

— День мы будем плыть на восток, затем, если боги благословят нас, мы направимся на северо-восток, на Криос, потом на восточное побережье и в Трою».

Банокл присоединился к ним, протянув Каллиадесу буханку черного хлеба и кусок сыра.

— Ты слышал о струйке дыма? — спросил великан.

— Да.

— По-твоему, это могло быть на самом деле?

— Я не знаю, Банокл. Там не было струйки дыма.

— Я знаю. Но это заинтересовывает слушателей. Биас засмеялся.

— Это был дух злого воина из древних времен, который обречен никогда не увидеть Елисейские поля. Его душа попала в ловушку древнего кинжала, который главарь пиратов нашел в оскверненной им могиле. Когда Арелос украл кинжал, злой дух овладел им, наполнив его ненавистью ко всему живому.

— Вот теперь это история, которую можно рассказывать, — восхищенно воскликнул Банокл.

Чернокожий моряк покачал головой.

— Нет, парень, это взято из историй Одиссея. Если тебе повезет, ты услышишь много историй за время путешествия. Мы будем останавливаться на ночь где-нибудь рядом с другими кораблями, моряки будут умолять Одиссея рассказать им историю или две. Ты, возможно, услышишь и эту, хотя он, конечно, придумал много новых за эту зиму. Когда мы последний раз разговаривали, он приготовил кое-что о ведьме со змеями вместо волос. Я с нетерпением жду этой истории, — Биас бросил взгляд вдоль берега. — Теперь начинается веселье, — сказал он.

Каллиадес повернулся. Всего в двухстах шагах он увидел толстую старую женщину в бесформенном одеянии из выцветшего желтого льна, которая привела на берег стадо черных свиней. Она снова и снова била своим посохом по бокам животное, которое хотело отойти в сторону, и оно послушно возвращалось на место.

— Это твой груз? — спросил молодой микенец.

— Да.

— Тебе нужна помощь, чтобы убить их? — поинтересовался Банокл.

— Их не собираются убивать, — ответил Биас. — Мы отвезем их живыми на другой остров. Свиная лихорадка унесла все поголовье, и там есть торговец, который готов хорошо заплатить за новое стадо.

— Перевозить живых свиней? — великан был поражен. — Как вы загоните их на корабль?

Биас вздохнул.

— Мы сделаем для них загон из двух мачт в центре палубы.

— Зачем кому-то перевозить живых свиней? — спросил Банокл. — Они усеют всю палубу дерьмом. Я вырос на свиной ферме. Поверьте мне: свиньи действительно умеют гадить.

Каллиадес поднялся на ноги и отошел в сторону. Его не интересовали свиньи и их экскременты. Но он наблюдал за тем, как старая толстая женщина шла с животными по берегу. Они радостно шагали за ней, негромко попискивая и похрюкивая. Одиссей направился к ней. Когда он подошел, три свиньи бросились прочь, но женщина свистнула, и животные остановились и вернулись назад.

— Добро пожаловать в мой лагерь, Кирка, — сказал Одиссей. — Всегда рад тебя видеть.

— Прибереги свою лесть для других, царь Итаки.

Она мрачно посмотрела на «Пенелопу», затем резко засмеялась.

— Я надеюсь, ты получишь мешок с золотом за свои хлопоты, — съязвила старуха. — Тебе придется потрудиться. Мои малыши вряд ли будут рады выйти в море.

— Они мне кажутся довольно послушными.

— Потому что я с ними. Когда Порфеос впервые пришел ко мне с этой идеей, я подумала, что он глуповат. Ты отверг его план, и я, полагаясь на твой ум, согласилась.

Она осмотрела пляж.

— Кстати, где он?

— Спит мертвым сном по дороге домой.

Каллиадес услышал, как старуха издала кудахтающий звук. Она покачала головой.

— Такой молодой! Человек с таким чувством юмора должен жить до глубокой старости.

Старуха посмотрела на Одиссея и, помолчав, спросила:

— Итак, почему ты передумал?

— Это просто сделка. У Ористенеса больше нет свиней. А у фермера без свиней нет цели в жизни.

— Ты подумал над тем, почему больше никто не привозит ему живых свиней?

— Меня не волнует то, что делают или не делают другие. Большая черная свинья начала сопеть рядом с Одиссеем, тычась мордой в его голую ногу. Царь Итаки попытался отпихнуть ее.

— Ты ему нравишься, — заметила старуха.

— Он мне тоже. Я уверен, что скоро мы подружимся. Ты можешь мне что-нибудь посоветовать?

— Принеси побольше воды, чтобы облить ею палубы. И несколько шин для переломов: твоя команда пострадает, если свиньи впадут в панику и сломают заграждение. Если ты доберешься до острова Ористеноса без проблем, убедись, что Генни на месте, — посоветовала она, похлопав посохом по большой черной свинье. — Спусти его первым на берег. Другие соберутся вокруг него. Если Генни будет доволен, тебе будет проще. Если он исчезнет, жди проблем.

Каллиадес увидел, что Пирия также ушла от костра и села на камень в стороне. Он подошел к ней. Девушка подняла глаза, но не поприветствовала его.

— Зачем свиньи на берегу? — спросила она.

— Одиссей собирается перевезти их на другой остров.

— Мы будем путешествовать вместе со свиньями?

— Похоже на то. — Между ними воцарилось молчание, затем микенец спросил: — Ты хочешь побыть одна?

— Ты даже представить себе не можешь, как сильно я хочу побыть одна, Каллиадес. Но я не одна. Меня окружают мужчины — и свиньи. Между ними нет большой разницы, — добавила она с усмешкой.

Микенец отвернулся, но Пирия окликнула его.

— Подожди! Прости, Каллиадес. Я не имела в виду тебя. Ты был добр со мной, и мои слова меньше всего относятся к тебе.

— Есть много жестоких мужчин, — сказал он, садясь на камень рядом с ней, — которых я видел. Но я видел и доброту. Порой жестокие мужчины проявляли доброту, а добрые мужчины — жестокость. Я не понимаю этого. Но я знаю, что не все мужчины похожи на пиратов, которые захватили тебя. Ты видишь там старика? — микенец показал на седовласого человека, стоящего в стороне от команды и наблюдающего, как ведут свиней к «Пенелопе». Он был высоким и сутулым; поверх его темной туники, расшитой золотом, был накинут голубой плащ.

— И что?

— Это Нестор с Пилоса. Когда я был ребенком, то работал там на плантациях льна. Я был рабом, сыном раба. У царя было много сыновей. Каждого из них посылали на весь сезон работать вместе с рабами на полях. Их руки кровоточили, а спины болели. Моя мать рассказывала мне, что царь делал это, чтобы его сыновья поняли, какая тяжелая жизнь за пределами дворца, и не презирали тех, кто работал на плантациях. Сам Нестор путешествовал по своим владениям, разговаривая с теми, кто работает на него, следя, чтобы их хорошо кормили и одевали. Он хороший человек.

— У которого все же есть рабы, — возразила она. Каллиадес был озадачен ее словами.

— Конечно, у него есть рабы. Он царь.

— Твоя мать родилась рабыней?

— Нет. Ее забрали из деревни на Ликийском побережье.

— Как меня пираты?

— Полагаю, так.

— Тогда Нестор такой же, как они. Он берет то, что хочет. Но он хороший человек, потому что кормит и одевает людей, которых разлучил с любимыми и семьями. Меня тошнит от такого добра.

Молодой микенец замолчал. «На свете всегда были рабы, как и цари. Так будет всегда. Как еще цивилизация может процветать?» — подумал он и посмотрел на «Пенелопу».

Несколько моряков поднимали парус с помощью двух канатов. Они спустили веревки с палубы корабля, вытащенного на берег, и пытались поднять свинью в этом холсте. Животное начало визжать и бить ногами. Этот звук испугал других свиней. Четверо побежали вдоль берега, а моряки — за ними. Старая карга с посохом покачала головой и отошла подальше от этой неразберихи. Каллиадес увидел, как Банокл бросился на большую свинью, которая изменила курс, пока великан находился в прыжке. Воин растянулся на песке, а головой угодил в воду. Через несколько минут на берегу воцарился хаос. Одиссей начал раздавать приказы.

Свинью в парусе наполовину подняли на палубу, но она так отчаянно била ногами, что канаты качались из стороны в сторону. Внезапно животное начало мочиться, обливая людей внизу.

Оставшиеся свиньи — их было около пятнадцати — сбились вместе и бросились по берегу прямо к Одиссею. Ему ничего не оставалось, как бежать. Вид коренастого царя в его широком золотом поясе, преследуемого стадом визжащих свиней, — это было уже слишком для команды. Моряки разразились смехом.

— Похоже, будет длинный день, — заметил Каллиадес. Он поглядел на Пирию. Девушка тоже смеялась.

На это было приятно смотреть.

В этот момент Одиссей остановился, повернувшись лицом к стаду.

— Хватит! — заревел он громким, словно раскаты грома, голосом. Животные, испуганные шумом, бросились прочь от него. Одна большая черная свинья поспешила к царю и начала тереться о его ногу. Одиссей наклонился и похлопал ее по широкой шее. Затем он зашагал назад к «Пенелопе», а черная свинья потрусила рядом с ним. Другие животные начали визжать тише и собрались позади царя.

— Смейтесь надо мной, вы, негодные дети животных! — разбушевался царь Итаки, когда подошел к своей команде. — Во имя Ареса, если я смогу научить этих свиней грести, то избавлюсь от всех вас.

— Необычный человек, — улыбнулся молодой микенец. — Ему можно доверять?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — ответила вопросом на вопрос Пирия.

— Потому что ты знаешь его. Я понял это по его глазам, когда ты говорила.

Девушка молчала какое-то время. Затем кивнула:

— Я знала его. Он посещал дом… моего отца… много раз. Я не могу ответить на твой вопрос, Каллиадес. Одиссей был когда-то торговцем рабов. Много лет назад его знали как Грабителя городов. Я не очень охотно доверилась бы человеку, который заслужил такое прозвище. Но у меня нет выбора.

Глава 4

Путешествие свиней

Чернокожий моряк тихо сидел среди скал, накинув на свои широкие плечи старый гиматий. Команда все еще пыталась погрузить свиней. Биас даже не пробовал помочь им. Его возраст приближался к пятидесяти, и ему нужно было беречь свою метательную руку, если он хочет поучаствовать в Играх в Трое. Поэтому он сидел спокойно и точил свои ножи с костяными рукоятками. Одиссей заявил, что его любовь к ножам была свойственна ему, как нубийцу, но Биасу, который родился на Итаке и не знал других нубийцев, это казалось малоправдоподобным. Его мать никогда не рассказывала о борьбе на ножах.

— Ты мог бы быть внуком царя Нубии, — сказал ему однажды Одиссей. — Ты мог бы быть наследником огромного государства с золотыми дворцами и тысячами наложниц.

— А если бы у моего достоинства были пальцы, я мог бы ими чесать мою задницу, — ответил Биас.

— Это твой недостаток, Биас. У тебя нет воображения, — упрекнул его царь Итаки.

Чернокожий моряк тогда засмеялся.

— Зачем человеку, который путешествует с тобой, царь рассказчиков историй, нужно воображение? Зачем, когда я путешествую с тобой по небу на летающем корабле, кидаю копья в луну и нанизываю ожерелье из звезд для царицы джунглей? Моряки просили меня по возвращении домой дать им подержать мою корону. Почему так много людей верит в твои истории?

— Им хочется в них верить, — объяснил ему Одиссей. — Большинство людей работают от заката до рассвета. У них трудная жизнь, они умирают молодыми. Им хочется думать, что боги улыбаются, глядя на них, что их жизнь имеет больше значения, чем на самом деле. Мир был бы печальным местом без историй, Биас.

Моряк улыбнулся при этом воспоминании, затем вложил ножи в ножны и встал. Одиссей подошел к нему.

— Ты — ленивый сын коровы, — сказал царь. — Зачем тебе телосложение, как у буйвола, если ты не пользуешься своей силой, когда это необходимо?

— Я пользуюсь ею, — ответил чернокожий моряк, — но не со свиньями. И я не видел, чтобы ты тащил их на палубу.

— Это потому, что я царь, — усмехнулся Одиссей. Он сел, жестом пригласив Биаса присоединиться к нему. — Так что ты думаешь о наших пассажирах?

— Мне они нравятся.

— Ты даже не знаешь их.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

Царь Итаки вздохнул.

— Эти люди — микенские воины, объявленные вне закона. Я думаю, не сдать ли их в Киосе. За них можно получить много золота.

Биас засмеялся.

— Что тебя развеселило? — возмутился Одиссей. Биас посмотрел в сердитые глаза царя.

— Я служил тебе двадцать пять лет. Я видел тебя пьяным, мрачным, рассерженным, печальным. Я видел тебя резким и мстительным, щедрым и прощающим. Во имя богов, Одиссей, нет ничего, чего бы я не знал о тебе.

В этот момент последняя свинья вырвалась от людей, которые пытались погрузить ее на корабль. Она побежала с визгом вдоль берега. Несколько моряков бросилось за ней. Биас замолчал, наблюдая за погоней. Леукону удалось поймать животное, он поднял его своими большими руками и зашагал обратно к «Пенелопе».

— Это как со свиньями, — продолжил чернокожий моряк. — Ты говорил о прибыли. Но это не так. Это из-за мертвого Порфеоса. Его глупого плана, который так много значил для него. Ты смеялся над ним. Теперь ты оплакиваешь Порфеоса, и это твой долг перед его памятью.

— Я могу спросить, какое это имеет отношение к микенцам? — фыркнул Одиссей.

— Да, и ты уже знаешь, о чем я. Ты можешь говорить все, что хочешь, о том, чтобы продать Каллиадеса и великана за золото. Но ты не думаешь об этом на самом деле, Одиссей. Двое храбрых мужчин спасли молодую женщину на этом острове, и они пришли к тебе за помощью. Ты хочешь заставить меня поверить, что собираешься предать их? Я не поверю. Если бы все боги Олимпа зависели от нас и требовали бы, чтобы ты предал этих людей, ты и тогда бы отказался. И я скажу тебе еще кое-что: каждый моряк в твоей команде поддержал бы тебя.

— Зачем им делать такую глупость? — тихо спросил царь. Его гнев утих.

— Потому что они слушают твои истории о героях, Одиссей, и они знают истинную суть их.

День был спокойным, дул легкий ветерок, когда «Пенелопа» вышла в море. Каллиадес, Банокл и Пирия стояли на левой стороне маленькой палубы, на корме. С правой стороны Одиссей орудовал длинным рулевом веслом, в то время как Биас отсчитывал ритм для гребцов. Нестор и два его сына расположились на носу в двадцати шагах от них.

Каллиадес стоял молча, восхищаясь красотой старого корабля. Вытащенный на берег, он казался грубым и неуклюжим, ее обшивка выглядела потертой. Но «Пенелопа» скользила по Великому зеленому, словно танцовщица. Пиратский корабль тяжело передвигался и с трудом боролся с волнами, но его киль был весь в заплатах, а команда слишком беспечна и неопытна. Тридцать моряков «Пенелопы» были опытными, весла поднимались и погружались в воду в отлаженном ритме.

Маленькое стадо свиней собрали в центре, в загоне треугольной формы. Это ограждение состояло из двух мачт, которые лежали на поднятых деревянных колодках, а между ними была натянута сетка из связанных веревок. В начале путешествия животные выглядели достаточно спокойными.

Каллиадес посмотрел на Пирию. При ярком солнечном свете ее лицо казалось измученным, проступили синяки. Под правым глазом распухло, и микенец увидел глубокие царапины на ее шее. «Кто ты? — думал он. — Откуда ты знаешь Одиссея?»

Он заметил ее замешательство, когда она рассказывала о посещениях царем Итаки ее семьи. Слово «дом» использовалось вместо какого-то другого. Какого? Фермы? Дворца? Имения? Молодой микенец нисколько не сомневался, что Пирия была родом из богатой семьи. Девушка, задумавшись, смотрела на море и не обращала на него внимания. Каллиадес заявил пиратам, что считает ее красивой. Он так сказал, чтобы пресечь обычные оскорбления, которыми мужчины награждали ее. Теперь воин понял, что в его словах была доля правды. «Как странно, подумал он, — что, отрезав волосы, она раскрыла свою красоту». Ее шея была длинной и изящной, а профиль утонченным. Девушка посмотрела на него в ответ, ее взгляд стал суровым, губы сжались. Пирия отвернулась от него.

Он хотел заговорить с ней, но передумал. «У тебя есть другие заботы, — упрекнул Каллиадес себя. — Одиссею известно твое имя». Это был сюрприз. Микенец не считал себя знаменитым, и у него не было причин думать, что его знают за пределами Микен. На самом деле это означало, что царь Итаки мог также знать о награде, которую Агамемнон назначил за его голову.

Молодой микенец посмотрел на Банокла. Его совершенно не беспокоили мысли о предательстве или плене. Воин прошел по узкому проходу между заграждением и гребцами и встал, дружелюбно болтая со светловолосым моряком, Леуконом. У Банокла был дар завоевывать любовь окружающих.

Одиссей позвал Биаса, приказав ему взять рулевое весло. Затем коренастый царь прошел мимо Пирии и направился на нос. Когда он проходил рядом с ограждением, самая большая из черных свиней негромко хрюкнула и высунула к нему голову. Одиссей остановился и почесал животное за ухом. Свинья наклонила голову. Царь Итаки погладил ее и пошел к Нестору. Черная свинья наблюдала за ним.

— Он всегда умел находить общий язык с животными, — сказал Биас. — Кроме лошадей. Худший наездник из тех, что я видел.

Постепенно лучи солнца становились все теплее, ветер стих. Предупреждение Банокла о свиньях было напрасным. Они оказались сообразительными животными. Пол их заграждения был покрыт сухой травой, чтобы впитывать мочу, но животные пользовались только первой частью их загона для испражнений. Микенцам повезло, что они на корме — не то что Нестору и его сыновьям. Престарелый правитель держал платок у носа.

Но хуже всех было гребцам, чьи сиденья располагались справа и слева от растущей кучи навоза.

К полудню, когда «Пенелопа» безмятежно проплыла мимо группы островов, небо начало темнеть, а над кораблем стали собираться тяжелые облака. Поднялся ветер.

Каллиадес посмотрел на небо.

— Надвигается шторм? — спросил он Биаса. Чернокожий моряк покачал головой.

— Становится свежо. Ничего страшного. Мы направляемся вон к тому острову, — добавил он, показав на отдаленную золотую скалу на горизонте. — Мы высадимся на Скале Титана еще до заката.

Теперь «Пенелопа» проплывала мимо группы островов с высокими скалами и узкими пляжами. В отдалении Каллиадес увидел быстро надвигающуюся темную тучу. Он указал на нее Биасу. Это была огромная стая птиц, которые улетали со стороны моря. Группа из двадцати или больше дельфинов появилась на горизонте, прыгая, извиваясь, и быстро проплыла мимо корабля в том же южном направлении, что и птицы.

— Что-то обеспокоило птиц и рыбу, — заметил Биас.

Кто-то громко вздохнул. Главный гребец, Леукон, превозмогая запах навоза, выпустил свое весло и нагнулся за борт, чтобы опустошить содержимое желудка в море. Банокл побежал по узкому проходу между загоном для свиней и гребцами.

— Я могу занять его место ненадолго, — закричал великан.

— Давай, парень, — согласился Биас.

Одиссей шел с носа, в то время как Леукон направился на корму, подальше от запаха. Только тогда Каллиадес увидел, что самая большая из свиней пробирается сквозь стадо и бежит к Одиссею. Поставив передние ноги на горизонтальную мачту, она громко завизжала. Леукон как раз проходил мимо. Он зло ударил ее, стукнув огромной рукой по морде животного. Свинья громко закричала, перелезла через временное ограждение и бросилась на Леукона. Все свиньи начали фыркать и визжать. Леукон упал, но ударил налетевшую на него свинью, стараясь спастись от нее. Гребец, сидящий слева, встал со своего сиденья, чтобы помочь товарищу. Свинья кинулась на него, затем вскарабкалась на скамейку гребцов. Ее ноги беспомощно заскользили по влажному деревянному сиденью, и, прежде чем кто-нибудь смог остановить его, животное с визгом бросилось в море.

Одиссей в ярости подбежал к Леукону.

— Зачем ты ударил свинью?! — закричал он.

— Она раздражала меня! — со злостью ответил моряк.

— О, — сказал царь Итаки. — Ну, тогда ясно. Если тебя что-то беспокоит, ты это бьешь. Тебе стало легче?

— Да.

Не произнеся больше ни слова, Одиссей нанес удар слева по лицу Леукона, сбив гребца с ног. Тот сильно ударился о палубу и остался лежать там, хлопая глазами от изумления.

— Ну, на этот раз ты оказался прав, навозная башка, — признался царь Итаки. — Я действительно чувствую себя лучше, — и, повернувшись к команде, он крикнул: — Теперь давайте вернем Генни на борт!

Вначале задание казалось нетрудным. Несколько моряков нырнули в воду, опустили канаты с петлями, чтобы обвязать их вокруг плавающей свиньи. Но каждый раз, когда кто-нибудь из людей плыл к ней, она нападала на него, кусаясь. Каллиадес услышал грохот в отдалении и увидел, как на ближайшем острове вниз по горному склону покатились камни.

Пирия тоже увидела эту лавину вдалеке. Она взглянула на микенца.

— Кто-то, кого боги очень любили, только что умер, — заметила девушка. — Теперь они сотрясают землю в гневе.

Мужчины в море забыли о свинье и быстро поплыли обратно к «Пенелопе». Одиссей поднялся на палубу и стоял там, сердито глядя на свинью.

— Это всего лишь животное, — сказал Биас. — Не стоит ради него рисковать кораблем. Землетрясение вызовет волны, которые могут потопить корабль.

Одиссей повернулся к Леукону.

— Я вычту стоимость свиньи из твоей доли, — пообещал он моряку. — Есть возражения?

— Нет, мой царь.

— Хорошо! Гребцы, по местам!

Тяжелые облака нависали над «Пенелопой», но дождя не было. Ветер подул сильнее, море стало беспокойным. Корабль начал качаться на волнах, гребцам пришлось приложить усилия, чтобы войти в узкую бухту на мысе Скалы Титана. Одиссей вернулся к рулю, в то время как Биас отсчитывал ритм, ходя вдоль палубы:

— Поднять… опустить… тянуть на себя. Каллиадес увидел, что Пирия смотрит в море.

— Ты видишь ее? — спросил он.

— Да. Далеко позади.

Микенец осмотрел волнующееся море. Он снова заметил какую-то темную тень, теперь скрытую волнами.

— Ты думаешь, свинья сможет добраться до берега? — воскликнула девушка.

— Нет. Она погибнет в море.

— Как печально!

— Не более печально, чем погибнуть, пытаясь накормить семью. Все живые создания должны умирать. Настало его время, — он улыбнулся. — Ты беспокоишься о свинье?

Пирия пожала плечами.

— У него есть имя. Генни. Он не просто свинья.

Одиссей тоже оглянулся назад. Он увидел, что Каллиадес наблюдает за ним.

— Слишком далеко, чтобы свинья доплыла, — сказал царь.

— Долгий путь, — согласился микенец. — Жаль, однако, — добавил он.

— Я ненавижу терять груз, — вздохнул царь Итаки, переведя свой взгляд на берег. Затем закричал на команду. — Налегайте на весла, сыны коров! Вы думаете, что я хочу провести здесь всю ночь?

Свет от полной луны был таким ярким, что на берегу острова Скала Титана были тени. Моряки разожгли два небольших костра для приготовления пищи и один побольше на возвышенности за скалами; вокруг костра неправильным кругом расположилась большая часть команды. Со своего удобного места на горном выступе Пирия наблюдала за тем, как мужчины играют в бабки, сплетничают и спорят. До нее доносился запах готовящейся пищи, и у девушки свело пустой желудок. Ей не хотелось покидать это место и идти к морякам. Они забыли о ней и занялись своими вечерними делами, и девушка не желала лишний раз напоминать им о себе, чтобы не видеть, как они изучают ее с задумчивым выражением лица. Потому что впервые за эти дни она почувствовала умиротворение и ревниво охраняла это ощущение, завернувшись в красный плащ, одолженный у Банокла.

Ей стало немного спокойней при взгляде на загон из хвороста, где устроили на ночь свиней. Старуха Кирка ошиблась в своих предсказаниях. У моряков не было переломов, только несколько царапин и синяков, которые они получили, когда стаскивали свиней с «Пенелопы».

Теперь в лунном свете девушка могла видеть, как стадо устраивается на ночь, прижимаясь друг к другу толстыми телами, чуть слышно ворча в загоне. Каждую ночь одно животное успокаивало своих товарищей, заставляя их тихо визжать, перед тем как отойти ко сну.

Пирия была благодарна свиньям. Они отвлекли всеобщее внимание от нее во время путешествия. Боль от ранений накатывала на нее волнами, вызывая тошноту. Ее голова постоянно болела, а шее было тяжело поворачиваться на плечах, словно ее вырвал, а потом поставил на место неумелый мастер.

Она увидела чернокожего моряка, Биаса, идущего к ней с чашкой в одной руке и круглой кукурузной лепешкой в другой. Ее охватил страх, и руки начали дрожать. Девушка представила, как он предлагает ей еду, а потом делает грубую попытку приблизиться. Биас подошел и протянул ей чашку и хлеб. Пирия почувствовала запах рыбы и чеснока, и голод пересилил страх.

— Тебе нужно спуститься к костру, — сказал он. — Ночь холодная.

— Я буду спать здесь, — ответила она.

Биас в сомнении посмотрел на скалистый край.

— Здесь не очень уютно.

— Я привыкла к неудобствам.

Биас кивнул и вернулся назад к теплу костра. Пирия отщипнула кусок кукурузного хлеба и обмакнула его в уху. Она почувствовала, как тепло растекается по желудку, и поняла, что ее кожа похожа на лед. Девушка плотнее закуталась в плащ. Внезапно на нее нахлынула волна отчаяния и одиночества, она почувствовала, как слезы защипали глаза.

— Что ты наделала? — прошептала Пирия.

Девушка вспомнила пламя предсказаний, горевшее летней ночью в Великом Храме. Они с Андромахой хихикали, пьяные от вина и любви. Две молодые женщины попросили старую Мелиту предсказать им их общее будущее. Это было сделано больше ради пьяной шутки, чем всерьез. Все жрицы знали, что Мелита когда-то была предсказательницей, но теперь, когда она стала полуслепой и немного сумасшедшей, ее слова часто казались бессмысленными. Так было и в этот раз.

— Твое будущее не здесь, юная Каллиопа, — сказала тогда Мелита. — Вскоре Андромаха будет потеряна для Благословенного острова, она вернется в мир мужчин и войн.

Несмотря на то что они не поверили ее словам, обе женщины были испуганы этим предсказанием, оно выветрило из их головы вино и развеяло беззаботное настроение.

Через восемнадцать дней прибыл корабль с новостями от Гекубы, царицы Трои. Собрали Совет старейшин, чтобы обсудить просьбу царицы, хотя никто не сомневался, что она будет выполнена. Троя была самым большим благодетелем Храма. Андромаху вызвали к Главной жрице и сказали, что ей разрешают покинуть Остров Храма, чтобы выйти замуж за сына Гекубы, воина Гектора. Пирия была с ней в зале Совета.

— Моя сестра, Палеста, помолвлена с Гектором, — возразила Андромаха.

Главной жрице, казалось, было неловко.

— Палеста умерла в Трое. Внезапная болезнь. Твой отец и царь Приам решили, что ты поможешь соблюсти соглашение, которое они заключили.

Пирия знала, что Палеста была дорога Андромахе, и увидела ужас, написанный на ее лице. Наклонив голову, она молчала какое-то время, затем выражение ее лица стало более суровым, и девушка посмотрела на Главную жрицу. Зеленые глаза сверкали от гнева.

— Я все равно не поеду! Ни у одного мужчины нет права требовать, чтобы жрица оставила свои священные обязанности.

— Сложились особые обстоятельства, — сказала Главная жрица.

— Особые? Вы продаете меня за золото Приама. Что в этом особенного? Женщин продают с тех пор, как боги еще были молодыми. Но всегда мужчины. Этого следовало ожидать от них. Но от вас!

Презрение Андромахи наполнило комнату, словно бурлящий туман, и Пирия увидела, что Главная жрица побледнела. Девушка ожидала услышать резкий ответ. Вместо этого старая женщина только вздохнула.

— Это не только из-за золота Приама, Андромаха, но и из-за того, что это золото представляет. Без него не было бы Храма на Тере, жриц, чтобы усмирять зверя внизу. Да, было бы чудесно, если бы мы могли не считаться с желаниями таких могущественных мужчин, как Приам, и исполнять свой долг здесь без помех. Такая свобода, однако, просто мечта. Ты больше не жрица Теры. Ты завтра уезжаешь.

Той ночью, когда они лежали вместе в последний раз, прислушиваясь к ветру, шелестящему в листьях тамариска, Пирия умоляла Андромаху убежать вместе с ней:

— В дальней части острова есть маленькие лодки. Мы могли бы украсть одну из них и уплыть.

— Нет, — покачала головой Андромаха, наклонившись и нежно ее целуя. — Некуда бежать, моя любовь — кроме мира мужчин. Ты счастлива здесь, Каллиопа.

— Я не могу быть счастлива без тебя.

Они долго разговаривали тогда, но наконец Андромаха сказала:

— Ты должна остаться здесь, Каллиопа. Где бы я ни была, я буду знать, что ты в безопасности, и это придаст мне силы. Я смогу закрыть глаза и представлять себе наш остров. Я буду видеть, как ты бежишь и смеешься. Я буду воображать тебя в нашей постели, и это будет успокаивать меня.

И с разбитым сердцем женщина, которую теперь звали Пирия, наблюдала, как утром в солнечных лучах корабль уплыл на восток.

Несмотря на печаль, она попыталась выполнять свои обязанности, погрузиться в молитвенные пения и приношения даров Минотавру, грохочущему под горой. Шли холодные и пустые зимние дни. А весной старая Мелита упала, когда собирала крокусы и белые лилии для полуденного ритуала. Ее отнесли в комнату, но дыхание старухи было прерывистым и хриплым, и все знали, что конец близок.

Пирия была с ней поздно ночью, когда старуха села в постели, заговорив внезапно сильным и глубоким голосом.

— Почему ты здесь, дитя? — спросила она.

— Чтобы побыть с тобой, сестра, — ответила Пирия, обняв старую женщину и уложив обратно в постель.

— О, да. На Тере. Где Андромаха?

— Она уехала. Ты помнишь? В Трою.

— Троя, — прошептала Мелита, закрыв глаза. Она молчала какое-то время, но вдруг закричала:

— Огонь и смерть! Теперь я вижу Андромаху. Она бежит сквозь пламя! Злые мужчины преследуют ее!

Старуха начала размахивать руками.

— Беги! — закричала она. Пирия схватила ее за руку.

— Успокойся, Мелита, — сказала девушка. — Ты в безопасности. Умирающая жрица открыла глаза, напряглась всем телом.

Потекли слезы.

— Злые, злые мужчины! Судьба настигнет вас! Минотавр сожрет вас. Он придет с великим громом, небо потемнеет, а солнце исчезнет.

— Что с Андромахой? — спросила Пирия. — Ты можешь ее видеть? Говори!

Предсказательница расслабилась и улыбнулась.

— Я вижу тебя, Каллиопа. Я вижу тебя, и все хорошо.

— Ты видишь меня с Андромахой в огне?

Но Мелита больше ничего не сказала. Пирия посмотрела в глаза старой женщины, и поняла, что она умерла.

Оставшись одна на берегу, девушка смахнула слезы и покачала головой. «Это было истинное видение?» — спрашивала себя Пирия. Это означало, что ей суждено спасти Андромаху от злых людей? Или умирающая старуха просто имела в виду, что видела ее сидящей у постели?

Девушка вздохнула. Теперь было слишком поздно задавать вопросы. В ночь смерти Мелиты Пирия собрала несколько золотых безделушек и немного еды, а затем направилась на север острова, где украла маленькую лодку.

Пирия увидела дородную фигуру Одиссея, шагающего вдоль места стоянки и удаляющегося от корабля и команды. Он смотрел в противоположную сторону. Девушка знала, что царь Итаки избегает ее. Под влиянием порыва она осторожно встала и спустилась на берег. Когда она добралась до него, Одиссей стоял на коленях, старательно рисуя ножом на песке чье-то лицо. Он поднял глаза, ничего не сказал, но выражение его лица было не очень дружелюбным.

Секунду девушка молчала.

— Зачем ты пытался спасти свинью? — спросила она. Он поднял брови, словно ожидал другого вопроса.

— Кирка объяснила мне, что другие свиньи последуют за Генни. Он был нам нужен, чтобы контролировать их.

Царь Итаки встал, вытер нож о грязную тунику и повесил его на пояс. Затем он смахнул песок с ног, уничтожив изображение лица.

— Пока тебе удалось спустить их с корабля и поместить в загон без его помощи.

Между ними снова воцарилось молчание. Одиссей выглядел напряженным, не было и следа его обычной грубовато-простодушной манеры поведения; он был сосредоточен и внимателен. Пирия испугалась, что он уже принял решение предать ее и поэтому чувствовал вину.

— Я хотела поблагодарить тебя, — сказала она, заставив себя улыбнуться, — за то, что ты принял меня как Пирию. И за то, что позволил мне отправиться на твоем корабле в Трою.

Он уклончиво хмыкнул.

— Ты слышал о Каллиадесе до встречи с ним? — спросила его девушка.

Царь Итаки взглянул на нее.

— Да, я слышал о нем. У него репутация прекрасного воина.

— Он и его друг спасли меня от пиратов, от неизбежных пыток и смерти, не думая о награде.

В душе она не верила в это, но продолжала говорить, беспокоясь, что заставила царя сомневаться.

— Он смелый человек, которому можно доверять, — Пирия посмотрела в глаза царя. — На Зеленом, в этом пенном море, встречается мало людей, похожих на него.

Он ничего не ответил, поэтому девушка кивнула и собралась уходить. Но обернулась.

— А ты — такой человек, Одиссей?

Его спас от ответа беспорядок в загоне свиней. Пирия повернулась посмотреть. Свиньи визжали и беспокойно хрюкали, многие из них бросались в ту часть загона, которая была обращена к морю, и рвали ногами сухой хворост.

Затем земля начала трястись. Пирию закачало из стороны в сторону. Одиссей поймал ее и крепко держал, когда камни полетели вниз по горному склону. Море заволновалось, затем внезапно отхлынуло назад от берега, превратившись в огромную разрушительную волну, которая бросилась вперед, обогнув Пирию и Одиссея, вверх по берегу. Костры смыло, но главное пламя на возвышенности избежало наводнения, как и загон свиней. «Пенелопу» подняло на первой волне и отнесло далеко на пляж.

Огромные волны бились о побережье, но земля перестала дрожать. Теперь свиньи визжали от страха. Ругаясь, Одиссей побежал к загону, Пирия — за ним.

— Успокойтесь, вы, глупые сыны коров! — заревел он, свиньи замолчали, испугавшись внезапного шума.

В тишине можно было услышать далекий визг, доносимый с моря ночным ветром.

— Там! — один из мужчин показал на воду. Пирия напрягла зрение и смогла заметить в лунном свете маленькую черную точку, которую поднимали в отдалении волны.

— Генни, — выдохнул Одиссей. — Во имя всех ублюдочных богов…

Он сбросил свой драгоценный пояс, сандалии и бросился в воду. Биас с проклятием побежал за ним и схватил его за плечо.

— Мой царь, не делай этого! — закричал он, его голос был едва слышен сквозь рев бури. — Валы отнесут тебя на скалы! Ты погибнешь!

Одиссей молча оттолкнул его и пошел в воду. Громко ругаясь, Биас последовал за ним. Немного помедлив, еще два моряка бросились вдогонку.

Свинью быстро несло на волнах, и, когда она приблизилась, Пирия увидела, что животное устало: его ноги ели дергались, поднимаясь вверх и поворачиваясь на пенных волнах. Вдали виднелась линия черных скал, и Генни несло прямо на них. Крики свиньи стали слабее, и девушка испугалась, что она умирает.

Проплыть все это расстояние, преследовать корабль с надеждой в сердце…

Одиссей наполовину шел, наполовину плыл к линии острых камней. Он взобрался на них, борясь с волнами. Другие моряки с трудом присоединились к нему. Пирия понимала, что их сила проверялась натиском моря. Они двигались вдоль камней, пытаясь поймать Генни, когда его принесет к ним.

Огромная волна накрыла черную свинью, затем Пирия снова заметила, как ее несет к краю камней, на которых стоял Одиссей. Когда следующая волна подняла животное, царь Итаки бросился в море, ударившись телом о Генни и изменив направление его движения. Следующая волна накрыла их обоих — царь и Генни исчезли в пене. Когда они снова появились, то были уже далеко от смертельных камней.

Биас и другие моряки нырнули за ними, и Пирия ничего уже не могла видеть. Затем она разглядела, как двое мужчин несут измученную свинью на берег, Биас и Одиссей идут за ними по воде.

Свинью положили на песок рядом с ее товарищами, которые, хрюкая, волновались в загоне и вытягивали шею, чтобы посмотреть на своего друга. Соленая вода вытекала из пасти Генни, он дышал, задыхаясь. Его лапы еле двигались, а моряки стояли вокруг, не зная, что делать.

Одиссей выглядел уставшим, вода стекала с него на песок. Он был в синяках и порезах, на руке, там, где царь Итаки, должно быть, оттолкнулся от камней, появилась длинная царапина.

— Ему нужно отдохнуть и согреться, — сказал Одиссей. — Положите его возле огня.

Он показал на Леукона и зарычал:

— Отдай ему свой плащ! Это твоя вина, идиот!

Светловолосый моряк быстро скинул свой желтый плащ и встал на колени, неловко завернув в него раненое животное.

Царь Итаки отвернулся и захромал к «Пенелопе». Когда он проходил мимо Пирии, девушка услышала его бормотание:

— Глупая свинья.

Глава 5

Жрица царской крови

Каллиадес сидел один далеко от костра. Море снова успокоилось, но ночь стояла холодная, ледяной ветер свистел над скалами. Большинство моряков спало. Он посмотрел наверх, туда, где сидела Пирия, прижавшись к камню, который укрывал ее от ветра. Микенец собирался подняться к ней, когда увидел, что чернокожий великан, Биас, принес дрова туда, где она сидела, и поджег их головешкой от основного костра. Затем он предложил ей одеяло. Каллиадес пожалел, что не подумал об этом.

Закрыв глаза, он прислонился к камню, и мрачные мысли охватили его. Потом воин услышал какой-то звук позади себя, его сердце подпрыгнуло: он подумал, что Пирия пришла посидеть с ним. Открыв глаза, молодой микенец увидел коренастую фигуру Одиссея. Царь сел рядом с ним.

— Есть что-то сегодня в море, что заставляет людей чувствовать себя маленькими, — заметил он.

— Я чувствую это, когда смотрю на горы, — ответил ему воин.

— Это потому, что ты не моряк. Но ты прав. Море и горы — вечные, они никогда не меняются. А мы здесь ненадолго, чтобы исчезнуть в пыли истории.

Он замолчал, а затем спросил:

— Итак, расскажи мне, что произошло той ночью в Трое? Это был невинный вопрос, но сердце Каллиадеса сжалось.

Одиссею было все известно. Микенец внезапно почувствовал себя глупо. Вчера, на берегу, он говорил о том, как сражался против Аргуриоса. Эти глупые слова слетели с его языка. «И что теперь?» — спросил он себя. На Киосе была микенская крепость. Это и есть план Одиссея? Продать их Агамемнону за золото? Он увидел, что царь Итаки внимательно смотрит на него, и понял, что еще не ответил на его вопрос.

— Мы проиграли, — коротко отрезал Каллиадес. — Этого не должно было произойти. Нашим предводителем оказался глупец.

— Что он сделал?

— Я не желаю говорить об этом, — покачал головой микенец. — Что ты намерен делать с нами?

— Успокойся, парень, — ответил Одиссей. — Я не собираюсь ничего делать. Для меня вы просто пассажиры.

— Тебя не интересует награда Агамемнона? С трудом в это верится.

Царь Итаки засмеялся.

— Честно говоря, это приходило мне в голову. К несчастью, у меня доверчивая команда. Поэтому ты можешь делать все, что тебе угодно.

Каллиадес удивился:

— Как их доверчивость влияет на твои решения?

— Мне напомнили, что ты и твой друг — два превосходных героя, которые рисковали своими жизнями ради незнакомой им женщины. Короче говоря, такие люди, о которых я рассказываю свои истории. Поэтому, несмотря на то что золото Агамемнона было бы мне кстати, я должен от него отказаться.

Молодой микенец ничего не сказал. Он сомневался, что желания моряков могли по-настоящему повлиять на решения Одиссея, и вспомнил слова Секундоса о противоречивой природе этого человека. Затем царь Итаки снова заговорил.

— Теперь ты готов рассказать мне, почему твой полководец оказался глупцом?

Мысли Каллиадеса вернулись к этой кровавой ночи, он снова услышал крики раненых, звон мечей и скрип щитов. Микенец снова увидел, как могучий Аргуриос удерживает лестницу, а ужасный Геликаон сражается рядом с ним.

— Почему глупец? — спросил он. — Он позволил армии выбирать стратегию. Как только мы атаковали стены дворца и стали сражаться в мегароне, Аргуриос отвел своих людей к большой лестнице. Он и Геликаон стояли там, ожидая, когда мы осмелимся напасть на них. Мы превосходили их числом. Нам следовало взять лестницы и подняться на галерею, минуя защитников Приама. Потом мы смогли бы ударить по ним с двух сторон. Но мы этого не сделали. Мы просто пытались победить двух героев. На лестнице наше преимущество в числе не имело значения. Потом появился Гектор, и нас окружили.

Потом он рассказал о том, как их полководец, Коланос, пытался спасти свою жизнь, предлагая предать Агамемнона, но царь Приам отказал ему.

— Я все еще не понимаю, — сказал Каллиадес. — Царь, которого мы должны были убить, позволил нам жить, а царь, которому мы поклялись служить, приговорил нас к смерти. Может, ты придумаешь об этом историю, Одиссей?

— Полагаю, что я так и сделаю в один прекрасный день.

— А что будет с Пирией? — спросил микенец. — Она может делать все, что пожелает?

— Ты беспокоишься о ней?

— Это странно?

— Совсем нет. Я просто спросил. Но на твой вопрос отвечаю: да, она свободна делать то, что пожелает. Но она не останется с тобой. Ты понимаешь это?

— Ты не знаешь этого, Одиссей.

— Есть много вещей, которых я не знаю. Я не знаю, где начинается ветер или заканчивается небо. Мне неизвестно, куда уходят звезды днем. Но я знаю женщин, Каллиадес, и Пирия не та женщина, которая испытывает влечение к мужчинам. И никогда не была такою.

— Откуда ты ее знаешь? Царь Итаки покачал головой.

— Если она сама не рассказала тебе, парень, тогда я не могу тебе сказать. Но быть рядом с ней — это искать опасности.

— Она очень страдала эти последние дни, — заметил микенец. — Ее ненависть к мужчинам понятна. Но я думаю, что я ей нравлюсь.

— Я уверен, что это так. Как брат, — добавил Одиссей. — Я довезу ее до Трои. Но там она окажется в большой опасности.

— Почему?

— За ее голову, как и за твою, назначена цена — во много, много раз большая, чем за тебя.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Она мне нравится, — сказал царь Итаки. — Я думаю, вскоре ей понадобятся друзья. Верные друзья.

— Ты знаешь, зачем она направляется в Трою?

— Полагаю, что знаю. Там находится человек, которого она любит — и любит достаточно сильно, чтобы рисковать ради него своей жизнью.

— Но это не мужчина, — тихо заметил Каллиадес.

— Нет, парень, не мужчина.

Одиссей встал и ушел от микенца к загону свиней. Животные спали, прижавшись друг к другу в той части заграждения, которая стояла на берегу. Он бросил взгляд на главный костер и увидел Генни, накрытого желтым плащом. Свинья подняла голову и посмотрела на царя Итаки. Одиссей подошел к нему.

— Ты счастливый парень, — тихо прошептал он. — Тебя принесли волны, поднявшиеся из-за этого землетрясения. Наверное, боги любят тебя.

Генни негромко захрюкал, затем снова заснул. Царь улыбнулся.

— Глупая свинья, — нежно сказал он. — Я поговорю с Ористенесом и позабочусь, чтобы ты не закончил свою жизнь на столе человека.

«Теперь ты ведешь разговоры при луне со свиньями», — посмеялся он над собой.

Добавив дров в костер, Одиссей растянулся на песке в надежде заснуть. Редкие мысли проносились в его голове, словно раздраженные летучие мыши. Женщина Пирия, которую он знал под именем царевны Каллиопы, представляла опасность для всех, кто соприкасался с ней. Затем был еще микенский воин и его неуклюжий товарищ. Агамемнон объявил их вне закона — изгнанниками. Если он будет помогать им, то, вне всяких сомнений, вызовет вражду микенского царя. Одиссей перевернулся и сел, смахнув песок с туники.

Недовольство Агамемнона. Эта мысль пугала.

А есть кто-то, кого царь Микен не ненавидел? Даже его друзья были только на очереди, чтобы стать врагами. Потянувшись к бурдюку с водой, Одиссей жадно напился. Биас спал поблизости. Царь Итаки толкнул его ногой.

— Ты проснулся? — спросил он, ткнув сильнее в ребра Биаса. Чернокожий моряк заворчал:

— Что такое?

— Ну, когда ты проснешься, мы могли бы посидеть и поговорить о старых временах.

Биас зевнул и бросил сердитый взгляд на своего царя.

— Почему ты больше никого не будишь, когда не можешь уснуть?

— Они не так раздражаются, как ты. Это не так забавно.

— Они тоже раздражаются, царь, только не показывают этого.

— Я подумываю о том, чтобы оставить Генни и продать остальных. Талисман для «Пенелопы».

Биас вздохнул:

— Ты не станешь этого делать. Ты просто говоришь так, чтобы рассердить меня.

— Но это неплохая идея.

— Что именно? Рассердить меня или оставить свинью?

— Обе эти идеи неплохие — но я имел в виду свинью. Чернокожий моряк засмеялся.

— Я понимаю, что это было бы смешно. Да, — сказал он, немного подумав. — Мне нравится эта мысль.

— Это глупая идея, — фыркнул Одиссей. — Свиньи — общительные создания. Ему было бы одиноко. К тому же из-за него провонял бы весь корабль.

Он посмотрел на Биаса и встретил понимающий взгляд.

— Да нет, правда, никаких хитростей. Мне действительно нравится эта свинья!

— Я знаю. Я слышал, как ты разговаривал с ней. Туман сгущается, — добавил Биас, показав на море, где белая стена медленно наползала на камни.

— Хорошее ясное утро рассеет его.

Одиссей протер глаза. Они устали и были словно песком засыпаны.

— Ты решил, что делать с нашими пассажирами? — спросил его первый помощник, потянувшись за бурдюком с водой и сделав большой глоток.

— Отвезу их туда, куда они хотят.

— Это хорошо.

— Женщину тоже.

Биас посмотрел на него.

— Я не знал, что были какие-то сомнения насчет женщины.

— А я не упоминал о ней? — поинтересовался Одиссей, понизив голос. — Она беглая жрица с острова Теры. Это означает смерть для каждого, кто будет помогать ей.

— Беглая… Ох! Ты все еще пытаешься разыгрывать меня.

— Нет, я не шучу.

— Прекрати, Одиссей, — сказал чернокожий моряк. — Я не в настроении для таких шуток.

Царь Итаки вздохнул.

— Ты говоришь, что знаешь меня, Биас, мой друг. Тогда посмотри мне глаза и ответь, шучу я или нет. Она та, о ком я говорю.

Биас посмотрел на него, затем сделал еще глоток.

— Я начинаю жалеть, что это не вино, — усмехнулся он. — Теперь поговорим серьезно, мой царь. Она беглая жрица с Теры?

— Да.

Биас выругался.

— Разве они не сожгли последнюю беглянку? — прошептал он, нервно оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что все спят.

— Сожгли заживо. Они сожгли семью, которая приняла ее, и капитана корабля, на судне которого она сбежала. И отрезали голову мужчине, с которым она скрылась.

— Да, да, теперь я это вспомнил! — воскликнул первый помощник. — Так, кто такая Пирия? Пожалуйста, скажи мне, что она дочь какого-то вождя племени, живущего далеко от моря.

— Ее отец — Пелей, царь Фессалии.

— Зубы Кракена! Она сестра Ахилла?

— Так и есть.

— Мы могли бы выдать ее в Киосе, — предложил моряк. — Там есть храм Афины, и жрицы могли бы подержать ее там, пока не сообщат семье.

— Выдать ее? Биас, парень, не ты ли говорил мне, что двое храбрых мужчин спасли эту девушку? И что все мои истории о героях? Какая разница?

— Ты хорошо знаешь, в чем разница, — зашипел Биас. — Двое микенцев испарятся, присоединившись к какому-нибудь чужеземному отряду, и это будет разумно. Девушка — сестра Ахилла. Убийцы Ахилла, Кровопийцы, Потрошителя. Когда ее поймают — а это случится, — пойдут слухи, что «Пенелопа» участвовала в ее побеге. Ты хочешь, чтобы Ахилл охотился за тобой? Нет более известного убийцы в западных землях.

Одиссей тихо засмеялся.

— Так, по-твоему, мы можем вести себя героически, когда нас невозможно поймать, но если существует реальная опасность, тогда нам следует вести себя как трусы?

Теперь чернокожий моряк вздохнул.

— Не имеет значения, что я скажу, ты уже принял решение.

— Да, это так. Пойми это, мой друг. Я согласен со всем, что ты сказал.

— Тогда зачем рисковать? Одиссей помолчал минуту.

— Наверное потому, что это история, Биас. И я не имею в виду сказки, которые рассказывают на берегу в лунную ночь. Это нить в огромном ковре. Может быть, я хочу увидеть весь узор. Подумай об этом. Жрица царского рода убегает из Великого Храма, ее захватывают пираты. Двое из этих пиратов выступают против своих товарищей и рискуют жизнью, чтобы спасти ее. Они не знают почему. Затем мы случайно попадаемся на их пути. Зеленое море огромно. Но она оказывается на корабле, которым управляет царь, знакомый с ней. И куда она направляется? В Золотой город, куда едут все цари запада и востока. В город интриг, заговоров и надежд разбогатеть.

— И Ахилл будет там, — заметил Биас.

— О, да. Как он может не приехать? Гектор и Ахилл — два великана на поле битвы, две легенды, два героя. Гордость и тщеславие приведут Ахилла в Трою. Он будет надеяться, что Гектор примет участие в играх, устроенных в честь его свадьбы. Он мечтает о том, чтобы победить его, чтобы люди говорили только об одном великом герое.

— Поэтому мы плывем в Трою со сбежавшей сестрой Ахилла? И что она там будет делать? Ходить по улицам, пока кто-нибудь не узнает ее?

Царь Итаки покачал головой.

— Мне кажется, что она ищет другую бывшую жрицу Теры — подругу.

Внезапно к чернокожему моряку пришло озарение:

— Ты говоришь об Андромахе?

— Да.

— Сбежавшая сестра Ахилла направляется к невесте Гектора?

— Да. Теперь ты видишь, что я имею в виду, говоря о нитке и ковре?

— Меня не волнуют нити! — с чувством воскликнул Биас. — Но команда не должна узнать, кто эта девушка.

— Она не станет им рассказывать. И чем меньше они будут знать, тем им будет лучше.

— Я бы тоже предпочел ничего не знать, — со злостью сказал моряк.

Одиссей усмехнулся.

— Так ты все еще полагаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам?

Биас замолчал на какое-то время, а когда заговорил, то царь Итаки услышал печаль в его голосе.

— Это не имеет отношения к тому, что я знаю о тебе, Одиссей. Человек, которого я действительно не знаю, — я сам.

— Думаю, мы никогда так и не узнаем себя по-настоящему, — глубоко вздохнул Одиссей. — Я привык быть Грабителем городов, торговцем рабами и разбойником. Мне казалось, что я удовлетворен этим. Затем я стал торговцем, человеком, у которого нет врагов. И я считаю, что я удовлетворен. Я ошибался тогда, может, я ошибаюсь и сейчас? — он посмотрел на Биаса. — Порой мне кажется: чем больше я узнаю, тем меньше знаю.

— Ну, мне больше нравится служить человеку, у которого нет врагов, — улыбнулся моряк.

Они посидели молча какое-то время. Наконец Одиссей встал.

— Знаешь, он все еще снится мне, — сказал он. — Я все еще слышу его смех.

Биаса охватила печаль, когда он смотрел вслед удаляющемуся царю Итаки.

«Знаешь, он все еще снится мне. Я все еще слышу его смех».

Прошло четырнадцать лет с тех ужасных дней смерти и отчаяния, но у Биаса остались яркие, тяжелые и болезненные воспоминания.

Во время похода за рабами Биаса ранили в левую руку топором. Треснула кость, руку пришлось долго лечить. Все же им удалось захватить восемнадцать женщин, предназначенных для невольничьих рынков Кипра. Рабыни молчали все путешествие, сбившись в кучу в центре палубы. Но когда они наконец прибыли на остров, одна из них, высокая женщина с темными глазами, зло посмотрела на Одиссея.

— Наслаждайся своей победой, Грабитель городов, — сказала она. — Но знай: прежде чем закончится этот сезон, ты узнаешь ту же боль, что переживаем мы. Твое сердце разобьется, а душа будет гореть в огне.

Одиссей покачал головой.

— Ты неблагодарная сука, — ответил он. — Тебя изнасиловали? Тебя избили? Разве я не следил, чтобы вас кормили и заботились о вас? Тебе будет так же хорошо на Кипре, как в твоей вшивой деревне.

— А кто вернет нам мужей, которых ты убил, детей, которые остались там? Проклятие Сета падет на твою голову, Одиссей. Вспомни мои слова, когда придет этот день.

Было совершено еще два успешных похода, прежде чем «Пенелопа» и три других корабля вернулись на Итаку. Биаса оставили там, пока не срастется его сломанная кость. Одиссей провел три дня с Пенелопой и своим сыном, шестилетним Лаэртом, а затем отправился в новое плаванье.

Ближе к концу сезона Пенелопа сказала Биасу, что собирается на Пилос с Лаэртом. Нестор пригласил их на свадьбу одного из его сыновей. Биас отправился с ними на восток.

Первые три дня прошли хорошо. Биас пользовался успехом у рабынь во дворце Нестора. Одной ночью даже две наложницы оказались в его постели: одна — блондинка с большой грудью, а другая — черноволосая с большими глазами. Это была прекрасная ночь. Но на рассвете они услышали плач со стороны дворца.

Биас тогда ничего не знал, но понял, несмотря на свою радость, что этот плач возвещал о наступивших днях траура.

Десять дней назад в деревне поблизости разразилась чума. Царь Нестор приказал взять ее в карантин, никого не выпускать оттуда. Позже стало известно, что один из воинов тайно вывез сестру из деревни, и она приехала во дворец. На четвертый день после ее приезда у нескольких рабов распухли подмышки и пах. Через несколько дней по дворцу распространилась чума.

Больных отвезли в оцепленную деревню и поместили в огромный дом, принадлежащий торговцу, который наблюдал за сбором льна в этой местности. Он умер первым. Его дворец стал известен как Дом чумы. Биас был в ужасе. Если не считать сломанной руки, он ни разу не болел за всю свою жизнь, и мысль о беспомощности его пугала больше, чем сама смерть.

Затем заболел маленький Лаэрт. Пенелопа настояла на том, что поедет с ним в Дом чумы. Биас чувствовал себя трусом, потому что не предложил сопровождать ее. Он тоже должен был так поступить. Прошло два дня, и он проснулся с сухим горлом, пот проступил по всему телу.

Сначала он попытался скрыть симптомы, но рабыня, которая делила с ним постель, рассказала все своей госпоже, и пришли стражники, чтобы проводить Биаса из дворца еще с несколькими несчастными, которые заболели.

К тому времени, как повозка достигла Дома чумы, Биас был в бреду и мало что помнил о следующих нескольких днях, кроме того, что его тело раздирала ужасная боль. Ему снились чудовища, из-за горячего дыхания которых его тело покрылось волдырями. Но он был силен и пережил болезнь: гной наполнил пузыри, и они прорвались у него в подмышках и в паху. Пенелопа часто приходила к его постели, принося ему суп и чистую холодную воду. Она выглядела измученной, потому что работала без устали вместе с тремя жрецами Асклепия. Каждый день привозили новых людей, и теперь многие дома деревни были заполнены свежими жертвами чумы. Смерть была повсюду, крики умирающих эхом разносились по деревне. Болезнь уносила четверых из пяти заболевших.

Затем заболела Пенелопа. Биас отнес ее на широкую постель, на которой лежал ее маленький мальчик, Лаэрт, и положил рядом с ним. Мальчик спал последние несколько дней, его было невозможно разбудить, даже чтобы напоить холодной водой.

К десятому дню двое из трех жрецов тоже заболели. Теперь только несколько выживших людей заботились о больных. Однажды утром Биас покинул дом, позвал стражников, которые возвели изгородь вокруг деревни, и сообщил им, что внутри нужна помощь. Этим вечером приехали четыре престарелые жрицы Артемиды с повозкой еды. Это были недружелюбные женщины с суровыми глазами, которые с жаром принялись за дело. Они приказали Биасу и трем другим выздоровевшим мужчинам собрать все тела и перенести их в открытую яму, полную масла и хвороста. Там тела и сожгли.

Чернокожий моряк вспомнил ясное утро, когда Одиссей появился у изгороди, выкрикивая имя Пенелопы.

Биас вышел из дома и увидел царя, стоящего у внешней границы лагеря в зеленом плаще на широких плечах; солнечные лучи играли в его рыжей бороде.

— Где они, Биас? — закричал он. — Где моя жена и сын?

— Они больны, мой господин. Вы должны держаться подальше от этого места.

Биас уже знал, как царь Итаки, бесстрашный на поле битвы или во время шторма, боялся болезни. Его собственный отец умер от чумы.

Поэтому моряк очень удивился, когда Одиссей подошел к воротам и поднял кожаную петлю. Стражники окружили его, схватили за руки и оттащили назад. Царь освободился, сбив одного из них с ног.

— Я — Одиссей, царь Итаки! — бушевал он. — Следующий человек, который коснется меня, лишится руки!

Они отступили, а Одиссей открыл ворота и вошел.

Вместе они прошли в дом. Одиссей дрогнул, когда увидел множество больных, лежащих в мегароне. В воздухе стоял запах рвоты, экскрементов и мочи. Биас отвел царя в спальню наверху, где находились Пенелопа и Лаэрт. Одиссей рухнул рядом с их постелью, взял жену за руку и поднес ее к губам.

— Я здесь, моя любовь, — сказал он. — Уродец рядом с тобой. Затем он погладил сына по лицу.

— Будь сильным, Лаэрт. Вернись ко мне.

Но Лаэрт умер той ночью. Биас был там. Царь Итаки плакал, сотрясаясь всем телом. Он прижал мертвого ребенка к груди, качая огромными руками голову мальчика.

Биас много раз видел, как Одиссей обнимал так сына. Лаэрт счастливо смеялся и целовал отца в бородатую щеку. В другое время он бы беспомощно хихикал, пока отец щекотал его. Теперь ребенок был бесконечно спокоен, его лицо было бледным, словно мрамор. Одиссей долго молчал. Затем он посмотрел на Биаса.

— Я навлек на них эту судьбу, — сказал он.

— Нет, мой царь. Не ты принес чуму.

— Ты слышал слова рабыни. Она прокляла меня. Сказала, что я узнаю ту же боль, что пережила она.

В эту минуту Пенелопа тихо застонала. Одиссей нежно положил сына обратно на постель и потянулся к жене.

Царь Итаки наклонился над Пенелопой, убрав промокшие от пота волосы с ее блестящего лба.

— Не оставляй меня, девочка. Услышь мой голос. Останься со мной.

Он оставался там три дня, обмывая ее тело теплой водой, меняя грязное постельное белье, прижимая к себе, все время разговаривая с ней, хотя она не могла слышать его. На утро четвертого дня ее волдыри прорвались, а тело избавилось от яда. Одна из жриц Артемиды пришла посмотреть на нее.

— Она выживет, — сообщила она и покинула комнату.

Все меньше и меньше людей привозили в деревню в следующие недели. Количество выздоравливающих увеличилось.

Начались осенние дожди, когда Одиссей, Пенелопа и Биас покинули деревню. Когда они шли по горной тропе ко дворцу Нестора, солнце ненадолго пробилось сквозь густые серые облака. Биас посмотрел на своего царя. При свете солнца он увидел серебряные нити у него на висках и усталость в глазах.

Одиссей больше никогда не говорил о проклятье. Но это было последнее лето, когда корабли Итаки принимали участие в набегах за рабами. Одиссей-Грабитель городов, Разбойник, Пират, стал Одиссеем-Торговцем, Рассказчиком историй.

Биас лежал на песке и смотрел на звезды. В этот момент он тоже вспомнил смех Лаэрта. Мальчику теперь бы исполнилось двадцать, он стал бы красивым и сильным мужчиной.

Но его смерть принесла Одиссею четырнадцать лет мирной торговли. Сколько деревень могло быть разграблено за это время? Сколько женщин вырвали бы из дома и продали в рабство? Сколько отцов убили бы на глазах родных?

Эта мысль удивила Биаса, и он тихо выругался. Бросив взгляд на лагерь, он увидел, что Одиссей громко храпит.

«Зачем тебе понадобилось говорить о нитях и коврах? Теперь я не смогу заснуть!»

Глава 6

Три царя

Каллиадес сидел, глядя на окутавший море туман. Было что-то зловещее в этой мерцающей белой стене. Туман, словно щупальца, схватил темные, наполовину скрытые камни. Каллиадес задрожал и плотнее закутался в свой плащ. Легко поверить в легенды о морских чудовищах и демонах, живущих под водой, когда смотришь на такой туман. Там могло быть скрыто все, что угодно, и оно могло наблюдать за людьми, спящими на берегу. Такие мысли заставили его вспомнить детство, когда он сидел у костра и слушал ужасные рассказы о ночных созданиях, которые пробирались в дома и ели сердца молодых. Он одновременно любил и ненавидел эти истории: любил их, пока сидел с другими детьми, и ненавидел, когда позже оставался один и прислушивался к тихим шагам ночных животных. Во многих историях был волшебный туман, который скрывал передвижение демонов.

Каллиадес внезапно улыбнулся. «Ты больше не испуганный ребенок», — сказал он себе. Затем его улыбка исчезла.

Ему было шесть лет, когда разбойники напали на их деревню, подожгли дома, убили мужчин и утащили молодых женщин. Его четырнадцатилетняя сестра, Агаста, схватила его, и они попытались убежать. Она спрятала его на поле льна. Затем сильные мужчины схватили ее. Он помнил выражение лица Агасты — отчаяние, страх и боль. Она сражалась с ними, царапаясь и кусаясь, когда они насиловали ее. Придя в ярость от ее сопротивления, они перерезали ей горло. Каллиадес лежал, наблюдая за тем, как льется ее кровь.

Стараясь отогнать эти воспоминания, Каллиадес посмотрел туда, где возле маленького костра сидела Пирия. Ребенок, он не мог спасти свою сестру. Став мужчиной, он, по крайней мере, предотвратил подобную трагедию. Было ли в этом хоть небольшое утешение?

Какой-то звук прервал его размышления. Повернувшись к туману, он услышал его снова — странный скрипучий звук. Затем он расслышал приглушенные крики людей.

Туман немного рассеялся, и на секунду он увидел мачту, наклоненную под странным углом, и неясные очертания корпуса. Вряд ли моряки решили провести ночь в море. Путешествия по Зеленому морю были достаточно опасными, чтобы рисковать и плыть наугад в темноте без возможности видеть рифы и подводные камни.

Каллиадес закричал морякам, спящим вокруг костра.

Одиссей, Биас и остальные члены команды побежали к морю. Неловко передвигающийся корабль снова поглотил туман.

— Он потерял много весел, — заметил первый моряк. — Похоже, он тонет.

Никто не двинулся с места. Они стояли неровной линией, глядя на стену тумана. Затем поврежденное судно показалось вновь, на этот раз боком. В лунном свете можно было разглядеть нарисованную на носу голову буйвола.

Одиссей красноречиво выругался.

— Это корабль Мерионеса, — сказал он. — Во имя богов, не стойте так, сыны коров! У меня друг попал в беду!

Тотчас моряки побежали к вытащенной на берег «Пенелопе», толкая ее в воду и вскакивая на борт. Каллиадес и Банокл пошли с ними, но Одиссей, последним взобравшись на палубу, приказал им оставаться на берегу.

— Разожгите сигнальные огни, — велел он. — Похоже, нам понадобится немного света, чтобы добраться обратно.

Одиссей побежал на переднюю палубу и взобрался на стойку на носу. Туман был таким густым, что он даже не мог видеть кормы и фигуры Биаса у руля. А звук весел, опускающихся в воду, был приглушенным и отдаленным. Он слышал, как его друг выкрикивает медленный ритм негромким и искаженным туманом голосом.

Повернувшись налево, Одиссей внимательно вгляделся в мерцающий туман. Где-то поблизости находилась отвесная стена скал, которая поднималась из моря и сейчас была невидимой. Светловолосый великан, Леукон, был главным гребцом с левого борта. Царь Итаки закричал ему:

— Будь внимателен! Помни о скале!

Они двигались недостаточно быстро для столкновения, из-за которого могла пострадать «Пенелопа». Но была опасность сломать весла.

Корпус «Пенелопы» заскрипел и застонал, когда корабль медленно царапнул о гряду подводных камней.

— Ровней, парни! — закричал Одиссей. — Теперь легче! Одиссей устал, его глаза были словно засыпаны песком, мышцы болели, и тело было покрыто синяками после спасения Генни. Глубоко вздохнув, царь Итаки прищурился и вгляделся в туман.

— Ты слышишь меня, Мерионес! — заревел он.

Ответа не последовало, и он прокричал имя друга еще несколько раз. Рядом с ним появился моряк, тяжелый канат был обернут вокруг его плеч. Затем «Пенелопа» начала содрогаться. Одиссей громко выругался, когда еще одно землетрясение обрушилось на море. Поднялись волны. «Пенелопу» резко развернуло, словно при отливе, а затем внезапно бросило к берегу. Царь Итаки потерял равновесие и начал падать. Моряк с канатом подхватил его, вернув обратно на палубу. Огромная волна подняла корабль, и «Пенелопа» резко накренилась на правый борт.

Одиссей вскарабкался обратно на нос. Биас выкрикивал быстрые команды гребцам, и корабль вновь обрел равновесие. Но их отнесло назад к скале. Она неясно вырисовывалась в тумане, огромная и темная. В море начали падать камни, поднимая фонтаны брызг. Царь Итаки посмотрел вверх. Высоко над «Пенелопой» был огромный выступ, почти такой же длинный, как киль корабля. На нем показалась большая трещина.

Поднялся ветер, который обрушил на корабль море и понес его обратно к черной стене.

— Налегайте на весла, сыны коров! — закричал Одиссей. Весла глубоко опустились в бурлящую воду, но, борясь с силой наступающих волн, гребцы просто пытались помешать кораблю разбиться о скалы.

Со стороны скалы раздался ужасный стон. Пыль и камни градом полетели из увеличивающейся трещины в выступе на палубу «Пенелопы».

— Скорость тарана! — заревел Одиссей. На палубе не было тарана, но все моряки знали, что он имел в виду. Они изо всех сил налегли на весла. Биас отсчитывал быстрый ритм.

— Тащи! Тащи! Тащи!

«Пенелопа» начала медленно двигаться вперед. Одиссей облизал сухие губы языком, его сердце бешено стучало.

— Давай, моя девочка! — тихо сказал он, нежно гладя по носу корабля. — Вытащи нас.

Наверху раздался ужасный треск — и выступ оторвался от скалы. Бег времени замедлился для царя Итаки. Он видел, как оторвался огромный кусок скалы, и знал, что корабль погиб. К своему удивлению, он не почувствовал отчаяния. Перед его глазами появилось лицо жены, в руках она держала маленького Лаэрта. Одиссей услышал смех ребенка, который наполнил его сердце радостью.

В эту секунду волна подхватила «Пенелопу», оттащив ее от скалы как раз в тот момент, когда выступ упал в море всего на расстоянии копья у них за спиной. Сокрушительная волна подняла корабль и закружила. Но он выправился.

Одиссей разразился смехом, усталость покинула его.

— Боги любят нас, парни! — закричал он. — Мы придумаем историю об этом происшествии!

— Черт побери твои истории! — раздался чей-то голос. — Как насчет небольшой помощи?

Одиссей посмотрел на правый борт. Наклонившаяся военная галера теперь была рядом, ее окутывал туман. На ее носу стоял человек с тяжелой бородой, весь одетый в черное.

— Мне нужно было догадаться, что это ты, Мерионес, — радостно ответил царь Итаки. — Ты не смог бы проплыть на ветке по луже, чтобы не потопить ее.

— Я тоже рад тебя видеть, толстый хвастун!

Моряк, стоящий рядом с Одиссеем, обернул канат вокруг носа корабля, а затем бросил его Мерионесу. У военной галеры была пробоина, и на левом борту треснула обшивка. Одиссей приказал команде дать задний ход, и они медленно потащили поврежденное судно к берегу.

Туман теперь стал еще гуще, и царь Итаки перешел с центральной палубы на заднюю. Он не мог видеть сигнальные огни, но слышал слабые крики с берега. Они пытались криками направить их, снова и снова выкрикивая имя «Пенелопы». Следуя за своим именем, корабль медленно возвращался, пока не стали видны первые проблески сигнальных огней. Микенский воин, Каллиадес, расположил ряд маленьких костров на горном склоне в форме наконечника стрелы. Биас усмехнулся.

— Хорошо придумано, — похвалил он его работу. Одиссей кивнул.

— Как только мы причалим, пусть все тянут за канат. Мы поставим их галеру рядом с нами.

— Выглядит так, словно после битвы, — заметил Биас.

Одиссей ничего не ответил. Битва могла быть только с пиратским флотом. Но ни одно пиратское судно не осмелилось бы атаковать Мерионеса. Его репутация морского бойца была хорошо известна, с ним мог поспорить разве что Геликаон. Но зачем нападать на критскую галеру? На ней нет денег.

Корма «Пенелопы» коснулась песка. Биас приказал команде взяться за канат, и военную галеру втащили на берег рядом. Когда оба корабля были в безопасности, Одиссей спрыгнул на землю. Люди спустились с обоих кораблей. Высокий человек в боевых доспехах и шлеме подошел к царю Итаки.

Идоменей, царь Крита, остановился перед ним.

— Благодарю тебя, Итака, — сказал он резким голосом. Прежде чем Одиссей смог ответить, к ним присоединился чернобородый Мерионес.

Одиссей засмеялся.

— Так что случилось, Мерионес? Ты налетел на камень?

— Ты прекрасно знаешь, что произошло, — ответил ему друг. — Нас протаранили.

— Проклятые пираты, — воскликнул Идоменей. — Подумать только, царь не может плавать по своим водам спокойно. Клянусь Посейдоном, когда-нибудь я вернусь из Трои с военным флотом в эти воды и уничтожу всех ублюдков, которых найду.

— Сколько их было? — спросил Одиссей.

— Шесть галер. Мы потопили две, но сами потеряли один корабль, — рассказал Мерионес. — Там было весело: горящие стрелы, пираты, берущие нас на абордаж, лязгающие мечи. Тебе бы это понравилось.

— Мне бы понравилось наблюдать за этим, — усмехнулся царь Итаки. — «Пенелопа» не военный корабль. На ее киле нет тарана. Думаете, они еще будут охотиться за вами завтра?

— Не сомневаюсь в этом, — вмешался в разговор царь Идоменей. — Они знают, кто я. Они также знают, что все цари по Зеленому морю направляются сейчас в Трою. Это было бы прибыльное дело. Они хотели захватить меня и продать моим сыновьям. — Он посмотрел на берег и увидел идущего к ним Нестора. — О, это прекрасный оборот событий! Три царя на берегу, и у них нет ни одного военного корабля.

Одиссей направил их к главному костру и подождал, пока раненым помогли спуститься с поврежденного судна.

Желание получить прибыль было хорошим объяснением нападения. Одиссей рассмеялся: вряд ли кто-нибудь заплатил хоть медную монету, чтобы вернуть Идоменея.

Узнав одного из моряков, Одиссей подошел к тому месту, где он сидел, и опустился на песок рядом с ним.

— Думал, что ты погибнешь сегодня, — сказал он. У седого моряка был глубокий порез на плече и вторая небольшая рана на бедре. Рана на плече сильно кровоточила. Биас тоже подошел к нему с иголкой и мотком тонкой нитки.

Раненный мужчина вздохнул.

— Черт, я боюсь швов, Одиссей. Мои раны и сами по себе болят.

— Тогда что ты до сих пор делаешь на море, старый дурак? Я слышал, что у тебя есть маленькая ферма.

— Все еще есть. Я взял новую молодую жену, у меня двое сыновей, — моряк покачал головой. — Я слишком стар, чтобы терпеть шум и постоянные приказы.

Одиссей усмехнулся.

— Так сражение с пиратами предпочтительней?

— Кто бы мог подумать, что пираты окажутся настолько глупыми, чтобы выступить против Мерионеса? Во имя богов, нам пришлось убить семьдесят человек сегодня. Представляешь, мы потеряли тридцать человек во время боя!

— Что произошло? — спросил царь Итаки, пока Биас вдевал нитку в иголку.

— Мы плыли на Киос. Пиратский флот настиг нас сзади, со стороны мыса. Шесть галер. Я думал, что с нами покончено. — Он посмотрел на царей у костра. — Но с нами был Мерионес. Лучший боец на Зеленом море. Мы были на грани. Нас взяли на абордаж. Дошло до рукопашной. — Мужчина криво усмехнулся. — Тогда старый Острозуб налег на них. Тебе нужно было видеть удивление на их лицах.

— Острозуб? — поинтересовался царь Итаки, стягивая края кожи вместе, чтобы Биас мог пронзить их иголкой. Старый моряк поморщился.

— Царь Идоменей. Мы называем его Острозубом. Он не возражает. По правде говоря, думаю, ему нравится это прозвище. Он прекрасный боец. Хочу сказать, энергичный, как тощая шлюха, хладнокровный, как змея, но когда дело доходит до боя… Послушай, он двигался среди них так быстро, выкрикивая проклятия и боевые кличи! Это нужно было видеть. Сердце радуется при виде такого храброго царя.

— Боги всегда благословляют человека с храбростью в сердце.

— Я надеюсь, ты прав, царь. Нас спасла топнувшая нога богов. Когда море начало дрожать, они прекратили атаку. Но эти пираты вернутся завтра.

Глава 7

Круг убийц

Одиссей подошел к костру и сел рядом со спящим Генни. Одетый в черное Мерионес рухнул на песок и протер глаза. «Он выглядит усталым», — подумал царь Итаки. Мерионес был сильным человеком, но уже не молодым. Битва с пиратами, а затем долгая борьба со стихией утомили его. Нестор подбросил хвороста в огонь, затем размялся, поглаживая левое колено. Суставы старого царя были негибкими, насколько было известно Одиссею, и болели ужасно. Царь Идоменей снял свой меч с поясом и положил его на песок. Одиссей посмотрел на него. Ему тоже было уже за сорок. «Весь мир стареет», — мрачно подумал царь Итаки. Он лениво погладил свинью, затем приподнял край одолженного плаща. Свинья негромко хрюкнула и открыла глаза. Она подняла голову и потерлась о руку Одиссея.

— Просто нужно рассказать историю, — усмехнулся Мерионес.

— Я не в настроении для историй, — хмыкнул царь Итаки.

— Тогда я расскажу ее за тебя, — настаивал Мерионес. — Одиссей, очевидно, возвращался к острову Царицы-ведьмы. Ты помнишь, что много лет назад все члены твоей команды превратились в свиней — так ты можешь начать.

Одиссей улыбнулся.

— Это было бы хорошее начало. И ты прав, Мерионес. Ты помнишь моего моряка, Порфеоса? — добавил он, гладя свинью. — Он просто не смог устоять перед красотой Царицы-ведьмы. Все шло хорошо, пока она не заметила, что он смотрит на ее грудь. Я скажу вам, друзья, что это не очень разумно — смотреть на грудь ведьмы. И вот результат. Мы оставили его в команде из верности, но он больше подходит в роли вонючки на пиру.

— Как звали эту Царицу-ведьму? — спросил Мерионес.

— Кирка. Это самая красивая женщина из тех, что ты видел. Мерионес громко засмеялся, затем показал на загон, где спали другие свиньи.

— А кто эти несчастные парни? Они тоже смотрели на грудь Царицы?

— Боюсь, что да, — ответил ему Одиссей. — Кажется, они все — цари далеких островов, находящихся за Сциллой и Харибдой. Каждый из них приехал на Остров Царицы, чтобы добиться ее руки. С самого начала это была неудачная идея, потому что Царица уже отдала свое сердце красивому моряку, человеку гордого ума, обаяния и невероятной хитрости.

— И это был ты, конечно?

Царь Итаки засмеялся.

— Тебя смутило описание? Конечно, это я.

Нестор расхохотался.

— Знаешь, почему она не превратила тебя в свинью, Одиссей? Тебе бы пошло это на пользу.

— Хватит выдумок о свиньях, — оборвал их Идоменей. — Что мы будем делать с пиратами завтра? У меня меньше дюжины людей, способных сражаться, а у тебя команда из тридцати человек. Одна маленькая галера против четырех военных кораблей.

Одиссей вздохнул и повернулся к царю Крита.

— Почему твои люди называют тебя Острозубом? — спросил он. — Я не вижу острого клыка.

— Мне бы тоже хотелось услышать ответ на этот вопрос, — вмешался Нестор.

— На вас обоих повлияла луна? — заворчал Идоменей. — Больше двух сотен бойцов выжидают момента, чтобы напасть на нас, а все, о чем вы можете думать, — это свиньи и прозвища.

— Никто не нападет на нас сегодня, — объяснил ему Одиссей. — Мы — три царя, сидящие у теплого огня. Когда золотой Аполлон поднимется в небе завтра, будет время побеспокоиться о пиратах.

Одиссей приказал одному из моряков принести еды гостям, затем откинулся назад, облокотившись о спящую черную свинью.

— Итак, Идоменей, позабавь нас историей.

Идоменей потер лицо, затем снял шлем и положил его на песок.

— Они называют меня Острозубом, — устало объяснил он, — потому что однажды во время битвы я откусил человеку палец.

— Палец? — воскликнул Нестор. — Во имя богов, человек, ты похож на каннибала.

— Один палец не делает из меня каннибала, — возразил Идоменей.

— Интересная точка зрения, — заметил Одиссей. — А сколько пальцев нужно съесть человеку, прежде чем его можно будет назвать каннибалом?

— Я не ел палец! Я боролся с противником, и мой меч сломался. У него был нож, и я укусил его за руку, когда мы сцепились.

— По-моему, это похоже на поведение каннибала, — сказал Нестор с серьезным лицом. Идоменей зло посмотрел на старого царя, и Одиссей, не в состоянии больше сдерживаться, засмеялся.

Царь Идоменей перевел взгляд с одного на другого.

— Черт побери вас обоих! — воскликнул он, вызвав своими словами новый взрыв хохота.

Моряки принесли им еду, и они ели молча.

— Интересно, почему пираты так обнаглели в этот сезон, — заметил Нестор, когда они поставили пустые тарелки на песок.

— Не следует удивляться: это из-за смерти Геликаона, — объяснил ему Идоменей.

— Что?! — спросил Одиссей со сжавшимся от страха сердцем.

— Разве эта новость не достигла Итаки? Его закололи на пиру в честь его собственной свадьбы, — рассказал Идоменей. — один из членов его команды — человек, которому он доверял. Это прекрасная причина не доверять никому, по-моему. В любом случае, новость о его смерти облетела Зеленое море за эти последние недели. Флот Геликаона больше не плавает. Поэтому некому охотиться за пиратами. А ты знаешь, как они боялись корабля Счастливчика.

— И правильно, — вмешался Мерионес. — «Ксантос» со своими огненными метательными снарядами приводил их в ужас. Все еще можно услышать рассказы о том, как он заживо сжег команду пиратов.

Одиссей вскочил на ноги и ушел от костра. Редкие воспоминания посетили его: молодой Геликаон, прыгающий с вершины скалы в Дардании; сын Лаэрт, умирающий в Доме чумы; Геликаон постарше в Бухте Голубых Сов, влюбившийся с первого взгляда в Андромаху. Все больше и больше воспоминаний охватывало его.

Найдя место подальше от моряков, он сел, глядя на туман и думая о смерти своего сына, о том, какую боль это причинило его сердцу и до сих пор причиняет. Он не понимал до этого момента, что его чувства к Геликаону были так тесно связаны с этой потерей. Юноша, которого он взял на борт «Пенелопы», обладал всеми качествами, которые каждый хотел бы видеть в своем сыне, и его гордость за этого мальчика была огромна.

Отец Геликаона, царь Энхис поверил, что его сын слабый и трусливый, но он ошибся. Геликаон показал себя. Он сражался с пиратами и плавал во время шторма без слова жалобы. Все, что ему было нужно, — это наставник, который верил в него больше, чем бессердечный отец, желавший уничтожить его. Одиссей стал таким наставником и полюбил этого парня.

Именно любовь заставила его пойти на огромный риск, который и сделал из него известного человека, имеющего сильных врагов.

Как такой молодой и храбрый человек, как Геликаон, мог умереть, пока такие старики, как он сам, Нестор и Идоменей, все еще шутили у костра?

С тяжелым вздохом он встал и пошел дальше вверх по скале. Достигнув вершины, он увидел севернее на берегу еще огни: там причалили четыре пиратских судна.

Он постоял немного, наблюдая за ними с мрачными мыслями.

Потом Одиссей услышал шум и обернулся. Черная свинья, таща за собой желтый плащ, поднялась по скале и встала рядом с ним.

— Я потерял сегодня моего мальчика, Генни, — сказал он, опустившись на колени и погладив по бокам животное. Генни прижался к нему. Голос царя задрожал, и он, глубоко вздохнув, попытался сдержать слезы.

— Боги ненавидят плакс, — произнес он со злостью в голосе. Встав на ноги, он мрачно посмотрел на лагерь пиратов. — Ты знаешь, кто я, Генни? Я — Одиссей, Царь лжи, Хозяин историй. Я не буду плакать по мертвым. Я буду помнить о них в своем сердце и проживу свою жизнь так, чтобы они гордились мной. Там внизу злые сыны коров, которые завтра будут пытаться причинить нам вред. У нас нет мечей и луков, чтобы победить их числом, но, во имя Гадеса, у нас есть хитрость, чтобы провести их. Генни, мальчик мой, завтра тебя заберет Ористинес в ленивую и беззаботную жизнь. Сегодня ты можешь пойти со мной, если захочешь, и у нас будет приключение. Что скажешь?

Свинья подняла голову и посмотрела на человека. Одиссей улыбнулся.

— Тебя беспокоит опасность, как я погляжу. Да, это правда, они могут убить нас. Но, Генни, никто не живет вечно.

С этими словами он начал спускаться вниз по холму по направлению к пиратскому лагерю. Секунду свинья стояла спокойно, а затем побежала за человеком, желтый плащ волочился по грязи позади него.

Каллиадес закончил помогать раненым, потом нашел Банокла, который сидел немного в стороне от главного костра и наблюдал за тремя царями. Великан выглядел удрученным.

— Я думаю, что мы рассердили одного из богов, — угрюмо заметил Банокл. — Удача покинула нас, с тех пор как мы уехали из Трои.

Каллиадес сел рядом с ним.

— Мы живы, мой друг. Этой удачи для меня достаточно.

— Я пытался понять, кого из богов мы рассердили, — настаивал великан, перебирая густую светловолосую бороду. — Я всегда приносил жертвы Аресу перед битвой и иногда Зевсу, Всеобщему отцу. Однажды я понес двух голубей в храм Посейдона, но я был голоден и обменял их на пирог. Может быть, это Посейдон?

— Ты думаешь, что бог глубин затаил на тебя злобу из-за двух голубей?

— Я не знаю, что может разгневать богов, — сказал Банокл. — Я знаю только, что удача не на нашей стороне. Поэтому кто-то из них должен быть в паршивом настроении.

Каллиадес засмеялся.

— Давай поговорим об удаче, друг мой. Когда ты оказался на лестнице лицом к лицу с Аргуриосом и Геликаоном, ты должен был умереть. Во имя богов, это два самых свирепых воина, которых я когда-либо видел. Вместо этого ты споткнулся, получил рану в руку и выжил. Я? Я умело обращаюсь с мечом…

— Ты лучший, — прервал его друг.

— Нет, но это не важно. Я тоже отважился выступить с мечом против Аргуриоса и получил царапину на лице. Итак, мы выжили. Но мы все равно должны были погибнуть. Когда нас окружили троянские воины, у нас не было шанса выбраться. Царь Приам отпустил нас. Что это такое, если не удача?

Банокл подумал.

— Я допускаю, что не все так плохо. Но не очень-то и хорошо. Один корабль — и не военный — против четырех пиратских судов завтра. Какие у нас шансы?

— Мы могли бы остаться на острове и позволить «Пенелопе» уплыть без нас.

— Не будет ли это трусостью? — спросил Банокл с внезапной надеждой в голосе.

— Да.

— Что ты имеешь в виду, говоря «да»? Ты умный человек. Не мог бы ты найти причину остаться, чтобы это не выглядело трусостью?

— Полагаю, что мог бы, если бы захотел, — сказал ему Каллиадес.

Он посмотрел туда, где, закутавшись в плащ, сидела Пирия.

— Думаю, она тебе нравится, — заметил великан. — По крайней мере, я надеюсь на это после всех проблем, которые она навлекла на нас.

— Она не любит мужчин, — возразил молодой воин. — Но ты прав. Она мне нравится.

— Мне нравилась однажды женщина, — вспомнил Банокл. — Или, по крайней мере, я думал, что нравилась.

— Ты оставил борозды на всем западном побережье. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что тебе когда-то нравилась женщина?

— Ты знаешь! Нравилась. Даже после совокупления с ней.

— Тебе нравилось ее общество?

— Да. У нее были зеленые глаза. Мне нравилось смотреть в них. И она умела петь.

Каллиадес вздохнул:

— Похоже, у этой истории несчастливый конец. Что ты сделал? Переспал с ее сестрой? Съел ее собаку?

— Работорговцы забрали ее из нашей деревни. Большинство мужчин было в горах, они валили лес, собирали сухой хворост для костров зимой. Они забрали двадцать женщин. Я встретил старого друга из нашей деревни пару лет назад. Он служил моряком на торговом судне. Он встретился с ней на Родосе, она вышла замуж за торговца. Четверо детей. Друг рассказал, что она выглядела достаточно счастливой. Это хороший конец?

Каллиадес помолчал какое-то время, затем похлопал Банокла по плечу.

— Мы могли бы остаться, потому что мы пассажиры, мы не знали конечной цели нашего пути. Поэтому мы могли бы сделать это место конечной целью нашего путешествия, а это означает, что нам не придется сражаться вместе с Одиссеем против пиратов. Как это звучит?

Банокл выглядел угрюмым.

— Все еще звучит трусливо. — Он посмотрел вверх. — Куда пошла эта свинья?

Каллиадес обернулся и увидел, как свинья в желтом плаще отошла от костра и начала подниматься по горной тропе. Одиссея не было видно, а другие цари расположились возле огня.

— Никогда не думал, что увижу, как царь рискует жизнью ради свиньи, — сказал великан. — Это не имеет смысла.

— И для меня. Но я был рад, когда свинья оказалась на берегу.

— Почему? — спросил Банокл удивленно. Молодой воин пожал плечами.

— Я не знаю. Она не должна была проплыть такое расстояние. Только храбрость — и беспокойное море — помогли ей добраться до бухты.

— Храбрая свинья? — презрительно усмехнулся великан. — Ты думаешь, что ее мясо отличается на вкус?

— Сомневаюсь, что мы это выясним. Одиссей, похоже, убьет любого, кто попытается причинить вред животному.

— Генни почти на вершине скалы.

— Давай, пусть пастух вернет ее обратно в лагерь.

— Иди ты. Я устал, мне здесь неплохо.

— Ты разбираешься в свиньях — или так говоришь. И я сомневаюсь, что смогу один заставить ее вернуться назад.

Банокл с трудом встал на ноги.

— Я мог бы выбрать Эрутроса в качестве своего побратима, — сказал он.

— Ты меня дурачишь.

— Он бы не стал заставлять брата возвращать пропавшую свинью.

— Эрутрос мертв. Если бы у него был выбор, держу пари, он бы предпочел охотиться за свиньей, чем идти по Темной дороге.

— В твоих словах есть правда, — согласился великан.

Глава 8

Хозяин золотой лжи

Банокл все еще ворчал, когда они карабкались по горной тропе, но Каллиадес не слушал его. Его тревожили мысли о Пирии. Великан был прав. Она действительно нравилась ему. Было что-то в этой высокой, изящной женщине, что глубоко трогало его. Она была сильной, гордой и дерзкой, но больше всего его привлекало ее одиночество, и микенец чувствовал в ней родственную душу.

Тогда почему за ее голову назначена такая цена? Он уже знал, что она не рабыня, но беглянка. Одиссей сказал, что награда, назначенная за нее, во много раз превышает награду за него и Банокла. Если это правда, то ее должен был назначить богатый царь. И она не смогла бы далеко уплыть на этой маленькой лодке. Каллиадес подумал о землях и больших островах по дороге. Одиссей был царем Итаки и близлежащих островов, а Нестор — хозяином Пилоса. На материке дальше к западу лежала Спарта, но ею правил Менелай, брат Агамемнона, который пока был неженат. И она, конечно, не смогла приплыть оттуда. Идоменей, царь Крита, был теперь здесь, и, очевидно, он ничего не знал о беглой женщине. Если бы это было не так, он бы узнал Пирию, когда проходил мимо нее к костру.

Затем он вспомнил Великий Храм. Они проплывали мимо большого острова и видели на вершине горы в отдалении невероятное зрелище: огромная лошадь смотрела на море. Микенец узнал от пиратов, что это был храм Коня, построенный на золото царя Приама.

— Остров женщин, — рассказал ему один из членов команды, — там живут только дочери царей или девушки благородного происхождения. Я бы не возражал провести там несколько дней, признаюсь тебе.

— Совсем нет мужчин — даже стражи? — спросил Банокл.

— Ни одного.

— Тогда почему на остров не нападают? — поинтересовался великан.

Мужчина снисходительно посмотрел на Банокла.

— Главная жрица родом из Микен, и все женщины — дочери царей. В случае нападения на Теру из каждого города приплывут галеры, и все царства будут преследовать тех, кто осмелится на такое преступление, чтобы отомстить им. Они будут рыскать по морям, пока не сожгут все пиратские корабли. Поэтому все стараются держаться подальше от Теры.

Каллиадес остановился, не дойдя до вершины холма. Банокл посмотрел на него.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто думаю.

Пирия, должно быть, с Теры. Микенцу было мало известно о Храме, но великан заинтересовался и разговаривал об этом с пиратами. Поэтому Каллиадес спросил:

— Ты помнишь остров, который мы проплывали, с храмом Коня?

— Конечно. Остров женщин, — усмехнулся Банокл. — Думаю, потерпевшим кораблекрушение там хорошо. Боги, ты никогда не хотел, чтобы тебя спасли?

— Наверное, нет. Женщины когда-нибудь покидают это место? Чтобы выйти замуж или вернуться домой?

— Я не знаю. Нет, подожди! Кто-то сказал, что прошлым летом была девушка, которую отправили в Трою. Вот именно! Отправили, чтобы она вышла замуж за Гектора. Не помню ее имя. Так, да, им, наверное, можно покидать остров. — Банокл пошел дальше, затем остановился. — Хотя кто-то еще говорил, что несколько лет назад девушку убили за то, что она покинула остров без разрешения. Почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно.

Они поднялись на скалу и увидели Одиссея, идущего вниз по тропе на другой стороне горы, а свинья семенила рядом с ним. Он направлялся к берегу, на который были вытащены четыре корабля.

Каллиадес оглядел местность. На пляже было около двух сотен человек. В ярком свете их костров он смог разглядеть, что некоторые из них лечили раны. Другие ели и пили.

— Я думаю, это пираты, которые напали на царя Идоменея, — сказал молодой воин.

— А почему он идет к ним? — спросил Банокл. — Ты думаешь, он знает их?

— Ты бы мог узнать человека с такого расстояния?

— Нет.

— И у кораблей нет меток. Я не думаю, что он знает их.

— Тогда это безумие! — воскликнул его друг. — Они убьют его и заберут золотой пояс. А свинью съедят, — добавил он.

— Я согласен, и Одиссей, должно быть, тоже это знает. Он умный человек, и у него есть план, — сказал Каллиадес. — И, во имя богов, он хладнокровный человек!

Банокл пробормотал грязное проклятие.

— Ты думаешь о том, чтобы спуститься вниз, да? Та удача, что у нас осталось, помещается в горшок, и ты собираешься написать в него.

Молодой воин засмеялся.

— Возвращайся назад, друг мой. Я хочу посмотреть, как развернется эта пьеса.

С этими словами он пошел дальше. Через несколько минут Банокл присоединился к нему; микенец знал, что так и будет. Великан молча шел рядом с ним, выражение его лица было злым и решительным.

Каллиадес увидел, что Одиссей обернулся, но не стал дожидаться их. Они вместе с Генни продолжили путь, спустились и зашагали вдоль берега. Несколько пиратов посмотрели вверх, затем растолкали своих товарищей. Собралась толпа и смотрела на странное зрелище, которое представляли собой уродливый человек в золотом поясе и свинья в желтом плаще.

Одиссей продолжал идти, вероятно, не беспокоясь из-за возникшего к ним интереса.

Каллиадес и Банокл были в двадцати шагах позади него, когда от костра отделилась худая фигура и встала на дороге Одиссея.

— Кто бы ты ни был, тебе здесь не рады, — сказал этот человек.

— Мне рады везде, Ослиная морда, — ответил царь. — Я — Одиссей, царь Итаки и хозяин Зеленого моря.

Он посмотрел мимо оскорбленного человека и закричал:

— Это ты, Иссопон, прячешься у огня? Во имя богов, почему тебя до сих пор никто не убил?

— Потому что они не могут поймать меня, — ответил дородный воин с черной бородой с серебряными прядями. С трудом поднявшись на ноги, он пошел навстречу Одиссею. Он не предложил руки, а встал рядом с худым пиратом и добавил:

— Я не знал, что ты плаваешь в этих водах.

— «Пенелопа» находится на следующем пляже, — сказал Одиссей. — Если бы ты знал, то отправил бы разведчиков. Твои парни выглядят так, словно принимали участие в битве, но, поскольку я не слышал пения и хвастливых речей, полагаю, вы проиграли ее.

— Мы не проиграли, — огрызнулся первый из пиратов. — Она пока не закончена.

Одиссей повернулся и посмотрел на четыре галеры на берегу.

— Ну, ты сражался не против «Ксантоса», — сказал он, — потому что я не вижу повреждения от огня на твоих судах.

— «Ксантос» не плавает в этом сезоне, — заметил Иссопон.

— Ты ошибаешься, мой друг. Я видел, как его черная лошадь проплыла только вчера. Но это неважно.

Подойдя к ближайшему моряку, Одиссей наклонился и поднял кувшин с вином, стоящий рядом с ним на песке. Приложив его к губам, он жадно напился.

Воцарилось молчание, и Каллиадес почувствовал возникшее напряжение. Казалось, никто не заметил его и Банокла. Все взгляды были прикованы к царю Итаки. Одиссей же выглядел совершенно спокойным. Он выпил еще, затем погладил Генни, который сел рядом с ним.

— Почему свинья в плаще? — спросил Иссопон.

— Мне бы хотелось тебе рассказать, — ответил царь Итаки, — но бедный Генни смущается из-за этого.

— Это была Царица-ведьма, правда? — закричал кто-то из пиратов.

— Никогда не следует смотреть на грудь ведьмы, — согласился Одиссей. — Не имеет значения, насколько она прекрасна. Неважно, насколько привлекательна у нее грудь. Генни знал это. Мы все знали это. Но когда задул этот холодный ветер, и ее соски поднялись под золотым хитоном… ну, это было слишком для мальчика.

— Расскажи нам! — закричал другой пират. За ним последовал целый хор умоляющих голосов. Шум испугал Генни, и он поднялся на ноги.

— Не могу, парни. Генни умрет от стыда. Но я могу рассказать вам историю о пиратстве и золотом руне, мужчине без сердца и женщине такой чистоты и красоты, что, где бы она ни ступала, вокруг ее ног расцветали цветы. Хотите услышать эту историю?

Поднялся невероятный рев, и пираты устроились на песке большим кругом вокруг него. Каллиадес и Банокл сели среди них, и Одиссей начал свой рассказ.

Для Каллиадеса время, проведенное на берегу, было настоящим откровением. Этот вечер он никогда потом не мог забыть. Голос Одиссея стал глубоким и звучал почти гипнотически, когда он рассказывал историю путешествия, произошедшую много лет назад. Он рассказывал о бурях и знаках, волшебном тумане, который окутал все, когда они приблизились к побережью Ликии.

— Я был тогда юношей, почти мальчиком, — говорил царь Итаки. — Корабль назывался «Кровавый ястреб», им управлял Праксинос. Возможно, вы вспомните это имя.

Каллиадес увидел, как кто-то из стариков кивнул.

— О, — продолжил свой рассказ Одиссей, — имя живет до сих пор, обычно его шепчет ветер в холодные зимние ночи. Это был одержимый человек, потому что мечты о Золотом руне преследовали его во сне и наяву.

Все молчали, пока Одиссей рассказывал свою историю. Никто не двигался, пираты даже не добавляли хвороста в огонь. Каллиадес закрыл глаза, потому что слова рассказчика превращались в его голове в картины. Он видел гладкий черный корабль и его кроваво-красный парус и почти чувствовал холод тумана, опустившегося вокруг, когда стих ветер.

— Теперь у Золотого руна своя странная история, — сказал царь Итаки. — Как многие из вас знают, есть люди, которые используют руно, чтобы собирать золото в высоких горах на востоке. Они опускают его в сильное течение реки, и золотая пыль и кусочки драгоценного металла прилипают к шерсти. Но это руно было особенным. Умная старая женщина когда-то рассказала мне, что оно появилось от волшебного ребенка, наполовину бога и наполовину человека. В один прекрасный день, когда его преследовали злые люди, он превратился в барана и захотел смешаться со стадом овец. Но мальчик-пастух заметил его и предупредил преследователей. Прежде чем он успел принять свой прежний облик, они напали на него с ножами и мечами. Никто из них не захотел есть это проклятое мясо, но мальчик-пастух снял с него кожу и продал руно человеку, разыскивающему золото. И с этого, парни, началась легенда. Он отправился в горы, нашел подходящий ручей и положил руно под воду. Вскоре оно начало мерцать и блестеть, к закату оно было так нагружено золотом, что этому человеку понадобилась вся сила, чтобы вытащить его. И это было только начало. Он повесил руно сушиться, а затем начал вычесывать из него золото. Он чесал и чесал. Ему удалось наполнить четыре маленьких мешка, а руно все еще мерцало, словно украденное солнце. Весь следующий день этот золотоискатель вычесывал шкуру и наполнил еще восемь мешков. А руно все еще было полным. Не имея больше мешков, он осторожно свернул руно и сел, не зная, что делать. Другие мужчины начали спускаться с гор, жалуясь, что все золото пропало. Не осталось даже крупинки. Человек этот не был юношей и не страдал жадностью. Он спустил мешки в долину и на собранное золото построил дом, приобрел лошадей и скот. Он взял жену и зажил спокойной и довольной жизнью. У него был сын, любимый сын, которого сразила чума. Человек был в отчаянии, потому что мальчик, который был для него солнцем и луной, умирал. Пастух рассказал ему о целительнице, которая жила в горной пещере, и человек отправился туда, взвалив сына на спину.

Одиссей замолчал и поднес кувшин с вином к губам, сделав глоток. Даже в воцарившемся молчании волшебство его истории не исчезло. Никто не двигался. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он рассказал им о женщине в пещере:

— Она казалась молодой и красивой, спокойной, словно закат. Целительница посмотрела на умирающего мальчика глазами любви и положила тонкую руку ему на лоб. Затем с низким вздохом она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вся болезнь покинула ребенка, его глаза открылись. Женщина улыбнулась отцу. Так велика была радость этого человека, что он вернулся позже к целительнице и подарил ей волшебное руно. Праксинос услышал эту историю и решил найти пещеру, женщину и руно с нескончаемым потоком золота. Говорят, пытались и другие, но никому из них это не удалось. Потому что женщина была такой чистой, что мужчина даже с крупицей добра в душе не мог заставить себя причинить ей вред. Это не волновало Праксиноса, потому что в нем не осталось ничего, кроме горечи и желчи. Он бы завладел руном и убил женщину. Праксинос поклялся в этом. Один из членов его команды рассказал мне, что он даже дал кровавый обет в этом самому темному из старых богов, Кефелосу Пожирателю, черному и клыкастому Хозяину теней, — Одиссей покачал головой. — Наверное, именно он наслал туман, который окутал «Кровавого ястреба», словно саван. Мы плыли вперед медленно и осторожно, ожидая того момента, когда увидим землю или почувствуем скрип морского дна под нашим килем. Но этого не случилось. Вокруг мы слышали шепот и пение призраков, наши имена выкрикивали духи ночи. О, парни, это было ужасное время, потому что я не знаю, в каком море мы плыли той ночью. С наступлением рассвета туман исчез, а мы оказались на широкой реке, текущей по горной местности. «Руно близко, — закричал Праксинос. — Я чувствую, как оно зовет меня». Мы нашли место для стоянки и пошли вдоль берега. Праксинос разделил нас на группы, и мы отправились на поиски пещеры целительницы. В наш отряд входил я, старый Абидос, юноша по имени Мелеагрос и хетт, которого звали Арташес. Абидос был грязным ублюдком и одним из самых уродливых людей, которых вы когда-либо видели, но остальные были немногим лучше. В нашей группе не было ни одного красавца. Мы шли через сосновые леса и по прекрасному лугу, усыпанному желтыми цветами. Он был таким, когда мы увидели его. Рядом находилась пещера, возле которой на траве сидела толпа людей. Это были жители деревни, они принесли дары и еду целительнице. Там было около пятидесяти человек, старых и молодых, мужчин и женщин. А нас было только четверо, поэтому мы подошли к пещере, ничего не предпринимая. Я заглянул внутрь. Там на коврике сидела она и разговаривала со стариком и его женой. Позади нее, на стене пещеры, висело руно, которое сверкало, словно было сделано из золотого огня. Мы все увидели его и попали под его волшебную власть. Прежде чем я понял, что делаю, я вошел в пещеру с отвисшей челюстью и стоял там, глазея. Абидос оказался рядом со мной с открытым от удивления ртом. Молодой хетт прошептал какие-то слова, прозвучавшие как молитва. Мелеагрос подошел и коснулся руна, его палец покрылся золотым налетом.

