Исраэль Левин

Последняя надежда

Шпионская сага, книга первая

Книга написана совместно с Яковом Делоне, который из соображений скромности отказался печатать свое имя на обложке. Автор выражает Якову огромную благодарность и признается, что без его участия книга не состоялась бы.

Яков Делоне родился в 1950 г. в США в семье видного дипломата, работавшего в американском посольстве в СССР, в действительности резидента ЦРУ.

Проведя много лет в России, Делоне вернулся в США и закончил факультет журналистики Колумбийского университета Нью-Йорка. Освещая события в СССР, а затем в России, он начал свою журналистскую карьеру, одновременно преподавая советологию в университете. Последние 15 лет посвятил преподавательской работе. Сегодня Яков Делоне – профессор, один из ведущих западных специалистов по постсоветскому периоду. Автор 25 книг и множества статей на данную тему.

С глубоким почтением к читателям автор предупреждает, что все персонажи романа вымышлены, совпадения сюжетных и жизненных ситуаций случайны. Вместе с тем предлагаемый вашему вниманию роман частично основан на реальных событиях и написан человеком, хорошо знающим, о чем и о ком он пишет. Как часть сюжетной головоломки, в тексте встречается немало цитат из предыдущих работ автора и его коллег. Автор надеется, что не нарушил правил и приличий, принятых в современной детективной литературе.

Глава 1

Тель-Авив, ул. Дизенгофф. Явочная квартира Моссада

22 сентября 2002 года, 21:10

…В квартире на втором этаже высотного дома в центре Тель-Авива тихо работал телевизор. Напротив него, вальяжно расположившись в кресле и положив ноги на стол, сидел Рафаэль Винер, или просто Рафи, как его звали родственники, знакомые, сослуживцы и даже уборщицы организации, где он проработал много лет до совсем недавнего времени. В настоящее время Рафи стал пенсионером, покинувшим пост начальника Моссада – израильской внешней разведки. А здесь, в явочной квартире, оставленной в его распоряжение на ближайшие полгода согласно неписаным, но беспрекословно соблюдаемым правилам, заведенным еще предшественником его предшественника, он смотрел теленовости. Уютная тишина располагала к размышлениям. Винер официально вышел в отставку месяц назад, но свойственного пенсионерам расслабления и покоя, впрочем, как и усталости, совсем не ощущал.

Обычно человек, когда ему доводится освободиться от каждодневных служебных забот и наконец-то уйти на заслуженный отдых, обретает массу времени, чтобы подвести итоги. Нередко он принимается пересматривать пройденное, и многое начинает представляться совсем иным, но с Рафи ничего подобного не случилось. Почему? Может, от того, что его не оставляла профессиональная привычка к собранности и анализу политической ситуации в стране и в мире? А может, времени прошло маловато… К тому же бывшие коллеги звонили почти каждый день: кто проконсультироваться, кто посоветоваться, а некоторые – поинтересоваться, как дела… В общем, пенсионером Рафи стал, так сказать, юридически, а не в действительности. Да и события особенно расслабляться не давали.

Вот и сегодня утром прозвучал короткий, но весьма важный звонок из Вашингтона. В закодированной форме связной ЦРУ просил о срочной, в высшей степени секретной конфиденциальной встрече. Код личный, самого высокого уровня, и, хотя Рафи отошел от дел, ему пришлось согласиться. Ошибки быть не должно: американцы знают, что он в отставке, но обратились к нему. Значит, происходит нечто важное.

Теленовости продолжались. Одед Гранот – начальник арабского отдела Первого канала государственного телевидения – весьма убедительно рассказывал о расстановке сил в Палестинской автономии. Рафи, регулярно получавший подробные отчеты от своих аналитиков, начал было уже позевывать, но тут раздался условный звонок.

Мгновенно сбросив дремоту, бывший глава Моссада пружинисто встал и открыл дверь. На пороге стоял адмирал Ирвин Кей. В жилах Рафи не текло английской крови, дипломатическим манерам его никто толком не обучал – так, обычные знания этикета человека его положения, поэтому он замер от удивления, и тень легкой растерянности промелькнула на его слегка одутловатом лице. Сам Кей?! Начальник управления секретных операций ЦРУ, всемогущий Кей, отвечающий практически за самые сложные и малоизвестные дела этой организации, один из старших сотрудников национальной службы безопасности США! Что ему понадобилось от пенсионера?