Одиссей опять замолчал. Казалось, он дрожит от охвативших его воспоминаний, но он овладел собой и продолжил:

— Затем женщина встала с коврика. Она была уже немолода, но выглядела так хорошо, как ни одна женщина. Целительница подошла к старому Абидосу и положила руку ему на плечо. Он улыбнулся ей. Я говорил вам, что он был некрасивым человеком. Но с этого дня он больше не был уродливым. Удивительная вещь, потому что черты его лица не изменились. Он выглядел так же, но только не был некрасивым. «Добро пожаловать», — сказала она, ее голос был сладким, словно мед, им можно было наслаждаться. У Мелеагроса был нарыв на шее — противная штука, источающая гной. Она коснулась его, и краснота исчезла, осталась только чистая, загорелая кожа. В общем, ни один из нас не подумал пойти и найти Праксиноса. Но нам и не пришлось этого делать. Перед закатом он ворвался в пещеру с обнаженным мечом. У нас не было времени подумать и остановить его. Он промчался по пещере и вонзил меч в женщину. Она упала с криком. Затем он схватил руно со стены и бросился назад к кораблю. Мы не пошли с ним. Мы медленно приходили в себя от того, что увидели. Затем старый Абидос встал на колени рядом с умирающей целительницей. У него в глазах стояли слезы. Мелеагрос упал рядом с ним. «Жаль, что у меня нет дара, чтобы вылечить тебя, — сказал он. — Как у тебя». И он положил руку ей на лоб. И знаете что? Этот чертов нарыв внезапно появился у него на шее, а рана у нее на груди немного закрылась. Рядом были еще люди. Я повернулся к ним. «Она вылечила вас?» — спросил я. Они кивнули. «Тогда имейте храбрость вернуть назад полученный дар», — попросил я их. Друг за другом они выходили вперед. При виде этого зрелища разрывалось сердце. Старуха коснулась целительницы, и ее руки начали сильно трястись, они сморщились и иссохли. Мужчина склонился над ней, огромный нарост появился на его горле. И все это время рана женщины закрывалась, становилась все меньше. Наконец она вздохнула и открыла глаза. Мы помогли ей подняться, а целительница посмотрела на больных и умирающих вокруг. Затем женщина протянула руки, и вокруг пещеры вспыхнул золотой свет. Я ослеп на секунду, а когда зрение вернулось ко мне, болезнь и страдания покинули пещеру. Все снова были здоровы. Его голос стих.

— А что с руном? — закричал пират.

— А, да, руно. Я был рассержен, когда возвращался назад к кораблю. Я решил тогда выпотрошить Праксиноса, словно рыбу, от горла до паха, и бросить его тело в реку. Остальные чувствовали то же самое. Когда мы добрались до «Кровавого ястреба», мы увидели его сидящим на месте капитана с руном на коленях. Мы поднялись на борт и кинулись к нему. Тогда свет померк, и мы услышали его крик: «Помогите мне! Из жалости!» Только тогда я увидел его руки. Они стали золотыми — не покрытыми пылью, а сделанными из твердого металла. И мы увидели, как золото медленно вытекает из его рук. Старый Абидос подошел к нему и ударил костяшками пальцев по правой ноге Праксиноса. Она зазвенела. Тогда я посмотрел в глаза капитана. Во имя всех богов, я еще не видел такого ужаса. Мы остолбенели. Он умер, прежде чем золото добралось до его лица, но оно все еще вытекало, пока даже его волосы не превратились в золотые пряди. Когда все закончилось, мы взяли руно. В нем не осталось ни одной золотой крупинки. Это была простая шкура.

— Что вы сделали? — спросил другой слушатель.

— Мы ничего не могли исправить. Абидос отнес руно обратно к целительнице, мы разбили Праксиноса и разделили золото между собой. На свою долю я построил свой первый корабль. Но один маленький кусочек я оставил, чтобы он напоминал мне о том, как опасно быть слишком жадным.

Одиссей засунул руку в мешочек, висящий у него на поясе, и вытащил палец из золота, который он кинул ближе всех сидящему пирату.

— Пусти его по кругу, парень. Но не держи слишком долго. Он проклят.

Моряк посмотрел на него при свете костра и быстро протянул его человеку рядом. Золотой палец переходил из рук в руки, пока, наконец, не попал к Каллиадесу. Он рассмотрел его. Палец был совсем как настоящий, начиная со сломанного ногтя до сгиба сустава. Микенец протянул его Баноклу.

— Я не хочу его, — пробормотал великан, отклонившись. Наконец палец вернулся к Одиссею, который бросил его обратно в мешочек.

— Еще одну историю! — закричал молодой пират.

— Нет, парень, я слишком устал сегодня. Но если вы направляетесь на северо-восток, то можете остановиться на ночь вместе с нами. Может быть, у меня будет настроение рассказать еще одну историю. Я буду путешествовать с царем Идоменеем. Он тоже прекрасный рассказчик.

— Это человек, за которым мы охотимся, — сказал пират, который первым заговорил с Одиссеем при встрече.

— Я знаю это, Ослиная морда. Это глупая мысль. Вы хотите получить за него выкуп. И кто его заплатит? У царя Идоменея два сына, они оба хотели бы стать царями в его дворце. Поэтому они позволят вам убить его, не заплатив и медной монеты. Конечно, они будут уверять, что направили весь критский флот на ваши поиски. Память подсказывает мне, что это больше двух сотен галер. Они будут рыскать по морям, — Одиссей засмеялся. — Но я хорошо знаю людей и понимаю, что вы уже сами догадались об этом. Поэтому это будет скорее кровавая месть, чем пожива. Что Идоменей сделал вам?

— Я не буду отвечать на твой вопрос, Одиссей.

— Хорошо. Но ты будешь отвечать перед ними! — резко воскликнул он, показав на застывших в ожидании пиратов. — Они плавают ради добычи, не ради мести. Не ради кровавой прибыли.

— Он украл мою жену и убил моих сыновей, — объяснил пират дрожащим голосом. — А когда он закончил с ней, то продал египтянам. Я никогда не найду ее.

Одиссей помолчал минуту, а когда, наконец, заговорил, в его голосе больше не было резкости.

— Тогда у тебя есть причины для ненависти. Никто не станет возражать. Если бы кто-нибудь захватил мою Пенелопу, я бы охотился за ними и заставил бы их страдать. Это меньшее, что может сделать человек. Но это личное дело, и твои люди пойдут на смерть не ради награды. Идоменей не захватывал их жен и не убивал их сыновей.

С этими словами Одиссей толкнул ногой Генни и направился обратно к горной тропе. Свинья постояла минуту, а затем побежала за ним. Каллиадес и Банокл отправились следом.

— Это была прекрасная история, — заметил молодой воин. — Где на самом деле ты взял этот золотой палец?

Одиссей выглядел усталым, его ответ был невыразительным.

— Он мой, — объяснил царь Итаки, помахивая своим указательным пальцем. — Золотых дел мастер отлил форму для меня прошлым летом, а затем покрыл его золотом.

— Сколько пиратских кораблей выступит против нас теперь?

— Вероятно, два, в худшем случае, три, — вздохнул Одиссей. — Иссопон — умный старый боец. Он услышал мои слова и, думаю, заберет свои галеры. Но Ослиная морда — совсем другое дело. Он жаждет крови. И я не могу винить его. Идоменей всегда был жестоким и эгоистичным человеком.

Пирия спала, но сны ее были беспокойны. Ей снова снился день, когда она и ее пятнадцатилетний брат плавали в скалистом водоеме под мраморными валунами. Ахилл, на три года старше ее, был уже красивым юношей, сильным и атлетически сложенным, восхищающим своим умением обращаться с копьем и мечом. Кроме того, он был прекрасным бойцом и борцом. Отец обожал его, хвалил и осыпал дарами. Пирия никогда не завидовала. Она любила Ахилла и радовалась его успехам.

В день их последнего плавания скрытый за скалами водоем наполнился смехом. Это звук редко можно было услышать во дворце, стоящем высоко на горе над ними. Отец был суровым и раздражительным человеком. Слуги и рабы ходили осторожно, и даже вассалы говорили, понизив голос.

Когда она проснулась от первых лучей золотого солнца, сон все еще не отпускал ее, словно морской туман на скалах. Пирия задрожала. Отец не был жестоким, когда она была младше. Часто он сажал ее себе на колени, перебирая пальцами ее длинные светлые волосы. Порой он рассказывал ей истории. Это всегда были ужасные истории о мечах, крови и богах, принимающих человеческий облик, чтобы нести хаос и разрушение в мир людей. А потом отец изменился. Оглядываясь назад, она понимала, что это было связано с ее изменениями в переходном возрасте. Он часто не сводил с нее глаз, стал более угрюмым и холодным. Пирия была сбита с толку.

В один ужасный день понимание настигло ее, словно копье. Она сидела голой со своим братом, когда отец сбежал вниз по горной тропе, выкрикивая оскорбления и называя ее шлюхой.

— Как ты смеешь прыгать голой перед мужчиной? — кричал отец.

Это было странно, потому что они с братом плавали голыми вместе с детства. Но ярость отца все росла. Он приказал брату одеться и вернуться во дворец. Когда Ахилл ушел, он схватил Пирию за волосы.

— Ты хочешь заигрывать с мужчинами, потаскуха? — бушевал он. — Тогда я покажу тебе, что это значит.

Даже теперь воспоминания о последовавшем за этим насилии причиняли ей боль, и, отогнав их, она осмотрела берег в поисках чего-нибудь, что могло бы отвлечь ее.

Одиссей разговаривал с толстым торговцем, который ходил вокруг загона со свиньями и осматривал животных. Каллиадес и Банокл стояли в стороне от команды и тихо разговаривали между собой. Она увидела чернокожего моряка, Биаса, который приближался к ней. У него в руках были доспехи из кожи и круглый кожаный шлем.

— Одиссей велел мне принести тебе это, — сказал он. — Похоже, будет бой, перед которым на нас обрушится град стрел.

— С кем вы будете сражаться?

— С пиратами.

Ее охватил страх, но она этого не показала. Пирия поблагодарила его, сняла плащ Банокла и надела доспехи. Они были сделаны грубо, но хорошо ей подошли. Шлем был слишком большим, поэтому девушка отложила его в сторону. Через несколько минут она увидела, что Биас принес еще одни доспехи Каллиадесу. Надев их, микенец увидел, что она смотрит на него, и улыбнулся. Пирия отвела взгляд.

К ней подошел царь Итаки.

— Лучше тебе подняться на борт, — посоветовал он.

— Ты получил хорошую цену за свиней?

— Нет. Пришлось заплатить Ористенесу, чтобы он присмотрел за ранеными, которых мы вынуждены оставить. Идоменей уверяет меня, что возместит затраты, но у него плохая память, когда нужно отдавать долги. Я все еще жду его деньги, которые он проиграл в споре со мной двенадцать сезонов назад. — Он улыбнулся и покачал головой. — Цари! Никому не стоит доверять дальше, чем ты можешь бросить быка.

Одиссей замолчал, глядя на свиней.

— Я думаю, Генни будет скучать по тебе, — заметила девушка. Царь Итаки засмеялся.

— Он визжал, когда я забрал у него желтый плащ. Полагаю, он ему понравился. Возможно, я навещу его в следующий раз, когда окажусь в этих местах.

— К тому времени он превратится в дымящийся окорок, — усмехнулась Пирия.

— Нет, только не Генни! Ористенес клянется, что будет относиться к нему как царю среди свиней. Он будет счастлив здесь.

— И ты веришь, что Ористенес сдержит слово? Одиссей вздохнул.

— Я верю в его чувство самосохранения. Я не продавал Генни ему. Это моя свинья. Ористенес может использоваться его для спаривания, а за это он должен хорошо его кормить. Ористенес знает меня. Он сделает то, что обещает.

— Или ты убьешь его, царь Одиссей?

— Я не стал бы убивать человека из-за свиньи. Возможно, просто сжег бы его дом, а самого продал бы в рабство. Но давай поговорим о тебе, Каллиопа. Почему ты убежала с острова Тера? Это было глупо и крайне опасно.

— Ты считаешь меня безмозглой девчонкой? — возмутилась она. — Время, проведенное на Тере, было самым счастливым в моей жизни. Никаких подлых и хитрых мужчин, предателей и насильников. Я ищу подругу, потому что предсказательница сказала мне, что я понадоблюсь ей перед самым концом.

— Концом чего?

— Я не знаю. Она видела пламя и пожар, а моя подруга убегала от жестоких убийц.

— И ты спасешь ее? — вопрос был задан мягко, без следа презрения.

— Если смогу, то спасу. Одиссей кивнул.

— Я боюсь, что видение может оказаться правдивым. Близится война, которой нельзя будет долго избегать. Твоя подруга — Андромаха. Я познакомился с ней по дороге в Трою. Прекрасная женщина. Она мне понравилась. Мы с ней заключили договор, она и я, что я всегда буду говорить ей правду, — он засмеялся. — Такие обещания я не так легко даю. Рассказчики преображают правду в ложь и ложь в правду. Нам приходится. Правда часто бывает очень скучной.

— Она говорила обо мне? — спросила Пирия, прежде чем смогла остановить себя.

— Андромаха говорила о любви к Тере и о том, как ей не хотелось уезжать. Ты очень любишь ее, да?

— Она — это моя жизнь! — воскликнула девушка, глядя в его глаза в поисках презрения или отвращения.

— Остерегайся того, с кем поделишься этими чувствами, — тихо сказал он.

— И ты не собираешься говорить мне, что мои чувства изменятся, когда в моей жизни появится подходящий мужчина?

— Почему так зло? — спросил царь Итаки. — Ты думаешь, что я буду осуждать тебя? Любовь — это тайна. Мы получаем ее там, где можем. Чаще всего мы не выбираем, кого любить. Это просто происходит. Голос говорит с нами так, что ухо не может расслышать. Мы узнаем красоту, которую глаза не могут разглядеть. Мы ощущаем в наших сердцах изменения, которые нельзя описать словами. В любви нет зла, Каллиопа.

— Скажи это моему отцу. Скажите это жрицам, царям и воинам этого проклятого мира.

Он улыбнулся.

— Генни — храбрая свинья, и он мне нравится. Но я не буду тратить время, пытаясь объяснить ему тонкости мореплавания.

Пирия обнаружила, что ее гнев тает, и девушка улыбнулась царю.

— На это стоило бы посмотреть, — сказала она. Они постояли немного вместе, и девушка почувствовала тепло солнечных лучей на своем лице и свежий морской ветер в обрезанных волосах. Она повернулась к Одиссею:

— Ты сказал, что рассказчик создает правду из лжи? Как это может быть?

— Над этим вопросом я долго размышлял. — Он показал на Биаса. — Я однажды рассказал историю о крылатом демоне, который напал на «Пенелопу». Я сказал, что Биас, величайший копьеносец в мире, забросил копье так сильно, что оно пронзило крылья демона и спасло корабль от гибели. Биаса так поразила эта история, что он стал практиковаться с копьем. И в конце концов он завоевал большой приз на Играх царя. Понимаешь? Он стал великим, потому что я солгал об этом. И это больше не ложь.

— Я понимаю, — кивнула Пирия, — а как правда может стать ложью?

— О, девочка, этого никто из нас не может избежать. Наклонившись, он взял глиняную тарелку, на которой Биас ей вчера ночью принес еду.

— Что это? — спросил царь Итаки у нее.

— Глиняная тарелка.

— Да, глиняная. И она сделана руками человека, который воспользовался водой, землей и затем огнем. Без огня она бы не стала гончарным изделием, а без воды ей нельзя было бы придать форму. Все это правда. Так это настоящая тарелка?

— Да, это настоящая тарелка, — согласилась она. Внезапно Одиссей ударил кулаком о тарелку, разбив ее вдребезги.

— Это все еще тарелка? — поинтересовался он.

— Нет.

— И все же это гончарное изделие, сделанное из глины, воды и огня. Ты думаешь, что я изменил истину своим кулаком. Сделал ли я ее ложью?

— Нет, это была тарелка. Ты разбил ее, но ты не изменил правду ее существования.

— Хорошо! — восхищенно воскликнул он. — Мне нравится наблюдать за работой ума. По-моему, истина — это огромное количество сложностей, созданных из многих частей. А какая твоя правда? Главная жрица на Тере заявила бы, что ты предала Порядок, твои эгоистичные действия могли принести несчастье в мир, разбудить Минотавра и повергнуть все в темноту. Это правда? Ты бы сказала, что тобой движет любовь и желание защитить подругу, ты хочешь рискнуть своей жизнью ради нее. Главная Жрица приняла бы такую правду? Если бы я выдал тебя Порядку, та же Главная жрица назвала бы меня хорошим человеком и наградила бы меня. Будет ли это правдой? Если я отвезу тебя в Трою и это обнаружат, меня назовут безбожником и проклятым. Меня назовут плохим, злым человеком. Это правда или ложь? Одновременно? Это зависит от восприятия, понимания, веры. Поэтому, возвращаясь к твоему первоначальному вопросу, не трудно сделать из правды ложь. Мы делаем это все время и часто даже не осознаем этого.

Он посмотрел на небо на востоке.

— Солнце встало. Пора отплывать.

Глава 9

Черная лошадь на волнах

Море было спокойным, дул легкий северный ветер, когда «Пенелопа» отчалила от берега. Последний моряк взобрался на борт, и весла заскользили по чистой голубой воде. Одиссей стоял на задней палубе, наблюдая за гребцами. Вся команда теперь была в кожаных доспехах и шлемах, а рядом с ними лежали луки и колчаны со стрелами. Сам царь Итаки тоже оделся в доспехи, такие же, как у его людей. Рядом с ним стоял великолепно вооруженный Идоменей в высоком шлеме. Нестор не стал надевать доспехи, он был в простой зеленой тунике длиной до колен и длинном плаще потрясающе белого цвета. Оба его сына облачились в доспехи и взяли круглые щиты. Они стояли рядом с отцом, готовые защищать его.

Дул свежий ветер, обещая дождь. Оказавшись в открытом море, Биас начал отсчитывать более быстрый ритм, а гребцы сильнее налегли на весла.

— Ты говоришь, что у него лицо, как у осла? — спросил Идоменей у Одиссея. — Я не помню такого человека.

— А он тебя запомнил, — возразил ему царь Итаки.

— Может, ты спросил его имя?

— Если ты не можешь вспомнить человека, сыновей которого ты убил и жену которого украл, сомневаюсь, что тебе поможет его имя.

Идоменей засмеялся.

— Я украл множество жен. Поверь мне, Одиссей, большинство из них были счастливы, что их украли.

Царь Итаки пожал плечами.

— Полагаю, ты скоро с ним встретишься. Его лицо, возможно, будет последним, что ты увидишь.

Идоменей покачал головой.

— Я не умру здесь. Однажды предсказатель сказал мне, что я умру в тот день, когда в полдень воцарится полночь. Пока этого не случилось.

Одиссей отошел от царя Крита, изучая море и мыс. Он услышал, как великан Банокл жалуется Каллиадесу:

— Не много места для боя, если кто-то нападет. И если пираты тоже в кожаных доспехах, я не буду знать, кого я убиваю.

— Лучше убивай тех, кто нападает на тебя.

— Это хороший план. Оборонительная позиция. Но лучше я буду нападать. Держу пари, ты пожалеешь, что оставил доспехи на пиратском корабле. Я говорил тебе. Эти кожаные доспехи не смогут защитить даже от брошенной гальки.

— Мне следовало прислушаться к твоим словам, — согласился Каллиадес. — Но тогда ты — человек, который надевает доспехи даже в публичный дом.

— Человек никогда не знает, где его подстерегает опасность, — заметил Банокл. — И однажды меня ранил муж шлюхи.

Молодой воин засмеялся.

— В задницу. Ты убегал, насколько я помню.

— Мне понравился этот человек. Я не хотел его убивать. В любом случае, это была просто царапина. Даже не нужно было зашивать.

Одиссей улыбнулся. Его симпатия к этим воинам росла с каждым днем.

Пирия стояла на корме, глядя на берег. Ее плечи были напряжены, а выражение лица сосредоточенно. Одиссей увидел, как к ней подошел Каллиадес.

— Она — прекрасный корабль, — сказал он. Ответ девушки был холодным:

— Я обычно удивляюсь, почему мужчины говорят «она», когда разговаривают о кораблях. Когда я была маленькой, то считала, что это из уважения. Теперь я знаю, что это не так. Лодки плывут туда, куда им велят мужчины. Это просто вещи, на которых ездят мужчины.

Одиссей подошел к ним.

— Имеет значение любовь, Пирия. Послушай моряков, когда они говорят о «Пенелопе». Ты не услышишь ничего, кроме любви и восхищения.

— Разная правда, — вздохнула она и улыбнулась. Каллиадес глядел удивленно.

Одиссей заметил корабль, появившийся со стороны мыса, примерно в полумиле впереди. Это была большая галера с двадцатью гребцами на каждой стороне, бойцы собрались на центральной палубе. Биас тоже увидел пиратов и наклонился над рулем, уводя «Пенелопу» от них. Одиссей прошел мимо Каллиадеса, упал на одно колено и поднял люк, а потом опустился на нижнюю палубу. Когда он вернулся, у него в руках был большой лук, сделанный из дерева, кожи и рога. На плече висел колчан с очень длинными стрелами.

— Вам повезло сегодня, — сказал он Пирии. — Это Акилина, величайший лук во всем мире. Я однажды послал из него стрелу в луну.

Девушка не улыбнулась, и Одиссей почувствовал страх и напряжение, исходящие от нее. Только гордость помогала ей держать себя в руках.

— Я слышал об этом луке, — вмешался Каллиадес.

— Все слышали об этом луке, — заметил Банокл. Эти слова обрадовали царя Итаки, но его внимание было приковано к девушке.

— Андромаха рассказывала о своем умении обращаться с луком, — добавил он.

Услышав имя любимой, Пирия посветлела.

— Иногда ей даже удавалось превзойти меня, — улыбнулась девушка, — но нечасто.

— Ты умеешь обращаться с таким, как этот, луком? Твои руки достаточно сильные, чтобы натянуть тетиву? — спросил царь Итаки, протягивая ей оружие.

Пирия взяла у него Акилину, выпрямила руку, согнув три пальца вокруг тетивы, и ей удалось натянуть ее на три четверти, прежде чем рука начала дрожать.

— Это хорошо, — похвалил ее Одиссей, — поверь мне. Взяв лук, он наклонился к ней.

— Если они подберутся достаточно близко к нам, я оставлю тебе Акилину. С такого расстояния даже при трех четвертях натяжения стрела пронзит череп. — Он повернулся к микенцам. — Вы, парни, держитесь ближе ко мне.

«Пенелопа» плыла вперед, рассекая носом волны. Пиратское судно, более мощное, медленно приближалось.

— Еще один! — закричал моряк.

Второй пиратский корабль приближался с юга немного позади них.

— Если бы дул попутный ветер, — вздохнул царь Итаки, — «Пенелопа» легко бы их обогнала. А так, при большем количестве гребцов, они быстро настигнут нас. Лучше пригните головы, — предупредил он. — Скоро в нас полетят стрелы.

Каллиадес посмотрел на гребцов «Пенелопы». Они работали веслами без напряжения. Их движения были ровными и ритмичными, и они даже не смотрели на вражеские корабли. Биас выкрикнул приказ. Правый ряд весел поднялся из воды и остался неподвижным. Слева налегли на весла. «Пенелопа» резко повернулась к первой галере. Одиссей побежал по центральному проходу, поднявшись на изогнутые перила носа. Стоя на перилах и обхватив их ногами, он вложил стрелу в свой огромный лук. Когда два корабля приблизились друг к другу, вражеские лучники столпились вдоль палубы. Одиссей натянул тетиву Акилины и выпустил стрелу. Она пролетела по воздуху и вонзилась в спину гребца, тот закричал и повалился вперед. Пиратские лучники выпустили град стрел, но все они не долетели до цели, упав в воду с левого борта. Царь Итаки выстрелил еще два раза. Одна стрела попала пирату в шлем и отскочила от него. Другая пронзила плечо лучника. Одиссей поднял руку, дав сигнал Биасу, который выкрикивал приказания и налегал всем весом на руль. «Пенелопа» тотчас изменила курс, почти отпрыгнув от атакующей галеры. Маневр был совершен с огромным мастерством и точным расчетом времени, но даже при этом на несколько секунд они оказались в поле досягаемости пиратских лучников. Банокл, Каллиадес и Пирия спрятались за перила кормы. Яростный град стрел обрушился на заднюю палубу, они ни в кого не попали, но пролетели довольно близко от Биаса, который стоял прямо у руля. Одна стрела вонзилась в перила палубы рядом с ним. Другая угодила в руль и отскочила рикошетом рядом с лицом чернокожего моряка.

Одиссей побежал назад по палубе и выпустил еще три стрелы с кормы. Только одна достигла цели, поразив руку лучника. Царь Итаки глубоко вздохнул, затем выстрелил в четвертый раз.

— Ха! — закричал он победоносно, когда стрела пронзила горло мужчины. — Вы идете на «Пенелопу»? — заревел Одиссей. — Во имя Ареса, вы пожалеете об этом, сыны коров!

Несколько стрел пролетели мимо него, но он стоял неподвижно, словно статуя, стреляя в пиратов.

— Чем меньше расстояние, тем лучше! — закричал он Биасу, когда еще одна вражеская стрела пролетела мимо его головы.

Теперь гребцы «Пенелопы» налегли на весла в полную силу, пот лился с них, когда они опускали и поднимали весла. Судно набрало скорость. Каллиадес высунул голову над перилами кормы и наблюдал за тем, как расстояние между кораблями начало сокращаться. Он увидел, как Одиссей застрелил еще одного пирата — стрела попала в лицо мужчины. Затем царь направил свои стрелы в головы лучников и гребцов. Два весла с левого борта на вражеской галере с треском сломались, и пиратский корабль изменил направление. «Пенелопа» поплыла быстрей.

— Эй, Ослиная морда! — закричал царь Итаки. — Не сдавайся. Ничто хорошее не дается в руки легко!

Вторая галера быстро приближалась. Биас изменил курс, чтобы сохранить расстояние между ними, но это позволило первому пиратскому судну вернуться в пределы досягаемости.

Одиссей тихо выругался. Если они продолжат в том же духе, моряки «Пенелопы» выбьются из сил, а пираты все же настигнут их. Он посмотрел на Биаса. Чернокожий моряк тоже все понял.

— Который, мой царь? — спросил он.

— Я думаю, нам нужно убить Ослиную морду, — ответил царь Итаки.

Биас выкрикивал приказы. Левый ряд весел поднимался из воды, гребцы по правому борту налегали на весла и увеличивали скорость. «Пенелопа» резко развернулась. Мерионес с черным луком в руках присоединился к Одиссею.

— Я подумал, что ты соскучился, — сказал царь Итаки, — поэтому решил напасть.

Одетый в черное лучник засмеялся:

— Давай сначала заключим пари.

Он показал на первый пиратский корабль. Там лучник взобрался на перила и ждал, вкладывая стрелу в лук и готовясь выстрелить, как только корабль приблизится.

— Золотые монеты подсказывают мне, что я свалю его с насеста раньше тебя.

— Согласен! — воскликнул Одиссей.

Оба мужчины двинулись вдоль центральной палубы на нос, затем натянули тетиву и одновременно выстрелили. Две стрелы вонзились в грудь вражеского лучника. Его тело согнулось, наклонилось вперед, упало в море и исчезло под килем пиратского судна.

Мерионес продолжал стрелять, пока расстояние между кораблями сокращалось. Одиссей оставил его там, быстро вернувшись на заднюю палубу. Протянув свой лук и колчан Пирии, он подозвал к себе Каллиадеса и Банокла.

— Биас развернет «Пенелопу» в последний момент, и мы попытаемся срезать их гребцов с правого борта. Похоже, они притащат нас к себе крюками. Когда это произойдет, они захотят взять нас на абордаж. Чего они не ожидают из-за своего численного превосходства, так это того, что мы сами возьмем их на абордаж.

Банокл посмотрел на приближающийся пиратский корабль.

— Должно быть, около шестидесяти человек на этой галере.

— По крайней мере.

— И еще шестьдесят человек на другой.

— Ты пытаешься высказать свою точку зрения или просто хвастаешься умением считать?

Великан замолчал.

— Держись поближе ко мне, — посоветовал Одиссей. — Я не так проворен, как раньше, я и тогда не был величайшим бойцом на мечах.

«Пенелопа» повернула налево, словно пытаясь избежать столкновения, а затем так же быстро направилась к правому борту пиратской галеры. Оба судна столкнулись, но под таким углом, что таран корабля противника просто скользнул вдоль правого борта «Пенелопы». Гребцы попытались втащить весла обратно, закинуть на палубу, чтобы они не разбились. Столкновение произошло так быстро, что удалось спасти только шесть из пятнадцати весел. Но гораздо больший ущерб был причинен веслам пиратов, когда «Пенелопа» скользнула вдоль корпуса галеры. С корабля противника полетели крюки, которые зацепились за перила корабля царя Итаки.

Пираты были так близко, что Одиссей мог разглядеть лица противников. Многие из этих мужчин приветствовали его вчера, умоляя рассказать еще историю. Теперь они были одеты в боевые доспехи: некоторые из них — в кожаные, другие — в самодельные рубахи из толстого узлового каната. На них были всевозможные шлемы: из дерева, из кожи, из меди и даже высокие, изогнутые фригийские. У большинства из них были кинжалы, хотя многие держали в руках деревянные топоры.

— Следуйте за мной! — приказал Одиссей. Он посмотрел на Банокла и усмехнулся: — Если у вас есть яйца для этого.

Вытащив меч, он побежал к центральной палубе и, промчавшись по узкому проходу, врезался в группу противников на пиратском корабле.

Царь Итаки ворвался в первый ряд, сминая пиратов своим весом. Одни упали, другие попытались расчистить пространство, чтобы заколоть его. Одиссей, схватив врага за рубаху из веревок, нанес ему сокрушительный удар по голове. Из сломанного носа пирата хлынула кровь. Царь Итаки оттолкнул его в сторону, затем ударил мечом. Он ранил пирата в руку, и фонтан крови забил в воздух.

— Ну, иди на Одиссея, хочешь? — бесился он, рубя и разя мечом направо и налево. На минуту пираты отступили под яростью его натиска. Затем они бросились на него. Но огромная фигура Банокла кинулась на них, повалив противников на палубу. Затем подоспел и Каллиадес, жаля своим мечом, словно жалом змеи, вонзая его в горло, грудь и живот пиратов.

— Теперь вы все погибли! — заревел Одиссей. Пират бросился на него, целясь в горло. Царь Итаки поднял левую руку, отразил удар и ударил мечом по черепу противника, отрезав ему ухо. Мужчина закричал и упал.

Другие воины с «Пенелопы» присоединились к атаке. Банокл ударил плечом противника, и тот полетел назад. Одиссей продолжал свирепствовать, выкрикивая боевые кличи и оскорбления и продвигаясь вперед. Каллиадес прокладывал себе путь справа от него и теперь занял оборонительную позицию, защищая царя. Банокл сражался слева. Даже во время боя Одиссей заметил их мастерство. Теперь они втроем образовали клин, и царь Итаки был его острием. Сначала они оттеснили пиратов назад, но затем их численное превосходство начало сказываться, и продвижение замедлилось.

Одиссей устал, потому что сражался, не экономя силы, разя своим мечом вокруг все, что мог. Пират кинулся на царя, ударив топором о кожаные доспехи царя Итаки. Одиссей споткнулся и упал назад, сильно ударившись о палубу. Каллиадес быстро обернулся, вонзив меч в шею пирата со спины. Мертвый противник повалился на царя Итаки. Молодой микенский воин занял оборонительную позицию перед Одиссеем, чтобы блокировать другие удары. Одиссей столкнул с себя мертвеца и медленно поднялся на ноги, прерывисто дыша. Вокруг него теперь стоял шум битвы, палуба была скользкой от крови. Рука, которой он держал меч, болела, словно в ней было много камней, но его сила возвращалась.

— Посторонись, Каллиадес! — загремел он. — У Одиссея есть еще враги, которых нужно убить.

Затем он снова бросился в драку.

Пирия стояла на задней палубе, огромный лук покоился у нее в руках. Она видела, как Одиссей прыгнул на пиратский корабль, за ним последовали Каллиадес, Банокл и еще дюжина моряков из команды «Пенелопы». Затем Биас вытащил два боевых ножа, поднялся на перила и прыгнул, чтобы присоединиться к бою. Воздух наполнился боевыми криками и звуком лязгающих мечей. Идоменей, царь Крита, бросился к ним, как и два сына царя Нестора. Бой был жестоким, и она видела, как Одиссей прокладывал себе путь к корме пиратского судна, рубя и разя мечом, Каллиадес и Банокл сражались рядом с ним.

Чья-то рука коснулась ее. Мерионес показал на левый борт: с той стороны приближался второй пиратский корабль. Вложив стрелу в свой лук, он выстрелил вдоль узкого прохода. Она вонзилась высоко в нос галеры. Мерионес выругался.

— Не рассказывай Одиссею об этом выстреле, — попросил он.

Оставшиеся на «Пенелопе» моряки были все вооружены луками; они обрушили яростный град стрел на приближающееся судно. Несколько из них нашли свою цель. Затем последовал жестокий ответ. Еще сорок стрел рассекли воздух. Многие попали в перила палубы, другие скользнули по самой палубе. Пятеро моряков были ранены. Пирия вложила стрелу в огромный лук и выстрелила. Стрела попала в грудь лучника. Он опрокинулся назад.

— Хороший выстрел! — закричал Мерионес, выпустив стрелу. Пирия не видела, достигла ли она цели, потому что уже вытаскивала другую стрелу из колчана и вкладывала в Акилину. Теперь весь страх исчез, и девушка продолжала стрелять, не обращая внимания на свистящие вокруг стрелы.

Внезапно пиратское судно резко изменило курс. Лучники противника продолжали стрелять, но вскоре корабль вышел из пределов досягаемости их стрел и направился на юг.

— Они собираются развернуться и протаранить нас, — мрачно предположил Мерионес.

Но галера не развернулась. Гребцы усердно работали веслами, увеличивая расстояние между ними.

Моряки на «Пенелопе» бросили свои луки, вытащили мечи и ножи и побежали к своим товарищам, которые сражались на первом пиратском корабле. Пирия повернулась, чтобы наблюдать за ними, и увидела огромный корабль, идущий с севера. Он был больше любого судна, которое ей довелось видеть. По каждому борту сидело сорок гребцов в два ряда, а мачта была высокой, словно дерево. На ней развевался большой парус, на котором была нарисована вставшая на дыбы черная лошадь.

— Сегодня нас благословили все боги, — сказал Мерионес. — Это «Ксантос».

— Он… он огромен, — заметила Пирия.

— Несомненно, и он — проклятие пиратов. На палубе есть стреляющие огнем метательные орудия, а в команде больше сотни бойцов. А для таких честных людей, как мы, нет лучшего зрелища, чем это чудовище.

Перейдя на левый борт, Пирия увидела, что ход битвы изменился. Осталось всего несколько пиратов, но бой все еще был жестоким. Она поискала глазами Каллиадеса, но не смогла найти его. Тогда ее охватил страх, потому что девушка увидела, что Банокл все еще сражается рядом с Одиссеем. Затем она заметила молодого воина и с облегчением вздохнула. Его было не видно из-за мачты. Пирия наблюдала за тем, как он сразил врага, а затем проложил себе путь, чтобы встать рядом с Одиссеем.

Некоторые пираты бросили свое оружие, но бежать было некуда, и им пришлось сражаться до конца. Другие перелезли через борт и прыгнули в море. Некрасивый человек с неестественно длинным лицом закричал при виде Идоменея и бросился на царя Крита. Прежде чем он смог приблизиться, его сбил с ног Банокл. Мечи вонзились в этого человека. Пирия услышала его предсмертный крик.

И битва закончилась.

Усталый Одиссей сидел, тяжело привалившись к мачте и наблюдая за тем, как могучий «Ксантос» проплывает мимо. Раздался знакомый голос:

— Эй, Одиссей! Где ты, морской дядя?

С трудом поднявшись на ноги, он подошел к правому борту. Посмотрев вверх, царь Итаки увидел высокого широкоплечего мужчину с золотыми волосами, стоящего на носу огромного корабля.

— Во имя груди Фетиды, — закричал Одиссей, — какой дурак поставил тебя во главе этого корабля?

Гектор, сын царя Трои, засмеялся.

— О, это был бы очень большой дурак. Нет, мой друг, я просто пассажир, хотя и умеющий держать в руках меч. Ты не староват ли, чтобы сражаться с пиратами?

— Староват? Я в самом расцвете сил, ты, дерзкий негодяй!

— Я верю тебе, морской дядя. Похоже, тебе нужна помощь с этой галерой. Я могу одолжить тебе двадцать человек.

— Они были бы кстати, Гектор, друг мой.

— Мы поплывем рядом и отправим их к тебе на корабль. Одиссей прокричал слова благодарности и вернулся назад к мачте. Его руки теперь дрожали, и он почувствовал приступ тошноты. Биас присоединился к нему, встав на колени рядом.

— Скольких мы потеряли? — спросил его царь Итаки.

— Восемь человек погибли, одиннадцать с глубокими ранениями, и почти у всех порезы и царапины, кроме меня и Леукона. Даже при этом мы легко отделались, Одиссей. Что с тобой? Ты весь в крови. Это твоя собственная?

Царь Итаки покачал головой.

— Кто погиб?

Биас назвал имена моряков, и глубокая печаль добавилась к грузу усталости. Одиссей откинул голову назад, прислонившись к мачте. Люди вокруг него раздевали пиратов и бросали их за борт. С «Ксантоса» спустили канаты, и двадцать человек добрались по ним на палубу галеры.

— Черт, я не привык чувствовать усталость после боя, — сказал Одиссей. — Особенно после победы.

— Я знаю, — признался Биас. — Я тоже.

— Надеюсь, ты не собираешься рассказывать мне, что мы стареем, — предупредил его царь Итаки.

Чернокожий моряк улыбнулся.

— Нет, Одиссей. Наверное, мы просто становимся умнее. Мысль о тех, кто был жив этим утром, а теперь отправились по Темной дороге, удручает. И чего мы добились? Мы получили старую галеру с небольшим количеством оружия и, возможно, небольшой добычей. Ничто из этого не стоило гибели восьми человек. Особенно юного Деметриоса.

Одиссей закрыл глаза.

— Иди и дай новым людям задания, — велел он первому помощнику. — Переправь всю добычу на «Пенелопу».

— Да, мой царь, — кивнул Биас. — Как ты собираешься перегонять корабль?

— Люди Гектора могут переправить галеру к Скале Титана, — вздохнул Одиссей. — Они могут забрать раненых, которых мы там оставили. Мы поспешим. При благоприятном ветре мы можем добраться до Лука Аполлона к закату, если не будем останавливаться в Горбатой бухте.

Яркие лучи солнца осветили палубу, когда тень «Ксантоса» удалилась. Одиссей услышал, как Гектор прокричал ему:

— Мы отправляемся за пиратами, Одиссей. Где твоя стоянка?

— В Луке Аполлона, — ответил царь Итаки, и огромный корабль поплыл на юг. Биас пошел туда, где стояло двадцать новых членов команды.

Одиссей сидел неподвижно, глядя на покрытые кровью руки. Пальцы прекратили дрожать, но он все еще чувствовал себя плохо. Юный Деметриос был хорошим парнем, спокойным, работящим, он гордился, что его взяли на место Порфеоса. Лица других погибших проплыли перед его глазами. Он плавал с Абдеросом почти двадцать сезонов. Единственный человек в команде, который никогда не брал себе жену. Зимой он жил один, вырезая по дереву и свивая веревки, редко с кем разговаривая. По возвращении на корабль он широко улыбался и обнимал своих товарищей. Все, что у него было, — это «Пенелопа». А теперь он умер, защищая ее.

Одиссей устало поднялся обратно на свой корабль.

К нему подошел Банокл и присел на корточки. Он тоже был испачкан кровью, его лицо и светлая борода были в красных пятнах и полосках.

— Мне интересно, — сказал он радостно, — можем ли мы с Каллиадесом представлять Итаку. На Играх в Трое, я имею в виду. Мы же не можем принимать в них участие как микенцы.

Одиссею не хотелось разговаривать. Он все еще приходил в себя от потери своих товарищей. Но этот человек несколько раз спас ему жизнь за сегодняшний день, поэтому он глубоко вздохнул и обдумал заданный ему вопрос.

— А что вы умеете? — спросил он, наконец.

— Я кулачный боец.

— А Каллиадес?

— Боец на мечах.

— В Свадебных Играх не представлены состязания на мечах. Только у микенцев есть смертельные схватки.

— О! Он также превосходный бегун.

— Леукон — наш кулачный боец, Банокл. И вспомни, что последний раз, когда я тебя видел в кулачном бою, ты лежал на спине, закрыв голову руками.

— Правда, — согласился великан. — Но там было пятеро твоих парней, и я говорил тебе, что хотел только перевести дыхание.

Одиссей улыбнулся.

— В Трое соберутся великие бойцы. На самом деле великие. Я не могу выставить человека, который, возможно, опозорит Итаку.

— А я и не опозорю! Я превосходный боец.

— Ты великий воин, Банокл. Я это видел сегодня. Но кулачный бой — это совсем другое.

— Я могу бы победить Леукона, — уверенно заявил великан. Одиссей посмотрел в его глаза.

— Кажется, тебя не волнуют события этого дня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты только что участвовал в битве, а сейчас тебя окружают мертвецы, которые лежат на палубе, омытой кровью. Как ты можешь думать о Свадебных Играх?

— Ну… битва закончилась, не так ли? Нет смысла думать об этом. Мы все сделали хорошо. Мы сражались.

— Да, мы сражались.

— Всегда неплохо выиграть бой, не имея преимуществ, — заметил великан. — И мне понравилось, как ты сражался. Некоторые бойцы — такие, как Каллиадес, — всегда стараются оставаться хладнокровными. Я предпочитаю свой собственный стиль — яростной собаки. Броситься вперед, крича, разя и побеждая всех, кто в поле досягаемости. Немногие захотят сражаться против яростной собаки.

— Ты говоришь мне, что я сражаюсь, как яростная собака? — спросил царь Итаки.

— Это похвала, — радостно сказал Банокл, изменив тон. Одиссей внезапно улыбнулся. На этого человека было невозможно обидеться.

— Я сделаю вот что, — вздохнул он. — Сегодня у нас будет Поминальный пир в честь наших погибших друзей. Мы будем воздавать им почести и поднимать бокалы за их благополучное путешествие до Елисейских полей. У нас недостаточно людей, чтобы устроить Игры в память о них. Но, если Леукон согласится, вы с ним сможете сразиться в честь покинувших нас.

— Чудесно, — на лице Банокла появилась счастливая улыбка. — И если я стану победителем, мы сможем представлять Итаку в Трое?

— Сможете, — согласился Одиссей.

Он наблюдал за тем, как великан удалился легкой походкой. «Он живет больше сердцем, чем головой», — подумал царь Итаки. Оглядев палубу, он заметил Леукона и подозвал его. Одиссей коротко рассказал ему о предложении великана. Леукон пожал плечами.

— Ты хочешь, чтобы я сразился с ним?

— Да.

— Хорошо.

— Он говорит, что сможет одолеть тебя. Моряк бросил взгляд на Банокла.

— Его радиус действия короче моего, а это означает, что он получит больше ударов. У него хорошая шея и сильные руки. Подбородок выглядит крепким. У него есть все признаки хорошего бойца. Да, это будет неплохая тренировка.

После того как Леукон ушел, на Одиссея нахлынула новая волна усталости. Ему захотелось лечь на палубу и поспать, но он почувствовал укол совести: «Какой пример ты подашь своим людям, если будешь спать, пока они работают?»

«Черт побери эти примеры, — сказал он себе. — Я — царь. Я поступаю так, как мне хочется». С этой мыслью он вытянулся, подложив руки под голову, и заснул.

Ближе к полудню исчезли последние облака, и небо засияло ярко-голубым светом. Не было ветра, и наступила жара. Часть старого паруса подняли, чтобы создать навес с левой стороны кормы «Пенелопы». Нестор, его сыновья и Идоменей сидели здесь.

Пирия перешла на нос и смотрела на голубую воду. Внезапно девушка почувствовала острую боль внизу тела, такую сильную, что она чуть не закричала. Она закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание и побороть боль. Все это время — после того жестокого нападения на нее — боль не исчезала. Она просто уходила и возвращалась вновь, лишая ее силы.

«Прошло всего несколько дней, — говорила себе девушка. — Я приду в себя. Они не сломают меня. Я — Каллиопа, и я сильней, чем ненависть любого мужчины». Но сегодня боль была еще хуже, чем прежде, и это испугало ее.

Открыв глаза, Пирия попыталась сосредоточиться на голубизне моря, которая искрилась от солнечных лучей. Море было таким спокойным, что теперь утренние события казались просто сном. Она убивала мужчин, посылая острые стрелы, чтобы пронзить их плоть, после того как они поступили с ней. Девушка думала, что убийство пиратов собственными руками принесет ей удовлетворение. Но где оно? Где радость от мести? Пирия даже почувствовала небольшую печаль из-за смерти юного Деметриоса. Он не разговаривал с ней, но она наблюдала за его поведением с товарищами, видела его скромность и поняла, что он чувствует себя неловко в компании бывалых моряков. Девушка не видела, как он умер, но была свидетелем того, как его тело положили рядом с телами еще семи погибших товарищей. После смерти он еще больше был похож на ребенка, на его лице застыло выражение невероятного испуга.

«Не жалей его! — закричал темный голос ее страхов. — Он был мужчиной, и зло его пола проявило бы себя, когда он стал бы старше. Не сочувствуй никому из них! Они все подлые».

«Не все они», — подумала девушка. Есть Каллиадес.

«Он такой же! Ты увидишь! Его добрые слова скрывают такую же жестокую душу, ту же необходимость управлять и обладать. Не доверяй ему, глупая девчонка».

Она увидела, как он идет к ней, и двойное проклятие ее желания и страха охватило ее: «Он мой друг — он предаст тебя».

Каллиадес приветливо улыбнулся, затем посмотрел на воду, словно ища что-то. Она повернулась, чтобы облокотиться на бортик, и боль немного отступила. От облегчения у нее на глазах чуть не выступили слезы. Молодой микенец прикрыл глаза рукой и продолжал изучать море. Выражение его лица было серьезным, ей снова показалось, что в нем не было и намека на жестокость.

— Ты не похож на воина, — сказала Пирия; эти слова вылетели у нее, прежде чем она успела остановить себя.

— Это комплимент или оскорбление?

— Просто наблюдение, — ответила девушка.

— Мерионес впечатлен твоим умением обращаться с луком. Я полагаю, он не ожидал, что ты тоже окажешься воином. Но, очевидно, Одиссей догадывался.

— Проницательный человек, — кивнула она. Каллиадес засмеялся.

— Может, он и проницательный человек, но с ним страшно сражаться рядом. Он дважды чуть не отрезал мне ухо. Я думаю, что потратил больше времени, чтобы избежать его неистовых ударов, чем сражаясь с пиратами.

Он замолчал на секунду, и она посмотрела на него.

— Я почувствовал гордость, когда Мерионес похвалил тебя, — сказал он.

Темный голос в ее голове победоносно закричал: «Ты видишь! Он гордится тобой. Он хочет обладать тобой». Ее охватила ярость.

— Какое ты имеешь право гордиться мной? — закричала она. — Я не твоя лошадь, которая победила в соревнованиях!

— Я не это имел в виду. Я просто… — он посмотрел вниз, и его лицо изменилось. — У тебя идет кровь, — сказал микенец. — Ты ранена?

Пирия почувствовала, как струя крови побежала по внутренней стороне ее бедер. Морской ветер поднял ее разорванную тунику. Ее пронзила боль, почти невыносимая. «Ты ранена? Глупый, глупый мужчина. Мое тело измучено и покалечено, моя плоть разбита и покрыта синяками. Мое сердце и душа изранены и осквернены. Ты ранена?».

Горечь от надругательства вылилась из нее, словно река, которая вышла из берегов. Ее глаза наполнились слезами, а зрение затуманилось. Фигура, стоящая перед ней, больше не была Каллиадесом. В этот момент он стал отцом, которого она любила и который предал ее, братом, которого она обожала и который отверг ее с презрением. Ненависть и отчаяние боролись в ней.

Злые слова вылились из нее стремительным потоком:

— Ты думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле? — закричала она. — Твои нежные слова — ложь! Твоя дружба — ложь! Ты хочешь того же, чего хотят все мужчины. Я вижу это по твоим глазам. Ну, давай. Набросься на меня с кулаками, кусай мою плоть, сжимай пальцами мое горло и души. Затем ты сможешь отойти в сторону и сказать: «Смотри, что ты наделала, шлюха!»

Ее дыхание стало прерывистым, и девушка попятилась от него. В последовавшем за ее словами молчании она поняла, что вспышка ее гнева была замечена, что моряки смотрят на нее. Каллиадес остался на своем месте, а когда заговорил, его слова были спокойными, а тон примирительным:

— Прости, Пирия. Я… оставлю тебя ненадолго. Мы можем… поговорить позже, если захочешь. Или нет.

Боль снова отступила. Девушка увидела, как он отвернулся. Внезапно испугавшись того, что она останется на носу одна, когда все эти мужчины смотрят на нее, Пирия окликнула его.

— Не уходи, — сказала она упавшим голосом. — Прости…

Он остановился, и она увидела, что молодой воин заметил интерес команды к их разговору. Тогда микенец вернулся и встал между ней и любопытными взглядами моряков.

— Это я должен просить прощения. Прости за все, что ты пережила, — мягко сказал он. — Я никогда не причиню тебе вреда, Пирия. Никогда не сделаю больно. Постарайся запомнить это.

Девушка подняла глаза.

— Ты влюблен в меня, Каллиадес?

Этот вопрос сорвался с ее губ, прежде чем она успела подумать. Пирия молча проклинала свою глупость. В любом случае ей не хотелось слышать ответ.

Молодой воин посмотрел ей в глаза, и она почувствовала силу его взгляда.

— Мои чувства принадлежат только мне, — ответил он наконец. — Все, что я знаю, — ты плывешь в Трою, чтобы встретиться с человеком, которого действительно любишь. Если ты позволишь мне, я прослежу, чтобы ты добралась туда в безопасности.

— Я никогда не смогла бы полюбить мужчину так, как ему бы хотелось. Ты понимаешь это?

— Разве я просил тебя любить меня? — поинтересовался Каллиадес.

— Нет.

— Тогда проблемы нет.

Он заметил движение в воде и отвернулся.

— Смотри туда! — закричал микенец, показывая на правый борт. Три дельфина серо-голубого цвета с гладкими телами прыгали и плыли по волнам.

— Мне всегда нравилось наблюдать за ними, — улыбнулся он. Это была неловкая попытка сменить тему, но она была благодарна ему за это.

— Они очень красивые, — согласилась девушка, затем посмотрела на него, желая показать, что доверяет ему. — Мое настоящее имя — Каллиопа.

Микенец улыбнулся.

— У нас прекрасные имена, — заметил он. — «Прекрасный голос» и «Скрытая красота». Твой голос приятен на слух. А мое имя оправдывает себя с каждым новым шрамом. — Он замолчал. — Я думаю, что твое имя должно оставаться в секрете?

— Да.

— Спасибо за то, что доверяешь мне. Я не предам тебя.

— Я знаю это, Каллиадес. Ты — первый мужчина, о котором я могу сказать такое.

Они стояли и непринужденно молчали, наблюдая за дельфинами и слушая удары весел о воду, медленный, ленивый скрип обшивки. Банокл присоединился к ним. На нем все еще были тяжелые доспехи, а лицо было испачкано кровью.

— Мы все снова друзья? — спросил он.

— Мы друзья, — улыбнулась Пирия.

— Хорошо, потому что у меня есть новости! — великан усмехнулся Каллиадесу. — Мы сможем участвовать в Играх, устроенных в Трое в честь свадьбы Гектора. Там будут соревнования по борьбе, бегу, кулачный бой, гонки на колесницах. Там будет турнир лучников и состязание по метанию копья. Я собираюсь участвовать в кулачных боях, и при хороших ставках мы сможем пожить какое-то время довольно неплохо. Может, даже купить… несколько… несколько, — он посмотрел на девушку и прочистил горло, — несколько лошадей. Ну, что ты думаешь?

— Хороший план, — кивнул Каллиадес. — С небольшими изъянами. Во-первых, мы не представляем ни народ, ни город. Во-вторых, последний раз мы были в Трое в качестве захватчиков, и нам, возможно, просто будут не рады. В-третьих — и это, я думаю, самое важное — ты скандалист, который не добрался до финала соревнования, чтобы встретиться с лучшими бойцами в нашем отряде из пятидесяти человек. Насколько я помню, Эрутрос победил тебя.

— Все правильно, — нехотя признал Банокл, — возможно, я не стану чемпионом, но я завоюю несколько наград. Поэтому мы все же могли бы заработать немного золота. А как насчет соревнования в беге? Бегал ли кто-нибудь быстрее тебя в нашем отряде?

— Нет, но опять-таки там было всего пятьдесят человек. — Каллиадес вздохнул. — Я согласен, что мы могли бы принять участие в Играх. Но кого мы будем представлять?

— Ага! Я позаботился об этом, — радостно воскликнул великан. — Я спросил Одиссея, не сможем ли мы представлять Итаку.

— И он согласился? — удивился молодой воин.

— Не совсем. Он объяснил, что Леукон представляет Итаку в кулачном бое, что он лучший боец в команде. Он сказал, что я смогу выступать от Итаки, если одолею Леукона сегодня вечером на Поминальном пире.

— А что Леукон думает об этом? Банокл широко улыбнулся.

— Счастлив, как свинья, оказавшаяся в дерьме. Он говорит, что не возражает попрактиковаться в бое. Очевидно, больше никто в команде с ним тренироваться не хочет.

— Ты думал, с чего бы это?

— Конечно. Я полагаю, потому что он наносит удары, как брыкающаяся лошадь.

— И это тебя не беспокоит? — вмешалась Пирия.

— Меня и раньше била лошадь. Я встал. Я всегда поднимаюсь. Когда я одержу победу над Леуконом, ты согласишься участвовать со мной в Играх?

Каллиадес посмотрел на Пирию, девушка улыбалась.

— Что ты думаешь? — спросил он ее.

Девушка посмотрела туда, где сидел Леукон, затем перевела взгляд на Банокла.

— Я думаю, что лошадь, о которой ты рассказываешь, должно быть, ударила тебя по голове, — заметила она.

Одиссей наблюдал за тем, как три его пассажира разговаривают на носу. Женщина, Пирия, была теперь спокойней и даже улыбалась. Редкое зрелище. Он вспомнил свои посещения дворца ее отца. Тогда она была моложе и более замкнутой, ее лицо всегда было серьезным, а серые глаза полны сомнений и подозрений.

— Кто она? — спросил Идоменей. Одиссей пожал плечами.

— Просто девушка, захваченная пиратами. Они изнасиловали ее. Каллиадес и его друг украли ее у них.

— Они получат за нее не слишком большую цену. Слишком дерзкая. Любого раба, который бы так разговаривал со мной, я бы выпорол.

— Они не собираются продавать ее или оставлять себе.

— Тогда зачем они ее украли?

— Зачем, в самом деле? — усмехнулся царь Итаки. Перейдя к перилам на правом борту, Одиссей наклонился и понаблюдал за ходом судна. Поднялся ветер, и Горбатая гора теперь уже была недалеко. Можно было разглядеть длинный пляж Лука Аполлона в форме полумесяца. Там уже причалило несколько кораблей.

Каллиадес покинул нос и прошел по центральной палубе.

— Мы можем поговорить, царь Одиссей? — спросил он.

— Слова ничего не стоят, — ответил царь Итаки.

— Твой человек, Леукон, опытный кулачный боец?

— Да.

— А Банокл нет, — сказал микенец. — У него большое сердце и безграничная смелость.

— Тогда Леукон свалит его, словно дерево.

— Нет, царь Одиссей. Леукон повалит его, а Банокл встанет, чтобы напасть снова. Он будет продолжать вставать, пока будет биться его сердце. Он будет продолжать сражаться, пока его не покалечат или пока он не умрет. Таков его характер.

— Я так понимаю, что ты говоришь мне это по какой-то причине.

— Я говорю это, потому что может показаться забавным позволить Баноклу верить, что он мог бы представлять Итаку. Но это будет не так уж весело, если ты не получаешь удовольствия от крови и страданий.

— Твой человек попросил меня об этом, — напомнил ему Одиссей. — Его судьба в его собственных руках. Если он захочет отказаться от поединка, я не буду думать о нем хуже.

Идоменей, который слушал их разговор все это время, вышел из-под навеса и присоединился к ним.

— У тебя прекрасный меч, — сказал он Каллиадесу. — Можно, я посмотрю его?

Молодой воин вытащил оружие, перевернул его рукояткой вперед и протянул критскому царю. Верхняя часть рукоятки была сделана в виде бронзовой головы льва, а сама рукоятка — обтянута кожей, лезвие было острым и надежным.

— Хороший баланс, — заметил Идоменей. — Этот меч сделан хорошим мастером. Он не подведет в бою.

— Этот меч принадлежал Аргуриосу, — сказал Каллиадес. — Оружие, о котором нежно заботились.

— Ты думал о том, чтобы продать его?

— Нет.

— За меч героя я хорошо заплачу золотом.

— Я никогда не продам его, — заявил микенец.

— Жаль, — вздохнул Идоменей, возвращая оружие. Это предложение заставило Одиссея почувствовать себя неловко, потому что он увидел жадный блеск в глазах критского царя.

— Поединок, — сказал царь Итаки, — состоится по Олимпийским правилам. Как только бойца собьют с ног пять раз, я объявлю его противника победителем.

— Благодарю тебя, царь Одиссей, — кивнул Каллиадес.

Глава 10

Молот Гефеста

Солнце уже садилось, когда «Пенелопа» причалила к берегу. Горело несколько костров, на которых готовилась пища. Команда отправилась собирать дрова, чтобы зажечь огромный погребальный костер, на котором можно было положить восемь тел их мертвых товарищей.

Еще три торговых судна причалили к Луку Аполлона, и их команды наблюдали за тем, как моряки «Пенелопы» собрались вокруг погребального костра. Одиссей говорил о мертвых моряках, об их верности и смелости, затем он обратился к великому богу Зевсу, прося, чтобы он направил их души по Темной дороге. На погребальный костер вылили огромную амфору масла. Четыре человека направились от ближайшего костра к Одиссею. Они оказались путешествующими певцами, которые направлялись в Трою. Музыканты предложили устроить представление «Песнь по покинувшим». Царь Итаки поблагодарил их и отошел, чтобы сесть вместе со своей командой. У двоих музыкантов были кифары, а третий держал бубен из темного дерева, отделанного бронзовыми полосками. У четвертого не было инструментов. Он был старше остальных, и в его аккуратно подстриженной бороде сверкали серебряные пряди.

Как только все замолчали, музыканты начали свое представление. Кифары заиграли чистую и приятную мелодию. Худой, рыжеволосый человек ударил кончиками пальцев правой руки по бубну и начал выстукивать медленный, настойчивый ритм. Голос седого певца зазвучал над музыкой кифар сильно и красиво.

Команда сидела и слушала знакомую мелодию «Песни погибших», но мастерство музыкантов казалось таким необычным, созданным исключительно для этой ночи, что всех присутствующих тронуло представление. Некоторые моряки плакали. Когда песня закончилась, Одиссей подошел к музыкантам, поблагодарил их и протянул каждому по серебряной монете.

Затем он зажег погребальный костер. Пропитанное маслом дерево тотчас загорелось, и пламя было таким ярким, что морякам пришлось отойти подальше от него. Большинство членов команды стояли молча, когда костер озарил берег. Каждый из них был погружен в свои воспоминания. Остальные моряки с перевязанными ранами сидели на песке.

Наконец Одиссей подошел туда, где на берегу стояли Каллиадес, Банокл и Пирия.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросил он Банокла. — Я однажды видел, как Леукон ударил по отделанному бронзой щиту и расколол его прямо посередине.

— А щит ударил его в ответ? — усмехнулся великан. Царь Итаки засмеялся.

— Нет, — сказал он, — не ударил.

Он долго и пристально смотрел на Банокла.

— У тебя подходящая фигура для кулачного бойца, твой друг говорит, что у тебя есть сердце. Я наблюдал, как ты двигаешься, вся твоя сила заключается в верхней части туловища. Хороший боец бьет с плеча, а великий — с пяток. Банокл засмеялся.

— Это еще одна история. Кулаки в ногах.

— Нет, парень. Это простая истина. Великий боец поворачивается всем телом, вкладывая весь свой вес в удар. Леукон — великий боец. Я надеюсь, что он доберется до финала в Трое и принесет еще больше славы «Пенелопе» и Итаке. Поэтому никто не подумает о тебе плохо, если ты решишь не сражаться против него.

— Почему я должен так поступать? — спросил великан, поглаживая свою густую светловолосую бороду. Он сжал кулак. — Я назову его Молотом Гефеста! — с гордостью воскликнул Банокл. — Принесите мне щит, и я сломаю его пополам.

Одиссей перевел свой взгляд на Каллиадеса, затем покачал головой и ушел.

— Он пытался пошатнуть мою уверенность в себе, — сказал великан. — А ты знаешь, что уверенность в собственных силах — это все для бойца.

— Ну, у тебя с ней все в порядке.

— Это правда. Но ты веришь в меня? Каллиадес положил руку на широкое плечо друга.

— Я всегда верил в тебя, друг мой. Я знаю, что, если даже боги выстроятся против меня, ты будешь на моей стороне. Так когда состоится эта схватка?

— Одиссей сказал, что это будет после того, как сюда прибудет «Ксантос». Он говорит, что Гектору не понравится, если он пропустит хороший кулачный бой, — Банокл понизил голос, хотя поблизости никого не было: — Ты думаешь, он вспомнит нас по Трое? Я никогда не забуду, как этот огромный ублюдок обрушился на наших мальчиков, словно на детей. Единственная вещь, которой я испугался за всю свою жизнь — это атака Гектора. Я не стану это от тебя скрывать. Хотя если ты расскажешь об этом кому-нибудь еще, я назову тебя лжецом.

— Я не стану об этом болтать. Я почувствовал то же самое. На какое-то время я почти поверил, что это сам бог войны.

Вечерний ветер был холодным, и Каллиадес, Банокл и Пирия отошли от берега под деревья, где собрали сухие ветки. Вернувшись к камням, молодой воин разжег маленький костер. Пирия сидела тихо, прислонившись спиной к валуну. Где-то поблизости музыканты запели у другого костра. Это была старая песня о любви и потере. Каллиадес вздрогнул от холода и накинул на плечи плащ.

Когда последние лучи солнца погасли на небе, он увидел, как вдалеке показался «Ксантос». Парус с огромной черной лошадью свернули, два ряда весел медленно работали, направляя корабль к берегу. Банокл растянулся на песке и заснул у огня. Пирия наблюдала за огромным кораблем. Когда он подошел ближе к берегу, можно было разглядеть моряков. Нос судна вонзился в песок.

Тяжелые камни, привязанные к толстым канатам, полетели с кормы в воду — это было сделано для того, чтобы удержать заднюю часть судна на месте. Затем команда начала высаживаться. Каллиадес увидел, что Гектор перебрался через перила на носу и спрыгнул на берег. Одиссей подошел к нему, и двое мужчин обнялись. Гектор также тепло поприветствовал Нестора и двух его сыновей. Затем он быстро обменялся рукопожатием с Идоменеем. Даже со своего места, издалека, молодой воин мог сказать, что между Гектором и царем Крита нет особой симпатии. Это было неудивительно. Даже Каллиадес, который не был допущен на советы царей и полководцев, знал о приближающейся войне между Троей и армией Микен и их союзников. Идоменей был родственником Агамемнона и разрешил построить две микенских крепости на острове Крит. Неудивительно, что Гектор холодно его поприветствовал.

Микенец вернулся мыслями к нападению на Трою, которое произошло прошлой осенью. Предатели открыли им великие ворота, и Каллиадес вспомнил высокие стены и узкие улочки, находящиеся за ними. Если армии придется брать эти стены, потери будут большие. Внутри города улицы можно было защищать, и за каждый шаг придется платить кровью. И еще там была крепость Приама с высокими стенами и крепкими воротами. Микенцев убедили, что троянцы — неумелые воины. Это было ложью. Личная охрана царя Приама — две сотни людей, известных как Царские орлы, — показала себя жестокими и смелыми воинами, опытными и выносливыми. А когда прибыли троянские воины, они сражались с таким упорством же, как и микенские.

Агамемнон решил разграбить Трою и заполучить ее легендарное богатство. Чтобы сделать это, нужна огромная армия. Каллиадес знал, что для этого понадобится участие всех царей материка и других стран.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила Пирия.

— Ни о чем важном, — солгал он.

Казалось, она приняла ответ и посмотрела на спящего Банокла.

— Он не выглядит обеспокоенным предстоящим поединком.

— Он не из тех, кто о чем-то беспокоится, — улыбнулся микенец. — Он не размышляет о прошлом и не боится будущего. Для Банокла существует только настоящее.

— Хотела бы я быть на него похожей. Прошлое цепляется за меня, а будущее страшит меня. Какое-то время я знала, где нахожусь, и была довольна своей жизнью. Это продлилось недолго.

— Тогда сегодня мы будем как Банокл, — предложил он. — Мы сыты и сидим в безопасности у огня. Светят звезды, и нам не грозит опасность. Давай наслаждаться этим моментом, пока он длится.

Великан начал просыпаться, когда Каллиадес не слишком нежно толкнул его своей обутой в сандалии ногой по ребрам.

— Что такое? — спросил он сонно.

— Это на случай, если ты забыл, что должен сражаться с Леуконом, — сказал молодой воин. Банокл усмехнулся и сел.

— Жаль, что мне нечего поставить, — вздохнул великан. — Неправильно устраивать бой без ставок.

Поднявшись на ноги, он заметил Пирию, сидящую в тени скалы. Она не была в его вкусе, но, казалось, прошла вечность с тех пор, как он получал удовольствие от общения с женщиной. Он улыбнулся ей, девушка бросила в ответ ему хмурый взгляд. «Наверное, она ведьма, — подумал великан, — и знает, о чем я думаю». Он виновато отвел взгляд. У костра «Пенелопы» Банокл заметил Леукона, который закинул руки за голову и поворачивал тело из стороны в сторону.

— По крайней мере, он похож на бойца, — заметил великан.

— Я думаю, что нужно поверить в это, — сказал Каллиадес, вставая рядом с ним. — У него удар дальше, чем у тебя. Лучше всего кидаться под его длинные руки и хватать за тело. Сражайся в близком бою.

— Хороший совет, — одобрил Банокл. — Но нужна ставка.

— У нас нет ничего, что мы могли бы поставить. Все, что я получил у Арелоса, я отдал за наш проезд Одиссею.

— Я мог бы поставить свои доспехи.

— Просто сосредоточься на бое.

— Тогда начнем! — воскликнул Банокл. — Я мог бы убить за кувшин вина.

Двое мужчин вместе пошли туда, где у большого костра расположилась команда «Пенелопы». Банокл увидел троянца Гектора, который сидел рядом с Одиссеем. Он не выглядел таким устрашающим в эту спокойную весеннюю ночь, но у великана скрутило желудок при воспоминании о его появлении во время битвы в Трое. Тогда он выглядел непобедимым.

Одиссей встал на ноги и подошел к ним, подозвав Леукона. Идоменей присоединился к ним На нем были сверкающие доспехи, отделанные золотом и серебром. Они искрились в свете огня.

— Может, мы заключим дружеское пари? — предложил Идоменей.

— Я уже говорил об этом, — сказал Банокл. — Но у нас ничего нет. Кроме моих доспехов.

— У твоего друга есть меч, — возразил царь Крита. — Я ставлю против него мои собственные доспехи.

— Отлично! — воскликнул великан. — Меч, Каллиадес. Мы забыли о нем.

— Да, мы забыли, — молодой воин холодно посмотрел на Идоменея. Банокл увидел, что Одиссей тоже выглядит обеспокоенным. Это было странно. У Каллиадеса был шанс выиграть знаменитые доспехи, а он был недоволен. Банокл помрачнел.

— Ты веришь в меня? — спросил он.

— Всегда, — ответил его друг. — Вот меч, — сказал он царю Крита.

Одиссей вышел вперед.

— В этом поединке мы будем следовать правилам Олимпийских игр, — объяснил он. — Вы их знаете?

— Да, — кивнул Банокл, который понятия не имел, о чем говорит царь Итаки.

— Наверное, их нужно объяснить, — быстро вмешался Каллиадес.

— Во время поединка пользоваться только руками. Никакого захвата, дерганья, ударов головой, ногами или укусов. Только кулаки.

— Фу! — фыркнул великан. — В чем тут умение? Удары головой — это часть искусства кулачного боя.

— О, я, очевидно, выразился не очень ясно, — любезно добавил Одиссей. — Давайте еще раз. Если ты нарушишь эти правила, я размозжу твои руки и ноги топором и оставлю гнить на этом пляже. — Он наклонился ближе. — Не усмехайся, полоумный. Посмотри в мои глаза и скажи, шучу ли я.

Банокл посмотрел в злые глаза царя Итаки. Это человек не шутил.

— Хорошо, — согласился он. — Никаких ударов головой.

— Укусов, захватов, ударов ногами и подвохов.

— Вы не упоминали о подвохах, — заметил Банокл с усмешкой.

— Я говорю об этом сейчас. Когда один из борцов падает с ног, его противник отходит в сторону. Упавший должен подняться и коснуться копья, которое будет воткнуто в песок. Если он не захочет продолжать, то ему нужно выдернуть копье и бросить его на землю.

— А если он будет без сознания? — спросил великан с невинным видом.

— Во имя богов, буйвол наступил тебе на голову, когда ты был ребенком?

— Это важный вопрос, — возразил микенец. — Если он без сознания, то не может коснуться копья, правда?

— Если он без сознания, то проиграл, идиот!

— Нужно было просто объяснить это, — добродушно заметил Банокл.

— Человек, которого первым свалят с ног пять раз, будет считаться проигравшим, — продолжил Одиссей. — Все понятно?

— Да, — подтвердил великан. — Когда начнем?

— Когда будешь готов, — ответил царь Итаки. Банокл кивнул, затем нанес сокрушительный удар справа в челюсть Леукону, свалив моряка на землю.

— Я готов, — сказал микенец.

Леукон вскочил на ноги с яростным криком и побежал на него.

— Должен коснуться копья! — закричал Банокл, отступая. Одиссей схватил Каллиадеса за руку, оттащив его прочь. Леукон подбежал к копью и ударил по нему рукой. Затем развернулся и бросился назад. Банокл кинулся на него и налетел на прямой удар слева, который отозвался в каждой косточке его тела. Инстинктивно он отступил назад, и удар справа рассек воздух над его головой. Быстро подскочив, он нанес два удара Леукону в живот. Ему показалось, что он ударил по обшивке корабля.

«Похоже, это займет больше времени, чем я думал», — понял он, когда удар слева пришелся по его виску, подняв его в воздух и отбросив на песок. Великан неуверенно встал, потряс головой, затем выплюнул кровь изо рта.

— Ты можешь ударить. Я позволю тебе это, — сказал он Леукону.

Теперь вокруг собралась вся команда, подошли другие моряки из соседних лагерей, чтобы посмотреть на поединок.

Банокл стал двигаться более осторожно. Это не помогло. Левая рука Леукона продолжала мелькать, прорываясь сквозь его защиту и нанося удары по его черепу. Еще два раза он оказывался на песке и еще два раза поднимался, чтобы ударить по копью. Леукон стал более самоуверенным, стремительно наступая на противника с комбинацией ударов слева и справа. Банокл принял их все, все еще пытаясь найти слабое место моряка. Леукон опоздал с левым ударом. Микенец бросился в атаку, нанеся злой удар прямо в выставленную челюсть гребца. В этот удар был вложен весь вес, который смог собрать Банокл. Здоровяк, шатаясь, попятился назад. Воин перешел в наступление, ударив еще дважды справа, а затем сокрушительный удар слева отправил Леукона на песок.

Он быстро поднялся.

Банокл продолжал смело сражаться, но он начал понимать, что противник превосходит его в мастерстве. Он застиг Леукона врасплох несколькими ударами, но здоровый моряк просто пожал плечами и продолжал биться, его кулаки градом наносили удары по лицу и телу великана. Банокл сражался теперь, превозмогая бесконечную и настойчивую боль, но он боролся, все еще надеясь, что один удар сможет изменить ситуацию.

Когда это произошло, то вызвало всеобщее изумление. Казалось, Леукон ошибся. Его челюсть выступила вперед. Банокл вложил всю свою силу в этот удар, и здоровяк зашатался и тяжело повалился на землю. Удивительно, но он не встал. Крики толпы стихли. Микенец стоял, моргая, в свете костра. Он наклонился вперед, чтобы внимательней рассмотреть упавшего противника, а затем повалился на колени. Одиссей подошел к Леукону, затем подал сигнал, что бой окончен. Каллиадес подбежал к другу, подняв его на ноги.

— Ты сделал это, мой друг, — сказал он. — Ты хорошо сражался.

Великан ничего не говорил минуту. Один его глаз распух и не открывался, а лицо превратилось в кровавое месиво от волос до подбородка.

— Было бы неплохо выпить немного вина, — пробормотал он. Каллиадес помог ему добраться до их маленького лагеря среди камней. Банокл со стоном лег у затухающего костра. Пришла Пирия и принесла ведро морской воды и тряпку. Она нежно смыла кровь с его лица. Потом девушка достала из ведра плоский камень и осторожно положила его на распухший глаз великана. Он был удивительно холодным, и Банокл вздохнул.

Ее пальцы легко убрали светлые волосы с его лба.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала девушка ему. — Тебя ужасно избили.

— Но я победил, — возразил он.

— Ты храбрый боец, Банокл.

— Я думаю… мне нужно немного поспать, — пробормотал микенец.

И его поглотила тьма.

Глава 11

Возвращение из мертвых

Каллиадес посмотрел на побитого, покрытого синяками воина, затем перевел взгляд туда, где Леукон пришел в сознание и теперь разговаривал с Одиссеем. Вокруг костра «Пенелопы» собрались местные шлюхи, которые сидели теперь вместе с моряками. С берега доносился смех. Пирия оставила Банокла и села рядом с молодым микенцем.

— Я видела много кулачных боев, — тихо сказала она. — Но никогда не видела, чтобы кого-нибудь так избили, а он остался стоять на ногах.

Каллиадес кивнул.

— Он не понимает, как его избили. Это было очень мило с твоей стороны, что ты омыла его раны. Я думал, он тебе не нравится.

— Он не может не нравиться, — неохотно призналась девушка. Каллиадес посмотрел на нее и улыбнулся.

— Ты не похожа на Пирию, которую я знаю.

— А какая это Пирия? — резко спросила она.

— Прекрасная и храбрая, — ответил молодой воин. — По правде говоря, ты в чем-то похожа на Банокла. Вы обладаете огромной храбростью. К тому же вы действуете очень стремительно и опрометчиво — хотя и по разным причинам. Банокл не думает дальше следующего обеда, битвы или женщины. А тобой движет что-то другое.

— Ты многое замечаешь, Каллиадес. Ты такой же внимательный, когда смотришь на собственное отражение?

— Сомневаюсь, — признался он. — Большинство людей оправдывают свои слабости и преувеличивают достоинства. Я ничем от них не отличаюсь.

— Наверное, да. Ты поставил меч, которым дорожил, хотя не верил, что Банокл может победить. Ты сделал это, чтобы поддержать его, потому что знал: иначе, возможно, пошатнется его уверенность в себе.

— Да, я дорожу мечом Аргуриоса, но это просто меч. А Банокл — мой друг. Во всем мире нет столько золота, чтобы купить дружбу.

— А что еще невозможно купить? — спросила его девушка. Он подумал над ее вопросом, глядя на темное море.

— Ничего по-настоящему ценного нельзя купить, — сказал, наконец, молодой воин. — Любовь, дружбу, честь, уважение, доблесть. Все это нужно заслужить.

— Кстати, о чести: я вижу, что Идоменей еще не отдал тебе свои доспехи.

— Нет, не отдал, — признался Каллиадес, чувствуя как растет его гнев. Зачем такому богатому человеку, как Идоменей, пытаться обмануть простого воина?

Они сидели молча какое-то время, затем она взяла плащ и пошла к костру, чтобы добавить последние дрова. Каллиадес наблюдал, как девушка потянулась, закинув руки за голову.

Время шло, но он не устал. Боец Леукон сидел один вдалеке от других моряков. Каллиадес встал и подошел к нему.

— Что ты хочешь? — спросил его гребец, когда молодой воин сел рядом с ним на плоский камень. — Пришел позлорадствовать?

— Почему я должен злорадствовать? — удивился микенец. — Ты с легкостью побеждал, а потом просто решил полежать на земле.

— Что?

— Ты был в сознании. Банокл устал под конец. У него не очень сильный удар слева, который, конечно, не смог бы сбить тебя с ног.

— Попридержи язык! Иначе ты не получишь эти блестящие доспехи.

— Так почему? — прошептал молодой воин.

— Одиссей велел мне.

— Это не ответ на мой вопрос.

Леукон вздохнул и показал на костер, который находился дальше на берегу.

— Ты видел того здоровяка с раздвоенной рыжей бородой, который пришел посмотреть на бой?

Каллиадес вспомнил этого человека. Он наблюдал за поединком, сложив свои огромные руки на груди.

— Что с ним?

— Это Хакрос. Он — чемпион Родоса и жестокий боец. Прошлым летом в Аргосе он убил человека во время боя. Пробил череп.

— Что из этого?

— Вероятно, мы с ним встретимся на Играх в Трое. Будут делаться большие ставки. Теперь еще больше, потому что Хакрос видел, как меня один раз уже победили. Сегодняшний проигрыш Баноклу принесет золото Одиссею — и мне.

Каллиадес тихо выругался.

— Это был не очень хороший поступок, — сказал он. Леукон пожал плечами.

— Мы не причинили никакого вреда. Банокл получил несколько синяков, а я чувствую себя так, словно несколько камней отскочило от меня. Ты получил доспехи, а он думает, что чемпион.

— Да, думает, — холодно согласился микенец. — И теперь он отправится в Трою, где другие прекрасные бойцы такие, как Хакрос, сломают ему кости или, возможно, убьют его.

Моряк покачал головой.

— Есть не больше четырех — может быть, пяти — человек, которые могли бы одолеть его. Он сильнее и крепче, чем кажется. Если бы он смог выучить несколько хороших движений, то сделал бы все правильно. Он выиграет несколько предварительных поединков и, сделав ставки, заработает себе денег.

— До Трои много дней пути, — сказал Каллиадес, — и много ночей на таком, как этот, берегу. Я хочу, чтобы ты научил его, показал ему несколько этих движений.

Леукон засмеялся.

— А зачем мне это делать?

— На это могут быть две причины, — ответил молодой воин. — Во-первых, это было бы поступком хорошего товарища. Во-вторых, я мог бы рассказать Баноклу, что ты специально проиграл бой и опозорил его. Тогда он будет обязан вызвать тебя на поединок еще раз, в этот раз на мечах и до смерти. Я не знаю, как ты сражаешься на мечах, Леукон, но держу пари, что Банокл убьет тебя за секунду. Однако я прекрасно разбираюсь в людях и знаю, что ты это сделаешь, потому что у тебя хорошее сердце.

Гребец засмеялся.

— Я буду учить его. Но не из страха и не по доброте душевной. Мне нужна практика. Он будет делать все, что я скажу ему?

— Да.

— И он быстро учится?

Теперь засмеялся Каллиадес.

— Легче научить свинью танцевать или собаку стрелять из лука.

Моряки из разных команд пришли к Одиссею, прося рассказать им историю, но он отказался. Он ощущал тяжесть на сердце и не хотел развлекать толпу. Поэтому царь Итаки покинул костер и пошел прогуляться по пляжу. Остановившись перед «Ксантосом», огромным военным кораблем Геликаона, он увидел, как к нему идет Гектор. Троянец не замечал восхищенных и завистливых взглядов моряков, которые сидели поблизости. Это одна из черт характера, которая нравилась Одиссею. В Гекторе была невинность и доброта души, удивительная для воина и поражающая в сыне такого царя, как Приам.

Одиссей подождал, пока троянец подойдет к нему, а затем повел его вдоль побережья подальше от толпы.

— Здесь много разочарованных людей сегодня, — заметил Гектор. Одиссей посмотрел на высокого воина.

— Я не в настроении рассказывать истории. Так почему ты плаваешь по Зеленому морю, когда скоро должен состояться пир в честь твоей свадьбы?

— Отец отправил меня. Он беспокоится о пиратах, которые могут напасть на наших гостей. Когда Геликаона… — он помедлил, — когда Геликаона ранили, он подумал, что слух о моем участии вызовет в них немного страха.

— Ранили? — переспросил царь Итаки с забившимся от радости сердцем. — Мне сказали, что он погиб.

— Не обнадеживайся сильно, Одиссей. Ему дважды нанесли колотую рану. Одну вылечили, но второй удар пронзил подмышку и легкое. Эту рану нельзя вылечить. Там нагноение.

— Кто за ним ухаживает?

— Жрец Махаон. Он хорошо залечивает раны. Он лечил меня два года назад, когда я почти умер. И Андромаха не покидает его.

Одиссей внимательно посмотрел на него.

— Она прекрасная женщина, — продолжил Гектор. — Она мне нравится.

— Очень хочу на это надеяться, поскольку тебе придется провести остаток жизни с ней.

Гектор замолчал и стоял, глядя на море. Одиссей посмотрел на юношу. Что-то здесь было не так. Сын троянского царя казался отчужденным, и царь Итаки почувствовал в нем великую печаль. Страх за Геликаона? Эти двое были великими друзьями.

Гектор снова посмотрел на костер.

— Мне не нравится Идоменей, — сказал он. — Этот человек — ящерица. Сомневаюсь, что он отдаст доспехи молодому микенцу.

— Нет, не отдаст, — согласился Одиссей. — Но я позабочусь об этом.

— Ты странный человек, морской дядя.

Царь Итаки засмеялся.

— Ты впервые назвал меня так пятнадцать лет назад. Это было хорошее путешествие.

— Я люблю вспоминать об этом. Мы с Геликаоном обменивались историями о тебе. Он рассказал, что ты обманом заставил его прыгнуть в воду со скалы, притворившись, что не умеешь плавать. Счастливчик всегда будет тебе благодарен за это. Он сказал, что ты сделал из него мужчину.

— Пустяки! Он бы нашел способ и без меня. Возможно, просто на это потребовалось бы немного больше времени — и все.

Гектор вздохнул, и улыбка сошла с его лица.

— Он умирает, Одиссей. Я слышу, как сам произношу эти слова, и все еще не могу поверить в это.

— Возможно, он еще удивит тебя. Такие люди, как Геликаон, так легко не умирают.

— Ты не видел его, Одиссей. Он то приходит в себя, то теряет сознание, порой понимая, где он, но чаще всего впадает в бред. Он очень исхудал, и у него лихорадка.

— Ты из-за этого страдаешь?

— Отчасти. — Гектор поднял камень с песка и бросил его в волны. — Грядет война. Так говорит отец. Я думаю, он прав. Он обычно не ошибается.

Одиссей посмотрел на юношу, тотчас поняв, что троянский царевич уклонился от ответа на его вопрос. Гектор никогда не умел лгать. Что бы ни повергло его в такое настроение, он не хотел об этом разговаривать.

— Всегда говорят о войне, — ответил царь Итаки. — Может, мудрость победит.

Гектор покачал головой.

— Не мудрость, а золото. Многим из союзников Агамемнона необходима поддержка в виде золота моего отца. Вот почему Собрание в Спарте так ни к чему и не пришло. Это долго не продлится. Агамемнон найдет способ объединить царей или убьет тех, кто выступит против него. В любом случае он приведет армии к нашим воротам.

Гектор бросил еще один камень, затем встал на колени, чтобы найти еще снаряды.

— Ты все еще рисуешь лицо Пенелопы на песке? — спросил он.

— Да. По ночам.

Гектор сел на песок и посмотрел на залитую лунным светом воду.

— Это были хорошие дни, Одиссей. Я никого тогда не убивал, не возглавлял атаки, не штурмовал стены. Все, что имело значение — это переправить оливковое масло на Кипр и медную руду в Ликию. Сейчас я смотрю на мир по-другому. Я оглядываю долину и представляю укрепления там, где раньше видел поля и холмы, усыпанные яркими цветами. Знаешь, что при Кадеше погибло шесть тысяч человек? Шесть тысяч!

— Мужчины быстрее устанут от женщин и песен, чем от войны, — вздохнул Одиссей, присев рядом с ним.

— Я устал от войны. Так устал! Когда я был моложе, отец говорил мне, что я буду наслаждаться сражениями и победами. Это была неправда. Я даже начал презирать кулачные бои, Одиссей. Все, чего мне хочется — это выращивать лошадей. Но все время где-то идут сражения. Египтяне напали на города хеттов, союзники умоляют о помощи в борьбе с мятежниками или захватчиками. Теперь микенцы хотят принести войну в Трою.

— Наверное, но… не этой весной. Этой весной ты женишься. Ты не можешь ненадолго отложить эти мрачные мысли и наслаждаться невестой?

Только на секунду выражение лица Гектора изменилось, его плечи опустились. Он отвернулся, переведя взгляд на море.

— Андромаха удивительная… очаровательная, потрясающая женщина. Мне рассказывали, что она путешествовала с тобой.

— Недолго. Она мне очень понравилась.

— И тогда она встретила Геликаона.

— Да, думаю, тогда.

— Они стали… друзьями?

— О, я не думаю, что они хорошо друг друга узнали, — солгал Одиссей. — Почему ты спрашиваешь?

— Андромаха ухаживает за ним теперь, не жалея сил.

— Она делала то же самое для Аргуриоса, как мне рассказывали, после того как убийцы тяжело его ранили. Это в природе женщин, Гектор. Наверное, в природе всех женщин заложено стремление ухаживать и лечить.

— Да. Я надеюсь, ты прав, — троянский царевич улыбнулся. — Даже мой отец хорошо отзывается о ней, а это редкость. Обычно он просто использует женщин, но не уважает их.

— Андромаха будет прекрасной женой, Гектор, верной и преданной. В этом я не сомневаюсь. Она похожа на мою Пенелопу и подарит тебе много счастья.

— Нам пора вернуться к остальным, — сказал Гектор, вставая на ноги.

Одиссей тихо заговорил.

— Ты знаешь, парень, порой проблема кажется большой. Но она становится меньше, когда о ней говорят. Ты знаешь, что можешь поговорить со мной, и я не буду никому об этом рассказывать. Я говорю тебе это, потому что мне кажется, что у тебя на сердце тяжелый груз. Так не должно быть. Ты — Гектор, сын царя Трои. Молва о тебе ходит по всему Зеленому морю. Нет человека на этом берегу, который не отдал бы десять лет своей жизни, чтобы стать тобой.

Гектор посмотрел в глаза Одиссею, а когда заговорил, то голос его был печален:

— Я не могу разделить мой груз, морской дядя, даже с тобой. Поверь мне: если правда откроется, никто из этих людей не захочет быть на моем месте.

С этими словами он зашагал обратно к костру.

Появились первые лучи солнца, на юге повисли дождевые облака, когда Пирия проснулась. Поодаль храпел Банокл. Каллиадес растянулся рядом с ним. Он открыл глаза, когда девушка встала, и улыбнулся, прежде чем снова заснуть.

Она лежала тихо какое-то время на мягком песке. Впервые за многие месяцы ее сон был спокойным, и она не проснулась от боли. Девушка осторожно села. Теперь боль была немного меньше, и Пирия почувствовала, что тело начало выздоравливать. Поднимающееся солнце осветило Лук Аполлона, искупав скалы в мягких лучах, и девушка ощутила душевную легкость, которой ей давно не хватало. Ее выплеск эмоций на Каллиадеса вчера произвел замечательный эффект. Словно она держала яд внутри себя, и он вылился вместе со злыми словами. Сегодня все изменилось, небо было более красивым, запах моря более освежающим. Даже воздух был более чистым, когда она вдыхала его. Девушка не чувствовала такого счастья с тех пор, как они с Андромахой жили вместе на Тере и не думали о том, что одной из них придется уехать.

Разожгли костры, на которых готовились завтраки, и Пирия подошла к палатке, где ей дали деревянную чашку с непонятной похлебкой и куском сухого хлеба. Похлебка была жирной с небольшими кусочками мяса. Но на вкус она оказалась божественной. Девушка лениво размышляла, показалась ли бы ей такая похлебка на Тере несъедобной, и решила, что это вполне возможно. Но здесь этим прохладным утром еда была невероятно вкусной.

Покончив с завтраком, Пирия встала и вернулась к палатке, забрав еще две чашки, чтобы принести их Каллиадесу и Баноклу. Мысль об этом заставила ее улыбнуться.

— Как прекрасно, — подумала она, — постепенно привязываться к двум мужчинам.

Каллиадес уже сидел, когда она вернулась, он поблагодарил ее за похлебку. Банокл застонал, когда проснулся, и молча взял чашку. Он шумно ел, жалуясь на потерянные зубы.

У костра «Пенелопы» теперь зашевелились люди, и дальше на берегу команда «Ксантоса» начала готовиться к отплытию. Пирия увидела сидящего в одиночестве Гектора, и ее мысли помрачнели. Это был человек, который свяжет дух Андромахи, посеет в ней свое семя, опрокинет ее тело и овладеет им. В этот момент ненависть начала к ней возвращаться. Но теперь она не имела над девушкой власти, и Пирия отогнала ее прочь. И все-таки она чувствовала неловкость, наблюдая за Гектором.

Встав на ноги, троянец скинул тунику, вошел в море и нырнул в голубую воду. Он доплыл, делая длинные и легкие взмахи, почти до самого края бухты, затем повернулся и направился назад к берегу.

— Расскажите мне, — сказал Банокл, — по мне прошлось ночью стадо коров?

— Я не заметил этого, — ответил ему Каллиадес.

— Пытаюсь найти часть своего тела, которая не болит, — проворчал великан. Его правый глаз сильно распух, на обеих щеках были синяки.

Пирия посмотрела на него.

— Может, ноги, — предположила она. — Он не бил тебя по ногам.

Банокл усмехнулся, затем поморщился.

— Ты права. Мои ноги в порядке. — Он посмотрел на друга. — Я проснулся прошлой ночью и видел, как ты разговариваешь с Леуконом. Ему так же плохо, как мне?

— Нет.

— Я думал, плохо. Ублюдок! Так о чем вы разговаривали?

— Он согласился тренировать тебя для Игр.

— Ха! — фыркнул Банокл. — Разве похоже, что мне нужна помощь человека, которого я побил?

— Да, идиот. Он опытный боец, и ты знаешь это. Ты победил его с помощью удачного удара. Ты хорошо это знаешь. Если собираешься раздобыть золота в Трое, его уроки могут оказаться очень полезны. Поэтому я обещал ему, что каждую ночь, когда мы будем причаливать, ты будешь делать то, что он скажет.

— Надеюсь, после тренировок не будет так больно, — согласился Банокл. Затем он посмотрел туда, где из воды появился Гектор.

— Я запомнил его более страшным, — заметил он. — Очень странно. Здесь он выглядит как большой и добродушный моряк. Даже Леукон больше пугает. И кажется выше. В Трое Гектор выглядел как великан — бог войны.

Внезапно Банокл наклонился вперед, прикрыв глаза ладонью.

— Похоже, что-то происходит, — сказал он.

Пирия посмотрела на берег. Гектор стоял на берегу с голым торсом, вытираясь. Двадцать моряков подошли к нему под предводительством большого человека с раздвоенной рыжей бородой. Девушка поняла, что имел в виду Банокл. Лица этих моряков были суровыми и мрачными, они собрались вместе, словно на охоту.

— Это Хакрос, чемпион Родоса, — сказал Каллиадес. — Леукон рассказывал мне о нем прошлой ночью.

— Во имя Ареса, он настоящее чудовище! — воскликнул великан. — Пойдем, я не хочу это пропустить.

Три товарища пошли по берегу. Другие тоже заметили группу, и люди начали собираться, внимательно наблюдая за происходящим.

Огромный человек с рыжей бородой остановился перед Гектором и, положив руки на бедра, смотрел на троянского царевича. Гектор вытер свои золотые волосы, не обращая на него внимания. Пирия увидела, что незнакомец покраснел. Затем он заговорил резким голосом:

— Так это ты — могучий Гектор? Ты будешь принимать участие в Свадебных Играх?

— Нет, — ответил, перекинув ткань через плечо.

— Как обычно. Теперь, когда я увидел тебя, то понял, что смог бы проломить тебе череп.

— Тогда мне повезло, — тихо произнес троянец. Пирия увидела, как глаза жителя Родоса сузились.

— Я — Хакрос.

— Конечно, — устало бросил Гектор. — Теперь будь хорошим парнем, Хакрос, и уходи. Ты произвел впечатление на своих друзей и сообщил мне свое имя.

— Я уйду, когда захочу. Я хочу испытать легендарного троянца.

— Это было бы не очень разумно, — пожал плечами царевич. — Здесь, на берегу, ты не выиграешь золота и не завоюешь славы.

Хакрос повернулся к своим товарищам.

— Вы видите? Он боится выступить против меня.

Когда Гектор заговорил, в его голосе не было злости, и его слова были предназначены для всех собравшихся:

— Ты глупый человек, Хакрос, тупица и пустозвон. Теперь у тебя есть два пути. Или ты уйдешь, или тебя унесут.

На минуту воцарилась тишина, затем родосец бросился на Гектора. Троянец пошел ему навстречу, толкнул плечом и нанес сокрушительный удар справа в челюсть Хакроса. Раздался болезненный треск, и родосец упал с криком. Он дерзко поднялся на ноги, чтобы получить удар слева, который разрезал его губы о зубы, и прямой удар, который сломал ему нос и отправил на песок.

— О, да! — воскликнул Банокл. — Теперь я узнаю этого человека.

Вокруг упавшего чемпиона собрались люди, а Гектор уже ушел. Пирия услышала, как кто-то сказал:

— У него сломана челюсть.

Леукон подошел к Баноклу и Каллиадесу.

— Этот человек — боец, — улыбнулся он. — Скорость его ударов просто нечеловеческая.

— Ты бы мог побить его? — спросил молодой воин. Моряк покачал головой.

— Сомневаюсь, что на земле есть человек, который смог бы это сделать.

— Есть один! — воскликнула Пирия, прежде чем успела остановить себя.

— И кто это? — спросил Леукон.

— Чемпион Фессалии. Ахилл.

— О, я слышал о нем, но никогда не видел его во время поединка. Какой он?

— Он больше Гектора, но такой же быстрый. Но он не стал бы отговаривать человека от поединка. Как только этот дурак подошел бы к нему, Ахилл бы его уничтожил. Он бы лежал мертвым на песке.

— И он будет принимать участие в Играх, — сказал Леукон. — Неутешительная мысль.

Повернувшись к Баноклу, он похлопал его по плечу:

— Мы будем тренироваться сегодня.

— Не беспокойся, Леукон, — успокоил его великан. — Я научу тебя всему, что знаю.

Пирия отошла от мужчин и посмотрела на море. Где-то там далеко находился Золотой город и Андромаха. Закрыв глаза, девушка представила себе любимое лицо, красное золото ее волос, знаменитые зеленые глаза.

— Я скоро буду с тобой, моя любовь, — прошептала она.

КНИГА ВТОРАЯ

ВРАГ ТРОИ

Глава 12

Призраки прошлого

В небе над Троей повисли тяжелые грозовые облака, а на западе Андромаха увидела в отдалении вспышку молнии летней грозы. В прохладный полдень загремел гром, и она сильней закуталась в зеленый шерстяной гиматий, спасаясь от пронизывающего ветра, который троянцы называли Коса. Ее ноги в кожаных сандалиях на деревянных подошвах замерзли, и девушка переступала с ноги на ногу, чтобы согреться.

Далеко внизу в бухте Трои она разглядела быстро приближающийся к городу с севера корабль. Он мчался вперед, пытаясь обогнать грозу, гребцы ритмично работали веслами, а парус развевался на ветру.

Мысли Андромахи вернулись к ее собственному путешествию на «Пенелопе», которое она совершила прошлой осенью. У нее на сердце тогда было тяжело, девушка думала о неизвестном будущем. Казалось невозможным, что прошла всего лишь зима, с тех пор как она последний раз видела Каллиопу, с тех пор как они проводили Успокаивающие ритуалы для души Минотавра. Остров Тера теперь относился к другой эпохе и остался где-то во сне. Столько всего произошло с тех пор! В этот момент ей захотелось, чтобы Каллиопа оказалась с ней здесь, на этих голых холмах. «Такая эгоистичная мысль, — поняла девушка, — Каллиопа не была создана для мира мужчин». Тера была ее миром, где она чувствовала себя свободной и счастливой. В отличие от нее, Андромаха никогда не ненавидела мужчин и не стремилась освободиться от них. Ее время, проведенное с Каллиопой, особенно ночи — вкус вина на губах любовницы, прикосновение к ее нежной коже — было удивительным, потрясающим. Но такими же удивительными были чувства, которые вызвал в ней Геликаон.

Андромаха вздохнула и повернулась к недавно построенной гробнице. На ней были искусно вырезаны великолепные воины и прекрасные девы; она была обращена на запад, к землям Микен. Вокруг гробницы пока не выросла трава, и мрамор был белым, словно лебединый пух.

В ней лежали кости Аргуриоса и Лаодики, которые теперь навсегда были вместе.

Андромаха почувствовала знакомую боль в сердце, ужасный вес вины на своей душе. Если бы она только поняла, как тяжело была ранена Лаодика, возможно, она бы спасла свою подругу. Девушка думала об этом уже тысячу раз. Ей было больно от этой мысли, похожей на злого демона, который затаился в уголке ее сознания и готовился выпрыгнуть и мучить ее. Каждый день она совершала долгую прогулку к этой гробнице и чувствовала, как оживает этот демон.

Лаодику ранили, когда изменники фракийцы напали на дворец. Андромаха отвела ее в относительно безопасные покои царицы, пока Геликаон и отряд Царских орлов выстроили оборону против предателей. Рана казалась легкой. Позже, когда началась ужасная осада, девушка стала апатичной и сонной.

Только тогда Андромаха позвала к ней лекаря. Копье вошло глубоко, и рана была смертельной.

Милая Лаодика, простая и полноватая, нашла свою любовь накануне этой осады. В эту страшную ночь мечты и надежды покинули ее. Андромаха никогда не сможет забыть, как к ней пришел ее возлюбленный. Могучий Аргуриос, который удерживал лестницу, словно титан, тоже умирал, стрела пронзила его бок, пройдя рядом с сердцем. Геликаон и Андромаха помогли ему встать на ноги и дойти до постели Лаодики.

Девушка не слышала слов, которыми они обменялись, но она видела, как Аргуриос вытащил маленькое белое перо из запачканного кровью мешочка, который висел у него на поясе, и вложил его в руку Лаодики. Затем положил свою руку на руку любимой. Лаодика улыбнулась так радостно, что это разбило сердце Андромахи.

Столько славы и столько печали было этой ночью!

Царь Приам построил белую гробницу в честь Аргуриоса. Андромаха снова удивилась противоречивой натуре этого человека. Сладострастный мужчина, порой жестокий, эгоистичный и жадный, он тем не менее построил мраморный памятник воину, который приехал в его город как враг, и своей дочери, которая мало его волновала, пока была жива. Теперь они были вместе после смерти, чего бы им никогда не позволили при жизни.

— Может, теперь ваши души вместе навсегда, — прошептала Андромаха, затем повернулась и пошла прочь.

Она быстро пересекла защитный ров, который окружал нижний город, и начала подниматься на холмы, ведущие к городским стенам. После осады дворца Приам ускорил работы по укреплению города. Хотя рвы едва доходили до пояса человека, они были слишком широкими, чтобы их могла перепрыгнуть лошадь, и остановили бы любую конную атаку на нижний город. Их можно было пересечь только по трем широким деревянным мостам, которые в случае необходимости предстояло сжечь.

Но главной защитой Трои были Великие стены. Возвышаясь над городом, они казались в этот облачный день серыми и неприступными, словно отвесные скалы. В стенах было четверо ворот — Шеаенские на юге, Дарданские на северо-востоке, Восточные ворота, а на западе — Ворота скорби, названные так, потому что в их тени было скрыто главное городское кладбище.