На всех, кто занимается или занимался шпионажем, работа накладывает отпечаток, особенно на внешность, да и на личность в целом. Лицо становится непроницаемо спокойным, в речи и движениях появляется собранность. Так выглядел и Кей: высокий, под метр девяносто, стройный мужчина с голубыми глазами. Как всякий американец, Кей всегда заботился о своих волосах. Когда у американцев не ладится что-либо, они говорят: «У меня сегодня волосы не лежат». Кей мог похвалиться элегантной светлой с проседью шевелюрой, коротко подстриженной, с аккуратнейшим пробором на правую сторону. Было заметно, что пробору уделялось особое внимание. Но внешний вид адмирала говорил о том, что сегодня волосы у него «не лежали». Кею было явно не до любезностей, лицо и манера держаться выражали явную настойчивость и нетерпение. Он приехал на встречу прямо из аэропорта, заметив, что не полетит сегодня обратно, хотя на Нью-Йорк из Тель-Авива ежедневно поднимались восемь авиарейсов.

Рафи сразу заметил отсутствие сопровождающих, что у людей такого уровня и ранга означало абсолютную секретность. Так и оказалось. Первым делом Кей объяснил, что в Вашингтоне о поездке никто не знает, и попросил полной конфиденциальности: «Ничего не записывать, никаких помощников, никаких референтов». Бывают люди, которым не принято отказывать, и Кей как раз к таким и принадлежал. Рафи, зная это, почему-то начал опасаться продолжения беседы и после небольшого замешательства, вызванного появлением адмирала и его первыми словами, принялся оживленно объяснять, что он пенсионер, никому ничего докладывать не должен, а помощников и референтов ему теперь не положено.

– Может, ошибка? Меня вызвали на встречу, перепутав с преемником?

Кей слегка улыбнулся в ответ.

– Пенсионер, говоришь? Это ты налоговой инспекции объясняй. Слушай, я прошу тебя отключить записывающие устройства в квартире, – добавил он уже абсолютно серьезно.

Рафи выключил аппаратуру. Вообще они с Кеем уже много лет были коллегами. У американцев разницы между приятелем и сослуживцем практически не существует. На работе, за редким исключением, все обращаются друг к другу по имени, как и в Израиле, не считается зазорным обсуждать семейные проблемы, делиться новостями чуть ли не обо всех домашних событиях, включая встречи с психиатром. Решив немного разрядить обстановку, Рафи на правах старого приятеля перевел разговор на личные дела.

– А ты не удивляйся, – ответил он. – Я в первый раз о пенсии подумал еще в Англии, когда мне всего тридцать пять стукнуло. Тогда в Центре начальство дерьмовое сидело. Ничем не угодить – ни успехами, ни победами: что бы ни сделал, они только губы поджимали. Но уходить некуда, а семью требовалось кормить. Поэтому я в конторе редко появлялся, все больше с операции на акцию, с акции на операцию скакал. Сейчас тоже пенсионером себя не чувствую. Так, временное отстранение от дел… Предложений масса. Можно возглавить какой-нибудь аналитический центр, у Арада, например, получилось, я к нему регулярно на форумы ездил и даже выступал. Но самому ничего городить неохота. В бизнес – может быть, да не мое это. Богатеть я не азартен, хотя и оттуда предложений пруд пруди. А так просто в офисе штаны просиживать – скучно…

Кей улыбнулся. За годы службы он неплохо изучил характер своего израильского коллеги, поэтому и обратился именно к нему.

– Видишь ли, Рафи, – хитровато улыбаясь, начал Кей, – я ведь тебя знаю лет двадцать…

– Двадцать два, – поправил тот.

– …и обычно мы работали сообща и практически всегда были союзниками.

– Ну конечно, – в тон адмиралу ответил Рафи, пытаясь догадаться, куда тот клонит.

– Только однажды твоя организация – видимо, по незнанию – перехватила у нас высокопоставленного сотрудника КГБ. Правда, он оказался фигурой подставной. Настоящего-то мы упрятали надежно, но я еще тогда догадался, что этот Гардин, который так ловко все прокрутил, работал на вас, хотя считался агентом КГБ. Не мог же он в одиночку провернуть такую операцию, причем, когда мы решили поставить точки над «i», он вдруг исчез без следа. Испарился, видите ли! Его объявили в розыск, но следов не обнаружили никаких и нигде, а искали мы, поверь, очень основательно. Еще тогда его у нас заочно приговорили к высшей мере, и официально парень все еще числится в розыске. Но сам он так хорошо спрятаться не мог, кто-то за ним стоял и стоит. И с тех пор, как только где-то проводится какая-нибудь, скажем так, особо деликатная операция Моссада, появляется некто неизвестный, и после завершения работы исчезает. Надо сказать, действует всегда аккуратно и очень эффективно. Так что вывод напрашивается сам собой.

– Впрочем, – Кей хитро посмотрел Рафи в глаза, – какие там счеты между друзьями, давно это было! Я ведь тоже перед тобой виноват, не всегда вовремя сообщал о происходящем. Один раз вы даже потеряли несколько человек из-за отсутствия информации, которой я владел.