Андромаха направилась к Шеаенским воротам, охраняемым Великой башней Иллиона, а затем в город. Ее мрачное настроение, несмотря на погоду, немного улучшилось при виде Золотого города, его украшенных резьбой зданий и зеленых дворов. Этот город стал ей домом за последние полгода, и она любила и ненавидела его.

В этот холодный полдень каменные улицы были заполнены людьми. Андромаха повернула направо, затем поднялась по деревянным ступенькам на южные укрепления. Здесь пронизывающий ветер налетел на нее, растрепал ее длинные рыжие волосы, и девушка остановилась.

Она посмотрела на юг, на зеленые склоны горы Иды, священной горы, откуда Зевс наблюдал за людьми. Дальше находились невидимые Фивы у горы Плака, где правил ее отец.

Андромаха дошла до конца стен, большой северо-восточной башни. Шире и выше остальных, она была обращена к северным равнинам и землям хеттов. За ней раскинулись пастбища и поля пшеницы.

Сейчас на лугах, прямо под городом, строили ряды крепких скамеек и огораживали площадки, чтобы проводить соревнования по бегу и гонки на колесницах во время предстоящих Свадебных Игр. Андромаха задумчиво наблюдала за приготовлениями, затем повернулась и посмотрела на юг, где другие люди рыли защитные рвы вокруг нижнего города. Не в первый раз она подумала о том, что цари западных земель, приглашенные на свадьбу, и были теми самыми врагами, которых эти рвы должны были остановить.

Начало темнеть, и Андромаха направилась во дворец Гектора.

Когда она проходила мимо Дома змей, храма Асклепия, бога врачевания, выбежал юноша. Девушка улыбнулась, когда он приблизился к ней.

— Ксандер, я едва узнала тебя. Ты так вырос. Я думал, что ты вернулся на Кипр.

Казалось, юноша вырос на целую ладонь с тех пор, как она последний раз видела его. Его грудь и плечи начали раздаваться вширь, и она могла представить, каким мужчиной он станет. Но когда он улыбался, его лицо все еще выдавало в нем ребенка, каким он был во время путешествия в город.

— Махаон учит меня искусству целительства. Это очень трудно, — признался юноша. — Он рассказал мне, что господин Геликаон был ранен, а вы за ним ухаживаете.

Улыбка Андромахи погасла.

— Рана не затягивается, а лихорадка не проходит. Юношу не испугали эти новости.

— Он сильный, Андромаха. Великий воин. Он поправится. Говорят, что он сражался вместе с Аргуриосом и убил сотню микенцев. Такой человек не позволит маленькой ране убить себя.

— Это не маленькая рана, Ксандер, — возразила девушка, сдерживая гнев. Мальчик плавал с Геликаоном, но не видел его после нападения, его тело ослабло, кости выступали из-под пылающей в лихорадке кожи. Смерть была рядом, и, когда она придет, в Андромахе что-то погибнет вместе с ним.

— Что случилось? — спросил юноша. — Махаон сказал, что его ранил моряк с «Ксантоса». Это кажется невероятным.

— Это правда. Моряк по имени Атталус. Геликаон привязался к нему. Он стоял рядом, когда Геликаон пошел объявить о своем браке царице Халисии. Внезапно моряк бросился вперед и вонзил в него нож.

— Атталус ранил его! — на лице Ксандера застыло выражение ужаса. — Атталус помог спасти меня в море. И он спас Геликаону жизнь во время битвы.

— Разве в мире мужчин есть какой-то смысл? — возмутилась Андромаха. Ее резкие слова удивили юношу. Девушка сделала шаг и тепло обняла мальчика. — Приятно увидеть тебя, Ксандер. Это радует мне сердце.

Они стояли молча какое-то время. Затем она отошла.

— Геликаона ранили дважды, — сказала девушка. — Сначала в грудь, хотя этот удар смягчила искусная кираса, которую он носил. Эта рана хорошо затянулась. Затем Атталус нанес ему удар в подмышку, лезвие вошло глубоко.

— Кинжал был отравлен? — спросил Ксандер.

— Махаон говорит, что нет. Но внутреннее кровотечение не прекращается. Царица Халисия отослала его сюда, в Трою, в надежде на исцеление.

— Могу я увидеть его?

— Тебе нужно приготовиться, Ксандер. Он не тот молодой бог, каким ты его запомнил.

Они вместе пошли во дворец Гектора и поднялись в высокие покои в восточной части здания. Там был легкий и свежий воздух, покои выходили на улицу Веселых танцоров, здания и конюшни отряда Геликаона. Махаон сказал ей, что Геликаону пойдет на пользу видеть восходящее солнце, и он считал, что звуки и запах лошадей, суматоха приезжающих и уезжающих воинов помогут измученному больному.

В дверях их встретил сильный чернобородый человек, который широко улыбнулся при виде мальчика.

— Ксандер! — он бросился вперед и сжал мальчика в объятиях. Ксандер покраснел и довольно сказал:

— Гершом, я думал, что ты на «Ксантосе».

Гершом покачал головой:

— Нет, мальчик. Геликаону нужна охрана, и мне никогда не нравилась гребля. Ты пришел навестить его? Он будет рад увидеть тебя.

Кровать была широкой и заправлена белым бельем. Рядом с ней сидела молодая беременная женщина, склонившаяся над смятой вышивкой.

Геликаон спал, он был смертельно бледным. Андромаха посмотрела на мальчика. Его лицо тоже побледнело, когда он увидел истинное положение своего героя. Пот блестел на худом лице Геликаона, его глаза запали, а под ними залегли синяки. В комнате пахло болезнью и гноем.

Ксандер стоял молча, и Андромаха увидела слезы в его глазах. Молодая беременная женщина посмотрела на юношу.

— Ксандер! Это Елена, царевна Спарты, которая теперь стала женой а Париса, — сказала Андромаха. Казалось, он не сразу услышал ее; затем мальчик глубоко вздохнул и оторвал взгляд от больного.

Елена застенчиво улыбнулась. Она была простой девушкой с теплыми карими глазами, но ее улыбка озарила комнату. В этот момент больной закричал:

— Аргуриос, справа! Молодец! Диос, другой меч!

Он сел в кровати, его худые руки сражались с невидимым врагом. Гершом и Андромаха осторожно уложили его обратно, и он тотчас заснул; тени под его глазами выделялись на фоне белых простыней.

Когда они вышли из комнаты, Андромаха сказала:

— Ночи ужасны — перед его постелью проходит парад мертвецов. Зидантос, Аргуриос, его брат Диомед. И другие, чьих имен я не знаю.

Она увидела, как Ксандер смотрит на нее, и пожалела, что заговорила так откровенно.

— Вы выглядите усталой, госпожа, — мягко заметил он, и его добрый голос чуть не заставил ее расплакаться.

Когда он ушел в сопровождении Гершома, Андромаха вернулась в свои покои и бросилась на кровать, сжавшись от страха и глядя сухими глазами в потолок.

Она вернулась мыслями к тому дню на берегу после осады. Это был последний раз, когда она видела Геликаона целым и здоровым. Они решили, что им нужно расстаться, что Андромаха должна остаться и выйти замуж за Гектора, а Геликаон должен вернуться в Дарданию и взвалить на себя бремя правителя царства.

Тогда он сказал ей:

— Ничего на свете я не хотел больше, чем уплыть с тобой, жить вместе с тобой, быть вместе с тобой.

Они оба тогда знали, что это невозможно.

Теперь девушка жалела, что они расстались тогда, выбрав долг, а не зов четырех ветров, и не уплыли далеко от несчастий этого мира.

Она отдохнула немного, затем встала с постели и направилась в комнату больного. Елена поднялась, когда Андромаха вошла, и быстро ее обняла. Геликаон спал, прерывисто дыша.

— Я должна идти, — сказала Елена. — Я вернусь завтра.

Оставшись наедине с Геликаоном, Андромаха села у постели и взяла его за руку. Она была горячей и сухой.

— Я здесь, Геликаон, — прошептала девушка. — Андромаха здесь.

Гершом тепло попрощался с Ксандером и наблюдал за тем, как мальчик убежал по направлению к далекому Дому змей. Только тогда видимость хорошего настроения покинула лицо египтянина.

Геликаон умирал.

Гершом в этом нисколько не сомневался. Рана не затягивалась, и только остатки невероятной выдержки этого человека удерживали его в мире живых.

Итак, это должно случиться сегодня. Он постоял немного в тени дворцовых ворот. Евнух Ктхосис объяснил ему, как найти Предсказателя, дорога привела его в Египетский квартал города.

— Если тебя узнают, сын царя, — предупредил его Ктхосис в Дардании, — тогда нигде для тебя не будет безопасного места. Многие видели тебя во дворце деда.

— Может быть, это не понадобится, — ответил Гершом. — В Трое есть великие целители.

— Если это так, — заметил худой торговец, — тогда тебе следует оставаться в Дардании, где мало египтян.

— Геликаон — мой друг. Я поеду с ним. Этот Предсказатель — житель пустыни?

— Предсказатель — суровый человек. Как и в отношении тебя, фараон отдал приказ убить его.

— Ты встречался с ним?

— Нет, — покачал головой Ктхосис. — И не хотел бы, — он понизил голос: — У него был слуга, который вызвал его недовольство, и одним взмахом руки этот человек превратил его в прокаженного. Ты должен понять, мой господин, что его ненавидит вся египетская знать. Если он догадается, кто ты — а он может, потому что у него великие силы, — он проклянет тебя, и ты умрешь.

— Понадобится что-то большее, чем проклятие, чтобы убить меня, — сказал ему Гершом.

Теперь, стоя в тени, египтянин не был в этом так уверен. Он не сомневался, что в историях, которые рассказывал Ктхосис о Предсказателе, было много преувеличений, но этот человек должен обладать какой-то магической силой. Чтобы добраться до него, Гершому нужно было пройти через Восточный квартал, место, которое кишело египетскими торговцами и шпионами. Любой, кто узнает его, в награду получит золото, равное собственному весу. «Глупый риск ради умирающего человека», — шептал ему голос разума.

— Нет, если его можно спасти от смерти, — громко сказал он.

Накинув на голову край темного плаща, он пошел по залитой лунным светом улице Веселых танцовщиков, расположенной на окраине города, и направился вниз по длинному холму, к Восточному кварталу. В отдалении он мог слышать стук молотков: рабочие при свете факелов заканчивали приготовления к Играм. Не в первый раз Гершом подумал о странной природе этих людей моря.

Всех врагов Трои пригласили на свадьбу. И пока они будут здесь, троянские воины будут их защищать, словно друзей. «В чем тут смысл?» — удивлялся он. Врагов нужно уничтожать, чтобы их мертвые тела разлагались. Вместо этого организуют игры, бегают, бросают копья, борются и устраивают гонки. А призы, которые эти люди чтят больше остальных? Не славу, не золотые монеты или серебряные украшения. Не украшенные шлемы, искусно сделанные мечи или сверкающие щиты.

Нет, воины борются за маленькие венки из лавровых листьев, собранных с деревьев под горой Олимп — ими венчают головы победителей.

Они боролись и сражались, порой умирали ради нескольких увядающих листьев.

Отбросив мысли о такой глупости, Гершом продолжал идти.

В отличие от верхнего города с его прекрасными дворцами, садами и дворами, в нижнем городе было тесно и полно народа, в воздухе стоял запах мочи и экскрементов. Улицы были узкие. Многие здания — грязные и бедные. Гершом продолжал двигаться вперед. Его поприветствовали женщины, предлагая свои «услуги», и несколько юношей с раскрашенными лицами. Гершом прошел мимо.

Добравшись, наконец, до Бронзовой улицы, он свернул направо и начал искать переулок, который описал Ктхосис.

Когда он изучал ближайшие здания, к нему подошел крепко сложенный человек.

— Ты заблудился, незнакомец? — спросил он.

— Нет, я не заблудился, — ответил ему Гершом. Он увидел, как этот человек быстро посмотрел направо, и услышал тихие шаги позади себя.

Гершом внезапно улыбнулся, почувствовав, как его покинуло напряжение. Быстро сделав шаг вперед, он схватил человека, стоящего перед ним, и бросил под ноги человека сзади. Двое грабителей столкнулись и тяжело упали. Гершом стоял, положив руки на бедра, и наблюдал, как они поднимались на ноги. У второго в руке был кинжал. Египтянин не вытащил свое оружие.

— Вы не очень опытные воры, — сказал он.

Мужчина с кинжалом выругался и бросился на него. Гершом отвел его руку с ножом в сторону и нанес сокрушительный удар слева противнику в челюсть. Грабитель ударился головой о ближайшую стену и упал без движения.

Первый человек стоял, хлопая глазами.

— Не похоже, что ты вооружен, — заметил египтянин. — Ты хочешь поискать кинжал друга?

Грабитель облизал губы.

— Он умер? — спросил он.

— Я не знаю, меня это не волнует. Ты знаешь это место?

— Что? Да, знаю.

— Мне сказали, что здесь неподалеку есть переулок, где стоит маленький храм Богу пустыни?

— Да. Через один переулок, направо.

Мужчина на земле застонал и попытался встать. Но завалился назад. Гершом пошел дальше.

Он чувствовал себя лучше, чем в последние дни.

В переулке было темно, но он смог разглядеть свет лампиона в нижнем окне. Осторожно пробираясь по узкой улочке, египтянин дошел до ворот и маленького дворика. Там сидело пять человек на низких каменных скамейках. Они посмотрели на него, когда он вошел. На них были белые свободные одежды жителей пустыни, одеяния, которых Гершом не видел с тех пор, как покинул Египет прошлой весной.

— Я ищу Предсказателя, — сказал он. Ему никто не ответил. Он повторил эту же фразу на языке пустыни.

Теперь они смотрели на него, но молчали.

— Мой друг умирает, — продолжил он. — Мне говорили, что Предсказатель обладает великой силой целителя.

— Его здесь нет, — ответил юноша с суровым и хищным лицом. Взгляд его темных глаз был холодным, почти злобным. — И если бы он был здесь, зачем ему встречаться с тобой, царевич Ахмос?

Другие мужчины одновременно встали и выстроились полукругом вокруг него.

— Может, из любопытства, — пожал плечами Гершом. — Когда он вернется?

— У меня был брат, — сказал первый мужчина дрожащим голосом. — С него живого содрали кожу. И сестра, которой перерезали горло, потому что она посмотрела в лицо фараона. Моему отцу отрезали руки за то, что он пожаловался на нехватку соломы для кирпичей.

— У меня была собака, которая однажды упала в яму, — заметил египтянин. — Такая неприятность. Я любил эту собаку. Но я пришел сюда не для того, чтобы слушать печальную историю твоей жизни или оплакивать вместе с тобой несчастья твоей семьи.

Молодой человек напрягся, его рука двинулась к рукоятке изогнутого кинжала, висевшего у него на поясе.

— И если ты вытащишь это оружие, — добавил Гершом, — другие члены твоей несчастной семьи будут рассказывать ужасную историю о том, как ты закончил свою жизнь, нося свои яйца как ожерелье вокруг шеи.

В руке юноши мелькнул кинжал. Его товарищи тоже вытащили оружие. Гершом отступил назад, достав свой нож. Он был спокоен. Когда они нападут, он убьет юношу первым, затем бросится на остальных, разя направо и налево. Если ему повезет, он быстро прикончит троих из них, а затем прорвется к переулку.

В тот момент, когда юноша приготовился к атаке, раздался властный голос:

— Иешуа! Спрячь свое оружие! Все на место.

Гершом увидел высокого человека, стоящего в дверях маленького храма, свет лампиона освещал его бороду, густую и белую.

— Этот человек — враг, Святой, — закричал Иешуа. — Это Ахмос!

— Я знаю, кто это, мальчик. Я ждал его. Проходи, Ахмос. Иешуа, принеси еды для нашего гостя.

Гершом спрятал свой нож, хотя заметил, что остальные все еще держат оружие в руках.

— Кто-то из вас хочет стать прокаженным? — спросил старик холодным тоном. Оружие тотчас исчезло, мужчины вернулись на каменные скамейки. Гершом прошел мимо них. Когда он подошел к предсказателю, то увидел, что, несмотря на белую бороду, этот человек не был таким уж старым — вероятно, ему было около сорока. На нем тоже было длинное одеяние жителей пустыни. Судя по ширине его плеч, это был очень сильный человек. Предсказатель был таким же высоким, как Гершом, над его темными глазами выступали седые брови. Эти глаза светились не очень дружелюбным блеском. В ту минуту, как они встретились взглядами, Гершом понял, что не полностью избежал опасности, потому что в этих темных глазах горела ненависть. Предсказатель жестом приказал египтянину идти впереди. Гершом улыбнулся.

— После тебя, Святой, — сказал он.

— С твоей стороны разумно быть начеку, — ответил Предсказатель, повернулся и вошел в дом. Внутри комната оказалась круглой и без всяких украшений. Там не было статуй, мозаики — несколько стульев и простой маленький каменный алтарь треугольной формы с каналами для крови по углам. Горело несколько лампионов, но света было мало.

Предсказатель подошел к маленькому коврику перед алтарем и сел на него, скрестив ноги. Гершом сел напротив него. Оба мужчины молчали. Вошел Иешуа, поставил чашу с сухими финиками и орехами, обжаренными в меде, между ними. Предсказатель взял горсть и начал есть. Гершом тоже опустил руку в чашу, но взял только один орех, который быстро съел.

— Итак, — начал старший мужчина. — У тебя умирает друг. Почему ты думаешь, что я могу помочь ему?

— Твой последователь рассказал мне, что ты великий целитель.

— Ты говоришь о Ктхосисе. Он провел слишком много времени в залах твоего деда. У него полно предрассудков, — Предсказатель пожал плечами. — Но он хороший человек по-своему. Я помню, что ты спас его от Рамзеса. Почему ты это сделал?

— Всегда должны быть причины для наших поступков? — поинтересовался Гершом. — Возможно, мне не хотелось смотреть, как за такую маленькую провинность убьют раба. Может, мне просто не нравился Рамзес. По правде говоря, я не знаю. Я всегда шел на поводу у собственных прихотей.

— А как насчет стражников, которые напали на одну из наших женщин? Ты убил их. Тоже из прихоти?

— Я был пьян. И я не знал, что она была рабыней.

— Ты бы поступил по-другому?

— Возможно.

Предсказатель покачал головой.

— Я так не думаю, Ахмос.

— Теперь меня зовут Гершом. Мужчина засмеялся.

— Какое подходящее имя! Ты выбрал слово, известное среди народа пустыни и имеющее значение «незнакомец». Человека без дома, без своего места в мире. Без племени, без народа. Почему ты выбрал его?

— Я пришел сюда не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. Я пришел просить тебя о помощи.

— Спасти Геликаона.

— Да. Я обязан ему жизнью. Он вытащил меня из моря, где я бы погиб. Он сделал меня своим другом.

— Ты не находишь это странным, Гершом, что два хороших поступка в твоей жизни были сделаны на пользу моего народа, а имя себе ты выбрал из нашего языка?

— Еще вопросы? Это цена, которую я должен заплатить за помощь?

— Нет, я потребую более высокую цену.

— Я не слишком богат.

— Мне не нужно золото или безделушки.

— Что тогда?

— Однажды я позову тебя, и ты придешь ко мне, где бы я ни был. Ты будешь делать то, что я прикажу, целый год.

— Я стану твоим рабом?

Предсказатель ответил очень тихо, и Гершом услышал едва различимые ноты презрения.

— Это слишком высокая цена для тебя, Ахмос?

Гершом тяжело сглотнул. В нем заговорила гордость, требуя, чтобы он закричал: «Да, цена слишком высокая!». Он был наследником фараона, а не рабом. Но он не закричал. Египтянин сидел очень тихо, едва дыша из-за напряжения.

— Я согласен, — сказал он наконец.

— Хорошо. И не бойся. Ты не будешь рабом. Пока еще не пришло время, когда я позову тебя.

Предсказатель съел еще немного фиников. Гершому дышалось легче. По крайней мере, не рабом.

— Ты правда мог бы обратить своих людей в прокаженных?

— Они верят, что я могу. Может, они и правы.

— Ктхосис рассказывал мне, что ты однажды вылечил хеттского правителя от проказы.

— Есть люди, которые говорят, что я это сделал, — ответил Предсказатель. — Хеттский правитель был среди них. Он пришел ко мне с белой кожей, покрытой коростой, его тело было усыпано гнойными язвами. Когда он уходил, его кожа была розовой и чистой.

— Так ты действительно исцелил его?

— Нет. Я приказал ему семь дней мыться в реке Иордан.

— Так ты говоришь, что твой Бог исцелил его после этих семи дней?

— Мой бог создал реку, так что, полагаю, можно так сказать, — житель пустыни наклонился вперед. — Есть много кожных болезней, Гершом, и много способов лечения от них. Летом Иордан может смердить. Вода и грязь вредны. Но за зловонием скрывается божественная суть. Моей семье давно известно, что кожные болезни лечатся грязью Иордана. У хеттского правителя не было проказы. Просто кожная болезнь, которую грязь и вода смыли с него.

— Тогда это не чудо, — вздохнул Гершом, не сумев скрыть разочарование в голосе.

Предсказатель холодно улыбнулся.

— Я обнаружил, что чудо — это просто события, которые происходят, когда мы в них нуждаемся. Человек, умирающий от жажды в пустыне, видит пчелу, летящую по воздуху. Он решает, что Иегова послал ему пчелу, и следует за ней — к сверкающему водоему холодной и чистой воды. Это чудо?

— Похоже на то, — согласился египтянин.

— Житель пустыни расскажет тебе, что пчелы никогда не улетают далеко от воды. Конечно, напрашивается вопрос: «Кто послал пчелу?» Но твой друг умирает не от жажды. Его закололи.

— Да, дважды. Вторая рана гниет глубоко внутри его тела.

— Я избавлю его от гниения, но тебе нужно довериться мне. Потому что то, что я буду делать, будет казаться безумием. Ты доверяешь мне, Гершом?

Он посмотрел в темные глаза Предсказателя.

— Я неплохо разбираюсь в людях, — сказал египтянин. — Я верю тебе.

— Тогда я пойду с тобой сегодня, и мы начнем лечение.

— Ты принесешь лекарства и снадобья?

— Нет, Гершом. Я принесу то, что помогает против гниения и болезни. Я принесу личинки.

Глава 13

Исцеляющие черви

Маленький лампион погас, но Андромаха едва заметила это. Сидя у кровати, держа Геликаона за руку, она смотрела на его лицо, смертельно бледное в свете луны, проникавшем через открытое окно.

Сегодня не было кошмарных сновидений, призывов, обращенных к близким, которые погибли.

Андромаха почувствовала, что конец близок. Гнев и ярость поднялись в ней. Девушка презирала это чувство жалкой беспомощности. Всю свою жизнь она верила в силу действия, которая одна определяла ее судьбу и судьбу близких ей людей. Когда на Аргуриоса напали убийцы и он долго не мог восстановить свои силы, она заставила его плавать в море, веря, что это вылечит его. Так и случилось. В Фивах, когда маленького мальчика, Салоса, избили и он лежал без сознания, она сидела у его кровати, разговаривая с ним и нежно обращаясь к нему. Он проснулся и улыбнулся ей. Всегда в прошлом она находила способ изменить события, подчинив их своей воле.

Но затем умерла Лаодика. Эта смерть образовала трещины в крепостных стенах уверенности Андромахи. Теперь стены рушились, и девушка видела, что за ними скрывается не уверенность, а тщеславие.

Ночь была прохладная, но на прекрасном лице Геликаона блестел пот. «Какое лицо!» — подумала Андромаха, потянувшись, чтобы коснуться горячей щеки.

Они обменялись только одним поцелуем — в ту ночь, когда мир искупался в крови и враг был рядом. Один поцелуй. Одно проявление любви. Одна надежда, что, если они выживут, то будут вместе.

Ночь невероятной победы и ужасного горя.

Гектор, которого считали погибшим, вернулся, покрыв себя славой. Гектор!

Теперь ей хотелось возненавидеть его за ту печаль, которую она узнала. Но девушка не смогла. Потому что не Гектор приказал ей покинуть остров Тера, и не Гектор торговался о приданом. Даже выбрал ее не Гектор.

Ее отец заключил сделку с царем Приамом, получив золото в обмен на Андромаху, которую продали, словно корову, в троянскую царскую семью.

Из окна подул холодный ветер, и Геликаон тихо застонал. Он открыл глаза; обычно ярко-голубые, теперь в лунном свете они казались серебристо-серыми.

— Андромаха, — прошептал он. Девушка пожала его руку.

— Я здесь.

— Не… сон… тогда?

— Не сон.

Наполнив чашу водой, она поднесла ее к его губам, он немного попил и снова закрыл глаза.

— Геликаон, — прошептала она, — Ты слышишь меня? Ответа не последовало. Он снова спал, уносясь от нее к Темной дороге. Сердце Андромахи болезненно сжалось.

— Ты помнишь берег в бухте Голубых Сов, — сказала девушка, — где мы впервые повстречались? Я увидела тебя тогда в лунном свете, и что-то внутри меня тотчас догадалось, что ты станешь частью моей жизни. Одиссей отвел меня к оракулу. Его звали Эклид. Он сказал мне… он сказал мне… — у нее потекли слезы, а голос начал дрожать, — что я познаю любовь такую сильную и бурную, как Зеленое море. Я посмеялась над ним и спросила, кого мне искать. Он ответил: человека с одной сандалией. Когда мы с Одиссеем покинули палатку, я увидела вдалеке обычного воина в одной сандалии. Завязка на его сандалии порвалась, и он отбросил ее. Я тогда засмеялась и спросила Одиссея, не обратиться ли мне к этому воину, любви всей моей жизни. Жаль, что я этого не сделала, Геликаон, потому что это был ты, переодетый, чтобы обмануть убийц. Если бы я позвала тебя тогда… если бы ты повернулся ко мне…

Она опустила голову и молча упала на кровать.

Услышав шаги в коридоре, девушка быстро вытерла глаза рукавом зеленого пеплоса.

Дверь открылась, вошел Гершом, придерживая дверь, чтобы впустить высокого, крепко сложенного человека в длинном развевающемся одеянии. Андромаха встала и посмотрела на незнакомца. У него были злые глаза под густыми, щетинистыми бровями.

— Это целитель, — сказал Гершом. — Я попросил его прийти.

— Ты больше похож на воина, — заметила Андромаха.

— А я и есть воин, — ответил ей мужчина глубоким голосом. Пройдя мимо нее к кровати, он склонился над Геликаоном, откинув белую простынь, чтобы посмотреть рану.

— Принесите света, — приказал он.

Гершом покинул комнату и вернулся с двумя светильниками, которые поставил у постели. Бородатый целитель встал на колени и поднял руку Геликаона, еще больше открыв рану. Затем он фыркнул.

— Очень плохо, — сказал он, положив руку на лоб больного. — Хуже, чем я опасался.

Он достал из своей сумки маленькую керамическую банку, накрытую марлей, и тонкую деревянную ложку. В мерцающем свете Андромаха увидела, что он намазал рану тем, что в ней было, — белой пастой. Девушка присмотрелась более внимательно. Паста шевелилась!

— Что ты делаешь? — закричала она, бросившись на незнакомца. Гершом схватил ее и оттащил назад.

— Ты должна доверять ему! — воскликнул он.

— Это же черви!

— Да, это черви, — согласился целитель, сидящий у кровати. — Но это его единственный шанс выжить. Хотя, возможно, уже слишком поздно.

— Вы оба сумасшедшие?! — закричала Андромаха, вырываясь из рук Гершома. — Эти создания порождает грязь.

— Ты — Андромаха, — сказал незнакомец ровным голосом. — Дочь Ээтиона, царя Фив у горы Плака. Я знаю тебя, девушка. Жрица Минотавра. Невеста Гектора. По Трое ходит много историй о твоей смелости. Ты спасла царя от убийцы. Ты взяла лук и стреляла в микенцев, когда они напали на дворец Приама. Ты помогла вылечить воина Аргуриоса, — говоря все это, он продолжал накладывать маленьких белых червей на рану. Затем он положил на них кусок марли. — Ты сильная и гордая. Но ты молода и не знаешь всего, что нужно знать.

— А ты знаешь? — воскликнула Андромаха, все еще пытаясь вырваться из объятий Гершома.

— Послушай меня! — резко заговорил целитель. — Черви съедят разлагающуюся плоть, а вместе с ней и болезнь. Ты права, что это создания грязи. Они питаются грязью, которая убивает его. Отпусти ее, Гершом.

Андромаха почувствовала нежелание великана подчиняться, но его объятия ослабли, и она освободилась.

— Почему я должна доверять тебе? — спросила девушка целителя.

— Меня не волнует, доверяешь ты мне или нет! — ответил он. — Я достаточно прожил в этом мире и видел славу и ужас. Я был свидетелем проявления сострадания злых людей и недобрых чувств хороших людей. Я здесь не для того, чтобы убеждать тебя, женщина. Ты должна знать, что меня не интересует выздоровление Геликаона. Его и мой мир не пересекаются. Но мне не нужна и его смерть. Я здесь потому, что ко мне пришел Гершом. Когда я уйду, ты можешь поверить в мою мудрость или убрать червей из раны. Меня это не волнует.

В молчании, которое за этим последовало, она посмотрела в широкое и сильное лицо целителя, а затем повернулась к умирающему человеку.

— А он выздоровеет, если я оставлю червей?

— Я не могу обещать этого. Он очень слаб. Червей нужно наносить, как только плоть начинает гнить. Но Гершом говорит, что он храбрый и решительный человек. Такой человек так легко не сдается смерти.

— Как долго… они должны есть его?

— Три дня. Черви тогда станут жирными, вырастут в десять раз. Я уберу их и, возможно, добавлю еще. Но кто-то должен быть с ним все время. Когда бы он ни проснулся, он должен пить. Воду, смешанную с медом. Столько, сколько сможет.

Перебросив сумку через плечо, он встал и подошел к Гершому:

— Я вернусь.

Больше не говоря ни слова, целитель покинул комнату, а Андромаха стояла молча, пока его шаги не стихли. Гершом подошел к постели, нежно положив руку на плечо Геликаона.

— Борись, мой друг, — тихо сказал он.

Геликаон прерывисто задышал и открыл глаза. Андромаха тотчас оказалась у его постели.

— Здесь… кто-то был?

— Да, целитель, — ответил Гершом. — Теперь отдыхай. Восстанавливай свои силы.

— Так… много снов.

Андромаха наполнила серебряный кубок водой. Гершом поднял голову друга, и тот немного попил. Затем он снова заснул.

Остаток ночи девушка провела у его постели. Гершом ушел с рассветом, и Андромаха немного задремала. Она проснулась, когда пришла Елена. Молодая светловолосая женщина принесла кувшин.

— Гершом велел смешивать воду с медом, — сказала она, поставив кувшин у постели.

Андромаха встала и потянулась, затем вышла на широкий балкон над улицей Веселых танцоров. Елена присоединилась к ней.

— Говорят, что с каждым днем приезжает все больше гостей, — улыбнулась спартанская царевна. — Прибывают цари и их сыновья, чтобы отпраздновать твою свадьбу. В бухте полно кораблей. Парис сказал, что многие знатные люди недовольны, что их попросили покинуть дворцы, чтобы предоставить жилье чужеземным гостям.

— Они здесь не для того, чтобы что-то праздновать, — возразила Андромаха. — Они приезжают ради золотых даров Приама, чтобы выиграть призы в Играх. Их нисколько не волнует какая-то свадьба. Многие из них не кто иные, как разбойники, которые захватили земли и назвали себя царями.

— Как Агамемнон, — печально вздохнула Елена. — Он захватил Спарту и сделал своего брата царем.

Андромаха обняла молодую женщину за плечи.

— Прости, Елена, я не подумала об этом.

— О, не извиняйся, Андромаха. Мой дед взял Спарту штурмом, покорив жителей этих земель. Мой отец просто сражался и умер, защищая то, что его отец украл. Это было глупо. Он думал, что сможет договориться с Агамемноном и микенцами. Но ягненок не может договориться со львом. Отец отдал мою сестру брату Агамемнона, Менелаю. Все ради ничего. Агамемнон получает то, что хочет. Он хотел Спарту, — Елена пожала плечами, затем слабо улыбнулась. — Теперь Менелай сидит на троне, а кости моего отца гниют где-то в земле.

— Возможно, Менелая тоже свергнут, — предположила Андромаха.

— Я так не думаю. У отца не было сыновей и наследников. Будет несколько восстаний, но, хотя спартанцы — гордые люди, их недостаточно, чтобы победить микенцев.

Андромаха подняла голову к небу, наслаждаясь теплом солнечных лучей, касавшихся ее лица.

— По крайней мере, твой отец был достаточно мудр, чтобы отослать тебя в Трою, — сказала она. — Здесь ты в безопасности.

— Это говорят и Парис, и Антифон, и Гектор. О, Андромаха, я видела армию микенцев во время парада. Нет безопасного места, где можно скрыться от Агамемнона. Парис говорит, что микенский царь пытался объединить западных царей, чтобы напасть на Трою.

— И его затея кончилась ничем. Цари знают, что такое предприятие обречено на провал.

Но Елена, казалось, сомневалась в этом.

— Мой отец говорил то же самое: микенцы не нападут на Спарту.

— Троя — это не Спарта, — заметила Андромаха. — Мы далеко за морем, у нас есть большие башни и крепкие стены. У нас есть Гектор и троянская конница. Все соседи — наши союзники, а за их землями лежит страна хеттов. Они не позволят Трое пасть.

— Ты никогда не видела Агамемнона, — возразила молодая женщина. — Я была в Львином зале, когда он женился на моей сестре, Клитемнестре. Я стояла рядом с ним. Я слышала его речи. И однажды он повернулся ко мне и посмотрел мне в глаза. Он ничего не сказал, но эти глаза испугали меня. В них ничего не было, Андромаха. Ни радости, ни ненависти. Ничего. Все сокровища в мире не смогут заполнить пустоту, которую я увидела там.

На третий день целитель пришел снова. Андромаха и Гершом отвели его в комнату больного. Цвет лица Геликаона улучшился, хотя он все еще лежал в жару. Девушка наблюдала за тем, как целитель убрал марлю. В ней поднялось отвращение, когда она увидела, как он достает жирных шевелящихся червей и бросает их в пустую банку. Они разжирели, распухли. Но рана, хоть открытая и необработанная, выглядела чище и менее воспаленной.

— Нужно добавить еще червей? — спросила она. Наклонившись вперед, он понюхал рану.

— Все еще есть нагноение, — сказал целитель. — Еще три дня. С этими словами он взял вторую банку и снова положил маленькие личинки в рану, накрыв их тканью.

Дни проходили медленно. У Геликаона были моменты прояснения сознания, и однажды он даже осилил чашку мясного бульона и небольшой кусок хлеба. Ночи были кошмарными. Он кричал в бреду, зовя своего друга Вола или убитого брата Диомеда.

Силы Андромахи были на исходе, когда целитель пришел в третий раз. Рана почти закрылась, и целитель, почистив ее, заявил, что ее нужно зашить.

— Ты вынул всех червей? — спросила его девушка. — Что если несколько осталось внутри?

— Они погибнут.

— Они не станут мухами и не будут есть его?

— Нет. Мухи — живые создания, им нужно дышать. Как только рана закроется, любой червь, оставшийся внутри, задохнется.

Взяв изогнутую иголку и темную нитку, он начал зашивать рану. Работая, целитель расспросил девушку о моментах прояснения сознания Геликаона, о том, что он говорил в такие моменты. Он внимательно выслушал, и его, казалось, не обрадовали ее ответы.

— Что тебя испугало? — поинтересовалась она. Целитель посмотрел на спящего больного.

— Геликаон стал немного сильнее, его тело упорно борется. Меня беспокоит его сознание. Оно не борется. Словно его дух не хочет жить. Он сдался. Расскажи мне о нападении на него.

— Я мало что знаю об этом, — сказала Андромаха, повернувшись к Гершому. — А ты там был?

— Да, был. Он шел по горной тропе с царицей Халисией. Она светилась от счастья и держала его за руку. Когда они подошли к толпе, Атталус вышел к ним навстречу. Геликаон поприветствовал его улыбкой, а затем — это случилось так быстро, что не было возможности помешать, — Атталус выхватил кинжал и вонзил его в Геликаона. Когда он упал, я бросился вперед вместе с остальными, и мы прижали Атталуса к земле. Кто-то нанес рану этому злодею прямо в грудь. Он умер вскоре после этого. Это все.

— Нет, — покачал головой целитель. — Это не все.

— Это все, что я знаю, — пожал плечами Гершом.

— Атталус умер сразу или кто-нибудь выяснил, почему он заколол своего друга?

— Геликаон подошел к нему. Он встал на колени рядом с Атталусом. К этому времени убийца был почти мертв. Счастливчик спросил у него что-то, затем наклонился. Негодяй ответил ему, но я ничего не слышал.

— Как Геликаон воспринял то, что услышал?

— Трудно сказать, Предсказатель. Геликаон был ранен — хотя мы не думали, что это серьезно. Его лицо побледнело, и он отскочил от умирающего человека. Затем он стоял, качая головой, словно не веря. Счастливчик зашатался, и мы все увидели, сколько крови он потерял. Тогда мы послали за лекарем.

— И он не говорил о том, что узнал?

— Во всяком случае, не со мной. Это важно?

— Я бы так сказал, — ответил Предсказатель.

— Что мы можем сделать для него? — спросила Андромаха.

— Внимательно наблюдать за ним, как и раньше. Пусть он услышит смех, песни, музыку… Когда он станет сильнее, приведите женщину в его постель или юношу в зависимости от его предпочтений. Пусть кто-нибудь лежит обнаженным рядом с ним. Пусть они гладят его кожу. Все, что угодно, — что напомнит ему о радостях жизни.

Он кончил зашивать рану и встал.

— Я уезжаю завтра на юг. Я мало что могу сделать для него. Предсказатель повернулся к Гершому.

— Помни свое обещание. Потому что я буду помнить.

— Я приду, когда ты позовешь, Предсказатель. Я сдержу свое слово.

Андромаха смотрела на двух мужчин, чувствуя важность этого момента и ничего не понимая. Ей пришло в голову, что они похожи: оба крепко сложены, оба с глубоким и суровым взглядом. Они могли бы быть отцом и сыном.

Целитель посмотрел на Андромаху.

— В пустыне жизнь суровая и опасная. Мужчины выбирают сильных женщин в спутницы жизни, бесстрашных и гордых. Думаю, ты бы смогла жить в пустыне.

С этими словами он вышел из комнаты.

— Кажется, ты ему понравилась, — заметил Гершом.

— Что он имел в виду, говоря о твоем обещании?

— Ничего, — ответил египтянин.

Позже в этот день во дворец пришел лекарь Махаон. Это был широкоплечий молодой человек с редеющими темными волосами и вечно усталым видом. Андромаха тепло поприветствовала его, затем повела к Геликаону.

— Он все еще цепляется за жизнь? — спросил лекарь.

— Лучше, — сказала Андромаха. — Его рана чистая и зашита. Казалось, Махаон не поверил, но позволил девушке отвести его в комнату больного и сам осмотрел Геликаона. Андромаха заметила его удивление.

— Это невозможно! — воскликнул он. — Рана подсохла, он выздоравливает.

Она рассказала ему о Предсказателе и червях. Махаон не мог поверить своим ушам, когда девушка описывала лечение.

— Ему повезло, что такая ужасная глупость не убила его, — сказал Махаон. — Должна быть другая причина. Он ел что-нибудь или ему давали снадобье, о котором мне неизвестно?

Андромаха посмотрела на него.

— Ничего, чего он не принимал раньше. Я не понимаю тебя, Махаон. Ты собственным глазами видишь результат такого лечения. Почему ты тогда сомневаешься?

Лекарь посмотрел на нее с жалостью.

— Черви — порождение грязи. Я понимаю, как какой-то дикий житель пустыни может верить в них, но ты умная женщина. Я могу только предположить, что усталость лишила тебя разума.

Девушка почувствовала, как в ней поднимается холодная ярость.

— Махаон, я не ожидала, что ты подтвердишь мою уверенность в глупости мужчин. Я думала, ты другой… умнее. Теперь у меня есть к тебе один вопрос. Есть много способов лечения болезней. Сколько из них было придумано тобой лично? Какое лечение ты придумал в свое время как целитель?

— Я изучал все великие труды… — начал он. Она прервала его.

— Не труды других, Махаон. Расскажи мне, какое лечение придумал ты.

Молодой лекарь молчал с напряженным выражением лица.

— А об этом стоит поразмышлять, — сказала она резко. — Не было снадобий, Махаон, никаких секретных эликсиров. Пришел человек и объяснил, что черви едят пораженную плоть. Я не поверила в это, но увидела, что это правда. Он знал способ лечения, не описанный в твоих древних свитках.

Глаза Махаона потемнели, он встал на ноги.

— Геликаон — любимец богов! — воскликнул он. — То, что здесь произошло, — это чудо. Я буду благодарить Асклепия и богиню Афину. Я принесу лечебные снадобья, которые оставлю тебе.

Гершом отошел в сторону в дверях, пропуская лекаря. Затем он посмотрел на Андромаху и улыбнулся.

— Ты была сурова с ним. Он хороший человек, который без устали трудится на пользу больных.

— Я знаю. Но он высокомерен. Сколько раненых умрут из-за этого?

— Тебе нужно отдохнуть, — заметил египтянин. — Я посижу с ним. Иди и поспи. Ты почувствуешь себя лучше.

Андромаха знала, что он был прав. Она почти шаталась от усталости. Пройдя по дворцу, девушка добралась до своих комнат. Молодая служанка спросила ее, не хочет ли она принять ванну. Невеста Гектора покачала головой.

— Мне нужно поспать, — сказала она.

Отпустив служанку, она вошла в спальню, сняла одежду и растянулась на широкой постели. Холодный ветер дул в окно, и девушка натянула на себя одеяло.

Но сон не приходил. В ее голове проносились картины: Геликаон на берегу в бухте Голубых сов, молодой и красивый; Каллиопа, смеющаяся и танцующая в лунном свете. Всю ее жизнь люди рассказывали о чудесной силе любви, о радости, о музыке и страсти. Она представляла любовь как что-то абсолютное, неизменное и прочное, словно мраморная статуя. Но она была не такой. Андромаха любила Каллиопу, наслаждаясь ее обществом, теплом ее кожи, нежными поцелуями. И она любила Геликаона, желая быть с ним. Ее сердце билось быстрее, даже когда она сидела у его постели, держа за руку. Это так смущало.

Музыканты рассказывали и пели об одной великой любви — встрече душ.

Жрец на берегу в бухте Голубых Сов говорил ей о том, что она будет любить трижды: первая ее любовь будет такой же бурной, как Зеленое море, вторая — твердой и истинной, словно дуб, а третья — словно яркая луна. Геликаон был ее первой любовью, потому что он был человеком с одной сандалией. Когда она спросила о других, оракул ответил, что дуб вырастет из грязи свиней, а луна появится с кровью и болью.

Ни одна из них не была Каллиопой.

«Но я любила ее, — подумала девушка. — Я знаю, что это правда».

Ее мысли изменились, и она увидела остров Теры и великий Храм Коня. Теперь там почти полдень, и жрицы готовят вино, чтобы предложить его Минотавру. Двенадцать жриц отправятся к дрожащей скале. Они будут петь и выльют вино в шипящую расщелину, пытаясь не вдыхать вредные пары, которые поднимаются из-под земли.

Горячее дыхание Минотавра.

Каллиопа, наверное, с ними. Последний раз, когда Андромаха принимала участие в этом ритуале, Каллиопа подмигнула ей, и Главная жрица упрекнула ее за это.

Девушка закрыла глаза.

— Я хотела бы, чтобы ты была здесь, — прошептала она, думая о Каллиопе.

Затем образ Каллиопы стал нечетким, и Андромаха снова представила ярко-голубые глаза Геликаона.

Для Геликаона мира, который он знал, больше не существовало. Он блуждал среди видений, в хаосе снов. Порой он лежал в широкой постели у волшебного окна, где за одну секунду ночь сменяла день. В другой раз он оказывался на палубе «Ксантоса», который плыл по Зеленому морю, или стоял на скалах Дардании, наблюдая за горящими кораблями. Вопли моряков разносились, словно крики чаек. Образы сменялись и таяли. Только боль оставалась постоянной. Хотя это было ничто по сравнению с муками, которые он испытывал, когда к нему приходило видение.

Тогда Счастливчик видел своего маленького брата Диомеда, который радостно играл на солнце. Слышал веселый смех мальчика. Затем он замечал, как начинал гореть край детской туники. Геликаон кричал, пытаясь предупредить его, но мальчик продолжал кричать, а пламя ревело вокруг него. Геликаон пытался достать его, но ноги наливались свинцом, и с каждым шагом расстояние между ними увеличивалось. Кожа Диомеда чернела, и только тогда он поворачивался к своему брату. «Помоги мне!» — кричал мальчик. Но Геликаон ничего не мог сделать, он только наблюдал за тем, как Диомед горит.

Затем он снова был на «Ксантосе» и стоял рядом со старым другом Волом. Ярко светило солнце, дул свежий ветер. Вол поворачивался к нему, и Геликаон видел струйку крови, которая, словно тонкое красное ожерелье, обвивала его горло. Счастливчик пытался дотронуться до его раны — и голова друга оказывалась у него в руках.

Он открывал глаза и видел, что снова лежит на широкой постели, а через окно проникает лунный свет. Геликаон слышал какой-то шум и видел лицо Андромахи над собой. Ее холодная рука касалась его лица.

— Вернись к нам, Геликаон, — шептала она.

Эта мольба смущала его. Откуда он должен идти и куда? Он уже везде был, плавал по Зеленому морю, ходил по Семи холмам с Одиссеем и Биасом — чернокожий моряк жаловался на комаров, которые прилетали с болота, стоял на стенах Трои и смотрел на море и заходящее солнце, мчался вместе с Гектором на аморитов. Все события его жизни повторялись снова и снова, начиная с детских страхов и самоубийства матери и кончая взрослыми трагедиями и смертями людей, которых он любил.

Теперь светило солнце, и он шел с золотоволосой Халисией во дворец. Она должна была стать его женой, и Геликаон знал, что она была счастлива. В прошлом году микенцы убили ее ребенка, а ее изнасиловали, оставив умирать. С тех пор ее жизнь была полна скорби и страха. Теперь он будет защищать ее — даже если не сможет полюбить. Счастливчик чувствовал тепло ее ладони в своей руке, ее крепкое пожатие, словно она боялась, что он может вырваться. Когда они подошли к толпе, он увидел, как вышел вперед Атталус и бросился к ним с ножом в руке. Геликаон инстинктивно попытался отвести удар, но Халисия, испугавшись, сжала его руку еще сильнее. Нож вонзился в его грудь. Освободившись от Халисии, он поднял руку. Лезвие ударило ему в подмышку. Тогда к ним побежали люди и прижали Атталуса к земле. Геликаон видел, как один из охранников ударил кинжалом в живот Атталуса, распоров его до самых легких. Он пробрался сквозь толпу людей и упал на колени рядом с убийцей.

— Почему? — спросил он умирающего.

— Я… Карпофорос, — ответил Атталус. — Это… мой святой долг.

— Ты убил моего отца!

— Да.

— Кто нанял тебя для этого?

Когда убийца прошептал имя, Геликаон закричал, и все померкло. Чья-то рука гладила его по лицу, и он снова открыл глаза. В темном окне светила луна, и он мог видеть облака в ночном небе.

— Ты должен жить, Геликаон, — сказало видение, которое выглядело как Андромаха.

— Зачем? — устало спросил он.

И теперь он снова сражался на лестнице вместе с Аргуриосом. Геликаон очень устал, а микенцы продолжали наступать, бросаясь на них. Его руки коснулась чья-то рука, и голос произнес:

— Идем со мной, Счастливчик.

— Я должен сражаться! — закричал он, вонзив меч в шею нападавшего.

— Этот бой уже выигран, — произнес кто-то голосом Аргуриоса. — Идем со мной.

Мир закружился, и Геликаон теперь стоял рядом с великим воином, глядя вниз на бой и видя, как он продолжает сражаться в брызгах крови. И он знал, что в Аргуриоса направлена стрела, знал, что она пронзит его кирасу.

— Нет! — закричал он. — Аргуриос, берегись!

— Я здесь, — ответил Аргуриос, стоящий рядом с ним. — Стрела уже вылетела. Ты видишь?

Геликаон посмотрел на него и увидел стрелу, которая торчала из его бока.

— Ты не сможешь это предотвратить, Геликаон. Мое время пришло. Пойдем со мной.

А потом загорелся осенний закат. Они стояли в саду, наблюдая, как последние лучи садящегося солнца исчезают на западе. Аргуриос теперь был одет в простую белую тунику, его лицо было бронзовым от солнца. Исчезли все следы боя, глубокие морщины, темные круги под глазами.

— Возвращайся в мир, Геликаон. Живи, — сказал он.

— Я не знаю как, — ответил Счастливчик.

— Я тоже этого не знал и понял только в последние дни моей жизни. Мы — маленькие огоньки, Геликаон, и мы светим одиноко во тьме всего одну секунду. Когда мы стремимся к богатству, славе, это бессмысленно. Народы, за которые мы сражаемся, в один прекрасный день перестанут существовать. Даже горы, на которые мы смотрим, обратятся в пыль. Мы должны стремиться к тому, что будет жить вечно.

— Все умирает, — печально заметил Геликаон.

— Не все, — возразил Аргуриос. Проблеск солнца осветил белую каменную скамейку в конце сада. Геликаон увидел, что на ней сидит женщина и смотрит на закат. Она повернулась к нему и улыбнулась. Это была Лаодика. Аргуриос пошел туда, где она сидела, и поцеловал ее. Потом он сел рядом с ней, держа ее за руку, а вокруг стало смеркаться. Геликаон почувствовал себя потерянным и одиноким. Аргуриос повернулся к нему.

— Возвращайся, — сказал он. — Она ждет!

К нему вернулось сознание, и Геликаон открыл глаза. Теперь он лежал и мог видеть волшебное окно справа от себя и звезды, ярко светящие в небе.

— Вернись к нам, моя любовь, — шептало видение Андромахи.

Геликаон почувствовал тепло ее обнаженного тела рядом с собой, ощутил, как ее рука обняла его за грудь, а нога коснулась его бедра.

— Андромаха? — спросил он. Не имело значения, что она была призраком. Ярко светила луна, и он видел ее лицо, ее прекрасные зеленые глаза, которые смотрели на него.

— Да, это Андромаха, — ответила она. Ее губы коснулись его губ, он почувствовал, как его сердце учащенно забилось. Ее рука двинулась вниз к его животу, он застонал, когда возбуждение охватило нижнюю часть его тела. Ее губы открылись, и поцелуй стал более страстным. Боль от раны стихла. Это был новый сон! В душе он ждал того момента, когда девушка запылает огнем или произойдет что-нибудь еще более ужасное. Но этого не случилось. Его тело охватило тепло, а сердце бешено стучало. Он обнял ее за спину, притянув к себе и положив сверху. Бедро Андромахи скользило по его ногам, и теперь девушка была сверху.

Кошмарные видения больше не возвращались к нему. Геликаон чувствовал нежное, влажное тепло ее тела и устремился навстречу. Призрак на нем начал дрожать, стонать и кричать. Этот звук наполнил его. Затем из ее глаз вырвался белый свет, и он потерял сознание.

Геликаон проснулся от пения птиц и ярких солнечных лучей.

Он глубоко вздохнул и почувствовал соленый привкус морского воздуха. Над ним склонилась женщина с простым лицом. Геликаон постарался вспомнить ее имя. Внезапно его озарило. Это была спартанская царевна, Елена, он видел ее вместе с Парисом во дворце Гекубы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она его.

— Голоден, — ответил он. Счастливчик попытался сесть, она помогла ему, приподняв подушки.

— У меня есть немного воды с медом, — сказала она, — я принесу тебе еды.

— Спасибо, Елена.

Она застенчиво улыбнулась.

— Приятно видеть, что ты выздоравливаешь. Мы все очень беспокоились.

Он выпил немного воды с медом, а Елена вышла из комнаты, чтобы принести ему завтрак. Наклонившись, чтобы поставить пустую чашку на стол рядом с постелью, он поморщился. Рана в подмышке все еще болела. Геликаон посмотрел вниз на свою грудь и руки. «Такой худой», — подумал он, касаясь выступающих ключиц и ребер.

Открылась дверь, и вошла Андромаха с чашей фруктов. На ней был длинный хитон мерцающего алого цвета, ее рыжие волосы поддерживал серебряный обруч с изумрудами. Она выглядела задумчивой и обеспокоенной, когда поставила чашу с фруктами рядом с его постелью. Девушка не села рядом, а стояла и смотрела на него.

— Рад видеть тебя, — улыбнулся он. — Во имя богов, я чувствую себя так, словно вернулся из могилы.

— Ты был очень болен, — тихо сказала Андромаха, не сводя с него глаз.

— Тебе не нужно больше за меня бояться, — сообщил он ей. — Мои силы возвращаются. Я спал последнюю ночь без снов. Ну, кроме того, в котором мне приснилась ты.

— Тебе приснилась я?

— Да, и это был прекрасный сон — сон, полный жизни. Я думаю, именно этот сон излечил меня.

Казалось, она расслабилась и села у его постели. Но когда девушка заговорила, ее голос был холодным и звучал отчужденно.

— Все думали, что ты умираешь, но Гершом нашел целителя. Он очистил твою рану. Как только она полностью закроется, тебе нужно будет больше плавать и гулять, чтобы вернуть силы.

— Что не так, Андромаха? — спросил Геликаон.

— Все хорошо, — ответила она. — Я рада… что ты выздоравливаешь.

— Ты разговариваешь со мной, как с чужим. Мы друзья, ты и я.

— Мы не друзья, — отрезала девушка. — Мы… я… я выхожу замуж за Гектора, а ты женишься на Халисии.

— И это значит, что мы не можем быть друзьями?

— Я не отношусь к тебе, Геликаон, как к другу. Я не могу. Она отвернулась и посмотрела в окно.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, — тихо сказал он. — Как я никогда не любил ни одну другую женщину. Это всегда будет так.

— Я знаю, — горько призналась Андромаха и повернулась к нему. — Я чувствую то же самое. Вот почему мы не можем быть друзьями. Я не могу сидеть с тобой, лениво болтать и смеяться над глупыми шутками. Ты заполняешь все мои мысли, Геликаон. Все время. Даже во сне.

— Я говорил тебе, что ты приснилась мне прошлой ночью, — вспомнил он.

— Я не хочу об этом слышать, — девушка встала. — Гершом хочет видеть тебя. И Антифон. Ксандер тоже вчера приходил. Он обещал вернуться.

— Где Гектор?

— Плавает на «Ксантосе» в поисках пиратов. Он скоро вернется.

Геликаон посмотрел ей в лицо.

— Спасибо, что спасла меня, Андрамаха, — поблагодарил он ее.

— Это не я. Я уже рассказывала. Гершом нашел лекаря.

— Нет, — печально возразил он. — Это была именно ты.

Глава 14

Черные галеры в бухте

Андромаха вышла в большой сад, расположенный за дворцом, с луком в руках, колчан стрел болтался у нее за плечами. У дальней стены находились мишени, искусно сделанные из соломы в форме оленя, кабана и человека. Девушка вложила в лук стрелу с черным оперением, натянула тетиву и выстрелила.

С расстояния в тридцать шагов стрела вонзилась в живот соломенного оленя. Это был плохой выстрел. Если бы это было настоящее животное, то стрела прошла бы через внутренности, обрекла животное на ужасную смерть и испортила мясо. Девушка знала: когда охотишься на оленя, нужно пронзить два легких. Тогда смерть будет легкой, а мясо нежным. Успокоившись, она послала еще четыре стрелы в мишень. В этот раз Андромаха прицелилась лучше.

— Ты прекрасно стреляешь, — раздался голос Антифона. Девушка повернулась к нему, досадуя, что ей помешали.

— Ты хорошо выглядишь, Антифон, — сказала она. Он был все еще невероятно огромным, но уже не так тяжело дышал, когда двигался.

— Я все еще толще, чем пять свиней, вместе взятых, но я работаю над этим, — улыбнулся он. — Как ты знаешь, отец поручил мне командовать полком Иллоса. К следующей весне я надеюсь научиться седлать лошадь и скакать вместе с кавалерией.

Андромаха улыбнулась.

— Я рада, что он наградил тебя, Антифон. Если бы ты не раскрыл заговор, мы все могли бы погибнуть.

Его лицо напряглось, но затем улыбка вернулась. «Хотя немного вынужденная», — подумала девушка.

— Да, отец был благодарен. Но, однако, я обнаружил, что у его щедрости недолгий век.

— Мой отец такой же, — заметила Андромаха. — Наверное, все цари такие. Им кажется, что им не за что быть благодарными. Люди рождаются, чтобы служить им, поэтому те, кто верны им, ведут себя так, как они и ожидали.

— Ну, по крайней мере, ты ему по душе, — вздохнул Антифон, опускаясь на каменную скамейку в тени цветущего дерева.

— Это не привязанность, — возразила она ему. — Это просто похоть — и желание иметь то, в чем ему отказывают.

Он пожал плечами.

— Ты продолжаешь отвергать его, Андромаха. Он способен на разные поступки, но не станет принуждать женщину ложиться с ним против ее воли.

Андромаха покачала головой и засмеялась.

— Как наивно это звучит, Антифон. Это означает, что он не будет принуждать ее силой? Ты думаешь, что дворцовые девушки, которые делят с ним постель, или дочери тех, кто ему служит, раздвигают ноги перед ним из-за его очарования? В его золотых волосах встречаются седые пряди. Он стар, Антифон. Молодые девушки не стремятся к старикам. Они делят с ними постель, потому что должны. Потому что он царь, и они боятся его гнева.

— Но ты не боишься его гнева?

— Я вообще не боюсь мужчин.

— Тогда ты можешь не беспокоиться.

— Да, но я все еще вижу, как он смотрит на меня. Я почти слышу, как учащается его дыхание, когда я рядом. Я надеюсь, что это прекратится, когда я стану женой Гектора.

— Это не остановило его в случае с женами других мужчин, — тихо заметил Антифон, оглядываясь вокруг и проверяя, нет ли поблизости слуг.

— Здесь нет сплетников, Антифон, — сказала Андромаха. — Конечно, он остановится. Разве Гектор не его любимый сын? Даже Приам не захочет вызвать его гнев.

— Да, он любимый сын, — согласился ее собеседник без всякой горечи в голосе. — Много лет мне было трудно это терпеть. Труднее, чем Агатону, труднее, чем Политу. Хотя это нелегко для всех сыновей. Как можно состязаться с могучим Гектором?

— Ты ненавидишь его?

— Отца?

— Нет, Гектора. Антифон покачал головой.

— Никто не ненавидит Гектора. Даже Агатон, который, как я выяснил, ненавидел всех в Трое. Включая меня — а я был не только его братом, но и другом. Почему ты спрашиваешь? Тебе не нравится Гектор?

— Как мне может не нравиться тот, с кем я по-настоящему незнакома?

Антифон выглядел смущенным.

— Но Гектор провел в Трое всю зиму.

— Да, и редко бывал там, где я. Странное поведение для человека, который скоро станет моим мужем, — она почувствовала, что разозлилась, но постаралась сдержать гнев. — Но дочери царей просто коровы, которых продают тем, кто предложит большую цену. Зачем этому человеку разговаривать с такой коровой? Антифон засмеялся.

— Я никогда не видел таких женщин, как ты, Андромаха.

— Это похвала, я надеюсь?

— Ты знаешь, я не уверен. Я всегда считал, что женщинам нравится подчиняться, что они не хотят властвовать.

— Если бы тебя вырастил один Приам, то это бы не удивляло, но Гекуба не покорная царица, и, я думаю, ни один мужчина не смог одержать над ней победу.

— Это правда, — признал Антифон. — Приам и Гекуба, страсть и яд, сила и жестокость. Она бы пожертвовала молодостью ради силы. — Он вздохнул. — Какая мы любящая семья!

Отойдя от него, девушка выпустила стрелу, которая пролетела по саду и вонзилась в соломенного кабана. Еще две стрелы достигли цели.

— Я вижу, что ты не стреляешь в человека, — сказал Антифон, показывая на самую высокую из соломенных мишеней.

— Я не охочусь на людей, — отрезала девушка.

— Но ты убила человека, который пытался заколоть отца. Андромаха повернулась к нему.

— Я могу попасть в мишень с восьмидесяти шагов сто раз из ста. Разве мужчины признают меня прекрасным лучником? Нет. Нужно убить одного убийцу просто с тридцати шагов, и это произведет на них впечатление. Какая связь между мужчинами и смертью, Антифон? Почему мне пришлось убить, чтобы добиться уважения?

— Ты несправедлива к себе, Андромаха. Это не связано с убийством. Человек бежал на отца с копьем в руке. У тебя была всего одна секунда, чтобы отреагировать. Ты не подвела. Страх и ужас не сковали твое тело. Ты действовала быстро и уверенно, в то время как остальные застыли на месте. А твоя стрела попала в цель.

— Как я уже сказала, это был простой выстрел. Ты видел Геликаона?

— Недолго. Он заснул. Сегодня он выглядит лучше. На его щеках появился румянец, и жар спал. Он поправится. И ему нужно восстановить силы… очень быстро.

— Почему?

— Скоро город наполнится воинами с запада, которые приедут, чтобы принять участие в Играх. Они все ненавидят Геликаона. Агамемнон приговорил его к смерти. Можно не сомневаться, что на его жизнь будет совершено несколько покушений. — Он глубоко вздохнул. — И не только на Геликаона. Многие цари ненавидят друг друга. Вскоре улицы будут кишеть убийцами.

— Но Игры… — сказала Андромаха, — по законам Олимпа, в любом городе, в котором устраиваются Игры в честь богов, сохраняется нейтралитет. Всю вражду нужно отбросить. Будет объявлено перемирие.

Антифон молчал, но смотрел на нее с насмешкой.

— Что такое? — возмутилась она. — Я внезапно заговорила на чужом языке?

— Почти. Твой характер — это любопытная смесь, Андромаха. Минуту назад ты говорила со знанием дела о природе царей, а через секунду.

Он помедлил, затем покачал головой.

— Ты обвинила меня в наивности. Но ты должна понимать, что перемирие — это всего лишь иллюзия. Все это знают. Приам расставит повсюду стражу. Все члены семьи будут гулять только в сопровождении охраны. Агамемнон будет брать повсюду своих Последователей, которые будут держать руки на кинжалах, готовые броситься и уничтожить любого, кто подойдет слишком близко к их царю. Это будет опасное и тяжелое время. И Геликаон будет самой главной мишенью. В этом ты можешь не сомневаться. Как только он окрепнет, его нужно перевезти в его собственный дворец. Антифон тяжело встал на ноги.

— Наверное, ему следует вернуться в Дарданию, — сказала девушка.

— Он не хочет. Это будет проявлением слабости по отношению к врагам.

— А вид тощего, словно палка, человека, который, шатаясь, гуляет днем по улицам, наполнит их души ужасом?

Антифон искренне рассмеялся.

— У тебя язык словно жало. Я наказан и поэтому убегаю от тебя.

Андромаха улыбнулась.

— Приятно было поговорить с тобой, Антифон. Я надеюсь, что ты навестишь меня снова. Насколько считается приличным брату жениха посещать невесту.

— О, никто не будет волноваться насчет меня, — весело заметил он. — Хорошо известно, что я всегда отдавал предпочтение не женщинам. Пирогам, пирожным и красивым юношам. Нет, Андромаха, нам не нужно беспокоиться о достойном поведении.

Сделав шаг вперед, он легко расцеловал ее в обе щеки.

— И помни, что я сказал. Поговори с Гершомом. Он боец и хорошо знает, как защитить Геликаона.

Шлюха, известная под именем Рыжей толстушки, наблюдала за поднявшейся на берегу суматохой и смеялась. «Скоро здесь будет драка, может быть, даже не одна», — подумала она, когда на берегу началась настоящая битва из-за размещения прибывающих галер. Другим шлюхам, которые собрались вокруг, это не было неинтересно. Дурное настроение приносит плохой доход, а женщины ожидали, что на берегу, где столько кораблей, можно будет заработать много золотых и серебряных монет.

На самом деле, поняла Рыжая толстушка, как только попала на берег, здесь было слишком много кораблей. Мало у кого из моряков и пассажиров было настроение выпускать на волю одноглазую змею.

Рыжая отошла от группы шлюх, найдя себе место в тени. Сегодня вечером можно будет подзаработать золота на улицах Трои. А сейчас она могла отдохнуть и насладиться представлением. Добравшись до низкой каменной скамейки, толстушка провела рукой по поверхности, проверяя, не испачкали ли ее птицы. На ней был новый красный хитон, и ей не хотелось испортить его. Удостоверившись, что скамейка чистая, она опустила на нее свое немаленькое тело. Тотчас наступило облегчение. Ее левое колено последнее время болело, и от долгого стояния суставы делались негибкими и распухали. Устроившись поудобней, толстушка наблюдала за хаосом, царящим на берегу.

Насколько она могла видеть, залив Трои был забит большими и маленькими судами, множество кораблей тихо подплывало в вечернем тумане. Для всех не было места, и стражники прогоняли лодки с песка, чтобы освободить место для новых судов. Отбывающие корабли мешали другим галерам, лязг весел и проклятия моряков эхом разносились по спокойным водам.

Она услышала сердитые жалобы рыбаков, которых лишили мест, принадлежавших их семьям целые поколения, и заставили отплыть далеко вверх по Скамандеру. Чужеземные капитаны зло кричали, когда им приказывали высаживать их важных пассажиров, а потом возвращаться тем путем, каким они приплыли, в бухту Геракла, находившуюся далеко от города. Торговцы и разносчики толпились на берегу, не зная, куда идти, и беспокоясь за свой груз.

Рыжая нашла все это невероятно смешным. Тучи насекомых из болот, расположенных в низине у бухты, жужжали над потными, краснолицыми людьми, которые, быстро теряя терпение, пытались установить порядок и усмирить недовольных. Толстушку никогда не беспокоили насекомые. Им не нравился тяжелый запах духов, которыми она душила свои крашенные хной волосы.

— Ты — никудышный сын речной крысы!

Рыжая с радостью заметила, как египетский торговец замахнулся на наводившего порядок Дресоса. Толстый Дресос попытался увернуться, но споткнулся и растянулся на песке. Вперед вышли стражники и прогнали взбешенного египтянина к его кораблю.

Все дружно засмеялись, когда Дресос поднялся на ноги, но он сердито повернулся к рыжеволосой шлюхе:

— Закрой свой рот, грязная шлюха!

Это только заставило ее рассмеяться еще громче, но один из молодых стражников подошел к ней.

— Лучше возвращайся за стены города, Рыжая. Похоже, скоро здесь начнутся беспорядки. Не хотелось бы, чтобы тебе причинили вред.

— Мило с твоей стороны, Ипфеус, — сказала она, почувствовав, как у нее портится настроение. Юноша обращался с ней вежливо, но в его глазах не было даже намека на желание, когда он смотрел на нее. Он не глядел в ее фиалковые глаза и не краснел, не облизывал губы, не переминался с ноги на ногу, испытывая благоговение перед ее чувственностью. Рыжая посмотрела на свое свободное одеяние темно-красного цвета, которое скрывало увеличивающийся вес. Когда-то — и не так давно — она вызывала желание. В те дни ее прозвали Рыжей толстушкой. Она облизала свои накрашенные губы и вздохнула.

— С тобой все в порядке, Рыжая? — спросил Ипфеус.

— Пойди, оседлай меня и выясни это, — ответила она, подмигнув ему.

Ипфеус засмеялся.

— Ты мне не по карману, Рыжая, — сказал он и отошел к другой группе сердитых мужчин.

Слова юноши не улучшили ее настроение, и Рыжая решила идти домой и утолить свои печали в вине. Она никогда не была красивой. Ее большой рост и крепкое телосложение мешали этому. Но ее фиалковые глаза обладали силой в те дни, когда боги наградили ее блестящей молодостью. Теперь эта молодость прошла. Многие стареющие шлюхи находили себе мужей на закате своей карьеры — старых воинов или одиноких торговцев. Рыжая не хотела замуж, так же как никогда не хотела иметь детей.

Она начала свой долгий путь к Шеаенским воротам — и остановилась. Шум на берегу стих. Все споры и проклятия прекратились. Казалось, даже птицы перестали кричать.

Вся толпа, собравшаяся на берегу, смотрела на бухту. В установившейся тишине Рыжей показалось, что она могла бы услышать стук своего сердца.

Три черные галеры медленно пробирались сквозь множество кораблей. Гребцы на других судах поспешно заработали веслами, чтобы уступить им место. Никто не жаловался и не выкрикивал оскорбления, когда галеры направились к побережью впереди тех, кто нетерпеливо ждал свой очереди с полудня.

Когда первая галера приблизилась к берегу, вверх поднялись черные весла. Корабль продолжал скользить вперед несколько секунд, затем киль тихо вошел в песок.

Рыжая подошла туда, где стоял Ипфеус с серьезным выражением лица.

— Судя по твоему лицу, это прибыл бог мертвых, — заметила толстушка.

— А ты не так уж далека от истины. Это микенские суда. Там Агамемнон.

Микенский царь Агамемнон в длинном черном плаще на худых плечах, с выступающей черной бородой, напоминающей лезвие меча, стоял на носу и смотрел на Золотой город, Трою. Его задумчивые глаза изучали высокие стены, а на лице застыло выражение, которое невозможно было понять. Рядом с ним стоял толстый Пелей, царь Фессалии, и его сын Ахилл, высокий черноволосый молодой воин, одетый в белую тунику длиной до колен, расшитую по краям золотой ниткой.

— Смотри, как они тебя боятся! — с завистью воскликнул Пелей.

Казалось, только Агамемнон не понял, что он имел в виду, но затем увидел, что команды других кораблей замолчали. Никто из моряков не стал жаловаться, когда микенские галеры направились к берегу. Его не обрадовало это открытие. Меньшего он и не ожидал.

На берегу Агамемнон увидел знатных троянцев, которые ждали возможности поприветствовать его, но он не двинулся с места и не подозвал их к себе.

— Крепкие стены, — сказал Пелей. — Впечатляют. Ты бы потерял одного человека из десяти, может быть, из пятнадцати, пытаясь покорить их. Лучше сломать ворота, я полагаю. Ты бывал здесь прежде?

— Мой отец привозил меня сюда, когда я был ребенком. Мы гуляли вдоль стен. Самые непрочные находятся с западной стороны города. Вот почему Геракл проломил их.

— Говорят, среди его воинов сражался сам бог войны, Арес, — прервал его Пелей.

Агамемнон посмотрел на него, но ничего не сказал. Люди всегда рассказывают о богах, которые ходят среди них, но сам он никогда не был свидетелем такого чуда. Конечно, царь Микен верил в богов, но чувствовал, что они равнодушны к делам людей. Говорили, что его собственные армии, штурмующие города, защищали боги, но никого из людей не поразила молния Ареса или молот Гефеста. Его жрецы были, в основном, притворщиками и лицемерами. Если армия терпела неудачу, на то была воля богов. Если одерживала победу, это тоже была воля богов. Агамемнону казалось, что боги благоволили к людям с острыми мечами, численно превосходящим противника. Но все же он приносил жертвы богам перед каждой битвой. Он даже, как древние хетты, приносил человеческие жертвы перед особенно важными сражениями. Помогали ли ему сверхъестественные силы, этого он не знал, и его это не волновало. Важно было лишь то, что его безразличие к человеческой жизни вызывало страх и панику среди врагов. Как и обычай убивать всех жителей сел и городов, которые оказывали ему сопротивление. Тогда другие города сдавались — не нужно было вести долгую осаду, а их хозяева умоляли микенского правителя о вечном союзе.

На берегу стояли знатные троянцы, их длинные белые плащи развевались на легком ветру.

— Ты готов, Ахилл? — спросил Агамемнон у молодого воина, стоящего рядом с Пелеем.

— Как всегда, — ответил Ахилл. — Ты думаешь, что Гектор будет принимать участие в Играх?

Его темные глаза засверкали, и Агамемнон увидел в них желание сразиться и добиться славы.

Агамемнон задумался над его вопросом. Это было интересно. Царь Приам будет пытаться произвести впечатление на царей западных земель, демонстрируя могущество Трои. Есть ли лучший способ показать свою силу, чем позволить могучему Гектору унизить чемпионов этих царей? И все же… что, если Гектор не одержит победу? Что, если чемпионом Игр станет человек с запада? Он посмотрел на Ахилла. Сила этого юноши очевидна, у него широкие плечи и прекрасно отточенные мускулы. Он показал себя в битве и в поединках, где его огромные кулаки смешивали храбрых противников с пылью. Мог бы Гектор одолеть Ахилла? Рискнул бы Приам устроить такой поединок? «А я?» — задумался он.

«Но я же не Приам», — успокоил себя царь Микен. Царь Трои не был склонен рисковать. Его удивило бы, если бы в Приаме взыграло тщеславие и Гектор стал бы сражаться вместе с другими атлетами. Он увидел, что Ахилл все еще терпеливо ждет его ответа.

— Нет, — покачал он головой, — я не думаю, что Гектор будет принимать участие в Играх. Но это можно будет устроить. Посмотрим.

— Молюсь, чтобы он участвовал, — усмехнулся Ахилл. — Я устал от историй о Гекторе Убийце, Гекторе Герое. С кем он сражался? С какими достойными людьми? Несколько тощих египтян, горстка хеттских бунтовщиков, фракийские мятежники, плохо вооруженные и без достойного предводителя. Его слава взята из воздуха. Я развею этот миф.

— Ха! — воскликнул Пелей с широкой улыбкой. — Это говорит царевич Фессалии! Во имя богов, Агамемнон, мой сын уничтожит этого гордого троянца.

С этими словами он похлопал царя Микен по плечу.

— Я не сомневаюсь в этом, — ответил Агамемнон, скрыв свое раздражение от его прикосновения. «Однажды, — подумал он, — я получу огромное удовольствие, вонзая горячие железные прутья тебе в глаза». Его ненависть к Пелею была абсолютной, хотя он никогда не позволял себе показывать ее. Царь Фессалии занимал важное место в его планах, и сейчас только это и имело значение. Для нападения на Трою, когда это случится, потребуется огромное количество воинов, а у Пелея под началом было восемь тысяч бойцов. И его сын стоил еще сотни человек. Ради этих людей Агамемнон мог скрыть свою ненависть под дружескими улыбками и обещаниями союза. Он мог не обращать внимания на грубую невоздержанность этого человека, изнасилованных им детей, убийства служанок, которых он душил и пытал. Пелей был зверем, который убивал ради удовольствия. Агамемнон подождет. Когда Троя будет повержена, тогда Пелей умрет первым. Первым из многих. Только на одну минуту показалась на поверхности его мучительная ненависть, которую он чувствовал к своим царям-побратимам — к длинному и тощему Нестору, хвастливому Идоменею и уродливому рассказчику Одиссею. И другим. Он тяжело сглотнул, облизав сухие губы языком. «Все враги будут уничтожены, — пообещал он себе, — но каждый в свой день». Сегодня не стоило думать о подлом Пелее или любом другом царе западных земель. Сегодня нужно было думать о Приаме.

Он еще раз посмотрел на ворота. Появилась колесница, украшенная золотом и запряженная двумя белоснежными скакунами. Ею управлял широкоплечий человек в бледно-голубой тунике и белом плаще, расшитом серебряной ниткой. В его длинных золотых волосах и коротко остриженной бороде были видны седые пряди. Приам постарел, но все еще излучал власть. Толпа отступила назад, и многие приветственно закричали, когда царь спустился на своей колеснице на берег. Агамемнон почувствовал опьяняющую смесь ненависти и восхищения. Даже люди, впервые попавшие в город, не усомнятся, что это царь, когда увидят, как Приам направляет свою колесницу к берегу.

Агамемнону было хорошо известно, что он, со своими сутулыми плечами, худощавым телосложением и неуклюжей походкой, не выглядел внушительно. Несмотря на это, он сделал себя самым известным царем-воином в западных землях. Он точно знал почему. То, чего недоставало его внешности, восполнялось его крайней жестокостью. Враги умирали. Их семьи погибали. Их матери, отцы, дяди и друзья умирали. Агамемнон внушал страх. Он излучал его, словно морской туман. К тому же он обладал способностью планировать кампании, битвы и безжалостно и гениально доводить свой план до конца.

Он снова посмотрел на величественные стены Трои. «Это достойный приз за все усилия», — подумал царь Микен.

Его охватил холодный страх, вызвав непроизвольную дрожь. Троя больше не была просто призом, городом, который можно разграбить. Завоеватель Трои покроет себя бессмертной славой и получит возможность создать империю. Но потерпеть здесь неудачу значит лежать в забытой могиле. Отогнав от себя эти страшные мысли, он повернулся к своим товарищам.

— Теперь мы спустимся на берег, — сказал он, когда колесница троянского царя направилась к их кораблю. — Прибыл старый лис, чтобы поприветствовать нас. Мы будем льстить его самолюбию и улыбаться его шуткам. А улыбаясь, мы будем представлять себе тот день, когда он будет стоять перед нами на коленях за несколько секунд до своей смерти, его город будет объят пламенем, а его сыновья погибнут.

Глава 15

Дитя орла

Антифон стоял на берегу рядом со своим братом Политом. Он пришел сюда, чтобы поприветствовать царя Микен, но вскоре понял, что Агамемнон не покинет свой корабль, пока не соизволит появиться Приам.

Стояла сильная жара, и Антифон начал потеть. К тому же его огромный вес давил на коленные суставы, которые начали болеть. Рядом с ним тощий Полит вытирал лысину на голове куском расшитого льна. Никто не разговаривал, и Антифону хотелось бы быть где угодно, но не здесь.

Он посмотрел на нос черной галеры и разглядел стоящего там сутулого человека с черной бородкой. Это и есть ужасный Агамемнон, палач городов? Антифон вздохнул. Хотя он быстро терял вес, но все еще казался себе смешным — рыхлое, полное создание, на которое другие люди смотрели либо с насмешкой, либо с жалостью.

То, что он стал героем во время нападения на город прошлой осенью, мало что для него значило, потому что, когда люди говорили о его бое с убийцами и предупреждении об атаке на дворец Приама, они называли его толстым героем.

— Даже в этом они ошиблись, — мрачно подумал он. Антифон вспомнил тот день, когда отец пришел к его постели, где он поправлялся после полученных ран, которые оказались бы смертельными для более худого человека. Лезвие прошло стороной из-за огромного количества жира, защищающего его тело.

Приам вошел в комнату и встал рядом с постелью, наградив своего сына взглядом, в котором одновременно светились презрение и беспокойство.

— Ну, мальчик, мне рассказали, что ты действовал храбро. Должен признать, что я удивлен.

— Почему бы и нет, отец? Разве я не сын Приама и не брат Гектора?

Царь Трои пожал плечами.

— Давай не будем спорить, Антифон. Просто сойдемся на том, что я недооценивал тебя. Геликаон говорит, что без твоего предупреждения мы не успели бы закрыть ворота вовремя. Тогда фракийцы напали бы на нас, прежде чем мы были бы готовы защищаться.

— Это все, что тебе рассказали?

— А есть еще что-нибудь?

— Всегда есть, отец, — его охватил гнев, от которого раны запылали огнем. — Ты бы хотел это услышать?

— Ну, я здесь, поэтому мог бы послушать, — ответил царя, садясь возле постели. — Будут еще неожиданности?

— Я замышлял с Агатоном твое убийство. Я передумал только в последний момент, потому что он планировал убить всех моих братьев и их семьи.

Антифон ожидал ярости отца, ожидал, что он позовет стражников, которые вытащат его из постели и убьют. Вместо этого Приам просто пожал плечами.

— Я знал это, — признался царь. — Как еще ты бы мог узнать о его планах? Я полагаю, ты оказался достаточно глуп, чтобы выступить против него — против убийц?

— Да. Глупый Антифон. Я подумал, что смогу договориться с ним. Просто убей старика, Агатон. Не нужно убивать невинных людей. Только одного противного старика.

Тогда Приам засмеялся.

— Агатон был бы ужасным царем, Антифон. Ты был бы лучше. У тебя есть разум и прекрасное понимание тонкостей торговли и получения прибыли.

— В самом деле? А тогда почему ты сделал Полита своим помощником? Человека, которому нужно снять сандалии, чтобы досчитать до двадцати? Почему ты сделал меня начальником Царской конницы, толстяка, который не умеет скакать на лошади? Ты чудовище, и я ненавижу тебя.

— Ничего страшного, мальчик, — равнодушно заметил Приам.

— Так что теперь, отец? Изгнание? Смерть?

— Я подумывал о смерти — если бы ты не признался мне в своем участии в заговоре. Когда ты это сделал, я еще больше стал гордиться тобой. А это, как ты понимаешь, редкая вещь, которая все еще волнует тебя. Я доверю тебе командование отрядом Иллоса.

— Почему?

Приам встал и посмотрел на него.

— Я — царь, мальчик. Цари не обязаны ничего объяснять. Ты хочешь командовать отрядом Иллоса?

— Да.

— Хорошо. Тогда отдыхай и поправляйся. Мы поговорим подробней, когда ты покинешь Дом целителей. — Он подошел к двери, затем обернулся. — Я полагаю, ты больше не будешь плести заговоры?

Не дождавшись ответа, он вышел.

Вернувшись домой несколько недель спустя, Антифон обнаружил, что слуги приготовили для него пир, столы были уставлены его любимыми сладостям и пирогами. Он посмотрел на них без желания, и это его удивило. Маленькая Кассандра была там. Двенадцатилетняя девочка посмотрела на него серьезными глазами.

— Я говорила им, Антифон, но они не поверили мне.

— Что ты рассказала им, малышка?

— Что больше тебе не будет нравиться еда.

— А откуда ты узнала?

— Ксидорос рассказал мне. Он сказал, что ты провел много лет, заедая свою боль, и никогда не чувствовал сытости. Теперь боль ушла, и ты больше не голоден.

Антифон поцеловал ее в лоб и больше не задавал ей вопросы. Ксидорос был ее первым учителем, который умер четыре года назад.

Однако призрак был прав. Его любовь к сладостям исчезла.

Но многолетняя привычка значила больше, чем несколько прошедших месяцев. Теперь он стоял на берегу, его суставы болели, а пот струился по лицу; ему очень хотелось сесть.

В этот момент — слава богам! — показалась колесница его отца.

Теперь на корабле началось движение, несколько человек спустились на берег. Первым был тот, с черной бородкой, а вторым — мужчина среднего возраста с красным лицом, гладко выбритый. Но третий был богом!

Антифон посмотрел на молодого воина в белой, расшитой золотом по краям тунике. Его тело было слегка загорелым, гладким и прекрасно сложенным. Его лицо было самым красивым из всех, что видел Антифон, его глубоко посаженные темные глаза смотрели с лица с высокими скулами, над сильным подбородком были полные губы. Антифон не мог отвести от него глаз. У него пересохло во рту, все мысли о боли в суставах исчезли за одну секунду. Другие мужчины, военачальники Агамемнона, спустились вниз, присоединившись к своему царю. Антифон оторвал взгляд от красивого юноши и попытался сосредоточиться на встрече царей.

— Наконец ты возвращаешься в Трою, — улыбнулся Приам, подойдя и обняв сильной рукой Агамемнона за плечи. — Когда я последний раз видел тебя здесь, ты был не выше кролика и цеплялся за плащ отца. Добро пожаловать, Агамемнон. Пусть твой визит принесет тебе счастье и много друзей.

— Всегда хорошо быть среди друзей, — сказал Агамемнон. — Приятно присутствовать здесь и лично скорбеть по поводу микенских изгнанников, которые присоединились к нападению на Трою во время бунта. Тебе следует знать, что я приговорил их к смерти по возвращении. Я так понял, что ты освободил их, потому что хотел, чтобы правосудие свершилось моей собственной рукой?

— Я освободил их, потому что они не были достойны того, чтобы их убивать, — ответил Приам с широкой улыбкой. — Они сражались как дети. Самые худшие бойцы из тех, что я видел. Во имя Афины, мне было бы стыдно, если бы это были воины моей армии. Неудивительно, что это были изгнанники. Ни один царь не достоин такой судьбы — иметь под своим началом таких бойцов. Но хватит болтать на солнцепеке.

Антифон прислушался к разговору и заставил себя улыбнуться. Микенские захватчики были элитными войсками армии Агамемнона, и они сражались как львы.

— Позволь представить моих сыновей, Антифона и Полита, — сказал Приам. Царь продолжал представлять своих подданных, пока Антифон не оказался перед богоподобным Ахиллом.

— Я слышал удивительные истории о твоей храбрости, — признался Антифон. — Великая честь принимать тебя в нашем городе.

Ахилл улыбнулся ему, казалось, тепло, оценив его приветствие.

— Я тоже слышал о чудесах Трои, — ответил он. — А где же великий герой, Гектор?

— В море, охотится на пиратов. Он будет здесь через несколько дней. По крайней мере, я на это надеюсь, или он пропустит торжества в честь собственной свадьбы.

— Он будет принимать участие в Играх?

— Думаю, что нет.

— Какая жалость! — воскликнул сын царя Фессалии. — Тогда моя победа не будет такой сладкой.

— Будет интересно посмотреть, — заметил Антифон. — Я с нетерпением жду этого.

Ахилл казался смущенным и наклонился к нему ближе.

— Ты так уверен в моей победе?

— Я не могу поверить, что какой-нибудь человек сможет тебя победить, — ответил троянский царевич.

— Даже Гектор?

— Этого я не могу сказать, — честно ответил толстяк. — Гектор не человек. Он, как и ты, молодой бог. Простые смертные не могут судить о таких вещах.

Ахилл засмеялся.

— Ты мне нравишься, Антифон. Приходи как-нибудь вечером с нами поужинать.

Затем он ушел.

Приам пригласил Агамемнона в свою колесницу, а остальные направились вверх по склону холма к Великим воротам.

Антифон остался стоять там, где стоял, задумавшись над этим чудесным знакомством.

— Они ненавидят друг друга! — закричала Кассандра, показывая с высокой стены на колесницу, везущую ее отца, Приама, и царя Микен. — Посмотри на этот красный туман, который окутывает их и струится за ними, словно огромный плащ!

Андромаха улыбнулась обреченному ребенку и погладила ее по темным волосам. Девочка посмотрела на нее и улыбнулась в ответ. В этот момент девушка заметила, что пора детства Кассандры проходит. Ей шел тринадцатый год, и под ее тонкой туникой уже показалась небольшая грудь, ее бедра больше не были такими плоскими.

— Я не вижу никакого тумана, — сказала Андромаха.

— Конечно, не видишь. Глупо с моей стороны было говорить об этом.

Она еще больше свесилась со стены, пытаясь разглядеть, как золотая колесница проедет внизу через ворота.

— Будь осторожна, — предупредила ее девушка, взяв за руку.

— Я не упаду, — сказала ей Кассандра, затем перебежала на другую сторону укреплений, чтобы увидеть, как колесница помчится к Верхнему городу.

— Геликаон несчастлив, — внезапно заметила темноволосая девочка.

— Он болел. Теперь он поправляется.

— Елена говорит, что он спрашивал о тебе, но ты не пришла к нему.

— Елена слишком много болтает, — возмутилась Андромаха. Ярко светило солнце, и девушка почувствовала внезапный приступ тошноты. Это было уже в третий раз за день.

— Ой, смотри, на берегу снова дерутся, — сказала девочка. — Множество людей колотят друг друга кулаками и палками. — Она засмеялась. — А вот идут стражники, чтобы растащить их в разные стороны. Как смешно!

Андромаха ушла в тень высокой башни у ворот, медленно и глубоко дыша. Кассандра села рядом с ней.

— Ты выглядишь очень бледной, — вздохнула она.

— Я съела вчера копченую рыбу. Должно быть, она была испорчена.

Девочка подвинулась ближе, положив голову на плечо Андромахи.

— Твои охранники очень симпатичные, — прошептала Кассандра. — Мне нравится Хеон.

Приступ тошноты прошел. Девушка вздохнула и посмотрела на высокого молодого воина, который стоял в десяти шагах от них со своим товарищем, Теахосом. Как и предсказывал Антифон, Приам приказал, чтобы всех членов царской семьи во время Игр и свадебных торжеств сопровождала охрана. Хеон и Теахос были достаточно приятной компанией, хотя Андромаха предпочла бы более общительного Полидороса. С ним всегда было легко и приятно вести беседу. Однако его приставили к Елене.

— Тебе нравится Хеон, потому что он подмигивает тебе, — улыбнулась девушка. Кассандра засмеялась.

— У него красивые руки, — сказала она. — Мне нравится, как на них шевелятся мускулы.

— Ты говоришь, как влюбленная девушка, — усмехнулась Андромаха.

— О, нет, я не люблю его, — ответила совершенно серьезно девочка. — В любом случае, это не имело бы никакого смысла. Хеон умрет намного раньше меня, но и я не проживу слишком долго.

— Тебе не следует говорить такие вещи, — посоветовала ей невеста Гектора.

— Почему все так волнуются, когда говорят о смерти? — спросила Кассандра, глядя в глаза Андромахи. — Все умирают.

— Не все умирают молодыми, Кассандра.

— Лаодика умерла.

— Лаодику убили злые люди. Я не хочу говорить об этом.

— Это была не твоя вина, ты знаешь. Она умирала с того момента, как ее пронзило копье.

Андромаха встала.

— Здесь слишком жарко. Давай вернемся во дворец. Мы можем посидеть в саду.

— Ты покажешь мне, как стрелять из твоего лука?

— Да.

Девочка радостно улыбнулась, но затем выражение ее лица изменилось. Она подняла голову, словно прислушиваясь к чьим-то словам. Затем Кассандра кивнула и вздохнула.

— Ты не сможешь учить меня, — сказала она. — Когда мы вернемся во дворец, посланник сообщит, что отец хочет тебя видеть.

— Кого ты слушаешь?

— Ксидороса.

— Разве Ксидоросу нечего больше делать, как являться маленьким девочкам?

— Полагаю, ему было бы очень скучно, — ответила Кассандра, — если бы он являлся только мне. Но он может разговаривать со многими духами.

Андромаха не задавала больше вопросов. Разговаривать с девочкой всегда было очень сложно. Кассандра переболела воспалением мозга, когда была совсем маленькой, и с тех пор она слышала голоса. Порой она казалась совершенно нормальной, как когда говорила о Хеоне. Но по большей части понять ход ее мыслей было невозможно.

Они вместе пошли в сторожку у лестницы, которая была расположена в тени Шеаенских ворот. Там теперь было очень людно, и Андромаха подождала, пока Хеон и Теахос опередили их, чтобы расчистить дорогу. Затем они медленно зашагали к Верхнему городу, во дворец Гектора.

Андромаха оставила охрану у главного входа и повела Кассандру в сад. Взяв лук и колчан со стрелами, она позвала девочку.

— Видишь, нет никакого посланника от Приама, и я собираюсь учить тебя стрелять из лука.

Девушка вложила стрелу в лук, затем протянула оружие девочке.

— Натяни тетиву как можно сильнее и прицелься в соломенного оленя.

Кассандра натянула тетиву, но та порвалась, и стрела упала на землю. В этот момент показался слуга.

— Госпожа, тебя хочет видеть посланник царя. Андромаха поблагодарила его и забрала сломанное оружие из рук девочки.

— Очень хорошо, ты была права, маленькая жрица. Наверное, ты можешь мне рассказать, зачем царь зовет меня.

— Он хочет затащить тебя в постель, — ответила Кассандра. — Он собирается совратить тебя.

— Это не предсказание, — заметила Андромаха. — Я думаю, все во дворце догадались о его намерениях. Он не очень сдержан. Скажи мне что-нибудь, чего никто не может знать.

— Это глупая игра, — вздохнула девочка. — Если никто этого не знает, тогда ты тоже этого не знаешь. Когда я расскажу тебе что-нибудь, ты не сможешь проверить, правда это или нет. Если бы я сказала тебе, что воробей умер на крыше дворца и его съела ворона? Но почему ты хочешь проверить меня?

Андромаха села на каменную скамейку.

— Полагаю, мне бы хотелось знать, слышишь ли ты реальные голоса или воображаемые.

Кассандра покачала головой.

— Нет, ты хочешь, чтобы они были придуманные. Все хотят, чтобы они были ненастоящими. Я говорила отцу, что Гектор не умер. Он рассердился и кричал на меня. Но Гектор не умер. Он вернулся домой, как я и предсказывала. Отец думает, что это совпадение. Я говорила тебе, что тебе понадобится лук, и вложила его в твою руку в ту ночь, когда напали фракийцы. Никто не верит в мой дар, Андромаха. Не имеет значения, что я говорю им.

Андромаха притянула девочку к себе и поцеловала в щеку.

— Печально, но я думаю, что ты права, Кассандра. Нас всех пугают твои пророчества. Но с этого момента я не буду расспрашивать тебя о твоей силе и пытаться проверить ее. И я научу тебя, как пользоваться луком. Научу, правда?

— Да, научишь, — кивнула девочка со скромной улыбкой.

— А теперь я должна идти и бороться с очарованием твоего отца. Оставайся здесь и любуйся Хеоном. Я вернусь до заката.

— Возьми с собой воды, — посоветовала Кассандра. — Когда ты пойдешь, тебе снова станет нехорошо.

— В будущем мне следует избегать соленой рыбы, — вздохнула девушка.

— Это не рыба, — покачала головой девочка.

Андромаха пересекла площадь перед храмом Афины и остановилась на минуту у основания огромной статуи богини, которая возвышалась перед украшенными янтарем и бронзой дверьми. Искусно сделанная статуя изображала Афину в военном шлеме, с копьем в одной руке и грозным щитом у ног. Девушка посмотрела на каменный щит. Он был правильной круглой формы, а в центре была нарисована молния.

— Госпожа, ты всегда останавливаешься здесь, — сказал Хеон. — Затем касаешься щита. Почему ты это делаешь?

— А почему ты всегда трогаешь себя за ухо, прежде чем задать вопрос? — поинтересовалась Андромаха.

На его лице появилась мальчишеская улыбка.

— Я не замечал этого. Афина покровительствует твоему родному городу?

— Нет, там правит Гермес. Мой отец любит богатство, а Гермес — бог путешественников и торговцев. Но моя мать была последовательницей богини. Она изучала таинства. В ночь моего рождения она чуть не умерла, но жрица Афины спасла ее — и меня.

Андромаха пошла дальше, думая о том дне, когда она много лет назад сидела на коленях матери и слушала историю о той ужасной ночи.

— Дорогая, тебя благословила богиня. Она пролетела над дворцом, превратившись в орла, — рассказала ей мать.

— Откуда мы это знаем?

— Многие видели ее.

— Они видели орла. Откуда мы узнали, что это была богиня? Мать выглядела какое-то время неуверенной. Затем она улыбнулась.

— Ты поймешь, когда станешь старше и умнее.

— А ты понимаешь?

Мать крепко обняла ее и прошептала на ухо:

— Наверное, пойму, когда стану старше и умнее. Андромаха улыбнулась при этом воспоминании.

С этого места в Верхнем городе она могла видеть всю Трою, которая раскинулась перед ней: сверкающие крыши резных дворцов, широкие улицы, высокие золотые стены и башни, Великую башню Иллиона, возвышающуюся над всем этим. За ней находился Нижний город, а за ним — бухта Трои, заполненная кораблями. На юго-западе она могла разглядеть летний дворец Гекубы, Радость царя, белые стены которого сверкали в солнечном свете. В отдалении виднелись черные точки — галеры, плывущие по Зеленому морю.

Она посмотрела на Хеона. Хотя на площади вокруг не было людно, одной рукой он держался за рукоятку меча и постоянно оглядывался на случай грозящей опасности.

У нее снова свело желудок от приступа тошноты, и она постояла минуту спокойно, пока это чувство не прошло. Затем она двинулась дальше, быстро зашагав в сторону дворца Приама.

Во дворце стояла суматоха, галерея с красными колоннами была заполнена людьми. Царская стража — Орлы царя в бронзовых и серебряных доспехах — останавливали всех, задавали вопросы, а затем пропускали по одному. Андромаха проскользнула через ряд воинов, благодарно улыбнувшись вооруженному Орлу, который узнал ее и отступил в сторону, пропуская. В мегароне было больше людей, чем она когда-либо видела. Торговцы и просители ожидали царя, за ними наблюдали воины. Рабы бегали, исполняя поручения, туда-сюда сновали писцы, их плетеные корзины были забиты глиняными табличками. Повсюду были советники царя, чужеземные гости в нелепых нарядах и воины.

— Могу я остаться с тобой, госпожа? — спросил Хеон, хмуро посмотрев на толпу.

— Нет, со мной все будет в порядке. Иди и поешь что-нибудь. Я побуду здесь какое-то время.

Он поклонился и вернулся к входу в мегарон. Девушка знала, что он будет ждать ее там, когда она выйдет — когда бы это ни произошло.

Андромаха осмотрелась вокруг в поисках знакомых. Она увидела помощника царя, Полита, который спускался по каменной лестнице из покоев царицы, и попыталась пробраться к нему сквозь толпу, но дородный торговец наступил ей на ногу, и она чуть не упала. Андромаха бросила сердитый взгляд на этого неуклюжего толстяка, но он, не узнав ее, просто смотрел мимо. Затем раздался дружеский голос:

— Сестра, позволь мне помочь тебе выбраться отсюда.

— Диос! Что это за медвежья яма!

Сводный брат Гектора улыбался ей с искренней симпатией. Она вспомнила об их первой встрече, когда он спорил с ней на царском пляже, обвиняя в нескромности. Он настаивал, чтобы она называла его царевичем Деифобосом, указывая на его особое положение среди остальных. Затем наступил день осады. Тот день изменил Диоса, как и многих других. Защищая лестницу, закрывая своим телом царя, он вырос в глазах всех. Теперь он не был таким высокомерным, и толпа его постоянных подхалимов исчезла. Диос стал Андромахе хорошим другом за эту долгую зиму.

— Идем в сад, — сказал он, беря ее за руку. — Там не так плохо. Где твой охранник?

— Я отослала его. Я думала, что здесь он не понадобится. Диос покачал головой и засмеялся.

— Андромаха, почему ты всегда ищешь неприятности? Тебя окружает множество людей, поэтому ты отослала охранника. Конечно, если бы на тебя напали, примерно сотня Орлов бросились бы на нападавшего и убили его, но для тебя могло быть слишком поздно. Для Геликаона почти оказалось слишком поздно, помнишь? — Его лицо стало серьезным. — Как он себя чувствует?

— Лучше, намного лучше. Он вернулся в Дом каменных лошадей и вскоре отправится в Дарданию.

— Рад это слышать. Ну, а почему ты здесь?

— Приам хочет меня видеть.

— Правда?

На лицо Диоса набежала облако, и она почувствовала его беспокойство. «Неужели все знают о намерениях Приама в отношении меня?» — удивилась она.

— Он совещался с Агамемноном большую часть дня. Возможно, тебе придется долго ждать, — сказал Диос.

— Это привилегия царя — заставлять своих подданных ждать, — ответила девушка, но в глубине души она была сердита на Приама за его игры. Она снова почувствовала вкус желчи и проглотила ее.

Защищенные высокими стенами от постоянного троянского ветра, царские сады излучали аромат цветов и запах соленого моря. В дальнем конце сада Андромаха заметила Креузу, любимую дочь Приама. Темноволосая красавица увидела Диоса и, улыбаясь, направилась к нему, но заметила Андромаху и, нахмурившись, резко вернулась на свое место. Не в первый раз Андромаха думала о Креузе. Где она была в ночь осады? Говорили, что она задержалась у подруги, что она поздно возвращалась домой и ее успели предупредить о нападении, прежде чем она добралась до дворца. Приам назвал это милостью богов. Андромаха считала это очень подозрительным.

— Мне жаль покидать тебя, Андромаха, — вздохнул Диос, — но я вместе с Политом должен посетить царя. Может, мне прислать тебе немного еды или питья?

Она отказалась, затем посмотрел ему вслед, когда он пошел обратно в мегарон.

День медленно перешел в вечер, и в саду зажгли факелы. Толпа наконец разошлась. Воздух стал прохладным, и Андромаха закуталась в зеленый гиматий. Луна поднялась над крышей дворца, а она все еще сидела там, еле сдерживая гнев. Девушка думала о том, чтобы вернуться во дворец Гектора, но знала, что Приам тогда позовет ее глубокой ночью. Поэтому Андромаха ждала, смиряя ярость в сердце и успокаивая приступы тошноты в желудке.

Наконец она увидела высокого Орла, который направлялся к ней в свете факелов.

— Царь желает видеть тебя, госпожа, — сказал он. — Он в покоях царицы.

Стражник отвел глаза. Во дворце было хорошо известно, что Приам использовал эти покои для встреч с женщинами, независимо от того, кто они — дворцовые служанки или жены его сыновей.

Андромаха последовала за воином обратно в мегарон и поднялась по огромной каменной лестнице. Она не была в покоях царицы с той ночи во время осады. Девушка вспомнила звуки битвы, которые эхом раздавались в ее голове, лязг металла, проклятия воинов, крики раненых. Андромаха прошла через комнату, где умерла Лаодика, но теперь там было пусто, холодно и тихо. Одинокий выцветший коврик лежал на каменном полу, пыль витала в воздухе, кружась в свете факелов.

Орел отвел ее в большую комнату, завешанную тяжелыми коврами. Там стояла широкая кровать, несколько кушеток с подушками и стол, заваленный сладостями. Было тепло и душно. Слуги унесли еду и принесли свежие графины с вином. Приам сидел на одной из кушеток. «Он выглядит усталым и намного старше, чем во время нашей первой встречи», — подумала девушка.

— Андромаха, прости, что заставил тебя ждать.

Он показал на кушетку, девушка села, оглядываясь вокруг.

— Ты развлекал здесь Агамемнона?

— Мы разговаривали с ним как мужчина с мужчиной, — пожал он плечами. — Мы пили вино и смеялись. Если бы я приглашал царственных гостей в мегарон, они чувствовали бы неравенство.