Кей ровным тоном, не повышая и не понижая голоса, продолжал говорить. Рафи молчал, мысленно проигрывая события двенадцатилетней давности. Адмирал недвусмысленно дал понять, что очень хорошо знает, кто стоял за неудавшейся попыткой Комитета госбезопасности перехватить одного из наиболее важных своих перебежчиков – заместителя руководителя Центральной школы КГБ.

Кстати, а вообще-то чего американцам надо? Что им, перебежчиков не хватает? Одно время, уже занимая приличный пост в Моссаде, Рафи отвечал за координацию работы с ЦРУ и знал о существовании «крота» в Главном разведывательном управлении Генштаба Советской Армии. Из центра ЦРУ в Ленгли Рафи получал документы на проверку, и действительно, данные о действиях агентов ГРУ на Ближнем Востоке были бесценными. Практически все нелегалы, посланные в Израиль, находились под «колпаком». Под наблюдением были и все их источники информации на Ближнем Востоке, включая Египет, Сирию, Ливан, Иран и Ирак. Да и сведения о советских ракетах, отправляемых во враждебные Израилю Сирию и Египет, профессионалы оценивали как информацию самого высокого качества. Много позже Рафи узнал, что переданные «кротом» данные фактически открыли дорогу соглашению между Китаем и США, и затем чуть не привели к практически полному разрыву отношений между Китаем и СССР. Американцы подбросили каждой стороне компромат друг на друга, те и рассорились.

Кей моментально уловил реакцию Рафи, почувствовал его недоумение и понял причину – адмирал был опытен, очень опытен. Итак, цель достигнута: Рафи не возразил, признав тем самым свою причастность к прошедшим событиям, а большего в первые минуты беседы адмиралу и не требовалось. Выдержав небольшую паузу, он перешел к делу.

– В общем-то у меня к тебе претензий нет, ты выполнял свою работу. Мы это еще тогда поняли. Двойник погиб. Жаль, но не более. Русские решили, что их перебежчик убит, чего нам и было нужно. Мы не собирались раскрывать их разведсеть, мы хотели ее контролировать. Ах, да! – Кей артистично воздел руки кверху. – Что ж это я тебе секреты раскрываю? Ты ведь теперь пенсионер, и чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. Но все равно продолжу.

Он опять хитро взглянул на Рафи.

– Понимая, каковы твои возможности, мы сознательно не раздули шумихи вокруг этой истории, чтобы ты мог беспрепятственно продвигаться по служебной лестнице и занять самый высокий пост в такой уважаемой организации, как Моссад. Так что ты – мой должник. Понимаешь?

И снова – взгляд глаза в глаза.

Рафи оценил услышанное сразу же. Если бы раскрылось его участие в операции против союзников, то блестящая карьера наверняка застопорилась бы, если не хуже. Он испытывал к Кею искреннюю благодарность за молчание. Тот, однако, не останавливался.

– Это прелюдия. Я знаю, что ты использовал Гардина еще несколько раз, например, в Вене, когда вы взяли полковника СС Грубера со всеми партийными деньгами мюнхенского филиала национал-социалистической партии Германии. Мы знали об этой операции от начала и до конца, но для нас она не представляла интереса. Это ваши еврейские дела с немцами. Мы в чужой бизнес нос не суем и даже порадовались вашему успеху. И в Бейруте он тоже проворачивал для тебя не совсем обычные вещи – я о них даже говорить не стану. И про подставную фирму в Амстердаме тоже знаю… А теперь перейдем к делу. Или ты не готов и хочешь, чтобы я продолжил перечислять твои подвиги?

После выхода в отставку Рафи получил несколько прекрасных предложений. Одно из них казалось особенно привлекательным: возглавить правление фирмы, занимавшейся разработкой новых технологий в области электроники для военной промышленности. В скором времени фирма должна была выйти на биржу, а такие предложения мало кто способен отвергнуть. Любая развивающаяся компания старалась обзавестись в качестве руководителя личностью известной, а Рафи ушел со своего поста на пике популярности и успеха. И хотя от рождения он вовсе не был бизнесменом, его реноме и связи вполне удовлетворяли хозяев компании, готовых предложить ему самые лучшие условия, о каких обычный человек мог только мечтать. А финансовыми делами займется профессионал. Рафи уже почти согласился встать во главе компании и лоббировать ее интересы в министерстве обороны и в других организациях, о которые не принято упоминать всуе. В общем, горячего желания вступать в игру с Кеем, да еще секретную, у него не возникало.