— Что плохого в том, чтобы заставить Агамемнона чувствовать неравенство? Я слышала, что он настоящая змея.

— О да, он змея. Но очень опасная змея, — царь Трои устало улыбнулся. — Поэтому я очаровываю его и пою сладкие песни. До тех пор пока не буду готов отрезать ему голову. Выпьешь немного вина?

— Было бы неплохо выпить воды.

Он встал и сам налил ей кубок воды. Андромаха заметила, что все рабы покинули покои, и они остались одни.

— Ты навещала вчера царицу, — сказал Приам. — Как Гекуба? Андромаха подумала о развалине, в которую превратилась умирающая царица: желтая кожа обтягивала хрупкие кости, словно тонкий папирус, а голос звучал, словно шорох сухих листьев, ее горящие лихорадочным блеском черные глаза пронзали посетителей, словно острое лезвие.

— Она решила присутствовать на свадьбе своего любимого сына, — ответила девушка. — У меня нет причин думать, что она этого не сделает.

— Ей больно?

Андромаха подняла изумленные глаза на царя.

— Разве ты никогда не спрашивал об этом ни у кого?

— Я не могу болтать о состоянии царицы с теми, кто посещает дворец. Вот почему я спрашиваю у тебя. — На лице Приама отразилась печаль. — Ты должна понять, Андромаха, она была женщиной, которую я чтил выше всех остальных.

«Тогда, — подумала Андромаха, — тебе следует продемонстрировать свое почтение, посетив ее перед смертью». Она сжала губы и продолжала молчать. Приам сделал глоток вина и наклонился к ней, глядя прямо в глаза.

— Почему, ты думаешь, я позвал тебя сегодня? — спросил царь, меняя тему разговора.

— Чтобы расспросить о своей умирающей жене?

Царь Трои покраснел.

— Твои мысли холодны, словно лед, а слова разят, словно острое копье. Вот почему я так высоко ценю тебя. Это одна из причин, — добавил он, слегка улыбнувшись. Его взгляд блуждал по ее длинным сильным ногам и изящным бедрам. — Ты красивая женщина, Андромаха. Большинство мужчин ценят золотоволосых коровниц с жеманными улыбками и полными бедрами. У тебя суровая красота Афины. Она разжигает во мне кровь. Ты знаешь это.

Андромаха слишком устала, чтобы играть в игры.

— Я не буду твоей наложницей, — сказала она, вставая и надеясь, что он позволит ей уйти.

— Я думаю, будешь.

— Никогда. Я собираюсь выйти замуж за твоего сына Гектора. Я понимаю свой долг. И буду верной женой.

Он сел, улыбнувшись и снова расслабившись.

— Сядь, девочка. Я не трону тебя пальцем, пока ты не попросишь меня это сделать.

— Этого не будет никогда!

— Тогда я позабавлю тебя одной историей. Возможно, она тебе понравится — потому что она о тебе. Много лет назад — задолго до того момента, когда ты родилась — я посещал Теру вместе с моей молодой и любимой царицей. Мы плыли на Крит, чтобы навестить царя Девкалиона, отца этого хвастливого Идоменея. На море разразился ужасный шторм. Мы испугались, что корабль пойдет ко дну. Гекуба была беременна, ей было плохо. Я не помню, какой это был ребенок. Мы пережили шторм, но нам пришлось остаться на ночь на Тере. Мы предложили дары главной жрице, женщине с суровым лицом, которую я помню. После того как были соблюдены скучные традиции, царица захотела уединиться с молодой жрицей, которую она знала с тех пор, как сама жила там. Вдвоем они проговорили несколько часов и засиделись за полночь. Затем жрица по имени Мелита пошла вместе с Гекубой к Предсказательному пламени. Когда развеялся дым, Мелита упала на пол и начала громко кричать. Многое из того, что она сказала, было непонятно Гекубе, потому что она выкрикивала слова на незнакомых языках. Но, прежде чем жрица потеряла сознание, ее голос изменился и стал напоминать голос ребенка. Затем она произнесла забавные стихи. Ты хочешь их услышать?

Андромаха молчала минуту. Она была заинтересована. Девушка слишком хорошо знала Мелиту и отлично помнила, что старуха предсказала ее отъезд с Теры за несколько недель до того, как прибыл корабль с посланием от царя Трои.

— Да, я хочу услышать это, — сказала она ему.

— Я думаю, тебе будет интересно, — заметил царь. —

Укрывшись за грозовым щитом,

над воротами городов

парит на темных крыльях орленок

и ждет конца дней

и падения всех царей.

Гекубу поразили эти стихи, но значения она не поняла. Много лет она советовалась со жрецами. Поздней зимой два года назад она встретилась с хеттским предсказателем. Он, наконец, расшифровал стихи по просьбе Гекубы. «Грозовой щит», по его словам, это не предмет, а человек. Женщина. У нее родится «дитя орла». Как тебе известно, орел — это символ царского сана. Итак, эта женщина будет носить сына царя. «Парит над всеми городами» — это значит, что его никогда не победят в битве, а «до конца дней» — что его город будет вечным.

— Даже если это предсказание правдиво, — пожала плечами Андромаха, — есть сотни царей, тысячи молодых женщин, которые служат Афине. Все они будут в какое-то время стоять перед ее статуей и действительно окажутся под грозовым щитом.

— Верно, — Приам наклонился вперед. — Но сколько из них были рождены с родинкой в виде грозового щита на голове?

Андромаха вздохнула.

— Мне говорили о моем родимом пятне — но, царь Приам, это всего лишь пятно красной кожи с белой отметиной на нем.

Приам покачал головой.

— Мой посол, Гераклит, был там в ту ночь. Он видел щит и слышал слова жрицы. Но есть еще кое-что. Когда Мелита бормотала на Тере, она говорила о женщине, обладающей силой мужчины. Гекуба вспомнила это, но не сразу. Народ твоего отца пришел из-за моря, с собой они принесли много слов западного языка. Andros означает мужчину, а machos — силу. Твое имя образовано из этих двух слов. Ты — Грозовой щит, Андромаха, и твой ребенок будет сыном царя. Он сделает мой город величайшим из городов, вечным и бессмертным.

— Предположим, что это правда, — согласилась Андромаха, вставая, — хотя я в это не верю, почему ты думаешь, что станешь отцом этого ребенка? Ты можешь умереть, Приам, и тогда царем станет Гектор, и сыном орла будет его дитя. Ты не подумал об этом?

— О, я много о чем подумал, Андромаха. Но теперь ты можешь идти. Мы поговорим снова, когда вернется Гектор.

Отвернувшись от нее, он наполнил кубок вином до краев и осушил его.

— Могу я задать один вопрос?

— Постарайся покороче, потому что я устал.

— Если я — Грозовой щит, почему тогда ты послал за моей сестрой Палестой, чтобы она вышла замуж за Гектора?

Приам вздохнул.

— Глупая ошибка Гераклита. Он сказал нам, что Палеста была тем ребенком, который родился с родинкой в виде щита. Он тогда был очень болен, и рассудок у него уже был не тот.

— Твой посол не ошибся, царь Приам. При рождении моя мать назвала меня Палестой, но мой отец изменил имя, когда вернулся из похода.

Но царь Трои уже не слушал. Взяв кувшин вина и кубок, он прошел через покои к постели и закрыл за собой дверь.

Андромаха снова почувствовала приступ тошноты, но она проглотила ком, подступивший к горлу. У нее на лбу выступил пот, когда девушка покинула покои и направилась в мегарон. Служанка принесла ей воды, она тихо сидела, ожидая, пока ее желудок успокоится.

Тогда девушка подумала о скромной и нежной Палесте. Как ужасно обошелся с ней этот город! Приам решил соблазнить ее? Его испугала умирающая Гекуба? Андромаху внезапно охватила дрожь, когда она полностью осознала значение легкомысленных слов Приама. Палеста была «глупой ошибкой».

Какая счастливая случайность, что невинная Палеста, доверчивая и нежная, заболела и умерла!

Андромаха встала со своего места и вышла на холодный ночной воздух. Хеон ждал ее. Когда он подошел, девушка упала на колени, ее вырвало на дорогу. Воин тотчас оказался рядом с ней и поддержал ее. Андромаху еще два раза вырвало, затем ее голова прояснилась, а желудок перестало сводить судорогой.

— Нужен лекарь? — спросил Хеон с беспокойством в голосе. Андромаха покачала головой.

Они медленно пошли по пустым улицам, и Андромаха почувствовала себя лучше, когда они добрались до ворот дворца. Оказавшись внутри, она приказала служанке принести ей хлеба и сыра, а затем пошла в свои комнаты.

Кассандра спала на кушетке, но проснулась, когда вошла Андромаха.

— Мне снились дельфины, — сказала девочка, зевая. Андромаха села рядом с ней.

— Ты раньше говорила о моей болезни. Ты сказала, что причина этому не рыба.

Девочка наклонилась к ней и улыбнулась.

— Это дитя орла, — прошептала она. — Сын Геликаона.

Глава 16

Смерть царя

Дворец, который предоставили Агамемнону, выходил на Храм Гермеса и на залив. Расположение было превосходным, но воплощение идеи, как заметил царь Микен, было не самого высокого качества. Отделка на резном камне была грубой, и многие узоры казались завершенными в спешке. К тому же архитектор, должно быть, был человеком со слабым воображением, потому что в основных комнатах наверху были сделаны большие окна, выходящие на запад. В летнюю жару на закате в комнатах, наверное, было настоящее пекло.

Агамемнон сидел теперь в саду, огороженном высокими стенами, поблизости были трое охранников, а его люди в это время обыскивали пятнадцать комнат. Микенский царь не ожидал, что они найдут здесь притаившихся убийц, но этот обыск заставит его людей сосредоточиться на опасности, которая ему грозит. Всю пищу в кухне тоже убрали и выбросили, вино вылили. Свежую еду купили на рынке. Агамемнон злобно посмотрел на сад. Там росли яркие цветы, и их аромат привлекал насекомых.

— Чей это дворец? — спросил он своего помощника Клейтоса.

— Сына царя, Полита, — ответил воин. Клейтос поморщился, говоря это; он поднял руку, чтобы помассировать челюсть. Ему выбили три зуба, когда изгнанник Банокл напал на него. Два из них благополучно выпали, но третий сломался у самой десны. Противный осколок зуба постоянно болел.

Воин в длинном черном плаще Последователя вошел в сад.

— В комнатах чисто, царь Агамемнон.

— Проверьте крышу, — велел ему царь Микен.

— Да, господин.

Клейтос подождал, пока этот человек ушел, а затем спросил:

— Ты думаешь, Приам спрятал бы убийцу на крыше? Агамемнон не ответил.

— Что ты выяснил о Геликаоне?

— Геликаон поправляется, мой царь. Он в своем дворце в Верхнем городе.

— Его хорошо охраняют?

— Судя по первым докладам, у него девять слуг, все мужчины. Но его охраняют троянцы, и он не привез с собой в Трою воинов из Дардании. У него только один товарищ, великан по имени Гершом. Говорят, что он египтянин.

Агамемнон откинулся назад в своем кресле. Сколько покушений на свою жизнь может пережить один человек? Покойный Коланос устроил ему ловушку в бухте Голубых Сов, но Геликаон ускользнул от убийц, переодевшись простым копьеносцем. Затем, прошлой осенью, наемники напали на него поблизости от Храма Гермеса, совсем рядом с тем местом, где сейчас сидел Агамемнон. Геликаон пережил и это. Даже кинжал легендарного Карпофороса не смог убить его.

— Ему благоволит удача, — сказал Агамемнон.

— Говорят, что он сын самой Афродиты, — тихо заметил Клейтос. — Наверное, его защищает богиня.

Агамемнон сдержал проснувшийся гнев и подождал несколько минут, чтобы его голос звучал спокойно и уравновешенно.

— Его мать была сумасшедшей, Клейтос, она жевала слишком много корня меаса. Она бросилась с вершины скалы и разбилась о камни внизу. И не рассказывай мне историю о том, что ее видели улетающей со скалы по направлению к далекому Олимпу. Я говорил с человеком, который собирал ее останки для похорон. Один ее глаз вываливался из разбитого черепа, а челюсть была сломана.

— Да, мой царь. Я только повторяю то, что слышал.

— Фракиец уже здесь?

— Да, мой господин. Царь Эионей приехал вчера. Он остановился во дворце на окраине города. Он привез с собой двух боевых коней и хочет жить поблизости от холмов, чтобы можно было устраивать верховые прогулки.

— Сколько у него людей?

— Тридцать воинов и его сын Рес. И еще представители Фракии на предстоящих Играх — примерно двадцать человек.

Агамемнон обдумал услышанное.

— Эионей — предсказуемый человек. Нужно сначала понаблюдать за ним, потом осмотри дорогу, которую он предпочитает для прогулок. Там наверняка можно будет найти превосходное место для засады.

— Мы взяли с собой прекрасных лучников, господин. Окотос может подстрелить птицу на лету.

— Нет, не лучник. Подстрой ловушку. Эионей — старик. Падение с лошади на полном скаку может убить его. Даже лучше, если камень незаметно попадет в тех, кто будет с ним. Его смерть должна выглядеть как несчастный случай.

Когда начало темнеть, Агамемнон встал и вошел во дворец. Зажгли светильники, и он почувствовал запах жарящегося мяса, который доносился из кухни. Охранник принес ему кубок с разбавленным водой вином, и царь Микен сделал несколько глотков.

Вскоре после заката прибыл царь Пелей. Он был в ярости, его лицо покраснело.

— Во имя богов, они предоставили мне хибару, — пожаловался он. — Рядом с красильнями. От запаха сводит желудок.

— Где Ахилл?

— Он и двое его товарищей отправились пробежаться по холмам.

— Они взяли с собой охрану? Пелей засмеялся.

— Ты думаешь, кто-нибудь окажется настолько глуп, чтобы напасть на Ахилла? Он разорвет его на кусочки.

— Или его пронзит стрела, — заметил Агамемнон.

— Ты считаешь, что Приам нарушит перемирие?

— Не все такие благородные люди, как ты и я, — пожал плечами царь Микен.

Постепенно силы возвращались к Геликаону. По возвращении в свой дворец в Нижнем городе он был уже в состоянии сам подняться по лестнице, хотя несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание. Его когда-то подтянутое и сильное тело теперь напоминало скелет, обтянутый кожей, с ослабевшими мускулами. Но отсутствие инфекции позволило вернуться его аппетиту, а Гершом лично следил за приготовлением пищи для своего друга. Ему не разрешали есть сладости и пить вино, только фрукты в огромном количестве и свежее мясо.

— Мой дед был великим воином в свое время, — рассказал он Геликаону, — и был ранен более двадцати раз. Он утверждал, что раненому человеку нужна простая пища: вода, чтобы промыть организм, и фрукты и мясо для восстановления сил. И, как и хорошей лошади, телу нужно работать.

На девятый день кожа Геликаона утратила свою бледность, темные круги под его глазами исчезли. Гершом одолжил две лошади в конюшне Приама, и они вдвоем поскакали на неоседланных скакунах по холмам. Верховая езда утомила Геликаона, и Гершом взял его лошадь под уздцы и отвел к ферме, которая располагалась на другом пастбище, где бил источник. Привязав лошадей, друзья сели в тени дома. Геликаон держался рукой за рану. Там больше не было повязки, и, когда он поднимал руку, был виден свежий шрам красного цвета.

— Болит? — спросил Гершом.

— Почти прошло. Но рана зудит. — Он посмотрел на Гершома. — Как ты мог позволить незнакомцу засовывать в меня червей? — спросил он, устало улыбаясь.

— Мне было скучно, — ответил ему египтянин. — Я думал, что это будет весело.

Геликаон прислонился к стене и закрыл глаза.

— Мне больше не снятся сны после той ночи, — сказал он. — И я по ним скучаю. Я словно мог переплыть через весь мир за одно мгновение. Я думал, что комната заколдована. День переходил в ночь, а ночь в день всего за одну секунду.

— Из того, что я слышал, когда ты был в бреду, я понял, что все твои сны были полны крови, смерти и боли.

— По большей части да. Но мне также приснились Аргуриос и Лаодика. Это был словно бальзам на душу. И я… — он замолчал.

— Что? — спросил его Гершом. Геликаон вздохнул.

— Был излечивший меня сон. Мне снилась Андромаха. Словно меня подняли из темной ямы и вывели на яркий дневной свет.

Гершом посмотрел на своего друга. Счастливчик глядел куда-то вдаль, и египтянин почувствовал печаль, исходящую от его друга. Это было удивительно. Геликаон вернулся с берегов Гадеса. Он был молодым царем, имеющим все, чтобы жить. У него была прекрасная жена, которая ждала его в Дардании, и флот, чтобы плавать по Зеленому морю, принося ему богатство. Но он ни разу с того момента, как начал выздоравливать, не рассмеялся и не пошутил.

Поблизости раздалось рычание, у стены показалась большая черная собака, которая ощетинилась и оскалила зубы. Лошади нервно зашевелились. Рука Гершома схватилась за кинжал.

— Нет, мой друг, — сказал Геликаон, — не причиняй ей вреда. Собака делает то, что должна, она защищает дом своего хозяина. Не обращай на нее внимания. Отвернись от нее и не смотри ей в глаза.

— Чтобы она смогла откусить кусок моего зада?

Геликаон медленно вытянул руку, тихо защелкав пальцами. Собака остановилась, но продолжала рычать, шерсть у нее на загривке встала дыбом. Внезапно Геликаон резко щелкнул пальцами и позвал ее:

— Сюда! Ко мне!

Собака тотчас пошла к нему.

— Ты хорошая, храбрая псина, — сказал ей Геликаон, медленно поднимая руку, чтобы собака могла ее обнюхать.

— А ты, я боюсь, идиот, — проворчал Гершом. — С такими челюстями она могла бы откусить тебе пальцы.

— Знаешь, в чем недостаток царского воспитания в Египте, Гершом? Вы можете смотреть, но вам не нужно видеть. Повсюду есть рабы, чтобы исполнять ваши приказы, приносить еду, убирать одежду.

Собака отошла, медленно побрела вдоль стены и упала на землю в тени.

— Собака старая. У нее седая шерсть рядом с челюстями. Она уже не такая безрассудная. Люди будут посещать эту ферму все время. Ни одни фермер не станет держать плохо обученную собаку непривязанной. Посетители, явившиеся днем, в основном, желанные гости. Если бы мы пришли ночью, история была бы совсем другая. К тому же с нами лошади. Если бы у этой собаки было желание напасть, они бы почувствовали это и впали в панику. Вместо этого они просто немного зашевелились и обеспокоились. Поэтому опасность нам не грозила. Все, что нам нужно было сделать — это показать собаке, что у нас нет плохих намерений.

Гершом покачал головой:

— Ты не убедишь меня, Геликаон. Ты объясняешь свои действия и, поскольку все закончилось благополучно, прав. Но у собаки могли болеть зубы, или она могла страдать бешенством, и поэтому действовала бы не так, как ее научили. Лошади могли бы не догадаться о ее намерениях. Лошадей ведь не считают великими мыслителями. Твой выход из ситуации мог оказаться опасным. Мой способ — убить животное — достиг бы того же результата, при этом мы бы не подвергались риску.

— За исключением того, что ты убил бы прекрасную собаку, — заметил его друг.

— Это не моя собака.

Пока они разговаривали, со стороны пастбищ показались двое людей. Оба были широкоплечими и рыжеволосыми, но первый был старше, и в его волосах поблескивала седина.

— Вы ищите меня? — спросил он. Геликаон встал.

— Нет, мы просто ездили верхом и решили отдохнуть немного.

— Ну, тогда добро пожаловать, — сказал фермер. — Однако вам повезло: Цербер укусил за задницу последнего посетителя, который явился сюда без приглашения.

Гершом разразился смехом.

— Это было не смешно, — проворчал фермер. — С меня взяли две овцы. Он стареет и забывает, чему его учили. Вы направляетесь в город?

— Да.

— Лучше держитесь подальше от низких деревьев. Там был несчастный случай, и два стражника ходят повсюду, останавливают путников и задают вопросы.

— Что случилось? — поинтересовался Геликаон.

— Какой-то чужестранец упал с лошади и умер. Важный человек. Полагаю, приехал на свадебный пир. Ну, я теряю время тут с вами, вы должны меня извинить.

С этими словами он ушел.

— За мной, Цербер, — позвал он, и старая собака побрела за ним.

— Не говори ни слова, — предупредил друга Геликаон.

— А что я могу сказать? Тот, кто родился во дворце, смотрит, но не видит?

Геликаон вздохнул.

— Как долго ты собираешься упрекать меня?

— Трудно сказать. Но, конечно, большую часть лета. Тогда Геликаон засмеялся и развернул лошадь.

— За это ты будешь есть пыль из-под копыт моего коня всю обратную дорогу до дворца! — воскликнул он, пришпорив своего скакуна и перейдя на галоп.

Гершом устремился за ним. Обе лошади были сильными и быстрыми, но египтянин весил больше, чем царь Дардании, и не мог сократить расстояние между ними.

Когда они подъехали ближе к городу, Геликаон попридержал лошадь, чтобы Гершом смог его догнать.

На щеках Геликаона появился румянец, казалось, его настроение улучшилось. Когда они пересекли холм, перед ними открылся вид на бухту, волны которой казались ярко-голубыми в лучах солнца. С холмов задул легкий ветерок. Геликаон остановился и посмотрел на море. Египтянин увидел, что его настроение снова изменилось, а выражение лица стало суровым.

— Что такое? — спросил Гершом.

— В Трою прибывает человек, которого я поклялся убить.

— Ну, твои силы быстро восстанавливаются. Через несколько недель ты сможешь бросить ему вызов.

Геликаон ничего не ответил и пришпорил лошадь. К тому времени, как они достигли дворца, силы снова покинули Счастливчика, и он лег в постель. Гершом вернул скакунов и, пока был на конюшне, услышал о том, что человеком, который погиб, упав с лошади, был царь Фракии, Эионей. Он скакал впереди своих спутников, и, когда они завернули за поворот, то нашли его лежащим на тропе, а лошадь стояла рядом.

Все посчитали эту смерть плохим предзнаменованием для предстоящей свадьбы, и царь Приам устроил Поминальную службу в Храме Посейдона в течение пяти дней. Предполагалось, что там будут присутствовать все цари западных и восточных земель. Царь Микен, Агамемнон, вызвался произнести последнюю речь в честь погибшего.

Ужасная новость, что она беременна, наполнила дни и бессонные ночи Андромахи злостью и презрением к самой себе. Как она могла совершить такую глупость? Как боги могли наказать ее за это так жестоко?

Она пыталась убедить себя, что легла в кровать Геликаона, только чтобы последовать совету Предсказателя, прижаться теплым телом к телу умирающего, чтобы вернуть его к жизни. Но Андромаха никогда не была склонна к самообману. С того самого момента, как она увидела Геликаона на берегу в бухте Голубых сов, ей страстно хотелось оказаться рядом с ним обнаженной, коснуться своей кожей его кожи. Даже теперь, когда ужасные последствия ее поступка нависли над ее головой, словно птица, предвещающая беду, ее охватывала дрожь при воспоминании об этом.

Ее служанка, Экса, ходила по покоям и болтала, собирая ее разбросанную одежду. Она была в отличном настроении, как и всю зиму. Ее муж, которого считали погибшим вместе с Гектором, вернулся домой, и Экса была на вершине счастья. Ее ребенок был здоров, а любимый мужчина жив, поэтому весь мир светился от радости.

— Может, госпожа наденет сегодня шафрановый хитон? — спросила она. — Светит солнце, и я могу переплести ваши волосы золотой нитью. В ней будет отражаться солнце.

— Я не хочу сегодня заплетать волосы, — возразила Андромаха. — И желтый цвет слишком светлый. Принеси мне бледно-зеленый хитон.

— Госпожа, ты всегда носишь зеленый цвет, — пожаловалась Экса. — Ты видела вчера «Ксантос» в бухте? Наверное, господин Гектор навестит нас в скором времени. Желтый наряд ослепит его.

— Я не хочу его ослеплять. И он не придет. Экса выглядела смущенной.

— Почему госпожа так думает? Андромаха повернулась к ней.

— Сколько раз он посещал свой дворец, с тех пор как я поселилась здесь?

— Несколько раз. Я видела его однажды.

— Он приходил навестить Геликаона, пока меня здесь не было.

— О, я уверена, он…

— Пожалуйста, Экса, прекрати. Это устроенный брак, которого Гектор, очевидно, не хочет. Полагаю, он отправится на свою ферму, и я не увижу его до свадебного пира.

Лицо Эксы опечалилось.

— О, ты не должны так думать, моя госпожа. Гектор — удивительный мучжина. Местарес обожает его. Он рассказал мне, что Гектор считает вас самой прекрасной женщиной на свете.

— Такой красивой, что даже не может провести со мной ни одной минуты. Достаточно об этом. Ты права, давай шафрановый хитон.

Андромахе не нравился такой яркий цвет, но она знала, что, согласившись, отвлечет служанку. Экса засветилась от счастья и бросилась за одеждой.

Андромаха вышла на балкон. Он был все еще в тени, но она смогла увидеть солнечные лучи, местами осветившие город, и услышать рабочих, которые были заняты приготовлениями к Играм. Вдалеке девушка разглядела людей, возводящих насыпь вдоль ипподрома, где будут проводиться бега и гонки на колесницах. Город заполнили путешественники и соперники, желающие выиграть золото. На севере раскинулся город палаток и построенных на скорую руку хижин.

Снова подступила тошнота, и Андромаха глубоко вздохнула.

На Тере она гуляла с другими жрицами по склонам суровых гор, распевая гимны, чтобы успокоить рычащего под землей Минотавра. Теперь она почувствовала ту же опасность. Внешне она оставалась Андромахой, девственной царевной Фив, которая собиралась замуж за наследника трона Трои. Но внутри нее скрывался ее собственный минотавр, который уничтожит ее.

Когда Приам обнаружит ее неверность, он ее убьет. Царь, несмотря на свою страсть к ней, может быть безжалостным. За последние годы он приговорил к смерти нескольких своих сбившихся с пути сыновей. По отношению к ней его ярость будет огромной, потому что она отвергла его ухаживания под предлогом чести, а теперь он узнает, что это было только отговоркой. В его глазах все будет выглядеть так, словно она водила его за нос. Самолюбивый Приам не перенесет этого.

«А что я могу сделать?» — подумала девушка. Пойти к Геликаону? Сказать ему, что его сон вовсе не был сном? У нее упало сердце. Он попытается защитить ее и вызовет недовольство Приама. Сможет ли маленькая армия Дардании выстоять против мощи Трои? Она знала ответ.

Тогда Андромаха подумала о Гекторе. Она могла бы попытаться соблазнить его. Если ей повезет, он поверит, что это его ребенок. Но она отвергла эту мысль. Всю свою жизнь она верила в честность — особенно между любящими людьми. Андромаха никогда не лгала Каллиопе. Разве может брак начинаться с такой лжи? Это будет жить в ней, словно яд в сердце. Нет, теперь был только один благородный выход — идти к Гектору, готовясь ко всему, и принять то, что последует за этим по воле богов.

Вернулась Экса и помогла ей переодеться. Хитон был красивый, расшитый золотой и серебряной нитками.

— Я собираюсь прогуляться, — сказала Андромаха, когда Экса, встав на колени, завязывала сандалии девушки.

— Могу я тоже пойти?

— Нет, Экса. Ты мне сегодня больше не понадобишься. Иди домой и навести ребенка.

— Он быстро растет, — похвасталась служанка, — похоже, он будет красивым, как мой Местарес, а не таким простым и страшным, как я.

Андромаха посмотрела в круглое лицо Эксы и почувствовала, как у нее комок подступил к горлу.

— Экса, ты не простушка. Все отражается на твоем лице — твоя сила, верность, любовь и смелость.

Служанка покраснела.

— Ты говоришь порой очень странные вещи, госпожа, — сказала она. — А что насчет золотой нити в волосах?

— Нет, я хочу, чтобы они были распущенными. Служанка встала и посмотрела на огненно-рыжие волосы своей госпожи.

— Они выгорают на солнце, — критически заметила она. — В них есть золотые пряди. Надо чаще накрывать голову.

Андромаха засмеялась, ее настроение тотчас улучшилось.

— Ты никогда не бываешь довольна, Экса. То ты хочешь добавить золота в мои волосы, а потом жалуешься, что оно уже там есть.

— Госпожа знает, что я имею в виду, — возразила Экса. — Только у простолюдинок такие пряди, потому что они проводят на солнце весь день.

— Тогда мне надо было быть простолюдинкой, — вздохнула девушка. — Я прощаюсь с тобой.

У дворцовых ворот она увидела красавца Хеона, который спокойно сидел на скамейке, положив рядом свой сверкающий бронзовый щит; его доспехи блестели на солнце. Он встал, когда она подошла.

— Мы собираемся идти в гробницу?

— Нет. Мы идем на ферму Гектора.

— Это большое расстояние по такой жаре, госпожа. Можно мне взять колесницу?

— Я хочу пройтись.

Он больше ничего не сказал, и они вместе зашагали в город. Хеон надел свой шлем. Это был шлем с полным забралом, который, к счастью для Андромахи, делал их разговор почти невозможным. Хеон пробирался сквозь толпу в центр города, затем к Восточным воротам и дальше — на каменную дорогу за ними.

Хеон был прав. Пройдя такое расстояние по жаре, по самому солнцепеку, они все еще были далеко от цели своего пути. Гордость Андромахи не позволила ей признать свою ошибку, ее хитон намок от пота, а сандалии натерли ноги. Хеон посмотрел на нее.

— Если ты не возражаешь, госпожа, — сказал он, сняв шлем, — я бы передохнул немного в тени.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты тактичный человек, Хеон, на тебе нет и капли пота. И да, спасибо, мне бы в самом деле хотелось немного отдохнуть.

Он улыбнулся ей и показал на небольшую рощу деревьев. Там находилось белое святилище. Под альковом стояла статуя женщины, которая держала в руках лук. У ее подножия лежали сухие цветы. Потянувшись, Андромаха коснулась статуи и улыбнулась. Она вспомнила о Каллиопе. Прямо за святилищем девушка услышала журчание бегущей воды. Отодвинув завесу из ветвей кустов, она нашла ручей, бегущий по белым камням. Присев, Андромаха набрала в руки воды и напилась. У воды был странный вкус, не совсем приятный. Хеон стоял рядом, держа руку на рукоятке меча.

— Ты не пьешь? — спросила она его.

— Я не хочу. Зачерпнув воды, девушка омыла лицо, затем встала рядом с Хеоном в тени деревьев.

— Чье это святилище?

— Матери борцов, Перикл построил его в честь богини Артемиды. Говорят, Перикл выигрывал в большем количестве Игр, чем все остальные люди.

— Он был троянцем?

— Нет, госпожа. Он был родом из Самофракии. Охранник потянул себя за ухо и, казалось, собирался еще что-то добавить. Затем он вздохнул и отошел от нее.

— О чем ты хочешь спросить? — произнесла Андромаха.

— Мне интересно, почему мы идем к господину Гектору без предупреждения.

— Откуда ты знаешь, что я иду без предупреждения?

— Он бы послал за вами колесницу и всадников в качестве сопровождения.

— Ты знаешь его?

Воин покачал головой.

— Он разговаривал со мной, но я не знаю его. Однако это великий человек.

— Мне все так говорят.

Хеон посмотрел на нее и улыбнулся. Улыбка внезапно сделала его похожим на мальчика.

— Мой брат служит у Гектора. Он сражался с ним при Кадеше.

— Да, да, великий воин. Я все это уже слышала, Хеон.

— Я не собирался говорить о войне, госпожа. Все знают, что Гектор — боец. Но его величие проявляется и в малом. Он знает имена своих людей, имена их жен. Мой брат не военачальник. Он однажды разговаривал с Гектором, когда они сидели у реки. Брат рассказал ему о своей беременной жене. Когда родился ребенок, Гектор послал ему золотую чашу в качестве подарка. — Хеон отвернулся. — Я полагаю, это звучит не очень значительно.

— Нет, напротив, — сказала Андромаха. — Меня бы очень удивило, если бы отец знал имя какого-нибудь своего стражника. Ему бы и в голову не пришло послать ему подарок.

Выйдя на солнце, девушка продолжила путь. Хеон зашагал рядом с ней.

Подул ветер, и несколько дождевых облаков закрыли солнце. Когда они спустились по холму, стало прохладней, по лужам, оставшимся после вчерашнего дождя, пошла рябь от ветра.

Наконец они увидели ферму и пастбища за ней. Вокруг главного здания, каменного, одноэтажного, с плоской крышей, расположилось еще три высокие постройки с широкими дверями. Одна из них была, очевидно, конюшней, а две другие, как догадывалась Андромаха, были или складами, или амбарами.

Напротив основного здания люди пытались поймать свинью, которая вырвалась из загона. Огромное животное повернулось и бросилось на них, разбрасывая всех в разные стороны. Затем оно поскользнулось на грязи, перевернулось и налетело на изгородь. В этот момент огромный человек с голой грудью, весь покрытый грязью, кинулся на свинью. Она бросилась прочь, а великан поскользнулся и въехал лицом в изгородь под громкий смех своих товарищей.

Андромаха услышала, как их смех разносится ветром, и ей стало легче на сердце. Когда она и Хеон спустились с холма, мужчины встали полукругом вокруг свиньи, пытаясь загнать ее обратно за изгородь. Но она снова побежала на них. В этот раз покрытый грязью великан прыгнул удачнее, его огромные руки схватили свинью за плечи. Она хрюкала и сопротивлялась, но он держал ее. Удивительно, что потом он встал на ноги, держа эту огромную свинью на руках. Скользя по грязи и шатаясь, он вошел в загон.

Другие схватились за изгородь, возвращая ее на место. Великан бросил испуганную свинью, повернулся и побежал обратно к изгороди. Свинья тотчас бросилась за ним. Человек достиг изгороди раньше разъяренного животного и перепрыгнул через нее. Он приземлился в скользкую лужу грязи и упал. Снова раздался смех. Великан сел, пытаясь стряхнуть грязь с лица и волос. И тут он увидел Андромаху.

Гектор медленно встал на ноги.

— Это неожиданный и приятный сюрприз, — сказал он. Андромаха ничего не ответила.

Она мысленно вернулась в жилище ясновидящего Эклида, который предсказал ей три великих любви в жизни. Первой был Геликаон. Второй — Дуб.

— А как я его узнаю? — спросила тогда девушка.

— Он встанет из грязи, его тело будет испачкано грязью свиней.

У Андромахи пересохло во рту, закружилась голова. На нее нахлынула уже знакомая тошнота.

— Нам нужно поговорить, тебе и мне, — с трудом произнесла она.

Глава 17

Выбор Андромахи

Андромаха ждала в прохладной комнате, окна которой были закрыты из-за ярких солнечных лучей. Молодая служанка принесла ей чашу с фруктами и кувшин воды. Кусочки желтых фруктов плавали на ее поверхности. Девушка наполнила чашу и протянула ей. Андромаха поблагодарила ее. Девушка была стройной и красивой, с большими голубыми глазами. На минуту она напомнила ей Каллиопу.

— Ты очень красивая, — сказала она девушке, погладив ее по лицу.

— Спасибо, госпожа, — ответила служанка, и Андромаха увидела, что ее зрачки расширились.

«Как странно! — подумала Андромаха. — Вот я здесь, собираюсь встретиться лицом к лицу с моей судьбой — и меня охватывает желание заключить в объятия служанку». С тихим вздохом она отвернулась от девушки и осмотрела комнату. Мебель была простая, без всяких украшений. В комнате стояли три длинные кушетки и пять глубоких кресел. На каменном полу лежал огромный ковер, украшенный осенними цветами. Несмотря на скромность обстановки, в комнате царила приятная атмосфера. Если бы у нее на сердце не было тяжелого груза, это место могло бы ей понравиться.

Андромаха сделала несколько глотков воды, пытаясь придумать, что сказать, когда троянский царевич вернется из ванной. Но у нее в голове все смешалось, вспыхивали разрозненные образы. Вот Геликаон кричит в бреду, Каллиопа танцует в Ночь Артемиды, она сама стоит в верхней галерее мегарона и стреляет в микенцев… Столько всего произошло за последние несколько месяцев!

И вот теперь это. «Видение оракула, должно быть, неправильно истолковано», — подумала она. Да, он видел этот момент — вне всякого сомнения — и каким-то образом, наверное, ощутил силу чувств Андромахи. Но Гектор не мог быть великой любовью ее жизни. Ее кровь не бежала по венам быстрее, когда она смотрела на него, ей не хотелось коснуться его, быть рядом с ним, чувствовать его губы на своих губах.

Подойдя к дальней стене, она посмотрела на щит, висящий там. Это был старый щит — черная шкура вола, натянутая на деревянный каркас. А в центре — рисунок белого цвета: олень в прыжке.

— Он принадлежал фракийскому мятежнику, — сказал Гектор, входя в комнату. — Он отдал его мне. Щит мне понравился. Простой и хорошо сделан.

Девушка повернулась к нему. Его золотые волосы были влажными после ванной, теперь троянский царевич был одет в тунику светло-золотистого цвета. На секунду ей показалось, что большая комната сузилась: вблизи размеры его тела устрашали.

— Ты двигаешься очень тихо для крупного человека.

— Я научился тихо ходить среди женщин, — ответил он, застенчиво улыбаясь.

— Или не ходить среди них вовсе. Он отвел глаза.

— Я прошу прощения, Андромаха. Я пренебрег тобой.

— Это не важно. Я здесь, чтобы попросить тебя освободить меня от обязанности выходить за тебя замуж.

Он ничего не сказал, наполнил кубок водой и выпил. Молчание затянулось. Андромаха не знала, чего ожидать, но решила, что последует какой-нибудь резкий ответ. Вместо этого Гектор печально улыбнулся и подошел к кушетке.

— Сядь, — попросил он мягко. — Давай немного поговорим.

— О чем?

Троянский царевич грустно посмотрел на нее, а когда он заговорил, в его голосе прозвучало сожаление.

— Если бы это было так просто, я бы выполнил твою просьбу в ту же секунду. Ты прекрасная, храбрая женщина, ты заслуживаешь большего, чем я могу предложить тебе. Но этот союз задуман не мной, а Гекубой и Приамом. Я так же связан их волей, как и ты. В этом мы не можем избежать нашей судьбы, Андромаха.

— Вопрос не в том, чтобы избежать судьбы, — сказала девушка. — Я не могу выйти за тебя замуж.

Он посмотрел на нее, и она почувствовала силу взгляда его голубых глаз.

— Ты любишь другого. Я могу это понять. Немногие женщины царского происхождения выходят замуж за тех, кого любят.

— Да, я люблю другого, — Андромаха глубоко вздохнула, — но дело не в этом. — Наступил подходящий момент, и она не могла больше откладывать. — Я беременна.

Ее зеленые глаза дерзко смотрели на него, ожидая вспышки гнева. Но гнева не последовало.

— Отец не терял времени даром, — сказал он. — И теперь ты знаешь о стыде Гектора.

Он не посмотрел на нее, а глубоко вздохнул и наклонился вперед.

— Я встречался со многими опасностями в жизни и видел много страшного, но этот момент худший. Конечно, я могу понять, почему ты не хочешь выходить за меня замуж. А кто бы захотел?

Андромаха сидела молча какое-то время. То, что он подумал, что отец ребенка — Приам, было очевидно, но остальное ставило ее в тупик. Пройдя через комнату, она села рядом с ним.

— Я никогда не спала с Приамом, — призналась девушка. — Я отказалась ему в его посягательствах.

Тогда Гектор повернулся к ней, не сводя своих голубых глаз с ее зеленых.

— Тогда кто отец?

Вопрос был задан мягко. Она сидела рядом с человеком невероятной физической силы, но не чувствовала никакой угрозы, исходящей с его стороны. Вместо этого ей было хорошо рядом с ним, и ее это удивило. Обдумывая и строя планы по поводу их встречи, она не ожидала, что будет чувствовать себя… в такой безопасности. Все напряжение покинуло ее; сидя тихо в темной комнате, она рассказала о болезни Геликаона, словах Прорицателя и своем глупом поступке, когда она разделила с ним постель. Он спокойно выслушал ее.

— Так ты любишь Геликаона?

— Да.

— И он любит тебя?

— Он сказал, что любит, когда мы оба думали, что ты погиб.

— И он женился на Халисии. Как глупы эти знатные люди! Он знает о ребенке?

— Нет. И не узнает. Геликаон лежал в бреду и считает, что ему все приснилось. Он не помнит о том, как мы были вместе.

А затем стены ее сопротивления превратились в пыль, на нее нахлынуло невероятное отчаяние. Потекли слезы, и Андромаха зарыдала. Гектор наклонился к ней и прижал ее к себе. С тех пор как отец держал ее на руках, когда она была ребенком, Андромаха не чувствовала себя такой защищенной. Гектор ничего не говорил, просто спокойно обнимал ее, его рука нежно гладила ее по спине, словно маленькую.

Вскоре девушка прекратила рыдать, только прерывисто дышала.

Лишь тогда Гектор заговорил.

— Приам не должен этого узнать, Андромаха. Я люблю его, но он замурует тебя в стену заживо или запечатает в бочку и бросит в море. Его гнев ужасен, а наказания жестоки. Но я не знаю, как мы сможем его одурачить.

— А ты все еще хочешь жениться на мне?

Гектор улыбнулся ей.

— Не могу представить для себя большей чести.

Она с облегчением вздохнула:

— Тогда проблема решена. Свадьба состоится очень скоро. Я забеременела недавно, и никто не будет задавать вопросы, если я рожу ребенка на несколько дней раньше.

— Проблема не решена, — печально покачал головой сын царя. — Отец поймет, что ребенок не от меня.

— Как?

Гектор отстранился от нее.

— Ты разве не знаешь? — он закрыл глаза и отвернулся. — Я очень боялся этого момента, — сказал воин. — Это тяжелый груз на моем сердце, это преследует меня во всех моих снах.

Андромаха взяла его за руку.

— Если я стану твоей женой, то я буду хранить тебе верность. Ничто, сказанное тобой, не покинет этой комнаты.

Какое-то время он молчал. Затем подошел к столу и налил себе кубок воды.

— Я бы охотней встретился с вооруженными воинами, чем продолжил этот разговор, — признался Гектор.

— Тогда не продолжай, — успокоила его Андромаха, — я не хочу причинять тебе боль.

— Нет, об этом нужно поговорить. Может, я и не мужчина, но я не трус.

Повернувшись к кушетке, он сел рядом с ней.

— Два года назад меня ранили, я чуть не умер. Удар копья пришелся мне в пах. Я выздоровел, но кое-что жизненно важное было потеряно для меня, — он глубоко вздохнул. — Я не могу иметь детей, Андромаха, не могу даже войти в женщину. Только Приам и лекарь знали об этом, и Приам задушил его. Он не мог позволить, чтобы кто-нибудь узнал о позоре его сына.

Андромаха посмотрела на него, ее собственные страхи и печали отошли на второй план по сравнению с его горем.

— О мужчине нельзя судить по размеру его члена, — сказала она. Гектор резко повернул голову, и девушка увидела удивление, написанное на его лице.

— Да, — улыбнулась Андромаха, — даже жрицы знают вульгарные слова. Одноглазая змея, красное копье, плюющая змея. Послушай меня, Гектор, если я и не знала этого до сегодняшнего дня, то теперь я знаю, что ты прекрасный мужчина. И я сожалею о твоей потере, потому что понимаю, как мужчины ценят эту часть своего тела, хвастаясь ее размером и толщиной. И я не буду врать тебе. Но и ты пойми меня: я лучше выйду замуж за мужчину с сердцем, который заботится о других людях и будет любить моего ребенка, чем за равнодушного идиота с толстым членом. Ты не мужчина? Это чепуха.

Он повернулся к ней и, взяв за руку, поднес ее к губам.

— Я благодарю тебя за это, — прошептал Гектор. — Ты была очень добра ко мне.

— Нет, нет, — покачала головой девушка. — Не думай, что я пытаюсь угодить тебе. Я Андромаха, и я говорю правду. Посмотри в мои глаза, Гектор, и скажи мне, видишь ли ты там ложь.

Она посмотрела на него и увидела облегчение, отразившееся на его лице.

— Нет, — признался он наконец. — Я вижу, что ты говоришь правду.

— Ты позволишь мне решить эту проблему и не будешь спрашивать о том, что я собираюсь делать? — спросила его девушка.

— Да, я доверяю тебе, — сказал он.

— Хорошо. Тогда прикажи запрягать колесницу, чтобы отвезти меня в город. А завтра я перееду сюда. Чтобы мы могли посидеть, поговорить и узнать друг друга.

Какое-то время спустя, когда они стояли рядом с повозкой, Гектор взял ее за руку.

— Я буду тебе хорошим мужем, Андромаха из Фив, — сказал он.

— Я знаю, Гектор из Трои, — ответила девушка. У нее на глазах показались слезы. — Ты будешь моим Дубом, — произнесла она дрожащим голосом.

Приказав вознице доставить ее и Хеона к воротам дворца Приама, девушка села на свое место. Хеон, очевидно, почувствовав ее желание побыть одной, не произнес ни слова за всю дорогу. Добравшись до дворца, Андромаха приказала Хеону подождать ее, затем прошла через мегарон и велела служанке сообщить Приаму, что она хочет видеть его по очень важному вопросу.

В этот раз ее не заставили ждать.

Приам находился в покоях царицы. Он встал, когда девушка вошла, и подождал, пока служанка удалилась.

— Что за срочное дело? — спросил царь Трои.

— Я виделась с Гектором, — ответила Андромаха, и ее поразило физическое сходство между этими двумя мужчинами. Приам был не так крепко сложен, как его сын, но форма его лица и сила взгляда были почти такими же, как у Гектора.

— И?

— Я теперь понимаю, почему ты преследуешь меня.

— Он рассказал тебе? Ему, должно быть, было трудно на это решиться. Итак, почему ты здесь?

— Ты знаешь, почему, царь Приам! — воскликнула она со злостью в голосе.

— Ты хочешь расторгнуть помолвку?

— Нет. Если бы я сделала это, то меня бы не было в живых. Я бы умерла, как лекарь, который лечил его.

Он кивнул.

— Ты умная женщина.

— Я исполню твое желание, царь Приам, но у меня есть условия.

— Назови их. Я выполню их все.

Она увидела страстное желание в его глазах и раскрасневшееся лицо.

— Я буду приходить в твою постель только один раз в месяц во время полнолуния. Я буду делать это до тех пор, пока доктор не подтвердит, что я понесла. После этого ты никогда не будешь пытаться затащить меня в постель снова. Ты согласен?

— Я согласен, — он рассмеялся, раскрывая ей свои объятия. — Так иди ко мне, Грозовой щит.

И она шагнула навстречу ему.

Глава 18

Страх Каллиадеса

Рабочие трудились всю ночь при свете факелов, чтобы завершить приготовления к Играм. Большая площадка земли была выровнена и утоптана, чтобы сделать стадион для бегунов, метателей копий, прыгунов, кулачных бойцов и борцов. В четырехстах шагах к западу от стадиона расположился длинный ипподром с высокой насыпью, на которой разместились скамейки и места для привилегированных зрителей. Здесь будут проводиться гонки на колесницах. На ипподроме возвели помост для главных судей — с замысловатыми креслами из железа и дерева, украшенного золотом. Второй, точно такой же помост построили на стадионе. При организации Игр сын царя Полит столкнулся с трудностями. Никто не знал, сколько людей захотят принять участие в соревнованиях и сколько зрителей придут на это посмотреть. Сначала Полит подумал, что в Трою прибудет несколько сотен атлетов. Но уже приехало больше тысячи. А что касается тех, кто захочет насладиться этим зрелищем, то, по приблизительным подсчетам, их будет от шести до шестнадцати тысяч. Потом даже эти цифры начали выглядеть сомнительными.

Полит шагал взад-вперед перед меньшим судейским помостом на стадионе. Утренняя заря еще не забрезжила на горизонте, шли последние приготовления; плотники устанавливали на место ряды скамеек, рабочие тащили длинные столы или поднимали льняные навесы, чтобы знатные люди могли наблюдать за Играми, находясь в тени.

«Шестнадцать тысяч!» — Полит потер виски. Головная боль не покидала его последние пять дней. Шестнадцати тысячам людей нужно есть, испражняться; их нужно было обеспечить запасами воды в жаркий полдень. Для простого народа вырыли отхожие ямы, но для знатных мужчин и женщин построили специальные здания, где они могли бы испражняться в горшки, как цивилизованные люди.

Полит обошел стадион, пройдя через колоннаду нового палестра, где будут готовиться к соревнованиям атлеты. Скрытые от взглядов толпы, они могли бы обсудить тактику боя со своими тренерами, нанять массажистов или принять холодную ванну. Здесь также были две комнаты Асклепия, где лекари смогут помочь раненым в наиболее опасных случаях. Здесь будут накладывать швы на лица бойцов, будут вправлять переломы возничих колесниц. Самое больше количество ран будет получено во время гонок на колесницах. «Не столько от столкновений, — отлично понимал Полит, — сколько от резких поворотов». Путь колесниц проходил между двумя крепкими столбами. Чтобы сократить расстояние, опытный возница направит лошадей между ними, предоставив другим объездной путь. Это очень опасный момент. Два года назад во Фракии Полит был свидетелем одного страшного несчастного случая. Креунос, возница, известный своим мастерством, шел впереди, но не вписался в поворот. Ступица его колеса ударилась о столб, ось сломалась, а колесница взлетела на воздух. Запутавшегося в поводьях Креуноса протащило по всему пути. Лошади взбесились, а Креунос налетел на перила, отделяющие толпу от ипподрома. Его правая нога была почти оторвана, он умер через несколько дней.

Внутри палестра Полит увидел рабочих, которые под руководством мастера, Хороса, худого фракийца, наполняли недавно построенные ванные. Полит безоговорочно доверял этому человеку. За мягкой манерой поведения Хороса скрывался яростный труженик, и только глупец пытался работать с ним не в полную силу.

— Приветствую, господин, — сказал Хорос. — Боюсь, что мы не успеем.

— Скоро здесь будут толпы, — ответил Полит. Это было лишнее замечание. Хоросу было хорошо известно, что сегодня День судей. У Полита пересохло во рту, его сердце бешено забилось. Потом прибудет Приам, а вместе с ним и большая часть гостей. Будет ужасно, если что-нибудь пойдет не так в самый первый день. Приам опозорит его перед остальными царями. «Он опозорит меня в любом случае, — подумал сын царя Трои. — Если чайка нагадит на беговые дорожки, это будет моя вина». Но, может быть, не сегодня. Полит уже видел Приама этим утром, у царя было хорошее настроение. «Пусть боги продлят его хорошее расположение духа на эти пять дней Игр», — взмолился он.

Оставив Хороса с рабочими, он прошел через здание и, выйдя, направился по узкой дорожке, ведущей к конюшням. Сейчас они были пусты, но скоро сюда привезут первых лошадей, чтобы судьи осмотрели их и сделали отметки для соревнований. Полит прошел дальше мимо трибун, где вскоре соберется толпа, затем вышел через ворота и оказался на дорожках. Здесь он сбросил свои сандалии. Рабы работали много дней, убирая все камни с поверхности земли, прежде чем утрамбовывать ее. Но, даже несмотря на это, колеса колесниц будут глубоко увязать на поворотах, и почти наверняка какой-нибудь острый камень выскочит и отлетит в толпу. Полит медленно прошел по всему пути между столбами, обозначающими повороты, и осмотрел землю. Новые судьи будут заниматься тем же самым чуть позже, и он знал, что их глаза будут острее, чем его.

На последних Играх, пять лет назад, Полит был простым зрителем. Он не оценил напряженную работу людей, занятых приготовлениями. Если бы не участие его сводного брата, Антифона, он провалил бы все. Полит поднялся на насыпь, где сел на новую скамейку и легко ощупал гладкую поверхность отполированного дерева. Никакого намека на занозы.

— Первым делом, — объяснил ему Антифон, когда отец поручил это задание Политу, — нужно найти хороших мастеров, которым ты мог бы доверить надзор за работой. Отводи каждому человеку особую роль, затем назначай надзирателя, чтобы координировать работу.

Антифон тогда только оправлялся от своих ран, но, несмотря на это, он по-братски наблюдал за организацией Игр. Полит был ему благодарен, но странно обижен. Антифон был умнее и хитрее его, его разум был способен с легкостью решать сложные задачи. Политу всегда нужно было время, чтобы подумать, и он неизменно терялся в разных вариантах, неспособный принять решение.

Пока он сидел на скамейке, ему стало грустно. «А в чем преуспеваешь ты, Полит? — спросил он себя. — Ты не умеешь бегать и хорошо ездить на лошади. Ты не воин и не мыслитель». Тогда он подумал о своем саде и радости, которую он ему приносит. Но даже это не улучшило его настроение: многие из его новых растений погибнут, поскольку он был вынужден предоставить свой дворец Агамемнону. Растения завянут на жестоком солнце.

В отдалении Полит услышал топот марширующих ног. Прибыли отряды, чтобы выбрать здесь сотню судей, Неподкупных.

«Но здесь не за что бороться», — подумал он. На эту неблагодарную роль могли выбрать простого копьеносца. И Полит удивлялся, почему любой из них соглашался стать судьей. В течение пяти дней под злобными взглядами царей и знати судьи должны принимать решения о победителях соревнований, на исход которых ставили целые состояния. Они стойко переносили ярость правителей, а порой и гнев толпы. За это они не получали наград, кроме маленького серебряного значка — в форме диска с изображением отца Зевса. В течение пяти дней эти бывшие крестьяне обладали силой, превосходящей по могуществу царей, предполагалось, что они воспользуются ею разумно и без всякой выгоды для себя.

Естественно, это было в теории. Пойдет ли какой-нибудь судья против Приама, зная, что через пять дней он опять станет простым копьеносцем, подчиняющимся прихотям царя? Вряд ли.

Полит встал со своей скамейки, пошел обратно вдоль беговой дорожки, надел сандалии, вернулся через конюшни и палестру, чтобы понаблюдать за выбором судей.

Скоро здесь будет отец. У Полита свело желудок. «Что я упустил? — забеспокоился он. — Какую скрытую ошибку он обнаружит?»

В огромной толпе Банокл и Каллиадес прокладывали себе путь по склону холма к Шеаенским воротам. Банокл был рад покинуть корабль, но Каллиадес почувствовал, как у него упало сердце при виде города. Это путешествие было похоже на сон, словно он вернулся в прошлое. Микенский воин стоял на палубе «Пенелопы», гулял с Пирией по залитым лунным светом пляжам, смеялся и шутил с ней. Теперь они были здесь, в конце своего пути. Вскоре он попрощается с ней, и эта мысль пугала его. «Она никогда не сможет полюбить тебя, — сказал он себе. — Лучше попрощаться, чем наблюдать, как она побежит в объятия своей любимой и даже не оглянется и не посмотрит на тебя». Но это было неправдой. Ему трудно было представить, что однажды утром он проснется и не увидит ее лица.

— Ты когда-нибудь видел Одиссея таким сердитым? — спросил Банокл. — Я думал, что он был в ярости, когда мы сражались с пиратами, но сейчас его лицо было таким красным, что, мне показалось, у него из ушей пойдет кровь.

— Он был в ярости, — согласился Каллиадес, вспомнив тот момент, когда царь Итаки попытался причалить к личному пляжу Приама. Маленькая лодка с декеархом и несколькими моряками пошла им наперерез.

— Вы не можете здесь высаживаться! — закричал декеарх. Одиссей побежал на нос, со злостью глядя на этого человека.

— Ты идиот! — заорал он. — Я — Одиссей, царь Итаки! Со мной Нестор, царь Пилоса, и Идоменей, царь Крита! Здесь причаливают все суда царей! Теперь убирайся, или я тебя потоплю!

Декеарх позвал стражников с берега. Примерно двадцать из них побежали вперед, положив руки на рукоятки мечей.

— Мои приказы ясны, царь Одиссей. Больше здесь не причаливают корабли. Ты можете потопить эту лодку, если хочешь, но тогда стражники помешают вашей высадке. Тогда здесь прольется кровь. Я тебе это обещаю.

Каллиадес отошел от Одиссея. Этот человек опозорил его перед командой и перед друзьями-царями. Царь Итаки стоял, моргая от яркого солнечного света, почти потеряв дар речи. Именно Биас приказал своим людям поворачивать, и «Пенелопа» поплыла дальше вдоль бухты. Они причалили недалеко от города, и моряки спустились на песок. Одиссей остался стоять на корме, сложив руки на груди. Цари, Нестор и Идоменей, не разговаривали с ним, покидая корабль. Даже Биас сошел, не сказав ни слова.

Пирия подошла к Каллиадесу.

— Пренебрежение пронзило его сердце, словно кинжал, — сказала она.

— Боюсь, что так. Банокл и я собираемся в город на Игры, — улыбнулся он. — Ты не хотела бы составить нам компанию?

— Я не могу. Меня могут узнать… те, кто может причинить мне вред. Одиссей говорит, что мне следует остаться здесь.

И Банокл и Каллиадес покинули ее.

Молодой микенец спросил стражника у Шеаенских ворот, куда им идти. Затем двое товарищей пошли дальше, свернув в сторону от толпы.

Банокл заметил двух шлюх, которые стояли в тени здания. Он помахал им рукой.

— Нам нужно найти Поле собрания, — напомнил ему Каллиадес.

Великан вздохнул.

— И у нас нет денег. Если бы мы знали, что этот ублюдок не отдаст свои доспехи. Пусть будут прокляты все цари!

Каллиадес остановился. Улицы расходились во всех направлениях, и он смотрел на здания с колоннами.

— Мы заблудились? — спросил великан.

— Пока нет, — ответил ему друг, продолжая путь.

— Но у нас есть план?

— Какой?

— Как жить в Трое… Где мы собираемся остановиться? Каллиадес засмеялся.

— Ты стоял рядом со мной, когда Одиссей сказал нам, что мы остановимся во дворце Гектора.

— Я не слушал. Я предоставляю тебе решать такие вопросы. Ты заметил размер стен, когда мы поднимались в город? Они выглядели большими в последний раз, когда мы были здесь, но при свете дня они огромны. Мне бы не хотелось штурмовать их на лестнице.

— Тебе и не придется. Мы больше не микенцы. Я вспомнил тут, если мы увидим знакомого, то не должны звать его или подходить к нему.

— Зачем мне делать такие глупости?

— Прости, мой друг. Я просто думал вслух. Город сохраняет нейтралитет во время Игр, но за наши головы назначена награда. И здесь будет много микенцев.

Наконец они нашли дорогу к Полю собрания, которое находилось на северо-востоке города. Здесь расставили множество палаток и дюжины скамеек со столами, за которыми сидели писцы, записывающие имена соревнующихся.

В конце концов Банокла и Каллиадеса записали, им дали тонкие медные значки, на которых были выбиты номера и название соревнования. Им велели завтра на рассвете вернуться, чтобы принять участие в предварительном туре.

На краю поля разместили площадку, где готовили еду, — две жаровни, на которых готовили буйволов. Два человека сидели в тени большого навеса и ели.

— Я думаю, этот буйвол умер от старости, — проворчал Банокл. — Я не ел такого жесткого мяса с тех пор, как мы были в Спарте. Ты помнишь? Этого старого козла, которого убил Эрутрос? Я клянусь, это были только копыта, кости и сухожилия. И ни кусочка мяса.

— Порции были маленькими, — вспомнил Каллиадес. — Я помню, как мы выкапывали корни и отдирали кору с деревьев, чтобы добавить в похлебку.

— Хорошие бойцы эти спартанцы. Если бы их было больше, у нас были бы настоящие неприятности, — Банокл засмеялся. — Они, должно быть, разозлили богов? Сначала их победили во время битвы, а потом они получили в качестве царя Менелая.

— Он мне всегда нравился, — признался молодой микенец.

— Он неплохой, — согласился великан, — но мягкий, словно кусок собачьего дерьма. И у него живот, как у беременной свиньи.

— Я разговаривал с ним однажды, — сказал Каллиадес. — В ночь перед тем, как мы взяли Спарту. Он был испуган, его постоянно рвало. Он рассказал, что хочет вернуться на свою ферму. Он скрещивал там свое стадо с буйволами из Фессалии. Менелай заявил, что надой молока его коров почти удвоился.

— Надой молока? — презрительно фыркнул Банокл. — Во имя богов, любой может стать царем в наши дни.

— Может, если он брат Агамемнона. Но будь справедливым к Менелаю. Несмотря на то что он боялся, он все же надел свои доспехи и присоединился к нам во время атаки. А мог бы остаться в тылу.

Великана это не убедило. Но выражение его лица просветлело.

— Как ты думаешь, во дворце Гектора есть рабыни? — спросил он.

— Я не знаю, — засмеялся Каллиадес. — Если они и есть, сомневаюсь, что им прикажут спать с моряками.

— Но они могли бы.

— Лучше, я думаю, найти шлюху. Так не рискуешь обидеть Гектора.

— О, хорошая мысль, — съязвил Банокл. — Шлюхам нужно платить.

Каллиадес залез в свой кошелек, висящий на поясе, и вытащил пять серебряных монет. Банокл был поражен.

— Откуда ты их взял?

— Мне их дал Одиссей. И говорит, что даст еще пятьдесят. Я продал ему доспехи Идоменея.

— Они стоят больше, чем пятьдесят пять серебряных монет. Молодой микенец покачал головой.

— Не для меня. Идоменей — царь. Я не могу требовать, чтобы он вернул свой долг. А Одиссей может. Все просто. Ну, ты хочешь эти монеты?

Банокл усмехнулся.

— Я хочу то, что на них можно купить, — сказал он.

— Сначала давай найдем дворец Гектора.

Двое друзей покинули Поле собрания и направились обратно в город.

— Сколько женщин мне можно купить на эти пять монет? — спросил великан.

— Я забыл спросить у Одиссея, сколько здесь стоят шлюхи.

— Не похоже на тебя, чтобы ты забывал такие важные вещи, — заметил Банокл. — Ты пойдешь со мной на поиски шлюх?

— Нет. Я вернусь на берег. Одиссей велел Пирии спать на «Пенелопе». Она прибудет во дворец позже.

— Почему?

— Одиссей хочет выяснить, не остановился ли кто-нибудь из царей рядом с дворцом Гектора. Если ее узнают, это может быть опасно для нее.

— Так ты проведешь ночь, охраняя ее?

Великан покачал головой. Дорога впереди расширилась, и они увидели рыночную площадь, уставленную палатками. Там расположились магазины и торговые места, где можно было поесть — под яркими навесами стояли столы. Банокл схватил друга за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

— Мы разговариваем.

— Мне нужно выпить, чтобы начать такой разговор, — возразил его товарищ. Каллиадес последовал за ним к маленькому столу, который стоял у холодной каменной стены. Банокл заказал вина, наполнил кубок и осушил его.

— Ты помешанный, Каллиадес? — спросил он.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я думаю, что понимаешь. Ты влюбился в нее.

— Я просто беспокоюсь о ее безопасности.

— И дерьмо свиньи пахнет, как жасмин! Мне нравится эта девушка, Каллиадес, поэтому не обманывай меня. У нее есть смелость и сердце, и, если бы это было заложено в ее природе, она стала бы прекрасной женой. Но это не заложено в ее природе. Тебе, как и мне, хорошо известно, что любимый человек, которого она ищет, — это женщина.

Молодой микенец вздохнул.

— Я не выбирал, кого любить, — сказал он. — Но я решил защищать ее и обещал доставить в целости и сохранности к ее любимому человеку. Я сделаю это, а потом мы расстанемся.

— Ты пообещал это?

Каллиадес налил себе кубок вина и сделал глоток. Воцарилось молчание.

— Думаю, что нет, — заметил Банокл. — На что ты, в самом деле, надеешься? Что ее любимая отвергнет ее? Что она упадет в твои объятия? Что ты вылечишь всю ее печаль? Этого не произойдет. Братья не могут этого сделать для своих сестер. А она именно так относится к тебе. И так будет всегда.

— Я знаю это, — признался молодой воин. — Я знаю, что все, что ты говоришь — правда, но… Я также знаю, что есть какая-то причина, по которой она вошла в мою жизнь. Я не могу это объяснить, Банокл. Мне было предназначено встретить ее. Только такую правду понимает моя душа.

Глядя в светлые глаза своего друга, он не увидел там понимания. Банокл пожал плечами и улыбнулся.

— Делай то, что должен, мой друг. Иди и гуляй под луной с женщиной, которую ты любишь. Я найду кого-нибудь, кто не любит меня, и оттрахаю ее, пока мои глаза не вылезут из орбит.

Напряжение, возникшее между ними, исчезло, и Каллиадес рассмеялся.

— Это хороший план, — одобрил он. — Простой и ясный, с четко поставленными целями. Я надеюсь, что ты сможешь придерживаться его.

— А почему бы и нет?

— Потому что, когда ты напиваешься, то ищешь шумные ссоры, чтобы принять в них участие.

— Не сегодня, — возразил Банокл. — Сегодняшняя ночь предназначена для вина и женщин. Я клянусь тебе в этом.

Глава 19

Лук для Одиссея

Многие люди говорили о своей любви к Трое, грезя о ее красоте. Для Рыжей толстушки это был просто каменный город, место, где можно заработать серебряные монеты и золотые безделушки. По правде говоря, она считала, что чувство, о котором говорят мужчины, это просто любовь к богатству. Троя была богатым городом, и те, кто преуспевали в нем, становились богатыми. Даже у старого булочника, к дому которого она теперь устало брела, были золотые монеты и повозка, забирающая его из города. Его хлеб и выпечку покупала знать, ее подавали на пирах и в собраниях. У булочника было шесть рабов и ферма рядом с городом, с которой ему поставляли зерно. Он был превосходным клиентом. Его достоинство всегда было мягким, с ним было легко иметь дело, но его благодарность не знала границ. В конце рабочего дня Рыжей не хотелось проводить время с молодым клиентом.

Она брела по мелким улочкам, серебряные монеты, которые она заработала сегодня, были аккуратно пришиты к ремню и спрятаны в складках ее длинного красного плаща. Между серебряными монетами лежали тонкие кусочки дерева, чтобы металл не звенел при движении. Эти улицы в Нижнем городе были заполнены карманниками и ворами, большинство из них работало на Силфаноса. Хотя она платила, как и все шлюхи Нижнего города, ежемесячно Силфаносу, все же разумнее было припрятать свое богатство. В мешке на поясе Рыжая носила пригоршню медных монет на случай, если к ней подойдет какой-нибудь предприимчивый грабитель.

Этот день принес ей прибыль, и, если бы не ожидание того, что булочник ей щедро заплатит, она бы вернулась домой и сидела в своем маленьком саду с кувшином вина. Но в ее кладовке не было еды, а ей очень нравился медовый пирог, который он готовил.

У нее болела спина при ходьбе, и она была голодна. Мысль о медовом пироге придавала ей сил.

Пройдя по переулку, толстушка оказалась на маленькой площади. До нее донесся смех, Рыжая посмотрела туда, где сидела группа мужчин. Одним из них был Силфанос. Он и трое его людей пили с молодым, крепко сложенным воином в старых доспехах. Было очевидно, что светловолосый мужчина пьян и счастлив. «Мужчина должен всегда умирать счастливым», — подумала Рыжая. Когда наступит ночь и улицы опустеют, Силфанос и его люди нападут на пьяного и ограбят его. Наверное, эти доспехи стоят два десятка монет.

Рыжая продолжила свой путь, но пьяный воин увидел ее и тяжело встал на ноги., Шатаясь, он, пошел к ней.

— Постой! — закричал он. — Пожалуйста!

Она посмотрела на него со злостью, готовая отвергнуть любое его неуклюжее предложение. Но воин не пытался дотронуться до нее, а стоял перед ней с открытым ртом.

— Во имя богов! — воскликнул он, — Я думаю, ты — самая красивая женщина, которую я когда-либо видел!

— Все женщины кажутся красивыми мужчине, пропитанному вином, — огрызнулась толстушка.

— Я пил вино и раньше, — улыбнулся воин, — но никогда не видел никого, похожего на тебя. Вот.

Он вытащил из кошелька серебряную монету и сунул ей в руку.

— Возьми обратно, — сказала она, — у меня ничего нет для тебя.

— Нет. Это только за твою красоту. Один взгляд на тебя ласкает мне сердце. Во имя богов, стоило проплыть по Зеленому морю, чтобы стоять здесь и смотреть на тебя.

Взглянув на тех, с кем он пил, Рыжая увидела, как Силфанос делает ей знак уходить. Она кивнула ему и пошла прочь.

— Как тебя зовут? — закричал великан.

— Рыжая.

— Я — Банокл. Мы должны встретиться снова, Рыжая.

Не обращая на него внимания, она продолжала свой путь. Силфанос был негодяем и убийцей. Если ей и пьяному воину суждено снова встретиться, то уже не по эту сторону Темной дороги.

К тому времени, как она добралась до дома булочника, на улицах стемнело. Рыжая обнаружила, что все еще держит в руке серебряную монету, которую дал ей великан. Толстушка остановилась перед дверью булочника и положила монету в кошелек. Этот глупец заплатил ей только за то, что посмотрел на нее. Несмотря ни на что, она была тронута. А затем ее охватил гнев. «Он идиот», — сказала она себе.

Булочник приготовил поднос со сладкой выпечкой, но, несмотря на голод, Рыжая не обратила на него внимания. Толстушка сказала ему, с каким нетерпением жаждала его увидеть, и погладила по лицу, поцеловала в щеку. Обняв ее, булочник повел женщину в спальню и лег, пока она ворковала и гладила его.

— Почему бы тебе не выйти за меня замуж, Рыжая? — спросил он ее, как делал это много раз прежде.

— Будь доволен тем, что имеешь, — ответила она ему.

— Я хочу большего, Рыжая.

— Все мужчины хотят большего.

— Я не могу себе представить жизнь без тебя.

— А тебе и не нужно представлять. Я здесь.

С этим словами она начала демонстрировать свои умения шлюхи, приобретенные за двадцать лет. Он достиг пика удовольствия через несколько секунд. Она полежала с ним из вежливости, пока булочник не задремал, затем вышла на кухню и съела несколько пирожных. Если бы он был таким же хорошим любовником, как булочником, она бы немедленно вышла за него замуж.

Он также приготовил для нее корзину с хлебом. Взяв ее, толстушка покинула дом. Рыжая была намерена вернуться другим путем, не желая проходить мимо тела светловолосого великана или, еще хуже, оказаться там, когда Силфанос и его люди заняты его убийством. Но она устала и была не в настроении идти окольным путем. Рыжая решила проскользнуть по краю площади, выглянуть из-за угла, а затем, если понадобится, держаться в тени и двигаться молча.

Когда она добралась до угла, то не услышала звуков смеха или песни и предположила, что преступление уже свершилось. Выглянув на площадь, Рыжая с удивлением обнаружила, что светловолосый воин все еще сидит там с кружкой вина. А вокруг него валяются тела четырех мужчин. Она невольно вздохнула. Воин услышал и посмотрел на нее.

— Рыжая! — радостно закричал он. — Ты вернулась! Он встал, затем тяжело опустился назад.

— О, — услышала она его слова, — я думаю, вино немного пролилось.

Рыжая прошла через площадь и осмотрела тела. Силфаноса не было среди них.

— Они мертвы? — спросила толстуха. Он серьезно обдумал вопрос.

— Полагаю, что это возможно.

Воин ударил ближайшего к нему мужчину, и тот застонал в ответ.

— Но, может, и нет.

— Где еще один?

— Сбежал. Во имя богов, я видел собак, которые не умели бегать так быстро, — он захохотал, затем срыгнул. — Это был хороший день, Рыжая. Я наелся досыта, потрахался… — подняв руку, воин сосчитал пальцы, — четыре раза и поучаствовал в хорошей драке. Но лучше всего то, что я увидел тебя.

— Тебе нужно уходить отсюда, — сказала она. — Тот человек вернется и приведет с собой еще грабителей.

— Я прихлопну их, словно мух! — закричал воин, размахивая руками, и упал со своего места. Он хрюкнул, затем поднялся на ноги.

— Нужно отлить, — сказал он, подняв свою тунику и пописав на человека, который лежал ближе всего к нему. — Глупые воры, — пробормотал он, когда закончил. — Все время, пока у меня были монеты, они сидели и пили со мной. А когда все монеты кончились, они решили меня ограбить.

— Они хотели получить твои доспехи, — объяснила Рыжая. — Теперь иди. Время уходить.

— У меня нет больше монет, Рыжая. Нечего дать тебе.

— Просто идем со мной, идиот! — вышла она из себя. — Иначе ты будешь лежать здесь мертвым!

Подойдя к нему, толстушка взяла его за руку и потащила через площадь. Он улыбнулся ей, затем посмотрел на корзину, которую она несла.

— О, хлеб! — воскликнул он. — Мы можем остановиться и поесть? Я немного проголодался.

— Скоро, — успокоила его Рыжая, потянув дальше. — Где ты остановился?

— Дворец, — ответил воин. — Где-то. С Каллиадесом. Моим другом.

— Я не знаю никакого Каллиадеса.

Они продолжали идти по узким переулкам и боковым улочкам, пока не вышли наконец на широкую улицу.

— Теперь нужно немного поспать, — сказал ей Банокл, привалившись к стене здания.

Рыжая услышала в отдалении сердитые крики.

— Ты не можешь спать здесь! — закричала она. — Мой дом недалеко. Ты можешь дойти туда?

— С тобой? В твой дом? — улыбнувшись ей снова, он глубоко вздохнул и оттолкнулся от стены. — Веди, красавица!

Они перешли на другую сторону улицы. Банокл остановился там, упал на колени, его вырвало.

— Так лучше! — воскликнул он.

Двое мужчин выбежали из-за угла. Рыжая быстро спряталась в тени. Мужчины бросились на Банокла. У одного из них был топор. Великан увидел их, громко закричал и кинулся вперед. Рыжая увидела, как он ударил первого мужчину, сбив его с ног. Воин схватил второго, высоко поднял, а затем бросил в его товарища, потерявшего сознание. Шатаясь, Банокл отступил, а затем бросился на мужчину, который попытался встать. Огромный кулак ударил по подбородку нападающего, и тот рухнул без чувств на землю.

Подхватив топор, Банокл пошел, шатаясь, по улице. Рыжая побежала за ним.

— Не туда, дурак! — зашипела она.

— О, привет, Рыжая. Думал, что ты меня бросила.

— Иди за мной, — приказала она ему. Он послушно повернул за ней, закинув топор на плечо. Толстушка провела его через ворота в задней части дома и закрыла за ними засов.

Едва войдя, Банокл упал на стул. Его голова опрокинулась назад, а дыхание стало более глубоким. Рыжая стояла перед ним и смотрела на человека при свете светильника.

— Сложен, словно вол, а мозгов, как у воробья, — пробормотала она.

Оставив его на стуле, она пошла в свою спальню, находящуюся в задней части дома. Рыжая разделась и, прежде чем забраться в постель, спрятала пояс с серебряными монетами в углубление в стене. Она почти заснула, когда услышала, как зашевелился великан. Он позвал ее по имени.

— Я здесь, — ответила она с раздражением.

В дверном проеме показалась его обнаженная фигура. Он вошел в спальню, споткнулся о стул и упал в постель. Откинув покрывало, великан улегся рядом с ней.

— Я не принимаю клиентов в своей постели, — сказала ему Рыжая.

— О, не беспокойся, Рыжая, — сонно пробормотал он. — Я не могу трахаться прямо сейчас.

Через несколько минут он заснул, прижавшись своим теплым телом к ней.

Одиссей шагал по Полю собрания, держа в руке лук Акилину; колчан с длинными стрелами висел у него на плече. Он смотрел прямо перед собой, беззаботно гуляя, но его сердце бешено стучало, и царь Итаки нервничал, словно жеребенок. Из всех удовольствий в мире только два можно было сравнить с радостью от участия в Играх: обнимать жену холодной зимней ночью и наблюдать, как первый весенний ветерок надувает парус «Пенелопы».

Даже огромное удовольствие от историй бледнело перед исключительным моментом истинного соревнования, когда он вкладывал стрелу в прекрасный лук Акилину и выпускал ее в цель. Одиссея не волновало, летят ли они в мишени, установленные на повозках, или в соломенные фигуры животных и людей. Если и был талант, которым, по мнению царя Итаки, он обладал, так это было умение стрелять из лука.

В дальнем конце Поля собралась большая толпа, там уже стояло большинство участников соревнований. Одиссей увидел Мерионеса, который однажды превзошел его в пяти состязаниях, и неопытных сыновей Нестора, которые были бы рады дойти до последних туров.

Стоял прекрасный день: высоко в небе светило яркое солнце, дул небольшой ветерок. Облизав палец, царь Итаки проверил ветер. Он был недостаточно сильным, чтобы изменить направление стрелы Акилины.

Несмотря на радостное возбуждение, напряжение вчерашнего дня не прошло окончательно. Стоянка «Пенелопы», расположенная далеко от городских ворот, одновременно разозлила его и опозорила. Пережить такое пренебрежение и так было тяжело, но то, что это случилось в присутствии Нестора и Идоменея, было невыносимо. Ни один из его царей-друзей ничего не сказал по поводу этого оскорбления, и это только ухудшило ситуацию. Небольшая насмешка дала бы царю Итаки возможность превратить все в шутку.

Но сегодня мир уже начал переливаться более яркими красками. Как только Одиссей добрался до города, он спросил о Геликаоне и выяснил, что тот поправляется от ран, нанесенных убийцей. Эти радостные новости подняли ему настроение, но даже при этом вчерашнее оскорбление продолжало раздражать его. Эти люди не посмели бы принять такое решение, если бы кто-нибудь, обладающий большей властью, не приказал им. Таким человеком мог быть только Приам. Это ставило в тупик Одиссея, потому что, хотя он и не являлся другом троянского царя, но сохранял нейтралитет. В эти страшные времена, когда мир был на грани войны, было настоящим сумасшествием превращать его во врага. «Наверное, — решил Одиссей, — это было направлено не против меня». Наверное, это было направлено против Идоменея и Нестора. Но все равно это было глупо, потому что Приаму нужны были оба царя как союзники, если он собирался расстроить планы Агамемнона.

Прогнав от себя эти мысли, Одиссей вышел на поле лучников. Подойдя к мужчинам, желающим принять участие в турнире, он почувствовал, что все взгляды прикованы к нему. Царь Итаки посмотрел на мишени и увидел, что это были соломенные куклы, расположенные на расстоянии не больше пятидесяти шагов.

— Во имя Гермеса, Мерионес, любой человек может попасть в мишень с такого небольшого расстояния! — воскликнул он.

— Конечно, может, — ответил чернобородый Мерионес. — С такого расстояния почти никого не отсеют.

Чтобы развлечь толпу, они оба вышли вперед и послали стрелу за стрелой в самые дальние мишени. Люди начали радостно кричать и топать ногами. Наконец, их колчаны опустели, и двое старых друзей вышли на поле, чтобы собрать стрелы.

— Вчера произошел странный случай, — сказал Мерионес.

— Если называть вещи своими именами, это было оскорбление, — поправил его Одиссей. — Наверное, это было направлено не против меня. Приам не сильно любит Идоменея.

Мерионес кивнул.

— Правда, но он бы рискнул оскорбить его при таких ставках? Ты сделал что-нибудь такое, чтобы вызвать гнев Приама?

— Нет, насколько мне известно.

Когда они вернулись к другим лучникам, троянский воин в желтом поясе судьи прошел вдоль линии мишеней и велел выйти вперед тем, на значках которых были написаны цифры от одного до двадцати.

Одиссей, на значке которого был выбит номер одиннадцать, вышел вперед вместе с Мерионесом.

Судьей был красивый юноша с огненно-рыжими волосами и проницательными голубыми глазами. Он посмотрел на луки участников.

— Будьте так любезны оставить свое оружие друзьям, — сказал судья. — Все лучники будут пользоваться обычными луками из городской оружейной.

— Что?! — заревел царь Итаки гневно. Такие же яростные крики вырвались и у других лучников.

Судья поднял руки, призывая к молчанию.

— По приказу царя это состязание будет проводиться, исходя из достоинств каждого лучника. У многих из вас прекрасно сделанные луки, некоторые из рога, другие из дерева и кожи. У царя Одиссея легендарный лук Акилина. Хорошо известно, что он может выпустить стрелу дальше, чем любой лук в мире. Разве может быть состязание справедливым при таких условиях? Здесь есть люди, у которых нет денег и которые вырезают свои луки из рассохшегося дерева. У них должно быть меньше шансов, потому что у вас есть Акилина?

Одиссей ничего не ответил, но тогда заговорил Мерионес:

— Это справедливая точка зрения, — согласился он. — Принесите ваши луки. Позвольте нам, по крайней мере, попрактиковаться с ними.

Тогда несколько воинов удалились и принесли тонкие луки в египетском стиле, каждый из которых был вырезан из простого куска дерева без всяких приспособлений для придания им силы и гибкости. Молодой воин подошел к Мерионесу. Он нес два лука и, предлагая первый чернобородому лучнику, казалось, немного замешкался. Затем он натянул тетиву и повернулся к судье.

— Давай, — приказали ему. Юноша протянул лук в правой руке Мерионесу, который взял его и натянул несколько раз тетиву. Второй лук он предложил Одиссею.

— Во имя богов! — громко воскликнул царь Итаки, приподнимая его. — Я мог бы вырезать лучше оружие из сухого коровьего дерьма. Если выпустить стрелу в кролика из этого лука, то она поцарапает ему задницу и ему покажется, что его укусила блоха.

В толпе раздался смех.

Другие воины принесли корзины со стрелами, которые они поставили перед лучниками. Затем снова заговорил судья:

— У каждого лучника будет пять выстрелов. Десять самых метких стрелков перейдут в следующий тур.

— Это хрупкое оружие, — пожаловался Мерионес. — Тетива недостаточно натянута, чтобы преодолеть ветер, — он повернулся к судье: — Можно нам, по крайней мере, поупражняться с этими луками?

Судья покачал головой и вызвал лучников вперед. По сигналу каждый натянул тетиву. Внезапно раздался треск. Сломался лук Одиссея, а стрела упала на землю.

— Принесите другой лук! — закричал он.

Воин принес ему второе оружие. Царь Итаки успокоился, осторожно вздохнул и выстрелил. Стрела, подхваченная ветром, пролетела совсем рядом с мишенью. Теперь, почувствовав лук, он выпустил три стрелы, которые вонзились в грудь соломенной фигуры. Затем он потребовал свою пятую стрелу.

— У тебя уже было пять выстрелов, Одиссей, — возразил судья.

— Ты слабоумный? При первом выстреле сломался лук.

— Такова была воля богов. Ты попал три раза из пяти. Прости, царь Одиссей, ты выбываешь.

В толпе воцарилось молчание. Одиссей, величайший из лучников, известный по всему Зеленому морю, провалился в первом туре. Швырнув лук на землю, он схватил Акилину и послал длинную стрелу, которая пронзила самую дальнюю мишень. Она попала в шест, который удерживал чучело, с такой силой, что мишень освободилась от своих креплений и упала на землю.

Одиссей повернулся к судье:

— Ты высокомерный ублюдок! Ты думаешь, эта толпа пришла посмотреть, как взрослые мужчины играют с палками и веревками? Они пришли посмотреть на лучших лучников и великие луки. Они пришли увидеть Акилину и черный лук Мерионеса. Они явились на выставку величия, а не на сомнительную демонстрацию посредственности.

С этими словами он ушел прочь, сгорая от стыда. Мерионес побежал, чтобы остановить его.

— Подожди, друг! — закричал он. — Идем, давай найдем что-нибудь прохладительное, чтобы выпить.

— Я не в настроении поддерживать компанию, Мерионес.

— На твоем месте я тоже был бы не в настроении. Но послушай меня, Одиссей. Судья излишне усерден. Тебе нужно было позволить выстрелить еще раз.

Царь Итаки остановился.

— Я не люблю проигрывать, Мерионес. Все это знают. Но здесь что-то витает в воздухе, и мне не нравится этот запах. Ты заметил молодого воина, который подошел к тебе, чтобы дать лук? Он взял его левой рукой, затем натянул и протянул тебе оружие, находящееся в правой руке.

— Да, я видел это. И что? Ты думаешь, тебя обманули?

— Я не знаю, Мерионес. Но мне точно известно, что меня дважды опозорили за один день.

Судья приказал лучникам занять их места. Мерионес наклонился к Одиссею.

— Прости, мой друг. Но что бы здесь ни произошло, все знают, что ты являешься величайшим лучником в мире.

— Иди! Иди и выиграй в этом чертовом турнире. Мерионес побежал обратно по полю. Одиссей бродил вокруг поля, наблюдая за другими состязаниями. Биас прошел через два предварительных тура в соревновании по метанию копья, а Леукон победил двух противников в кулачном бою. Даже большой и неуклюжий Банокл добрался до последних испытаний. Заскучав и разозлившись, не дождавшись церемонии открытия, Одиссей вернулся на «Пенелопу».

Пирия тихо сидела под навесом на задней палубе, когда он поднялся на борт.

— Я не ожидала тебя увидеть так скоро, — сказала она. Это замечание не улучшило его настроение. Девушка протянула ему чашу с водой.

— Ты видел Андромаху?

Выпив воды, царь Итаки покачал головой.

— Она покинула дворец и переехала на ферму Гектора».

— Тогда я отправлюсь туда.

— Конечно! В городе полно чужестранцев. Твой отец здесь, и брат, и целая свита, насколько мне известно. Риск, что тебя узнают, очень велик. Через пять дней все цари разъедутся.

— Я хочу отправиться сейчас, — возразила она.

Гнев, который не появлялся на поверхности весь день, прорвался.

— Ты глупая девчонка! — закричал Одиссей. — Естественно, ты хочешь рискнуть! И если тебя поймают, пока ты бездумно несешься к своей утраченной любви, тогда всем членам моей команды будет грозить смерть! Последнего человека, который помог беглянке с острова Теры, сожгли заживо вместе с его семьей! Ты думаешь, что я позволю рисковать жизнью моих людей ради пяти дней? Во имя богов, девочка, ты хочешь ослушаться меня? Тогда я тебя выдам сам!

Она сидела очень тихо с широко открытыми испуганными глазами. Царь Итаки почувствовал, как его гнев утих. «Что я делаю? — спросил он себя. — Эта девушка много страдала — и не только эти последние дни. И я мучаю ее?»

— Прости за этот взрыв, — сказал он наконец. — Это был ужасный день, и я по натуре неспокойный человек. Ты в безопасности со мной, Пирия. Но дай мне эти пять дней, и я доставлю тебе к Андромахе.

— Прости меня тоже, Одиссей, — вздохнула она. — Я сказала, не подумав. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из членов команды пострадал из-за меня. Я, конечно, подожду. Как ты меня представишь, когда мы доберемся до дворца Гектора?

Тут он покраснел.

— Я много об этом думал. Я не могу представить тебя как рабыню или служанку, поскольку тогда тебя поселят среди работников во дворце Гектора. Тебе будут давать задания, к которым ты не готова. Я не могу сказать, что ты член моей семьи, потому что все знают, что у меня нет семьи, кроме Пенелопы. Поэтому — и не сердись, прежде чем я закончу, — я скажу, что ты моя любовница. Тогда тебе предоставят комнаты, и я пришлю тебе новую одежду вместо этого изодранного платья. Тебе не нужно бояться. Я не буду требовать, чтобы ты исполняла эту роль. К его удивлению, она улыбнулась.

— Благодарю тебя, Одиссей.

— Тогда решено. А теперь я остужусь и поплаваю, а затем надену царскую одежду для церемонии открытия.

Перейдя на нос, он спустился на песок. Скинув тунику и сандалии, он пошел вброд по воде, а затем нырнул. Холодная морская вода освежила его, но мелкие проблемы продолжали его мучить.

«Это просто сломанный лук, — успокоил он себя. — Не больше, не меньше».

Глава 20

Враг Трои

Надев длинную белую тунику и соломенную шляпу с широкими полями, Одиссей отправился на стадион в одной из колесниц Приама. Его поприветствовал сын царя Трои, Полит, скромный, скучный и неразговорчивый юноша отвел его в отгороженное место, где он оказался в компании Агамемнона, Пелея, Идоменея и Нестора. Царь Микен кивнул в знак приветствия.

— Я слышал, что тебе не благоволила удача на турнире лучников, — сказал он.

— Лук сломался, — ответил Одиссей как можно более небрежным голосом, словно его не волновал результат. Но он знал, что его тон не обманул Агамемнона. У этого человека разум был острый, словно жало змеи.

На стадионе темноволосый молодой воин в золотом плаще ходил по беговым дорожкам. Расстояние составляло три сотни шагов, примерно равные огромным шагам Геракла, который первым установил бег на короткую дистанцию много поколений назад.

— Судьями на Играх должны быть люди благородного происхождения, — пробормотал Идоменей, — а не какие-нибудь крестьяне в доспехах.

Одиссей оставил эту фразу без комментариев. Дед Идоменея был воином-крестьянином, который захватил часть Крита и объявил себя царем. Нестор посмотрел на него, приподняв от удивления брови. Ему тоже было известно происхождение Идоменея.

Как только определили беговую дорожку, вынесли шесты, обозначающие повороты, и вбили их в землю. В другом конце поля первые атлеты покинули галерею и заняли свои позиции. Царь Итаки увидел, как Каллиадес размахивает руками и разминает свои мускулы.

— Я знаю этого человека! — воскликнул Агамемнон. Его лицо потемнело от гнева. — Он микенский изгнанник.

— Который? — невинно осведомился царь Итаки.

— Вот! Тот высокий, — ответил царь Микен, показывая снова на Каллиадеса.

— Это член моей команды, — возразил Одиссей. — Он бежит за Итаку.

— У этого человека меч Аргуриоса, — добавил Идоменей.

— Еще один предатель, — фыркнул Агамемнон.

— В мире полно предателей, — согласился царь Итаки. — Так откуда ты знаешь этого человека?

— Он убил Коланоса, моего верного Последователя, и его приговорили к смерти за это. Но он скрылся от правосудия и сбежал… очевидно, к тебе.

— Если бы я знал, — вздохнул Одиссей. — Естественно, по окончании Игр я выгоню его из моей команды.

— Его нужно вышвырнуть прямо сейчас, — настаивал Агамемнон. — Я сообщу об этом Приаму.

— Это может вызвать одну или даже две проблемы, — заметил царь Итаки. — Кажется, я вспоминаю, что прошлой осенью, когда состоялось нападение на Трою, царь Приам освободил всех пленников. Говорят, что он потребовал, чтобы они убили своего полководца, человека, который предложил предать своего царя.

— Грязная ложь троянцев! — возмутился Агамемнон. — Коланос никогда бы не предал меня.

— Даже если это так, Приам приказал убить Коланоса. Вряд ли ты можешь попросить наказать человека, который выполнил его приказ. И, кроме того, это очевидно: Коланос предал тебя, напав на Приама, который был — и остается — твоим союзником.

Агамемнон замолчал.

— Твои слова разумны, Одиссей, — согласился он наконец. — Меня печалит, что не все мы союзники. Конечно, ты видишь, какую угрозу представляет собой Троя? Ты полагаешь, что Приам со всем своим богатством и растущей армией не имеет видов на западные земли?

— Я не знаю замыслов Приама. Но полагаю, что единственное его желание — это преумножение богатства. И ему не нужно нападать на других, чтобы увеличить его. Троя впитывает в себя золото с каждым днем, с каждым кораблем и караваном.

— У меня есть свои люди в Трое, — признался царь Микен, понизив голос. — Приам недавно купил тысячу фригийских луков, и он закупает олово и медь для вооружения. Доспехи, шлемы, щиты и мечи. Если мы не разберемся с этим человеком сейчас, он подомнет нас всех под себя.

Одиссей улыбнулся.

— У меня нет врагов, Агамемнон. Ни в Трое, ни среди микенцев, хеттов или египтян. Мои корабли охотно принимают в каждой бухте и порту.

Казалось, Агамемнон расслабился.

— Я ценю твою честность, Одиссей. Я буду таким же искренним в ответ. Когда разразится война — а это неизбежно, — тогда тех, кто будет продолжать вести торговлю с Троей, объявят врагами. Тогда люди, сохраняющие нейтралитет, будут не нужны.

— Становится опасным сохранять нейтралитет в наши дни. Позиция старого Эионея была нейтральной. Я слышал, что он упал с лошади и умер.

— Трагическая потеря для его народа, — вздохнул царь Микен. — И я боюсь, что его смерть будет не последней. Мне сообщили, что другого царя объявили врагом Трои. Кто бы это ни был, ему повезет, если он покинет город живым.

— Ты предполагаешь, что это Приам убил Эионея?

— Я не ссорился с ним. Наверное, он готовился расторгнуть свой союз с Троей.

Одиссей не поверил этой лжи ни на секунду, но ничего не возразил.

— А кого из царей назвали врагом Трои? — спросил он.

— Я не знаю. Но мне бы хотелось это знать. Это очень странная история.

Как раз в этот момент в толпе раздался крик, и бегунов попросили занять места у линии старта в западной части дорожки. Судья поднял руку. Толпа замолчала.

— Вперед! — закричал он. Двадцать бегунов бросились вперед, к шесту, обозначающему финишную прямую. Несколько судей ждали там, чтобы заметить первую пятерку, которая пересечет линию. Эти бегуны пройдут в следующий тур.

Каллиадес финишировал вторым. За этим забегом были и другие. Одиссей наблюдал за ними, время от времени делая ставки с Нестором и Идоменеем на кого-нибудь из бегунов. Затем он покинул ограждение и прошел вокруг стадиона туда, где проводились соревнования по метанию копья. Биас метал хорошо, но царь Итаки заметил, что чернокожий моряк потирает плечо. «Он выглядит довольно усталым, — подумал Одиссей. — К концу соревнований его плечо превратится в настоящий очаг боли».

Затем в отдалении он увидел Геликаона, который стоял рядом с Приамом. Его сердце охватила радость, и царь Итаки помахал ему рукой, чтобы привлечь внимание юноши. Он был убежден, что ему это удалось, потому что темноволосый Геликаон посмотрел в его сторону, а затем отвернулся. Одиссей наблюдал за тем, как он пробирался сквозь толпу, пока не исчез из вида.

«Мальчик выглядит худым и изможденным, — подумал он. — И при таком количестве микенцев в Трое ему не следовало показываться на людях. Но я подниму ему настроение, когда мы поговорим. Геликаон будет рад узнать, что поставки олова с Семи холмов превзошли все ожидания и прибыль за последний сезон была огромной».

Проголодавшись, Одиссей подошел к палатке с едой, где насладился в тени изысканным троянским кушаньем — мясом и травами, которые были завернуты в широкий лист, маринованный в вине. Затем он снова обошел стадион и вернулся в ограждение, где находился Агамемнон вместе с царем Пелеем и его сыном Ахиллом.

Царь Итаки посмотрел на дородного царя и вспомнил о Пирии и о том, как она отрезала свои белокурые локоны, будучи ребенком. Он знал, как и большинство западных царей, об отвратительных сексуальных пристрастиях Пелея, но теперь ему было известно еще об одном злом поступке, совершенном этим человеком.

«Теперь посмотри, что ты заставила меня сделать, потаскушка!»

Ужасно, что он изнасиловал собственного ребенка, но то, что он заставил ее поверить, что это ее вина, было верхом подлости.

— Рад нашей встречи, — сказал Пелей, протягивая ему руку.

— Ты должен простить меня, — ответил Одиссей, избегая рукопожатия. — Я только что съел сладкое мясо, и мои руки липкие от меда, — он повернулся к Ахиллу: — Рад видеть тебя, парень. Говорят, что ты станешь чемпионом Игр.

— Здесь нет настоящий бойцов, — угрюмо заметил юноша. — Кроме, наверное, твоего человека, Леукона.

— Он опытный боец.

Состоялось еще несколько забегов. Пелей и Ахилл отошли к Идоменею и Менестеосу, царю Афин. Агамемнон наклонился к Одиссею:

— Ты не слишком любишь Пелея?

— Я едва его знаю. Итак, расскажи мне о враге Трои.

— Я знаю только часть истории. Дай мне время, и я узнаю больше. Ты помнишь убийцу Карпофоруса?

— Только по слухам.

— Он погиб, ранив ужасного Геликаона. Но он умер не в ту же секунду. Кажется, Карпофорус также был виновен в убийстве отца Геликаона.

Одиссей внезапно почувствовал озноб, у него свело желудок.

— Что такое? — спросил Агамемнон. Его темные глаза наблюдали за царем Итаки.

— Слишком много мяса, — ответил Одиссей. — Продолжай.

— Я мало, что могу рассказать. Карпофорус сказал Геликаону, кто заказал смерть его отца. Геликаон сообщил об этом Приаму. Как тебе известно, царь Трои был кровным родственником его отца. Кузеном или вроде того. Законы чести требуют, чтобы он объявил человека, заказавшего смерть Энхиса, врагом Трои. Я сомневаюсь, что этот человек — простой торговец, похоже, что он царь. Вопрос в том, кто это? Энхис не был врагом Микен. Я думаю, что это мрачная тайна.

Одиссей видел, что Агамемнон внимательно на него смотрит.

— Я не сомневаюсь, что скоро на эту историю прольется свет, — сказал он и отошел от царя Микен. Он заметил идущих мимо Каллиадеса и Банокла. Выйдя вперед, он подозвал к себе двух друзей. У Банокла распух правый глаз и была разрезана губа, но он был в прекрасном настроении.

— Ты видел меня, Одиссей? — спросил он. — Я завалил этого хетта шесть раз. — Великан поднял кулак. — Молот Гефеста!

— Ты хорошо сражался, — похвалил его царь. — Вы сейчас возвращаетесь во дворец?

— Нет, — покачал головой Банокл. — Я иду в Нижний город, чтобы увидеться с другом.

— Я направляюсь на «Пенелопу». И был бы благодарен вам за компанию, — сказал Одиссей, глядя на Каллиадеса. Глаза воина сузились. Затем он кивнул.

— Для нас большая честь пройтись с тобой, царь Одиссей.

— Да? — удивился великан.

— Закон дороги, — объяснил ему Каллиадес.

— Держитесь поблизости и будьте начеку, — велел им царь Итаки, направившись к Верхнему городу. Двое воинов последовали за ним.

Пока Одиссей шел, в нем проснулась холодная ярость, намного более сильная, чем те вспышки гнева, которыми он был известен. Она ожила в нем, глубоко внутри, пробуждая мысли и чувства, которые он прогнал от себя почти пятнадцать лет назад.

Теперь Приаму было известно, что Одиссей нанял Карпофоруса, чтобы убить отца Геликаона.

И поэтому его объявили врагом Трои. Этот факт сам по себе вызывал в царе Итаки чувство великого сожаления. Но это было вполне понятно.

Однако Приам не избрал для себя благородный путь: вызвать Одиссея во дворец и изгнать его из Трои. Вместо этого он решил унизить и опозорить его. Холодная ярость поднималась в нем, охватывая все тело. Было ясно, что последует за этим. Во время Игр Приам будет пытаться разделить царей запада, подкупать жадных и запугивать слабых. Он не мог позволить Одиссею покинуть Трою живым, чтобы тот мог заключить союз с Агамемноном. Приам знал, что Нестор с Пилоса и даже Идоменей начнут колебаться, если Одиссей присоединится к рядам микенских заговорщиков.

По дороге царь Итаки наблюдал за лицами прохожих в толпе, выискивая признаки напряжения, обращая внимание на любого, кто слишком долго или слишком пристально смотрит на него. Оглянувшись налево, он увидел, что Каллиадес делает то же самое. Справа от него осторожно шел Банокл, тоже изучая толпу на случай неприятностей.

Прогнав от себя мысли об убийстве, он вернулся к более серьезной проблеме. «Должен быть способ каким-нибудь образом выйти из положения, — подумал он. — Ты — Одиссей, мыслитель, стратег. Ты известен своим умом и хитростью». Один за другим он обдумывал варианты действия. Что если он отправится к Приаму и попытается все объяснить? Царь Трои не станет слушать. Одиссей заказал смерть его кровного родственника. Законы чести требовали от него мести.

Что еще можно сделать? Он мог собрать своих людей, ускользнуть из Трои на рассвете, вернуться на Итаку, в другой конец Зеленого моря. А что потом? Жить всю оставшуюся жизнь в страхе перед убийцами, посланными Приамом? Еще оставался Геликаон. Раз он отправился к Приаму, значит, тоже объявил Одиссея своим врагом. Ужасный «Ксантос», не считая пятидесяти других галер под началом Геликаона, будет плавать по Зеленому морю, охотясь за кораблями Итаки. Если они отрежут путь к Семи холмам, Итака за год — самое большее, два — обнищает и погибнет.

«Смотри правде в глаза, Одиссей, — сказал он себе. — Решение Приама сделать меня врагом оставило только один возможный выход. Ты словно корабль, который попал во власть штормовых ветров и лишился управления: он несется к ненавистной и кровавой земле, посещать которую ему бы не хотелось». Одиссей любил Геликаона и чувствовал огромную симпатию к Гектору и его жене Андромахе. В грядущей войне его симпатия будет на стороне Трои. Ему не нравился Агамемнон, страдающий манией величия, он ненавидел ужасного Пелея. Царь Итаки презирал подлого Идоменея и не чувствовал симпатии к Менестеосу, царю Афин. Из всех царей западных земель ему нравился только Нестор. Его снова охватила ярость, холодная и всепоглощающая.

Одиссей посмотрел на возвышающиеся стены и великие Шеаенские ворота. Он увидел на вершине горы дворец Приама и здания по обеим сторонам узких, извилистых улиц. Он больше не смотрел на них как на впечатляющие произведения архитектуры. Теперь царь Итаки смотрел на них по-другому. Он хладнокровно подсчитывал необходимое количество людей, чтобы взять их штурмом, и представлял улицы в качестве поля битвы.

Когда они пробирались сквозь толпу, к нему наклонился Каллиадес:

— Четверо, — сказал он, — идут за нами немного в отдалении от самого Поля для турниров.

Одиссей не стал оглядываться назад. Каллиадес и Банокл не были вооружены, а у самого царя Итаки был только маленький изогнутый нож в украшенных драгоценностями ножнах. Этим оружием хорошо резать фрукты, но более того.

— Это воины? — спросил он.

— Наверное, но на них нет доспехов. У них ножи, а не мечи. Царь Итаки представил себе предстоящий им путь. Вскоре они сойдут с основной улицы и будут пробираться узкими переулками. Остановившись у палатки на рынке, он взял маленький серебряный браслет, украшенный опалом.

— Прекрасная вещь, — сказал владелец палатки. — Вы не найдете лучше.

Одиссей положил его на место и продолжил путь.

— Двое из них свернули в переулок слева, — сообщил Каллиадес.

— Они знают, что мы направляемся на корабль, — объяснил ему царь Итаки. — Поблизости есть маленькая площадь с колодцем. Дорога, по которой мы идем, пересекается там с переулками. — Он посмотрел на Банокла. — Ты приготовил Молот Гефеста?

— Он всегда готов, — ответил великан.

— Тогда приготовься им воспользоваться.

Одиссей повернулся и пошел обратно тем путем, по которому они только что шли. Двое мужчин, высоких, широкоплечих, в длинных плащах, внезапно остановились. Царь Итаки подошел к ним. Не говоря ни слова, он ударил кулаком по лицу одного из них. Банокл прыгнул на второго, нанеся ему жестокий удар справа. Первый, шатаясь, попятился. Царь Итаки последовал за ним, выбив у него почву из-под ног. Когда он упал, Одиссей встал рядом с ним на колени и вынул нож у него из ножен. Жертва попыталась подняться, затем опустилась обратно, когда лезвие кинжала коснулась его горла.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил царь Итаки. Мужчина облизал губы.

— Я не знаю, почему ты напал на меня, незнакомец.

— О, — улыбнулся Одиссей. — Теперь я знаю, что ты лжешь, потому что видел тебя в толпе на турнире лучников, и ты знаешь, кто я такой. Я — Одиссей, царь Итаки. А ты — убийца.

— Это чепуха! Помогите! — внезапно закричал мужчина. — На меня напали!

Одиссей ударил его. Голова незнакомца стукнулась о каменную мостовую. Он застонал. Одиссей ударил его снова. Тогда наступила тишина.

Царь Итаки встал и, сделав жест Каллиадесу и Баноклу, пошел той дорогой, что вела к площади. Позади них, вокруг убийц, собралось несколько человек из толпы. Протянув украденный нож Каллиадесу, царь выбрал узкую улочку. Банокл, вооружившись ножом второго убийцы, занял позицию справа от него.

— Держите оружие открыто, — велел им Одиссей. — Я хочу, чтобы остальные двое видели, что мы готовы к бою.

Они продолжили путь и добрались, наконец, до маленькой площади и колодца. Двое других убийц ждали там. Они бросили взгляд на Одиссея и его спутников, заметив у них ножи своих товарищей. Затем они посмотрели на улицу позади этой троицы, надеясь увидеть своих друзей. Царь Итаки, взглянув на них, продолжал идти вперед. Убийцы переглянулись, затем повернулись и ушли.

— Ты хочешь, чтобы мы последовали за ними и убили их? — спросил Банокл.

Одиссей покачал головой.

— Давайте вернемся на корабль. Мне нужно подумать. Царица Гекуба попросила меня навестить ее. Я хочу, чтобы вы оба пошли со мной.

Геликаон не остался на весь день Игр. Его покинули силы, пока они с Гершомом пробирались через толпу к ожидающим их колесницам. Счастливчик споткнулся, и египтянин поддержал его под руку. Было очень жарко на солнце, почти так же, как в середине лета, и Геликаон сильно вспотел.

Забравшись в шестиместную колесницу, он с благодарностью опустился на сидение. Гершом сел напротив него, изучая толпу, его рука лежала на рукоятке кинжала. Счастливчик улыбнулся.

— Я сомневаюсь, что Агамемнон попытается меня убить в присутствии Приама.

Возница ударил кнутом, и повозка, запряженная двумя лошадьми, сдвинулась с места. Земля была ухабистой: путь проходил по недавно разрытой почве нового стадиона. Вскоре они выбрались на дорогу. Гершом немного успокоился, когда возница прибавил скорости, но все еще был начеку на случай подстерегающих их лучников или засады.

— Нам не следовало приходить, — ворчал он. — Все видели, как ты слаб. Они могут предпринять еще одну попытку напасть на тебя.

— Они нападут в любом случае, — ответил Геликаон, — когда посчитают, что наступило подходящее время. И это случится, пока Агамемнон находится в Трое. Он захочет порадоваться моей смерти.

Колесница с грохотом неслась по почти пустынным улицам.

— Одиссей был там, — сказал египтянин. — Он махал тебе рукой.

— Я видел его, — признался Счастливчик. — Если во дворец придет сообщение, что он хочет меня видеть, придумай какой-нибудь повод избежать этого.

— Он твой самый близкий друг, — удивился Гершом. Геликаон ничего не ответил. Вытащив платок из-за пояса, он вытер свое покрытое потом лицо. Египтянин внимательно посмотрел на него. Цвет лица Геликаона был хороший, его кожа избавилась от того пепельного оттенка, который приобрела во время болезни. Он был близок к выздоровлению, ему нужно было только восстановить свои силы.

Колесница двигалась по Нижнему городу, пока не достигла дворца Геликаона. Два вооруженных стражника открыли перед ними ворота. Оказавшись внутри здания, Счастливчик прошел в большую комнату и растянулся на кушетке. Служанка принесла кувшин с холодной водой и наполнила кубок для царя Дардании. Геликаон жадно напился, затем лег и закрыл глаза. Гершом оставил его там и пошел в сад, где несли стражу еще два воина. Он поговорил с ними немного, а затем вернулся во дворец. Охрана была больше напоказ. Это здание было нелегко защитить. Окна по обе стороны дворца выходили на улицу, а стены в саду были слишком низкими. Убийцы могли бы проникнуть в двадцать различных мест, не потревожив слуг. И в течение следующих пяти дней они точно попытаются это сделать. Разумный план действий — это уехать из Трои и вернуться в Дарданию, но Геликаон не хотел об этом даже слышать.

Вернувшись в прохладную комнату, египтянин увидел, что Геликаон сел, положив локти на колени. Он выглядел уставшим и обеспокоенным.

— Почему ты не хочешь видеть Одиссея? — спросил Гершом, садясь рядом с царем Дардании.

— Я увижусь с ним, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями, — он лениво почесал рану. — Когда Атталус умирал, он поговорил со мной. Странная вещь, Гершом, но я думаю, что в его словах было больше яда, чем на лезвии ножа.

— Как такое могло быть?

— Он рассказал мне, что Одиссей заплатил за убийство моего отца.

Слова повисли в воздухе. Гершом мало что знал о прошлом своего друга, кроме того, о чем рассказывали моряки. Печальное и одинокое детство, за исключением двух лет, проведенных с Одиссеем на «Пенелопе» и Итаке. По возвращении мальчика в Дарданию его отца убили, и Геликаон отказался от короны, предложив свою поддержку сводному брату, маленькому Диомеду, и его матери, царице Халисии.

Убийство было достаточно обычным делом среди соперников и врагов, но даже Гершом, в египетском образовании которого было много пробелов относительно образа жизни греков, знал, что Итака находилась далеко от Дардании. Поэтому у Одиссея не было причин для вражды и очевидного мотива желать смерти царя Дардании. В чем же заключалась выгода?

— Атталус солгал, — сказал он наконец.

— Я так не думаю. Вот почему мне нужно время, чтобы приготовиться к нашей встрече.

— Чего Одиссей добился таким поступком? Твой отец мешал его торговле? Была какая-то вражда в прошлом?

— Я не знаю. Наверное, когда они были молодыми, между ними возникла непримиримая вражда.

— Тогда тебе следует спросить об этом у Одиссея. Геликаон покачал головой.

— Не все так просто, мой друг. Я дал клятву на алтаре Ареса, что найду и убью человека, виновного в смерти моего отца. Если я спрошу Одиссея об этом напрямую, и он признается, тогда мне не останется другого выхода, как объявить его моим врагом и пытаться убить. Одиссей был для меня больше, чем другом. Без него я был бы никем.

— Ты любил своего отца?

— Да, хотя он не отвечал мне взаимностью. Он был суровым, холодным человеком и видел во мне слабака, у которого никогда не хватит силы, чтобы стать царем.

— Кто-нибудь еще знает о том, что Атталус рассказал тебе? — спросил египтянин.

— Нет.

— Тогда пусть все идет своим чередом. Человек, который презирал тебя, умер. А человек, который тебя любил, жив. Конечно, даже боги поймут, если ты не сдержишь свою клятву.

— Они не склонны сочувствовать смертным, — вздохнул Геликаон.

— Да, — согласился Гершом, — их больше интересует превращение в лебедей, буйволов и других животных и совращение смертных мужчин и женщин. Или вражда друг с другом, как у маленьких детей. Я никогда не слышал о таких неуправляемых людях.

Счастливчик засмеялся:

— Очевидно, что ты их не боишься.

Гершом покачал головой:

— Если бы ты в детстве узнал об ужасах Сета, о том, что он сделал со своим братом, твои боги беспокоили бы тебя не больше, чем дерущиеся щенки.

Наполнив кубок водой, Геликаон осушил его.

— По твоим словам, все выглядит так просто, Гершом. Но это не так. Я вырос с верой — как учат всех детей благородного происхождения, — что семья и честь — это все. Единство крови — вот что нас связывает. Если напали на одного члена семьи, это значит, что напали на всю семью. Поэтому враги знают, что, если они захотят причинить вред одному из нас, остальные пойдут на него с огненными мечами. Такое единство предполагает безопасность. Законы чести требуют отомстить всякому, кто выступил против нас.

— Мне кажется, — сказал Гершом, — что жители моря проводят очень много времени, разговаривая о чести, но, если отбросить все эти высокопарные слова, вы ничем не отличаетесь от других народов. Семья? Разве Приам не убил своих побочных сыновей? Когда царь умирает, разве его сыновья не идут друг на друга войной, сражаясь за наследство? Люди говорят о том, как ты отреагировал на смерть отца. Они удивляются, что ты не приговорил к казни своего младшего брата. Твой народ процветает на крови и смерти, Геликаон. Твои корабли нападают на земли других народов, забирают пленных, превращая в рабов, сжигают и грабят. Воины хвастаются тем, сколько врагов они убили и скольких женщин изнасиловали. Почти все ваши цари захватили трон с помощью войны и убийств, или они являются наследниками тех, кто захватил власть с помощью войны и убийств. Поэтому оставь все эти разговоры о чести. Единственное, что я знаю о твоем отце, — он пытался лишить тебя наследства, объявив твоего брата своим преемником. Ты рассказывал мне, что Одиссей помог тебе стать мужчиной и ничего не попросил у тебя взамен. Ты видишь какой-то смысл в том, чтобы убить друга ради мести за смерть врага? Потому что твой отец был для тебя врагом.

Геликаон сидел молча какое-то время. Затем он посмотрел на Гершома.

— А что насчет твоей семьи? — спросил он. — Ты никогда не рассказывал о ней. Ты бы простил человека, который убил твоего отца?

— Я никогда не знал моего отца, — ответил египтянин. — Он умер до моего рождения. Поэтому я не могу ответить на твой вопрос. Дело в том, что ты поверил Атталусу — Карпофорусу, как бы его там ни звали. Если он говорил правду, тогда это только ее часть. У Одиссея есть другая ее часть; соединив их вместе, можно узнать истину. Тебе нужно поговорить с ним.

Геликаон потер глаза.

— Мне нужно отдохнуть, друг мой, — сказал он, — но я подумаю о твоих словах.

После того как Счастливчик отправился спать, Гершом покинул здание дворца. Двое мужчин слонялись без дела возле источника на другой стороне улицы. Гершом подошел к ним. Оба они были худощавыми, с холодными глазами.

— Ну что? — спросил Гершом.

— Трое приходили сегодня, — ответил первый. — Они обошли вокруг дворца, посмотрели в окна. Я проследил за ними до дворца Полита. Это микенцы.

Египтянин вернулся во дворец, прошел по нижним этажам и проверил засовы на закрытых окнах. Он знал, что в его действиях было мало смысла, потому что задвижки были ненадежными и не смогли бы помешать решительному убийце. С помощью лезвия кинжала можно было легко открыть засовы.

Вернувшись в зал, Гершом лег на кушетку и закрыл глаза. Ему нужно было поспать до вечера, чтобы потом бодрствовать всю ночь. Он поспал немного, но ему снились дурные сны.

На закате его разбудила служанка, сообщив, что прибыл царевич Дифобос, который хочет навестить царя Дардании.

Гершом послал служанку разбудить Геликаона и вышел с заспанным видом, чтобы поприветствовать худого темноволосого молодого царевича. Диос выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал, когда они прошли в зал. Другая служанка принесла поднос с едой и кувшин с разбавленным водой вином. Диос отказался от того и от другого и молча сел.

Когда вошел Геликаон, Диос тепло обнял его.

— Ты с каждым днем выглядишь все лучше, друг мой, — сказал он.

Гершом сидел молча, пока они болтали; в воздухе стояла какая-то напряженная атмосфера. Наконец Диос сообщил:

— Одиссея объявили врагом Трои.

— Что?! — воскликнул Счастливчик. — Почему он стал вашим врагом?

Диос выглядел удивленным.

— Потому что послал убийцу к твоему отцу, конечно. Вся краска отхлынула от лица Геликаона.

— Это приказал Приам?

— Да.

— Откуда он узнал?

— Он приходил навестить тебя, когда ты болел и лежал в бреду. Ты рассказал ему о Карпофорусе.

— Я не помню этого, — вздохнул Геликаон. — И это самая худшая новость, которую я слышал за долгое время. Приам собирается совершить ужасную ошибку, о которой ему придется пожалеть, если мы не заставим его изменить решение.

— В этот день солнце станет зеленым, — сказал Диос. — Но я не понимаю тебя, Геликаон. Какая ошибка? Одиссей убил твоего отца.

— Только по словам Атталуса, — ответил царь Дардании с отчаянием в голосе. — Нам следовало, по крайней мере, дать Одиссею возможность оправдаться.

— Гектор просил о том же, — сказал царевич. — Но отец не послушал. Это бесполезно. Ты поверил убийце и убедил в этом отца. Он не изменит свое решение, Геликаон. Он сказал, что законы чести требуют мести. За пролитую кровь нужно заплатить кровью.

Гершому не нужно было слушать дальше их разговор. Встав со своего места, он оставил этих двоих наедине и вышел на улицу в сгустившиеся сумерки.

Глава 21

Царица яда

Царица Гекуба чувствовала себя богиней Олимпа, когда смотрела на две бухты, раскинувшиеся внизу. Из своей комнаты в Радости царя она могла видеть справа от себя мелководную бухту Трои с ее коричневой и солоноватой водой. Бухта была переполнена кораблями, которые боролись за свободное место на берегу. Слева от нее находилась более глубокая бухта Геракла, голубые воды которой искрились на солнце. Даже здесь было много кораблей, берег быстро заполнялся. Гекуба теперь редко улыбалась, но мысль обо всех этих сердитых капитанах кораблей вызвала у нее сухой смех.

Боль, резкая и сильная, появилась у нее в животе и перешла в нижнюю часть спины. В эти дни она думала о себе как о судне, которое каждый день наполняла новая боль. Дрожащими пальцами царица потянулась за склянкой с лекарством и сковырнула ее восковую печать острым ногтем. Открыв пузырек, она поднесла его к своим сухим губам и внезапно остановилась. «Не сейчас», — решила Гекуба. Она еще могла видеть корабли в бухтах и людей, которые толпились на берегу. Когда начинал действовать наркотик, эти корабли превращались в огромных чудовищ, а люди — в волшебных насекомых, которые летали и роились у нее перед глазами. Несмотря на временное облегчение, Гекуба ненавидела эти минуты, когда ее мысли мешались и путались. Царица могла вынести возраст и болезнь, которые изнуряли ее тело, но только не это. Она всегда славилась своей красотой, но последние двадцать лет царицу знали, уважали и боялись за ее сильный ум, умение перехитрить, провести, обмануть врагов Трои. Гекуба умела предвидеть опасность и избежать ее, как будто вырвав сорняки из сада.

Она сидела очень тихо и пыталась отвлечься от ужасной боли. Гекуба вспоминала годы славы с Приамом, думала о свадьбе сына, которая должна состояться через несколько дней. Ее миссия была почти завершена, пророчество должно скоро исполниться. Как только Андромаха забеременеет, Гекуба сможет, наконец, умереть, не беспокоясь о будущем Трои.

У царицы над головой поднимался навес цвета шафрана, который укрывал ее от утренних лучей солнца, заливавших все вокруг ярким светом. Раскаленные ножи начали пронзать ее живот, она вскрикнула от боли. Глубоко вздохнув, Гекуба неохотно поднесла склянку к губам и выпила ее содержимое. Лекарство было горьким и обжигающим на вкус. Но боль вскоре начала постепенно утихать. Когда она впервые выпила это лекарство, боль прошла полностью. Но теперь рак был сильнее, и ничто не могло полностью устранить его действие. Теперь она не смогла бы вспомнить день, который прошел без страданий.

Время от времени перед ее глазами возникали разные образы. Порой ей казалось, что они проплывают в воздухе. Царица понятия не имела, кем было большинство этих фигур. Люди разговаривали с ней, но их голоса звучали приглушенно и отдаленно. Она не обращала на них внимания.

Перед ней возникла какая-то фигура, закрыв собой солнце. Гекуба раздраженно моргнула и попыталась сфокусировать взгляд. Царица начала говорить, но у нее во рту было сухо, а язык был таким жестким, словно старый сандалий. Фигура подошла ближе, рука протянула ей кубок. В кубке была холодная вода. Гекуба с благодарностью напилась, вода перебила вкус лекарства. Ее зрение прояснилось, и она увидела, что посетителем была ее новая дочь, рыжеволосая Андромаха.

«Она, как и я, — подумала царица, — смелая, гордая, полная жизни». Она с любовью посмотрела на девушку.

— Андромаха, — прошептала Гекуба. — Ты одна из немногих, чье присутствие я могу выносить.

— Как ты сегодня, мама? — спросила девушка.

— Все еще умираю. Но, по воле Геры и благодаря моей собственной силе, я заставляю Гадеса пождать.

Гекуба сделала еще один глоток из кубка. Он извивался в ее руке, превращаясь в змею с острыми клыками. Царица быстро поднесла его к горлу.

— Ты не укусишь меня, змея, — сказала она ему. — Я все еще могу победить тебя.

Андромаха нежно взяла у нее змею.

— Будь осторожна, девочка, — предупредила ее царица, — ее укус смертелен.

Затем она увидела, как змея снова превратилась в кубок, и успокоилась. Андромаха поцеловала царицу в сухую щеку и села рядом с ней. Гекуба погладила девушку по руке.

— Мы с тобой похожи, — сказала она. — Теперь даже еще больше.

— Почему теперь? — спросила Андромаха.

— Мне сообщили, что Приам затащил тебя к себе в постель. Я говорила тебе, что он так и поступит. Теперь ты испытала ту радость, в которой мне отказывали так долго.

— Для меня это не было радостью, — вздохнула девушка. — Просто необходимостью.

Гекуба засмеялась.

— Не было радостью? У Приама много недостатков, но он хороший любовник.

— Я не хочу об этом говорить, мама.

— Скоро ты забеременеешь, и твой ребенок защитит Трою. Предсказание исполнится. Еще один сын Приама, — довольно уточнила царица. — Люди будут любить мальчика, потому что будут считать его сыном Гектора. Они будут называть его Хозяином города.

Она изучающе посмотрела на Андромаху.

— Хм. Ты такая же худая, как и я. Нам не так уже легко рожать, в отличие от деревенских женщин с широкими бедрами. Ты будешь страдать, девочка, но ты сильная. Я родила Приаму восемь детей. Каждого из них я принесла в мир с болью и кровью. Каждый раз я побеждала. А теперь посмотри на меня…

Ее голос стих, и она сидела молча какое-то время. Царица увидела темные фигуры богов, которые показались из-за горизонта. Вместе с ними шли лошади, медведи и огромное существо с рогами, которое она не узнала. Гекуба могла почувствовать спиной, как содрогается земля от их шагов.

Она наклонилась к девушке и заговорила тихим и настойчивым голосом:

— Род Приама проживет тысячи лет, и я сыграла в этом свою роль. Я сыграла мою роль очень хорошо. Я сделала все, что было нужно.

Гекуба кивнула, вспомнив тот день, почти год назад, когда изящная Палеста билась в агонии на полу в покоях царицы; ее рвало на ковер, а крики приглушал старый плащ.

Мысли царицы потекли легко, и она вспомнила те дни, когда вместе со своим хозяином плавала по Зеленому морю. Они жили на корабле, и ее воспоминания были цвета моря, а на губах ощущался вкус соленых волн. Молодые и влюбленные, они посещали зеленые острова и каменные города, встречались с царями и пиратами, спали на железных и золотых кроватях или на холодном песке под звездами. Она попыталась вспомнить название их корабля… но оно ускользало от нее. Необычная печаль охватила ее.

— «Скамандриос»! — внезапно воскликнула царица. — Это был «Скамандриос».

Андромаха заинтересовалась:

— Кто это, мама?

Гекуба покачала головой, у нее снова спутались мысли.

— Теперь я не помню. Наверное, он был царем. Мы встречались с таким количеством царей. Они были похожи на богов в те дни. Теперь же они маленькие и жалкие люди… Расскажи мне об Играх, — попросила она, оживившись, ее разум боролся с действием наркотиков. — Какие ходят слухи? Эти жалкие цари убивают друг друга? Хорошие Игры всегда заканчиваются несколькими смертями. Еще меньше правителей будут приветствовать друг друга после них. Так живет весь мир. Я слышала, что царь Фракии уже умер. Я не сомневаюсь, что в этом виноват Агамемнон. Ты встречалась с Агамемноном? Говорят, он не похож на своего отца.

— Игры только что начались, — сказала Андромаха. — До меня доходило не очень-то много слухов. Хотя, — девушка слегка улыбнулась, — я слышала, что Одиссей проиграл на турнире лучников. Ему не позволили стрелять из его великого лука, а тот, который ему дали, сломался. Говорят, он очень разозлился.

Гекуба почувствовала, как в ее слабой груди поднимается ярость.

— Одиссей, — зло повторила она. — Он не увидит снова Итаки. Я позабочусь об этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Ха! Одиссей, Рассказчик историй. Одиссей, шут. Вот как к нему относятся люди в наши дни. Но я знаю его давно. Он хладнокровный убийца. Царь Итаки заплатил убийце за смерть Энхиса. Кровного родственника Приама.

— Откуда ты это знаешь? — под желтым навесом лицо девушки приобрело болезненный оттенок. — Только не Одиссей.

— Убийца, тот же самый, который ранил Геликаона, поведал ему об этом перед смертью. И Геликаон сам рассказал Приаму.

— Чепуха, — возразила девушка. — Зачем это Одиссею? Гекуба откинулась назад в своем кресле.

— Это удивляет и Приама. Все его советники недоумевают. Они говорят о древней вражде и торговых соглашениях. Глупцы! Ответ на этот вопрос увидит всякий, у кого есть мозги. Одиссей любит Геликаона. Наверное, мальчик был его наложником. Кто знает? Энхис ненавидел мальчика и лишил его наследства. Я знала Энхиса. Он был разумным правителем и человеком без сентиментов. Наверное, он бы тайно убил Геликаона. Одиссей хитер, он догадался об этом. Поэтому, чтобы спасти мальчика, он убил его отца.

— Он сделал это, чтобы спасти жизнь Геликаона?

— Конечно.

— Зачем тогда его объявлять врагом Трои? — спросила Андромаха. — Геликаон — наш друг, и, если ты права, Одиссей спас его.

— Меня нисколько не волнует убийство Энхиса, — ответила Гекуба. — Как и Приама. Но перед началом войны мы должны быть уверены в наших друзьях и предотвратить все возможные угрозы. Участие Одиссея в смерти Энхиса дало нам возможность убить его, не лишившись наших союзников.

— Я не понимаю, — прошептала девушка, не веря ее словам. — Одиссей сохраняет нейтралитет. Как он может быть угрозой?

Гекуба вздохнула.

— Тебе придется многому научиться, дитя, узнать о природе политики. Неважно, что делает Одиссей сейчас. Опасно то, что он будет представлять для нас в будущем. Если бы его земли были ближе к Трое, мы могли бы привязать его к нам с помощью золота и дружбы. Но он — царь западных земель и имеет близкое отношение к Микенам. Да, есть маленькая вероятность, что он сохранит нейтралитет. Но мы не можем рисковать будущим Трои ради этой маленькой вероятности. Правда заключается в том, что войны уже не избежать, и Одиссей должен умереть. Царь Итаки — воин и может оказаться достойным врагом, но мы можем победить его. Однако Одиссей — хитрец и стратег. Более того, он лидер. Если он позовет, за ним последуют и другие цари. Мы не можем рисковать и позволить ему присоединиться к Агамемнону.

— Так вы намерены убить Одиссея? — спросила Андромаха.

— Конечно. Я пригласила его посетить меня сегодня вечером. Он не будет ни в чем подозревать умирающую старую женщину. Говорят, что царь Итаки умен, но он никогда не имел дело с Гекубой. Он покинет Радость царя живым, а затем заболеет и умрет в своей постели. Останься со мной, Андромаха. Ты можешь болтать и смеяться с ним, чтобы успокоить его. Он скоро будет здесь.

Царица снова удовлетворенно кивнула головой, думая о склянке с ядом, которая давно стала ее другом и слугой.

— У правителей всегда много врагов, Андромаха, — сказала она. — Мы должны быть безжалостными, чтобы выжить. Убить их всех. Сегодня умрет Одиссей, а завтра я буду принимать здесь толстого Антифона. Приам — дурак, что простил его за такое предательство. Человек, который предает один раз, сделает это снова, когда наступит подходящее время.

У Гекубы снова пересохло во рту, а ее кубок был пустым.

— Андромаха, наполни мне кубок водой. Я не знаю, где служанки.

Девушка ушла на какое-то время. Гекуба задремала на солнце. Она проснулась внезапно, когда Андромаха снова оказалась рядом с ней. Ее дочь осторожно вылила маленькую склянку с лекарством в кубок, добавила воды, затем протянула его ей. Царица благодарно напилась. Горький вкус лекарства был резким, и еще было какое-то необычное послевкусие, которого царица не узнала. Она сидела молча, пока лекарство не начало избавлять ее от боли. Вскоре, к ее удивлению, боль полностью исчезла. Царица почувствовала себя легко впервые за много месяцев.

— Это новое лекарство? — спросила она, когда ее сознание начало проясняться.

— Махаон дал его Лаодике прошлой осенью, — объяснила Андромаха. — Теперь твоя боль ушла?

— Да. Мне кажется, я могу танцевать, — Гекуба улыбнулась. — Правда, сегодня прекрасный день?

— Я беременна, — спокойно сказала девушка. — И отец не Приам.

Гекаба нахмурилась.

— Не Приам?

— Отец моего ребенка — Геликаон. Теперь расскажи мне о Палесте.

Глаза царицы сузились. Эта девушка сошла с ума? Когда Приам узнает о ее обмане, он будет в ярости.

— Глупая девчонка, — прошипела она. — Ты погубила Геликаона и ребенка. Приам убьет их. Если тебе повезет, он оставит тебя в живых, чтобы исполнилось пророчество. Я думала, что ты умнее своей сестры. Кажется, все дочери Ээтиона глупы.

Андромаха встала на колени рядом со старой женщиной.

— Ты не понимаешь, Гекуба. Я спала с Приамом, поэтому он будет думать, что это его ребенок. Царь никогда не узнает правды. Теперь расскажи мне, как ты убила Палесту.

Гекуба снова увидела бьющуюся в агонии девушку и скривила губы.

— Она была ошибкой, глупой ошибкой Гераклита. Она — ничто. Будущее Трои — вот все, что имеет значение. Его нужно защитить. А Палеста не имела никакого значения, — повторила царица.

Андромаха села на корточки, не сводя с нее глаз. Гекубе показалось, что в ее глазах стоят слезы, но ее собственное зрение затуманилось. Она беспомощно осмотрелась.

— Где Парис? — спросила царица.

— Пошел с Еленой посмотреть на Игры.

— Здесь нет служанок. Где слуги?

— Я велела им оставить нас одних.

Андромаха встала и стряхнула пыль со своей одежды, словно приготовившись уходить. Склянку, которую она оставила на столе, девушка бросила в мешок, висящий у нее на поясе.

Тогда, словно солнце рассеяло утренний туман, разум Гекубы наконец прояснился. Лекарство дали Лаодике много месяцев назад. Сильное лекарство. Почему ей не предложили его раньше? Она все поняла. Это означало, что это был дар освобождения, когда боль станет совсем непереносимой. Болиголов! Гекуба положила руку на свое тощее бедро и надавила на плоть. Она ничего не почувствовала. Смерть текла по ее венам. Царица вздохнула.

— Не считай, что меня так легко провести, Андромаха, — сказала она. — Это лекарство сделало меня глупой. О, да, ты отомстила за свою сестру, и это благородно. Я сделала бы то же самое на твоем месте. Ты видишь, что я права: мы очень похожи.

Она посмотрела в зеленые глаза девушки и увидела там только ярость.

— Если бы я считала, что это правда, Гекуба, я бы сама приняла яд. Это не из-за Палесты, хотя, наверное, это следовало сделать, потому что она была милой, любящей девушкой и заслужила лучшего, чем оказаться в твоем мире обмана, предательства и убийства. Это за Одиссея, прекрасного, хорошего и доброго человека, и за Антифона, который стал мне другом, и за тех невинных, которых ты бы попыталась уничтожить.

— Невинных? — переспросила царица с презрением в голосе. — Среди властителей нет невинных. Ты думаешь, Приам оставался бы царем Трои до сих пор, если бы я смотрела на мир такими наивными глазами? Ты думаешь, Троя справилась бы с алчностью могущественных царей, если бы я не имела с ними дело, не подкупала, не соблазняла, не дружила с ними и не убивала их? Ты хочешь жить среди невинных, Андромаха, среди овец? Да, в деревне они проживут долгую и прекрасную жизнь среди истинных друзей, они будут петь и танцевать в праздничные дни, оплакивать смерть друзей и близких. Милые, маленькие овцы. Слезы выступают на глазах. Мы не овцы, глупая девчонка! Мы львы. Мы волки. Мы пожираем овец, бросаемся друг на друга и раздираем на кусочки. Как сделала ты сейчас — и сделаешь снова, когда понадобится.

— Ты ошибаешься, Гекуба, — возразила ей Андромаха. — Может, я и глупая, как ты говоришь, потому что верю в честь, дружбу и бескорыстную верность. Но об этих добродетелях бережно заботятся, потому что без них мы просто животные, которые скитаются по земле.

— Ты притворялась мне другом, — сказала Гекуба, но ее разум начал терять ясность. — Ты лгала и обманывала, чтобы понравиться мне. Это разве честно?

— Я не притворялась, мама, — ответила ей Андромаха прерывающимся голосом. — Ты мне понравилась с первого момента нашей встречи, и я восхищаюсь твоей силой и храбростью. Пусть боги даруют тебе отдых и покой.

— Отдых и покой! Ты глупая, глупая девчонка. Если Одиссей выживет, тогда погибнет Троя.

Гекуба упала в кресло, ее глаза смотрели на голубое небо. Мысли царицы были о планах, разбившихся о берега слабости и ошибок других людей. А затем Гекуба снова оказалась на палубе «Скамандриоса», впереди она увидела золотую фигуру, которая сияла ослепительным светом. Царица решила, что это Приам, и ее охватила радость.

— Куда мы поплывем сегодня, мой господин? — прошептала она.

Глава 22

Грабитель городов

Приам выделил целый день для оплакивания смерти царицы. Все соревнования прекратили, даже рыночным торговцам запретили продавать их товары. Сотню буйволов, шестьдесят коз и две сотни овец принесли в жертву Гадесу, Хозяину Подземного мира, а мясом накормили тысячи людей, которые собрались на холмах вокруг города. Тело Гекубы отнесли обратно во дворец, завернули в золотые одежды, а затем торжественно положили в покоях царицы.

Верховная жрица Храма Зевса заявила, что смерть царицы оплакивают даже небеса, потому что над городом нависли тучи и большую часть дня лил дождь.

Некоторые жрицы шептались между собой, что смерть царицы — это плохой знак перед свадьбой ее сына, но открыто не высказывались.

Во дворце Полита Агамемнон, царь Микен, узнав о смерти царицы Трои, пытался скрыть свою радость. Гекуба была страшным врагом, ее люди погубили огромное количество микенских шпионов. В прошлом благодаря ее советам Приам много раз менял свои слишком поспешные решения. Без нее царь Трои станет слабее, и Агамемнон с легкостью сможет осуществить вторжение.

Двери в основном зале были закрыты и охранялись большую часть вечера, здесь обсуждались вещи, которые не должны были услышать чужие уши. Собравшиеся цари разговаривали о снабжении и поставках, передвижениях армии и защите города.

Агамемнон слушал их речи и мало что предлагал сам. Он знал, как нужно вести войну, и множество его планов тайно воплощалось в жизнь. Однако не было никакого вреда в том, чтобы другие предлагали свои идеи. Агамемнон позволял им тем самым верить, что их участие в этом деле имеет больше значения, чем на самом деле.

Идоменей говорил подробно, как и Пелей.

Одиссей говорил мало и не возражал против диких идей Идоменея. Даже если царь Итаки был больше рассказчиком историй, чем стратегом, он по крайней мере привлек остальных царей. Вскоре за ним последуют и другие союзники. Шестнадцать правителей решили принять участие в войне, предложив четыреста семьдесят кораблей и около шестидесяти тысяч воинов. Агамемнон посмотрел на Идоменея. Все-таки оставалась возможность, что Приам подкупит золотом царя Крита и тот изменит свое решение под конец. Идоменея всегда можно было купить, предложив более высокую цену. Это было заложено в природе человека, предком которого был крестьянин. Агамемнон перевел свой взгляд на более старого Нестора. Он был не из крестьянского рода, но в его голове также звучала музыка коммерции. Война принесет ему убытки в торговле и доходах. Но он будет на их стороне — особенно теперь, когда Одиссей заявил о своем участии.

Какая это была удача! Царь Итаки в сопровождении пяти охранников прибыл во дворец вчера вечером. Агамемнон пригласил его войти, и они вдвоем уединились в маленькой боковой комнате.

— Я не могу остаться сегодня вечером, — сказал Одиссей. — У меня есть дела, которые я должен закончить. Я просто пришел сообщить тебе, что Итака с пятьюдесятью кораблями и двумя тысячами людей к твоим услугам, Агамемнон.

Царь Микен стоял какое-то время, молча глядя ему в глаза. Затем он сказал:

— Приятно это слышать, но я должен признаться, что очень удивлен.

— Мы еще поговорим об этом, — мрачно пообещал Одиссей. — У тебя есть какие-нибудь планы на завтрашний вечер?

— У меня нет таких планов, которые нельзя было бы отменить.

— Тогда я приду сюда вместе с Идоменеем и Нестором.

— Они тоже с нами?

— Они будут с нами. Агамемнон протянул руку.

— Добро пожаловать, Итака, — сказал он. — Теперь ты брат микенцев. Твои проблемы — наши проблемы, твои мечты — наши мечты.

Одиссей пожал руку. Рукопожатие было крепким.

— Благодарю, Микены, — торжественно ответил он. — С этим рукопожатием твои враги становятся нашими врагами, а твои друзья — нашими друзьями.

В главном зале сидел пьяный царь Фессалии, откинув голову на спинку кресла.

— Прощай, старая ведьма, — сказал он, поднимая свой кубок.

— Не злорадствуй, мой друг, — посоветовал ему Агамемнон. — Даже в разгар нашей вражды нам следует немного посочувствовать Приаму, потому что, говорят, он очень ее любил.

— Чума побери это сочувствие, — пробормотал Пелей. — Старая ведьма зажилась на свете.

— Как и мы все, — согласился Одиссей. — Некоторые умирают быстрее других.

Пелей сел прямо в своем кресле, мутными глазами глядя на царя Итаки.

— Что это значит? — прорычал он.

— Похоже, что я говорил на каком-то непонятном хеттском наречии? — нехотя поинтересовался царь Итаки.

Пелей злобно посмотрел на него.

— Ты мне никогда не нравился, Одиссей, — сказал он.

— Не удивительно. Тебе не нравятся люди, пережившие возраст полового созревания.

Пелей вскочил с кресла, пытаясь найти свой кинжал. Агамемнон быстро встал между ними.

— Достаточно, мой друг! — велел он, схватив Пелея за запястье. — Нет необходимости, чтобы мы нравились друг другу. У нас есть общий враг, на котором нужно сосредоточиться.

Он почувствовал, что Пелей расслабился и был благодарен за то, что ему помешали. Царь Микен повернулся к Одиссею.

— У тебя было ужасное настроение весь вечер. Пойдем со мной в сад. Воздух освежит тебя.

С этими словами Агамемнон распахнул дверь и вышел в прохладу вечера. Царь Итаки последовал за ним. Охранники шли на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их разговор.

— Ты все еще рассержен, Одиссей? — спросил царь Микен.

— Чувства — это сложно. Я ненавижу Пелея. Мне нравятся Гектор и Геликаон. Но теперь Пелей — мой союзник, а двое моих друзей — мои враги. Конечно, я рассержен. Но мой курс определен, а парус распущен. Меня объявили врагом Трои, и теперь они узнают, что это значит.

Агамемнон кивнул.

— Ты говоришь о Геликаоне. Сегодня мои люди убьют его.

Это было ложью, но царю Микен нужно было увидеть реакцию Одиссея.

Царь Итаки засмеялся.

— Я думаю, ты попытаешься это сделать в свое время, — сказал он. — Это разумный план. Геликаон — прекрасный боец, хороший полководец и превосходный моряк. Но это случится не сегодня.

— Не сегодня? Почему?

— По двум причинам. Во-первых, ты не уверен во мне, Агамемнон. Я мог бы уйти отсюда и предупредить мальчика. Это означало бы, что твоих людей захватят в плен, и они выдадут тебя. Или, если у них все получится, я мог бы отправиться к Приаму и сообщить о твоем заговоре, и тебя привлекли бы к суду за то, что ты нарушил перемирие. Благодарность Приама могла быть такой большой, что он бы забыл о своей вражде и снова объявил бы меня своим другом.

Агамемнон кивнул.

— У тебя острый ум, Одиссей.

— Да, это правда, — он посмотрел на царя Микен и вздохнул. — Я бы посоветовал тебе отбросить в сторону беспокойство относительно меня, но это не в твоем характере. Поэтому я буду продолжать говорить искренне, пока ты не поймешь, что союз со мной надежен. Я надеюсь, что Геликаон выживет. Но, чтобы мы преуспели в этом предприятии, Дардания должна быть в смятении. Только тогда твои войска смогут пересечь Геллеспонт со стороны Фракии и вторгнуться на север Троянских земель.

Агамемнон почувствовал, как его охватило удивление, словно вонзились маленькие ледяные иголочки. Никто не знал о том, что его войска движутся во Фракию. Если это обнаружат до конца Игр, он не сможет покинуть Трою живым.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — заставил он себя произнести.

— Давай не будем играть в игры, Агамемнон. Трою невозможно взять прямой атакой. Ты мог бы расположить армию за Скамандером, как предлагает Идоменей, и дороги на север и восток останутся открытыми, оттуда будет поставляться продовольствие и наемники. Чтобы полностью окружить Трою, тебе нужно в сотню раз больше воинов, чем есть у любого из нас. Чтобы накормить такую армию, нужны тысячи повозок и, что более важно, фермы и запасы, рабы, чтобы собирать урожай. Армия такого размера выстроится до самого горизонта и повергнет в оцепенение столицу хеттов. Такими силами трудно руководить, войска очень медлительны. Союзники Трои будут атаковать нас с флангов, отрезав пути для поставок. Гектор и троянская конница будут устраивать вылазки из города, поражая нас, словно молния, а затем возвращаясь за стены города. За один сезон наши запасы иссякнут, а армия падет духом. Что если хетты закончат свои войны и освободят силы, чтобы бросить их на помощь Трое? Нет, Агамемнон, есть только один способ захватить этот город. Нужно медленно наступать сверху и снизу, перекрыв пути с моря. На севере — Дардания, на юге — Фивы у горы Плака. Дарданцы охраняют Геллеспонт, а недалеко находится Фракия, союзник Трои. Поэтому сначала ты должен захватить Фракию и удержать ее, приготовив базу для поставки продовольствия армии. Только тогда можно будет пересечь Геллеспонт и проникнуть в Дарданию. На юге все будет гораздо проще. Войска и продовольствие можно переправлять с Коса, Родоса и Милета. Затем можно захватить Фивы у Плаки, отрезав все пути от горы Иды, и помешать наступлению войск Толстого царя, Кайгонеса, Ликии и других сторонников Трои.

Агамемнон посмотрел на Одиссея так, словно впервые увидел его. Широкое лицо, которое казалось таким веселым, теперь было суровым, глаза блестели. От него исходила сила.

— Ты говоришь невероятные вещи, — признался Агамемнон, притворившись, что слышит это впервые. — Продолжай.

Одиссей засмеялся.

— Может, они и невероятные, но ты уже знаешь все, что я собираюсь сказать. Потому что ты разбираешься в стратегии так, как никто из живущих на земле людей. Это не тот город, на который можно напасть и разграбить за несколько дней или даже несколько месяцев. Но его нельзя держать в осаде слишком долго. Мы оба знаем это.

— И почему это?

— Золото, Агамемнон. Большие сундуки Приама. Ему понадобится золото, чтобы нанять наемников, купить союзников. Если мы отрежем ему торговые пути, тогда он будет терпеть убытки, и постепенно его запасы иссякнут. Я не хочу десять лет прокладывать путь в разрушенный город, чтобы обнаружить его обнищавшим. А ты?

Какое-то время царь Микен ничего не говорил. Затем он дал сигнал охраннику принести немного вина. Когда они выпили, он сказал:

— Я недооценивал тебя, Одиссей. За это я прошу прощения. Я видел в тебе только гениального рассказчика. Теперь я понимаю, почему тебя когда-то звали Грабителем городов. Все, что ты говоришь, — правда, — он помолчал. — Расскажи мне, что тебе известно о Грозовом щите?

Теперь наступила очередь Одиссея удивляться.

— Щит Афины? Что с ним?

Агамемнон пристально наблюдал за ним, но царь Итаки, очевидно, ничего не знал.

— Один из моих жрецов предложил принести жертву Афине и попросить защиты у Грозового щита. Мне интересно, слышал ли ты что-нибудь об этом щите.

Одиссей пожал плечами.

— Только то, чему учат всех детей. Щит подарил Афине Гефест, чем разозлил Ареса, который тоже хотел его заполучить. Арес был в такой ярости, что ударил Гефеста по ноге топором. Но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь просил защиты у Щита. Хотя почему бы и нет? Чтобы разграбить эту цитадель, нам понадобится вся помощь, какая возможно. По крайней мере, на это не жалко нескольких быков.

Позже, когда гости разошлись, Агамемнон поднялся на крышу дворца и сел в широкое плетеное кресло под открытым небом. Он вспомнил все события последних нескольких дней и еще раз обдумал их. Но он снова вернулся мыслями к разговору, который состоялся два дня назад, когда троянский царевич Антифон присоединился к ним за ужином. Толстяка ослепило великолепие Ахилла, и он сидел, глядя на него, словно лунатик. Было выпито много вина, и Антифон, страстно желая развлечь сына Пелея, рассказал много забавных историй. Как и приказывал Агамемнон, Ахиллес льстил троянскому царевичу, ловя каждое его слово и смеясь над его шутками. Тем не менее они мало что узнали, даже когда Антифон напился, пока Ахилл не стал с восхищением говорить о Трое и о ее чудесах.

— Это великий город, — сказал Антифон. — И вскоре станет вечным!

— Как он станет вечным, друг мой? — спросил его Ахилл, пока царь Микен тихо сидел в тени.

— Существует пророчество. Приам и Гекуба верят в него, многие предсказатели заявляют, что это правда.

А затем он процитировал стихотворение:

Укрывшись за грозовым щитом,

над воротами городов

парит на темных крыльях орленок

и ждет конца дней

и падения всех царей.

— Интересно, — заметил сын Пелея. — Но что означает этот плохой стих?

— О! — воскликнул троянский царевич, стуча по своему носу. — Это секрет. Секрет Гекубы. На самом деле, я не должен был об этом знать. Но милая Андромаха рассказала мне. — Он захихикал и осушил кубок. — Прекрасная девушка. Она будет… превосходной женой… Гектору.

— Я слышал, что она убила человека, который собирался прикончить царя Приама? — тихо вставил свое слово Агамемнон.

— Выстрелила ему прямо в сердце, — признался Антифон. — Сногосшибательная девушка! Наводит на мужчин ужас с луком в руках. Ты знаешь, что она — мой друг. Милый Грозовой щит.

Его голова опустилась, и он вытер толстой рукой рот, словно пытаясь вернуть слова назад.

— Мне нужно идти, — сказал он.

По сигналу царя Микен Ахилл помог троянскому царевичу выйти из дворца и проводил до его покоев.

Агамемнон послал за своими советниками и спросил их об этом предсказании. Никто из них не слышал о нем. Поэтому все последующие дни эти слова продолжали преследовать его. Были разосланы сообщения микенским шпионам, чтобы собрать сведения об Андромахе. Наконец, они обнаружили торговца, который обосновался в Фивах у горы Плака и кое-что знал о царской семье. Он рассказал им историю о рождении ребенка с любопытной родинкой на голове в форме щита с молнией, пересекающей ее по центру.

Итак, значит, Андромаха была Грозовым щитом, а Дитя орла, который кружит над воротами всех городов, — это ее сын от Гектора. Приам и Гекуба на многое рассчитывают, благодаря этому предсказанию. Оно, очевидно, было ложным, потому что все настоящие Последователи богов знали, что Грозовой щит был со змеей, а не с молнией, в которую верили эти восточные царства. Но, несмотря на это, они не сомневались в пророчестве.

Было ли оно правдивым или нет, не имело значения. Агамемнон знал, что такая вера только укрепит решительность Приама, когда разразится война. Поэтому, если женщина с такой родинкой умрет, всех охватит великая печаль и отчаяние из-за ее смерти. Это также покажет Трое, ее гражданам и всему миру, что Приам не смог защитить свою собственность. Игры и свадебные торжества пойдут прахом, и грядущая война обрушится на людей, запуганных несчастьем. Это будет превосходно.

Сидя на крыше, он принял решение и подозвал к себе Клейтоса. Высокий воин явился немедленно.

— Отошли всех людей от дворца Каменных лошадей. Мы не будем нападать на Геликаона.

— Но, господин, мы почти готовы.

— Нет, сейчас неподходящее время. Вместо этого следите за женщиной Андромахой. Выясните, спит ли она во дворце царя или Гектора. Сколько человек ее охраняет? Ходит ли она по рыночным площадям, где ее может подстеречь случайный кинжал? Я хочу знать все, Клейтос. Все.

На огромном заднем дворе дворца Гектора, где расположилась команда «Пенелопы», царило мрачное настроение. Биас, хоть и прошел в финал соревнований по метанию копья, едва мог поднять руку, кончики его пальцев так дрожали, что это не предвещало ничего хорошего. Леукон лечил свою распухшую щеку и маленькую ссадину над правым глазом. Его левый кулак был покрыт синяками и распух. Все эти раны он получил во время изнурительного боя с микенским победителем, суровым и выносливым бойцом с головой, сделанной из камня. Надежды Леукона стать чемпионом в кулачных боях быстро таяли — особенно когда он наблюдал, как Ахилл побеждал противников с ужасающей легкостью. Каллиадес проиграл в беге на короткую дистанцию, получив удар локтем от хитрого бегуна с Крита, который продолжал побеждать. И даже обычно веселый Банокл упал духом, проиграв в жестоком бою позавчера вечером.

— Я мог бы поклясться, что сразил его прямым ударом, — рассказывал Банокл Каллиадесу, когда они сидели вместе под луной. — Рыжая толстушка говорит, что мне не повезло.

— Это был трудный бой, — согласился его друг. — Однако посмотри на это с другой стороны: если бы ты выиграл, мы бы снова лишились денег. А так мы получили пятнадцать золотых монет, тридцать восемь серебряных и пригоршню медных.

— Не очень утешает, — покачал головой великан. — Ты поставил против меня.

— Мы решили последовать совету Леукона, — устало напомнил ему молодой воин. — Он сказал мне, когда ты встретился с противником, что ты не сможешь его победить. И я поставил на него.

— Это неправильно, — пробормотал Банокл. — Ты мог бы рассказать мне об этом.

— Если бы я рассказал тебе, что бы ты сделал?

— Я бы тоже поставил на него.

— Вот это, конечно, было бы неправильно. Ты что, действительно хочешь выступать против Ахилла? Именно с ним встретится твой противник завтра в полуфинале. У нас есть деньги, крыша над головой, а у тебя все кости целы.

К ним подошел Леукон с кувшином вина и наполнил чашу Банокла.

— Еще несколько недель работы над твоими ногами, и ты бы победил его, друг мой, — сказал он, усевшись рядом с побитым воином. — Ты нарвался на обманный левый удар.

— Чувствовал себя так, словно попал под обвал, — пожаловался великан. — С нетерпением жду, чтобы посмотреть, как Ахилл получит несколько таких ударов. Это сотрет самодовольную улыбку с его лица.

Леукон покачал головой.

— Ахилл разберется с ним за несколько секунд, — мрачно заметил он. — И этот обманный удар слева не победит его. Никогда не видел, чтобы человек такого большого роста двигался так быстро.

— Ты поставишь на него в финале? — спросил Банокл. Леукон не ответил, и трое мужчин молча сидели и пили вино.

Одиссей с пятью охранниками вошел в ворота и прошел через двор, не сказав никому ни слова.

— Я собираюсь навестить Толстушку, — сообщил великан. — Дай мне несколько этих серебряных монет, Каллиадес.

Молодой воин открыл распухший кошелек, висящий на поясе, достал несколько монет и бросил их в протянутую ладонь Банокла.

— Не похоже на тебя, чтобы ты пользовался услугами только одной женщины, — заметил он.

— Никогда не встречал такую женщину, как Рыжая толстушка, — радостно ответил великан и, допив остатки вина, направился в сторону ворот.

Они смотрели ему вслед, а затем Каллиадес повернулся к Леукону.

— Банокл — человек, у которого нет забот. Кажется, в отличие от тебя.

Леукон молчал какое-то время, и двое мужчин сидели в тишине. Наконец светловолосый моряк заговорил почти шепотом:

— У Ахилла нет слабых мест. Он обладает скоростью, силой и невероятной выносливостью. И он умеет принять удар. Я видел, как он разбил противника вчера. Я бился с тем же человеком прошлым летом. Мне бы понадобился целый вечер, чтобы измотать его. Ахилл покончил с ним быстрее, чем я бы выпил чашу вина. Правда заключается в том, что я не смогу победить его, и мне трудно признать это.

Наполнив чашу, он жадно выпил. Каллиадес похлопал его по плечу.

— Выше нос, друг. Если тебе повезет, ты проиграешь в полуфинале, и твоему противнику придется встретиться с Ахиллом.

— Почему я не выиграю в полуфинале? Я побеждал этого человека три раза. Я присматривался к нему.

— Я пошутил.

— Леукон не тот человек, с которым стоит шутить, — сказал Одиссей, присоединившись к ним. — Как кулак? — спросил он бойца. Лишний день отдыха пойдет тебе на пользу, и нужна повязка для боя.

Леукон посмотрел через двор, туда, где Биас втирал оливковое масло в плечо.

— Чего нельзя сказать о Биасе. Плечо у него горит и сильно распухло.

— Я поговорю с ним попозже, — пообещал царь Итаки, — а сейчас мне нужно поговорить с тобой. Пойдем.

Каллиадес наблюдал за тем, как царь и боец вошли во дворец, затем пошел туда, где Биас массировал свои больные мышцы.

— Позволь мне, — сказал он, беря склянку с маслом и выливая его на ладонь.

— Спасибо, — поблагодарил его чернокожий моряк. — Не могу достать сзади.

Кожа Биаса была горячей на ощупь, мышцы плеча горели и распухли. Каллиадес нежно помассировал их, разминая узлы и суставы.

— Я видел, что Банокл ушел, — заметил Биас. — Снова пошел к шлюхам?

Молодой воин засмеялся.

— Это то, что он делает лучше всего.

— Вот чего мне недостает со времен молодости, — улыбнулся моряк. — Я сожалею об этом и о том, что я не смог бросить это чертово копье так, чтобы каждый мускул на моей спине не болел.

— Даже при этом только трое кинули дальше тебя.

— Завтра они все метнут копье дальше меня.

Позже, холодной ночью, когда двое мужчин сидели вместе, Биас спросил:

— Ты подумал, что будешь делать, когда закончатся Игры?

— Наверное, направлюсь на юг. Вниз до Фив у горы Плака, затем, может, в Ликию. Присоединюсь к войскам наемников.

— Ты возьмешь девушку с собой?

— Нет. Она останется в Трое с другом.

Никого поблизости не было, но чернокожий моряк наклонился ближе и сказал, понизив голос:

— Может быть, этот друг будет ей не рад. Ты знаешь это?

— Они больше, чем просто друзья, — ответил Каллиадес.

— Я знаю это, парень. Команда не знает, кто такая Пирия, но Одиссей сказал мне, что ты знаешь. Храм на Тере был построен на троянское золото. Приам — его покровитель. Ты думаешь, он позволит беглянке спокойно жить в Трое? Пока она здесь, Пирия будет представлять собой опасность для каждого, кто предоставит ей укрытие.

— Что ты предлагаешь, Биас?

— Я знаю, что ты влюблен в нее. Возьми ее с собой. Подальше от города, туда, где ее никто не узнает.

Каллиадес посмотрел в широкое лицо чернокожего моряка.

— Тобой движет только беспокойство за Пирию?

— Нет, парень. Это беспокойство за меня и за других на «Пенелопе». Если ее поймают в Трое и будут задавать вопросы, тогда мы все будем замешаны. Я не хочу, чтобы меня сожгли заживо.

Молодой воин молчал. Пирия говорила об Андромахе с любовью и энтузиазмом, ее лицо светилось от счастья и предвкушения встречи. Что с ней будет, если ее отвергнут? Или, хуже того, охрана Гектора возьмет ее под стражу? Мысль о таком исходе наполнила его страхом. Она обладала большой смелостью, но ее душа была очень ранима. Сколько еще предательств она сможет пережить?

— Ее не поймают, — сказал он наконец. — Я позабочусь о ней.

Глава 23

Собрание волков

Приам сидел один в покоях царицы, завернутое тело Гекубы лежало в центре комнаты. От белья исходил тяжелый аромат духов, который скрывал запах смерти. Царь Трои не мог подойти к телу. Он сидел в дальнем конце комнаты с наполовину опустевшей чашей в руке. Согласно похоронным обычаям дома Илоса, его белая туника была разрезана на плече, правый рукав был испачкан серым пеплом, которым была осыпана и голова.

Приам допил остатки вина. Он ощущал присутствие Гекубы в комнате, царица стояла здесь и смотрела на него. Царь чувствовал ее неодобрение.

— Я должен был прийти к тебе, — прошептал он. — Я знаю это. Но я не смог. Это было выше моих сил. Ты понимаешь это, Гекуба. Я знаю, что понимаешь. Ты когда-то была самой красивой женщиной в мире. Я хотел запомнить тебя такой, а не пораженной раком старухой с желтой кожей и выступающими костями.

Он украдкой бросил взгляд на тело и закрыл глаза, снова представляя славные дни своей молодости, когда им обоим казалось, что они бессмертны. Приам вспомнил, что, когда эти покои были закончены, они с Гекубой стояли на балконе и смотрели на город. Она была тогда беременна Гектором. «Нет ничего, чего бы мы не смогли сделать, Приам, — сказала ему тогда жена. — В наших руках огромная власть!»

— В наших руках была огромная власть, — произнес он вслух. — Но теперь ты ушла от меня, и здесь собираются волки. Все они в мегароне внизу ожидают пиршества в честь твоих похорон. Они придут ко мне, принося соболезнования и говоря добрые слова. Они будут смотреть на меня и будут чувствовать мою слабость. Агамемнон на вершине счастья. Отвратительный Пелей, жадный Идоменей, лукавый Нестор и хитрый Одиссей.

Он встал и стал ходить взад-вперед, не глядя на тело Гекубы. Царь Трои посмотрел на дно опустевшей чаши, затем швырнул ее в стену.

— Где ты теперь, когда ты мне так нужна?! — закричал Приам. Затем он без сил упал в кресло. У него перед глазами возник образ Андромахи, раздевающейся перед ним и поворачивающейся к нему спиной, когда ее хитон упал на пол. Он увидел, как сам сделал шаг вперед, его руки заскользили по ее нежной коже. Этот образ преследовал его последние дни. Приам просыпался с ним, жил с ним и засыпал с ним.

— Мой разум затуманен, Гекуба, — сказал он, пытаясь отогнать это воспоминание. — Я затащил Андромаху в постель, ты знала, что я должен. Я думал, что тем самым покончу со своим постоянным влечением к ней. Но этого не произошло. Это только разожгло мою кровь, чего не было с тех пор… с тех пор как мы с тобой были молодыми. Ты на это надеялась? Это был твой дар мне? Она так похожа на тебя, моя любовь. Я вижу тебя в ее глазах, слышу тебя в ее голосе.

Он замолчал, затем, шатаясь, пошел туда, где на маленьком столике стоял кувшин с вином. Взяв его, Приам жадно напился, жидкость красного цвета полилась по его щекам и закапала на тунику.

— Теперь она не придет ко мне. Андромаха напоминает мне о соглашении, которое мы заключили. Только в новолуние. Она напоминает мне! Разве я не царь? Разве я не могу заключать или нарушать соглашения? — Он протер глаза. — Нет, я не могу думать о ней сейчас. Я должен сосредоточиться на волках. Они сбиваются в стаю, я должен разделить их, разъединить. Я могу подкупить Идоменея. С Нестором можно договориться. Я должен найти способ запугать остальных. И Одиссей должен умереть.

Он услышал, как распахнулась дверь, и увидел, как тихо вошел его сын, толстый Антифон.

— Что с тобой? — закричал царь Трои. — Не можешь видеть, как я разговариваю с твоей матерью?

— Я могу, отец, как и другие, но боюсь, что она не может тебя услышать.

Приам повернулся к телу, потерял равновесие и начал падать. Антифон подхватил его, поставил прямо, а затем почти отнес к кушетке.

— Принеси мне вина, — приказал царь. Антифон покачал головой.

— Твои враги собрались в зале. Сейчас неподходящее время для такого настроения. Я принесу тебе воды, ты выпьешь ее и избавишься от этой слабости. Затем ты спустишься к своим гостям как могущественный царь Трои, а не как горький пьяница, ноющий о своей умершей жене.

Эти слова поразили Приама: несмотря на горе, он схватил Антифона за тунику и завалил его на кушетку.

— Ты смеешь разговаривать со мной так? Разрази тебя гром, я вырву твой язык!

— Вот такого Приама нам нужно сейчас увидеть, — тихо сказал его сын.

Царь захлопал глазами, его ярость прошла. Глубоко вздохнув, он отпустил Антифона. Его сын был прав. Комната поплыла у него перед глазами, и он отклонился назад на кушетку.

— Принеси воды, — пробормотал Приам. Сын взял его за руку.

— Давай выйдем на балкон. Свежий воздух прояснит твои мысли.

Царь Трои с трудом встал и, поддерживаемый сыном, шатаясь, вышел на залитый лунным светом балкон. Оказавшись там, он наклонился через перила, и его вырвало. В голове у него начало стучать, но Приам почувствовал, что действие вина проходит. Антифон принес ему кувшин с водой, который он заставил себя выпить. Через какое-то время царь Трои глубоко вздохнул и с усилием выпрямился.

— Я вернулся, — сказал он. — Теперь давай прогуляемся среди волков.

Цари западных и восточных земель сидели за огромным столом в мегароне Приама при свете мерцающих факелов, в тени позолоченных статуй троянских героев. Слуги с золотыми подносами, на которых стояли наполненные до краев чаши с вином, ходили вдоль большого стола, сделанного в форме лошадиной подковы. Приама все еще не было, и беспокойство царей нарастало. Царь Афин, Менестеос, первым начал жаловаться. Коренастый, рыжебородый афинянин славился своей нетерпеливостью.

— Сколько еще он будет заставлять нас ждать? — ворчал он. — Это невыносимо!

— Успокойся, друг, — сказал Агамемнон с другой стороны стола. — Этот человек в отчаянии и не может мыслить ясно. Он не желает оскорбить нас, я уверен. В своем горе он просто забыл о приличиях.

Сидящий с ним рядом золотоволосый Гектор покраснел.

— Благодарю тебя за твое понимание, Агамемнон, — холодно заметил он, — но отец не нуждается в том, чтобы кто-нибудь приносил извинения за него.

Одиссей сидел молча возле огромных дверей. У него не было никакого желания присутствовать на этом пиру, он не чувствовал симпатии к царице. Одиссей знал, что она была ядовитым созданием: улыбка сирены, глаза леопарда, сердце змеи. Царь Итаки не сожалел о ее смерти и не хотел произносить слова соболезнования Приаму. Но правила приличия требовали, чтобы он присутствовал на торжественной речи. Поэтому он должен вежливо слушать, как Верховный жрец Афины будет перечислять бесконечные достоинства царицы, и наблюдать, как перережут горло семерых белоснежных голубей, которые, как верят глупцы, должны улететь на далекий Олимп и усладить слух богов историей жизни Гекубы. Каким богам еще неизвестно о жизни царицы, об обманах и предательствах, запятнавших ее? «Какой глупый обычай», — подумал Одиссей.

Слуга поставил золотой кубок перед ним, но он не обратил на это внимания. Царь Итаки посмотрел на другой конец стола, туда, где между Агапенором, молодым царем Аркадии, и Ээтионом, пожилым царем Фив у горы Плака, отцом Андромахи, сидел Геликаон. Юноша не смотрел в сторону Одиссея.

Двери в дальнем конце мегарона открылись, вошли шестеро Орлов в бронзовых и серебряных доспехах, в белых плащах и шлемах с белым султаном. Отойдя в сторону, они застучали копьями о круглые щиты, объявляя о выходе царя Приама.

Он вошел в сопровождении своего большого сына Антифона. Одиссей наблюдал за царем холодным взглядом. Приам был все еще высоким и широкоплечим, но возраст давал себя знать, словно ворон, отбирающий силу. Он, очевидно, много выпил, и его лицо покраснело. Но при этом он уверенно подошел к своему месту во главе стола в форме подковы и сел, не сказав ни слова своим гостям. Затем царь Трои дал знак жрецу начинать торжественную речь.

Высокого роста, худой, жрец был гораздо моложе, чем большинство Верховных жрецов. «Наверное, еще один побочный сын Приама», — подумал Одиссей. Но его голос был сильным и глубоким, он трогательно рассказывал о жизни Гекубы. Жрец говорил о ее силе, верности и любви к Трое. Он говорил о ее сыновьях и ее гордости за сына-героя, Гектора. Представление было превосходным. Когда он закончил, цари застучали руками по столу в знак одобрения. Затем Приам с трудом встал на ноги.

— Благодарю вас за то, что вы пришли сюда сегодня, — сказал он своим гостям. — За всю мою жизнь здесь побывало много друзей Трои. Еще больше людей могут стать нашими друзьями. Я на это надеюсь. Все мы, собравшиеся здесь, — люди военные. Порой это давит на нас. Иногда мы устраиваем походы, в надежде получить золото или славу. Война — это благородное занятие, часто, когда это требуется, мы защищаем наши дома или наносим смертельный удар тем, кто хочет уничтожить нас. Сегодня, однако, мы сидим за столом как друзья и оплакиваем уход красоты. Ешьте и пейте, мои друзья, наслаждайтесь представлением, которое организовали мои сыновья. Здесь будут танцовщицы с Крита, жонглеры с Милета, певцы и музыканты. Этой ночью здесь будет весело, мы будем воздавать благодарность небесам за жизнь, которая много значила для меня.

Приам хлопнул в ладоши, и зазвучала музыка. Слуги бросились вперед, ставя на стол золотые тарелки, наполненные едой.

Одиссей ел мало. Как только началось представление, он встал из-за стола и направился к двери. С удивлением он услышал, как его окликнул Приам:

— Царь Итаки, ты покидаешь нас так рано? Никаких слов соболезнования?

Когда царь заговорил, музыка стихла. Одиссей медленно повернулся в наступившей тишине.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, царь Приам? Что я сожалею о твоей потере? Я сочувствую любому, кто теряет того, кого любит. Но я не буду говорить тебе приятных слов. Честь и обычай требуют, чтобы я был здесь сегодня. Честь и обычай требуют, чтобы я посетил завтра Игры. Затем я уплыву отсюда, не оглядываясь.

— Ты уплывешь отсюда как враг Трои! — разбушевался Приам. — Как наниматель убийц и нарушитель клятвы! А когда мы встретимся в следующий раз, то в твоей руке, конечно, будет оружие!

— Вне всяких сомнений, — сердито ответил Одиссей. — И это будет Акилина, а не какой-нибудь сломанный прутик, который твои подхалимы-судьи всучили мне. Я не хотел войны с Троей. Запомни это, Приам. Ты вспомнишь это, когда погибнут твои сыновья, а твое влияние окажется бесполезным. Ты вспомнишь это, когда твой дворец охватит пламя.

— Я уже чувствую, как дрожит мое тело, — фыркнул Приам. — Маленькая Итака против могущественной Трои. У тебя есть оружие, чтобы пробить мои стены? У тебя есть армия, чтобы победить троянскую конницу? Нет у тебя ничего! Ни у тебя, ни у сотни таких, как ты, собравшихся здесь. Ваши потуги похожи на укус комара на теле Трои. Сто тысяч человек не смогут взять этот город. У тебя есть сто тысяч человек, царь?

В этот момент Одиссей понял, что Приам разжигает эту ссору, чтобы его слова услышали все собравшиеся здесь цари. Он постоял молча минуту, а затем рассмеялся.

— Я хочу, чтобы ты запомнил свои хвастливые слова, Приам, — сказал царь Итаки. — Я хочу, что все присутствующие разносили эти слова по Зеленому морю. Ни я, ни сотня собравшихся здесь царей не смогут ничего сделать Трое, кроме комариного укуса. Пусть в долинах разносятся эхом эти хвастливые речи. Пусть море повторяет эти слова на всех берегах мира.

С этими словами он повернулся и вышел.

Услышав, что кто-то идет за ним, Одиссей оглянулся и увидел Геликаона. Царь Итаки почувствовал, как у него упало сердце.

— Постарайся побыстрей закончить со своими угрозами! — воскликнул он. — У меня нет настроения оставаться здесь дольше.

— Я не буду угрожать, Одиссей, — печально сказал юноша. — Я не желал этого.

— Нужно было лучше подумать, прежде чем бежать к Приаму, — ответил царь. — Разве наша дружба для тебя так мало значила, что ты не мог подождать, чтобы поговорить со мной, прежде чем меня объявили негодяем и изгнанником?

Обуреваемый и печалью, и яростью, он отвернулся от юноши, но Геликаон схватил его за руку.

— Все было не так, как ты думаешь! — закричал юноша. — Я ни к кому не чувствую большей симпатии, чем к тебе, Одиссей. Я не помню, как Приам приходил ко мне. Я лежал без сознания, в моей крови был яд. Я едва помню, что говорил тогда. Я погружался в сны — сны о смерти и отчаянии — и просыпался.

Одиссей почувствовал, что ярость отступила, и его охватила ужасная усталость.

— Лучше спроси меня о том, что тебе нужно знать, — посоветовал он.

— Карпофорус солгал? Скажи мне, что он солгал, и мы сможем все исправить.

Царь Итаки увидел, как юноше хочется, что все оказалось ложью. Это светилось в его глазах.

— Это невозможно исправить, Счастливчик. Убийца не солгал. Я заплатил ему серебро, равное весу овцы, за убийство Энхиса.

Геликаон стоял, молча глядя на него, на его лице было написано недоверие.

— Я не понимаю. Зачем ты это сделал? Ты ничего этим не достиг. Мой отец ненавидел меня, но он не чувствовал враждебности по отношению к тебе. Расскажи мне все и положи конец моим страданиям.

Царь Итаки вздохнул.

— Я боюсь, что это только принесет другую боль, и я охотнее отдал бы десять лет своей жизни, чем открыл тебе правду. Даже теперь я медлю, прежде чем рассказать тебе все.

— Мне нужно знать, Одиссей, — юноша пристально на него посмотрел. — Но я думаю, что могу догадаться об ответе.

Царь кивнул.

— В то последнее путешествие, когда мы плыли в Дарданию, у нас было три пассажира. Двое торговцев и путешественник. Этим путешественником был Карпофорус. Мы разговорились однажды ночью вдалеке от команды. Я сообщил ему, что мне известна его цель, и сделал предложение. У него не было другого выбора, как принять его, потому что отказ привел бы его к немедленной смерти от моей руки.

— Я был его целью?

— Да. Энхис уже лишил тебя трона и объявил незаконным сыном. Он назначил Диомеда своим наследником. Но он хотел быть уверен, что ты не доставишь ему проблем, — Одиссей вздохнул. — Он хотел, чтобы ты умер. Я это знал, потому что он предлагал мне деньги за твою смерть во время плавания. Я ошибочно посчитал, что, когда он увидит, каким ты стал мужчиной, то его сердце, как и мое, наполнит гордость. Когда я догадался, что он нанял Карпофоруса, то понял, что его ничто не остановит. Я заплатил Карпофорусу за его убийство. И даже теперь я не жалею об этом.

Геликаон отошел на несколько шагов и стал спиной к царю Итаки.

— Почему ты не рассказал мне об этом раньше? — спросил он. — Я бы понял.

— Да, ты бы понял. Но, несмотря на все, ты восхищался Энхисом. Я не видел причин портить память о нем. Теперь я жалею, что не сделал этого.

— Мне нужно пройтись, — сказал юноша, повернувшись к нему лицом. — Давай уйдем из этого дворца, спустимся на берег и почувствуем дуновение морского ветра на лицах.

— Нет, Геликаон. Мы не можем гулять вместе, — возразил Одиссей с печалью в голосе. — Мои охранники ждут меня за воротами. Возможно, Приам пошлет убийц, чтобы устроить мне засаду. Что касается тебя, ты уже знаешь, что тебя ищут микенские убийцы. Не будет у нас с тобой больше беспечных прогулок.

На несколько минут между ними воцарилось молчание. Затем царь Итаки заговорил снова:

— Грядет великая война, и мы будем врагами, ты и я. Это печалит меня больше, чем можно выразить словами.

— И ты будешь сражаться на стороне Агамемнона? Он зальет мир кровью.

Одиссей пожал плечами.

— Это не было моим решением, Геликаон. Я не объявлял себя врагом Трои. Даже если бы я хотел этого, мне некуда бежать и негде прятаться. Приам постарался оскорбить меня три раза. Я — царь, а цари правят недолго, если позволяют другим царям мочиться на их туфли. Мои корабли не будут нападать на галеры Дардании, и я не буду принимать участие во вторжении в твои земли. Но я принесу войну в Трою и увижу падение Приама.

— Я буду сражаться рядом с Приамом и Гектором, — вздохнул Геликаон.

— Это единственно возможный благородный путь, — согласился Одиссей. — Но восстанавливай свои силы, мальчик. Ты кожа да кости.

— А как же Семь холмов? — спросил юноша. — Мы вместе построили поселение, там жители Итаки и Дардании работали бок о бок.

Царь Итаки обдумал его вопрос.

— Оно находится далеко от грядущей войны. Ты можешь довериться мне в этом, не сомневайся, что твоя прибыль останется за тобой. Я сделаю все, чтобы между людьми там не было разногласий. Будем надеяться, что однажды мы сможем гулять по Семи холмам вместе как друзья.

— Я буду молиться об этом дне, друг Одиссей.

Со слезами на глазах царь Итаки заключил юношу в объятия и расцеловал в обе щеки.

— Пусть боги благоволят к тебе, — сказал он.

— И пусть они присматривают за тобой, страшила. Всегда.

Игры завершились наутро после пира в честь похорон царицы Гекубы. Небо было чистым, с холмов дул свежий ветер. Тысячи людей собрались у ипподрома и стадиона, огромные ставки были сделаны в этот последний день. Однако на Ахилла не поставили ни одной медной монеты, потому что не смогли найти никого, кто поставил бы против него.

Несмотря на предупреждения своих друзей, Геликаон ходил среди возбужденной толпы, наблюдая за состязаниями. Расставание с Одиссеем тяжким грузом легло на его сердце, и его больше не интересовали Игры. Он пришел сюда только для того, чтобы мельком увидеть Андромаху. Гершом был с ним, его рука лежала на рукоятке кинжала, а темные глаза изучали толпу.

— Это глупо, — повторял египтянин уже не в первый раз с тех пор, как они начали пробираться среди зрителей на ипподроме.

— Я не хочу жить скрываясь, — сказал ему Геликаон. — Я пробовал уже однажды. Это мне не подходит.

Деревянные скамейки поднимались стройными рядами вокруг места для гонок, но они уже были заполнены. Геликаон повел друга через толпу к царскому ограждению под навесом, где его узнали два Царских Орла, охраняющих вход.

— Приятно видеть тебя снова среди живых, — поприветствовал его широкоплечий ветеран с черной с проседью бородой. Этот человек был одним из тех воинов, которые сражались вместе с Геликаоном прошлой осенью во время нападения на дворец Приама. Юноша похлопал его по плечу и вошел внутрь ограждения; Гершом последовал за ним. Слуга принес прохладительные напитки из фруктов, сдобренные специями.

В дальнем конце ограждения Геликаон увидел худощавого темноволосого Диоса и большого Антифона. Они спорили о преимуществах возничих, которые готовились к соревнованию. Диос заметил Геликаона и, широко улыбнувшись, подошел к нему, чтобы обнять. Следом за ним подошел Антифон и пожал ему руку.

— Сейчас ты уже больше похож на себя прежнего, — заметил Диос. — Приятно это видеть.

— Но все еще немного худой, — добавил Антифон. — Кажется, я потерял больше веса, чем есть в тебе, Геликаон.

Снаружи, на ипподроме, они увидели Полита и еще двадцать судей, которые ходили по площадке и изучали землю в поисках маленьких камешков, которые могли бы отскочить от спиц колесниц и попасть в толпу.

— Он хорошо поработал, — сказал Геликаон. — Игры были превосходно организованы.

Как только судьи закончили осмотр площадки для гонок, вперед единым строем выехали колесницы, чтобы зрители могли осмотреть лошадей, составить о них свое мнение и решить, на кого ставить. Рыжеволосый царь Афин, Менестеос, возглавлял этот строй, четыре его черных мерина выглядели ухоженными и сильными. За ним ехал ликийский возничий, Суполос, а следом — микенский чемпион. Он был единственным человеком, кто надел шлем и кожаные доспехи. Все другие возницы были в простых туниках.

Геликаон осмотрел колесницы, внимательно наблюдая за поведением лошадей. Некоторые из них нервничали, поднимали головы и били копытами, другие казались спокойными. Черные мерины Менестеоса продолжали приковывать его взгляд.

— Ты делаешь ставку? — спросил Диос.

— Наверное.

— Ликиец, Суполос, был превосходен. Никогда не видел упряжку, обладающую такой скоростью.

Геликаон улыбнулся.

— Я ставлю сто золотых монет, что Менестеос и его черные мерины обойдут ликийца.

— Согласен!

Сделав полный круг, двенадцать колесниц заняли свои позиции. Скоро они понесутся к первому шесту, обозначающему поворот, обогнут его, затем устремятся ко второму шесту, чтобы сделать десять кругов. Линия старта располагалась ступенями, поэтому расстояние до первого шеста было одинаковым для всех колесниц. Менестеос занял внешнюю позицию, а ликиец Суполос — внутреннюю. Возничие натянули поводья в ожидании сигнала трубы.

Толпа замолчала.

Загремела труба.

Сорок восемь лошадей сорвались со своих мест, и начались гонки. Четыре черных мерина Менестеоса застучали копытами, идя наперерез другой упряжке и заставляя следующего возничего отклониться от прямого пути и придержать поводья. По внутренней дорожке упряжка Суполоса бросилась вперед с невероятной скоростью. Ликиец достиг первого поворота, его колесница поднялась на одном колесе, пока он придержал внутреннюю пару лошадей, а внешняя набрала скорость. Это была захватывающая демонстрация мастерства, колесо его колесницы прошло от шеста на расстоянии волоска. Менестеос мчался прямо за ним, а микенец, Аджакс, шел третьим.

Теперь толпа начала волноваться, возбуждение нарастало. Две колесницы сзади столкнулись на повороте. Воины выбежали на поле, чтобы убрать поврежденные упряжки. Оба возничих были целы.

К пятому повороту было похоже, что лавровый венок получит Суполос, но Менестеос и Аджакс правили умело и спокойно, ожидая, когда один из них совершит ошибку, которая позволит другому вырваться вперед.

Это случилось на девятом повороте. Немного недооценив расстояние, Суполос повернул слишком широко. Аджакс погнал свою упряжку, пытаясь прорваться через образовавшийся узкий проход. Суполос, быстро исправившись, попытался прижать его. Они бросились вперед бок о бок. На следующем повороте они оказались слишком близко друг от друга, и их колеса сцепились. Колесо ликийца отскочило, и его поврежденная колесница упала на заграждающие перила. Повозка разбилась, но лошади продолжали бежать. Они поволокли по земле Суполоса, туго накрутившего поводья на запястья. Столкновение заставило Аджакса сбавить скорость, Менестеос, заметив это, громко закричал, погоняя своих меринов:

— Вперед, красавцы! Вперед!

Черные мерины выскочили из-за поворота и перешли на галоп. Беспомощный Суполос оказался у них прямо на пути. Скачущий мерин перепрыгнул через несущееся вперед тело, но колесо ударило ему по шее с невероятной силой, и все в толпе тотчас поняли, что возничий погиб.

Менестеос помчался к последнему повороту впереди Аджакса и предпринял превосходный поворотный маневр. Затем он стегнул меринов, и они устремились в последнем рывке к финишу. Аджакс не смог преодолеть расстояние между ними и финишировал вторым, другие семь возничих пришли за ними следом без всяких проблем. Только тогда люди с носилками выбежали на площадку, чтобы унести тело Суполоса.

— Мне не везет! — воскликнул Диос.

— Не так, как этому ликийцу, — заметил Геликаон.

— Менестеос мог бы объехать его, — вздохнул Антифон. — Ему нужно было только натянуть поводья и отклониться от прямого пути.

— Это стоило бы ему победы, — сказал Диос.

Геликаон остался, чтобы поапплодировать, когда Менестеос получал лавровый венок, затем вместе с Гершомом прошел по дорожке с колоннами к входу на стадион. Египтянин продолжал подозрительно оглядывать толпу вокруг.

Когда они пришли, финальные соревнования по метанию копья подходили к концу. Победу одержал житель Родоса с броском невероятной дальности, но Геликаон с радостью увидел, что его старый друг Биас оказался вторым. Команда «Пенелопы» бросилась к нему, подняв его на плечи, словно победил он. Сверху Биас заметил Геликаона, помахал ему рукой и широко улыбнулся. Юноша поднял руку и улыбнулся в ответ. Его охватила печаль. «Будем ли мы оба улыбаться, когда встретимся в следующий раз?» — подумал он.

В дальнем конце стадиона было построено еще одно царское заграждение. Геликаон и Гершом пробирались через толпу, пока не оказались рядом с ним. Затем юноша остановился. Спереди были расположены два блестящих трона, на которых под расшитым золотом навесом сидели Гектор и Андромаха. Ээтион, отец девушки, худощавый мужчина с глубоко посаженными, усталыми глазами сидел справа от нее, а Приам — рядом с сыном.

Геликаон стоял, молча глядя на любимую женщину. На ней было переливающийся хитон желтого цвета длиной до лодыжек и золотой пояс. Ее длинные рыжие волосы были завязаны золотой нитью и убраны с лица с помощью золотого обруча. Красота Андромахи поразила его сердце, словно острое лезвие.

— Ты собираешься войти? — спросил Гершом.

— Нет, тебя не пустят внутрь. Мы вместе останемся здесь, — ответил Геликаон.

Египтянин засмеялся.

— Поверь мне, друг, я бы предпочел, чтобы ты вошел. Меня нервирует то, что приходится ходить с тобой, выискивая в толпе убийц. Я встречу тебя здесь, после того как Ахилл завоюет свой приз.

Геликаон глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, затем прошел мимо стражи и вошел в ограждение. Приам увидел его и приветственно улыбнулся. Встреча с царем напомнила Счастливчику о событиях, произошедших прошлой ночью. Одиссей ответил на насмешки Приама угрозой войны. «И в этот момент, — понял Геликаон, — мир изменился». Он вспомнил тогда видение своей жены Халисии об огне и битве, множестве кораблей в кровавом море.

Теперь его захватило ощущение нереальности происходящего. Всего в пятидесяти шагах в собственном шатре собрались цари западных земель; они наблюдали за атлетами и шутили между собой: Одиссей, Агамемнон, Идоменей, царь Афин Менестеос, который все еще не снял свой лавровый венок. Рядом с ними — Пелей из Фессалии, Нестор с Пилоса, Пелемос, правитель Родоса, высокий Агапенор из Аркадии. Эти люди покинут Трою и уплывут к себе на родину, чтобы собрать армию и вернуться. Больше не будет дружеских соревнований, состязаний за обладание лавровыми венками. Одевшись в бронзовые доспехи и взяв в руки острые мечи, они будут пытаться убить или обратить в рабство всех, кто теперь радостно наблюдает за тем, как их будущие убийцы состязаются друг с другом. Когда соревнование в беге выиграл худой микенец, толпа радостно закричала и захлопала в ладоши. Возможно, они приветствовали человека, который в один прекрасный день будет убивать здесь мужчин и насиловать их жен.

Геликаон прошел в заднюю часть шатра, где стояли слуги, готовые предложить прохладительные напитки высокопоставленным вельможам. Взяв чашу, он сделал глоток. Это была такая же смесь из фруктов и специй, которую подавали на ипподроме. Затем он увидел, как Андромаха встала со своего места и направилась к нему. Его сердце забилось быстрее, дыхание перехватило, во рту немедленно пересохло. Андромаха взяла чашу с водой у слуги, затем, не поприветствовав Геликаона, пошла обратно на свое место.

— Ты сегодня невероятно красива, — сказал Счастливчик. Она остановилась, ее зеленые глаза серьезно посмотрели на него.

— Я рада видеть, что силы возвращаются к тебе, царь Дардании.

Тон Андромахи был холодным, и, несмотря на ее физическую близость, он почувствовал, что так же далек от нее, как луна от солнца. Ему захотелось найти какие-нибудь слова, чтобы приблизиться к ней, заставить ее, по крайней мере, улыбнуться. Но он не смог ничего придумать. К ним подошел Приам. Он наклонился к Андромахе, обнял ее за талию, его широкие пальцы остановились на изгибе ее бедер. Геликаон почувствовал, как у него сводит желудок при виде такой фамильярности, и с удивлением заметил, что Андромаха спокойно принимает это.

— Как тебе сегодняшний день, дочь моя? — спросил Приам, наклонившись, чтобы поцеловать ее в волосы.

— По правде говоря, я с нетерпением жду возвращения на ферму.

— Я думаю, что ты могла бы остаться во дворце, — сказал он.

— Ты очень добр, но я устала сегодня. На ферме спокойно и прохладно, и мне там нравится.

Геликаон увидел разочарование на лице Приама. Царь перевел свой взгляд на него.

— Ты выглядишь лучше, Геликаон. Это хорошо. Ты подумал о словах Одиссея, сказанных прошлой ночью? Ты считаешь, что мне следует бояться его блошиного укуса?

— Да, я думаю, следует, — ответил ему Геликаон. — Из всех своих врагов в лице Одиссея ты выбрал самого опасного.

— Я не выбирал его, — возмутился Приам. — Он убил моего родственника. Твоего отца. Я подумал, что для тебя это может быть веской причиной ненавидеть его.

— Теперь он мой враг, — согласился юноша. — Этого достаточно, потому что я бы никогда не смог его возненавидеть.

— Я думал, что кинжал пронзил тебе грудь, а не отрезал твои яйца, — зашипел царь Трои, его светлые глаза засверкали от гнева.

Ответ Геликаона был холодным:

— Я вижу, что желание приобретать новых врагов еще не покинуло тебя. Разве уже не достаточно, дядя? Или ты хочешь, чтобы я тоже перешел в лагерь Агамемнона?

— Правда! Правда! — воскликнул Приам, заставив себя улыбнуться. — Нам не следует ссориться. Мои слова были сказаны поспешно и без всяких на то оснований.

Погладив напоследок талию Андромахи, он пошел обратно на свое место, чтобы наблюдать за Играми.

Девушка подняла чашу с водой и сделала глоток. Затем она посмотрела на Геликаона.

— Вы действительно теперь враги с Одиссеем? — спросила она.

— У нас не было выбора, — сказал он, — но я очень его люблю.

— Он будет страшным врагом, — тихо заметила она.

— Конечно. Агамемнон кровожаден и жаден. А Одиссей — мыслитель и стратег. Война, которую он принесет нам, будет во много раз ужасней, чем то, что мог сотворить Агамемнон.

— Я разговаривала с Гекубой перед ее смертью. Она сказала, что царь Итаки представляет для Трои угрозу. Я не поверила в это. Когда ты вернешься в Дарданию?

— Завтра, после того как завершатся Игры. Если у Агамемнона нет других планов. Микенские шпионы ходят кругами вокруг моего дворца. Скоро, наверное, придут и убийцы.

Она побледнела, в ее глазах появился страх.

— Зачем ты говоришь мне это? Он наклонился к ней:

— Чтобы увидеть беспокойство в твоих глазах. Мы признались в любви друг другу, Андромаха. Судьба распорядилась так, что мы не можем быть вместе, но любовь не умерла — по крайней мере, во мне. А ты холодна, и я не знаю причин этого.

— Неприлично говорить о любви в день моей свадьбы, — сказала она, и ему показалось, что он услышал печаль в ее голосе. — Я знаю, что скрыто в моем сердце. Я знаю, о чем кричит моя душа. Но я также знаю, что не могу иметь того, что хочу, и мысли об этом, разговоры об этом не облегчат мою боль. Возвращайся домой к своей жене, Геликаон, а я вернусь к своему мужу.

Она отвернулась, помолчала, а затем снова повернулась к нему лицом.

— Я не беспокоюсь об убийцах, Геликаон, — сказала девушка. — Я знаю тебя. Ты можешь быть добрым, ты заботишься о тех, кто рядом с тобой. Но ты тоже убийца, хладнокровный и страшный. Когда они придут, ты убьешь их без всякой жалости.

С этими словами Андромаха снова отвернулась.

Наступила самая жаркая часть дня, солнце светило на ясном небе, ветер стих. В финале соревнований лучников победил молодой троянский воин, Хеон, который отправил Мерионеса на второе место.

Когда день приблизился к концу и канаты, сдерживающие толпу, опустили, тысячи зрителей пошли по стадиону, желая посмотреть последний поединок, в котором могучий Ахилл завоюет корону победителя.

Геликаон наблюдал за тем, как царевич Фессалии шагает по площадке. Он был обнажен по пояс, его тело было открыто для солнечных лучей, а волосы цвета воронова крыла были убраны с лица. Толпа следовала за ним, но не подходила слишком близко. «Он выглядит словно лев, — подумал Геликаон, — окруженный овцами». Царь Дардании оглянулся в поисках его противника, но никого не увидел. Ахилл молча остановился перед тронами.

Цари западных земель под предводительством Агамемнона покинули свой шатер и прошли по полю, толпа расступилась, пропуская их. Одиссей подошел и встал перед Приамом.

— Я только что узнал, — громко сообщил он, — что мой боец, Леукон, получил травму. Он споткнулся и упал, сломав два пальца. Он не может биться сегодня.

В толпе раздались разочарованные крики. Геликаон почувствовал, как сжалось у него сердце. Он ни на секунду не поверил в эту историю и чувствовал нависшую опасность.

Приам встал со своего места, подняв руки и призвав всех к молчанию.

— Это, несомненно, печальные новости, Одиссей, — сказал он. — Всегда жаль, когда человек становится чемпионом вследствие отказа его противника от поединка. Однако вряд ли кто-нибудь будет отрицать, что Ахилл достоин короны.

С этими словами он наклонился и поднял лавровый венок, собираясь увенчать им царевича Фессалии. В этот момент заговорил Ахилл.

— С твоего позволения, царь Приам, — начал он, — мне кажется, что собравшиеся здесь люди заслужили того, чтобы увидеть поединок. Почему бы тогда не устроить для них показательный бой? Некоторые говорят, что твой сын, Гектор, прекрасный боец. Я бы считал честью для себя сразиться с ним, и я уверен, что жители Трои с удовольствием посмотрят на это.

Поднялся невероятный крик, и толпа начала скандировать:

— Гектор! Гектор!

Геликаона охватила гнев. Гектор не готовился к этим Играм и весь день ел и пил. Ахилл говорил о показательном поединке. Но это было ложью. Как только они встретятся друг с другом, это будет бой до самого конца. Он понял, что таков был план: закончить Игры тем, что троянский герой упадет без чувств в грязь, а Троя будет унижена могуществом запада.

С любым другим противником Геликаон бы не сомневался в исходе поединка. Гектор был великолепным бойцом. Но теперь он впервые задумался над тем, нельзя ли победить Гектора. Было предательством друга даже думать об этом, но Геликаон видел обоих противников в действии. Гектор был очень силен, храбр и быстр. Но Ахилл был хладнокровней, в нем была жестокость, которая делала его страшным. Геликаон посмотрел на Приама, надеясь, что тот заметит грозящую опасность. Его сердце упало: блеск в глазах царя Трои говорил о его уверенности в победе сына. Здесь не было человека, которому могла прийти в голову мысль о поражении троянского царевича. Что касается Приама, для него Гектор был самим олицетворением Трои, и поэтому его было невозможно победить. Царь Трои снова поднял руки, призывая к молчанию. Когда крики стихли, он повернулся к своему сыну:

— Ты окажешь честь своему народу и примешь вызов? — спросил он его.

Гектор встал с мрачным выражением лица.

— Как всегда, я подчиняюсь воле моего отца, — сказал он. Сойдя с помоста, он снял свой драгоценный пояс и тунику. Судья принес ему кожаную повязку, которую он завязал вокруг бедер. Геликаон подошел и встал рядом с ним.

— Ты знаешь, что это будет не показательный бой? — прошептал он.

Гектор кивнул.

— Конечно, знаю. В этом кровавом бою на кону стоят честь и достоинство.

Глава 24

Павший герой

Более двадцати тысяч людей присутствовали при этом бое, хотя меньше десяти могли бы на самом деле заявить, что были свидетелями происходившего. Зрители не первых рядов, могли только случайно увидеть противников, а стоящие сзади слышали лишь крики толпы. Но много десятков лет спустя представители разных народов будут утверждать, что их отец или дед стоял там в тот день. Через двести лет царь Македонии по имени Антипас будет настаивать, что его предок держал плащ победителя. На протяжении семи поколений его семья носила имя Держателей плаща. Музыканты будут воспевать этот поединок, говоря, что Зевс и другие боги спустились в тот день в Трою, притворившись смертными, они ставили звезды на исход этого боя.

Одиссей не видел богов, когда стоял в дальнем конце круга с царями запада. Он видел только двух гордых мужчин в полном расцвете молодости и силы, которые кружили друг вокруг друга под палящим солнцем. Ахилл предпринял первую атаку.

Приблизившись и отвлекая противника слева, он нанес страшный удар правой рукой по лицу Гектора. Троянский чемпион ответил ударом, который пришелся в живот фессалийца, а левой рукой попал в висок Ахилла. Затем они разошлись и снова начали кружить. В этот раз первым начал Гектор. Ахилл уклонился от прямого удара слева, затем пошел вперед, заставив Гектора отступить. Троянец закрылся, отражая руками дальнейшие удары, затем перешел в наступление и попал по щеке а Фессалии.

Ахилл был крупнее и быстрее Гектора, он наносил больше ударов. Одиссей внимательно наблюдал, как бойцы снова начали кружить. Каждый из них теперь проверял другого, и оба знали, что легкой победы не будет.

Одиссей стоял молча, а над ним поднимались крики толпы. Он знал, что Ахилл силен, но также знал, что не только умение и скорость определяют исход поединка. Это был план Агамемнона, и Одиссей не стал возражать против него. Если Гектора смогут победить, это нанесет удар по духу троянцев. А если проиграет Ахилл, то это только пошатнет самоуверенность фессалийцев и произведет мало впечатления на другие народы, втянутые в битву за Трою.

Однако ему было тяжело наблюдать за этим боем. Ему нравился Гектор, и он не хотел быть свидетелем его унижения. Но ему страстно хотелось увидеть лицо Приама, когда его любимый сын будет повержен. Одиссей посмотрел на царя Трои. Приам наблюдал за поединком со спокойным и невозмутимым выражением лица. «Оно изменится», — подумал царь Итаки.

Оба бойца теперь блестели от пота, у Гектора распухла правая щека под глазом. Ахилл был без видимых повреждений. Он бросился вперед, наклоняя голову под сокрушительным ударом справа, затем нанес два удара по лицу троянца и ранил его, кровь из раны брызнула на стоящих поблизости зрителей.

У толпы перехватило дыхание. Гектор ударил Ахилла слева по голове. Царевич Фессалии обрушился на живот противника и справа ударил его в подбородок. Потеряв равновесие, Гектор упал в грязь и перевернулся на спину.

Одиссей бросил взгляд на Приама и улыбнулся. Лицо царя Трои было пепельно-бледным, он застыл с открытым от удивления ртом.

Гектор встал на колени, потряс головой и задержался так на минуту, прерывисто и глубоко дыша. Затем он поднялся, подошел к копью, воткнутому в землю, и похлопал по рукоятке. Кровь текла по его лицу.

Теперь в толпе воцарилось молчание.

Ахилл предпринял быструю атаку, но он был слишком уверен в себе и налетел на удар слева и прямой в живот, который сбил его с ног. Гектор последовал за ним, но Ахилл увернулся, нанеся болезненный удар справа, который еще больше открыл рану на лице Гектора.

Время шло, солнце тихо опускалось над морем.

Реакция Гектора стала медленней, немногие из его ударов достигали цели, в то время как сила Ахилла, казалось, только росла. Еще два раза Гектор падал и дважды поднимался, чтобы коснуться рукой копья.

«Скоро, — подумал Одиссей, — конец неизбежен». Сила Гектора таяла с каждым ударом. Только гордость и смелость удерживали его на ногах.

Ахилл, чувствуя, что победа близка, наступал; нанеся два прямых удара по лицу троянца, он сбил его с ног.

Гектор сильно ударился о землю и перевернулся на колени. Он попытался встать, упал, затем медленно поднялся и коснулся копья.

И тут Ахилл совершил ужасную ошибку.

— Иди сюда, троянская собака, — презрительно усмехнулся он. — У меня есть еще удары для тебя.

Одиссей увидел, как изменился Гектор. Его голова выпрямилась, а светлые глаза сузились. Затем, ко всеобщему удивлению, он улыбнулся.

Ахилл, заметив изменения в противнике, бросился в атаку. Гектор пошел навстречу ему, остановил его удар справа и нанес удар в живот Ахилла. У царевича Фессалии перехватило дыхание. Сокрушительный удар слева обрушился на его голову, разорвав кожу над правым глазом. Ахилл попытался отступить. Гектор нанес ему яростный удар слева, затем ударом справа разбил ему губу о зубы. Ахилл в отчаянии наклонил голову, пытаясь защитить лицо руками. Удар прошел между поднятыми руками. Голова Ахилла отклонилась назад. Он зашатался, но отступать было некуда. Гектор наступал, нанося удар за ударом по разбитому лицу противника. Кровь текла теперь в оба его глаза, и царевич Фессалии не видел удара, который положил конец бою. Гектор отступил и со всей силой обрушил на противника сокрушительный удар справа, от которого фессалийца развернуло, прежде чем он, потеряв сознание, упал в грязь.

В толпе раздались громкие крики радости. Гектор повернулся и пошел обратно к помосту, где поднял лавровый венок победителя. Вернувшись туда, где лежал Ахилл, он бросил его ему на грудь, затем повернулся лицом к Одиссею и царям западных земель. Когда радостные крики стихли, он показал на павшего героя. Когда троянский заговорил, его голос прозвучал холодно:

— Слава могучему Ахиллу! — сказал он. — Слава чемпиону Игр!

Банокл был в ярости, что пропустил такой бой. У него не было желания наблюдать за тем, как устрашающий Ахилл победит Леукона, поэтому он пошел в нижний город, чтобы насладиться компанией Рыжей толстушки. Только позже вечером, когда он вернулся во дворец Гектора, великан узнал, какой поединок он пропустил. Толпы людей, идущих со стадиона, радостно говорили только об этом.

Во дворце команда «Пенелопы» собирала свои пожитки, готовясь к отъезду. Банокл нашел Каллиадеса сидящим в тени цветущего дерева позади сада. Рухнув рядом с ним, он сказал:

— Я бы поставил на Гектора. Каллиадес засмеялся:

— Ты сказал, что считаешь Ахилла непобедимым. Ты говорил, что даже у Гектора нет против него шансов. Я помню это.

— Ты всегда слишком много всего помнишь, — проворчал Банокл. — Это был великий поединок?

— Лучший из тех, что я когда-либо видел.

— И я пропустил его!

— Не расстраивайся так, друг. В скором времени ты будешь хвастаться, что был здесь, и никто не догадается.

— Это правда, — согласился великан, воспрянув духом. Несколько моряков покинули здание дворца со своими пожитками в руках. — Куда все направляются? Я думал, что они собирались отплывать утром.

— Одиссей покидает город прямо сейчас, — сказал Каллиадес. — Говорит, что найдет бухту где-то вверх по побережью.

— Почему?

— Нейтралитет Игр заканчивается сегодня. Я слышал, что большинство западных царей уезжают вместе с ним.

— Что мы будем делать? — спросил Банокл.

— Мы направимся на юг, прямо к Фивам у горы Плака. Царя там беспокоят разбойники, которые нападают на его торговые караваны.

— Это очень далеко от Трои? Молодой воин посмотрел на него.

— Твои ноги устали?

— Нет. Просто спрашиваю.

Банокл попросил проходящего мимо слугу принести вина, но тот никак не отреагировал.

— Кажется, нам здесь больше не рады, — сказал великан. Одиссей вышел из дворца.

— Парни, вы можете остаться на «Пенелопе», если хотите. Я поговорил с Агамемноном, и он отменил ваше наказание. Он будет считать вас воинами Итаки, и я буду рад, если вы согласитесь, — добавил царь Итаки.

— Это хорошо, — кивнул великан. Он посмотрел на Каллиадеса. — Это хорошо, правда?

Молодой воин встал перед царем Итаки.

— Благодарю тебя, царь Одиссей, но я обещал Пирии доставить ее к другу. Чтобы она в безопасности достигла своей цели.

— Мужчина всегда должен держать слово, — согласился Одиссей, — но я боюсь, что для этой девушки не существует безопасного места. Ты понимаешь?

— Полагаю, да.

— Ее действия, продиктованные любовью и предсказанием, были необдуманными. По-моему, она теперь начинает это понимать.

— Не так давно, — напомнил ему Каллиадес, — ты говорил мне, что ей нужны друзья. Верные друзья. У нее есть такие, Одиссей. Мы позаботимся о ней. Мы с Баноклом не позволим причинить ей вред или поймать ее. Если ее не примет друг, она может отправиться с нами в Фивы у горы Плака. Там ее не знают.

— Я не думаю, что друг откажется от нее, — сказал Одиссей, — хотя благоразумие говорит об обратном. — Он взял микенца за руку. — Будьте осторожны, парни. Если вам когда-нибудь понадобится друг, отправляйтесь в Итаку или на любой корабль Итаки. Скажите там, что вы друзья Одиссея, и вас доставят ко мне, куда бы они ни плыли.

— Приятно это сознавать, — улыбнулся молодой воин.

— Мой последний совет таков. Я рассказал Пирии, как добраться до фермы Гектора. Заставьте ее подождать до заката. В городе еще много фессалийцев, которые могут узнать ее при свете дня.

— Мы проследим, чтобы она добралась туда в безопасности, — пообещал Каллиадес.

Одиссей повернулся к Баноклу.

— Я не видел тебя во время боя, великан.

— О, я был там, — возразил Банокл. — Я бы не пропустил его.

— На это стоило посмотреть, и я сомневаюсь, что Ахилл когда-нибудь забудет произошедшее. Не насмехайтесь над такими людьми, как Гектор. Герои всегда сильнее, чем обычные люди. У них есть источник храбрости, который бездонен. Я думаю, вы оба понимаете это. Я рад, что познакомился с вами.

Когда он ушел, Биас, Леукон и другие моряки команды подошли к ним попрощаться; затем Каллиадес и Банокл остались одни в саду.

Немного погодя к ним присоединилась Пирия. На ней был длинный гиматий темно-зеленого цвета, а в руках — фригийский лук, за плечом болтался колчан со стрелами.

— Собираешься на охоту? — спросил великан.

— Нет, — покачала головой девушка. — Это лук Андромахи. Служанка сказала мне, что она просила доставить его на ферму. Я пообещала, что отнесу его. Почему вы все еще здесь?

— Мы думали, что тебе, возможно, понадобится компания в дороге, — ответил Каллиадес.

Пирия застенчиво улыбнулась.

— Я с удовольствием… друзья, — сказала она им.

Банокл пошел в комнату, которую он делил с другом. Там он надел свою старую кирасу и пристегнул меч к поясу. Сегодня они покинут Трою. Эта мысль тяжким грузом легла на его сердце. Он представил себе Рыжую толстушку такой, какой видел ее последний раз: она сидит в старом плетеном кресле в своем маленьком саду. Она зашивала дыры на кайме хитона. Женщина посмотрела на него, когда он собрался уходить.

— У тебя крошки от пирога на бороде, — сказала Рыжая. Банокл смахнул крошки.

— Увидимся завтра? — спросил он. Рыжая пожала плечами.

— Игры заканчиваются сегодня, — заметила она. — Все разъедутся.

Не было объятий и прощальных поцелуев. Он подумал о том, чтобы вернуться в Нижний город и разыскать ее. Но зачем? Он не хотел прощаться с ней. Со вздохом великан покинул комнату и прошел по дворцу. «За городом будет еще много женщин», — сказал он себе. Если повезет, он сможет купить несколько рабынь, чтобы они обслуживали его.

Любопытно, но эта мысль опечалила его.

Андромаха крепко держалась за бронзовые перила боевой колесницы, когда Хеон поехал по вымощенным дорогам города и за его пределы, на открытую местность, которая вела к ферме. Колесница, запряженная двумя гнедыми меринами, была хрупкой конструкцией: узкая плетеная основа была сделана из дерева, выпрямленного у верхнего обода медной проволокой. Здесь была подставка, на которую обычно ставили четыре копья, и два бронзовых крюка для лука и колчана стрел. В колеснице едва помещались два человека. Но эта упряжка была предназначена для развития скорости и маневренности на поле битвы, чтобы доставить лучника в ряды врагов и увезти прочь прежде, чем могла быть предпринята контратака. Хеон взял ее во дворце, поскольку все колесницы были заняты, а Андромахе страстно хотелось вернуться на ферму.

Девушка посмотрела на красивого темноволосого воина. Его шлем висел на крюке для лука, потому что он все еще не снял лавровый венок, полученный им за победу в турнире лучников. Люди на улицах узнавали его и громко приветствовали.

Как только они выбрались из города, народу стало меньше, и Хеон позволил меринам перейти на медленный шаг. Андромаха вздохнула с облегчением, потому что упряжка сильно тряслась на каменных мостовых, и ее колени болели от попыток удержаться прямо.

— Прости, что я не видела твоей победы, — сказала она молодому воину. Он улыбнулся ей.

— Мне повезло, что у Мерионеса не было его лука. Я практиковался со своим почти год. А он почти победил меня с оружием, которое никогда прежде не держал в руках. А что действительно жаль, так это то, что меня массировали в галерее, когда Гектор победил Ахилла. Вы, должно быть, очень гордитесь этим?

Андромаха ничего не ответила, но вопрос эхом отозвался в ее голове. Гордилась ли она? Какое чувство она испытала, когда два чемпиона дубасили кулаками, раня друг друга и обливаясь кровью? Именно из-за гордости у нее свело желудок, потому что потребовалась вся ее воля, чтобы ее не стошнило? Она отводила глаза большую часть поединка, вместо этого наблюдая за реакцией людей, окружающих ее. Сначала Приам казался совершенно невозмутимым и просто ожидал неизбежной победы сына. Девушка наблюдала за тем, как его уверенность медленно таяла. Словно этот человек постарел на десять лет за несколько секунд. Только в самом конце, когда Ахилл упал в последний раз, царь Трои встал со своего места.

Но, несмотря на ее отвращение при виде этого жестокого боя, Андромаху обрадовал исход поединка — особенно когда она посмотрела на убитое горем лицо Пелея, царя Фессалии. Этот человек изнасиловал Каллиопу, лишив ее детства. Этот негодяй нанес непоправимую рану душе своей дочери. Даже в святилище Теры, куда входить было запрещено всем мужчинам, Каллиопа просыпалась с криком, все ее тело было покрыто потом. Затем она падала в объятия Андромахи, рыдая от ужасных воспоминаний.

Как только поединок закончился, Андромаха вернулась во дворец царя вместе с Гектором. Он говорил очень мало по дороге. Троянский царевич с трудом дышал и держался левой рукой за бок. Андромаха была с ним, когда пришел лекарь. Были сломаны три ребра и выбито несколько зубов. Она посидела с ним какое-то время, но затем он погладил ее по руке.

— Возвращайся на ферму, — сказал он, заставив себя улыбнуться. — Я отдохну здесь немного.

— Ты хорошо сражался, — похвалила она его, — с невероятной смелостью.

Его ответ очень удивил ее.

— Я ненавижу это, — вздохнул троянский царевич. — Каждую секунду жестокого боя. Мне больно думать, что, должно быть, чувствует Ахилл в этот момент: его достоинство втоптано в грязь.

Она посмотрела на него, на его разбитое лицо, заглянула в ярко-голубые глаза. Неосознанно девушка подняла руку и нежно убрала золотой локон у него со лба.

— Мы те, кто мы есть, Гектор. Тебе не нужно сочувствовать Ахиллу. Он жестокий человек из семьи жестоких людей. Приезжай на ферму, когда сможешь.

Его огромная рука ласково взяла ее пальцы и поднесла к своим губам.

— Я рад, что ты моя жена, Андромаха. Ты — все, о чем я когда-либо мог мечтать. Прости, что я не могу…

— Не повторяй этого снова, — попросила она, прервав его. — Теперь отдыхай и возвращайся на ферму, когда сможешь.

Покинув комнату, она вышла на галерею, ее глаза застилали слезы, а сердце сжигала печаль. Девушку поразило то, что Гектор и Каллиопа были так не похожи друг на друга. Но у обоих была ранена душа. Оба — каждый по-своему — были прокляты Судьбой.

Мимо тихо проходили слуги, и она могла слышать голоса, которые раздавались в мегароне внизу. Внезапно девушка расслышала слова Приама:

— Ты сошел с ума? Она жена моего сына.

Андромаха подошла к самым перилам галереи, глядя вниз на мегарон с колоннами. Приам сидел на своем троне перед царем Микен, Агамемноном, и некоторыми из царей западных земель. Девушка узнала подлого Пелея, Нестора, Идоменея и Менестеоса. Геликаон, Антифон и Диос стояли рядом с царем Трои.

— Ты должен понять, царь Приам, — говорил Агамемнон, — что здесь никто не намерен нанести оскорбление. Ты разрешил брак Париса с женщиной по имени Елена. У тебя не было на это права. Елена — царевна Спарты, которую сюда прислал ее отец во время недавней войны. Мой брат, Менелай, теперь царь Спарты, а Елена — его подданная. Он решил в интересах своего народа жениться на ней.

Приам резко рассмеялся.

— Менелай привел микенскую армию в Спарту и убил царя. Он захватил трон и теперь столкнулся с мятежами. Чтобы укрепить свои ложные притязания на корону, он хочет жениться на какой-нибудь девушке царской крови. Ты думаешь, что я отошлю Елену домой, чтобы она спала с человеком, который убил ее отца?

Андромаха покачала головой.

— У тебя нет выбора. Мы все здесь союзники, но мы союзники, потому что согласились уважать права друг друга и границы наших государств, внутренние законы. Без такого уважения не может быть союза. Давай предположим, что одна из твоих дочерей решила посетить западное царство, а его правитель внезапно выдал ее замуж за одного из своих сыновей. Какая была бы у тебя реакция? И на что бы ты надеялся, требуя ее возвращения?

— Побереги для других мудрые слова, Агамемнон. Ты жаждешь войны с Троей, и ты искал себе союзников в этом предприятии много лет. Я устал от твоей двуличности, твои справедливые речи скрывают грязные поступки. Позволь мне облегчить тебе это дело. Елена останется в Трое. Союз разорван. Теперь убирайся из моего города.

Агамемнон развел руками, в его словах прозвучало сожаление:

— Мне грустно слышать, что ты говоришь подобным образом, царь Приам. Но, как ты уже сказал, союз разорван. Возможно, ты раскаешься в своем решении.

С этими словами он развернулся и вышел из мегарона в сопровождении других царей.

Голос Хеона оторвал ее от воспоминаний и вернул к действительности.

— Ты хочешь остановиться у святилища Артемиды, госпожа? — спросил он, когда колесница приблизилась к маленькому ручью.

— Не сегодня, Хеон. Отвези меня домой.

Дорога казалась бесконечной, вечернее солнце ярко светило в безоблачном небе. К тому времени, как они достигли старого каменного дома, Андромаха чувствовала невероятную усталость. Их поприветствовала старая служанка Гектора, Менеши, хеттская женщина, чей возраст был загадкой. Хеон утверждал, что она была самой старой из всех живых женщин — в это Андромаха могла поверить, потому что лицо Менеши напоминало пемзу.

Внутри здания ее муж, такой же старый Вахусима, приготовил для хозяйки ванну. Раздевшись, она легла в нее. Прикосновение холодной воды к ее разгоряченной коже было очень приятным. Она позвала Менеши, чтобы снять золотую нить, которая была вплетена в ее волосы, затем погрузилась в воду с головой.

Менеши принесла ей свежую одежду — простое свободное одеяние из белого льна. Поднявшись из ванны, Андромаха постояла обнаженной, позволив теплому воздуху высушить ее тело. Затем она подошла к заднему окну и посмотрела на поля, которые раскинулись до покрытых лесами холмов.

В этот момент она увидела двух мужчин, которые прятались среди деревьев. Ей показалось, что они действовали украдкой. Она пристально смотрела, пытаясь еще раз увидеть их, но больше признаков движения не было. Первый мужчина показался ей знакомым, но девушка не могла вспомнить его. «Должно быть, он один из лесников Гектора», — подумала она.

Одевшись, она вернулась в дом. Хеон сидел на веранде в тени, наблюдая за двумя мальчиками, которые водили могучего серого жеребца вокруг загона. Животное было возбуждено и нервничало; когда один из мальчиков попытался оседлать его, жеребец встал на дыбы и сбросил его на траву. Хеон засмеялся.

— Он не хочет, чтобы на нем ехали, — сказал он. — У этих парней к вечеру будут синяки.

Андромаха улыбнулась.

— Я вижу, что ты все еще не снял свой венок. Ты собираешься спать в нем?

— Думаю, да, — признался молодой воин. — Я думаю, что буду носить его, пока он не сгниет и не рассыплется.

— Тебе не кажется это немного тщеславным, Хеон?

— Безусловно, — согласился он с улыбкой. Девушка села рядом с ним.

— Ферма выглядит опустевшей.

— Большинство мужчин отправились в город на последний день Игр. Они будут пить там до упада. Сомневаюсь, что мы увидим их до завтрашнего дня, когда они робко покажутся здесь с затуманенными глазами.

Когда начало темнеть, Андромаха ушла в дом. Менеши принесла ей простой ужин, состоящий из хлеба и сыра, и блюдо с порезанными фруктами. Андромаха поела и растянулась на кушетке, положив голову на толстую подушку.

Ее сны были беспорядочными и беспокойными; неожиданно она проснулась. Девушка внезапно вспомнила, где раньше видела человека, который прятался в лесу. Он не был человеком Гектора. Она заметила его, когда стояла вместе с Кассандрой в день приезда Агамемнона в Трою.

Этот человек был микенцем..

Испугавшись, Андромаха встала и пошла в центральные комнаты. Наверное, это были убийцы, посланные убить Гектора, они не поняли, что он остался во дворце. Ей нужно было найти Хеона и предупредить его.

Когда она приблизилась к передней части дома, то заметила красное пламя в окне. Распахнув дверь, девушка увидела старого Вахусиму и двух мальчиков, бегущих к горящей конюшне. Из конюшни доносилось ржание испуганных лошадей. Андромаха выбежала к ним на помощь, когда из-за дома появился Хеон.

Один из мальчиков внезапно споткнулся и упал. Вахусима добежал до дверей конюшни и попытался поднять засов. Вдруг он закричал — и Андромаха увидела стрелу, торчащую у него из спины.

Из тени показались темные фигуры с мечами в руках.

Глава 25

Кровь для Артемиды

Когда трое товарищей вышли из города, окутанного сумерками, в небе стояла совершенно круглая луна, словно вырезанная ножом.

Они вышли через Восточные ворота и пересекли защитный ров в тени огромной северо-восточной башни, а затем направились на север. Путь был легким — приятная прогулка по извилистым холмам и лугам, поэтому они шли довольно быстро. Они несли с собой все свои пожитки, потому что не собирались возвращаться. Каллиадес повесил на пояс меч Аргуриоса. Банокл нес на плече маленький мешок с провизией и тяжелый глиняный кувшин, который булькал при ходьбе. Пирия держала в руках лук и стрелы Андромахи.

В голове у нее царил настоящий хаос, и легкая прогулка нисколько не успокоила ее. Если бы она была сейчас на Тере, то побежала бы по черному песчаному берегу или по голым вершинам холмов, пока ее тело не заболело бы, а усталость не ослабила немного ее страхи. Или она обратилась бы к Андромахе, которая всегда успокаивала ее.

Но сейчас именно мысли об Андромахе пугали Пирию. В течение долгого времени ее единственным желанием было добраться до женщины, которую она любила. Вся ее воля была сосредоточена на достижении одной-единственной цели. Но теперь, в конце пути, ее одолели сомнения.

Что если Андромаха больше не хочет ее?

Ее вероломное воображение разыгрывало перед ней всевозможные сцены. Андромаха стоит у двери дома на ферме с суровым лицом и холодными глазами.

«Что ты здесь делаешь?» — спрашивает девушка. Пирия отвечает: «Я переплыла Зеленое море, чтобы быть с тобой». Тогда Андромаха восклицает: «Эта жизнь закончилась! Тебя здесь не ждут!» — и дверь закрывается прямо перед ее лицом.

Она попыталась вспомнить радостные сцены встречи, которые лелеяла в своем сердце так долго: Андромаха бежит к ней в объятия, признаваясь, что ненавидит своего мужа Гектора, умоляя Пирию забрать ее из Трои, чтобы счастливо и спокойно жить в маленькой деревушке у моря. Но черные мысли теперь испортили эту прекрасную картину. Ее тревожил вопрос: «Как ты будешь жить в этой деревне? Выращивать коз, шить одежду для крестьян или печь хлеб?» Они с Андромахой не обладали такими талантами. Две дочери царей, преследуемые семьями, великой Троей и Терой, живут неузнанными в тиши сельской местности? Теперь она знала, что это невозможно. Так что же им делать? Эта мысль принесла с собой новую волну отчаяния, и девушка вздохнула.

— Ты выглядишь обеспокоенной.

Каллиадес отстал, пропустив вперед Банокла, чтобы поговорить с ней. Она не знала, что ответить. Он не настаивал, и они продолжили путь в молчании, следуя за длинной тенью Банокла по мягкому склону холмов.

Два года, которые она провела на Тере с Андромахой, были единственным по-настоящему счастливым временем, которое девушка могла вспомнить. «Мне следовало остаться на благословенном острове», — подумала она, снова увидев, как дверь фермы закрывается перед ней и ее мечтами.

Каллиопа поняла, что остановилась, и двое мужчин смотрят на нее с любопытством.

Девушка часто задышала и почувствовала начало паники — дрожь в руках и неприятные ощущения в желудке. Путешественники достигли выступа на низком холме, и впереди у дороги она могла разглядеть маленькое белое святилище, которое сияло в лунном свете. Не желая, чтобы ее товарищи видели ее смятение, Каллиопа направилась к нему. У его основания лежали кости маленьких животных, а в алькове стояла статуя женщины с луком.

Это была статуя богини-охотницы, Артемиды, которая презирала мужчин. На Тере в честь нее был построен храм на самой высокой точке острова, на известняковом выступе. Они с Андромахой часто поднимались к этому храму, чтобы побродить по высушенным солнцем коридорам и услышать, как ветер свистит между белыми колоннами. Они обе чувствовали себя в безопасности в залах богини луны, которая была рада мужчинам только во время жертвоприношений.

Каллиопа посмотрела на лук в своей руке, почувствовав прикосновение гладкой кожи. Кажется, этот лук покоился в руке Андромахи всего несколько дней назад.

У святилища лежало много маленьких даров: деревянные фигурки беременных женщин, вырезанные неумело, но с большой заботой, бронзовые наконечники стрел, разноцветная галька, разрисованная изображениями богини, много глиняных животных — олени, собаки и перепела.

— О, госпожа диких животных, — прошептала она, — мне нечего дать тебе.

У нее была только поношенная туника и сандалии. Она держала лук Андромахи и кинжал Каллиадеса. Но у нее не было ничего своего. Даже свои светлые волосы девушка отрезала.

Внезапно Каллиопа вынула из-за пояса нож и подошла к святилищу, подняв руку.

— Прими мою кровь, богиня Луны! — воскликнула она. — Прими этот дар.

В этот момент она почувствовала прикосновение чьей-то руки и обернулась с широко открытыми, сердитыми глазами.

— Артемида не жаждет крови женщин, — мягко сказал Каллиадес.

Он постоял минуту, затем медленно протянул ей свою левую ладонь. Девушка посмотрела в его глаза, нахмурив лоб.

— Богиня примет мою кровь, — тихо объяснил он. Она помедлила минуту, затем сделала небольшой надрез на его руке. Подойдя к статуе, молодой воин сжал свой кулак над жертвенником. Вниз закапала красная кровь, которая казалась темной на фоне белого камня. Он отошел и посмотрел на Банокла.

Великан переводил взгляд с одного на другого, потом пожал плечами и сделал шаг вперед. Пирия аккуратно надрезала сбоку его левую руку, и его кровь соединилась с кровью Каллиадеса.

Девушка заговорила:

— Артемида, девственница, богиня Луны, я приношу тебе в дар кровь этих мужчин. Дай нам свет в темноте и приведи нас к желаниям наших сердец.

Неожиданно леса и поля вокруг них погрузились в тишину. Поднялся небольшой ветерок, и все звуки — шорох листьев и веток, ночные крики маленьких животных — внезапно стихли, словно весь мир затаил дыхание. Луна казалась огромной на спокойном, темном небосклоне.

Впервые за несколько дней сердце Пирии успокоилось. Она улыбнулась мужчинам.

— Спасибо, — сказала она, — теперь я готова. Банокл прочистил горло и хрипло произнес:

— Если тебе будут не рады… ну… ты всегда можешь пойти с нами, ты же знаешь. Со мной и Каллиадесом. Мы направляемся на юг. В горы.

У нее затуманилось зрение, и она благодарно кивнула ему, не решаясь заговорить. Каллиадес наклонился к ней.

— Давай найдем твоего друга, потом ты сможешь решить, куда лежит твой путь.

Они вернулись на дорогу. Когда они приблизились к вершине холма, девушка посмотрела на двух воинов рядом с собой. Ее охватило ощущение покоя и безопасности, утраченное ею с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет. Она была с мужчинами, которым доверяла, с которыми чувствовала себя в безопасности.

Они остановились у выступа холма и посмотрели вниз на долину. Там поднималось страшное красное пламя, едкий запах дыма достиг их ноздрей. Огонь охватывал группу зданий, слышны были крики испуганных животных.

— Огонь! — воскликнул Каллиадес. — Ферма горит!. Темные фигуры двигались в огне, можно было расслышать звон мечей и крики раненых людей. Пирия побежала вниз по склону холма.

— Андромаха! — закричала она.

Обнажив мечи, двое друзей последовали за ней.

Андромаха остолбенела только на секунду. Затем она услышала голос:

— Вот она! Убейте ее!

Бородатый мечник показывал на нее. Хеон с мечом в руках бросился на первого из убийц, уклоняясь от удара мечом и вонзая собственное лезвие в лицо нападавшего. Его противник упал. Хеон наступал, но ему в бок вонзилась стрела. Появился еще один человек в темной одежде, он зарубил умирающего троянца.

Еще одна стрела пролетела мимо лица Андромахи. Оставив тело Хеона, пятеро мужчин бросились на нее. Развернувшись, девушка побежала по открытой равнине к холмам. И тут она услышала крик женщины:

— Андромаха! Беги ко мне!

Несмотря на страх, она узнала голос и подняла глаза.

Сверху по отвесному склону холма бежала Каллиопа с луком в руке. С ней были два воина, один — высокий и темноволосый, а другой — крепкий со светлыми волосами и в кожаной кирасе, покрытой сверкающими бронзовыми дисками.

— Берегись! — закричал высокий воин. Андромаха обернулась. Бородатый убийца приближался к ней с кинжалом в руке.

— Поймал тебя, сука! — зарычал он.

Андромаха прыгнула на него, сбив его с ног. Приблизились и другие убийцы. Стрела из лука Каллиопы пронзила горло ближайшего нападающего, а воин со светлой бородой пробежал мимо девушки и ударом слева разрезал лицо нападавшего. Кровь полилась из раны. Он отбросил плечом другого противника, затем кинулся на следующую группу, разя врагов мечом. Высокий воин присоединился к бою вместе со своим товарищем. Андромаха увидела еще убийц — всего девять человек, которые приблизились к этим двоим и, казалось, должны были одолеть их. За их спинами мальчик, который раньше пытался обуздать жеребца, шатаясь, подошел к двери горящей конюшни и поднял засов. Испуганные лошади вырвались наружу, в панике выскочив из огня.

— Иди ко мне, моя любовь! — закричала Каллиопа.

Андромаха побежал вверх по холму. Каллиопа все еще стреляла из лука в нападавших. Пока она карабкалась к своей подруге, девушка заметила лучника всего в пятидесяти шагах. Он выпустил стрелу. Андромаха упала на землю.

Но стрела предназначалась не ей.

Она увидела, как Каллиопа зашаталась, ее лук упал на землю, а из груди торчала стрела с черным оперением.

Гнев, сильный и холодный, охватил Андромаху. Вскочив, она побежала к Каллиопе, подхватила лук и вложила стрелу в тетиву. Лучник выпустил еще одну стрелу, которая пронзила ее белый хитон, царапнув кожу на бедре. Не обращая внимания на боль, она прицелилась. Мужчина, внезапно испугавшись, бросился под защиту деревьев. Андромаха прикинула скорость, изменила цель и выстрелила. На секунду она подумала, что промахнулась, но стрела вошла в его шею. У убийцы подкосились ноги, и он упал.

Взяв еще одну стрелу, девушка повернулась и увидела, что два воина стоят спиной друг к другу и жестоко сражаются. Тела четырех убийц лежали неподалеку. Еще один убийца закричал, когда меч высокого мужчины пронзил ему грудь. Затем один из нападавших обошел воинов и побежал к Андромахе.

Она позволила ему подойти ближе, затем послала стрелу, которая попала ему в грудь. Он, шатаясь, сделал несколько шагов, затем, предприняв последнюю отчаянную попытку выполнить свое задание, бросил в нее меч. Меч упал далеко, и мужчина завалился лицом вниз.

Внизу светловолосый воин споткнулся, но его товарищ защитил его, отразив удар мечом, и поднял на ноги. Теперь шесть тел лежало вокруг этих двоих, и два оставшихся в живых убийцы внезапно повернулись и побежали по направлению к горящей конюшне. Андромаха выстрелила в одного из них, но промахнулась.

Отбросив в сторону лук, девушка упала на колени рядом с Каллиопой, которая попыталась встать, но с криком упала назад. Подошли два воина, высокий отшвырнул меч и тоже упал на колени. Андромаха увидела боль, написанную на его лице.

Девушку охватило ощущение нереальности происходящего. «Это сон», — сказала она себе. Каллиопа не может быть здесь, тем более в компании мужчин. Убийцы не стали бы нападать на ферму Гектора, так близко от города. «Я проснусь, — подумала она, — и окажусь на кушетке. Это просто сон!»

Но когда она зашевелилась, ее бедро пронзила боль. Андромаха посмотрела вниз на кровь на своем разрезанном белом хитоне. Рука Каллиопы коснулась ее руки.

— Я пришла за тобой, — сказала девушка. — Не отсылай меня прочь! Пожалуйста, не отсылай меня!

— Никогда! — воскликнула Андромаха. — Никогда! Каллиопа снова попыталась встать. Высокий воин нежно помог ей сесть.

— Положи голову на мое плечо, Пирия, — попросил он дрожащим голосом.

— Я ранена? — спросила она его.

— Да, ты ранена, милая девочка.

Рука Каллиопы поднялась, и пальцы нашли стрелу. Ее глаза наполнились страхом, затем она улыбнулась и вздохнула.

— Он убил меня, да? Скажи мне правду, Каллиадес! Андромаха увидела, как молодой воин склонил голову.

— Я обещал позаботиться о тебе, — сказал он. — И подвел тебя.

— Не говори так! Ты не подвел меня, Каллиадес. Ни разу. Ты вернул меня к жизни. Ты и Банокл. Ваша дружба излечила меня.

Она перевела свой взгляд на Андромаху, которая наклонилась ближе и поцеловала ее.

— Это Мелита, — добавила Каллиопа слабеющим голосом. — Она рассказала мне, что враги придут за тобой. Я… должна была… быть здесь.

— И ты была, — прошептала Андромаха.

Каллиопа замолчала. Огромный светловолосый воин наклонился ближе, и девушка увидела слезы в его глазах.

— Вы все такие печальные, — вздохнула Каллиопа. — Я не чувствую печали. Все люди… которых я люблю… со мной.

Она взглянула на яркую луну над головой.

— И там… Артемида. Затем она замолчала.

Андромаха посмотрела на бледное, спокойное лицо подруги и снова услышала слова Эклида. Его видение было правдиво, но неправильно истолковано. Он увидел Геликаона с одной сандалией и Гектора, который поднимался с земли, покрытый навозом свиней.

Но он также увидел фигуру, приходящую к ней в лунном свете с кровью и болью. И, разглядев короткие волосы, принял ее за молодого мужчину. Андромаха подняла руку Каллиопы и поцеловала ее пальцы.

— Ты — моя луна, — прошептала она, и слезы наполнили ее глаза. — Останься со мной, Каллиопа. Пожалуйста!

Банокл положил руку ей на плечо.

— Она ушла, госпожа. Храбрая девочка ушла.

КНИГА ТРЕТЬЯ

БИТВА ЗА ФРАКИЮ

Глава 26

Вероломная собака

На песчаном побережье под высокими серыми скалами Итаки было тихо, только кричали чайки. Деревянные хижины, в которых жили рыбаки со своими семьями, словно вымерли под подернутым дымкой полуденным солнцем.

Старая галера «Пенелопа» с высоко поднятым корпусом лежала на песке. Корабль был всеми покинут и забыт, его сверкающая обшивка облезала под палящим солнцем, доски рассохлись и покоробились.

С тенистого балкона своего дворца царица Итаки печально смотрела на корабль, названный в ее честь. Уже три долгих года судно лежало здесь, забытое Одиссеем, который предпочел ей военную галеру «Кровавый ястреб». Хотя «Пенелопа» и была идеальным торговым судном, все же это был не боевой корабль. Год еще она продолжала плавать под началом торговца с Итаки, но кровавая война на Зеленом море сделала морскую торговлю очень опасной, и галеру покинули, отдав предпочтение более маленьким и быстроходным судам, которые плавали в треугольнике между Итакой, Кефалленией и материком или на северо-запад, в далекое поселение Семи холмов.

Пенелопа закуталась в голубой плащ и посмотрела на море. Оно сегодня выглядело таким спокойным, но там, за горизонтом, умирали в отчаянии люди, шли ко дну их корабли и горели деревни. Во всех странах, расположенных вокруг Зеленого моря, жены и матери оплакивали погибших, враги накалывали на свои копья их мечты. С каждой новой вылазкой сеялось семя ненависти, которое прорастало в сердцах тех, кому удалось выжить; мальчики скоро превратятся в мужчин и будут жаждать мести.

Но, даже понимая все зло войны, она поддерживала Одиссея.

— Ты не мог поступить иначе, муж мой, — сказала она, когда он вернулся к ней три года назад все еще в ярости из-за нанесенного ему в Трое оскорбления, — потому что такое неуважение прощать нельзя.

Глубоко в сердце ей бы очень этого хотелось. Если бы цари западных земель были разумными людьми, ясно мыслящими и дальновидными, таких войн не случалось бы. Но разумные люди редко восходят на трон, а если такое и случается, то жизнь их длится недолго. Цари, достигшие успеха, были жестокими и грубыми, людьми крови и смерти, воинами, которые ни во что не верили, кроме силы копья и меча. Пенелопа вздохнула. Муж, которого она любила, пытался быть разумным человеком. Но за внешней любезностью всегда скрывался воинственный царь.

Он провел первую зиму с ней, лелея свою злость долгими ночами, а затем весной отправился с походом в земли своих новых врагов. Имя «Кровавый ястреб» теперь внушало страх на побережье Фракии, до самых дальних островов Восточного материка и до Ликии на юге. Последний раз она видела своего царя в начале года. Вынужденный провести зиму на Кипре, пока ремонтировался его поврежденный корабль, Одиссей поспешил обратно в Итаку, чтобы побыть немного с ней. Пенелопа разгладила подол своего хитона, вспоминая несколько дней и ночей, которые они провели вместе.

Ее печаль росла с каждым проходящим временем года, потому что каждый раз, как он возвращался к ней, казалось, Одиссей путешествовал во времени. Сначала он вступил в войну с некоторым сожалением, движимый гневом и гордостью. Но теперь она знала, что ее царь наслаждался забытыми ощущениями молодости. Одиссей, грубовато-простодушный, гениальный торговец, который медленно старился, исчез, его заменил Одиссей-грабитель, холодный и расчетливый стратег, мыслитель. У нее щемило сердце при воспоминании о том, каким он был.

Прикрыв глаза рукой, Пенелопа увидела какое-то движение на горизонте, там показался ряд кораблей. Они направлялись прямо к острову. На секунду ее сердце наполнила радость. Может, это Одиссей? Но надежда длилась всего несколько секунд. Совсем недавно она слышала, что «Кровавого ястреба» видели направляющимся на север из микенского поселения на Косе.

Теперь царица смогла разглядеть, что это был большой флот, и один огромный корабль рассекал волны впереди остальных.

Это «Ксантос»! Не было другого военного корабля такого размера.

Она услышала топот бегущих ног и, повернувшись, увидела Биаса. Старый воин стоял с мечом в левой руке. Круглый деревянный щит был неловко прицелен к обрубку его правой руки.

— Госпожа! Это «Ксантос»! Мы должны укрыться в крепости на холме.

Позади него из хижин показались рыбаки и небольшой военный отряд Итаки, многие воины которого были еще мальчиками или стариками. Испуганные, они бросились вниз на берег с мрачными лицами. Одиссей оставил отряд из двухсот человек, чтобы охранять крепость и царицу. Пенелопа осмотрела флот. Она насчитала тридцать один корабль. Примерно две тысячи воинов.

Она повернулась к Биасу, повысив голос, чтобы могли слышать и другие, и сказала:

— Я — царица Итаки, жена великого Одиссея. Я не буду прятаться, словно испуганная крестьянка.

«Ксантос» направлялся к побережью очень быстро, его нос разрезал волны со скоростью бегущей лошади. Пенелопа могла расслышать громкое пение гребцов и ясно разглядеть бородатое лицо моряка, который стоял на носу.

«Держись!» — раздался громкий приказ с корабля, и пение внезапно прекратилось, а весла были подняты. На минуту показалось, что «Ксантос» навис над берегом, затем он врезался килем в песок, разбросав гравий в разные стороны.

Когда огромная галера накренилась и с ее обшивки полилась вода, царица повернулась к своему маленькому отряду.

— Идите в крепость и приготовьтесь защищать ее. Ну же! Минуту они стояли неподвижно.

— Идите! — повторила она. Они неохотно подчинились, прошли мимо дворца и поднялись по склону холма к деревянному укреплению, безопасность которого была мнимой. Биас не двинулся с места.

— Разве ты не верный слуга своей царицы? — спросила она его.

— Ей принадлежит моя любовь и моя жизнь. Но я не буду прятаться за деревянными стенами, пока ты будешь рисковать своей жизнью.

Ее охватил гнев, и она уже собиралась приказать ему уходить, когда круглый щит соскользнул с его ссохшегося обрубка и с глухим звуком упал на песок. Пенелопа почувствовала его смущение и стыд.

— Пойдем со мной, Биас, — сказала царица. — Мне будет легче, если я буду чувствовать твою силу рядом.

Они пошли вниз по берегу. Она никогда раньше не видела «Ксантос», и ее восхитили размер и красота корабля, хотя ее лицо оставалось суровым.

С борта галеры сбросили канат, и на берег спустился Геликаон. Пенелопа печально посмотрела на известного убийцу, который когда-то был ее любимым мальчиком. На нем была выцветшая льняная одежда, его черные волосы были стянуты кожаным ремнем. Кожа Геликаона потемнела от лучей солнца, на одном его бедре был зашитый, едва залеченный шрам, и на груди — совсем свежий. Он посмотрел на корпус старого корабля Одиссея, когда шел по берегу, но на его лице не появилось никакого выражения.

— Приветствую тебя, госпожа, — сказал он, слегка наклонив голову. Пенелопа посмотрела в его жестокие голубые глаза и увидела там усталость и напряжение. Зачем он здесь? Чтобы убить ее и ее людей? Она поняла, что ничего теперь о нем не знает, кроме его славы убийцы, не знающего пощады.

Пенелопа избегала смотреть на другие корабли, которые плыли прямо к берегу, и заставила себя дружелюбно улыбнуться.

— Приветствую тебя, Геликаон! Прошло слишком много лет, с тех пор как мы в последний раз принимали тебя здесь. Я прикажу принести еду и напитки. Мы сможем поговорить о более счастливых временах.

Он напряженно улыбнулся.

— Благодарю тебя, госпожа, но с провизией на моих кораблях все в порядке. Мы наслаждались гостеприимством старого Нестора и его народа по дороге сюда. У нас есть запас еды и воды на много дней.

Пенелопа была изумлена, хотя и не показала этого. Она понятия не имела, что на Пилос напали. «Сколько людей погибло?» — подумала царица. У нее там было много друзей и родственников.

— Но ты разделишь со мной хлеб, как мы обычно это делали? — спросила она, безжалостно прогоняя мысли о погибших на Пилосе. Пенелопа не могла им помочь, но она могла попытаться спасти свой собственный народ.

Геликаон кивнул и оценивающе посмотрел на старую крепость, вооруженных людей, которые теперь выстроились вдоль стен укрепления.

— Да, госпожа, мы разделим с тобой хлеб, — он повернулся к Биасу: — Я слышал, что ты потерял руку в битве у Крита. Я рад, что ты выжил.

Пенелопа сделал ему знак отойти, и старик, злобно глядя на Геликаона, сделал несколько шагов назад. Царица повернулась к нему.

— Мне не грозит сейчас опасность, Биас. Возвращайся в крепость.

Биас поклонился, еще раз посмотрел на Геликаона и ушел.

Слуги принесли одеяло, которое разложили на песке, Геликаон и царица сели. Хотя на небе светило солнце, Пенелопа приказала разжечь для гостей костер, соблюдая традицию встречи друзей. Перед ними лежал хлеб и стояло вино, но они мало пили и ели.

— Расскажи мне новости, Геликаон. До нас доходит мало новостей.

Юноша посмотрел ей в лицо.

— Единственные новости — о войне, госпожа. Я уверен, что ты вряд ли хочешь их услышать. Многие умирают по всему Зеленому морю. Победителей нет. Мне сообщили, что твой муж жив. Мы не встречались друг с другом. У меня нет сведений о «Кровавом ястребе». Я приехал сюда по одной причине — оказать уважение тебе…

— Я знаю, по какой причине ты здесь! — зло воскликнула Пенелопа, наклонившись и понизив голос. — Чтобы показать Одиссею, что ты мог бы сделать. Ты угрожаешь его народу…

Его лицо посуровело.

— Я не угрожал тебе и не стану этого делать.

— Само твое присутствие здесь — это угроза. Это сообщение Одиссею, что он не может защитить тех, кого любит. Твои первые слова, сказанные мне, были хвастовством о том, что ты напал на моего родственника на Пилосе. Я не глупа, Геликаон. Я правила здесь, когда ты был младенцем в колыбели. Я знаю, почему ты здесь.

— Он оставил тебе плохую защиту, — сказал он, показав на маленький отряд Итаки.

Они сидели молча какое-то время. Пенелопа злилась на саму себя. Для нее важней всего было спасти свой народ от нападения. Спорить с Геликаоном было более чем глупо. Она не могла поверить, что он пошлет убийц к ее народу, но напряжение вокруг его глаз говорило о неразрешимых проблемах, мучающих его.

Успокоившись, царица дружелюбно спросила:

— Как твой маленький сын? Ему, должно быть, три года. Лицо Геликаона посветлело.

— Он — моя радость. Я скучаю по нему каждый день, который провожу вдали от него. Но он не мой сын. Хотел бы я, чтобы он им был.

— Не твой сын?

Геликаон объяснил, что Халисию изнасиловали во время нападения микенцев, и рождение мальчика было результатом этого.

— Я надеялся, что это останется в секрете — ради Халисии. Но такие вещи редко удается сохранить в тайне. Некоторым слугам это было известно, и пошли слухи.

— Как к нему относится Халисия? — спросила его Пенелопа. Лицо Геликаона снова потемнело.

— Она не может смотреть на него без боли. Один его вид напоминает ей об ужасе того нападения, когда сожгли ее собственного ребенка и бросили со скалы, а ее тело истязали, насиловали и ранили. Те люди, с которыми теперь твой муж в союзе. Она увидела, как он старается сдержать свой гнев.

— Но ты любишь мальчика, — быстро добавила царица. Он снова расслабился.

— Да, я люблю. Он прекрасный ребенок, умный, добрый и забавный. Но она не может это увидеть. Халисия даже не прикасается к нему.

— В мире много печали, — вздохнула Пенелопа. — Столько нежеланных и нелюбимых детей! И есть женщины, которые отдали бы все, чтобы иметь ребенка. Мы с тобой оба теряли тех, кого любили.

— Да, мы теряли, — печально согласился он.

В этот момент сопереживания она разыграла свой последний козырь.

— Я беременна, Геликаон, — сказала она. — После всего этого времени. Через семнадцать лет после смерти маленького Лаэрта. Я снова беременна. Я никогда не верила, что смогу подарить Одиссею еще одного сына. Несомненно, сама великая богиня охраняет меня. — Пенелопа внимательно посмотрела в его лицо и, увидев, что оно смягчилось, поняла, что была близка к тому, чтобы выиграть свою битву. — Доходы от торговли с Семи холмами растут, — добавила она. — Одиссей хранит твои деньги, как и обещал. И у жителей поселения мало проблем. Теперь у них есть каменные стены для защиты.

Геликаон встал на ноги.

— Я должен ехать, — сказал он, — но надеюсь, ты поверила мне, когда я говорил, что рад тебя видеть, Пенелопа. Ты однажды приняла меня в своем доме, у меня только приятные воспоминания об Итаке. Я молюсь, чтобы твой ребенок родился здоровым и смог вырасти в мире, где нет войны.

Отойдя от нее, он направился к маленькой соломенной хижине на берегу. Отряд Итаки с подозрением наблюдал за тем, как он оторвал целую пригоршню соломы от крыши и вернулся к Пенелопе. Не говоря ни слова, он поджег солому в приветственном костре, подержал ее несколько секунд, затем бросил на песок. Вытащив свой меч, Геликаон вонзил его в пылающую солому и песок. Затем он молча вернулся к стоянке кораблей и поднялся на борт своего военного судна.

Пенелопа наблюдала за ним с облегчением и сожалением. Значение его поступка было ясно. Это было послание Одиссею. Мечом и огнем он мог бы уничтожить Итаку и ее народ. Но он выбрал другой путь.

На этот раз.

Геликаон стоял на высокой корме «Ксантоса» и смотрел на удаляющиеся скалы Итаки. Он больше не видел гордую фигуру Пенелопы, но все еще мог различить тонкую струйку дыма, которая поднималась от приветственного костра на берегу.

Он не солгал ей. В ту минуту, когда он сошел на берег, все мысли о войне покинули его, на место им пришли давно забытые воспоминания: как пьяный и счастливый Одиссей стоит на столе в мегароне, развлекая своих слушателей историями о богах и героях, как Пенелопа с любовью смотрит на него, как Биас качает головой и смеется.

«Я надеюсь, ты сгоришь вместе со своим кораблем смерти», — эти слова Биаса, такие неожиданные и резкие, ранили его острее, чем любое лезвие.

Он и Биас плавали вместе, вместе сражались против пиратов, вместе шутили и смеялись. Было тяжело видеть ненависть в глазах друга. В его воспоминаниях Биас всегда обладал хорошим чувством юмора. Он помогал и поддерживал его, когда Геликаон присоединился к команде «Пенелопы». Биас был человеком, которому моряки доверяли улаживать споры и разбирать разногласия. Команда любила его, потому что его действия всегда были продиктованы искренней любовью к людям, которые служили под его началом.

Теперь этот добрый и сострадательный человек желал его смерти, и на сердце Геликаона было тяжело от ненависти старика. Конечно, Биас знал, что он не хотел этой войны, что она была начата вопреки его желанию.

Как только корабли отплыли от Итаки, Геликаон приказал слегка изменить направление и плыть на север, вдоль побережья. Не было ветра, и двойные ряды гребцов начали равномерно грести в соответствии с ритмом, который выкрикивал его первый помощник, Ониакус. Как только ритм установился, коренастый курчавый моряк подошел к нему. Он тоже изменился, с тех пор как началась война, и казался более отстраненным. Давно прошли те дни, когда Ониакус сидел по вечерам рядом с Геликаоном и размышлял о жизни или вспоминал о шалостях своего детства.

— Грустно видеть старого Биаса таким искалеченным, — вздохнул он.

Геликаон посмотрел на молодого моряка.

— Кажется, нет конца несчастьям в эти дни, — ответил он.

— Ты видел «Пенелопу»? Просто гниет на солнце. У меня щемит сердце при виде ее. Я всегда восхищался, глядя, как этот корабль танцует на волнах. А увидеть, как он направляется к берегу, обычно значило, что сегодня будет ночь великих историй. Я скучаю по тем дням. Теперь они сверкают в моей памяти, словно золото. Я сомневаюсь, что они повторятся.

Он отошел.

Ониакус был прав. Дни историй и дружбы давно прошли. А вместе с ними исчезли многие мечты.

Три года назад Геликаон был простым торговцем, который плавал по Зеленому морю, стойко перенося штормы и наслаждаясь вечной красотой моря. Молодой, в полном расцвете сил, он мечтал о том, что найдет свою единственную любовь и женится на ней. Мысли о династических договорах или о союзах с вражескими народами не беспокоили его. С этими проблемами должен был столкнуться его маленький брат, потому что его выбрали наследником трона Дардании. Три года.

Как изменился мир за это время! Маленький Диомед, счастливый, улыбающийся ребенок в его воспоминаниях, был облит маслом и сожжен микенскими захватчиками. Они сбросили его со скалы. И Геликаон женился и стал царем ради блага государства.

Глядя на покрытое солнечными пятнами море, он боролся с волнами горечи, которые грозились поглотить его. Он знал, что злость на Халисию была несправедливой, потому что она была хорошей женщиной и верной женой. Но это была не Андромаха. Даже сейчас он мог вызвать в памяти лицо Андромахи так ясно, словно она стояла рядом с ним, а солнце блестело в ее длинных рыжих волосах. Когда он представлял себе ее улыбку, его охватывала почти нестерпимая грусть. Теперь у нее родился ребенок, веселый мальчик по имени Астианакс. Гектор любил его до безумия, и видеть их вместе было одновременно радостно и больно, словно острый кинжал пронзал его сердце.

Геликаон перешел на центральную палубу, где под холстяными навесами сидело около двадцати раненых. Нападение на Пилос было жестоким и стремительным, и, хотя защитников было немного, они мужественно сражались, защищая свои дома и семьи. Войско Геликаона быстро их одолело и сожгло поселение, уничтожив плотины, которые обслуживали хлопковые поля. Его люди промчались по дворцу Нестора, разграбив его.

Младший сын Нестора, Антилох, хорошо сражался. Геликаон оставил бы его в живых, но он отказался сдаваться, предприняв отчаянную атаку и тщетно пытаясь добраться до самого Геликаона. Его и нескольких зарубили до смерти.

Это был четвертый успешный поход, который Геликаон провел в этом году, его отряды нападали на микенские острова, а затем на материк. Микенский флот выступил против них возле побережья Афин, но метатели огня «Ксантоса» потопили четыре их корабля. Другие протаранили его военные галеры. К концу дня ко дну пошло одиннадцать вражеских галер и был потерян один из кораблей Дардании. Более шестисот микенских моряков погибли: некоторые из них сгорели, других застрелили из лука или потопили.

Но стратегия нападения на поселения оказалась менее эффективной, чем ожидалось. Приам считал, что эти нападения заставят захватчиков убрать свои войска из Фракии и Ликии, чтобы защитить собственный дом. И сначала казалось, что их план работает. Некоторые полки отозвали из Фракии, но на их место пришли наемные армии из северных земель.

Геликаон ходил среди раненых, большинство из них шли на поправку. Молодой воин с перевязанной рукой посмотрел на него, но ничего не сказал. Геликаон поговорил с людьми, которые внимательно слушали, но мало отвечали. Теперь между ним и его воинами была дистанция, которой он не мог преодолеть. Как торговец, он мог бы смеяться и шутить с ними, но, как военный царь, он распоряжался их жизнью и смертью и обнаружил, что они отдалились от него — стали подозрительными и настороженными.

— Вы сражались хорошо, — сказал он им. — Я горжусь вами. Воин с раненой рукой посмотрел на него.

— Ты думаешь, что война закончится в этом году, господин? — спросил он. — Враг поймет, что он повержен?

— Будем на это надеяться — ответил ему Геликаон и отошел от них.

Правда заключалась в том, что враг далеко не повержен и набирается сил.

В первый год войны казалось, что планы Агамемнона превратятся в пыль. Войну против Трои невозможно выиграть, пока микенцы не будут контролировать земли Фракии. Пытаясь пересечь море с западного побережья, они становились добычей для военного флота Дардании. Если Фракия окажется под властью микенцев, они уже не будут в такой опасности. Здесь они могли бы собирать свои корабли и перевозить армию по узким проливам прямо в Дарданию, а затем и в Трою.

Первоначально микенское вторжение во Фракию было остановлено, Гектор и молодой фракийский царь Рес выиграли решающую битву вблизи от столицы Исмарос. Но за этим последовало восстание восточных племен, поднятое дикарями с севера. Гектор быстро перебросил свои силы, чтобы подавить восстание, а вторая армия Микен напала с запада через Фессалию.

Потери были большие, и на следующий год Приам дал Гектору две тысячи человек. Еще три большие битвы были выиграны, но шла яростная борьба. И новости из опустошенной войной Фракии были печальными. Реса разбили и оттеснили назад к столице, восточные племена взбунтовались и объявили о своей независимости под началом нового царя. Геликаон путешествовал по Фракии и хорошо знал эту страну. Возвышающиеся горные пики с узкими проходами, огромные просторы болот и зеленые равнины, окруженные огромными лесами. Было не очень-то легко передвигать армии по такой местности и еще трудней находить подходящее для сражения место, чтобы выигрывать решающие битвы. Вражеская пехота и лучники могли укрыться в лесах, где кавалерия была бесполезна, или сбежать через болота и трясину, где пехота могла преследовать их только на свой риск. Все ранние победы Гектора происходили потому, что враг с огромным количественным преимуществом считал, что может сокрушить троянскую конницу. Поэтому они встречали его на открытой местности, и троянцы смывали с них высокомерие кровью.

Теперь они действовали умнее, предпринимали стремительные атаки или нападали на караваны с провиантом.

На южном материке под Троей дела шли почти так же плохо. Царь Крита, Идоменей, вторгся в Ликию, победив троянского союзника, Кайгонеса, в двух битвах. А Одиссей повел флот из двадцати кораблей с тысячью человек вдоль побережья, разграбив небольшие города и вынудив сдаться две крепости, которые теперь удерживались микенскими отрядами.

Отбросив такие мрачные мысли, Геликаон прошел на нос, где над перилами склонился Гершом и смотрел на море. Великан присоединился к его флоту перед последним походом на материк. С тех пор его настроение становилось все мрачнее и мрачнее, и он редко разговаривал.

— Куда теперь? — спросил он.

— Мы поплывем вверх по побережью, а затем на запад, в земли секули.

— Они союзники микенцев?

— Нет.

— Это хорошо. А потом мы отправимся домой?

— Нет, сначала мы поплывем на север и запад в земли Семи холмов. Это долгое путешествие, но необходимое, — он пристально посмотрел на Гершома. — Что тебя беспокоит?

Египтянин пожал плечами.

— Я начинаю ненавидеть слово «необходимо», — пробормотал он и вздохнул. — Неважно. Я оставлю тебя наедине с твоими мыслями.

Геликаон сделал шаг вперед, когда Гершом повернулся, чтобы покинуть палубу.

— Подожди! Что происходит? Между нами возникла стена, и я не могу преодолеть ее. Я могу понять это в отношениях с другими людьми, потому что я их царь и предводитель, но ты мой друг, Гершом.

Гершом остановился; когда он заговорил, его голос был холодным, а взгляд — суровым:

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Как от друга? — переспросил Геликаон. — Было бы неплохо услышать правду. Как я могу заделать трещину, если не знаю, что ее вызвало?

— В этом и беда, — сказал египтянин. — Человек, которого я встретил три года назад, понял бы это за одну секунду. Клянусь кровью Осириса, мне не пришлось бы вести этот разговор с тем человеком! Что с тобой, Геликаон? Какая-то гарпия украла твое сердце и заменила его камнем?

— Что со мной? Все сошли с ума? Я тот же самый человек.

— Как ты можешь так думать? — возмутился египтянин. — Мы плаваем по Зеленому морю, нападая на невинных, сжигая их дома, убивая людей. Война должна вестись между воинами на выбранном ими поле боя. Нельзя вторгаться в дома крестьян, которые выбиваются из сил каждый день, чтобы просто наполнить свои животы.

Геликаона охватил гнев.

— Ты думаешь, мне нравятся эти убийства? — воскликнул он. — Ты думаешь, что я наслаждаюсь смертью невинных деревенских жителей?

Гершом молчал минуту, затем выпрямился и, сверкая глазами, сделал шаг навстречу ему. На секунду Геликаону показалось, что его собираются ударить. Затем египтянин наклонился ближе. Царь Дардании почувствовал, как его охватила дрожь. Словно он смотрел на незнакомца, человека огромной силы.

— Какое значение имеет для вдовы, испытываешь ли ты радость от этого или тебя терзает чувство вины? — сказал Гершом тихим голосом, но его слова достигали цели, словно кинжалы. — Все, кого она любила, теперь мертвы. Все, что она построила, теперь превратилось в пепел. Когда-то ты был героем. Теперь ты убиваешь чьих-то мужей и стариков. И детей, которые едва достигли возраста, чтобы поднять меч. Наверное, Одиссей сложит однажды историю о светловолосом мальчике на Пилосе с его маленьким ножом для фруктов, мальчике, из которого хлынула потоком кровь.

Ужасная картина вспыхнула в мозгу Геликаона: маленький золотоволосый мальчик, которому было не больше семи или восьми лет, побежал за одним из воинов Геликаона и вонзил ему в ногу нож. От изумления и боли он развернулся, разрезав шею ребенку. Когда мальчик упал, воин закричал от ужаса. Отбросив лезвие, он взял умирающего мальчика в объятия и тщетно попытался остановить льющуюся кровь.

Затем появились и другие образы. Женщины, оплакивающие трупы, в то время как горят их дома. Дети кричат от ужаса и боли, а их одежда объята пламенем. Снова возник гнев, словно защита от воспоминаний.

— Я не стремился к этой войне, — сказал он. — Я был рад вести торговлю в Зеленом море. Агамемнон навлек этот ужас на нас всех.

Сильный взгляд не дрогнул.

— Но Агамемнон не приносил смерти этому ребенку. Это сделал ты. Я полагал, что царь Микен убивает детей. А от тебя я этого не ожидал. Когда волк нападает на овцу и убивает ее, мы пожимаем плечами и говорим, что это в его природе. Когда овчарка поворачивается против стада, это разбивает наши сердца, потому что ее действия вероломны. Во имя святого, команда холодна с тобой, Геликаон, не потому, что ты царь. Как ты не можешь понять? Ты взял хороших людей и превратил их в убийц. Ты разбил им сердце.

С этими словами Гершом замолчал и отвел свой обвиняющий взгляд. В этот ужасный момент Геликаон понял, почему к нему испытывал ненависть Биас. По убеждению старика, герои возвышаются над тьмой, в то время как злодеи обнимают ее. Не было полутеней, просто темное и светлое. Геликаон предал все, во что его старый товарищ верил. Герои не нападали на слабых и беззащитных. Они не сжигали дома бедняков.

Он посмотрел на Гершома и увидел, что его друг снова смотрит на него. Но в этот раз его глаза не излучали силу. Они были полны печали. Геликаон не смог найти слов. Все, что сказал египтянин, было правдой. Почему он сам не смог разглядеть этого? Он видел только походы и убийства, но в этот раз Геликаон посмотрел на происходящее другими глазами.

— Кем я стал? — спросил он с болью в голосе.

— Отражением Агамемнона, — тихо ответил Гершом. — Ты потерялся в великих военных планах, сосредоточившись на армиях и стратегии, подсчитывая потери и преуспев в этом.

— Почему я сам не увидел этого? Словно меня ослепило чье-то проклятие.

— Не проклятие, — покачал головой Гершом. — Правда более прозаична. В тебе есть тьма. Наверное, она есть во всех нас. Зверь, которого мы держим на цепи. Простым людям приходится держать его на крепкой цепи, потому что, если мы отпустим его, то общество жестоко отомстит нам. Но цари… кто обернется против них? Поэтому их цепи сделаны из соломы. Это проклятье царей, Геликаон: они могут стать чудовищами. — Он вздохнул. — И неизменно так происходит.

С задней палубы подул холодный ветер, и Геликаон задрожал.

— Мы больше не будем нападать на деревни, — сказал он. Гершом улыбнулся, и Геликаон увидел, что его покинуло напряжение.

— Рад это слышать, Счастливчик.

— Прошло много времени, с тех пор как ты называл меня так.

— Да, верно, — согласился египтянин.

Ближе к вечеру задул северо-западный ветер, замедляя их продвижение. На гребцов навалилась усталость. Некоторые из старых судов, которые Геликаон приобрел у дружественных народов, были не в таком хорошем состоянии, как его собственные галеры. Тяжелые и медлительные, они не могли угнаться за более быстрыми кораблями. Флот начал терять стройность рядов.

Геликаона беспокоила возможная встреча с вражескими судами: отставшие корабли могут быть потоплены. Он надеялся, что они смогут двигаться быстрее. Если бы не встречный ветер, они могли бы подплыть к нейтральному побережью Азии. Теперь такой возможности не было.

Когда начало темнеть, Геликаон дал знак флоту следовать за ним в широкую бухту. Это была вражеская территория, и он понятия не имел, чьи войска обосновались в этой местности. Существовало две опасности. Вражеская армия могла оказаться на берегу, или на них, когда они причалят, мог напасть флот неприятеля.

Когда они вошли в бухту, Геликаон увидел справа по берегу поселение, а над ним, на вершине холма, укрепление. Оно было маленьким, там могло находиться не больше сотни воинов.

Когда солнце село, галеры начали причаливать к берегу всего в пятистах шагах от домов. Геликаон первым спустился на берег, позвал к себе капитанов и приказал им не предпринимать военных действий — просто зажечь костры и позволить людям отдохнуть.

— Никто, — сказал он, — не должен приближаться к поселению.

Когда все больше людей стало спускаться на берег, отряд из двадцати воинов покинул укрепление и направился к ним. Люди были плохо вооружены — только легкими копьями — и в кожаных доспехах и шлемах. Геликаон увидел, что Гершом смотрит на него, и догадался, что египтянин думает о данном ему обещании — не нападать больше на поселения.

Геликаон пошел навстречу воинам. Их предводитель — высокий худой юноша, преждевременно облысевший, — коснулся кулаком своих доспехов на манер микенцев.

— Приветствую тебя, путешественник, — сказал он. — Я — Калос, командир дозорных.

— Приветствую тебя, Калос. Я — Атенос, друг Одиссея.

— У тебя много кораблей, Атенос, и много людей. Это маленькое поселение. Здесь только пять шлюх и две лавки. Я боюсь, что могут быть неприятности, если твои люди будут свободно рыскать по городу.

— Ты прав, Калос. Я прикажу моим морякам оставаться на берегу. Расскажи мне, есть какие-нибудь новости об Одиссее? Я должен был встретить его и другой дружественный флот на Итаке.

Калос покачал головой.

— Мы не видели царя в этом году. Флот Менадоса проплыл несколько дней назад. Ходят слухи, что троянцы отправились на запад.

— Боюсь, что это правда, — кивнул Геликаон. — На Пилос напали несколько дней назад, дворец сожгли.

Молодой воин был поражен.

— Нет! Это печальная новость, господин. Разве нет конца подлости этих троянцев?

— Очевидно, нет. Куда направился Менадос?

— Он не делился со мной своими планами, господин. Он просто запасся провизией и установил парус.

— Надеюсь, у него большой флот. Говорят, что в нападении на Пилос принимало участие пятьдесят галер.

— У Менадоса, по крайней мере, восемьдесят кораблей, хотя многие из них транспортные. Он прекрасный моряк и воин, который потопил много пиратских судов за последние несколько лет.

Юноша собирался говорить дальше, но тут он бросил взгляд налево. Его глаза расширились, и выражение лица изменилось.

Геликаон оглянулся. Последние лучи заходящего солнца осветили «Ксантос». Плохо завязанный узел соскользнул в центр крепления, и парус освободился, показалась голова нарисованной на нем черной лошади. Вокруг Зеленого моря мало кто не слышал о черной лошади Геликаона.

Калос попятился. Геликаон повернулся к нему и быстро заговорил, стараясь сохранять спокойствие в голосе.

— Сейчас не время для поспешных действий, — сказал он. — Жизни твоих людей и судьба твоего поселения в наших руках. У тебя есть здесь друзья? Семья?

Молодой посмотрел на него с открытой ненавистью.

— Ты — Сжигатель. Ты проклят.

— Я тот, кто я есть, — согласился Геликаон, — но это никак не влияет на жизни, которые сейчас висят на волоске. Я могу догадаться по твоим глазам, что ты храбрый человек. Ты бы, не мешкая, отправился Темной дорогой, лишь бы расправиться с врагом. Но каких людей ты поклялся защищать? Стариков, молодых, детей в колыбели? Напади на меня, и они все умрут. Позволь моим людям здесь переночевать, и мы уплывем, никому не причинив вреда. Выбрав этот мудрый путь, ты выполнишь свой долг перед своим народом. Никто не погибнет, ни один дом не будет сожжен.

Юноша стоял в лучах заходящего солнца. Начали собираться люди Геликаона. Воины подняли копья и приготовились к бою.

— Назад! — приказал своим людям Геликаон. — Здесь не прольется кровь. Я дал слово этому храброму молодому воину. — Повернувшись к Калосу, он посмотрел в его темные глаза. — Твой выбор, Калос. Жить или умереть твоим людям.

— Вы все останетесь на берегу? — спросил воин.

— Да. И ты убедишься в этом, оставшись с нами. Мои повара приготовят прекрасный ужин, мы будем сидеть, есть и пить хорошее вино.

— Я не желаю делить с тобой хлеб, Геликаон.

— А я не желаю видеть, как ты и твои люди исчезнут за холмами в поисках подкрепления. Ты останешься с нами. Тебе не причинят вреда.

— Мы не сдадим оружие.

— От вас этого и не требуют. Вы не пленники, я не требовал вашей сдачи. Мы все этой ночью сохраняем нейтралитет на этом берегу. Перед едой мы вознесем благодарность одним богам, мы будем разговаривать как свободные люди под свободным небом. Ты можешь рассказать мне о подлости троянцев, а я расскажу тебе о том дне, когда микенцы напали на мои земли и убили ребенка, принадлежащего к моему дому, подожгли его и сбросили со скалы. А затем, как умные и сострадательные люди, мы будем сокрушаться об ужасах войны.

Напряжение спало, зажгли костры. Геликаон собрал вокруг себя микенских воинов, и они сидели вместе в неловком молчании, пока готовилась еда. Принесли вино, но сначала микенцы от него отказались. Геликаон позвал Ониакуса, чтобы он спел им, и на этот раз он исполнил просьбу. У Ониакуса был глубокий голос, и песни, которые он выбирал, были сильными и печальными. Наконец, микенцы приняли вино и еду, а затем растянулись на песке.

Геликаон расставил стражу по периметру, чтобы охранять берег и помешать любым вылазкам в город, затем подошел к кромке воды. Он был в смятении, его мысли спутались. Гершом присоединился к нему.

— Ты хорошо поступил, Счастливчик, — сказал он.

— Что-то не так, — покачал головой Геликаон. — Эти люди не воины, и их дешевые доспехи совсем новые. Это жители деревни, наспех вооруженные. С чего бы это?

— Отряды из этих земель понадобились в другом месте, — предположил египтянин.

— Так далеко от военных действий?

Калос говорил о флоте Менадоса, что многие из его кораблей были предназначены для перевозки. Их и использовали, чтобы перевозить людей и лошадей. Армию для вторжения.

Но его собственный флот не заметил вражеских кораблей, а это означало, что они обогнули побережье и направились на восток и север. Это противоречило предположению о нападении на Ликию. Флот Менадоса плывет вдоль микенского побережья, чтобы доставить армию… куда?

Во Фракию на помощь войскам, выступающим против Гектора? Это было возможно. Но какая в этом необходимость? Армии царя Фессалии, Пелея, могли прийти на помощь во Фракию. Зачем лишать южные земли и рисковать ими в море, когда намного проще было бы северным союзникам предпринять атаку с суши?

Внезапно он понял, озарение пришло к нему, словно удар в живот.

Дардания! Если бы Агамемнон мог переправить армию через Геллеспонт внизу Фракии, тогда Гектор попал бы в ловушку. Крепость в Дардании была бы изолирована, несколько отрядов под предводительством восьмидесятилетнего стратега превзошли бы противника в количестве и победили. Все земли к северу от Трои оказались бы под властью Микен.

Но тут он понял с упавшим сердцем, что снова погружается в размышления о великих планах падения крепостей и завоевания земель. В Дардании находилась Халисия и ее ребенок Декс. Последний раз, когда напали микенцы, ее изнасиловали и ранили, а сына убили на ее глазах.

— С первыми лучами солнца мы плывем домой, — сказал Счастливчик.

Глава 27

Дети печали и радости

Маленький светловолосый мальчик бежал по пыльному коридору, его босые ноги тихо касались стертого камня. В конце коридора он обернулся, чтобы убедиться, что Седая не догнала его, он быстро лег и спрятался в щели в темном углу.

В старой крепости Дардании был лабиринт коридоров и туннелей, маленькие дыры, в которые мог пробраться только трехлетний мальчик. Он прополз по щели между стенами и оказался в темноте покоев, за пыльным ковром, затем быстро пробежал по пустой комнате к тяжелой дубовой двери в противоположной стене. Дверь не была полностью закрыта, если бы он лег и прислонился лицом к косяку, то смог бы заглянуть в огромный зал, находящийся за ней. Он не видел Солнечную женщину, но знал, что она придет, поэтому он удобней устроился на каменном полу, обхватив колени тонкими ручками, и стал ждать. В свои три года он многое уже знал о том, что такое ожидание.

Мальчик услышал пронзительные крики в отдалении и понял, что его ищет Седая. Сначала она будет искать во дворе. Он каждый день выбирал новое укромное место, а Седая была очень старой и не успевала за ним.

Яркие лучи восходящего солнца проникали сквозь высокие окна покоев, и до него доносились запахи свежеиспеченного кукурузного хлеба и похлебки, но они быстро затерялись в царском дворе. В его животике было пусто, и от этих запахов его рот наполнился слюной, но мальчик остался на своем месте в ожидании Солнечной женщины.

Каждый день он старался сбежать от Седой и разыскать Солнечную женщину. Но нельзя было, чтобы она его заметила, потому что мальчик знал, что она рассердится. Ее холодный гнев пугал его, хотя он не понимал его причины. Лежа в своей теплой кроватке, он мечтал, что однажды Солнечная женщина разыщет его, что она откроет свои объятия и позовет его, и он побежит к ней. Она обнимет его, прижмет к себе и скажет какие-нибудь ласковые слова.

Мальчик услышал какие-то звуки в мегароне и страстно прижал лицо к двери, но это были всего лишь воины и Рыжеволосый старик. Старик размахивал руками, отдавая приказы, затем все они ушли. Мимо двери покоев прошли слуги, совсем рядом с тем местом, где он ждал, но мальчик знал, что они не войдут. Для них это было самое тяжелое время дня.

У него свело ноги к тому времени, как люди начали заполнять мегарон. Он снова лег и стал внимательно наблюдать. Вошли старики в своих длинных одеяниях, их ноги, обутые в сандалии, шаркали по полу. Затем показались воины в доспехах, сияющих в утреннем свете. Женщины перешептывались и смеялись. Мальчик догадался о том, кто они, по кольцам на их ногах и браслетах на лодыжках. У одной девушки на лодыжке была цепочка с маленькими зелеными рыбками, которые звенели при малейшем движении. Он восхищенно наблюдал за этим.

Затем шум внезапно прекратился, и мальчик выпрямился, прижавшись ближе к двери.

Солнечная женщина подошла к трону и постояла минуту, оглядываясь вокруг. На ней был длинный хитон ослепительно белого цвета, украшенный блестящими серебряными точками. Ее золотые волосы были завиты, убраны наверх и перевязаны яркой лентой. Как всегда, мальчик был поражен ее красотой, он почувствовал боль в сердце, от которой ему захотелось кричать.

Солнечная женщина сказала:

— Давайте начнем. Нам нужно многое обсудить.

Ее голос звенел, словно серебряные колокольчики. Она села и занялась делами. Женщина поговорила с Рыжеволосым и другими стариками, затем перед ней начали вставать по очереди люди. Один из них был воином. Его руки были связаны. У него было красное лицо, и он дерзко разговаривал с ней. Мальчик почувствовал, как Солнечная женщина на минуту испугалась, но она говорила спокойно, и вскоре другие воины увели его.

День приближался к полудню, и мальчик задремал, когда Солнечная женщина встала со своего трона. Оглядев мегарон, она спросила:

— Где Дексиос? Мальчик должен быть здесь для совершения обряда. Лила!

Она сделал нетерпеливый жест рукой. Из угла мегарона вышла Седая, шаркая и заламывая руки, на ее лице было написано беспокойство.

— Я не смогла найти его, госпожа. Он бегает так быстро, что я не поспеваю за ним.

— Ты искала в конюшне? Я знаю, что он прячется там в соломе.

— Да, госпожа. Но его там нет.

Дексиос, находящийся за дверью, на несколько секунд оцепенел, едва веря своим ушам. Солнечная женщина спрашивала о нем? Он быстро поднялся, готовый бежать к ней, но в своей радости и смущении он надавил на дубовую дверь вместо того, чтобы потянуть ее, и она тихо закрылась, и засов встал на место.

Мальчик стал стучать руками по дубовой двери.

— Я здесь. Я здесь! — закричал он. Но они не могли его слышать.

Тогда, испугавшись, он забарабанил маленькими кулачками.

— Я здесь! Откройте дверь! Пожалуйста, откройте дверь! Воин с мечом в руке внезапно распахнул дверь. Дексиос со слезами на лице стоял в лучах солнца, и все люди в мегароне смотрели на него.

Упав на колени перед Халисией, царицей Дардании, он сказал:

— Я здесь, мама. Не сердись.

Черный буйвол упал во дворе, ярко-красная кровь полилась на землю. Животному перерезали горло; оно не издало ни единого звука, кроме предсмертного хрипа. Ноги буйвола слабо бились, затем он успокоился. Жрец Аполлона, обнаженный юноша в набедренной повязке, протянул своему помощнику ритуальный нож и начал произносить слова молитвы Господину Серебряного лука.

Халисия отгородила свой разум от этого зрелища и запаха крови и слушала знакомые слова, в то время как ее мысли снова вернулись к ее обязанностям.

Тут она заметила, что мальчик все еще стоит рядом с ней, и приступ раздражения охватил ее. Почему он здесь? Почему Лила не отвела его обратно в его комнату? Он смотрел на нее время от времени; волосы падали ему на лицо. Халисия всегда избегала смотреть в его лицо, в его темные глаза.

Ей хотелось, чтобы Геликаон был здесь. Она правила Дарданией пятнадцать лет, сначала испуганным ребенком, затем молодой матерью, вдовой. Но сейчас ее сердце было смертельно ранено убийством сына. Каждый день Халисия спокойно обсуждала со своими советниками опасность, которая грозила им с севера и со стороны моря. Они прислушивались к ее мнению и предложениям, выполняли приказы. И даже старый Павзаний понятия не имел о том леденящем душу страхе, который преследовал ее всякий раз, как она представляла себе второе вторжение микенцев. Царица вновь и вновь видела, как воины в кровавых доспехах входят в ее покои, убивают ее любовника, Гаруса, тащат ее, кричащую от ужаса, вместе с сыном Диосом на вершину скалы, а затем, ужас. Она вспоминала темноглазого зверя, хетта, как ей потом сказали, который изнасиловал ее. Халисия слышала предсмертные крики своего сына.

Она не могла смотреть на мальчика, стоящего рядом с ней, не могла держать его за руку, не могла обнять его. Ей хотелось, чтобы он никогда не родился. Когда он станет старше, она отошлет его в Трою под предлогом, чтобы он воспитывался там вместе с царскими детьми.

Халисия посмотрела вниз и увидела, что он смотрит на нее со странным выражением лица. Он боялся ее? Разве он знал, кто она такая? Царица поняла, что имеет меньше представления о его мыслях, чем о мыслях своих любимых лошадей. Темные глаза, полные невыраженной просьбы, сверлили ее, и она сердито отвернулась от этого взгляда. Халисия сделала знак старой няньке, которая поспешила забрать ребенка.

Ритуал медленно подходил к своему завершению, и, когда жрец приступил к расчленению быка, Халисия вернулась во дворец в сопровождении старших военачальников: старого Павзания, его внучатого племянника, рыжеволосого Менона, надоедливого троянца Идайоса и его молодых помощников.

Сегодня у нее было еще одно дело — ежедневное совещание о военных событиях. В комнате у мегарона она упала на кушетку, а пять воинов встали вокруг нее. Двери закрыли, чтобы они могли спокойно разговаривать, не опасаясь слуг.

— Ну, Павзаний, какие новости?

Старый полководец прочистил горло. Ему теперь было за восемьдесят, и он служил правителям Дардании более шестидесяти лет. В эти дни беспокойное выражение не покидало его старого лица.

— Из Фракии нет новостей, госпожа. За эти пять дней не поступало никаких сообщений.

Халисия кивнула. Пехота Дардании отправилась во Фракию вместе с троянской конницей. Не следовало так быстро ожидать новостей, но царица каждый день боялась, что их разбили, и микенцы и фракийские мятежники уже поднимаются по лестнице во дворец. Однако ее голос был спокоен, когда она спросила:

— А верховые? Мои приказания исполнены? Павзаний помедлил минуту и снова прочистил горло.

— Да, госпожа. Все будет так, как ты прикажешь. В течение нескольких дней все будет исполнено.

В отсутствие Геликаона Халасия решила собрать отряд царских всадников по всей Дардании по примеру хеттов и установить вооруженные посты на расстоянии дня пути друг от друга. Ее план состоял в том, чтобы всадники отвозили послания в Трою и обратно. В этих посланиях можно было делиться соображениями по поводу войны. Отряды всадников смогут также доставлять послания восточным союзникам Дардании — во Фригию и Зелею.

Павзаний сначала сомневался в успехе, не сумев набрать опытных всадников из армии и среди защитников города.

— Связь — это все, — объяснила она ему. — Если придут микенцы, мы должны знать об этом как можно раньше. У царских всадников есть приказ мчаться в город в случае нападения. Они предупредят нас заранее, а это нам и нужно.

Старик следовал ее приказам, и среди воинов Дардании выбрали всадников. По большей части, это были молодые люди, почти мальчики, но их воспитывали среди лошадей, как и саму царицу, поэтому для них гораздо естественней было ездить верхом, чем ходить пешком. Халисия поговорила с каждым отдельно, они светились гордостью оттого, что им поручили особое задание.

— Меня кое-что беспокоит, госпожа, — сказал троянец Идайос. Сердце Халисии упало, но она изобразила спокойный интерес.

— Что именно, Идайос?

Воин стоял со своими приятелями троянцами. Этих троих прислал Приам, чтобы они в отсутствие Геликаона давали советы и оказывали содействие оборонительным силам Дардании. Их единственной целью, насколько видела Халисия, было мешать и задавать вопросы по поводу каждого принятого ею решения. Идайоса — коренастого мужчину маленького роста со свисающими светлыми усами, которые скрывали его сломанные передние зубы — считали незаконным сыном Приама.

— Прости меня, госпожа, — сказал он, — но ты знаешь мое мнение по поводу этих посланников. Царь Приам… — он замолчал, чтобы дать всем время обдумать его важные связи, — согласен со мной, что информация бесценна и ее нужно тщательно охранять, а не разносить по сельской местности в устах юношей, которым у нас нет причин доверять.

Халисия устало произнесла:

— Да, мы знаем твое мнение, Идайос. Мы уже говорили об этом раньше. Этих юношей выбрали не только потому, что они хорошие всадники, но и потому, что они умны и сообразительны. Они все дарданцы и верны своему царю. Они не могут передавать письменные послания, потому что большинство людей, которым предназачены эти сообщения, не умеют читать. Мы поручим им доставлять послания только тем людям, которым они предназначены.

Павзаний вмешался в разговор с раздражением:

— Одного из моих внуков выбрали в качестве царского всадника. Ты предполагаешь, что он предатель?

Идайос поклонился старому воину.

— Никто не сомневается в верности юного Паммона. Я просто говорю о том, что там, где информация слишком свободно распространяется, существует возможность предательства.

Халисия подняла вверх руки.

— Эта тема закрыта для обсуждения. Давайте поговорим о пяти поселениях.

Эти пять поселений были большими деревнями, которые находились вдоль северного побережья Дардании в важных местах — они должны были предупредить заранее о вторжении со стороны проливов. Там обитали фригийцы, мизийцы и немного фракийцев, которые предпочитали жизнь на теплом побережье жизни в более суровых краях. Во многих семьях здесь жили уже несколько поколений. Халисия сделала опасный шаг, вооружив поселения и поверив, что люди отплатят ей верностью за оказанное доверие. Она знала, что Идайос не согласен с этим планом, и подозревала, что он послал сообщение в Трою.

Менон, красивый молодой военачальник, который постепенно перекладывал груз ответственности с плеч Павзания на свои собственные, рассказал, что предводителям пяти поселений послали легкие доспехи и оружие — луки, копья, мечи и щиты. Местным старейшинам предоставили полную свободу в распределении оружия среди своих людей.

— Если придут микенцы, они будут бесполезны, — сердито заметил Павзаний. — Несколько сотен вооруженных сельских жителей против тысяч воинов.

Менон улыбнулся.

— Я знаю это, дядя, но, если бы тебе угрожала тысяча вооруженных людей, ты бы охотней встретился с ними с мечом в руке или голым и беззащитным?

Старик кивнул, неохотно соглашаясь. Халисия услышала, что Идайос вздохнул, собираясь говорить, и подняла руку.

— Я не хочу этого слышать, Идайос. Я не сомневаюсь, что ты и твои товарищи считаете этот план плохим и уверены, что этих людей не следовало вооружать из опасения, что они выступят против нас или друг против друга. Это могло случиться в мирное время, тогда фригиец мог убить фракийца за корову. Но, помня о грозящей им из-за Геллеспонта опасности, они будут благодарны за оружие и вознаградят нас своей верностью.

Идайос снова вздохнул.

— Скажи мне, — прервала она его снова, — тебе поручили обеспечивать безопасность на берегу. Всех гостей Дардании обыскивают и разоружают, как я приказала?

На его лице появилось недовольное выражение. Она знала, что он обижался царицу за отведенную ему роль. Конфисковывать старые деревянные дубинки и тупые мечи у моряков, а затем возвращать их владельцам, когда они уезжают, было ниже его достоинства.

— Да, госпожа, — кивнул он, — все исполнено. Хотя…

— Хорошо, — похвалила Халисия. — Это важное задание. Не стоит недооценивать его. — Она встала прежде, чем кто-то еще мог заговорить. — Павзаний, пожалуйста, пройдись со мной.

Они пошли по залитому солнцем двору к переполненным конюшням царской стражи. Халисия подняла лицо к солнцу и глубоко вдохнула запах лошадей, побелевшей на солнце соломы и кожи. Она постаралась приспособиться к шагу старого воина. Царицу огорчала его слабость. За три года, прошедших после нападения на Дарданию, его возраст, казалось, еще сильнее сказался на нем.

Из конюшни доносился стук копыт и сердитое ржание. Халисия вошла в деревянное здание, Павзаний последовал за ней. Она подошла к самому дальнему стойлу, где вставала на дыбы и брыкалась черная лошадь, ее копыта били о стены, заставляя их дрожать и трещать. Когда царица приблизилась к стойлу, животное заметило ее и устремилось вперед с дикими глазами и раздувающимися ноздрями. Ее огромная грудь ударилась о дверь стойла, повредив верхний слой обшивки. Халисися осталась стоять на месте и сказала несколько ласковых слов животному; лошадь посмотрела на нее и отошла в тень.

— Я не знаю, зачем ты держишь это животное, — проворчал Павзаний. — Мы вырастили его здесь, потому что он опустошал пастбища. Теперь он осаждает лошадей охраны.

— Я думала, что если держать его подальше от кобылиц, он успокоится, — вздохнула царица. — Он всегда такой злой. Я не понимаю почему.

— Он будет не таким злым, если мы отрежем ему яйца, — предложил старый полководец. — Жеребец, возможно, успокоится и станет хорошим скакуном.

«Геликаон думает, что он будет прекрасным производителем и положит начало новой породе боевых коней. Павзаний покачал головой.

— Ему дали слишком много свободы. Ты знаешь, что он почти сделал калекой одного из моих лучших всадников? Сбросил его, затем прошелся по ногам. Сломал обе. У него плохо с головой, госпожа.

— Открой стойло, Павзаний. Старик не двинулся с места.

— Пожалуйста, не делай этого, моя царица. Она улыбнулась ему.

— Это просто лошадь. А не какой-нибудь жестокий убийца. Делай так, как я приказываю.

Павзаний сделал шаг вперед и поднял засов, открыв дверь достаточно широко, чтобы Халисия могла войти. Она увидела, как он вытащил свой меч, и знала, что старик готов перерезать горло животному, если ей будет грозить опасность.

— Убери это, — тихо попросила царица, — и закрой за мной стойло.

Войдя внутрь, она начала напевать тихую мелодию, затем медленно и спокойно подняла руку, нежно погладила жеребца по шее. Он бил копытами, прижимая уши.

— Однажды, — прошептала Халисия, прижавшись лицом к шее лошади, — мы с тобой будем скакать по лугам. Ты будешь царем среди лошадей, а кобылицы будут следовать за тобой.

Взяв пригоршню соломы, она протерла широкую спину жеребца. Он поднял уши и повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

— Ты такой красивый, — сказала она. — Такой красивый и сильный.

Бросив солому, она медленно вернулась обратно к двери стойла. Павзаний открыл ее, и она вышла. Когда засов вернулся на место, жеребец внезапно встал на дыбы. Полководец споткнулся и чуть не упал. Халисия засмеялась.

— Он будет прекрасным скакуном, — сказала она.

— Я не знаю, как ты это делаешь! — воскликнул старый воин. — Я могу поклясться, что он понимает, когда ты разговариваешь с ним.

Оказавшись снаружи, Халисия повернулась к Павзанию:

— Ты поедешь со мной?

— Для меня это большая честь, моя царица.

Он подозвал мальчика и попросил привести лошадей. Мальчик привел старого темно-коричневого мерина Халисии Танцора и милую кобылу с раскачивающимися боками, к которой Павзаний недавно почувствовал расположение. Они проехали по двору конюшни и спустились к Морским воротам, ведущим к гавани. Остановив лошадей на отвесном горном склоне, они посмотрели на узкую полоску моря вдоль побережья измученной войной Фракии.

Павзаний озвучил беспокойную мысль, которая терзала ее.

— Если падет восточная часть Фракии, обе армии запада и мятежники фракийцы отправятся на это побережье.

Она повернулась и посмотрела на Морские ворота. Геликаон приказал укрепить башни, и каменный вход был выложен зеленым мрамором, привезенным из Спарты. Отвесный склон со стороны гавани делал почти невозможным штурм ворот. Враг, поднимаясь по холму, потеряет много людей от выстрелов лучников, которые будут находиться в безопасности на высоких стенах.

— Если у нас будет достаточно воинов, мы сможем продержаться несколько месяцев, — заметила царица.

Старик усмехнулся:

— Достаточно — это в пять раз больше, чем у нас есть сейчас.

Не сказав ни слова, Халисия развернула лошадь и поскакала вверх по узкой горной тропе, идущей с наружной стороны стен, мимо самой высокой точки скал, названной Прыжком Аполлона. Она улыбнулась при мысли о том, что старый воин следует за ней. Почва была неровной, и местами тропа становилась такой узкой, что копыта ее лошади замирали над ужасной пропастью внизу.

Павзаний не испугался опасной поездки, но забеспокоился о ней. Он не мог понять ее желание рисковать. Халисия и не пыталась объяснять. На равнинах во времена ее молодости было много летних пожаров. Сухая трава горела, ветер раздувал огонь и относил в сторону поселений. Единственный способ бороться с ними — разжигать впереди этого адского пламени костры, чтобы, когда огонь достигнет выжженного места, ему нечем было питаться.

Эти опасные прогулки помогали Халисии бороться со своими страхами, подвергая себя небольшому риску.

Наконец они выбрались на более широкий путь, ведущий ко вторым воротам Дардании. Земные ворота принадлежали самой старой части города, построенной древними мастерами, имена которых утеряны для истории. Крепость была большая и выходила на юг, на Трою; ее стены были крепкими и основательными, а два ряда ворот — узкими и высокими. За воротами начиналась широкая и ровная местность. Захватив ее, армия неприятеля могла бы долго оставаться здесь в безопасности и предпринимать атаки по желанию.

От Земных ворот по сухой равнине шла узкая дорога, которая проходила потом через ущелье. Двое всадников промчались по дороге вниз к узкой расщелине, пересеченной деревянным мостом, по обе стороны которого стояли охранники. Отсюда начиналась дорога в Трою. Копыта лошадей застучали по мосту, и Халисия посмотрела вниз. От высоты закружилась голова. На другом конце моста она натянула поводья и оглянулась, восхитившись умением и храбростью людей, построивших этот мост. Хотя он был в длину не больше, чем три копья, установить его было нелегким делом. Поперечные балки и соединения вбивали глубоко в скалы. Людям приходилось свешиваться на канатах и рубить камень, чтобы сделать углубления; ее родные братья были как будто созданы для такого рода работы.

Вдали от города Халисия глубоко дышала, наслаждаясь запахом сырой земли и летней травы, ощущением свободы, не стесненной каменными стенами. Начало темнеть, когда Павзаний сказал:

— Нам следует возвращаться через Каприз. Я не хочу скакать по узким дорогам после наступления темноты.

Халисия натянула поводья.

— Каприз?

— Я имел в виду мост, госпожа.

— Почему ты называешь его Капризом? — спросила она. — Он сокращает путь до Трои, экономит день пути для торговцев.

— Это место назвали так задолго до того, как был построен мост. Только такие старики, как я, помнят еще это название. Каприз Парнио. — Павзаний вздохнул. — Молодой всадник поспорил со своим другом, что его лошадь сможет перепрыгнуть расщелину в самом узком ее месте. Он ошибся. Потребовалось два дня, чтобы собрать его разбитое тело. Через несколько дней над тем местом, где он умер, построили мост.

— Ты знал его?

— Да, знал. Тщеславный и опрометчивый мальчик. Но в нем не было зла. Он думал, как и все молодые, что он бессмертен. Если бы он дожил до шестидесяти лет, поседел и потерял бы зубы. Он бы ругался на безрассудных юношей и рассказывал нам, что был другим в свое время.

Он посмотрел на царицу и улыбнулся.

— Как странно, — сказал старик, — что я помню прежние дни так ясно, но не могу вспомнить, что ел сегодня утром на завтрак. Я боюсь, что становлюсь бесполезным, моя царица.

— Чепуха, Павзаний. Я полагаюсь на твою мудрость. Он благодарно улыбнулся.

— А я все больше и больше полагаюсь на молодого Менона. Ты тоже так делай, когда меня не станет.

— Ты любишь мальчика, и это видно, — заметила она. Павзаний усмехнулся.

— Ты не поверишь, царица, но он похож на меня в молодости. Он хороший парень. Но постоянно в долгах. Менон любит азартные игры. Это было и моим проклятием когда-то.

— Он будет честен со мной, как и ты? Лицо Павзания стало суровым.

— Я не всегда так честен, как мне бы хотелось. Это беспокоит меня последнее время. Теперь мы одни, никто не сможет нас услышать. Поэтому, если можно, я выскажу свое мнение.

— Я надеюсь, что ты так будешь поступать и впредь, — сказала ему Халисия.

— Это не касается военных дел.

— Говори.

— Ты беспокоишься о диких лошадях, пытаешься понять их боль и гнев. Когда ты гладишь его, животное успокаивается, потому что оно чувствует симпатию к себе. Но есть другая маленькая лошадь, лишенная любви, которая хочет, чтобы ее любили и гладили. И на нее ты не обращаешь внимания. В ней поднялся гнев.

— Тебе первому из всех мужчин следовало бы понять мое отношение к нему. Отец ребенка был злым человеком, который убил моего сына и посеял свое злое семя помимо моей воли.

— Да, это так, — согласился Павзаний. — И Геликаон прибил его к воротам крепости, чтобы он умирал ужасной смертью. Но мальчик — это не его отец. Он сын Халисии, смелой и благородной царицы, верной и сострадательной. В нем течет ее кровь и живет ее душа.

Халисия подняла руки.

— Больше не говори об этом. Ты был совершенно прав, что держал это при себе. Поступай так и в будущем.

Развернув своего мерина, она поскакала обратно к крепости.

Андромаха проснулась и лежала неподвижно, пытаясь вспомнить ускользающий сон. Каллиопа была с ней, и Лаодика. Они втроем плыли вместе на огромном белом корабле. На нем не было ни весел, ни парусов, ни команды моряков, но судно скользило по воде по направлению к далекому острову, купаясь в золотых лучах восходящего солнца. Андромаха была счастлива рядом с друзьями, ее сердце было свободно. В этот момент она не помнила о том, что случилось с этими женщинами.

Затем к ним присоединилась четвертая фигура — молодая темноволосая женщина невероятной красоты. В ее холодном взгляде было что-то знакомое, но Андромаха сначала не узнала ее.

— И ты здесь, — сказала женщина Андромахе. — Плывешь с теми, которых убили. Теперь все они стояли очень спокойно и смотрели на нее. На светлом хитоне Лаодики начали проступать красные пятна, а в груди Каллиопы появилась стрела с черным оперением. Молодая темноволосая женщина молчала. Но ее кожа начала стареть и натягиваться на лице, и Андромаха увидела, что это царица Гекуба.

— Ты заслужила смерть, — сказала девушка.

— Что я сделала плохого, Андромаха? Разве Одиссей не оказался страшным врагом?

Андромаха проснулась на кушетке на восточной террасе, выходившей на конюшни. До ее ушей доносилось тихое ржание лошадей и стук копыт, которые смешивались с отдаленными криками и бранью. Сон цеплялся за нее своими скользкими пальцами, наполняя чувством вины и печали.

Рядом с ее кушеткой в кресле сидела служанка Экса и трудилась над куском вышитого льна, глядя на мелкие стежки и щурясь время от времени.

— Ты проснулась, госпожа. Могу я что-нибудь принести тебе?»

Андромаха покачала головой и снова закрыла глаза. Она задумалась над тем, существует ли способ избавиться от этого чувства вины. «Я не могла спасти Лаодику; рана была слишком глубокой». Но затем у нее перед глазами появилось лицо Каллиопы, и ее сердце заныло. Когда она увидела, что убийца натягивает тетиву лука, то подумала, что стрела предназначается ей, и бросилась на землю. Если бы только она предупредила Каллиопу, подруга могла бы спастись от быстрой стрелы.

Открыв глаза, Андромаха села и глубоко вздохнула. Чувство вины не покидало ее. И не только из-за смерти друзей. Казалось, что этот плащ подходил для любого случая. Она чувствовала вину даже за каждую радость. Несмотря на войну, страх и лишения, которые она принесла с собой в Трою, несмотря на то что двое ее любимых мужчин были далеко и сражались, несмотря на то что ее семья в Фивах находилась в опасности, несмотря на все это, девушка чувствовала себя счастливей, чем когда-либо в жизни.

Причина ее счастья спала в комнате позади нее. Андромаха знала, что Астианакс лежит на спине, раскинув в стороны руки и ноги, слово морская звезда, которую они однажды нашли вместе на берегу. Они принесли ее домой в воде, она умерла, и ребенок забыл о ней, но Андромаха спрятала звезду в коробку с забытыми украшениями и доставала время от времени как напоминание об этом счастливом дне и радости ребенка от находки маленького морского создания.

Простая мысль о ребенке заставила ее сердце сжаться, и она подавила желание броситься к нему и прижать его теплое и нежное тельце к своей груди.

Роды были сложными, как и предсказывала Гекуба. Узкие бедра Андромахи были тому виной. Схватки продолжались большую часть ночи и следующего утра и причиняли резкую и острую боль. У нее подступал комок к горлу, когда она вспоминала об этом — но не тот момент, когда она взяла ребенка на руки. Это было несколько дней спустя холодным солнечным утром: Астианакс посмотрел на нее. У него были ярко-голубые глаза, напоминающие по цвету сапфир.

Глаза Геликаона.

Голос Эксы вернул ее к действительности.

— Кассандра здесь и хочет видеть госпожу, — сказала она.

— Кассандра? Где она?

— Госпожа спала. Я не хотела ее беспокоить. Поэтому я отослала Кассандру, — объяснила служанка.

— Ты отослала ее? — Андромаха улыбнулась. Кассандру, дочь царя, отослала прочь служанка. Затем она испугалась.

— Если царь Приам услышит о таком оскорблении, он, возможно, захочет тебя выпороть. Пошли служанку за ней и попроси Кассандру вернуться. Нет, лучше, если ты пойдешь и попросишь сама.

Экса, раскаявшись в своем поступке, собрала сумку для шитья и покинула террасу. Когда она выходила, Андромаха услышала, как служанка бормочет:

— Она не придет.

Девушка подумала, что она, наверное, права. Кассандра была сложным ребенком. Ее обреченность и дар предсказания всегда отпугивали от нее людей. Даже те, кто любил ее, как Андромаха и Геликаон, боялись ее сверхъестественной способности предсказывать будущее. Теперь девочке исполнилось четырнадцать, и после смерти матери она замкнулась в себе, стала более тихой. Будучи ребенком, Кассандра всегда говорила дерзко и открыто, а теперь она тщательно подбирала слова — за этим было почти мучительно наблюдать. Она держалась в тени женской половины и храма Афины, и Андромаха все реже и реже видела ее.

Именно Кассандра была причиной недавней ссоры Андромахи с царем Приамом. Царь объявил, что девочка посвятит себя острову Тера, как ее мать Гекуба и сама Андромаха. Кассандра приняла это известие, не жалуясь, но Андромаха была в ярости, когда услышала об этом.

Она столкнулась с Приамом в мегароне, который был сценой многочисленных битв. Он наблюдал за ней, блуждая взглядом по ее телу, Андромаха прошла через весь зал и встала перед ним. Девушка слышала, что царь болеет, но он выглядел крепким, несмотря на то что на нем была туника, испачканная вином, а глаза странно блестели.

— Андромаха, — сказал он, — ты редкий гость в моем дворце. Но я могу догадаться, почему ты здесь. Ты пришла не для того, чтобы оказать почтение своему царю. А для того, чтобы, как всегда, вмешаться.

— Я слышала, что Кассандру отправляют на благословенный остров, — тихо произнесла она. — Я думала, что ты, возможно, захочешь посоветоваться со мной, потому что я провела там два года.

Он засмеялся.

— И что бы ты сказала, дочь, если бы я посоветовался с тобой?

— Я бы сказала, отец, что путешествие на Теру слишком опасное. У меня была подруга, которая пережила ужас изнасилования и угрозу смерти от рук пирата. В тех водах теперь плавают корабли неприятеля.

— Подруга? — фыркнул он. — Ты говоришь о беглянке Каллиопе, из-за предательства которой я вынужден послать свою дочь вместо нее? Чего еще можно было ожидать от дочери Пелея — его семья погрязла в предательстве и подлости.

Ответ Андромахи был быстрым и резким:

— Если бы не было этого предательства Каллиопы, я бы сейчас разлагалась в гробнице, а мой сын никогда бы не увидел этот мир.

При упоминании об Астианаксе его лицо подобрело.

— Так было предназначено, — сказал он, — что Кассандра будет служить Спящему богу. Ее мать Гекуба хотела этого, и сама Кассандра предсказывала это.

— Ты никогда не верил в предсказания Кассандры, — со злостью напомнила ему девушка.

— Нет, но ты веришь.

На это Андромахе нечего было ответить. Она говорила с Приамом когда-то о том, что предсказания Кассандры в точности исполняются. И не могла теперь утверждать, что девушка ошибается.

— Ее доставит на Теру флот Геликаона, — сказал Приам, — ранней весной. Твои слова не смогут заставить меня изменить решение.

Из окна на балконе подул легкий ветер, и Андромаха встала с кушетки, потянувшись. Она услышала какой-то звук позади себя на террасе и повернулась, ожидая увидеть Кассандру, но вместо нее из тени показался темноволосый Диос.

— Диос! — она стремительно приветствовала его, он взял ее за руки. — Ты быстро вернулся. Какие новости из Фив?

С твоим отцом все в порядке, Андромаха. И с братьями тоже. Они готовятся к войне, но пока они в безопасности.

— Есть новости о Гекторе? — спросила Андромаха. — Я интересуюсь каждый день, но, кажется, никто ничего не знает.

— Ситуация во Фракии осложнена гражданской войной, — ответил он. — И трудно понять, что там происходит. Гектор и троянская конница сражаются в горах — это последнее, что мы слышали».

— Как могут фракийцы сражаться друг с другом, когда так велика опасность со стороны микенцев! — гневно воскликнула Андромаха. — Это глупо!

— Что ты знаешь о недавней истории Фракии?

— Очень немного, — призналась она. — Царь Эионей был хорошим правителем, там не было войн. Теперь в стране подняли мятеж.

Диос сел на кушетку и налил себе чашу воды.

— Мне рассказать тебе о Фракии, или мы поговорим о более приятных делах?

— О делах, более подходящих для ушей женщины? Диос засмеялся.

— Ты не похожа на большинство женщин, Андромаха, и я не хочу оказаться в одной яме со скорпионами.

— Тогда расскажи мне о Фракии.

— Проблема заключается в истории отношений племен, — ответил он. — Есть несколько племен, которые занимают земли Фракии, но самые сильные из них — киконы и идонои. Еще до твоего рождения Эионей — царь киконов — завоевал восточные племена идоноев, объединив их владения в огромное государство фракийцев. Чтобы закрепить свой успех, он убил тысячи людей. Большинство членов царской семьи идоноев казнили, и род был уничтожен. Эионей соединил такую жестокость с щедростью по отношению к захваченным городам — он разрешил им самоуправление. И он также нашел доходные торговые пути, которые приносили богатство идоноям, благодаря этому воцарился нелегкий мир на целое поколение. Однако смерть Эионея в Трое во время игр, устроенных в честь твоей свадьбы, развязала старые племенные споры. Идоноев поддержал Агамемнон, и они, подстрекаемые микенцами, восстали против Реса, пытаясь отвоевать свои исконные земли и освободиться от господства киконов.

— Чтобы заменить его, — заметила Андромаха, — господством микенцев.

— Конечно, но у этой ненависти глубокие корни.

— Гектор высоко ценит Реса, — сказала девушка. — Эти двое могут победить?

Диос задумался.

— Рес — прекрасный юноша и может стать хорошим царем, если народ позволит ему это. Но даже без подстрекателей со стороны и поддержки микенцев гражданскую войну трудно выиграть. А когда вражеские отряды проникают из Фессалии и Македонии, ситуация ужасна. Враги превосходят их в числе примерно в пять раз. Гектор хочет, чтобы Рес удерживал равнины Фракии и земли к западу от реки Нестос в качестве преграды между микенцами и Геллеспонтом. Но это становится все сложней и сложней.

— Гектор славится тем, что для него не существует невозможного, — возразила Андромаха.

— Вне всяких сомнений. Печальная правда состоит в том, что Гектор может выиграть бесчисленное количество битв и не одержать победу в войне. Если он проиграет хоть одно сражение, то Фракия падет.

Он улыбнулся ей, и девушка снова заметила его сходство с Геликаоном. Их отцы были двоюродными братьями, и кровь Илоса текла в жилах обоих. Когда она подумала о Геликаоне, ее мысли снова вернулись к спящему ребенку, и, словно прочитав их, Диос предложил:

— Давай теперь поговорим о более приятных вещах. Как мальчик?

— Пойди и посмотри, — улыбнулась она. Они вместе вошли в комнату Астианакса, где рыжеволосый мальчик уже проснулся и беспокоился, можно ли выйти поиграть. Обнаженный, он сполз со своей маленькой кровати и, увернувшись от молодой няни, выбежал на террасу. Астианакс попытался убежать, размахивая своими пухлыми ручками.

Няня тщетно звала его, затем Диос серьезно воскликнул:

— Астианакс!

Ребенок тотчас остановился, услышав мужской голос, он повернулся и посмотрел на дядю с открытым от удивления ртом.

Диос подхватил мальчика и завертел его высоко в воздухе. Ребенок забулькал, затем закричал от радости, от его пронзительного крика зазвенело в ушах. Диос, у которого не было собственных сыновей, улыбнулся счастью малыша. Когда он поставил его на землю, Астианакс потянул к нему руки, прося, чтобы его покрутили снова.

— Он храбрец, — заметила Диос. — Истинный сын своего отца.

Он снова закружил мальчика, поднимая все выше и выше. Наблюдая за их шумной игрой, Андромаха не видела, как тихо вошла на террасу Кассандра. Когда она заметила девушку, то повернулась к ней с улыбкой. Кассандра стояла, убрав руки за спину, ее лицо, как обычно, было наполовину спрятано за длинными черными волосами. На девушке было скучное темное одеяние без пояса, ноги были босыми.

— Кассандра, я тебя не видела несколько дней. Ты хотела поговорить со мной?

Диос поставил мальчика и пошел обнять сестру, но она спряталась от него в тени.

— Ты пыталась помешать моему отъезду на Теру, — сказала она Андромахе, не обращая внимания на Диоса и ребенка. Ее голос дрожал.

— Только пока идет война, — объяснила ей Андромаха. — Как только на Зеленом море снова воцарится мир, ты сможешь отправиться на благословенный остров, если будешь все еще хотеть этого. У тебя много времени. Тебе всего четырнадцать.

— У меня немного времени, — со злостью возразила девочка. — Я должна туда ехать. У меня нет выбора. Отец прав, Андромаха: ты всегда пытаешься вмешиваться в жизнь других людей. Почему ты не оставишь меня в покое?

— Я просто забочусь о твоей безопасности, сестра, — ответила Андромаха.

Кассандра выпрямилась, и, когда заговорила, ее голос звучал уже не так резко.

— Ты не можешь защитить других людей, Андромаха, — мягко возразила она. — Тебе бы следовало это знать. Разве последние несколько лет тебя ничему не научили? Ты не смогла спасти Лаодику и Каллиопу. Ты не сможешь защитить этого мальчика от жестокого мира, — она показала на ребенка, который молча стоял и смотрел на девушку широко открытыми глазами. — Ты не можешь защитить его отца в Зеленом море.

— Нет, не могу, — печально согласилась Андромаха. — Но я попытаюсь спасти тех, кого люблю. А я люблю тебя, Кассандра.

Глаза девочки сузились.

— Мама говорит, что ее ты тоже любила.

Затем она развернулась и покинула комнату.

Глава 28

Троянская конница

В Родопских горах дул холодный ветер, шелестя длинной травой долин Фракии и застревая в вершинах деревьев, обступивших высокие холмы.

Спрятавшись за деревьями, Банокл сидел на лошади и выжидал вместе с тысячью других всадников троянской конницы. Внизу на равнине полторы тысячи троянских воинов готовились к привалу и расчищали место для костров. С ними были триста всадников Фракии и примерно двести лучников. Банокла мало интересовала стратегия: угодят ли враги в ловушку или нет. Если не сегодня, то завтра они разобьют мятежников. Или на следующий день.

Он посмотрел на всадника слева от себя — худого, желтоволосого Скорпиоса. Воин снял свой шлем. Его лицо было неестественно бледным, покрытым каплями пота. Банокл посмотрел вдоль линии. Повсюду чувствовались нервозность и страх. Он не мог этого понять. «Мы же троянская конница, — подумал великан. — Мы не проигрываем в битвах. А Скорпиос — превосходный боец и великолепный всадник. Так о чем он беспокоится?»

Это было тайной, а Баноклу не нравились тайны. Поэтому он выбросил из головы все мысли о Скорпиосе. Есть более важные вещи, о которых нужно было подумать.

Во-первых, он был голоден. Повозки с провиантом не добрались до них, и завтрака не было. Это было невыносимо для Банокла. Невозможно сражаться на голодный желудок. Повозки, преодолевшие большой путь, привезли мечи и запас стрел. Хотя бы, оружие которых сломалось во время сражений за последние несколько недель, с радостью встретили их, для Банокла это было разочарованием. Кончились запасы сыра и вяленого мяса, и люди ничего не ели, кроме мятого овса, размоченного в воде.

У Банокла начало зудеть под мышкой. Это особенно его раздражало, поскольку доспехи, которые носили всадники троянской конницы, были довольно сложными: маленькие бронзовые диски, словно чешуя рыбы, покрывали грудь, живот и нижнюю часть горла. Было невозможно залезть внутрь и почесать.

Лошадь Банокла зашевелилась под ним, затем подняла голову. Великан лениво погладил ее по черной шее.

— Спокойно, Ослиная задница, — сказал он.

— Во имя богов, почему они не идут?! — воскликнул беспокойный воин справа от него, человек крупного телосложения с аккуратно подрезанной бородой в форме трезубца. Джустинос снял свой шлем, вытащил кусок ткани из-за пояса и вытер пот со своей гладко выбритой головы. Откуда, во имя Гадеса, он мог знать, почему враг еще не прибыл?

— Я ненавижу это омерзительное ожидание, — добавил Джустинос.

— Нам нужно было лучше позавтракать, — вздохнул великан.

— Что?

— От этого овса пускаешь газы весь день. Мясо с кровью перед битвой — вот какой должен быть завтрак.

Джустинос смотрел на него минуту, потом надел шлем и отвернулся.

Посмотрев вдоль линии всадников, Банокл увидел, что Каллиадес спешился и пошел к высокому дереву. Он снял пояс с мечом, шлем и вскарабкался наверх по веткам, чтобы увидеть северные склоны холмов. Прошло много дней, с тех пор как они разговаривали; за это время они обменялись всего несколькими словами о том, где привязывать лошадей. Каллиадес был теперь военачальником и проводил мало времени с людьми. Даже на свадьбе Банокла прошлой весной он выглядел отстраненным, замкнувшимся в себе.

Он никак не мог оправиться от смерти Пирии — вот что сказала Рыжая. Каллиадес замкнулся в себе. Банокл не понимал этого. Его тоже опечалила смерть девушки, но он был счастлив, что выжил в этом бою. Гектор наградил их подарками и золотом и прикрепил их к троянской коннице. На это золото великан купил маленький дом и убедил Рыжую жить там вместе с ним. Это потребовало немало сил.

— Зачем мне выходить за тебя замуж, идиот? Ты ведь уедешь, а потом тебя где-нибудь убьют.

Но он преодолел ее сопротивление, и свадьба была веселой.

Банокл вынул из ножен меч. Каллиадес спустился с дерева и заговорил со своим помощником. По строю распространился слух:

— Они идут!

Великан наклонился вперед, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь деревья. Он посмотрел на нижнюю часть склонов Родопских гор, но все же не смог увидеть вражеской пехоты. На равнине троянские воины бегали в спешке, формируя боевой строй, сталкиваясь друг с другом и изображая панику. Он увидел, что Гектор скачет на белом коне вдоль передового строя, в бронзовых и золотых доспехах, сверкающих в лучах полуденного солнца.

— Ты думаешь, повозки с провиантом теперь проедут? — спросил Банокл Скорпиоса.

Светловолосый воин прекратил надевать шлем и повернулся, чтобы посмотреть на него.

— Откуда я знаю? И почему это меня должно волновать? — ответил он. — В любую минуту вокруг нас начнется смерть и кровопролитие.

Великан усмехнулся ему.

— Но после боя нам нужно будет поесть.

Сквозь щель в деревьях Банокл увидел первые ряды неприятеля. Там были тяжело вооруженные воины с длинными щитами, но по большей части вокруг них шли мятежники в доспехах из кожи или подбитого льна. Их одежда была ярких цветов. Многие из них разрисовали себе лицо полосками ярко-красного или голубого цвета. Они были вооружены копьями и секирами, хотя у некоторых были длинные мечи, размер которых достигал длины человеческой ноги.

В рядах неприятелей раздались боевые кличи, и они бросились на строй троянцев. Гектор спешился и теперь стоял, прикрывшись щитом, в центре передовой линии.

Орду мятежников теперь можно было полностью разглядеть, и Банокл рассмотрел их. Они превосходили силы на равнине, по крайней мере, в десять раз. Двадцать тысяч человек неслись по открытой местности с боевыми криками.

Град стрел обрушился на нападающих, но это не замедлило их атаку.

Передовой строй троянцев сплотился, выставив вперед щиты и заведя копья. Как только неприятель приблизился, троянские воины бросились вперед навстречу ему. В лесу звуки битвы казались странно приглушенными. Банокл собрал поводья своей лошади в левой руке, а правой взял поудобней тяжелое копье.

— Шагом! — закричал Каллиадес.

Тысяча всадников слегка подстегнули своих лошадей. Банокл пригнулся под нависающей веткой, направив своего черного мерина через заросли. Яркое солнце осветило вооруженных всадников, когда они выехали на склон холма.

Мятежники не увидели, но услышали их.

— Боевой порядок!

Банокл ударил мерина, который перешел на бег, и на склоне холма громко раздался звон копыт.

Подняв свое копье, великан пристроил его вдоль локтя и направил лезвие вперед и немного вниз. Теперь мерин мчался галопом. Банокл увидел, что мятежники с флангов повернулись, чтобы встретить атаку. Он был достаточно близко, чтобы увидеть панику на их раскрашенных лицах.

И тут троянская конница ударила по орде. Великан вонзил копье в грудь крепкого воина. Когда мятежник опрокинулся назад, копье вырвалось из руки Банокла. Вытащив меч, он раскроил череп другого противника. Воцарился хаос, воздух наполнился криками раненых и умирающих. Великан вел мерина вперед, все глубже врезаясь в ряды врагов. Секира ударила мерина по шее, и тот упал. Банокл спрыгнул вниз, бросившись на человека с секирой. Не было времени, чтобы нанести удар мечом, поэтому он ударил воина головой, отбросив его назад. Еще один воин обрушился на Банокла с мечом, но тот отвел его удар, затем нанес ответный и разрезал ему горло. Джустинос ринулся вперед, разбрасывая мятежников вокруг великана. Рядом появились и другие всадники. Двое мятежников напали на Банокла. Первый размахивал секирой и пытался ею отбивать удары его меча. Лезвие сломалось. Великан бросил рукоятку во второго противника, но тот пригнулся. Человек с секирой снова поднял свое оружие. Банокл бросился ему навстречу, схватив рукоятку и ударив ею по лицу воина. Враг завалился назад и ослабил хватку на секире. Великан подхватил его оружие и с сокрушительным боевым кличем прыгнул на второго мятежника. У его противника сдали нервы, и он попытался сбежать. Скорпиос оказался рядом с ним, его копье вонзилось в спину воина.

Банокл подбежал к упавшему всаднику. Отбросив секиру, он поднял меч и бросился обратно в бой, разя, рубя и коля. Враги были крепкими и суровыми, но они не были натренированы. Они сражались по отдельности, пытались найти место, чтобы замахнуться своими длинными мечами или воспользоваться копьями и секирами. Но их сбила в кучу хорошо организованная армия Гектора. Отчаявшись найти место для боя, воины начали убегать на открытую местность. Троянская конница разила их на ходу. Банокл знал, что случится потом. Он видел это много раз. Орда начала рассеиваться, армия разделялась, словно разбитая тарелка. У противника не было организованной защиты, которая могла бы противостоять им, и тяжело вооруженные всадники врезались во врагов; началось кровопролитие.

Паника охватила фракийцев, и по всему полю боя мятежники начали убегать. Всадники догоняли их, разя мечами и убивая.

Оставшись без лошади, Банокл стоял на месте. К нему подошел Гектор. Его шлем и доспехи были в крови, а рука, в которой он держал меч, была красной от запястья до локтя.

— Ты ранен? — спросил он у великана.

— Нет.

— Тогда помоги раненым, — попросил его царевич, проходя мимо.

— Есть какие-нибудь сведения о повозках с провиантом? — закричал ему вслед Банокл, но Гектор не ответил.

Великан вытер меч и убрал его обратно в ножны. Затем он осмотрел поле битвы.

Победа была полной, но и потери были большими. Банокл помогал раненым почти до самого заката и к этому времени вынес с поля боя, по крайней мере, сотню трупов. Более четырех сотен троянцев погибло в этот день. Мало имело значения, что потери неприятеля составляли тысячи. С мертвых троянцев сняли доспехи и забрали оружие, воины собрались вокруг, чтобы поменять сломанные мечи, разбитые шлемы и доспехи. Банокл взял себе короткий меч и разукрашенные ножны.

Справа он заметил группу фракийских пленников, которых допрашивали троянские военачальники; Каллиадес тоже был там. Банокл понаблюдал за этим, и хотя он не мог слышать, о чем они говорят, но догадался по угрюмым лицам пленников, что они сообщили мало сведений. Гектор не позволял пытать пленных, и это казалось Баноклу очень глупым. Большинство людей сообщили бы все, что от них хотели услышать, если держать их руки в огне. И как такой воин, как Гектор, мог быть таким щепетильным? Банокл видел, как он врезался в ряды врагов, словно разъяренный лев. Мысли стратегов и царевичей были тайной для великана.

Повозки с провиантом прибыли сразу, как стемнело, и Банокл присоединился к группе воинов возле костра. Лысый Джустинос был там, и Скорпиос, его длинные светлые волосы были убраны в хвост, который свисал между его узких плеч. Еще трое воинов были незнакомы Баноклу, а последнего, худого сутулого всадника звали Урсосом. Он вместе с великаном тренировался в Трое.

— Еще одна победа, — сказал Урсос, когда Банокл сел рядом с ним. — Начинаю уже терять счет.

— Убили мою лошадь, — проворчал великан. — Старая Ослиная задница была хорошей лошадью.

— Мы могли приготовить ее на костре, — пробормотал Урсос. — В повозках нет мяса. Только этот проклятый овес.

Пока они разговаривали, в лагерь прискакал всадник. Люди расступились перед ним. Всадник подвел свою лошадь к тому месту, где сидел Гектор, и спрыгнул на землю.

— Похоже, у него важные новости, — заметил Урсос, вставая и направляясь туда, чтобы послушать сообщение.

Банокл остался на своем месте. Ночь была холодной, у костра было тепло, а запах жареного мяса опьянял. Урсос вернулся через какое-то время и рухнул рядом.

— Ну, — сказал он, — это лишает нашу сегодняшнюю победу всякой ценности.

— Почему? — спросил Банокл.

— Прибыл Ахилл с целой армией из Фессалии и взял Ксантею. Реса оттеснили обратно к Каллиросу в горы. Более того, Одиссей взял Исмарос, и теперь вражеские галеры перекрыли выход в море.

— Звучит не очень хорошо, — согласился великан. Воин посмотрел на него.

— Ты разве не знаешь, где находятся эти города, или почему они так важны для нас?

Банокл пожал плечами.

— Дружеские города или вражеские — вот все, что мне нужно знать.

Урсос покачал головой.

— Ксантея охраняла реку Нестос. Наши корабли с продовольствием плыли по этой реке, вверх до старой столицы в Каллиросе. Если этот город взяли, мы не получим продовольствия. А если падет Каллирос, то неприятель окружит нас с трех сторон. С севера, юга и востока.

— И мы уничтожим их всех, — пожал плечами великан.

— Я ценю твой оптимизм. Но мы начали воевать с восемью тысячами человек. Теперь нас примерно три тысячи. Враг становится сильней с каждым днем, Банокл. Если Исмарос в руках неприятеля, тогда море открыто для Одиссея. Его флот сможет доплыть до Карпеи и потопить наши корабли. Тогда у нас не будет пути домой.

Баноклу не хотелось спорить. Он уже забыл названия городов, которые Урсос так тщательно описывал. Его волновало только то, что они выиграли битву, поели мяса, и то, что их вел Гектор, величайший полководец на всем Зеленом море. Они будут сражаться дальше и побеждать. Или будут сражаться и проиграют. В любом случае, Банокл ничего не мог с этим поделать, поэтому он встал и пошел к костру за еще одним куском лошадиного мяса.

Из беседы с пленниками Каллиадес узнал мало полезного. Это были люди из племени идоноев, из городов далекого запада. Поражение немного задержит их, но не положит конец восстанию.

Он отошел от пленных и встал, глядя вверх на Родопские горы. На горных вершинах все еще лежал снег и собирались темные дождевые тучи.

Сколько еще битв они должны были выиграть? Четыреста одиннадцать человек сегодня были убиты, более двухсот воинов ранены — они не смогут сражаться какое-то время. Из оставшихся только немногие остались целы, не получили синяки, растяжения, контузии и небольшие переломы пальцев на ногах или руках.

Западная часть Фракии и земли идоноев были теперь для них потеряны, их нельзя было вернуть. За грядой Родопских гор земли были разъединены внутренней враждой. На юге только широкая река Нестос и крепость в Каллиросе мешали врагу проникнуть в восточную часть Фракии и отрезать троянцам пути отступления. А теперь Ахилл взял Ксантею.

Со снежных вершин начал дуть холодный ветер, развевая плащ Каллиадеса. Когда Гектор подарил ему это одеяние год назад — в тот день он стал военачальником, — плащ был таким же ярким, как залитое солнечным светом облако. Теперь он стал темно-серым, испачканным пятнами засохшей крови. Помощник принес ему тарелку с мясом. Каллиадес поблагодарил его и отошел, чтобы сесть на упавшее дерево. У него не было аппетита, и ел он плохо. Немного в отдалении он увидел Банокла, который сидел возле костра, болтая с Урсосом, воином со впалыми щеками.

Каллиадес избегал компании великана. Он подумал о Пирии и вздохнул. Прошло три года, но ее лицо до сих пор преследовало его. Груз печали из-за ее утраты не становился меньше, и Каллиадес знал, что не сможет перенести еще одну такую потерю. «Лучше, — решил он, — никогда не любить и избегать дружбы».

Это решение пришло к нему во время свадьбы Банокла. Он стоял у дальней стены сада, наблюдая за танцами и прислушиваясь к пьяному смеху. Банокл дурачился, счастливый и пьяный, а Рыжая толстушка наблюдала за ним с любовью. Каллиадес внезапно почувствовал себя призраком, одиноким и лишенным телесной оболочки. Вокруг него царила радость, которая нисколько не трогала его. Он тихо постоял какое-то время, затем ускользнул и пошел бродить по широким улицам Трои. К нему подошла шлюха, худая женщина с желтыми волосами. Каллиадес позволил ей отвести себя в маленький дом, в котором воняло дешевыми духами. Словно во сне, он снял одежду и забрался к ней в постель. Она не сняла свой желтый хитон, просто подняла его, чтобы он мог войти в нее. В какой-то момент он прошептал:

— Пирия!

— Да, — ответила шлюха, — для тебя я Пирия.

Но это была не она, и Каллиадес опозорил себя тем, что расплакался. Он не плакал с тех пор, как был маленьким ребенком и сидел возле своей мертвой сестры. Тогда шлюха ушла от него, и он услышал, как она наливает вино. Молодой воин попытался остановить поток слез, но не знал как.

Потом шлюха склонилась над ним.

— Тебе пора идти, — сказала она. Отсутствие сострадания в ее голосе ранило его. Порывшись в кошельке, он достал несколько медных монет и бросил их на кровать. Затем он оделся и вышел на залитую солнцем улицу…

Каллиадес услышал чьи-то шаги. Он повернулся и увидел Гектора. Царевич держал в руках две чаши с разбавленным водой вином, одну из которых протянул Каллиадесу, прежде чем сесть рядом с ним.

— Холодная ночь, — сказал он. — Порой мне кажется, что лету нет места в этих горах. Словно скалы удерживают внутри себя зиму.

— После боя всегда кажется, что холодно, — вздохнул молодой воин. — Я не знаю, почему это так.

— Я тоже. Хотя порой кажется, что это естественно. Я так понимаю, что пленники-идонои ничего не рассказали?

— Нет. Но я этого и не ждал. Как только они поняли, что им не грозят пытки, храбрость снова к ним вернулась.

Гектор устало улыбнулся.

— Ты не первый предлагаешь пытки, Каллиадес. Многие военачальники убеждали меня ввести более суровое обращение с пленными.

— Они правы. Насколько я помню, в этом году мы обнаружили одного из наших разведчиков с отрезанными руками и выколотыми глазами. Правила поведения, на которых ты настаиваешь, стоят нам жизней.

— Да, это так, — согласился Гектор, — но я не хочу уподобляться неприятелю. Это позволит судить о нас по сегодняшним событиям или событиям этого года. Почему, ты думаешь, восстание набрало такой темп?

— Из-за смерти царя Эионея, — ответил Каллиадес. — Когда он упал с лошади на Играх в честь свадьбы.

— Он не упал, — покачал головой Гектор. — В него попал камень из засады, которую устроил Агамемнон. Но его смерть не единственная причина, по которой мы здесь сражаемся. Когда Эионей напал на земли идоноев и завоевал их двадцать или около того лет назад, он вырезал весь царский род — мужчин, женщин и детей. Он наказывал города, отрезая правые руки тем, кто сражался против него. Других он ослеплял. Он запугал людей этой ужасной жестокостью.

— И он победил, — заметил молодой воин. — Страна была единой.

— Да, он победил. Но он посеял семена этого восстания. Нет такой семьи идоноев, где нет мученика или погибшего родственника. Дети идоноев стали взрослыми, взлелеяв в себе глубокую ненависть к племени киконов. Вот почему Агамемнону было так легко подбить их на это восстание. Однажды — и я надеюсь, что это будет скоро, — Трое понадобится заключить договоры с идоноями, наверное, будущие союзы. Нам нужно будет стать друзьями. Поэтому я не буду следовать дорогой, проложенной Эионеем. Никто не скажет, что троянцы убивали их детей или насиловали жен и матерей. Ни один ослепленный человек не скажет своим сыновьям: «Посмотри, что они сделали со мной, эти злые люди!»

Каллиадес взглянул на сына царя.

— Ты ошибаешься, Гектор. Эта война только с двумя возможными исходами. Или победит Агамемнон, и Троя превратится в развалины, пожираемые огнем, или мы уничтожим микенцев и их союзников. Пытки пленных означают возможность узнать планы врагов, тогда у нас будет больше шансов победить их. Это очень просто.

— Не так уж и просто, — сказал ему Гектор. — Какое значение будет иметь поражение или победа через много сотен лет?

Каллиадес был смущен.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Нас уже не будет через много сотен лет.

— Да, нас не будет. Но киконы будут, и идонои, микенцы и, надеюсь, троянцы. То, что мы делаем здесь, будет иметь значение тогда. Мы все будем ненавидеть друг друга и жаждать мести за прошлые зверства? Или мы будем вести мирную жизнь, как соседи и друзья?

— Меня не волнует, что может произойти через сто лет, — возмутился Каллиадес. — Мы живем здесь и сейчас. Мы сражаемся сейчас. И мы проигрываем, Гектор.

Гектор допил свое вино и вздохнул.

— Да, мы проигрываем. Ты думаешь, что мучения нескольких пленников это изменят? Если падет Исмарос, враг поплывет вдоль побережья, уничтожая нас. Не имея подкрепления и без подвоза провианта, нового оружия, мы рискуем быть разорванными на части. Как стратегу мне известно, что нам следует сейчас отступить к побережью, добраться до Карпеи и кораблей, перебраться в Дарданию. Фракия потеряна, и нам следует спасать нашу армию. Но как Гектор, сын Приама, я не могу последовать своему собственному совету. Мой отец приказал мне уничтожить всех наших врагов и восстановить Реса как правителя объединенной Фракии.

— Теперь это невозможно, — заметил Каллиадес.

— Да, наверное, так. Но пока поражение не станет неизбежным, Каллиадес, я должен остаться. Я поскачу в Каллирос и поддержу молодого царя. Если нам повезет, мы сокрушим Ахилла и его фессалийцев, соберем новую армию, чтобы вернуть Ксантию.

— Ты знаешь, что мы этого не сделаем, — сказал молодой воин. — В лучшем случае, мы сможем удерживать их несколько месяцев.

— Мало ли что произойдет за эти несколько месяцев. Сильные осенние дожди замедлят наши поставки и откроют для нас море. Жестокая зима лишит моральных сил осажденных. Приам мог бы заключить мир с Агамемноном. Каллиадес покачал головой.

— Этого не случится. Ты прав, Гектор, мы воины и должны подчиняться долгу. Но приказы теперь бессмысленны. Их отдавали, когда была какая-то надежда на успех. Если слепо им следовать теперь, мы обречены.

— Да, — признался Гектор. — Так ты со мной, Каллиадес?

— Мы все с тобой, Гектор. Независимо от того, что ждет нас впереди — победа или поражение.

Глава 29

Сироты в лесу

Шесть дней армия Гектора двигалась на юг по Родопским горам. Путешествие было долгим и опасным. Где-то позади разыскивала их армия идоноев. Впереди была широкая река Нестос, где отряды Фессалии и вторая армия идоноев выступали против Реса у Каллироса. Все знали, что состоится большая битва, как только на горизонте покажется город.

Теперь у троянской армии не было поставок продовольствия. Порции стали небольшими, отряды охотников отправлялись каждый день на поиски оленей и дичи. Даже когда охота была удачной, добычи было слишком мало, чтобы накормить три тысячи человек.

Банокл, который сидел на новой лошади — серой, пятнистой, со злым взглядом, ехал с Урсосом и двадцатью другими всадниками впереди основного войска, разведывая местность. Длинные копья остались теперь позади, и всадники были вооружены мечами и фригийскими луками. Им был дан особый приказ: избегать прямого конфликта и незаметно от врага послать всадника с сообщением.

Урсоса поставили во главе отряда, и возложенная ответственность сделала его мрачным. Его настроение не улучшилось от того, что Банокл постоянно называл его стратегом; это прозвище быстро подхватили и другие всадники.

Ближе к полудню молодой всадник по имени Олганос увидел дикую свинью в зарослях. Он, Джустинос и Скорпиос бросились преследовать ее. Урсос приказал остановиться, пока продолжалась охота, остальные члены отряда заехали в заросли, спешились. Они не заметили признаков присутствия врага, хотя чуть раньше встретили несколько лесников, которые бросали бревна в реку. Эти люди были из племени киконов, они сказали Урсосу, что спрятались от идоноев, которые проехали два дня назад.

Олганос и охотники вернулись с добычей, принеся мертвую свинью. Это было костлявое, тощее животное, но они выпотрошили его, разделили на части, разожгли костер, установили вертел и стали ждать, когда будет готово.

Банокл подошел к деревьям и сел, осматривая земли, лежащие на юге. Местность была зеленой с выступающими холмами и лесистыми равнинами. «Хорошая сельская местность», — подумал он. Не похожа на иссушенную солнцем ферму, где он родился и где его семья зарабатывала себе на жизнь, вечно голодая. Он представил себе дом на склоне холма внизу. Поблизости бежал ручей. Летом всегда можно найти холодную воду, легкий ветерок дует среди деревьев. Здесь можно было бы выращивать лошадей, свиней или овец. Возможно, всех вместе. Он задумался на тем, захочет ли Рыжая жить в горах, вдалеке от города.

Затем великан увидел дым на горизонте, огромные столпы поднимались из-за далеких холмов.

Банокл вскочил на ноги и позвал Урсоса. Предводитель отряда подошел и встал рядом с ним, молча глядя на дым.

— Ты думаешь, пожар в лесу? — спросил он наконец. Великан пожал плечами.

— Возможно. Я не знаю, что за этими холмами.

Собрались и другие всадники. Олганос, юноша с ястребиным носом и черными кудрявыми волосами, озвучил беспокойство, которое ощущали все.

— Если верить фракийским разведчикам, мы должны добраться до Каллироса к завтрашнему дню. Что если это город горит?

— Не говори так! — зашипел Урсос. — Если Каллирос пал, мы все погибли.

— Говори за себя, стратег, — возмутился Банокл, — я обещал Рыжей вернуться, и негодные идонои не помешают мне. И другие ублюдки из другой мерзкой страны.

— Разум философа, язык поэта, — улыбнулся молодой Олганос. — Есть ли предел твоим талантам?

Банокл не ответил ему. Далекий дым испортил ему настроение.

Вернувшись к деревьям, люди съели свою порцию жареной свинины, затем сели на лошадей и продолжали путь на юг.

Они ехали осторожно, небольшими группами, потому что местность была испещрена неожиданными ямами, оврагами и рощами, где могли спрятаться вражеские воины. У некоторых всадников были в руках луки, стрелы вложены в тетиву. Банокл, который был не очень умелым лучником, оставался начеку, готовый направить свою лошадь в ту сторону, откуда появится враг.

Близился закат, когда они поднялись вверх по склону последнего холма. Урсос дал команду остановиться перед вершиной холма; они спешились и стали осторожно подниматься. Их худшие опасения оправдались. Внизу горела крепость Каллироса, и они могли видеть, как враги выносили добычу за стены города. У большого костра великан заметил группу воинов с длинными копьями в руках, на которых были нанизаны головы. Вокруг этой чудовищной картины радостно кричала толпа, размахивая в воздухе мечами. Банокл осмотрел открытую местность возле восточной стены. Можно было разглядеть несколько тысяч воинов. Еще больше было внутри города, другие, видимо, расположились лагерем у западной стены вне поля зрения. На реке стояло множество кораблей. Урсос подошел к великану.

— Сколько здесь, по-твоему, человек? — спросил он. Банокл пожал плечами.

— Примерно от десяти до пятнадцати тысяч. Многие из них не идонои. Никакой раскраски. Я бы сказал, что это фессалийцы или македонцы.

Урсос тихо выругался.

— Посмотри на реку. Еще галеры. Если они собираются перегородить Геллеспонт, мы не попадем домой, даже если доберемся до переправы у Карпеи.

— Ну, бесполезно сидеть здесь, — вздохнул великан. — Нам нужно возвращаться.

Урсос снял шлем и пробежал пальцами по своим длинными черным волосам.

— Гектор должен знать, когда они снова выступят и в каком направлении отправятся. Они могут пойти на восток, чтобы перекрыть нам отход, или на север, чтобы встретить нас в горах.

— Или в обе стороны, — заметил Олганос, который слушал их разговор.

— Да. Или в обе стороны.

— Где-то позади нас есть еще одна армия идоноев, — вспомнил Олганос.

Урсос повернулся к Баноклу.

— Ты останешься здесь вместе с пятью всадниками и будешь наблюдать, куда отправится армия неприятеля. Я поеду с остальным отрядом назад к Гектору и остановлю наступление. Как только армия выступит, поезжай на север, чтобы присоединиться к нам как можно быстрее.

— Почему бы не остаться тебе? — спросил Банокл.

— Потому что я — ублюдочный стратег, как ты не устаешь повторять. Я оставляю тебя главным, Банокл. Не делай ничего необдуманного. Просто собирай сведения и уезжай, как только все выяснишь.

— А ты не хочешь, чтобы мы напали на крепость и вернули ее?

— Нет, не хочу. — Урсос вздохнул. — Просто позаботься о себе. — Затем он повернулся к Олганосу: — Ты остаешься здесь как второй начальник отряда.

— Второй начальник отряда из пяти человек? Я не уверен, что смогу справиться с такой ответственностью.

— А я уверен, что не сможешь, — возмутился Урсос. — Но ты быстро соображаешь, — добавил он более спокойно, — и у тебя есть выдержка. Я оставлю Энниона, Скорпиоса, Джустиноса и Керио с тобой. Есть вопросы?

Банокл задумался. Керио был смутьяном, хитрым парнем, который постоянно пытался вывести его из себя. Но он был хорошим воином и прекрасным лучником.

— Никаких вопросов, Урсос, — сказал он.

— Ты, наверное, захочешь поменять лошадь Энниона, — вмешался Олганос. — Она старше и медлительней, чем остальные, а нам завтра, возможно, понадобится скорость.

— Хорошая мысль, — согласился Банокл. — Мне всегда нравилось, чтобы кто-то рядом со мной думал.

Над лесом высоко стояла луна, но Скорпиос не мог уснуть. Он пережил достаточно сражений и войн и теперь жалел всем сердцем, что сбежал с фермы своего отца и присоединился к армии. Он все еще помнил солнечное утро два года назад, когда в деревню прибыл воин, набирающий рекрутов, его доспехи и шлем сверкали в солнечных лучах. Тогда он показался Скорпиосу самым красивым мужчиной, которого он когда-либо видел в своей жизни. Декеарх спешился на рыночной площади и собрал там людей.

— Ваш народ воюет, троянцы. Есть ли среди вас герои?

Скорпиос, хотя ему тогда было всего четырнадцать, вышел вперед с другими мужчинами и слушал, как воин рассказывал о зле, творимом микенцами: они подослали убийц к жене Гектора. Скорпиос никогда не бывал в Трое, но он слышал о Великом хозяине войны и его госпоже Андромахе, которая спасла царя Приама, застрелив убийцу из лука. Для Скорпиоса имена великих людей звучали тогда словно имена богов, и он, открыв рот, слушал о Золотом городе и призывы встать на его защиту.

Тогда ратное дело казалось юноше более благородным делом, чем привычные занятия: ухаживать за скотом, стричь овец или отрезать головы курицам. Декеарх сказал, что только мужчины, достигшие пятнадцати лет, могут записаться в армию, но Скорпиос был достаточно высоким для своего возраста, поэтому он вышел вперед вместе с двадцатью другими юношами. Военачальник пообещал им, что они станут хорошими воинами, которыми он будет гордиться. Отец никогда не говорил сыну, что гордится им. Чаще всего он употреблял такие слова, как «ленивый», «неповоротливый», «легкомысленный» и «никчемный».

Два года спустя слова начальника уже не так ласкали слух. Скорпиос видел, как покалечили четырех его друзей, а пятерых убили. Остальные были разбросаны по троянским отрядам. В шестнадцать лет юноша стал умелым бойцом, который ловко обращался с луком и мечом. Он был дважды ранен и теперь молился каждый день, чтобы великая богиня помогла ему вернуться на ферму отца, где он с радостью будет собирать навоз всю оставшуюся жизнь.

Скорпиос услышал тихий храп, сел и посмотрел туда, где под ветвями дерева спал Банокл. Этот человек был совершенно бесстрашным. Юноша чувствовал, что храбрость этого великана должна взывать к его собственной смелости, но на самом деле все было по-другому. Чем спокойней вел себя Банокл во время сражения, тем больше Скорпиос волновался и представлял себе, как он лежит на поле битвы с кишками в руках.

Он увидел, что Джустинос сидит в лунном свете, медленно соскребая волосы с головы маленьким бронзовым ножом. Скорпиос осмотрел весь лагерь. Эннион и Олганос отсутствовали, но худой рыжеволосый Керио был поблизости. Юноше не нравился вечно ноющий Керио, но он был смелым воином и хорошим товарищем во время боя.

Керио ловко поднялся на ноги, пошел и сел рядом с Джустиносом и Скорпиосом.

— Послушайте, как он храпит, — прошептал он голосом, полным презрения. — Как Урсос мог оставить главным его? У моих собак дома больше мозгов, чем у него.

Джустинос пожал плечами и продолжил брить голову. Скорпиос посмотрел на Керио:

— Ты шепчешь, только пока он спит.

— Ты называешь меня трусом, маленький педик?

— Он просто делает наблюдения, — спокойно заметил Джустинос.

— О, теперь ты будешь говорить за него, да?

Скорпиос хотел защитить себя, но юноша боялся Керио. Было что-то такое в этом человеке, в его глазах. Он молчал. Джустинос закончил бриться и убрал свой нож в маленькие ножны на поясе.

— Знаешь, Керио, — сказал он ровным и будничным тоном, — ты мне никогда не нравился. Выбирая между тобой и Баноклом, я всегда отдам предпочтение службе под его началом. А выбирая между тобой и одной из собак, о которых ты рассказывал, я выберу собаку.

Теперь настала очередь Керио молчать. Бросив убийственный взгляд на Скорпиоса, он отошел в другой конец лагеря и сел, прислонившись спиной к дереву.

— Плохо иметь такого врага, — вздохнул Скорпиос.

— Нет таких врагов, которых хорошо иметь, мальчик, — мрачно заметил Джустинос. — Я видел, как ты сражаешься. У тебя нет причин бояться его.

Юноша попытался скрыть свое смущение:

— Я не боюсь.

Джустинос пожал плечами и потянулся. Скорпиос вздохнул:

— Вообще-то, боюсь. Во время битвы, когда ты сражаешься с товарищами, все по-другому. Но Керио, я боюсь, что он во сне перережет мне горло.

Джустинос кивнул.

— Я знаю, о чем ты говоришь, но я не верю, что Керио плохой. У него просто горячая голова. Правда в том, что он боится, как и остальные. Эта страна — смертельная ловушка для нас.

— Ты боишься?

— Да.

— А Банокл? Ты думаешь, он боится?

Джустинос усмехнулся.

— Ты, как и я, отлично знаешь истории, которые рассказывают о нем. Спас дочь царя от пиратов, защитил госпожу Андромаху от убийц. Это делает его особенным. Но отчего действительно захватывает дух, так это от того, что он женился на Рыжей толстушке, самой ужасной шлюхе в Трое. Мужчина, который способен совершить такое, ничего не боится.

Через деревья к ним подошел воин Эннион, он сбросил лук и колчан со стрелами на землю, а сам сел рядом с товарищами. Сняв шлем, он зевнул.

— Я мог бы проспать целый месяц, — сказал он. — В глаза словно насыпали песка.

Почесав свою черную бороду, он растянулся на земле.

— Видел что-нибудь? — спросил его Скорпиос.

— Многие бегут на восток, а город все еще горит. Я буду рад сам отправиться на восток завтра утром. Теперь, когда Каллирос пал, мы поедем домой. Парень, это хорошая новость для меня.

— Ты не думаешь, что Гектор попытается отвоевать город? — настойчиво продолжал расспрашивать юноша.

Эннион сел и выругался.

— Зачем ты подал мне эту мысль? Я теперь не засну.

— У нас недостаточно людей, чтобы брать город, — сказал Джустинос. — Поэтому спокойно отдыхай. Завтра посмотрим, в какую сторону отправится враг, и поскачем обратно к армии. Затем в Карпею — и домой.

— Пусть Зевс услышит эти слова и исполнит их! — воскликнул Эннион. — Кто из вас пойдет сменить Олганоса?

— Я пойду, — предложил Скорпиос. — Я все равно не могу заснуть.

В этот момент они услышали крик ребенка, который эхом разнесся по лесу. Банокл тотчас проснулся и встал, вытащив свой меч. Джустинос схватил шлем и надел его. Скорпиос поднялся на ноги вместе с Эннионом и Керио.

Олганос выбежал из-за деревьев. Банокл пошел навстречу ему, вокруг них собрались другие воины.

— Военный отряд идоноев, — прошептал Олганос. — Десять человек, может быть, больше.

— Берите луки, — приказал великан.

— Урсос приказал избегать столкновений, — заметил Керио.

— Да, это так, — согласился Банокл. — Спасибо, что ты напомнил об этом. Теперь возьмите свои проклятые луки, и посмотрим, с чем нам предстоит встретиться.

С этими словами он пошел через лес. Скорпиос побежал обратно и взял свой лук и колчан со стрелами. Затем он бросился вслед за Баноклом.

Яркие звезды освещали лес, когда старшая няня, Мирина, отошла от спящих детей. Рядом с опустевшей хижиной лесоруба, в которой они прятались, была река, и она направилась к берегу. Из-за боли в распухших коленях ей было трудно наклоняться и пить, но она нашла старую чашу в хижине и опустила ее в реку. Вода была холодной и освежающей, и она жадно напилась. Проведя пальцами по своим седым волосам, няня стерла остатки сажи, которые еще были там.

В ярком лунном свете Мирина увидела, что ее одежда обгорела сбоку и на руках были ожоги.

Мирина ничего не знала об осадах и битвах, но она слышала, как стражники во дворце хвастались тем, что они могли продержаться много месяцев. Она верила им. А почему бы и нет? Они были воинами и понимали в ратном деле.

Затем пламя охватило деревянные строения, и неприятель проник в город Каллирос, пронзительно выкрикивая свои боевые кличи. Мирину охватила дрожь при этом воспоминании. Во дворце воцарилась паника. Молодой царь — ее любимый Рес — повел в наступление свою царскую охрану. Его слуга, старый Полохос, приказал Мирине отвести царских детей на запад города, в лачуги.

Но свирепое пламя уже добралось до Нижнего города, и Мирине пришлось идти северными улицами. Она несла трехлетнего царевича Обаса и держала за руку его старшего брата, двенадцатилетнего Перикла. Повсюду царила паника, воины бегали по объятым пламенем улицам, а испуганные жители города устремились к Восточным воротам и вон из города. Мирина упорно шла на север. Затем она увидела сражающихся людей и поняла, что к лачугам пути не было.

Не зная, что делать, старая няня решила покинуть город через Северные ворота и спрятаться в лесу, пока битва не закончится. В тот момент это казалось разумным. Царь Рес скоро уничтожит этих подлых захватчиков, а завтра она сможет вернуться с детьми во дворец. Но, стоя на холме в лесу, Мирина с детьми видели, как распространяется огонь, как вражеская конница проскакала через задние ворота и напала на спасающихся бегством жителей города. Началась резня, и Мирина увела детей глубже в лес, чтобы они не видели убийств.

Маленький золотоволосый Обас заплакал. Огонь и крики на поле сражения испугали его, но Перикл утешил его. Он был сильным мальчиком и похож на своего отца — темноволосый и темноглазый, с серьезным выражением лица. Обас был больше похож на свою мать, милую Асирию, которая умерла во время родов прошлым летом.

— Я хочу домой, — заныл Обас. — Я хочу к папе!

— Папа сражается с плохими людьми, — объяснил ему Перикл. — Мы пойдем домой, когда он победит их.

Даже отсюда, из лесу, Мирина могла разглядеть в отдалении пламя, охватившее город. Глубоко в душе она знала, что Рес не победит врага. Няня хорошо понимала, что молодой царь не станет спасаться бегством, пока его народ в опасности. Рес был слишком храбрым для этого. Это означало, что ее милый мальчик погибнет. У нее потекли слезы, но она смахнула их и постаралась придумать, что ей делать дальше. Куда им идти?

Сердце у нее сжалось от страха. У них нет еды, денег, с такими опухшими коленями далеко не уйти. Враги будут обыскивать город в поисках детей царя, полные решимости уничтожить царский род.

Уничтожить царский род.

При мысли о Ресе у нее снова заболело сердце. Ветер раскачивал деревья, и Мирина посмотрела вверх на яркую луну, вспоминая тот день, когда ее впервые привели в царские покои. Это было так давно… Ей сказали, что маленький Рес — непослушный ребенок и с ним нужна строгость. Царь Эионей велел ей бить его палкой, если он не будет ее слушаться. Мирина никогда этого не делала. С первой минуты, как она увидела его, она полюбила мальчика. Некрасивая, коренастая Мирина никогда не пользовалась успехом как женщина и приговорила себя к одинокой жизни на службе у царя. С маленьким Ресом она узнала все радостные и горестные минуты материнства. Женщина наблюдала, как он превращался из худощавого мальчика в прекрасного юношу, а затем — в сильного мужчину. Даже став царем, когда на его плечи легли государственные обязанности, он улыбался, увидев ее, и обнимал. Когда родился его первый сын, Перикл, Рес привел Мирину во дворец, чтобы она ухаживала за ним. И это была вторая огромная радость в ее жизни, потому что Перикл был похож на своего отца. Если бы не приближающаяся старость, няня подумала бы, что этих лет не было, она молода и снова стала матерью.

Даже война и сражения не омрачили ее счастье. Во дворце царили мир и безопасность, как это было всегда.

До сегодняшнего дня.

Услышав какой-то шум позади себя, она обернулась, и ее сердце пронзил страх. Но это был не враг, а молодой Перикл. Сын царя присел на корточки рядом с ней. Она тотчас наполнила треснувшую чашу водой и протянула ему.

— Что нам делать, господин? — спросила она его. Сказав это, Мирина устыдилась собственных слов. Да, он обладал острым разумом, как у хищного ястреба, но он был всего лишь мальчиком. Старая няня увидела, что его лицо исказилось, а темные глаза расширились от страха.

— О, прости, дорогой! — воскликнула Мирина. — Я просто думаю вслух. Все будет хорошо. Я знаю!

— Мой отец мертв, — сказал Перикл. — Хорошо уже не будет, Мирина. Теперь они придут за нами, за Обасом и за мной.

Мирина не знала, что на это ответить, и его слова наполнили ее ужасом. Темнота вокруг них теперь казалась полной угрозы, а шум ветра в ветвях — жутким и страшным.

— Мы спрячемся в лесу, — предложила она. — Это большой лес. Нас… нас не найдут.

Периклос обдумал ее слова.

— Они предложат золото любому, кто сможет нас поймать. В лес придут охотники. Мы не можем оставаться здесь. У нас нет еды.

Голос ребенка нарушил тишину ночи.

— Перикл! Перикл! — закричал маленький Обас, выбегая из старой хижины. Старший мальчик подбежал к нему и встал на колени рядом.

— Ты не должен так шуметь, — сурово предупредил он брата. — Плохие люди найдут нас, если ты будешь кричать.

— Я хочу к папе! Я хочу домой!

— Плохие люди в нашем доме, Обас. Мы не можем вернуться домой.

— Где папа?

— Я не знаю.

Мирина с трудом встала и подошла к мальчикам. В это время она услышала сзади какой-то шум. Перикл быстро встал и огляделся.

— Это папа! Это папа! — закричал Обас.

Из зарослей вышли три человека. Они были высокого роста, с заплетенными светлыми волосами, с раскраской на лицах. Мирина бросилась к детям, взяла на руки Обаса и прижала его к себе. Перикл стоял на месте, глядя на людей из племени идоноев и на длинные мечи в их руках. Их одежда была в крови.

— Оставьте нас! — закричала Мирина. — Уйдите!

Еще семь войнов с суровыми лицами и жестокими глазами показали из темноты.

Мирина попятилась к хижине. Предводитель идоноев внимательно посмотрел на Перикла.

— Ты похож на своего отца, — сказал он. — Твоя голова будет красоваться на копье рядом с ним.

Обас начал плакать, и няня погладила его по спине.

— Хватит, хватит, малыш! — воскликнула она. — Хватит, хватит.

Воин подошел к Периклу и поднял свой меч. Мальчик стоял неподвижно, дерзко глядя на него.

— Делай свое подлое дело, трус! — бросил он. И тут в тишине раздался еще один голос:

— Не удивительно, что эти негодяи раскрасили себе лица. Самые уродливые ублюдки, которых я когда-либо видел.

Мирина повернулась и увидела сильного мужчину в сверкающих доспехах, который вышел из леса позади хижины. У него в руках был короткий меч.

Воины-идонои повернулись к нему и подняли оружие.

Незнакомец остановился в пятнадцати шагах от предводителя идоноев.

— Ну? — потребовал он ответа. — Почему вы стоите здесь? Во имя Ареса, вы такие же слабаки, как и уроды?

С яростным криком идонои бросились на воина, но в этот момент показались его люди.

К удивлению Мирины, незнакомец внезапно упал на одно колено. Воздух рассек град стрел, которые вонзились в нападающих. Четверо упали, двое других, шатаясь, попятились назад. Воин в сверкающих доспехах встал на ноги и бросился на остальных идоноев. Бой был коротким и кровавым. Незнакомец налетел на воинов, размахивая мечом. Предводитель упал на землю, из горла у него полилась кровь. Двое других погибли от стрел. Последний идоной повернулся и побежал.

Из-за деревьев выскочили два всадника с луками в руках и бросились вдогонку за убегающим идоноем.

Мирина почувствовала слабость и головокружение. Она попыталась опустить на землю Обаса, но мальчик стал цепляться за нее. Поэтому она с ребенком на руках села на землю, вскрикнув, когда ее левое колено пронзила боль.

Воин в сверкающих доспехах прошел мимо нее, туда, где один из раненых идоноев пытался отползти к деревьям и вонзил свой короткий меч ему между лопаток.

Показались трое других воинов, также вооруженных. Мирина наблюдала за тем, как один из них подошел к человеку, который спас их.

— Нам было приказано избегать столкновений, — сказал он, снимая свой шлем. Воин был молодым, с темными кудрявыми волосами.

— Во имя богов, Олганос, это было не сражение! Это была… перестрелка!

— Перестрелка или нет, но теперь нам грозит опасность.

— Ты жалеешь о том, что спас детей?

— Нет, конечно нет. Я рад, что они остались в живых. Но я еще больше рад, что мы живы. Тебе хорошо известно, что мы не должны высовываться. Если бы один из них скрылся, нам бы пришлось бежать, тогда мы бы не смогли выполнить наше задание. И это задание имеет больше значения, чем жизнь двоих детей.

Банокл увидел, что старая женщина смотрит на них испуганными глазами. Оставив Олганоса, он подошел и сел на корточки рядом с ней. Когда он это сделал, круглолицый светловолосый ребенок у нее на руках начал выть.

— Во имя Ареса, мальчик, ты производишь больше шума, чем кастрированный осел, — заметил Банокл.

— Мой брат очень маленький, он очень испуган, — вмешался темноволосый юноша.

Великан встал и повернулся к парню:

— А ты не боишься?

— Я тоже боюсь.

— Очень разумно с твоей стороны. Сейчас страшные времена. Мне понравилось, как ты ответил этим бандитам. Ты смелый мальчик. Теперь успокой своего брата и заставь его прекратить так орать. У меня от его визга болят уши.

В этот момент раздался стук копыт. Банокл встал на ноги, на поляне показался Керио и подъехал к нему.

— Я так понимаю, что вы догнали и убили его?

— Конечно, мы убили его! — ответил крепко сложенный всадник. — И я оставил Джустиноса у деревьев, чтобы он наблюдал, не появятся ли еще идонои.

Презрение в его голосе рассердило Банокла, но он постарался сдержать свою злость.

— Ты оттащил его тело в лес? — спросил он.

— Нет, идиот. Я прибил его к дереву вместе с табличкой, на которой указана дорога к нам! — воскликнул Керио, поднимая ногу и спрыгивая на землю.

— Тебе нужно как-то остановить кровь из носа, — сказал великан.

— Какую кровь.

Кулак Банокла угодил прямо в лицо воина, сбив его с ног. Его шлем слетел и стукнулся о ствол дерева. Керио сильно ударился о землю и попытался встать, но великан добрался до него раньше, схватил за волосы и поставил его прямо.

— Я собираюсь спросить тебя еще раз, — повторил он. — Ты оттащил этого проклятого ублюдка обратно в лес?

— Да, — кивнул рыжий воин; из его разбитого носа капала кровь.

Банокл ослабил хватку, и Керио упал на землю. Затем он пошел к остальным трем воинам.

— Еще кто-нибудь из вас, ублюдков, хочет назвать меня идиотом? Давайте! Высказывайте свое мнение!

Эннион вышел вперед и стоял неподвижно, потягивая себя за бороду, словно в глубокой задумчивости. Наконец он заговорил:

— По правде говоря, Банокл, мне нет необходимости участвовать в этом споре, поскольку я уже много раз называл тебя идиотом. Последний раз, я помню, это было на твоей свадьбе, когда ты решил танцевать на столе, упал и угодил ногой в ночной горшок. Мужчины засмеялись. Гнев Банокла утих, и он усмехнулся.

— Это был хороший день, — сказал он. — Мне рассказывали. Я не очень хорошо помню.

Джустинос прискакал в лагерь.

— Еще люди на дороге, Банокл! — крикнул он. — Похоже, они ищут что-то или кого-то. Нам нужно двигаться.

— Кого, во имя Гадеса, они ищут посреди ночи? — пробормотал великан. — Они должны праздновать победу.

Олганос похлопал его по плечу и показал на старую женщину и двух мальчиков. Великан подошел к Мирине.

— Они ищут вас?

— Да, господин, боюсь, что нас.

— Почему?

— Эти мальчики — сыновья царя Реса. Идонои хотят их убить.

Банокл помог старой женщине подняться. Круглолицый мальчик снова начал плакать. Олганос подошел к няне.

— Дайте мне его, — тихо попросил он, беря ребенка на руки. — Мы собираемся проехаться на волшебной лошади, — сказал он ему. — Ты когда-нибудь видел волшебную лошадь?

— Где волшебная лошадь? — спросил мальчик, тотчас перестав плакать.

— Спряталась среди деревьев. Мы поедем на скакуне, а если придут плохие люди, он раскинет крылья и мы улетим от них. Как тебя зовут?

— Обас.

— Хорошее имя, — похвалил Олганос.

Отряд ушел за заброшенную хижину, где были привязаны лошади. Банокл помог старой няне сесть на спину своего серого скакуна, затем запрыгнул позади нее. Оглянувшись, он увидел, что Керио, шатаясь, идет к своему коню.

— Эй, Сломанный нос, возьми с собой другого мальчика.

Керио вскочил на коня, затем наклонился и посадил темноволосого сына царя позади себя. В отдалении великан услышал крики и догадался, что нашли тело идоноя, убитого Керио и Джустиносом. Пришпорив лошадь, он повел отряд глубже в лес.

— Мы в безопасности? — шепотом спросила старая женщина. Банокл не ответил ей.

Они пробирались всю ночь, с трудом поднимаясь по крутым каменистым склонам холмов и продираясь через густые заросли. Дорога была долгой и трудной, и всадникам часто приходилось идти пешком, ведя лошадей, чтобы они могли немного отдохнуть. Лошадь Банокла с приближением рассвета все больше уставала. Старая няня, Мирина, была слишком слаба, чтобы идти по склонам, и серый нес ее постоянно.

С первыми лучами солнца Банокл объявил привал. Они достигли лесистой вершины холма, высоко в горах, и с этой точки могли разглядеть столб дыма, который все еще поднимался над далеким городом Каллиросом. Внизу, под ними, находились леса и холмы, по которым они уже прошли и которые были все еще окутаны ночным сумраком. Банокл не видел никаких признаков движения противника, но чувствовал сердцем, что враг все еще преследует их.

Пока остальные отдыхали в расщелине, Банокл подошел к краю зарослей и сел там, чтобы наблюдать за преследователями. Не было возможности убежать — вместе со старой няней и детьми. Единственным выходом было оставить их. От этой мысли ему стало неуютно. Во время ночного пути старая женщина постоянно благодарила его за спасение. На самом деле великан чувствовал себя неловко в роли начальника отряда и решил напасть на идоноев, чтобы избавиться от напряжения. Сражение всегда его успокаивало, наполняло уверенностью в себе. Он не понимал этого и не задумывался, почему так происходит. Но великану было трудно искать ответы на вопросы. Единственное, что он знал, — схватка, случившаяся прошлой ночью, не успокоила его. Он разбил нос одному из своих людей и взвалил на себя три непрошенные ноши.

Няня называла его героем. В любое другое время это было бы приятно. Хорошо, когда тебя считают героем — особенно в уютном зале, где вино течет рекой. После спасения Андромахи их вместе с Каллиадесом превозносили по всему городу. Прошло несколько месяцев, прежде чем великана стали просить расплатиться за еду или вино.

Банокл многого не знал, но ему было точно известно, что во время войны герои вели себя как идиоты. Более того, они умирали молодыми. У великана не было желания умирать вовсе. «Нет, — решил он, — детей и няню придется оставить». Будет неудобно, однако, сообщать об этом старой женщине. Затем ему в голову пришла светлая мысль. Наверное, всадники смогут тихо ускользнуть, пока она и мальчики спят.

Банокл тихо выругался, когда у него перед глазами появилось лицо Каллиадеса. Он знал, что друг бы никогда их не оставил, а придумал бы блестящий план, как спасти детей, няню и всех всадников — и, наверное, всю троянскую конницу.

Сняв шлем, великан прислонился спиной к дереву. «Пусть боги благословят тебя, дорогой», — говорила няня. «Разрази гром эти благословения! — подумал он. — Просто дайте мне быструю лошадь, которая бы не спотыкалась, и меч, который бы не ломался».

К нему подошел Олганос.

— Есть какие-нибудь признаки преследования? — спросил он.

— Нет.

— Нас занесло на северо-запад, — добавил всадник.

— Нет другого способа продвигаться тайком, — заметил Банокл.

— Я знаю, но мы не можем идти этой дорогой. Великан кивнул.

— Мы повернем на север, когда оторвемся от наших преследователей.

— Возможно, у нас нет времени, — сказал Олганос. — Урсос уже добрался до армии к этому моменту, и есть вероятность, что они направятся на восток, к проходу на Килканос. Ты согласен?

Банокл понятия не имел, куда они направятся. Он даже не помнил названия прохода.

— Продолжай, — велел он.

— Мы знаем, что их преследует армия идоноев. Если мы вскоре не достигнем этого прохода, идонои будут там первыми. Тогда позади нас будет армия, которая разыскивает детей, а впереди та, которая преследует Гектора.

— У тебя есть план?

— Да, но он тебе не понравится. Нам нужно скакать быстро. Мы не можем делать этого, пока не оторвемся от преследователей. Нам нужно ехать дальше необремененными.

— Ты хочешь оставить детей? — спросил Банокл; его настроение улучшилось.

— Нет, я не хочу этого. Послушай меня, Банокл. Я знаю, что у тебя репутация великого героя. Ты сражался с пиратами, чтобы спасти дочь царя, победил двадцать человек, которые пытались убить жену Гектора. Но сейчас другая ситуация. Правда в том, что Каллирос пал, а Рес мертв, Фракия потеряна. Больше не имеет значения, что эти дети царской крови. У них нет армии, они не представляют ценности. Все, что они могут, — это задержать нас в пути.

— Они в самом деле… — начал великан, но Олганос перебил его:

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Позволь мне первым это сделать. Да, они задержат нас, но герои не бросили бы их в беде. И, да, мне плохо от этого, — Олганос покраснел. — Я просто пытаюсь думать как воин, Банокл.

— Ничего плохого нет в том, чтобы думать как воин, — пожал плечами Банокл.

Олганос выругался и отвернулся. Когда он заговорил снова, в его словах прозвучало сожаление:

— Теперь ты пытаешь успокоить меня, чтобы я не чувствовал себя таким трусом, — сказал он и вздохнул. — Герои не должны бояться умереть за правое дело. Я не смог этого понять прошлой ночью, когда ты рисковал своей жизнью ради этих детей. Я понимаю это сейчас и сгораю от стыда. — Юноша посмотрел в глаза Баноклу. — Забудь о том, что я сказал. Я останусь с тобой.

У великана не было слов. О чем, во имя Гадеса, он говорит? Затем он увидел движение в отдалении, вокруг города.

— Твои глаза острее, чем мои, Олганос. Ты можешь разглядеть там людей?

Олганос прикрыл глаза рукой.

— Да, похоже, они направляются на юг. Эта дорога приведет их к побережью.

— В любом случае, это в другую сторону, — заметил Банокл.

— Немного. Если они повернут на восток, они отрежут Гектора и поймают армию тогда, когда она будет спускаться с гор. Нам нужно добраться до Гектора и предупредить его.

— Я согласен, — кивнул великан. — Сколько людей, по-твоему, в этой армии?

— Трудно сказать. Они все еще выходят из города. Пять, наверное, шесть тысяч.

— Троянская конница может победить такое количество без особого труда, — пожал плечами Банокл.

— Ты не забываешь об Исмаросе?

— А что? — фыркнул Банокл, который, конечно, забыл об этом порте.

— Одиссей взял его, а это означает, что на побережье еще одна армия. Если они соединятся друг с другом, врагов будет в два раза больше.

Великан замолчал. Все эти проклятые названия были тайной для него. Армии идут туда-сюда, на юг, север, восток, направляются в те места, которых он не знал и по дорогам, которые он не помнил. Урсос поступил так с ним намеренно. Это была месть за то, что он называл его стратегом.

— Наблюдай за этими холмами, — приказал он Олганосу, затем вернулся в расщелину, где расположился его отряд. Старая няня сидела отдельно, от вместе с мальчиками, Обас лежал у нее на коленях, а более высокий Перикл — рядом с ней, мальчик положил руку ей на плечо.

Банокл улыбнулся ей, но она посмотрела на него с тревогой. Воины собрались вокруг него с суровыми лицами. Чернобородый Эннион заговорил первым.

— Олганос поговорил с тобой о… проблеме? — спросил он.

— Да, поговорил. Ты хочешь добавить что-нибудь?

— Мы переговорили об этом, Банокл. Мы хотим, чтобы ты знал, что мы с тобой.

— Со мной?

Эннион выглядел смущенным.

— Я знаю, мы подшучиваем, даже смеемся над тобой, но мы все гордимся, что сражаемся рядом с тобой. Никто из нас не стал бы спасать этих детей, как сделал это ты. И мы все знаем, что ты напал на убийц и спас госпожу Андромаху. Мы не великие воины, а простые всадники Троянской конницы. Но мы не подведем тебя.

Банокл посмотрел на других воинов.

— Вы хотите взять детей с собой?

Скорпиос кивнул, а Джустинос погладил рукой бритую голову; казалось, он сомневался.

— Я должен признаться, что считаю, что Олганос прав. Мы, наверное, не сможем это сделать с ними. Но, да, я с тобой, Банокл. Мы доставим детей к Гектору или умрем, делая это.

Это было похоже на дурной сон. Банокл повернулся к Керио. Скулы под глазами всадника распухли и почернели, на ноздрях была засохшая кровь.

— Что ты скажешь?

— Тебе не нужно беспокоиться насчет меня, — ответил Керио. — Я останусь.

Олганос сбежал вниз по склону холма.

— Примерно двадцать воинов, — сообщил он. — Они недалеко. Великан подошел к тому месту, где сидела старая няня с мальчиками. Перикл шагнул ему навстречу.

— Мы не оставим ее, — серьезно сказал мальчик. — Возьмите с собой Обаса, а я останусь с Мириной.

— Мы никого не оставим, мальчик, — угрюмо сообщил Банокл. — Останься с лошадьми. Если увидишь, что по этому холму спускаются идонои, тогда скачи, словно ветер. — Повернувшись к своим людям, он закричал. — Возьмите луки!

Олганос подошел к нему.

— Мы собираемся сражаться с ними со всеми?

Банокл не ответил ему, а бросился к своей лошади и схватил лук и колчан со стрелами. Затем шестеро воинов побежали вверх по холму и проползли через заросли у края деревьев. Банокл осторожно отвел густые ветки и посмотрел на холм.

Немного внизу он увидел, как разрозненная группа воинов-идоноев двигается по открытой местности. Их было двадцать два. Во главе ехал худой человек в полинявшем плаще желтого цвета.

Склон холма был отвесный. Великан примерно прикинул расстояние — около трехсот шагов.

— Вы видите эти валуны на склоне холма? — спросил он своих людей. — Мы выстрелим по ним, когда они доберутся до этих камней. Если они безмозглые, то разбегутся в разные стороны, мы вернемся назад и продолжим путь. Если нет — они нападут, и мы будем продолжать по ним стрелять. Когда вы увидите, что я бросил свой лук и кинулся к ним, следуйте за мной. Теперь расходитесь. Не слишком далеко.

Пятеро воинов отошли назад, затем поползли, чтобы занять более выгодную позицию.

Банокл теперь чувствовал себя спокойней. Не нужно было больше принимать решения. Он стал ждать, вложив стрелу в лук.

Двадцать два идоноя приближались к валунам. Они держались друг рядом с другом и разговаривали, очевидно не ожидая засады. Они видели следы и знали, что проехало только шесть лошадей. Идонои превосходили неприятеля в три раза, и троянцы должны были бежать впереди них.

Худой человек в желтом плаще проехал мимо валунов и посмотрел вверх. Банокл встал на ноги и выстрелил в него. Он промахнулся, и стрела вонзилась в бедро воина, который был позади него. Еще пять стрел полетело в приближающихся идоноев. Один воин получил две стрелы в грудь. Затем новый град стрел обрушился на противников. Снова Банокл промахнулся, его стрела ударила по камню и рикошетом отлетела в воздух. Семеро нападающих были повержены.

Банокл молился, чтобы остальные повернулись и побежали.

Но они бросились вперед.

Натянув тетиву, великан выпустил стрелу. В этот раз она вонзилась в череп бегущего воина, который упал и покатился по склону холма. Еще два неприятеля погибли благодаря точным выстрелам. Теперь идонои были рядом, не дальше чем в двадцати шагах от деревьев. Банокл выпустил последнюю стрелу, бросил лук, вытащил короткий меч.

С яростным боевым кличем он выскочил из зарослей и кинулся к оставшимся двенадцати воинам. Высокий идоной с раскрашенным лицом прыгнул на него, размахивая длинным мечом. Банокл пригнулся под ударом, вонзил свой короткий меч в грудь противника и сразил его ужасным ударом головы. Когда воин упал, меч вышел из его тела. Великан бросился на второго, разрубив мечом руку неприятеля.

Банокл увидел, что Эннион и Керио присоединились к нему, и еще два идоноя погибли. Затем кто-то сбил с него шлем. Великан повернулся и кинулся на нападавшего. Двое воинов столкнулись и упали на землю. Банокл поднялся и вонзил меч в череп идоноя. Лезвие вошло легко. Освободив меч, великан повернулся — как раз вовремя, чтобы отразить удар копья. Схватив копье левой рукой, он притянул идоноя к себе и ударил его по ногам. Когда тот упал, Банокл прыгнул на него и вонзил короткий меч в шею. Воин-идоной навис над ним, подняв меч. Но внезапно он стал задыхаться, а из горла у него полилась кровь. Когда он рухнул на землю, Банокл увидел позади него светловолосого Скорпиоса с испачканным кровью мечом.

А затем остальные пятеро идоноев побежали с поля битвы. Они бежали так быстро, что двое из них упали на отвесном склоне холма и, покатившись вниз, потеряли свои мечи.

Банокл встал на ноги. Олганос принес ему шлем. Джустинос позвал его, и великан увидел, что тот стоит на коленях рядом с упавшим Керио. Банокл огляделся и поискал глазами других своих товарищей. Эннион сидел. На его голове был длинный порез, по левой стороне лица текла кровь. Скорпиос ходил по полю битвы, добивая воинов-идоноев. У Олганоса было несколько порезов на руке, которые сильно кровоточили.

Банокл подошел и встал на колени рядом с Керио. Он был мертв, у него было перерезано горло.

— Снимите его доспехи, — приказал великан.

Затем он прошелся среди мертвых идоноев. У двоих из них были мешки. Банокл обыскал первый и нашел несколько буханок хлеба и немного вяленого мяса. У него улучшилось настроение. Оторвав ломоть хлеба, он откусил. Это был простой соленый хлеб, который всегда был его самым любимым. Поставив мешок, великан открыл второй.

Внутри была еще еда — и маленькая, запечатанная воском амфора. Сломав восковую печать, он поднес ее к носу. До него донесся восхитительный аромат вина. Великан вздохнул. К нему подошел Олганос.

— Ради этого, — воскликнул великан, поднеся амфору к губам и жадно напившись, — стоило сражаться!

Глава 30

Храм Неизвестного

Геликаон стоял на корме «Ксантоса» рядом с Ониакусом у левого руля. Долгое путешествие вокруг западного побережья прошло, в основном, без происшествий. Они видели несколько кораблей, но это были маленькие торговые суда, которые огибали побережье и исчезали, заметив флот Дардании.

Никакие военные галеры не патрулировали море, и это беспокоило Геликаона.

Сейчас у Агамемнона уже был огромный флот, и его тревожил вопрос: где корабли?

Скалистое побережье Аргоса было по левому борту, флот проплывал мимо маленьких деревушек и портов, направляясь на восток, к островам, находящимся к юго-востоку от Самофракии.

На закате они заметили хорошо оснащенную торговую галеру, плывущую на восток. Корабль не пытался скрыться от них, и Геликаон дал сигнал двум боковым судам перехватить его. Торговец подчинился, подплыв к «Ксантосу».

Геликаон подошел к перилам по правому борту и посмотрел на палубу торгового судна. Гребцы сидели теперь без дела, опустив весла. Пузатый торговец в огромном одеянии ярко-красного цвета посмотрел на него. У него были длинные темные волосы и борода, которая была завита горячим железом, как это делают хетты.

— Мы путешествуем под защитой царя и не принимаем участие в войне, — заявил он.

— Куда вы направляетесь? — спросил его Геликаон.

— Через Геллеспонт и домой.

— Поднимайся к нам на борт и раздели со мной чашу вина, — предложил Счастливчик.

Опустился канат, и круглолицый торговец с трудом поднялся на более высокий корабль, перебрался через перила. Тяжело дыша, он с интересом осмотрелся.

— Я слышал о «Ксантосе», царь Дардании, — сказал он. — Очень хорошее судно.

— Мои друзья называют меня Геликаоном, и я всегда был другом тех, кто служит царю.

Мужчина кивнул.

— Я — Онигантас. В прошлом году я мог бы представиться как богатый торговец. В эти же дни мне грозит нищета. Эта война губительна для торговли.

Геликаон приказал принести вина и повел Онигантаса на высокую заднюю палубу. Торговец пригубил вино, оценил его качество, а затем стоял, молча наблюдая своими большими, темными глазами за Геликаоном.

— Откуда ты держишь путь? — спросил царь Дардании.

— Из Афин, вверх по побережью до Фракии. Там больше нет торговли.

— Так ты плыл в Аргос?

Ониагантас снова кивнул.

— И продал мой груз с небольшими потерями. Сейчас плохие времена, Геликаон.

— А какие новости ты привез в Аргос?

— Новости? Я привез специи и духи.

— Давай не будем играть в игры, Онигантас. У тебя нейтральное судно. Если бы я был одним из военачальников Агамемнона, я бы попытался использовать такое судно для передачи информации. Тебя просили оказать такую услугу?

— Мы должны быть осторожны здесь, — ответил Онигантас с хитрой улыбкой. — Много людей будут говорить на берегу и в портах, но, сохраняя нейтралитет, плохо предлагать свои услуги одной или другой стороне. Это бы сделало меня помощником одной из сторон, и мой нейтралитет был бы нарушен.

Геликаон обдумал его слова. Они казались вполне разумными, но ни Агамемнон, ни его военачальники не стали бы уважать нейтралитет хеттского судна, если это не соответствует их целям. Единственная возможность для Онигантаса плавать спокойно в зоне ведения войны — это перевозить информацию для микенцев. Когда торговля терпела такие убытки, хеттский торговец, наверняка, поддерживал свое состояние, перевозя сообщения микенским военачальникам.

— Я понимаю, — сказал, наконец, Геликаон, — что ты хитрый человек.

Торговец выпил свое вино и протянул чашу обратно моряку.

— Как и все торговцы, я преследую выгоду. Для меня нет выгоды без нейтралитета. С ним я свободен вести дела с любым городом или народом по Зеленому морю. Конечно, у меня всегда была надежда укрепить мои взаимоотношения с Дарданией.

— И нет причин этого не сделать, — улыбнулся Геликаон. — Я искал предприимчивого человека, который мог бы сохранить мое золото до того времени, когда оно мне снова понадобится.

Счастливчик увидел жадный блеск в глазах торговца.

— О каком количестве золота мы говорим, Геликаон?

— Достаточном, чтобы построить несколько торговых галер и, конечно, чтобы оправдать плохую торговлю.

Геликаон замолчал, наблюдая за собеседником и позволяя соблазну взять над ним верх.

— А этот человек будет просто хранить для тебя золото? — спросил Онигантас.

Геликаон улыбнулся.

— Или, наверное, увеличит его к нашей общей выгоде?

— О, так ты хочешь участвовать в торговле?

— Именно так. Мы еще поговорим об этом. Наверное, ты останешься с нами на ночь?

— С удовольствием, — ответил Онигантас, — потому что я изголодался по умному собеседнику. Большинство ночей я проводил, слушая микенских моряков и… — он посмотрел в глаза Геликаона, — их бесконечные разговоры о войнах, победах и планах.

Флот причалил к пустынному, необитаемому острову, и Геликаон вместе с Онигантасом наблюдали, как Ониакус и еще несколько моряков выносят добычу, которую они награбили во время похода. Это были золотые чаши, и кубки, украшенные драгоценными камнями, и тяжелые украшения в микенском стиле. Моряки разложили все на одеяле на песке.

Онигантас встал на колени, чтобы рассмотреть это в уходящих лучах солнца.

— Превосходно! — сказал он.

Пока разжигали костры, Геликаон отвел Онигантаса подальше от людей, и они сидели и разговаривали, пока их не позвали есть. Позже, когда торговец уснул, Геликаон отошел от лагеря и поднялся на вершину высокого холма. Он услышал от Онигантаса неутешительные новости.

Гершом и Ониакус присоединились к нему.

— Ты много узнал от торговца? — спросил египтянин.

— Узнал, и мало хорошего. Мне нужно время подумать. Давайте немного пройдемся.

Остров был скалистый и негостеприимный. Но на ближайшей вершине холма кто-то построил храм. Луна освещала его белые колонны.

— Интересно, в честь кого он построен? — удивился Ониакус. Геликаона это не волновало, но он вместе с друзьями пошел к заброшенному зданию. Вокруг не было статуй, и внутри ни одной. Пыль веков покрывала выложенный камнем пол. Часть крыши рухнула, и лунный свет теперь мог проникать внутрь храма. Они осмотрели строение, не обнаружив ни украшений, ни орудий, ни разбитых чаш.

Геликаон присел и смахнул толстый слой пыли с части пола. Под ней на каменных плитах была вырезана глубокая изогнутая линия. Гершом и Ониакус присоединились к нему, и вместе они стерли пыль с соединяющихся плит. Символ, который они обнаружили, покрывал весь пол. Это были два круга, большой заключал в себя меньший, а диагональная линия проходила через обе окружности.

— Что это означает? — спросил Ониакус.

— Это древний символ, — ответил ему Геликаон. — Ты можешь увидеть его на старых картах. Торговцы обычно использовали символы, чтобы отметить торговые или военные места. Внешний круг, если он нарушен, означает, что здесь нет военных сил. А нарушенный внутренний круг — что здесь плохо и с торговлей. Целые круги означают противоположное: сильную защиту и хорошую торговлю.

— А такая линия, которая проходит через два целых круга?

— Это означает, что место никем не обжито. Оно неизвестно.

— Итак, — сказал Гершом, глядя на рисунок. — Кто-то приплыл на этот пустынный остров и построил храм неизвестному богу?

— Кажется, так, — кивнул Геликаон. — Как странно! Пришлось перевозить мрамор и дерево через Зеленое море, затем бросить его здесь. Наверное, сотни рабочих и каменщиков строили здание, никем не посещаемое, на острове без поселения.

Гершом засмеялся.

— Я думаю, что это великая шутка. Мы все почитаем неизвестное и непостижимое. Это суть нашей жизни. Все могут знать, что было, но не то, что будет. Но мы все жаждем узнать, понять тайну. Кто бы ни построил этот храм, у него было прекрасное чувство юмора и взгляд на будущее. Храм неизвестному божеству, построенный неизвестно кем ради неизвестной цели. Это превосходно.

— Ну, я думаю, что это чепуха, — пожаловался Ониакус. — Пустая трата хорошего мрамора и труда.

Когда они возвращались, Геликаон посмотрел на освещенное звездами море. Гершом спросил:

— Ты готов поговорить о том, что узнал? Геликаон глубоко вздохнул.

— Исмарос пал, как и Ксантея, — сообщил он. — Остается только Каллирос. Укреплен он не очень хорошо. Поэтому мы должны понимать, что город либо в осаде, либо уже пал.

— Но Гектор во Фракии, — возразил Ониакус. — Он никогда не проигрывает. Он сокрушит врага.

— По словам Онигантаса, Гектор выиграл несколько сражений, но из Фессалии и микенских земель подходит все больше и больше вражеских сил. По последним сообщениям, Гектор в Родопских горах встретился с тремя армиями.

— Он будет сражаться с ними и победит, — настаивал моряк.

— Наверное, — согласился Геликаон, — но маленькие победы ничего не значат. Фракия потеряна. Я думаю, Гектор попытается довести свою армию до Карпеи, до кораблей, а затем переплыть в Дарданию. Это единственная надежда выжить.

— А что насчет флота Менадоса? — вмешался египтянин.

— Или они направляются в Геллеспонт, чтобы перехватить Гектора, или планируют напасть на Дарданию. Если верно первое и судна Гектора попытаются пересечь пролив без защиты, они погибнут.

— Ты меня прости, — сказал Гершом, — но в твоих словах много предположений. Гектор может и не идет к Карпеи. Может, он отправился на помощь в Каллирос. И, даже если ты прав, он может уже быть в Карпеи и готовится пересечь пролив. Нет уверенности, что мы прибудем вовремя, чтобы помочь ему.

Геликаон отошел от них обоих, позволив им дальше спорить. Ему было нужно время, чтобы подумать.

Если он отправится в Карпею, а микенский стратег Менадос нападет на Дарданию, будет ужасное кровопролитие. Если он поплывет домой, чтобы защитить свои земли, а микенцы уничтожат Гектора и троянскую конницу, война будет проиграна.

Была еще одна назойливая мысль, которой он не хотел делиться со своими помощниками. Крепость Дардании выдержит осаду — если враг не будет уверен, что ему откроют ворота. Агамемнон был хитрым врагом, и уже однажды использовал предателей против Трои, когда с помощью золота убедил сына Приама, Агатона, восстать против отца. Что если у него есть свои люди в Дардании?

Он подумал о Халисии. Когда микенцы напали на Дарданию в последний раз, они изнасиловали и ранили ее, убив у нее на глазах сына. «Ты заставишь ее пройти через это снова?» — прошептал голос у него в сердце.

Не будучи человеком, склонным к страстным выходкам или грязнословию, Геликаон внезапно разразился длинным ругательством. Два его товарища замолчали.

— Невозможно принять единственно верное решение, — сказал он наконец. — Слишком многое не поддается учету. Менадос может быть уже в Геллеспонте или высаживать армию в Дардании. Гектор может сражаться в Каллиросе или пробираться к побережью. Есть еще корабли, которые Одиссей использовал, чтобы напасть на Исмарос. Где они? Мы ничего не знаем.

— Тогда мы начинаем с подходящего места, — сказал египтянин, оглядываясь на храм, залитый лунным светом.

Банокл вывел своего серого из леса и поскакал вниз по склону холма. За ним ехал Джустинос вместе с юным Периклом. Потом на лошади Керио следовали няня Мирина и Обас. Скорпиос и Эннион ехали за ними. Банокл оглянулся. У Скорпиоса в руках был лук. Эннион, у которого из раны на голове все еще капала кровь, выглядел подавленным, он ссутулился и наклонил голову.

Немного впереди Олганос спешился прямо перед вершиной небольшого холма и медленно пополз вверх, разглядывая открытую местность внизу.

Полуденное солнце ярко светило на безоблачном небе, но в горах дул холодный ветер. Великану до смерти надоело командовать, в висках пульсировала тупая боль. Он понятия не имел, куда они направляются, помнил только, что Олганос упоминал о перевале. Банокл путешествовал уже к этому месту, но был неспособен найти его снова, даже если бы от этого зависела его жизнь.

А она, несомненно, зависела.

Боль усилилась. Банокл снял шлем, позволив ветру высушить его взмокшие от пота светлые волосы. Джустинос поравнялся с ним.

— Энниону тяжело, — сказал он. — Этот удар, наверное, проломил ему череп.

Банокл надел шлем и поскакал вверх по холму. Поравнявшись с конем Олганоса, он спешился и припал к земле рядом с молодым воином.

— Видишь что-нибудь? — спросил он. Олганос покачал головой.

— Я думаю, что мы близки к перевалу, — сказал он, показывая на возвышающиеся, покрытые снегом горы, которые выстроились огромной стеной на их пути. — Нам нужно пересечь эту сухую долину и холмы за ней. По дороге растут буковые и сосновые леса, в которых может скрываться армия.

Банокл вгляделся в долину. Не было никаких признаков всадников или пеших воинов. Однако, как сказал Олганос, люди могли спрятаться среди деревьев. Олганос добавил:

— Как только мы окажемся на открытой местности, нас заметят вражеские разведчики, скрывающиеся в роще.

— У тебя есть план? — с надеждой спросил великан.

— У нас нет выбора. Мы должны добраться до перевала. Банокл вздохнул с облегчением. Ему не хотелось принимать решение.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы можем это сделать до заката?

— На свежих лошадях — да. А наши устали. Как только мы минуем долину, дорога до самого перевала будет все время подниматься в гору.

Встав на ноги, великан сделал знак остальным ехать вперед, сел на своего серого и повел их к перевалу.

Когда они достигли долины, наступила жара. Лошади тащились, опустив головы, их копыта поднимали небольшие облака пыли, пот катился по бокам животных. Почва в долине была сухой, растительности мало.

Продвигались они медленно, время шло. Внезапно раздался крик Скорпиоса. Банокл оглянулся и увидел, что Эннион упал со своей лошади. Дав команду остановиться, великан развернул серого и поскакал туда, где пытался встать раненый всадник. Банокл спешился и подошел к нему, взял его за руку, поднимая на ноги. Глаза Энниона остекленели, а лицо стало пепельного цвета. Внезапно он согнулся пополам, упал на колени, и его вырвало.

Банокл отошел от него, затем оглядел свой маленький отряд. Лошадей было мало, и люди устали.

— Как далеко до перевала? — спросил он Олганоса. Юноша пожал плечами.

— В нашем положении? Я бы сказал, что мы не доберемся до наступления ночи.

Справа виднелись густые заросли буковых деревьев.

— Скачи туда и посмотри, не сможешь ли найти воды.

— Если мы не доберемся до перевала раньше идоноев…

— Я знаю, что может случиться, — перебил его Банокл. — Теперь иди!

Олганос ускакал. Великан помог Энниону встать и сесть на лошадь.

— Не падай больше. Слышишь меня?

— Я слышу тебя, — пробормотал воин.

— Поедем к деревьям, — велел остальным великан. — Там прохладней.

Олганос нашел скрытую в зарослях поляну и повел отряд к ней. Там лежали глыбы белого мрамора, а между камнями росли кусты; их ярко-красные цветы опускались в широкий водоем с прохладной водой. Воду сюда нес ручей, который бежал по камням, образуя маленькие водопады. Здесь росла густая трава, и поляна была такой красивой, что Банокл почти поверил, что где-то поблизости прячутся нимфы и дриады.

Старая няня похромала к воде, опустилась на землю, умыла лицо, намочила волосы, а затем жадно напилась. Джустинос и Скорпиос помогли Энниону спуститься с лошади и посадили его, прислонив спиной к дереву. Банокл наполнил свой шлем водой и отнес его раненому товарищу. Эннион немного попил. Его лицо было все еще серого цвета, но глаза уже не выглядели такими остекленевшими. Великан осмотрел его рану. Длинный порез вдоль черепа распух и потемнел. Раны в голову всегда были сложными. Банокл знал человека, которому в висок попала стрела, а он выжил. Другой же, крепкий, дородный мужчина, получив удар кулаком во время драки в таверне, умер на месте.

Банокл оставил Энниона отдыхать, а других присматривать за лошадьми, вытирать сухой травой пенистый пот с их боков. Как только животные остыли, их отвели к водоему и позволили напиться.

Когда люди устроились в тени буковых деревьев, а лошади стали щипать траву поблизости, Банокл снял свои доспехи и прыгнул в воду. Водоем оказался глубже, чем ему показалось, и он нырнул. Вода была холодной, ощущение, когда она сомкнулась над ним, было невероятным: все звуки стихли, прошла головная боль, от которой великан страдал большую часть дня.

Всплыв на поверхность, он направился обратно к берегу и вылез из воды. Он увидел, что Олганос и светловолосый Скорпиос тихо сидят вдвоем. Не было видно Джустиноса. Банокл вытерся и подошел к воинам.

— Вам, парни, нужно поплавать, — сказал он.

— А если появится враг? — спросил Олганос. Банокл засмеялся.

— Если они пошлют армию, ты погибнешь независимо от того, вспотел ли ты и воняешь, как свинья, или охладился и освежился.

— Твоя правда, — согласился Скорпиос, поднимаясь и снимая доспехи.

— Где Джустинос? — поинтересовался великан.

— Я велел ему остаться на краю рощи и наблюдать за долиной, — ответил Олганос.

— Хорошо. Я пока немного вздремну.

Олганос и Скорпиос прыгнули в водоем, а Банокл сел возле Энниона.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше. Словно в голове заперта лошадь, которая пытается вырваться наружу. Жаль Керио. Несчастный сукин сын, он умел сражаться.

— О мертвых будешь думать, когда вернешься домой целым и невредимым, — сказал великан.

— Ты думаешь, что мы вернемся домой целыми?

— А почему нет? Эннион засмеялся.

— Тебя не беспокоит, что нас так мало и мы находимся в чужой стране?

— Всегда считал бессмысленным беспокоиться о завтрашнем дне, — пожал плечами Банокл. — Сейчас у нас есть вода, лошади отдыхают и едят, а я собираюсь спокойно поспать. Если придет враг, я убью столько сукиных детей, сколько смогу. Если нет — мы продолжим путь, найдем Гектора и остальных, а затем поедем домой. Поспи, парень.

— Думаю, я посплю, — сказал Эннион и внезапно засмеялся. — Всю свою жизнь я хотел совершить что-нибудь героическое, что-нибудь, о чем будут помнить. А теперь я спас двух царских сыновей и сражался с двадцатью вражескими воинами. Это прекрасно, Банокл. Прекрасно. Все, о чем я мечтал — кроме этой проклятой головной боли.

— Она пройдет к завтрашнему дню, — сказал Банокл, растянувшись на траве и закрыв глаза. Он заснул почти тотчас.

Было темно, когда великан проснулся; в ночном небе светили яркие звезды. Сев, он посмотрел на Энниона. Воин лежал на спине и смотрел на звезды.

— Как голова? — спросил Банокл.

Эннион не ответил. Банокл провел рукой по его лицу. Не последовало никакой реакции. Склонившись над ним, великан закрыл глаза мертвеца, а затем встал.

Олганос плавал, Джустинос сидел рядом с водоемом. Старая няня и мальчики спали. Олганос вылез из воды, великан подошел к нему.

— Ты поставил Скорпиоса на стражу?

— Да.

— Хорошо. Я скоро сменю его.

— Как Эннион? Ты думаешь, он сможет завтра ехать?

— Он уже путешествует, — ответил Банокл. — Он идет по Темной дороге. Его лошадь в лучшей форме, чем остальные. Пусть на ней едет старая толстая няня. Тебе нужно взять его меч. Твой поврежден и может сломаться в следующий раз, как ты воспользуешься им.

— Во имя Ареса, ты хладнокровный ублюдок, — сказал ему Олганос.

— Он мертв. Мы — нет. Мы уезжаем с первыми лучами солнца.

Каменистая дорога, ведущая вверх и через перевал Килканоса, была усыпана вещами уходившей армии. Среди камней валялись сломанные мечи. Покореженный шлем сверкал в утренних лучах солнца. Выброшенные вещи, которые когда-то представляли собой ценность, теперь собирали пыль. Повсюду Каллиадес мог заметить засохшую кровь. Сам перевал был узким и извилистым, уходил высоко в горы. Каллиадес и триста добровольцев заняли оборонительную позицию в восьмидесяти шагах от самой высокой точки, где проход сужался почти до тридцати шагов. По обе стороны поднимались скалы. Каллиадес поставил сто своих лучников справа и слева от тропы, где они могли бы укрыться за скалами. Более тяжело вооруженная пехота расположилась в центре. Все эти люди были киконами, которым было некуда бежать.

Разведчики предупредили Гектора, что армия идоноев в количестве семи тысяч человек направляется к ним. Они недалеко и покажутся еще до полудня.

Каллиадес вызвался остаться с арьергардом и два дня, которые требовались Гектору, удерживать перевал. Гектор просил его не оставаться.

— Мне нужно, чтобы ты вернулся через несколько дней. Я не хочу, чтобы ты умер на скалах Фракии.

— Если ты знаешь лучшего человека, чтобы организовать защиту, тогда пусть он останется, — ответил Каллиадес. — Фракийцы — хорошие воины, но среди них нет стратега. А тебе нужно защитить перевал. Мы не можем позволить, чтобы армии напали на нас с двух сторон.

Гектор неохотно согласился, и они попрощались сегодня утром.

Фракийцы были угрюмыми людьми, которые хорошо сражались во время долгой кампании. Их раздражало, что все закончилось так плохо. Гектор предложил им пойти с ним в Трою, но они решили остаться и сражаться против захватчиков.

Каллиадес ходил среди них, отдавая приказы. Они покорно подчинялись, но без особой теплоты. Хотя они доверяли его мнению и уважали его, он был чужим для них.

Чужой.

Каллиадесу внезапно пришло в голову, что он всегда был чужим среди своих собственных людей. Поднявшись на высокую скалу, он сел и посмотрел вниз на перевал. Враги устанут от подъема. Их встретит град стрел, а затем, когда они подойдут ближе, копья с бронзовыми наконечниками. Отвесные скалы сдавят их строй, и им будет трудно увернуться. Затем Каллиадес нападет на них с тяжело вооруженной пехотой фракийцев, заставив отступить. Они отойдут и перегруппируются. Он не сомневался, что защитники выдержат несколько атак. Но они понесут потери, вскоре запас стрел иссякнет, и слаженные атаки врага изнурят их. Не имеет значения, какую тактику поведения он выберет, результат будет тот же. Если враги решительны и смелы, они прорвутся еще до заката.

Гектор понимал это. Арьергард обречен. Вряд ли кто-нибудь из них покинет перевал живым.

Перед глазами Каллиадеса появилось лицо Пирии, солнце сверкало на ее обрезанных светлых волосах. В его воспоминаниях она стояла на берегу и смеялась, когда моряки с «Пенелопы» пытались поймать разбежавшихся свиней. Это был хороший день, который грел ему душу последние три года.

Затем образ померк, и он снова увидел Рыжую толстушку, которая стояла в дверях его маленького дома в красном с черным хитоне. Это было накануне того дня, когда армия должна была вернуться во Фракию. Каллиадес пригласил ее войти, но она осталась стоять на месте.

— Я не войду в твой дом, Каллиадес. Ты мне не нравишься, и у тебя нет симпатии ко мне.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Я хочу, чтобы Банокл вернулся домой целым и невредимым. Я не хочу, чтобы он увяз в твоей жажде смерти.

Эти слова удивили его.

— Я не хочу умирать, Рыжая. Почему ты так решила?

Выражение ее лица смягчилось.

— Я передумала, я войду. У тебя есть вино?

Каллиадес провел ее в маленький сад позади дома, и они сели вместе на изогнутую скамейку в тени высокой стены. Вино было дешевым и немного горчило, но, казалось, Рыжая не имела ничего против. Она прямо посмотрела ему в глаза.

— Почему ты спас жрицу? — спросила она. Он пожал плечами.

— Она напомнила мне мою сестру, которую убили жестокие люди.

— Это может быть правдой, но дело не только в этом. Банокл говорит о тебе с большим уважением и любовью, поэтому я слышала все истории о твоих похождениях. Я уже немолода, Каллиадес, но с годами стала мудрее. Я знаю мужчин. Во имя Геры, я знаю больше о мужчинах, чем когда-либо желала знать. Многие из вас быстро замечают недостатки и слабости других, но совершенно слепы к собственным ошибкам и страхам. Почему у тебя нет друзей, Каллиадес?

От этого вопроса ему стало не по себе, и он начал сожалеть, что пригласил ее войти.

— У меня есть Банокл.

— Да, есть. Почему нет других? И почему нет жены? Он встал со своего места.

— Я не буду отвечать тебе, — сказал он.

— Ты боишься, Каллиадес?

— Я ничего не боюсь.

Он не мог спрятаться от ее взгляда, и это смущало его.

— Это ложь, — тихо произнесла она.

— Ты не знаешь меня. Никто не знает.

— Никто не знает, — повторила она. — И снова ты ошибаешься. Я знаю тебя, Каллиадес. Я не знаю, почему ты такой. Наверное, твоя любимая лошадь умерла, когда ты был маленьким, или тебя соблазнил любимый дядя. Наверное, твой отец упал со скалы и разбился. Это не имеет значения. Я знаю тебя.

Его охватил гнев.

— Уходи! — сказал он. — Когда мне понадобится совет толстой шлюхи, я пошлю за тобой.

— О! — воскликнула она без всякой злости. — Теперь я вижу, что глубоко внутри ты тоже знаешь. Ты просто боишься услышать это.

Ему захотелось ударить ее, стереть это самодовольное выражение с ее лица. Вместо этого Каллиадес отошел от нее, чувствуя себя в ловушке в собственном доме.

— Тогда расскажи мне, — потребовал он, — скажи эту ужасную правду. Я не боюсь ее.

— Ужасная правда заключается в том, что глубоко внутри тебя живет страх. Ты боишься жизни.

— Что за чепуха? Ты жевала корни меаса?

— Ты спас женщину, которая ничего для тебя не значила, и пошел навстречу почти верной смерти.

— Она была достойна того, чтобы ее спасли.

— Я не буду возражать. Это прекрасный поступок. Героический. Прямо для легенды. Когда Одиссей пошел встретиться с пиратами, ты отправился с ним. Ты сказал Баноклу, что хочешь посмотреть, что произойдет дальше. Ты умный человек. Ты знаешь, что должно было случиться. Они должны были порезать тебя на кусочки. Банокл думает, что ты очень храбрый человек. Но я не Банокл. Часть тебя, Каллиадес, ищет смерти. Пустая часть, которую нечем заполнить. Ни любовью, ни близостью, ни мечтами, ни стремлениями. Вот почему у тебя нет друзей. Тебе нечего им дать, и ты боишься того, что они могут дать тебе.

Ее слова разрезали его защиту, словно холодное лезвие.

— Я знал любовь, — возразил он. — Я любил Пирию. Это не ложь.

— Я верю тебе. Как видишь, я права. Тебе почти тридцать лет, и у тебя была только одна великая любовь. Как любопытно, что это была женщина, которая никогда не смогла бы ответить тебе взаимностью. Сказать тебе, что ты увидел в этой испуганной, оскорбленной и обреченной девушке? Свое собственное отражение. Потерянное и одинокое, без друзей.

Она встала и расправила складки на хитоне.

— Банокл — мой друг, — сказал он, понимая, что пытается защититься этими словами.

Она покачала головой, лишая его даже малейшей возможности обмануть себя.

— Мой Банокл не мыслитель и не смог бы понять тебя. Он тебе друг, да, но ты считаешь его — знаешь ты это или нет — большой собакой, чье обожание позволяет тебе обманывать себя, позволять тебе верить, что ты похож на других людей. Он спас тебе жизнь, Каллиадес, и ты втянул его в очень опасную затею. Друзья не поступают так. В день, когда ты, наконец, решишь умереть, не позволяй Баноклу оставаться рядом с собой. Затем она пошла, но он окликнул ее.

— Жаль, что презираешь меня, Рыжая.

— Если я презираю тебя, — сказала она ему с печалью в голосе, — это только потому, что я презираю себя. Мы так похожи, Каллиадес. Закрытые для жизни, без друзей и любимых. Вот почему нам нужен Банокл. Он — жизнь, насыщенная и настоящая. Без всякой хитрости, обмана. Он — огонь, вокруг которого мы собираемся, и его пламя отгоняет тень, которой мы боимся.

Толстушка замолчала на минуту, потом посмотрела на него.

— Подумай о своих детских воспоминаниях, — сказала она. Перед глазами Каллиадеса возникла картина.

— Что это было? — спросила она его.

— Я был ребенком и прятался от захватчиков на льняном поле.

— В тот день умерла твоя сестра?

— Да.

Она вздохнула.

— И это твоя трагедия, Каллиадес. Ты так и не выбрался с этого поля. Ты все еще там, маленький и испуганный мальчик, который прячется от всего мира.

Высоко в горах Каллиадес прогнал от себя мысли о Рыжей. Люди разжигали костры, и он собирался спуститься вниз и поесть, когда увидел всадников в отдалении.

Сначала они казались небольшими пятнышками, но, когда подошли ближе, он узнал блеск троянских доспехов.

Его лучники в дальней части перевала тоже заметили отряд и вложили стрелы в луки. Приказав им не стрелять, он спустился и пошел навстречу маленькому отряду.

Банокл подскакал к нему и спрыгнул с уставшей серой лошади.

— Рад видеть тебя, — сказал он. — Мы спасли сыновей Реса, и теперь ты можешь принять отряд. Мне надоело командовать. — Он осмотрелся. — Где армия?

— Направляется в Карпею. Я возглавляю арьергард.

— У тебя недостаточно людей. Мы заметили орду идоноев. Они близко. Тысячи ублюдков.

— Нам нужно продержаться только два дня.

— О, хорошо, я думаю, мы сможем это сделать.

— Не мы, Банокл. Это мой долг. Ты должен отвезти сыновей Реса в Карпею. Гектор будет рад увидеть их.

Банокл снял шлем и почесал голову.

— Ты рассуждаешь не очень разумно, Каллиадес. Я с ребятами нужен тебе здесь. Эти фракийские ублюдки, наверное, побегут, увидев раскрашенные лица идоноев.

— Нет, они не побегут, — Каллиадес вздохнул и мысленно вернулся к разговору с Рыжей. — Послушай меня, — сказал он. — Это твой отряд. Урсос сообщил Гектору, что оставил тебя главным. Поэтому я приказываю тебе продолжить путь вместе с ними. Я увижу тебя в Карпее или в Дардании, если ты уже пересечешь Геллеспонт.

— Ты забыл, что мы братья по оружию?

Каллиадес не ответил.

— Будь осторожен по дороге на восток. Там есть другие, незаметные тропы в горах. На них могут прятаться вражеские всадники.

— Я думаю, ты не будешь возражать, если мы позволим лошадям немного отдохнуть, — холодно сказал Банокл. — Восхождение выбило их из сил.

— Конечно. Возьмите себе еды.

Молча Банокл повел свою лошадь вверх по тропе. Каллиадес наблюдал за тем, как всадники последовали за ним.

Было около полудня, когда они уехали. Банокл не попрощался и даже не оглянулся. Каллиадес видел, как они преодолели перевал.

— Прощай, Банокл, друг мой, — прошептал он.

— Я вижу их! — закричал лучник, показывая вниз на тропу. Каллиадес вытащил меч и подозвал пехотинцев. Далеко внизу он увидел, как солнце отражается от многих тысяч копий и шлемов.

Глава 31

Стратег поневоле

Банокл был все еще зол, когда вел свой маленький отряд через перевал и по широким равнинам. После всего, через что они прошли вместе, почему Каллиадес обращался с ним так грубо? Это было неприятно и смущало его.

Старая няня, Мирина, пришпорила лошадь и поравнялась с ним. Не будучи опытным всадником, она выглядела неловко на гнедой кобыле Энниона, цепляясь одной рукой за поводья, а другой — за гриву лошади. Ее лицо раскраснелось от попыток сохранить равновесие.

— Далеко до Карпеи? — спросила она.

— Да, — ответил ей Банокл.

— Я не знаю, смогу ли просидеть на этой лошади так долго. У меня больные колени.

Банокл не знал, что ей ответить. Она была слишком стара для дороги в Карпею.

— Станет легче, — пообещал он ей, не зная, правда ли это. Развернув лошадь, великан поскакал туда, где Джустинос и Скорпиос замыкали их отряд.

— Ты знаешь, как далеко до Карпеи? — спросил он Джустиноса. Воин пожал плечами.

— Несколько дней пути, я полагаю. Наверное, четыре. Я не считал дни, когда мы ехали сюда.

— Я тоже.

— Олганос говорит, примерно три дня, — вмешался Скорпиос.

— Я голосую за то, чтобы мы выбрали главным Олганоса, — предложил Банокл. — Кажется, он знает, что делает.

Джустинос покачал головой.

— Слишком молод. Мы будем держаться тебя. Похоже, старая женщина чуть не падает с лошади.

— Больные колени, — сказал великан.

Скорпиос пришпорил коня и поскакал к ней. Банокл и Джустинос последовали за ним. Юноша спешился и придержал поводья, пока Мирина перекинула правую ногу через спину кобылы.

— Лошадь Энниона — доброе животное, — сказал ей Скорпиос. — Она не испугается и не сбросит тебя. Так коленям легче?

— Да, — кивнула ему старая няня, устроив Обаса поудобней. — Спасибо. Ты милый мальчик.

Полуденное солнце ярко светило, но в горах дул холодный ветер. Равнины были широкими и открытыми, мягко поднимались и опускались лесистые холмы и овраги. Высоко вверху Банокл увидел стаю гусей, которая направлялась на север, к далекому озеру. Ему всегда нравились гуси — особенно зажаренные в собственном жире. У него свело желудок от голода.

Темноволосый сын Реса Перикл поравнялся с ним на лошади Керио, когда они подъехали к небольшому лесочку. Банокл посмотрел на парня. Его светлая туника была расшита по краям золотой нитью, на поясе было больше золота, чем великан мог заработать за год.

— Нам нужно найти тебе меч, — сказал Банокл, — или, может быть, длинный кинжал.

— Зачем? Я не смогу победить вооруженного врага.

— Наверное, нет, — согласился великан, — но ты бы мог отрезать ему яйца, пока он будет убивать тебя.

Перикл усмехнулся. Улыбка сделала его еще моложе и ранимей.

— Я сожалею о твоем отце, — вздохнул Банокл. — Люди говорят, что он был великим человеком.

Улыбка мальчика потухла.

— Что мы будем делать в Трое? — спросил он.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Будут ли там мне рады? У меня нет земли, нет армии и состояния.

Великан пожал плечами.

— Как и у меня. Может, ты выучишься на кузнеца. Мне всегда хотелось этим заниматься, когда я был молодым. Размягчать металл и бить по нему.

— Только не это, — покачал головой мальчик. — Они все становятся калеками. Мой отец говорил, что от расплавленной руды воздух становится плохим. У всех кузнецов немеют пальцы на ногах и руках.

— Ты прав, — согласился Банокл. — Никогда по-настоящему об этом не думал. Плохой воздух? Я об этом не слышал.

Перикл наклонился к нему.

— У нас есть глубокие пещеры в горах, где порой воздух на самом деле плохой. Люди устраиваются в них на ночь, а потом просто умирают. Когда я был маленьким, несколько путешественников нашли себе убежище в одной из таких пещер. Пятеро мужчин и несколько женщин. Прохожий обнаружил их всех мертвыми и побежал в ближайшую деревню, чтобы предупредить старейшин. Они вернулись в пещеру, но была ночь, и у них в руках были факелы. Старейшина вошел в пещеру, раздался звук, похожий на гром, и какая-то вспышка. Его выбросило из пещеры, у него были опалены брови и борода.

— Он умер? — спросил Банокл.

— Вряд ли. После этого никто не приближался к этим пещерам. Говорят, что там живет огнедышащее чудовище.

— Может, ему нравится плохой воздух, — предположил великан.

Перикл вздохнул.

— На что похожа Троя?

— Большой город.

— Ты живешь во дворце?

— Нет. Я жил однажды. Немного. У меня с моей женой, Рыжей, есть дом.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Может, мы с Обасом останемся с тобой. Мирина могла бы готовить.

— Это звучит неплохо, — сказал Банокл. — Рыжая — удивительная женщина, но еда, которую она готовит, напоминает козлиный помет. Кроме пирогов, но их она берет у знакомого булочника. Но, думаю, Гектор предоставит вам комнаты во дворце. Ты встречался с ним?

Перикл кивнул.

— Он очень нравится моему отцу. — Мальчик опустил голову. — Вернее, нравился. — Выражение его лица стало суровым. — Однажды я вернусь с армией и убью всех идоноев. От них ничего не останется. Даже воспоминаний.

— Всегда хорошо иметь план, — кивнул великан.

— А у тебя какой план? Банокл улыбнулся.

— Вернуться домой, прижаться к Рыжей, положить голову на подушку и проспать несколько дней. После этого, конечно, напиться.

Перикл улыбнулся.

— Я напился однажды. Я пробрался в комнату отца и выпил чашу вина, не разбавленного водой. Это было ужасно. Комната закружилась, и я упал. Потом меня вырвало. Мне было плохо несколько дней.

— Тебе нужно тренироваться, — посоветовал ему великан. — Скоро ты обнаружишь и приятные моменты. Так говорил мой отец. Все проблемы отступают, тревоги отходят на второй план, и мир просто кажется… кажется счастливым.

— А что потом?

— Потом комната кружится, тебя тошнит и тебе плохо несколько дней.

Перикл засмеялся.

— Я никогда больше не буду пить вино. Даже от мысли об этом у меня сводит желудок.

Они ехали в молчании некоторое время, затем Перикл сказал:

— Ты, кажется, разозлился, когда разговаривал с военачальником на перевале. Почему?

— Он был моим собратом по мечу. Но когда я предложил ему помочь защитить перевал, он отказался.

— Наверное, он не хотел, чтобы ты умер вместе с ним. Я говорил с несколькими киконами. Один из них служил во дворце. Он сказал, что они собираются сражаться до самой смерти.

Банокл покачал головой.

— У Каллиадеса есть план. Он перехитрит врага. Он так всегда делает.

— Хорошо бы, — вздохнул Перикл.

Банокл пришпорил коня и поскакал на вершину небольшого холма. Перикл был просто мальчиком и ничего не знал о способностях Каллиадеса. Но его слова обеспокоил Банокла. Великан видел орду идоноев. Несколько защитников не смогли бы удерживать их долго.

Задумавшись, он перебрался на другую сторону холма, прямо навстречу огромному отряду из пятидесяти всадников, лица которых были разрисованы краской.

Великан выругался и вытащил оба меча.

Каллиадес снова оказался на «Пенелопе», свежий ветер надувал парус. Пирия стояла рядом с ним и смотрела на черную свинью, которая боролась с волнами в море. На ее лице было написано беспокойство.

— Он справится? — спросила девушка.

— Он переживет нас обоих, — ответил ей Каллиадес.

Она попыталась поговорить с ним снова, но страшный шум заглушил ее слова — звон мечей и крики людей. Ее лицо померкло.

Каллиадес открыл глаза. Он лежал среди камней, у него стучало в висках, зрение затуманилось. Попытавшись встать, воин почувствовал, как боль пронзила грудь. Меч Аргуриоса лежал на земле рядом с ним, лезвие было испачкано кровью. Каллиадес посмотрел на свои руки. Они тоже были в крови. Перевернувшись на колени, он попытался встать, но снова почувствовал боль и перевернулся на спину. В его правый глаз потекла кровь, но воин просто смахнул ее. Молодой микенец отполз подальше от поля битвы и сел, прислонившись спиной к камню. Правый глаз уже не открывался. Каллиадес вспомнил удар бронзовой секиры, который пришелся по его шлему и сбил его с ног.

Они выдержали пять атак. Во время первой противник даже не добрался до пехоты и отступил назад под смертельным градом стрел, который обрушился на них сверху. Затем они перегруппировались, выставили вперед щитоносцев и напали снова. Стрелы все еще достигали цели, попадая в ноги, руки и плечи. Каллиадес возглавил атаку против их передних рядов, и они снова отступили.

Третья атака показала Каллиадесу, что вражеский предводитель — человек строгой дисциплины. Его отряды невозможно было разбить. Они накатывались на ряды фракийцев, словно рассерженное море.

Но вскоре тактика изменилась. Вражеские лучники пробирались вперед и стреляли во фракийцев, сбрасывая их вниз.

Затем пришла очередь всадников. Каллиадес приказал своим людям держаться вместе, сдвинув щиты. Ни одна лошадь не поскакала бы по доброй воле на стену. Вместо этого идонои подпрыгивали вверх, на тесные ряды защитников перевала, разбивая их. Бой был коротким и кровавым; всадники были легко вооружены, но даже при этом потери среди фракийцев были большими: сломанные кости от ударов лошадей и раны от копий, которые пробивали шлемы и доспехи.

К пятой атаке у фракийских лучников кончились стрелы, и враг напал с большей уверенностью.

Более половины фракийцев погибло, и теперь людей едва хватало, чтобы удерживать узкий проход.

Каллиадес посмотрел на сотню — или около того — сражающихся воинов. Ему захотелось присоединиться к ним, но он обессилел. Его охватила огромная усталость, он откинулся назад и стал смотреть на небо. Облака над горами переливались золотым светом заходящего солнца. Он увидел стаю пролетающих птиц. Это было прекрасное зрелище. «Как было бы чудесно, — подумал он, — раскинуть руки и подняться в небо, чтобы парить высоко над этим миром».

Снова появилась боль в груди. Наклонив голову, он увидел, что его доспехи проломлены и сквозь них сочится кровь. Сначала он не мог вспомнить, как его ранили. Потом вспомнил скачок лошади и копье, которое пронзило его и отбросило назад.

С места, где он сидел, Каллиадес мог обозревать все поле боя. Враги были готовы прорваться сквозь строй фракийцев. Общий бой разделился на несколько стычек, неприятель окружал.

Каллиадес оглянулся в поисках укрытия. «Что ты делаешь?» — спросил он себя. Бежать было некуда.

И он снова увидел себя ребенком, который прячется на поле льна.

Рыжая не ошиблась. Эта часть души всегда была с ним. Его сестра была солнцем и звездами для него; на ее любовь он всегда мог положиться. Ее смерть, такая жестокая и внезапная, ранила его сильнее, чем ему казалось. Маленький мальчик на поле льна решил никогда не впускать в свою жизнь любовь с ее дикой болью и ужасными страданиями.

«Ты хочешь жить?» — спросил он себя.

Когда последние лучи солнца осветили перевал, Каллиадес понял, что натворил.

«Тогда выбирайся из этого поля льна!» — сказал он себе.

С криком ярости и боли молодой воин схватил меч Аргуриоса и заставил себя подняться. Затем он, шатаясь, пошел вперед, навстречу этому хаосу.

Внезапно микенец услышал стук копыт о камни. Повернувшись, воин увидел, что отряд из пятидесяти всадников скачет по тропе через перевал.

В центре отряда с поднятым мечом мчался Банокл.

Фракийские защитники расступились, пропуская всдаников вперед. Копейщики бросились на воинов-идоноев, разя их. Паника охватила вражеские ряды, они повернулись и побежали по тропе, преследуемые всадниками.

Каллиадес попыталсь вложить свой меч в ножны, но его рука была так слаба, что оружие со звоном упало на землю. А сам он рухнул на камень. Странно, но ему показалось, что он слышит шум моря.

Каллиадес соскользнул с камня.

Когда воин, наконец, очнулся, то увидел, что лежит без доспехов, а его рана на груди зашита. Разожгли костры. Банокл сидел рядом с ним.

— Рад видеть тебя, — сказал Каллиадес.

— Черт тебя подери, тупица, — ответил ему друг. — Ты мог бы рассказать мне, что собираешься умирать.

— Ты бы ушел, если бы я это сделал?

— Конечно, нет. Вот что я скажу: братья по оружию сражаются вместе.

Взяв великана за руку, Каллиадес сел.

— Где ты нашел конницу?

— На равнине. Они спасались бегством после падения города. Я сначала принял их за врагов и напал на них. Но они засмеялись и ускакали от меня. Ублюдки! Когда они вдоволь повеселились, я рассказал им об этой битве и повел их сюда. Хорошо, да? Кто из нас мыслитель теперь?

— Это ты, Банокл, мой друг. Мой добрый, дорогой друг.

Банокл посмотрел на него с подозрением.

— Я думаю, что этот удар по черепу повредил твои мозги. Так как долго нам нужно удерживать это место?

— Больше не надо, — сказал Каллиадес. — Оставаться здесь было бы бессмысленно. Оставь костры гореть, а сам уводи лошадей как можно тише. Перевяжи их копыта тряпками. Мы ускользнем в темноте и побежим к морю, в Карпею. Если нам повезет, идонои не возобновят атаку до утра, к этому времени мы будем далеко отсюда.

— Это уже лучше! — радостно воскликнул Банокл. — Ты отдохнешь пока. Я велю Олганосу готовить оступление. Он хороший военачальник. Они оставили тебе вино?

— Нет, — покачал головой Каллиадес, и его друг ушел, громко выругавшись.

Молодой воин немного вздремнул, и ему снова приснилась Пирия. Она стояла на палубе темного корабля, который плыл навстречу закату. А он смотрел на нее с золотого берега. Каллиадес поднял руку и помахал ей, но девушка не сводила глаз с заходящего солнца и не заметила его.

Путь на восток был долгим, большая часть равнины оказалась болотистой и непроходимой, досаждали комары и мухи. Сто сорок два человека под предводительством Банокла были вынуждены идти извилистой дорогой в поисках более надежного пути. В первое утро они нашли брошенные повозки с провиантом. Повозки были разграблены, лошади убежали. Банокл, по совету юного Олганоса, впряг в них лошадей. Некоторых более серьезно раненных — и Каллиадеса в том числе — положили в эти повозки.

К полудню они встретили еще фракийцев, спасающихся бегством. Это были сорок три пехотинца, хорошо вооруженных, и двадцать легко вооруженных всадников. Они двигались с северо-запада, где их крепость захватили идонои.

Банокл надеялся, что Каллиадес будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы возглавить отряд, но его состояние за ночь ухудшилось. Теперь молодой воин спал в первой повозке, и, даже когда он пришел в сознание, с головой у него было не все в порядке. Начался жар, и Каллиадес сильно потел. Банокл зашил его рану на груди, но было непонятно, насколько она глубокая и затронут ли какой-нибудь жизненно важный орган.

Олганос отправил разведчиков на север, юг, восток и запад, чтобы узнать о местоположении врага. По мере продвижения разведчики встречали еще воинов-киконов и посылали их к основному отряду. К закату под командованием Банокла было уже больше трехсот человек.

— Мы для них словно навоз для мух, — пожаловался он Олганосу.

Юноша пожал плечами.

— Мы будем сильнее на случай атаки.

Первые хорошие новости пришли, когда они разбили лагерь на ночь. Один из разведчиков с запада сообщил, что армия идоноев у перевала двинулась не на восток и была почти в двух днях пути позади них.

Когда люди отдохнули, Банокл разыскал Каллиадеса. Молодой воин очнулся, но был очень слаб. Великан принес ему немного воды.

— Еды нет, — сказал он.

Каллиадес помолчал минуту. Его лицо было пепельно-серого цвета и блестело от пота.

— На севере и востоке будут деревни и фермы, — сказал он. — Пошли всадников завтра утром. Собери немного скота или овец.

— Хороший план, — одобрил Банокл.

— И общайся с людьми, Банокл. Пусть они чувствуют твое присутствие. Фракийцы — храбрые люди, но они непостоянны, быстро впадают в гнев или отчаяние. Тебе нужно крепко держать их в руках.

Каллиадес вытянулся и задрожал. Банокл укрыл его плащом.

— С тобой все будет в порядке, — сказал он. — Ты крепкий. С тобой все будет в порядке.

Все еще дрожа, молодой воин заснул. Банокл посидел с ним немного, затем встал. Люди вокруг сидели маленькими группами. Чаще всего они молчали. В лагере воцарилась атмосфера уныния. Банокл пошел туда, где вместе со старой няней сидел Перикл; Обас спал.

— Мы найдем завтра еду, — пообещал он. — На востоке есть фермы и деревни.

Перикл кивнул, но он тоже выглядел подавленным.

Банокл пошел дальше. Всадники, которых он привел к перевалу, сидели вместе. Они подняли глаза, когда он приблизился к ним.

— Кто-нибудь из вас знаком с этой местностью? — спросил он. Они покачали головами.

— Мы жители Каллироса, — ответил один из них, высокий мужчина с голубыми полосками на лбу. Банокл вспомнил, что его зовут Хиллас.

— Вы, жители Каллироса, хорошие бойцы, — сказал он им.

— Недостаточно хорошие, — проворчал Хиллас.

— Вы дали этим идоноям хороший пинок под задницу у перевала. И все еще живы. Во имя Гадеса, парни, я бывал в худшем положении, чем это. И я все еще здесь.

Хиллас откашлялся и сплюнул на землю.

— Что может быть хуже, чем это? Наши родные и близкие мертвы или обращены в рабство. Все наши города пали, а мы бежим к морю.

Банокл не ответил. Затем появился Перикл.

— Мой дед захватил все города идоноев, — сказал он. — Он покорил этот народ. Сегодняшняя ситуация когда-нибудь изменится. Сохраните мне верность, и однажды мы вернем нашу родину.

Воины замолчали, с голубыми полосками на лице встал.

— Мы клялись в верности царю Ресу. Может, однажды ты станешь таким же великим человеком, как и он. Но сейчас ты просто мальчик. Я Хиллас, Хозяин Западных гор. Я не буду клясться в верности мальчику.

Казалось, Перикла не испугало это оскорбление.

— Тебе нужно посмотреть на ситуацию, не обращая внимания на мои года, Хиллас. У моего отца союз с Троей. Будучи его сыном и наследником, я являюсь гарантией этого союза. В Трое мы соберем новую армию. На это потребуется время. За это время я стану мужчиной.

— А пока, — спросил Хиллас, — кто будет нашим предводителем? Кто бы это ни был, он будет пытаться заявить о своих правах на корону. Я вижу там Волина, — он показал на группу воинов поблизости. — Он не пойдет за мной, а я никогда не соглашусь признать этого глупца командующим.

Воллин, лысый мужчина с обнаженной грудью, вскочил на ноги вместе со своими людьми. Воины со свистом вытащили мечи из ножен и ножи.

— Всем стоять! — сердито заревел Банокл. — Во имя богов, вы горстка глупых негодяев. Ты, — сказал он, глядя на Хилласа, — меня не волнует, что ты Хозяин западных ублюдков. Теперь ты не правитель. Понимаешь? У тебя ничего нет. А тебе, — он бросил лысому воину, — не стоит угрожать мечом любому из моих людей. Независимо от времени и причины. Что с вами? Вам недостаточно этих проклятых врагов? Вам нужно поубивать друг друга?

— Мы не твои люди, троянец, — отрезал Хиллас. Банокл собирался выйти вперед и сбить наглеца с ног, когда молодой царевич снова заговорил.

— Он — мой стратег, — заявил Перикл. — И он прав. Глупо сражаться друг против друга. Вчера, — продолжил он, повернувшись к Воллину, — ты готовился умереть у перевала как герой. Сегодня вы живы. А почему? Потому что еще один герой кикон — Хиллас, Хозяин Западных гор — прискакал вам на помощь. Вот единственный путь остаться в живых, мы должны сражаться. Нам нужно держаться вместе и забыть о мелких разногласиях.

Хиллас глубоко вздохнул, затем спрятал свой меч. Он посмотрел на Банокла.

— Как этот человек может быть нашим стратегом? Он троянец.

Банокл собирался ответить, что он не троянец, но первым заговорил лысый Воллин.

— А я думаю, это хорошая идея, — сказал он.

— Ты так думаешь, потому что я против этого, — возразил Хиллас.

— Может, и так, но парень говорит дело. Среди знати вечно царил раздор. И, похоже, так всегда будет. Вот почему нам нужен сильный царь. Если бы я был на двадцать лет моложе, то сам бы посягал на корону и перерезал бы тебе горло. Но я не молод, а все мои сыновья мертвы. Если чужестранец поведет нас, не будет зависти, соперничества. Мы можем объединиться под предводительством Перикла.

— Нас триста человек, — сказал Хиллас, успокоившись. — Мы не сможем вернуть Фракию.

— Нас сейчас триста человек, — заметил Перикл. — Вчера нас было меньше половины. Другие тоже сбегут отсюда и с благословения богов направятся в Трою. Когда мы вернемся, то соберем людей из горных племен на севере и тех, кто устанет от микенцев и правления идоноев.

— Говорит, как его отец, не правда ли? — воскликнул Воллин.

— Да, — согласился Хиллас. — Но я все еще не уверен в командовании троянца.

— Он уже командовал вами во время битвы, — сказал Перикл. — И привел к победе. Кроме того, когда я остался один в лесу в окружении воинов-идоноев, которые собирались убить меня, этот человек вышел и рискнул ради меня своей жизнью. Теперь я видел его в трех сражениях, каждое из которых должно было быть проиграно, но Банокл — великий воин и прекрасный стратег.

Хиллас внезапно засмеялся.

— Когда он первый раз увидел пятьдесят моих людей, то вытащил свой меч и бросился на нас. — Банокл почувствовал, как изменилось настроение, словно подул свежий ветер после бури. — Ладно. Я приму его в качестве предводителя.

Банокл ушел голодный и смущенный. Никто не спросил его, хочет ли он быть стратегом, и никто не вспомнил о причитающемся ему вознаграждении. Но это было неважно, поскольку, когда они достигнут Карпеи, он с огромной радостью переложит эту проблему на плечи настоящих военачальников.

Подул холодный ветер, и Банокл нашел место, где толстые ветви деревьев могли служить защитой от непогоды. Растянувшись на земле, он приготовился вздремнуть без всяких сновидений. Он почти заснул, когда услышал чьи-то шаги. Открыв глаза, он увидел юного Перикла. Мальчик сел на корточки рядом с ним.

— Я благодарю тебя за твое вмешательство, — сказал Перикл. — Я боюсь, что они устроили бы резню.

— Сколько тебе лет? — спросил великан.

— Почти тринадцать. А зачем тебе?

— Ты разговариваешь не как тринадцатилетний мальчик.

— Я не знаю, как еще разговаривать, — пожал плечами Периклос.

— Я имел в виду, что ты разговариваешь не как мальчик. Ты говоришь как старый учитель. Я боюсь, что они устроили бы резню, — изобразил он. — Там, откуда я родом, мальчики так не говорят. Они разговаривают об играх и девушках, хвастаются великими подвигами, которые совершат, когда вырастут.

— Все мои учителя были стариками, — объяснил сын Реса. — Отец не верил в игры — если они не служили определенной цели, как бег, чтобы я стал сильнее, или игра со стариками, чтобы я лучше понимал стратегию. Большую часть времени я проводил со стариками, которые говорили о войнах прошлого, истории и деяниях великих. Я знаю, на какой глубине нужно устанавливать фундамент для дома и как глубоко вгонять штыри в обшивку. Он готовил меня к тому, чтобы я стал царем.

— Разве он не играл с тобой, когда ты был маленьким?

— Играл? Нет. Мы проводили мало времени вместе. В прошлом году, в день моего рождения, он отвел меня в сторону и сказал, что у него для меня особый подарок. Затем отец отвел меня в темницы дворца, где на полу на коленях стоял предатель, а его руки были связаны за спиной. Отец позволил мне перерезать ему горло и наблюдать за тем, как он умер.

— Это точно не то, что я имел в виду, — сказал Банокл.

— Я буду проводить время с моими сыновьями — если проживу достаточно долго, чтобы их иметь. — Он посмотрел на воина. — Ты не возражаешь, чтобы я поспал здесь с тобой?

— Я не возражаю, — солгал Банокл, которого не радовала перспектива спать рядом со странным юношей, который может перерезать кому-то горло. Перикл лег, подложив руку под голову. Банокл решил подождать, пока мальчик заснет, а затем найти другое место для отдыха.

Глава 32

Битва у Карпеи

Пелей, царь Фессалии, никогда не верил в геройство. Почему царь должен сражаться в первых рядах своей армии? Это просто глупо: случайная стрела или удачно брошенное копье могут изменить весь ход битвы. «Это не трусость», — убеждал он себя. Царь должен держаться достаточно близко от поля сражения, чтобы принимать решения и наблюдать за ходом битвы, но на безопасном расстоянии.

Поэтому он сидел на высокой белой лошади в окружении своей лучшей охраны из трех сотен тяжело вооруженных пехотинцев, в то время как воины Фессалии и их союзники идонои атаковали троянцев на равнинах Карпеи. Это было превосходное место для битвы, широкое и ровное, без всяких высоких холмов, где мог бы прятаться враг, и лесов, куда он мог бы сбежать. Только трава и море за ней. Даже в маленьком поселке не было укромных мест, чтобы спрятаться. В Карпее не было даже укреплений.

Пелей понимал, что при других обстоятельствах Гектор занял бы более удобную позицию, потому что ему предстояло сражаться против армии, почти в четыре раза превосходящей его по силе. Но сейчас он этого сделать не мог: на берегу стояли судна, которые были нужны ему, чтобы уплыть из Фракии.

Другой полководец все равно отступил бы, понимая, что сражение против двенадцати тысяч вражеских воинов заранее проиграно. Но Пелей правильно предположил, что высокомерие Гектора заставит его рискнуть всем в этой последней великой битве. Только теперь у него не было лесов, чтобы спрятать конницу, и времени, чтобы придумать ловушки. Его армия, в которой было меньше трех тысяч человек, сражалась за свою жизнь.

Пелей уже начал праздновать победу. С возвышенности, на которой он стоял, он мог видеть, что ряды троянцев отступают. В основном, сражалась пехота, хотя справа прискакал маленький отряд троянской конницы и удерживал всадников идоноев, которые пытались прорваться и напасть на фланги противника.

Гектор построил свою армию фалангой: три части по девятьсот человек, вооруженных длинными копьями и высокими щитами. Это был прекрасный прием защиты от противника, превосходящего по числу. Пелей знал, что это могло даже помочь в битве с врагом, который превосходил бы по числу в два раза. Но армия Фессалии была намного больше. Теперь в любой момент один из троянских отрядов мог не выдержать, и тогда воины Пелея окружат противника и лишат его возможности двигаться и сражаться. Тут начнется резня, и это случится скоро.

Как чудесно было бы увидеть голову Гектора на копье! Эта счастливая минута улучшила бы настроение и прогнала мрачные мысли, которые терзали его последние несколько лет.

Пелей всегда гордился своим сыном Ахиллом и радовался его успехам. Потому что его знали как сына царя Пелея, и его победы покрывали славой и отца. Затем произошла перемена, нежданная и горькая. Великолепный Ахилл, знаток военного дела, начал излучать свой собственный свет. И слава Пелея потускнела, он превратился просто в отца героя.

Слова имели одно и то же значение. Сын Пелея Ахилл или отец Ахилла Пелей. Но суть изменилась. Это раздражало царя Фессалии. С каждой новой победой слава Ахилла росла. Он теперь был покорителем Ксантеи и Каллироса, грозой Трои.

В желании вернуть принадлежащую ему часть славы Пелей повел свою армию против города Исмарос. Одиссей должен был перекрыть море у порта. Ночью люди царя Итаки поднялись на стены и открыли ворота для Пелея и его фессалийцев. Город взяли. И кому апплодировали люди?

Одиссею, Разграбителю городов. Хитроумному Одиссею. Умному Одиссею.

Но не сегодня. Эта победа будет принадлежать царю Пелею — знатоку военного дела, победителю могучего Гектора.

Где-то впереди, слева, фаланга троянцев уже готова была сдаться. Пелей наблюдал за этой сценой с нетерпением. Победа была не за горами, и ее вкус опьянял.

Затем он увидел Гектора в его отделанных серебром и бронзой доспехах, который бросился к передним рядам дрогнувшей линии. Воины собрались вокруг него с новыми силами.

Просто нужно еще немного подождать. «Еще лучше», — подумал Пелей. Ожидание сделает победу еще слаще.

Его доспехи потемнели и давили. Последние несколько лет его вес постоянно увеличивался. Пелей понял, что для него будет полезно отправиться на войну. Он снова мог бы стать сильным и стройным, как когда-то. Как его дети.

Он подумал о Каллиопе. Она была худенькой, и ему так нравилось прижимать ее к себе, когда она была ребенком. Девочка была очень похожа на свою мать.

Но, как и ее мать, она отвернулась от него. Вероломная, хитрая девчонка. Разве она не выросла в роскоши, ни в чем не нуждаясь? И как она отплатила ему? Разгуливала голой и соблазняла его. Да, вот что она сделала: превратила его в египтянина, желающего плоть от плоти своей.

Это было неудивительно. Все женщины шлюхи. Некоторые скрывают это лучше других, но они все одинаковые.

Теперь она умерла. А это говорило о том, что боги справедливы.

Ковос, глава его охраны, подошел к царю. Это человек участвовал во многих битвах и был хорошим воином, но у него было мало воображения.

— Мы должны двигаться вперед, господин. Они готовы сломаться.

— Не сейчас, Ковос, — сказал ему Пелей.

— Если мы ударим по центру, то прорвемся. Троянцы устали. «Да, и мне придется двигаться вместе с тобой, — подумал царь Пелей, — рядом с мелькающими мечами и летающими копьями».

— Мы двинемся, когда я прикажу, — ответил он полководцу. Ковос вернулся к своим людям.

«Ему следует быть благодарным мне», — подумал царь Фессалии. Ему не придется встретиться лицом к лицу со смертью. Но это глупый человек, у которого нет мозгов, чтобы оценить свою удачу.

Находясь за пределами поля битвы, Пелей мог видеть хижины и лачуги рыбаков и суда для переправы, вытащенные на берег прямо за ними. Суда, которые теперь позволят его армии пересечь узкие проливы по дороге в Дарданию. Пелей боялся, что ему придется плыть на этих ужасных лодках. Но теперь, насладившись победой над Гектором, он сможет вернуться в Фессалию и позволить Ахиллу вести армию через море.

Переведя взгляд на поле битвы, он увидел, что потери в его армии были велики. За исключением его охраны, воины Фессалии были легко вооружены и одеты в кожаные доспехи, служившие плохой защитой против тяжелых копий троянской конницы. Но бронзовые доспехи были дорогими, а люди дешевыми. Идонои тоже несли потери — три человека на одного троянца. Они были защищены еще хуже, чем его люди. У многих из них вообще не было доспехов.

Но это не имело значения. Битва была почти окончена.

Затем он увидел, как его охрана повернулась и посмотрела на запад. Пелей тоже обернулся.

Показался строй всадников, наконечники их копий сверкали в солнечных лучах.

Царь Пелей подозвал Ковоса.

— Пошли к ним гонца. Вели им нападать с фланга.

— Это не наши люди, — мрачно ответил Ковос.

— Конечно, это наши люди. Позади нас нет вражеских сил.

— Посмотрите на человека в центре, — сказал воин, — на серой лошади. На нем троянские доспехи.

— Забрал у мертвого, — пожал плечами царь Фессалии, но небольшое сомнение все же закралось в его сердце.

Человек на серой лошади вытащил два меча и высоко поднял их.

Затем всадники начали двигаться, сначала медленно. Раздался стук копыт, и они бросились на фессалийцев сзади.

— Стройся! — заревел Ковос. — Поворачивайтесь, собаки! Вам грозит смерть!

У трехсот человек царской охраны не было копий, только короткие мечи и длинные щиты. Они попытались быстро перестроиться и повернуться лицом на запад. Пелей в ужасе отъехал за их спины.

Теперь он отчетливо мог разглядеть человека на серой лошади: светлобородый и широкоплечий, без щита. В руке он сжимал меч.

«Он должен повернуть», — подумал Пелей. Ни одна лошадь не бросится на стену из щитов.

Но стена из щитов была не полностью сформирована. Всадник нашел щель и пробился в нее, опустив свой меч и перерезав горло охранника.

Пелей даже не вытащил свой меч. Его охватила паника, когда он увидел, что строй нарушен. Он мог думать только о бегстве. Пришпорив коня, царь пробрался через своих людей, разбросав их и проделав еще больше пустот в их рядах. Затем, выбравшись на открытую местность, он перешел на галоп. Ближайшие охранники, увидев бегство царя, последовали за ним.

Пелея это не волновало. Его разум молчал, им двигало только желание бежать и не останавливаться. Найти какое-нибудь укромное место. Все равно где! Позади себя он слышал крики умирающих людей.

Теперь жеребец мчался во весь опор, направляясь на запад вдоль линии моря.

Мимо Пелея пролетело копье. Затем еще одно. Оглянувшись, он увидел, что к нему приближаются четыре вражеских всадника. Затем копье вошло между ног его коня. Белый жеребец споткнулся, сбросив Пелея через голову. Царь упал, перевернулся и встал на колени, полностью лишившись сил. Всадники подскакали и окружили его.

Царь попытался встать.

— Я — царь Пелей, — с трудом выговорил он. — За меня можно получить большой выкуп.

Один из всадников пришпорил лошадь и выступил вперед, подняв копье. Он был светловолосым и худым, на его лице были нарисованы голубые полосы.

— Я — Хиллас, Хозяин Западных гор, — сказал он. — Насколько большой выкуп?

Пелей вздохнул с облегчением. Его доставят к Гектору, который был благородным и понимающим человеком. Ахилл сможет заплатить выкуп из той добычи, которую он награбил в Ксантеи и Каллиросе.

Но тут появился всадник на серой лошади.

— Что происходит? — спросил он.

— Царь предлагает большой выкуп, — ответил Хиллас.

— Просто убейте ублюдка. Битва еще не закончилась. Хиллас улыбнулся.

— Как прикажешь.

Пелей услышал эти слова, но не поверил в них.

— Я — Пелей! — закричал он. — Отец Ахилла!

Всадник с голубыми полосками на лице поднял копье. Пелей закрыл руками лицо, но копье прошло между ними, вонзившись ему в горло.

Давясь собственной кровью, царь упал на колени. Затем его лицо коснулось земли, и он почувствовал запах летней травы.

— Вперед, негодяи! — услышал он чей-то крик. — Убейте их всех!

Глава 33

Смерть на воде

Сраженный приятной усталостью, Каллиадес сел в тени скал поблизости от берега. Рана все еще беспокоила его, хотя она хорошо заживала. Плохо было то, что разрыв мышцы на груди ограничивал движения его левой руки. Удар по голове все еще вызывал приступы головокружения, но раны, от которых он страдал, не могли омрачить счастье, которое он чувствовал, пережив нападение на перевале.

Каллиадесу казалось, что его ждет новый мир, наполненный светом, цветом и запахом, когда-то утраченными для него. Не то чтобы он никогда не ценил яркий цвет летнего моря или великолепие огненного заката. Но это были холодные чувства. Красота мира вокруг не трогала его так глубоко, как сейчас.

Даже судна на берегу, неуклюжие и плоскодонные, обладали красотой: от солнечных лучей их промасленная обшивка сверкала, словно бледное золото. Повсюду царили шум и суета, но это был голос жизни и движения, который приносил с собой ощущение радости.

Банокл подошел к нему и уселся рядом.

— Очевидно, мне не следовало убивать вчера царя, — проворчал он, снимая шлем и кладя его на песок.

— Я не знал, что это ты убил его.

— Ну, это был не я, но я приказал это сделать. Военачальники Гектора сказали, что мы могли бы использовать его, чтобы выгнать фессалийцев из Фракии.

Каллиадес покачал головой.

— Ахилл бы не согласился.

— Гектор тоже так сказал. Его военачальники не любят меня. Негодяи!

Каллиадес улыбнулся.

— Ты выиграл битву, Банокл. Одной сумасшедшей атакой.

— Что в ней было сумасшедшего?

— Она должна была провалиться. Ты напал на самую сильную часть армии — царскую охрану Фессалии. Если бы их царь был храбрее, они бы выдержали атаку и порезали твоих всадников на кусочки.

— Но они ведь этого не сделали? — заметил Банокл.

— Нет, мой друг, не сделали. Ты был героем дня. Банокл и его фракийцы. Какая из этого выйдет история!

Великан засмеялся.

— Верно! Я буду даже, пожалуй, скучать по ним.

— Скучать по ним?

— Они остаются здесь.

— Почему?

— Всего около сорока кораблей для переправы. Недостаточно, чтобы перевезти всех за один раз. Гектор перевозит троянскую конницу, оставляет раненых и фракийцев. Говорит, что пришлет корабли завтра обратно. Но есть вероятность, что в проливе стоит вражеский флот, или на горизонте покажется еще одна ублюдочная армия.

— Так ты остаешься? — спросил Каллиадес.

— Я? Почему? Я еду с конницей.

— Мы вместе сражались во многих битвах. Как бы ты себя чувствовал, если бы один из наших военачальников решил бежать, оставив нас на вражеском берегу?

— О, не начинай. Я знал, что мне не надо было говорить с тобой. Бежать? Я не бегу. Я — всадник конницы. А не их ублюдочный стратег.

— Для них ты предводитель, Банокл. Они настолько поверили тебе, что последовали за тобой в битве.

Банокл сердито посмотрел на друга.

— Ты всегда делаешь из простого сложное.

— Это потому, что все не так просто, как тебе бы этого хотелось. В любом случае, мы братья по оружию. Нам нужно держаться вместе.

— Пф! Братья по оружию, когда тебе это удобно. Там, на перевале, тебе это мешало, не так ли?

— Я не хотел, чтобы ты умер, друг мой. Это другое. А эти фракийцы уважают тебя. Они настоящие воины, Банокл. Они пережили поражение и видели, как их гордость втоптали в пыль. Ты вернул ее им. У перевала, когда они разбили врага, и вчера, когда они убили одного из царей, который принес разорение в их земли. Ты для них вроде талисмана. Ты спас сыновей царя и заставил их снова чувствовать себя мужчинами. Разве ты этого не видишь? Ты не можешь их оставить теперь.

— Я все это сделал?

— Да.

— Наверное, так и было, — Банокл замолчал. — Думаю, я мог бы остаться с ними, по крайней мере до Трои.

— Это было бы неплохо.

— Мне придется признать, что я ошибался насчет них. Они умеют сражаться, эти мальчики.

Каллиадес засмеялся.

— Они сражались за тебя, стратег.

— Не называй меня так! Я предупреждаю тебя, Каллиадес. Меня тошнит от этого. И Рыжая откусит мне ухо, когда услышит об этом. Проследи, чтобы она этого не узнала.

Каллиадес усмехнулся и осмотрел опустевшую деревню. Здесь было около двадцати хижин и несколько высоких лачуг для копчения рыбы.

— Куда ушли все люди? — спросил он.

— Они переплыли пролив на своих рыболовных лодках, — ответил Банокл. — Не захотели быть здесь, когда придет враг. Не вини их. Я хочу быть здесь, когда они вернутся. Как твоя рана на груди?

— Проходит. Начинает зудеть.

— Это хороший признак, — улыбнулся друг. Потом он вздохнул. — Я ненавижу командовать, Каллиадес. Я просто хочу где-то спать, иметь хорошую еду в желудке и кувшин с вином под боком.

— Знаю, друг мой. Как только мы вернемся в Трою, все будет проще. Фракийцы смогут выбрать своего собственного стратега, а ты сможешь вернуться к шлюхам и пьянству, к жизни без всякой ответственности.

— Никаких шлюх, — покачал головой Банокл. — Рыжая толстушка разобьет мне лицо. Но все остальное звучит неплохо.

Дым от погребальных костров на равнинах начал подниматься над деревней.

— Сколько мы потеряли вчера? — спросил Каллиадес.

— Я не спрашивал, — сказал Банокл. — Судя по размеру костров, должно быть, несколько сотен. Враг потерял тысячи. Такое случается, когда ты не выдерживаешь и бежишь. Мои парни продолжали убивать их, пока руки не устали поднимать копья. Но все-таки я думаю, что нескольким тысячам фессалийцев удалось сбежать. Они могут перестроиться и вернуться.

К ним подошли двое мужчин. Каллиадес увидел высокого воина со светлыми волосами и голубыми полосками на лице и коренастого лысого Воллина, который воевал с ним у перевала. Оба выглядели рассерженными.

— Нас собираются оставить? — спросил высокий воин.

— До завтрашнего дня, — сказал Банокл, — затем они пришлют корабли обратно.

Банокл встал на ноги, Каллиадес тоже поднялся.

— Гектор не предатель, — вмешался он. — Корабли вернутся.

— Если так, — спросил Голубое лицо у Банокла, — тогда почему ты уезжаешь с ними сегодня?

— Я не уезжаю. Какой ублюдок сказал, что я уезжаю? Каллиадес увидел, что два фракийца переглянулись. Затем заговорил Волин:

— Трое твоих людей — Олганос и другие. Они уже погрузились на корабли. Мы думали, ты поедешь с ними.

— И оставлю вас, парни? Как вы могли так подумать? После всего, через что мы прошли?

Оба воина выглядели пристыженными. Теперь заговорил высокий:

— Если ты остаешься, — сказал он, — тогда я поверю, что за нами вернутся. Они не бросят тебя.

— Хорошо, — кивнул великан. — Тогда все решено.

— Я пошлю разведчиков, — сообщил Воллин. — По крайней мере, они предупредят нас, если идонои вернутся.

Большинство кораблей отплыли, и Каллиадес наблюдал за тем, как гребцы боролись с сильным течением. За проливом была отчетливо видна Дардания, но течение могло отнести суда на юго-запад, дальше по побережью. В проливе ожидали три галеры Дардании, чтобы сопровождать корабли.

Последний корабль, загруженный воинами и лошадьми, отплыл от берега. Суда выстроились вереницей в узком проливе. Небо было ясным, дул небольшой ветерок, и это, подумал Каллиадес, было благоприятным знаком. Для перегруженных кораблей, тяжело передвигающихся по голубой воде, достаточно было небольшой неприятности, чтобы вызвать несчастье. Свежий ветер, волны или даже паника среди лошадей. Расстояние между верхними планками корпуса и водой была меньше длины человеческой руки. Если судно накренится даже слегка, туда попадет вода, и он пойдет ко дну, словно камень. У тяжело вооруженных воинов, находящихся на борту, не будет шанса выжить.

— Пусть Посейдон успокоит море! — воскликнул Каллиадес. Банокл внезапно выругался.

— Не донимай Посейдона, — сказал он, показывая вверх на пролив, на северо-восток. — Беспокойся об этих ублюдках!

Обогнув мыс, за которым он прятался, на горизонте показался флот черных галер. Каллиадес насчитал двадцать кораблей.

Его охватила дрожь. Перегруженные корабли были беззащитны перед военными галерами. Их протаранят и потопят прежде, чем они доберутся до безопасного берега.

Олганос никогда не был хорошим моряком. Это было источником стыда для его семьи, все члены которой были моряками. Его отец говорил, что морская болезнь скоро пройдет, что его тело приспособится к волнению моря. Но этого не произошло, вот почему он первым из семьи присоединился к армии.

Этим утром, когда он вступил на борт плоскодонного корабля, у него начался приступ тошноты. Джустинос похлопал его по спине и засмеялся.

— Во имя яиц Гадеса, парень, мы еще на берегу, а у тебя уже посерело лицо.

Олганос не ответил. Вместо этого он сжал зубы и приготовился к обычному ужасному головокружению, от которого в желудке станет горячо, и к неизбежной рвоте. Канат в передней части судна натянулся, когда дарданский корабль потащил его от берега. Олганос схватился за перила и посмотрел на море. Судно накренилось, затем выпрямилось.

Теперь Олганос осмотрел плоскодонный корабль для переправы. Восемьдесят человек и двадцать лошадей столпились на его палубе. Воины вокруг вели себя беспечно и радостно: они оставляли позади дикую Фракию и направлялись домой к любимым, под защиту Трои. Олганос срыгнул и почувствовал едкий кислый вкус в горле. В этот момент он ненавидел море.

Восьми гребцам по обе стороны корабля не хватало места, чтобы работать длинными веслами, и они бранили воинов, толпившихся вокруг. В задней части судна двое рулевых смеялись над воцарившимся хаосом.

Последний корабль отчалил; Олганос наблюдал, как он качается и с трудом передвигается. Когда от нового приступа тошноты у него забурлило в животе, он закрыл глаза.

— Наверное, они будут тащить нас до Трои без остановок, — предположил Скорпиос.

Олганоса охватила паника от такой перспективы. Потом чувство солидарности взяло верх. Корабли должны вернуться за фракийцами и Баноклом. Он посмотрел на Скорпиоса, который улыбался ему.

— Очень смешно, — с трудом произнес он.

— Разве от качки твое сердце не подпрыгивает? — спросил Скорпиос. — Когда корабль качается и наклоняется, качается и наклоняется.

Олганос выругался, перегнулся через борт и очистил свой желудок.

Это не помогло. Тошнота вернулась, и теперь запульсировало в висках.

А когда он выпрямился, то увидел, что с северо-востока черные корабли огибают материк. На минуту ему показалось, что это дарданцы. Затем он все понял.

Стоящий рядом с ним Джустинос пробормотал проклятие.

Три корабля Дардании увидели вражеский флот и повернулись к нему. Течение было быстрым, и микенские галеры неслись на медленно плывущие суда с ужасающей скоростью.

Военный корабль Дардании был вынужден перекрыть путь первой из галер. Три других промчались мимо. Олганос с ужасом наблюдал за тем, как они протаранили последнее судно для переправы. Обшивка треснула, и корабль резко наклонился. Микенское судно отплыло назад, оставив зияющую дыру, в которую хлынула вода. Судно троянцев стало тонуть. Лошади поплыли, но тяжело вооруженные троянские воины с трудом пытались удержаться на плаву. Они просили о помощи. Олганос смотрел на их разрывающую душу борьбу за жизнь. Один за другим они ушли под воду. Восемьдесят человек погибли в считанные секунды.

— Снимайте свои доспехи! — закричал Олганос стоящим вокруг воинам, разрывая кожаные ремни, удерживающие его кирасу.

— Только не я, — сказал Джустинос, — я не умею плавать.

— Я помогу тебе удержаться на плаву, друг мой. Джустинос покачал головой.

— Как только ублюдки протаранят нас, я прыгну к ним на корабль.

Олганос сбросил свою кирасу на палубу.

— У нас не будет шанса. Они протаранят, а затем отплывут назад. Поверь мне.

Скорпиос тоже снял свои доспехи. Большинство воинов последовали их примеру, и корабль угрожающе закачался.

К ним приблизилась микенская галера, но ее саму протаранил военный корабль дарданцев. Троянцы радостно закричали, но их крик быстро стих. Другое микенское судно ударило по кораблю Дардании, разбив ему корпус.

Гребцы яростно заработали веслами, но из-за паники ритм был потерян. Судно медленно развернулось, течение ударило по левой стороне кормы. Перегруженный корабль теперь подставил под удар борт, представляя собой прекрасную мишень. Олганос присел и, сняв свои бронзовые поножья, бросил их на палубу. Он выпрямился — как раз вовремя, чтобы увидеть нависающий над ними нос военной галеры. Ее таран ударил в обшивку троянского судна. Люди упали, испуганные лошади, когда палуба наклонилась, встали на дыбы и забили копытами. Затем они устремились через толпу воинов и прыгнули или упали в море. Когда галера отплыла назад, корабль ужасно накренился. Вода хлынула сквозь обшивку палубы.

Затем судно наклонилось вперед. Олганос налетел на перила и оказался в воде.

Когда он всплыл на поверхность, рядом с его головой пролетела стрела. Сделав глубокий вдох, он нырнул. А когда вынырнул, чтобы набрать воздуха, черная галера уже отплывала в поисках новых жертв.

Он услышал чей-то крик и увидел, что Скорпиос держит Джустиноса, тяжелые доспехи которого тянут их обоих ко дну. Быстро подплыв к ним, он помог поддержать крепкого воина, пытаясь развязать завязки его кирасы.

Мимо них полетели еще стрелы. Одна задела руку Скорпиоса, разрезав кожу. Олганосу удалось развязать кирасу Джустиноса, но не было возможности снять ее.

— Тебе нужно вылезти из твоих доспехов, — сказал он другу. — Нырни и сбрось их.

Испуганные глаза Джустиноса были широко раскрыты.

— Нет, — помотал он головой.

— Ты должен! Или ты убьешь нас всех. Я не отпущу тебя. Клянусь тебе!

Джустинос набрал воздуха, поднял руки и нырнул.

Скорпиос потянул за доспехи, а Олганос опустился под воду. Тяжелая кираса снялась, но Джустинос внезапно испугался и начал безумно барахтаться, пуская пузыри. Олганос нырнул глубже, схватил Джустиноса за рубашку и поплыл наверх. Но вес был слишком большим, и они оба начали тонуть. Тогда рядом с ним появился Скорпиос, и они вместе подняли голову Джустиноса над водой.

— Успокойся и дыши! — закричал Олганос. Джустинос стал жадно глотать воздух.

Мимо них по воде проплыло тело воина со стрелой, торчащей у него из шеи. К ним приближалась еще одна микенская галера, и Олганос мог увидеть ряд лучников на левом борту. Некторые из них усмехались, вкладывая стрелы в луки. Единственным способом выжить было нырнуть глубоко. Но как только они отпустят Джустиноса, он пойдет ко дну.

Джустинос понял это и мрачно сказал:

— Спасайтесь сами! Давайте!

И тут Олганос увидел, как что-то темное проплывает по воздуху по направлению к галере. Это был шар из сухой глины размером с череп человека. Он попал в лучника и разбился, разбрызгав на человека и вокруг то, что на первый взгляд могло показаться водой. Затем еще один шар упал на палубу.

Олганос повернулся и увидел несущийся на микенцев огромный золотой корабль с черной лошадью, изображенной на парусе. Лучники собрались вдоль палубы, и на врагов посыпался град огенных стрел.

От того, что случилось потом, у Олганоса перехватило дыхание. Он ожидал, что стрелы будут тлеть и, наверное, подожгут парус микенцев. Вместо этого всю палубу охватило пламя. Лучник, в которого попал глиняный шар, горел от головы до пят. Олганос увидел, как он прыгнул за борт. Когда лучник всплыл, его тело все еще горело, а ужасные крики было невозможно слушать.

Золотой корабль ударил по микенской галере, разбив ее корпус. Олганос увидел, что с верхней палубы по направлению к другим вражеским суднам полетели еще глиняные шары.

Теперь над поврежденной галерой поднимался черный дым, и лучники, которые всего несколько минут назад готовились использовать Олганоса и его друзей в качестве мишени для стрельбы, прыгали в море. Повсюду микенский флот отказался от преследования троянцев и в отчаянии старался спастись бегством, но все больше и больше дарданских кораблей приближалось к ним.

Один из них подплыл к людям в воде. Кто-то крикнул:

— Кто вы?

— Всадники троянской конницы! — закричал в ответ Олганос.

Спустили канаты. Джустинос схватился за него первым, и его подняли на палубу. Скорпиос последовал за ним, а потом, наконец, Олганос. К ним подошел коренастый моряк, предложив Скорпиосу лоскут, чтобы перевязать его раненую руку.

Олганос подошел к перилам и посмотрел на битву, развернувшуюся внизу. Горело еще шесть микенских кораблей, четыре других были протаранены и шли ко дну. Золотой «Ксантос» продолжал засыпать огнем остальные суда. Сильное течение, которое несло микенцев к троянским кораблям, теперь было их самым страшным врагом. У их гребцов, которые устали, поддерживая ужасную скорость и стараясь перехватить троянский флот, теперь было слишком мало сил, чтобы избежать мести дарданцев. Мимо Олганоса пробежали лучники и перегнулись через перила. В воде внизу микенские моряки просили о помощи. Но они получили только смерть.

Далеко за полдень битва закончилась. Пять микенских судов пытались уйти на север, они проскользнули мимо дарданцев и направились в открытое море.

Приближался закат, когда дарданский корабль с Олганосом и его друзьями пересек пролив и причалил рядом с троянскими судами.

Оказавшись на берегу, Олганос, Скорпиос и Джустинос направились туда, где собиралась троянская армия. Несмотря на спасение, среди выживших царило мрачное настроение. Почти двести человек и шестьдесят лошадей погибли на этой переправе.

Разожгли костры, и воины собрались вокруг них. Разговаривали мало. Олганос растянулся на земле, наслаждаясь теплом от пламени, и ненадолго задремал.

Когда Джустинос разбудил его, было темно. Олганос сел, протирая глаза. Люди вокруг него в спешке надевали доспехи и собирали лошадей. Юноша тяжело встал на ноги.

— Что происходит? — спросил он.

— Огонь на юге. Горит Дардания, — ответил Джустинос.

Глава 34

Ворота предателя

Чуть раньше этим вечером микенский стратег Менадос сидел на склоне холма, глядя на свою армию, которая расположилась лагерем на берегу. Но думал он не о своей миссии и не о капризном характере войны. Он думал о своих внуках. За сорок лет военной службы Менадос делал это все чаще, когда сталкивался с особенно сложной проблемой, это помогало ему временно переключиться на что-то другое, более приятное. И он заново переживал свой последний приезд на ферму сына, игру в лесу, когда он притворился чудовищем, преследующим их, а дети визжали от страха. Менадос улыбнулся при этом воспоминании. Когда он поймал маленького Кеноса, прятавшегося в зарослях, мальчик внезапно заплакал и закричал:

— Больше не надо чудовищ!

Менадос обнял его и расцеловал в обе щеки.

— Это просто игра, Кенос. Это я. Твой дедушка.

Теперь, в вечерних лучах солнца, когда его армия и флот скрывались в отдельной бухте, недалеко от крепости Дардании, старый воин позволил счастливым воспоминаниям вернуться в подвалы его памяти. Он вздохнул и снова сосредоточился на грозящих ему опасностях.

Военное чутье подсказывало ему, что лучше всего вернуть людей на корабли и уплыть в более безопасные воды. К несчастью, будучи долгое время сторонником Агамемнона, он понимал, что военные дела неразрывно связаны с политикой.

Агамемнон приказал ему захватить крепость Дардании и убить жену и ребенка Геликаона — в наказание за жестокое нападение на микенские земли. Этот поход должен быть объединен с вторжением победоносного Пелея. План казался прекрасным. Если армия пройдется по деревням и поселениям, а крепость будет в руках верных микенцев, Дардания падет. И Агамемнон приобретет хороший перевалочный пункт по дороге в Трою.

Менадос почесал свою черную с серебристыми волосами бороду. «Прекрасный план, — подумал он, — за исключением того, что Пелей не следовал ему». Последнее, что он слышал, — царь Фессалии повел армию, преследуя убегающего Гектора. Но, по слухам, Пелей мертв, а флот Геликаона видели направляющимся к Геллеспонту. Менадос не мог выяснить, сколько воинов троянской конницы выжили в сражении с Пелеем, но, судя по количеству их кораблей, по крайней мере, около двух тысяч. У Геликаона же примерно пятьдесят кораблей. Еще две тысячи воинов, по крайней мере.

Вскоре микенцы будут вынуждены сражаться на две стороны — против троянской конницы на земле и военных галер Геликаона за пределами бухты. Захватить крепость было несложно. Они могли бы осаждать Дарданию какое-то время, но без еды и надежды на поставки провианта крепость продержалась бы только до осени.

Если бы он сейчас вернулся к Агамемнону, его решение могло бы показаться скорее продиктованным трусостью, чем здравым смыслом. Подлый Клейтос сказал бы:

— Объясни мне, Менадос. У тебя был человек в городе, готовый открыть ворота крепости, где находилось не больше двух сотен дарданцев. Но ты, имея три тысячи человек, решил бежать?

Агамемнон будет в ярости. Менадос не переживет его гнева.

Поэтому, как ни печально, но отступать было невозможно. Последнее послание из крепости было особенным: «Нападайте сегодня! Морские ворота будут открыты!»

А что потом?

Убив царицу и ее сына, он мог бы попытаться удержать крепость и послать свой флот к Исмаросу, потребовав еще людей и провианта. В надежде на то, что к ним подоспеет подкрепление, флоту пришлось бы сразиться по дороге с ужасным Геликаоном. Они бы не выжили. Большинство его моряков были неопытными, корабли недавно спущенными на воду, а команды необученными. Дарданцы уничтожили бы их.

Воины его армии тоже были не самыми хорошими бойцами. Агамемнон собирал людей по всему материку, и в распоряжении Менадоса были наемники из высокогорной местности, бывшие пираты с островов, грабители и разбойники. Все они служили только ради золота. Менадос понятия не имел, будут ли они сражаться, если удача во время боя отвернется от них. Единственное, что он знал, — это суровые, жестокие, безжалостные люди.

Военачальники были немногим лучше, кроме, наверное, Катеоса и Ареона. Катеос был молодым и честолюбивым юношей, полным решимости заслужить милость Агамемнона. Он показал себя умелым и находчивым воином. Можно было предположить, что его послали сюда, чтобы он следил за Менадосом. Ареон был постарше, он служил почти двадцать лет. Человек без воображения, но надежный, на него можно было положиться: он выполнит приказ и проследит за всем.

Менадос обдумал все возможные исходы нападения на Дарданию. Не было сомнений, что они возьмут крепость, но был ли способ удержать ее? Пелей мертв, но у Исмароса еще остались войска. Наверное, к этому времени Ахилл уже там. Соберет ли он достаточно быстро людей, чтобы переправиться через пролив и напасть на троянцев? Вряд ли. Его отец убит, Ахилл теперь станет царем Фессалии. Обычай и честь требовали, чтобы он доставил останки отца домой для подобающего погребения.

Наконец Менадос был вынужден принять единственное здравомыслящее решение. Сегодня он захватит крепость, подожжет ворота, склады и все деревянные строения. Это выведет Дарданию из строя на несколько месяцев. Затем он отойдет и поплывет в Исмарос, выполнив, по крайней мере, основную часть своей миссии — убив Халисию и мальчика.

Спустившись с холма, он подозвал к себе своих военачальников. Менадос показал им чертежи городских укреплений, которые передал ему его человек из крепости, на них было обозначено, где можно найти царицу и ребенка.

— Есть приказ, — сказал он, — чтобы нашего человека случайно не убили во время нападения. Он старший военачальник. Мы хотим, чтобы он остался в живых и присоединился к Геликаону. На нем будет белая туника, без доспехов. На поясе будут висеть два меча. Убедитесь, что все знакомы с этим описанием, — повернувшись к мрачному молодому воину с глубоко посаженными голубыми глазами и раздвоенной бородкой, он продолжил: — Ты, Катеос, возглавишь атаку через Морские ворота. Удерживай ворота, пока не подоспеет подкрепление во главе с Ареоном. Как только они прибудут, отправь отряд на поиски царицы и мальчика. Остальные покончат с защитниками и сожгут все здания, которые будет возможно.

— Мы не собираемся удерживать крепость? — спросил седобородый Ареон.

Менадос покачал головой.

— Кажется, наш фессалийский союзник, Пелей, позволил себя убить. Из Фракии подкрепления не будет, а здесь, похоже, скоро появится троянская конница. Поэтому мы уничтожаем крепость, а затем уходим и плывем в Исмарос. Нам нужно нанести противнику как можно больше ущерба. Есть вероятность, что мы вернемся в этом году. Если это получится, надо, чтобы дарданцы еще не оправились от потерь, когда мы столкнемся с ними в следующий раз. Облейте ворота маслом и завалите их сухими дровами. Рядом с крепостью есть мост, который соединяет Трою и Дарданию. Мы сожжем и его тоже. Успех этого похода, — добавил он, — зависит от дисциплины и скорости. Разъясните своим людям, чтобы не было грабежа и насилия.

— Я не уверен, что мы сможем остановить их, — сказал Катеос. — Ими движет не верность царю, а похоть и жадность.

Менадос подумал.

— Ты прав, Катеос. Скажите им, что часть сокровищ Геликаона разделят среди них. Это удовлетворит их жадность. Передайте, что любому, кто решит заняться грабежом, выпустят кишки и обмотают вокруг горла.

Катеос кивнул и мрачно улыбнулся.

— Это мало поможет. Некоторые из них, как дикие собаки, будут следовать своей природе убийц. Кстати, никто из нас не знает, как выглядит царица и ее отродье.

— Наш человек из крепости рассказал нам, где их можно найти. Узнать царицу не составит труда. Она молода, золотоволоса, красива, и на ней будет наряд, соответствующий ее положению.

— Это может быть правдой, — вмешался Ареон. — Но как только царица узнает о нашем приближении, она может переодеться и убежать с другими женщинами. Царь Агамемнон обязательно хочет доказательство ее смерти?

— Наш человек опознает ее тело и тело ее сына, — сказал наконец Менадос. — Но ты прав. Мы проведем в крепости много времени и не можем рисковать: нельзя дать им сбежать. Всех женщин со светлыми волосами и детей нужно убить.

Катеос, казалось, был недоволен этим приказом.

— Проблемы? — спросил Менадос.

— Только со временем. У нас есть лишь одна ночь, чтобы убить дарданцев, захватить крепость, сжечь ворота, здания и мост, а затем погрузиться на корабли. Поиски детей и светловолосых женщин могут задержать нас.

— Собери три отряда по десять человек в каждом. Дай им приказ обыскать здания крепости. Ну, приближается закат. Поэтому давайте выдвигаться.

Старый воин вышел из темной комнаты и зажмурился от света. Грозовые облака тяжело нависли над высокой крепостью, но солнце на западе сверкало, словно золотой щит на горизонте. Павзаний постоял минуту, прежде чем крепко ухватиться за свой черный деревянный посох и отправиться к Морским воротам.

Боль, постоянно мучившая его, немного утихла. Она беспокоила Павзания уже больше года, поселившись в спине и паху. Лекарь давал ему все более отвратительные лекарства.

— И это вылечит меня? — спросил его Павзаний.

— Только боги могут исцелить тебя, господин, — ответил лекарь. — Мои лекарства немного утолят боль. Хотя полностью не снимут.

За последние несколько дней боль усилилась, ему было трудно думать о чем-то другом, поэтому он был вынужден оставаться в своих покоях. Мочеиспускание стало невероятно болезненным и сложным, когда моча наконец вытекала, она была темно-красного цвета, с кровью. Его охватывал страх всякий раз, когда он видел ее. Но все-таки он, хоть и с трудом, опустошал свой мочевой пузырь. Облегчение было невероятным.

Ночь обещала быть безлунной. С балкона в своих покоях несколько минут назад он увидел, что приближаются два корабля. «Идут хорошо», — подумал он, удивляясь тому, откуда они. Павзаний решил это выяснить.

Он знал, что это обеспокоит молодого Менона. Мальчик сильно волновался о здоровье своего дяди.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он ему сегодня.

— У меня такое чувство, что скоро я отдохну больше, чем мне хотелось бы, — проворчал Павзаний. — Ты принесешь мне немного вина, мальчик?

Менон засмеялся.

— Если ты хочешь вина, то, должно быть, выздоравливаешь. Они посидели вместе и поговорили немного о делах. Павзаний с любовью смотрел на юношу, в рыжих волосах которого играли солнечные лучи. «Как он похож на меня!» — подумал он.

— О чем ты думаешь, дядя?

— Я горжусь тобой, Менон. Я знаю, что было нелегко пойти по моим стопам. Но тебе придется стать большим человеком и помочь спасти это царство. Я надеюсь, что боги благословят тебя, как и меня.

Менон покраснел. Как и Павзанию, ему, очевидно, было неудобно от этих похвал. Старый полководец засмеялся:

— Я говорю сентиментальные вещи?

— Вовсе нет, дядя. Отдохни сегодня здесь и соберись с силами. Завтра, если ты будешь чувствовать себя лучше, мы вместе поедем на прогулку.

Но Павзанию больше не хотелось отдыхать. На протяжении почти шестидесяти лет он возглавлял оборону крепости. Прибыли гости, о которых ему ничего не было известно. Поэтому он побрел по направлению к Морским воротам.

Глупый Идайос беспокоил его. Приам так мало верил в армию Дардании, что решил, что такой идиот, как Идайос, может быть полезен? Троянцу доверили охрану Морских ворот. Простое задание: никого не пропускать через ворота с оружием.

Но Павзаний сомневался, что Идайос был способен его выполнить.

По дороге его мысли вернулись к разговору с царицей, состоявшемуся четыре дня назад. Он сожалел, что высказал свое мнение о ее отношении к Дексису. «У нее и так много забот», — подумал старый воин. Горе было суровым учителем, но хорошим. Наверное, мальчик слишком чувствительный, ему было нужно найти поддержку. Павзаний отбросил эту мысль почти сразу. Дексу всего три года, но мать не любит его, и ребенка воспитывают слуги. Когда Геликаон бывает дома, он разговаривает с мальчиком, берет его на прогулку или рыбалку. Но царь почти всегда отсутствует.

Сердце Павзания порадовалось, когда он увидел Менона играющим с ребенком несколько дней назад. Молодой посадил Декса на плечи и побежал по двору, изображая ржание лошади. Было радостно слышать смех ребенка.

Павзаний подумал о своем собственном сыне, который умер тридцать лет назад. Когда он впервые услышал, что ущелье назвали Капризом Парнио, старика это обидело, словно из его личной трагедии сделали шутку. Но за долгие годы его печаль смыли безжалостные волны времени.

Он продолжил путь. Пройдя через двор конюшни, он стал осторожно спускаться по каменной дороге, ведущей к Морским воротам. Придя туда, Павзаний с удивлением обнаружил, что ворота открыты. Они всегда были крепко заперты перед закатом. Кто их открыл? Он поискал охрану, но не увидел ее. В сердце воина поселился страх.

Пока он стоял там незамеченным — старик с посохом, в ворота вбежал отряд воинов и промчался мимо него. Павзаний всмотрелся в них: его зрение не улучшилось с возрастом, а свет заходящего солнца слепил глаза. «Во имя Ареса, это микенцы!» — подумал он. Микенцы в крепости? На минуту ему показалось, что от боли у него возникли галлюцинации, что он вспомнил вторжение, случившееся три года назад.

Еще один отряд микенцев в характерных доспехах из бронзовых дисков беспрепятственно промчался через Морские ворота и направился вверх к крепости. Вдалеке Павзаний услышал звуки начавшейся битвы, крики и лязг металла.

Смущенный и неуверенный, он пошел вперед, тяжело опираясь на посох. Через открытые ворота старый полководец увидел, что микенские отряды все еще спускаются с кораблей и поднимаются по холму к крепости. Причалили еще корабли, воины прыгали на песок. Группа микенских военачальников стояла снаружи у ворот, всего в нескольких шагах, и тихо разговаривала. Они взглянули на старика, но не обратили на него внимания.

Стража у ворот лежала мертвой. На прогибающемся деревянном столе под двумя телами Павзаний увидел большую кучу старых мечей, ножей и топоров, конфискованных за день. Как и боялся Павзаний, у глупого Идайоса не было системы в обращении с оружием. Его просто сваливали в кучу и охраняли двое скучающих. Теперь двое мертвых.

Тело Идайоса лежало там же, в горле у него зияла большая рана.

«Предатель! — подумал Павзаний с яростью. — Я считал его просто дураком, но он оказался еще и предателем. Он открыл им ворота, а потом новые хозяева его убили. Предатель и глупец одновременно».

Один из группы микенских воинов заметил его и что-то сказал остальным. Все они повернулись посмотреть на старика. Некоторые из них улыбались. Один человек, весь одетый в белое, вышел вперед; на поясе у него висели два меча.

— Жаль видеть тебя здесь, дядя, — заговорил Менон с огненно-рыжими волосами.

Удар был таким сильным, что его было почти невозможно перенести, и Павзаний застонал, словно от боли. Мертвый Идайос не был предателем. Человек, который открыл крепость врагу, был его собственной кровью и плотью.

— Как ты мог это сделать? — воскликнул он. — Почему, Менон?

— Ради царства, дядя, — холодно ответил Менон. — Ты сказал, что я мог бы помочь ему стать великим. И я помогу. Как царь. Ты думаешь, что Дардания и Троя могут противостоять могуществу всех западных царей? Если мы продолжим сопротивляться Агамемнону, страну разорят, народ убьют или превратят в рабов.

Павзаний посмотрел на него, затем на микенцев поблизости. Звуки битвы эхом разносились по крепости.

— Народ, который тебе доверял, теперь убивают, — сказал он. — Ты разбил мне сердце, Менон. Для меня лучше умереть, чем видеть тебя предателем и шавкой.

Менон покраснел и отступил.

— Ты никогда не понимал природу силы, дядя. Когда умер Энхис, ты мог бы захватить трон. Вот как рождается династия. Вместо этого ты поклялся в верности жеманной женщине и ее приплоду. И посмотри, к чему это привело. К войне, которую мы не можем выиграть. Возвращайся в свою комнату, дядя. Тебе не нужно здесь умирать.

— Конечно, ему придется умереть, — сказал микенец с раздвоенной бородой. — Он знает тебя, как только мы уйдем, он расскажет Геликаону о твоем предательстве.

— Лучше послушайся своего хозяина, маленькая собака, — презрительно бросил Павзаний. — Когда он велит лаять, лай!

Лицо Менона стало красным. Вытащив один из своих мечей, он подошел к дяде.

— Я не хотел убивать тебя, — сказал он, — потому что ты всегда был добр со мной. Но ты жил слишком долго, старик.

Тело полководца было старым, но оно помнило шестьдесят лет битв. Когда меч стал опускаться на его шею, управляемый небрежным высокомерием, Павзаний прыгнул и ударил головой юношу. Схватив Менона за белую тунику, он притянул его к себе и выхватил за рукоятку его второй меч. Кровь потекла из разбитого носа юноши. Менон освободился от рук старика. Отступив, он не заметил, что Павзаний вытащил меч. Старик шагнул вперед и нанес удар, в яремную ямку Менона. Кровь залила белую тунику. Менон издал булькающий звук и, шатаясь, отступил назад, схватившись руками за шею и пытаясь остановить поток крови.

Павзаний упал на колени; сила внезапно покинула его. Он услышал топот бегущих ног и почувствовал удар — два удара — в спину. Вся боль прошла. Менон рухнул перед ним, его голова припала к плечу старого полководца. Павзаний посмотрел на умирающего юношу, хотя его собственное зрение уже затуманилось и в глазах потемнело.

— Я… так любил тебя… мальчик, — сказал он.

Глава 35

Всадница в небе

Маленький мальчик внезапно проснулся. Протирая руками глаза, Декс сел и осмотрелся вокруг. В спальне было темно. Одинокий лампион горел в углу, в тусклом свете он увидел, что Седой нет в ее постели. Он был один.

Мальчик вспомнил, как после ночного кошмара он с плачем побежал в комнату Седой, тихо постучал в ее дверь. Она открыла, как и всегда, мягко упрекнула за слезы. Но она никогда не сердилась и этой ночью, как обычно, отнесла его в свою постель и положила рядом с собой.

— Спи спокойно, — прошептала она. — Я с тобой.

Но теперь ее с ним не было.

За дверью раздались приглушенные звуки; внизу, во дворе, и на лестнице послышались резкие крики и звон металла.

Не привыкший оставаться один в темноте, трехлетний мальчик испугался. Седая всегда была рядом, когда он просыпался. Она отводила его на кухню за завтраком.

Вытащив ноги из-под теплого одеяла, Декс соскользнул с края постели и спустился на пол. Пройдя по холодному камню и мягким коврам, он подтащил деревянный стул к открытому окну, взобрался на него и посмотрел во двор. Снаружи было тоже темно, но он смог разглядеть огни, до него донесся запах дыма, от которого запершило в горле, и мальчик чихнул. Декс увидел мечущихся мужчин и женщин и услышал их крики.

Вид огня заставил его снова подумать о завтраке. Седая бы поджарила ему вчерашний хлеб и намазала его медом. Он осторожно спустился со стула, открыл тяжелую дверь и проскользнул в коридор.

Снаружи он увидел кого-то, лежащего на полу. В свете мерцающего на стене факела он смог разглядеть, что это Седая. Она лежала, свернувшись калачиком и прижав к животу колени. Ее глаза были закрыты. Он посидел на корточках рядом с ней какое-то время, но она не проснулась. Не зная, что делать, мальчик неуверенно погладил ее руку.

— Я хочу есть, — сказал он, наклонившись ближе к ее уху.

Только теперь мальчик услышал приближающийся топот бегущих ног. Солнечная женщина обнаружила, что он покинул свою комнату? Она злится на него? Подчинившись импульсу, он спрятался в темном углу за тяжелой занавеской, закрывающей окно.

Занавеска не полностью доходила до деревянного пола, и Декс лег на пол, глядя в щель. Показалась группа воинов. Ему нравились воины, но он не узнал ни одного из них и решил не показываться.

Они пробежали мимо, их крепкие металлические поножья сверкали в свете факелов, их тяжелые сандалии громко стучали о пол. Он почувствовал запах пота и кожи.

— Найти мальчика! — закричал один из них, его голос эхом отразился от стен коридора. — Его не было в комнате. Должно быть, он у царицы.

Когда воины ушли и их шаги зазвучали на лестнице, мальчик вышел в маленький двор. Держась в тени стен, он пробрался к конюшням. Дексу нравились конюшни. Там никогда не было тихо. Ему нравилось слушать тяжелое дыхание лошадей и стук копыт о каменный пол.

Декс не знал почему, но понимал, что попал в беду. Седая легла спать в коридоре, и Солнечная женщина послала сердитых воинов разыскать его. Мимо него по направлению к башне пробежали еще люди с мечами. Потом во дворе показался знакомый ему человек, который иногда сажал его на пони. Он хромал, и Декс собирался выйти к нему, но тот упал. К нему подошли двое воинов и вонзили в лежащего мужчину мечи. Он кричал и кричал, а потом затих.

Декс съежился от страха в тени стены. Он услышал женский крик и увидел пламя, высоко поднимающееся в небо из кухни; оно озарило двор оранжевым светом. Из дверей кухни выбежали две женщины, которых преследовали воины, смеющиеся и размахивающие мечами.

Декс закрыл глаза. Он чувствовал жар пламени.

— Декс!

Мальчик открыл глаза и увидел воина, которого знал. У него была рыжая борода, и он заставлял его смеяться, когда носил на спине. Мужчина схватил его и прижал к груди. Декс почувствовал прилив радости и облегчения, хотя доспехи воина тяжело давали на него. Он попытался рассказать рыжебородому о лежащей в коридоре Седой.

— Тише, мальчик, я позабочусь о тебе, — сказал тот.

Он побежал через двор к конюшням. Там повсюду лежали тела слуг и воинов. Когда они пробегали мимо кухни, мальчик почувствовал жар пламени и запах готовящегося мяса. Он спрятал лицо на груди своего спасителя.

Воин забежал в конюшни и поставил его на пол. Встав на колени, он взял Декса за плечи.

— Послушай меня, мальчик. Ты должен спрятаться. Как всегда ты делаешь. Ты понимаешь? Найди себе местечко в соломе и заройся поглубже.

— Это игра? — спросил Декс.

— Да, игра. И ты не должен выходить, пока я не приду за тобой. Понимаешь?

— Да. Но я хочу есть.

— Иди и прячься. Не шуми, Декс. Просто прячься.

Он подтолкнул мальчика, и тот побежал к последнему стойлу и нырнул внутрь. Стойло было пустым, здесь лежала куча соломы. Упав на живот, Декс зарылся в центр кучи, а потом сел, прижав к себе колени.

Из соломы мальчик мог видеть только фигуру воина. Тот вытащил свой меч и стоял очень тихо. Затем появились еще люди, раздались сердитые крики и ужасный звон металла, который он уже слышал раньше. Он увидел, как один из нападавших упал. Затем еще один. Но потом добрый воин тоже упал на землю. Другие прыгнули на него, снова и снова пронзая его тело мечами.

Затем они начали бегать по конюшне, обыскивая стойла. Декс сидел очень тихо.

Халисии всегда говорили, что она смелая. К тому времени, как ей исполнилось пять, она уже падала со своего пони много раз. Отец лечил ее шишки и царапины, сломанную руку; когда ей было больно от его сурового лечения, он смотрел ей в глаза и говорил, какая она храбрая. Братья смеялись над ней и снова сажали ее на лошадь, девочка смеялась вместе с ними и забывала о своих ушибах.

Когда ей исполнилось семнадцать, Халисию отослали к Энхису. Она сначала боялась — самого старика, мрачной незнакомой крепости, где ей пришлось жить, опасных родов, о которых рассказывали ей мать и любимая сестра. Но всякий раз, когда подступал страх, она вспоминала взгляд темных глаз отца и его слова: «Будь смелой, маленькая белочка. Без храбрости твоя жизнь ничего не значит. Со смелостью тебе больше ничего не нужно».

Теперь, когда ей было уже за тридцать, она больше не верила в свою смелость. Какой бы силой она ни обладала, ее лишили смелости во время нападения на Дарданию три года назад. С тех пор не прошло ни одной ночи, чтобы ее не тревожили страхи. Спокойный сон нарушали ужасные видения, в которых ее сын, Диомед, падал со скалы, объятый пламенем; его крики было невозможно слышать; она чувствовала боль и унижение, когда захватчики жестоко насиловали ее, держа нож у горла. Царица просыпалась с рыданиями. В темноте к ней тянулся Геликаон и заключал в ее в свои крепкие объятия. Он снова и снова повторял ей, что она — храбрая женщина, пережившая жестокие испытания, что ее страхи и кошмары естественны, но они пройдут.

Но он ошибся.

Она знала, что враги вернутся. Эта уверенность поселилась глубоко в ней и не имела ничего общего с ее страхами. У нее всегда были видения, даже когда она была ребенком и жила среди лошадей Зелейи. Ее простые предсказания о способностях молодой кобылы принести приплод или о болезни, которая поразит диких лошадей в дождливый сезон, всегда сбывались, отец улыбался ей и говорил, что ее благословил Посейдон, любящий лошадей.

Теперь, когда она сидела на огромном резном стуле Энхиса в мегароне, держась за деревянные ручки смертельной хваткой, она знала, что ее видения снова сбылись. Микенцы были внутри крепости.

Мысли метались в ее голове, словно летучие мыши, ее преследовали яркие образы. Геликаон прислал ей сообщение, в котором предупреждал о предателях, писал, чтобы она следила за незнакомцами. Но Морские ворота открыл не незнакомец. Один из воинов видел, как Менон прогуливался с микенскими военачальниками.

Менон! Было непостижимо, что он совершил такой подлый и ужасный поступок. Он всегда был обаятельным и глубокомысленным, и Халисия верила, что он искренне любит ее. То, что он обрек ее на насилие и смерть, было выше ее понимания.

Больше трех сотен микенцев проникло в крепость, небольшой отряд дарданцев оказал им слабое сопротивление. Микенцы точно знали, куда и когда идти: они приплыли по неохраняемому морю в тот день, когда она — по совету Менона — послала небольшой флот Дардании в Карпею, чтобы сопроводить спасающуюся троянскую конницу.

В окружении двадцати своих личных охранников она сидела в мегароне, словно каменная статуя, прислушиваясь к звукам битвы снаружи. В высоких окнах она могла видеть мерцающее пламя. Халисия слышала крики и боевые кличи. Ее трясло так сильно, что у нее стучали зубы, и царица крепко сжала их, чтобы мужчины этого не услышали.

Охранники, тщательно отобранные Геликаоном, мрачно ждали, стоя вокруг нее с мечами в руках. Она потрясла головой, пытаясь освободиться от сковывающего ее разум ужаса.

Молодой, залитый кровью воин вбежал в мегарон.

— Они захватили Северную башню, — сказал он, дыша с трудом. — Кухни охвачены пламенем. Снаружи Земных ворот еще микенцы, но они не могут войти. Мы удерживаем захватчиков внутри крепости и мешаем им добраться до ворот.

— Сколько микенцев снаружи?

— Сотни.

— Где Павзаний? — заставила она себя спросить, удивившись тому, что ее голос звучит спокойно.

Воин покачал головой.

— Я не видел его. Ригмос возглавляет защиту мегарона. Протеос удерживает захватчиков у Земных ворот.

— Что с мальчиком?

— Я видел его с Градионом в конюшне, но к ним приближались микенцы. Градион отвел мальчика внутрь. Мне нужно было бежать, и я не видел того, что случилось потом.

Она встала на свинцовых ногах и повернулась к начальнику своей стражи, сжав руки перед собой, чтобы унять дрожь.

— Менестес, мы всегда знали, что мегарон невозможно удержать. Мы не можем тратить жизни, защищая его. Нужно отойти к Восточной башне.

В этот момент двойные двери в мегарон распахнулись, и ворвались микенцы. Менестес вытащил меч и бросился на них, за ним последовали его люди. Халисия знала, что они не смогут долго продержаться.

— Беги, госпожа! Беги!

Царица подобрала подол своего хитона, побежала через огромный зал, распахнула дверь и закрыла ее за собой. Это не остановит решительных мужчин, вооруженных мечами и секирами, но задержит на какое-то время.

Она помедлила минуту, опасаясь, что потеряет сознание от страха. Заставив свои ноги двигаться, Халисия побежала вверх по узкой лестнице в спальню. Дверь там была тяжелой и прочной. Она закрыла ее за собой и опустила надежный деревянный засов.

Комнату освещали лампионы. На полу лежал мягкий ковер, и на стенах висели украшенные драгоценными камнями ковры. Царица помедлила секунду, вдыхая легкий аромат роз, стоящий в ночном воздухе, а затем вышла на балкон.

Геликаон готовился к этому моменту три года. Он относился с уважением к ее видениям, и воин внутри него верил в жажду мести Агамемнона. Вскоре после последнего вторжения спальню Халисии перенесли со старого места в северное крыло, в комнаты, которые высоко поднимались над морем, за мегарон. Там был широкий каменный балкон, выходящий на запад.

Царица подошла к краю балкона и отвела в сторону свисающую завесу ползучих растений. Посмотрев вниз, она увидела первый из коротких деревянных брусков, укрепленных в камне на наружной стене.

Под предлогом ремонта в ее новых комнатах в камень вбили бруски сухого дуба, которые спускались в разросшийся сад рядом с морем. Страже и дворцовым слугам не разрешали входить в сад, там позволили расти розам и виноградной лозе. Работа была выполнена искусно, с земли было трудно разглядеть ступени, даже если знать, что искать.

Мастера, выполнившие эту работу, вернулись в племя ее брата в Зелейу с почестями и наградой; они поклялись хранить тайну.

Кроме отсутствующего Геликаона, только два человека в крепости знали о пути бегства — конечно, Павзаний и его помощник Менон.

Менон, предатель!

Она помедлила в нерешительности, глядя в темноту.

— Какой у меня есть выбор? — подумала она. — Я не могу оставаться здесь и ждать их.

Она перегнулась через балкон и прислушалась, пытаясь успокоить сильно бьющееся сердце. Царица ничего не смогла расслышать в зарослях внизу. Но она услышала стук металла о дерево в отдалении: микенцы ломились в дверь из мегарона.

Подойдя к огромному резному деревянному сундуку, Халисия откинула тяжелую крышку. Она с гулким звуком ударилась о стену. Отбросив в сторону расшитые шарфы и наряды, украшенные драгоценностями, она достала простую голубую тунику старой служанки и плащ грязно-коричневого цвета. Порывшись глубже, она нашла кинжал с ножнами, который ей подарил отец в день пятнадцатилетия. Рукоятка этого кинжала была сделана из рога оленя, а изогнутое лезвие — из сверкающей бронзы. Царица сбросила свой хитон из белого льна и надела тунику. Затем, глубоко вздохнув, Халисия подняла засов и приоткрыла дверь комнаты. Внизу был отчетливо слышен звук разбиваемого дерева. Она могла расслышать ворчание и крики людей, которые боролись со сломанной обшивкой.

Она постояла спокойно и еще раз обдумала свой план. Затем царица широко распахнула дверь.

Спартанец Пелопидас бежал вверх по узкой лестнице с окровавленным мечом в руке. Он знал, что найдет там: еще одну запертую дверь, которую воины с секирами сломают за несколько секунд. Царицы внутри не будет. Она воспользуется тайной лестницей, чтобы спуститься в сад внизу, где ее ждут его люди. «Или, — подумал он с нарастающим вожделением, — она увидит людей внизу и в страхе вернется назад в спальню». Пелопидас надеялся, что все будет именно так. Гораздо удобнее насиловать ее на постели. Удобней для его стареющих коленей.

Пелопидас — старый воин с седеющими волосами и бородой, заплетенной в косички, — добрался до верхней ступени лестницы и увидел открытую дверь. «Глупая сучка», — подумал он. В ужасе она только облегчила им задачу. Следом бежали трое других мужчин, которые обливались потом и проклинали занозы в руках, появившиеся при взламывании двери внизу. Они вышли прямо на узкий балкон. Пелопидас откинул в сторону оборванную завесу растений, спускающихся вниз.

— Вы двое, — сказал он, показывая на своих людей. — Спускайтесь за ней. Когда поймаете, верните назад. Я хочу ее первым.

Два воина с сомнением посмотрели на узкую лестницу и пропасть в темноте внизу, но последовали его приказу, быстро перебравшись через каменную стену и спустившись вниз.

Пелопидас заворчал и вернулся в спальню. Третий воин стоял у постели и рылся в драгоценной шкатулке, украшенной слоновой костью.

— Оставь это, мерзавец, — приказал Пелопидас. — Ты знаешь, что полководец сказал о грабеже. Иди вниз и найди этого проклятого ребенка. Объявлена награда в двадцать золотых монет отряду, который принесет его голову Катеосу.

— Как мы собираемся найти его? — спросил воин. — В конюшнях пусто. Он может быть где угодно.

— Ему три года, он один. Он прячется где-то, плачет и гадит под себя. Иди же!

Микенец помедлил минуту, осматривая спальню и глядя на мягкое мерцание золота и драгоценных камней. Затем выбежал из комнаты.

Пелопидас сел на мягкую постель и потер левое колено. Оно распухло, и сустав едва сгибался. Растянувшись на постели, воин почувствовал аромат, исходящий от подушек. Его охватило возбуждение. Говорили, что царица стройная и красивая, хотя ей уже за тридцать, у нее золотые волосы и приятное лицо. Он засмеялся. Его не интересовало ее лицо.

Сучка должна умереть, и умереть медленно, чтобы Сжигатель услышал об этом и понял, что это месть за его походы на материк. Пелопидас почувствовал, как растет его гнев при мысли о сожженных деревнях и моряках, погибших от рук Геликаона и его команды. Они потеряют много близких, прежде чем закончится эта ночь.

Спартанец снял свой шлем и бросил его на пол. Встав с постели, он подошел к чаше с водой на маленьком столике и сделал большой глоток. Затем он вылил немного воды себе на голову, тряся своими косичками.

Потом он оценивающе осмотрел спальню, мягкую драпировку и сверкающию в каждом углу бронзу, медь и золото, вдохнул аромат цветов. Подняв резную коробку, украшенную слоновой костью, в которой до этого рылся его человек, он увидел темное мерцание драгоценностей. Покапавшись, Пелопидас достал пригоршню золота и драгоценных камней. Он едва посмотрел на них, прежде чем бросить в кожаный кошелек на поясе. Еще там лежал тяжелый золотой браслет, по стоимости равный его годовой плате за службу, он тоже оказался в кошельке.

Его глаза остановились на огромном деревянном сундуке, крышка которого была открыта, словно в спешке ее забыли захлопнуть. Внутри среди кучи расшитой одежды он смог разглядеть блеск драгоценных камней. Вытащив верхний гиматий, он обнаружил, что плащ украшен золотой нитью и янтарем. Спартанец помедлил, не зная, что делать, затем засмеялся сам над собой. Вряд ли он сможет носить женский наряд.

В хорошем настроении он наклонился, чтобы еще порыться в сундуке в поисках спрятанных драгоценностей. Внезапно воин заметил какое-то движение в глубине сундука, и не успел он отреагировать, как навстречу ему двинулось бледное лицо привидения. Он почувствовал ужасную боль в горле и упал, захлебываясь кровью. В панике Пелопидас схватился за горло, пытаясь остановить фонтан крови. Из сундука вылезла маленькая золотоволосая женщина с окровавленным кинжалом в руке.

Пелопидас упал на колени и попытался позвать на помощь, но боль охватила его перерезанные голосовые связки, между пальцев хлестала кровь. Женщина смотрела на него широко открытыми глазами. Он почувствовал, как его тело слабеет, а жизнь утекает.

Его голова ударилась о пол, и он уже смотрел на рисунок красных завитков на ковре. Красный поток побежал по нему, и спартанцу показалось, что ковер тает. Его охватило невероятное спокойствие. Что-то тепло потекло по его ноге, и он понял, что опорожнился мочевой пузырь.

«Нужно встать, — подумал он. — Нужно найти…»

Халисия стояла очень спокойно, наблюдая за тем, как метался по полу умирающий спартанец, его кровь лилась по рисунку ковра. Мысли в голове мелькали, словно мотыльки вокруг пламени. У него было перерезано горло. Она убила его. Но все, о чем она могла думать, — это то, что ковер, расшитый восточными шелковыми нитками, был подарком отца на ее свадьбу с Энхисом. «Кровь не будет заметна», — подумала она.

«Забудь о крови», — раздался суровый голос разума. Халисия глубоко вздохнула. Нога воина дернулась. Затем он успокоился. Отойдя от тела, она спрятала кинжал в ножны.

«Ты должна бежать! Они вернутся!»

Надев коричневый плащ, она кинулась вниз по лестнице и через остатки разбитой двери мегарона. У входа в мегарон царица остановилась и заглянула внутрь. Там было тихо. Ее охранники лежали мертвыми, а вокруг них валялись тела более чем тридцати врагов. Каменный пол был залит кровью, и в зале стоял запах смерти.

Ее снова охватил страх, сжав желудок. Халисии захотелось бежать как можно быстрее и оставить сцену ночного кошмара позади себя. В противном случае ей нужно было найти место, темную и мрачную дыру, где она могла бы спрятаться, а враг бы ее не нашел.

У нее перед глазами возникло лицо ее младшего сына. Этот образ встряхнул ее. Обычно она видела в нем живое доказательство ее позора и постоянное напоминание об убийстве ее любимого Диомеда, но теперь царица разглядела его огромные умоляющие глаза и милый рот, который был так похож на ее губы. Халисия тихо застонала. Дио, по крайней мере, знал любовь матери. Его растили, воспитывали, о нем заботились и много раз говорили, как мама любит его. Маленький Декс, как точно заметил Павзаний, изголодался по ее любви.

А теперь жестокие люди искали его, чтобы убить.

Инстинкт заставлял ее бежать из мегарона к конюшням, в надежде, что Декс все еще там. А голос разума подсказывал ей не делать этого. Халисия решила пройти через боковую дверь мегарона, мимо кухонь и добраться до конюшен сзади.

Решительность разбудила ее храбрость, она направилась к боковой двери. Царица услышала крики за ней и увидела какое-то движение, словно тень пересекла дверной проем. Присев за колонну, Халисия затаилась, не смея даже дышать. Затем воцарилась тишина. Она осторожно встала и выглянула из-за колонны. Кто бы ни остановился в дверях, теперь он ушел.

Кухни были разрушены пламенем. «Деревянные здания, должно быть, вспыхнули, словно труха, — подумала она, — но сейчас пламя, в основном, потухло». Завеса едкого дыма стояла над зеленым садом напротив здания. Халисия проскользнула в дым, исчезнув, словно привидение в солнечном свете.

Она едва могла дышать и встала на четвереньки. Внизу покров свежего воздуха мягко проникал через слой дыма. Царица осторожно поползла по тропе к конюшням, ее колени путались в складках туники и плаща. По дороге она миновала множество тел, некоторые из них были мертвы, другие — смертельно ранены.

Впереди Халисия заметила какое-то движение и замерла на месте. Микенцы, кашляя и брызгая слюной, шли прямо к ней. Прижав лицо к земле, она притворилась мертвой и закрыла глаза. Ноги прошли рядом с ней, затем раздалась резкая команда остановиться.

Сзади по ее бедру ударила чья-то нога. Микенец споткнулся и выругался. От боли она закусила губы, но не издала ни звука.

— Проклятый дым повсюду, — раздался голос. — Ничего не видно.

— Бесполезно бегать здесь, — сказал другой голос. — Давайте пойдем к Земным воротам, убьем проклятых защитников и впустим атреанцев. Затем разграбим эту крепость и уйдем.

— Закрой свой рот, — раздраженно приказал третий голос. — За голову мальчика обещано двадцать золотых монет. Продолжайте искать.

Они поспешили дальше. Халисия осталась там, где она лежала, пока до нее не перестал доноситься скрип кожи и их ворчливые речи. Затем она встала и побежала к конюшням.

Внутри было совершенно темно, она услышала, как беспокойно двигаются лошади, принюхиваясь к дыму. Она уверенно прошла среди них, тихо разговаривая с животными и гладя их крепкие, теплые бока, которые мягко толкали ее, пока она пробиралась через конюшню.

— Декс, — прошептала Халисия в сумрак. — Ты здесь? Декс!

Она ничего не услышала, кроме фырканья лошадей и отдаленных криков людей. Затем раздался приказ, от которого сердце царицы бешено забилось.

— Принесите огня! Если он прячется в конюшнях, мы его выкурим.

Лошади двигались вокруг нее, но, когда она проходила среди них, они успокаивались. Только огромная черная лошадь продолжала стучать копытами в своем стойле, бить о деревянные стенки, ломать закрытую дверь.

— Декс! Дексиос! Ты здесь? — настойчиво прошептала она.

Внезапно Халисия остановилась. В тусклом свете, проникающем через вход в конюшню, она увидела маленькую фигуру, которая прижала руки к лицу. Пылинки соломы кружились вокруг него. Он был совершенно спокоен и молчалив. Секунду мать и сын стояли и смотрели друг на друга.

Затем мальчик спросил:

— Ты сердишься на меня, мама?

Она встала на колени и раскрыла свои объятия.

— Я не сержусь на тебя, Декс. Теперь мы должны идти. Мы должны бежать.

Тогда он побежал к ней, и его маленькое тело ударилось о ее грудь с силой разрушительного тарана, почти сбив с ног. Она почувствовала, как его руки обняли ее за шею, а его влажное и грязное лицо прижалось к ней.

Взяв мальчика на руки, Халисия побежала в переднюю часть конюшен. Если бы она просто могла добраться до внешней стены и потайных ворот, то смогла бы вынести Декса во двор и спрятать в одной из множества пещер.

Выглянув, она заметила отряд микенцев, которые бежали к конюшне с горящими факелами в руках. Царица прижала к себе мальчика, побежала обратно к заднему входу и посмотрела через щель в двери. Всего в нескольких шагах она заметила плотного микенского воина. В одной руке он зажал волосы мальчика, ухаживающего за лошадьми, а в другой — окровавленный меч, которым он перерезал горло этому парню. Голова мальчика дернулась, когда его покинула жизнь, бросил его на землю и повернулся к дверям конюшни.

Подавив ужас, Халисия отнесла Декса через конюшню обратно и встала, держа мальчика на руках и наблюдая за двумя входами. Держа сына одной рукой, она попятилась к стойлу, где била копытами и нервничала черная лошадь.

Не было пути к спасению, через несколько секунд враг найдет ее и сына.

— Не в этот раз! — прошептала она. — Это не повторится!

Царица потянулась рукой, открыла дверь стойла и проскользнула внутрь. Огромная черная лошадь посмотрела на нее дикими глазами, но не двинулась с места. Халисия поставила мальчика на землю, подошла к лошади и взяла его голову в свои руки, прислонившись щекой к ее темной морде и чувствуя горячее дыхание.

— Ты мне нужен сейчас, самый великий из всех коней, — прошептала она. — Мне нужна твоя сила и храбрость.

Погладив лошадь, чтобы установить доверие, она подняла Декса и посадила его на спину животного. Лошадь задвигалась, но затем успокоилась. Халисия приподнялась сама на боковой стенке стойла и села позади ребенка.

— Смелей, маленькая белка! Будь храбрым!

— Я буду, мама!

Главная дверь конюшни распахнулась, и вбежали микенские воины с горящими факелами. Глубоко вздохнув, царица наклонилась и широко открыла дверь стойла, затем взялась за гриву жеребца и ударила ногами по его бокам. Всей силой своих легких Халисия выкрикнула боевой клич зелеанцев.

Лошадь напряглась всем своим телом и помчалась, ее огромные копыта застучали по каменному полу.

Микенские воины закричали, когда жеребец понесся к ним, и стали размахивать горящими головнями, чтобы испугать его. Одного человека сбили с ног, его голова ударилась о деревянную колонну. Второй упал под ноги жеребца, и Халисия услышала ужасный треск ломающихся под копытами костей. Остальные воины отпрыгнули в стороны.

Оказавшись за пределами конюшен, царица направилась к Земным воротам. Если они были открыты, тогда она смогла бы проскакать прямо через них, а затем вниз по ущелью к Капризу Парнио.

Они промчались по огромному двору, услышав крики врагов, которые поняли, кто скакал на лошади. Мимо нее просвистела стрела. Затем еще одна. Прижав к себе поближе Декса, она пришпорила жеребца, и тот перешел на галоп.

Земные ворота были теперь впереди, прямо за следующем поворотом. Копыта коня заскользили по камням мостовой, когда она развернула его.

Впереди она увидела, что сражение все еще идет. А ворота закрыты.

Отряд Дардании собрался с последними силами и образовал стену перед воротами. Их почти одолели.

Халисия заставила жеребца остановиться, это был почти сверхъестественный момент: сражение прекратилось. Ее воины посмотрели на нее с удивлением, а она — с гордостью на их обреченные лица. Некоторые микенцы обернулись и увидели ее, она услышала резкий голос:

— Это она! Это царица! Хватайте сучку!

Когда внимание врагов отвлеклось, дарданцы ударили по ним с новой силой, и царица видела, как многие микенцы погибли. Она знала, что выиграла для своих немного времени. Но теперь микенцы устремились к ней.

Развернув огромную лошадь, Халисия ударила пятками по ее бокам. Почти встав на дыбы, жеребец рванулся вперед. Царица направила его по каменным улицам и вымощенным переулкам, которые вели к Морским воротам и высокой скале. Она почувствовала болезненный удар в бедро. Посмотрев вниз, царица увидела, что в ее ногу вонзилась стрела. Ее поразила тупая боль, ставшая потом более резкой.

Показались Морские ворота, их огромные каменные башни возвышались в темноте. Несколько воинов разбежались, когда жеребец понесся на них. Затем огромная лошадь промчалась под каменными воротами и исчезла в ночи.

Халисия знала, что не может скакать по дороге. Она приведет их на берег, к другим микенским воинам. Потянув за гриву жеребца, она приложила весь свой вес, чтобы заставить животное повернуться. Его копыта застучали по камню, затем заскользили, когда приблизился обрыв. На минуту Халисии показалось, что они упадут со скалы, но жеребец выпрямился и побежал дальше по узкой тропе, идущей вдоль стен.

Даже при свете дня этот путь был опасным, а ночью только удача и благословение многих богов могли помочь им остаться в живых.

Жеребец поднимался выше, медленно пробираясь по рыхлой почве. В самом высоком месте, где, Халисия знала, тропа сужалась, она остановила животное. Стены возвышались от нее слева, а справа она могла увидеть освещенное звездами море и микенские галеры, которые собрались вдоль берега.

Затем она увидела еще один флот, направляющийся к Дардании через Геллеспонт. На секунду ей показалось, что это микенские суда, но затем она узнала огромные очертания «Ксантоса». Ее охватила радость.

Ее муж возвращался домой, и теперь микенцы узнают, что такое страх. За его местью врагам наблюдать будет ужасно, но приятно.

Микенцы на берегу тоже заметили флот Дардании и бросились на свои суда. Халисия улыбнулась. Независимо от того, решили они сражаться или бежать, результат будет одинаковым. Все они погибнут.

На нее нахлынуло облегчение. Все, что ей нужно было делать, — это спокойно ждать под стенами, пока Геликаон не спустится на берег.

Затем что-то пролетело мимо нее, попав в скалу и отлетев рикошетом. Она услышала крики наверху и, посмотрев туда, увидела людей, перегнувшихся через укрепления.

Крепко прижав к себе Декса, она погладила жеребца по плечу, говоря с ним уверенно и спокойно. Стрелы летели мимо нее, пугая животное.

— Успокойся, великий, — сказала она. Одетая в темный плащ и сидящая на черной лошади, царица была плохой мишенью для стрельбы ночью. Но, если бы они остались на месте, стрела могла, наконец, попасть в цель. Она решила обогнуть крепость, миновать врагов за Земными воротами, а затем пробраться к Капризу Парнио, в безопасное место.

Справа от нее тропа резко обрывалась в темноте, слева стены крепости поднимались, словно скала. Большая лошадь опустила голову и осторожно двигалась по узкой тропе. Несколько раз копыта жеребца скользили по рыхлой дороге. Стрелы продолжали лететь мимо нее, несколько из них просвистели совсем рядом.

Когда показались Земные ворота, она увидела, что их все еще удерживают. Сотни микенских отрядов бесполезно толпились снаружи, ожидая того момента, когда их товарищи внутри крепости впустят их. Они кричали и ругались от разочарования, смотрели на стены и ворота, не обращая внимания на женщину и лошадь, которые тихо появились из темноты.

Халисия увидела движение в отдалении, там появился ряд всадников в блестящих доспехах. Прибыла троянская конница! Микенцы тоже их увидели и начали выстраивать оборонительную стену.

Затем кто-то с укреплений закричал:

— Царица убегает! Убейте ее!

За воротами было всего несколько всадников, но они тотчас погнали своих лошадей.

Халисия подстегнула жеребца, и он снова сорвался с места, промчавшись позади микенских войск прямо к ущелью. Оглянувшись, она увидела, что четверо микенских всадников отстают. Жеребец скакал теперь во весь опор, и его скорость была колоссальной. Халисия ездила за свою жизнь на многих лошадях, но никто из них не обладал силой и скоростью этого огромного животного.

Царица чувствовала ветер в своих волосах и позволила своем сердцу парить. Геликаон потопит вражеский флот, а троянская конница разобьет вражескую армию. Все, что ей нужно было сделать, — это обогнать микенских всадников, и она будет в безопасности.

Жеребец мчался вперед, и она увидела ущелье, которое раскинулось прямо перед ней. Но теперь там не было моста — просто дымящиеся руины. Только его остатки, почерневшие и обуглившиеся, свисали с края расщелины. Не было дороги.

Группа микенцев выбежала из темноты рядом с ущельем, они побежали к ней с мечами в руках. Развернув лошадь, Халисия поскакала назад вдоль ущелья, затем повернула обратно. Теперь микенские всадники были близко, и она услышала их крики радости.

— Что бы ни произошло, маленький Декс, мы будем вместе, — пообещала она. Затем ударила по крестцу животного. Испугавшись, он бросился вниз к расщелине. Его скорость увеличивалась, пока он летел вперед. Халисия держала гриву смертельной хваткой. Уголком глаза она видела микенцев. Царица почувствовала удар в бок, но острие копья просто поцарапало ее кожу. Боль пронзила ее. Не обращая на это внимания, Халисия сосредоточилась на своей лошади, маленькое тело прижалось к ней, а впереди зияла расщелина.

Могла ли даже такая огромная лошадь совершить такой прыжок? Халисия не знала. Она понимала, что лошадь может заартачиться на самом краю и сбросить ее и сына на камни внизу.

Когда они приблизились к расщелине, царица ударила пятками по бокам лошади в последний раз, прокричал боевой клич своего племени — звук был пронзительным и завывающим. Лошадь напрягла свои крепкие мускулы и бросилась вперед.

Время замерло. Единственный звук, который был слышен, — это биение ее сердца. Теперь все вокруг успокоилось. Халисия не могла больше чувствовать спину лошади. Она не могла чувствовать мальчика у своей груди. Царица думала о том, закончится ли ее жизнь здесь и унесут ли ее боги прочь. У нее даже было время посмотреть вниз, на острые края черных камней.

Затем копыта жеребца коснулись земли на другой стороне расщелины. Конь на секунду споткнулся, его задние копыта заскользили по краю скалы. Затем он выпрямился и побежал свободно.

Халисия остановила жеребца, оглянулась и посмотрела на микенцев. Ни у одного из них не хватило храбрости последовать за ней, и они выкрикивали ей вслед оскорбления. Затем они поскакали обратно вдоль расщелины. На нее нахлынула усталость.

— Плохие люди ушли, мама?

— Да, они ушли, маленькая белка.

Халисия спрыгнула с лошади. И закричала: стрела в ее бедре повернулась, пронзая плоть. Сев на камень, она отпустила мальчика. Он не отошел, а уцепился за нее. Халисия поцеловала его в лоб.

— Ты — мой сын, маленький Декс. И я горжусь тобой. Скоро твой отец вернется домой, и он тоже будет гордиться тобой. Мы будем тихо сидеть вместе и ждать его. Ребенок посмотрел на нее и улыбнулся. «Такая милая улыбка, — подумала она, — словно солнце пробилось сквозь тучи».

Левая сторона ее туники промокла от крови из раны, полученной от удара копья. Она хотела остановить кровотечение своим плащом. Но ткань выскользнула из рук. Ей показалось, что ночь стала светлей. Кто-то был рядом. Халисия с большим усилием повернула голову. Теперь свет почти ослеплял. Появилась маленькая золотоволосая фигура. Халисия прищурилась от сияния — и закричала от радости. Это был Диомед, ее сын. Он улыбался ей и протягивал руки.

Слезы наполнили глаза Халисии. Теперь оба ее сына были с ней, и в мире снова воцарилась гармония. В этот счастливый момент, когда свет померк, Халисия поняла, что никогда не была более счастливой.

Эпилог

Белые длинношерстные козы щипали траву на скале, у высоких стен дворца Радость царя. Животные убежали, когда Кассандра поднялась на вершину скалы, она остановилась, наблюдая за ними. «Они такие уверенные, — подумала девушка, — когда прыгают с камня на камень». Никакого страха перед высотой или острыми камнями далеко внизу. «Что это — уверенность или глупость, — задумалась она, — или смесь того и другого?»

Кассандра прошла мимо них, поднявшись на самую высокую точку над берегом. Сняв свою длинную белоснежную тунику, она села на камень и посмотрела на море. Не было видно никаких кораблей, на берегу, на котором когда-то было так тесно, теперь стояло всего пять судов. В бухте множество рыбачьих лодок ставили сети.

Здесь, наверху, высоко над всем миром, все казалось спокойным и безмятежным. Кассандра посмотрела на юг. За грядой гор Иды двигались армии, готовясь к войне и смерти, насилию и убийству. У нее в голове пронеслись короткие видения огня и ужаса, но она безжалостно прогнала их. Обратив взгляд на север, она снова увидела образы своего сна, приснившегося ей прошлой ночью: крепость Дардании, объятая пламенем.

Фракия была потеряна, и вскоре микенцы пересекут пролив и будут в Дардании. С севера и юга придет враг, его армии приближались, сжимаясь, словно огромный кулак, вокруг Золотого города.

Затем мирные берега внизу станут прибежищем для такого огромного флота, что между кораблями невозможно будет разглядеть ни одной крупинки песка. Кассандру охватила дрожь, несмотря на жаркое солнце.

И тут на минуту ее охватили сомнения. Возможно, все эти видения — неправда.

Она медленно встала на ноги и подошла к краю ужасной пропасти. Чтобы проверить их, ей нужно было сделать всего один шаг вперед. Если она погибнет на острых камнях, тогда это все неправда: не будет зимней поездки на Теру, бегства в полуденном море, ревущего грома и конца миров. Возможно, Троя выживет, а Гектор станет великим царем.

Только один шаг…

Глубоко вздохнув, она закрыла глаза и сделал шаг вперед. Внезапно чьи-то крепкие руки схватили ее, оттащив от пропасти.

— Что ты делаешь?! — спросил молодой пастух, крепко держа ее.

Кассандра не ответила ему.

Путешествие на Теру будет долгим и полным опасностей.

Content

Дэвид Геммел
Троя. Грозовой щит

Благодарность

Пролог

КНИГА ПЕРВАЯ НАДВИГАЮЩАЯСЯ БУРЯ

Глава 1 Поднимается черный ветер

Глава 2 Меч Аргуриоса

Глава 3 Грабитель городов

Глава 4 Путешествие свиней

Глава 5 Жрица царской крови

Глава 6 Три царя

Глава 7 Круг убийц

Глава 8 Хозяин золотой лжи

Глава 9 Черная лошадь на волнах

Глава 10 Молот Гефеста

Глава 11 Возвращение из мертвых

КНИГА ВТОРАЯ ВРАГ ТРОИ

Глава 12 Призраки прошлого

Глава 13 Исцеляющие черви

Глава 14 Черные галеры в бухте

Глава 15 Дитя орла

Глава 16 Смерть царя

Глава 17 Выбор Андромахи

Глава 18 Страх Каллиадеса

Глава 19 Лук для Одиссея

Глава 20 Враг Трои

Глава 21 Царица яда

Глава 22 Грабитель городов

Глава 23 Собрание волков

Глава 24 Павший герой

Глава 25 Кровь для Артемиды

КНИГА ТРЕТЬЯ БИТВА ЗА ФРАКИЮ

Глава 26 Вероломная собака

Глава 27 Дети печали и радости

Глава 28 Троянская конница

Глава 29 Сироты в лесу

Глава 30 Храм Неизвестного

Глава 31 Стратег поневоле

Глава 32 Битва у Карпеи

Глава 33 Смерть на воде

Глава 34 Ворота предателя

Глава 35 Всадница в небе

Эпилог