– Да, кстати, – Кей снова посмотрел Рафи в глаза, – я получил третью звездочку и теперь руковожу всеми секретными операциями ЦРУ. Так что не бойся, я прикрыт на самом высоком политическом уровне и готов сделать так, чтобы мой президент позвонил твоему премьеру, они ведь друзья.

«Ах ты, черт, – выругался про себя Рафи, – он и это продумал. Что же ему нужно? Видимо, что-то серьезное…»

– А теперь перейдем к деталям, – уже совсем по-деловому сказал Кей. – Как ты знаешь, после 11 сентября мы почти месяц были в шоке, но потом пришли в себя и теперь гоняемся по всему свету за Аль-Каидой и ее союзниками. Главное наше направление, а мы поняли, что оно главное – это перекрыть террористическим организациям денежные потоки.

Кей открыл папку и бросил на стол перед Рафи несколько фотографий элегантного молодого мужчины в форме офицера вермахта нацистской Германии. После небольшой паузы он продолжил:

– Это подполковник Ганс фон Альвенслебен, начальник одного из отделов разведслужбы вермахта «Армии Востока» под руководством генерала Гелена. Настоящий военный разведчик, он работал всегда четко и профессионально. Его отчеты и донесения были объективными, точными, логичными. Гитлер никогда не выслушивал его до конца, приходил от услышанного в ярость, а за пораженческие настроения угрожал отправкой в концлагерь, в конечном счете запретив Гелену высказывать свое мнение.

В апреле 45-го его сняли с должности, но расстрелять не успели, хотя трудились не покладая рук, до капитуляции пустив в расход почти всех противников Гитлера. Так, адмирала Канариса, начальника внешней военной разведки вермахта, и его заместителей расстреляли всего за месяц до поражения Германии. Гелен избежал подобной судьбы, так как предвидел развитие событий. После окончания войны он, не будучи запятнанным военными преступлениями, работал с нами, а затем организовал разведслужбу Западной Германии. Не сотрудничать с ним мы не могли. Помимо безупречной репутации, что в то время было очень важно, он сохранил архивы и, более того, привлек на нашу сторону многих сотрудников Канариса, которых лично знал. В годы холодной войны эти люди оказались незаменимыми. Они знали обстановку внутри СССР до тонкостей, а самое главное, у них под контролем оставались некоторые разведсети русских, организованные во время войны на территории Европы, и сети, созданные немцами в Европе и на оккупированных территориях. Помнишь дело Закревского, резидента из Львова? Именно по этому делу к тебе впервые обратился Гардин за помощью, не так ли? Так вот, Закревский был из обоймы Гелена.

Кей вздохнул. Посмотрел на Рафи и, не встретив возражений, продолжил:

– До 1956 года Ганс фон Альвенслебен продолжал работать с Геленом в разведке Западной Германии, но погиб в автокатастрофе. Его похоронили со всеми воинскими почестями, семья получила пенсию. Мы вели дела на всех бывших гитлеровских офицеров. Под особым наблюдением оставались те, кого было целесообразно привлечь к совместной работе, но поскольку фон Альвенслебен погиб, его досье отправили в архив. Послужной список у него, как и у Гелена, безупречен, никаких нарушений. Военный в полном смысле слова.

И вот сейчас, через много лет, когда в связи с терактами мы начали проверять подозрительные банковские счета, он вдруг высветился. У нас сохранились его данные, поэтому мы точно знаем, что это он.

А теперь – к главному.

Кей немного помолчал, словно подчеркивая важность слов, которые должны сейчас прозвучать.

– Уже много лет прослеживается действие какой-то тайной организации, но все попытки что-либо узнать о ней всегда заканчивались неудачей. У ее членов огромные связи, многие из них, видимо, сидят на серьезных постах в правительствах и спецслужбах. Несколько наших агентов, слишком близко подошедших к этой тайне, просто исчезли. Любого, кого мы подозревали в членстве в этой организации, всегда предупреждали, и до конца ничего выяснить так и не удавалось. Лет десять назад ФБР даже создало специальный отдел для выявления тайных организаций, проникших в эшелоны власти. Результат нулевой… Кроме слухов и намеков, ничего конкретного, несмотря на выделенные им серьезные бюджеты. Я подозреваю, в чем тут дело… и в ком, хотя конкретных доказательств нет и у меня.

Кей задумчиво посмотрел на Рафи и, немного помедлив, спросил:

– Ты готов слушать дальше?

Старый разведчик удивленно взглянул на гостя и, не проявляя явного энтузиазма, пожал плечами. Кей принял молчание Рафи за знак согласия.

– Хорошо, продолжу. Думаю, что после окончания Второй мировой эта организация была создана на основе нацистской «Анэнербе» – отдела СС, призванного изучать корни арийской расы и доказать ее всемирное превосходство. Фанатизм верхушки нацистской Германии можно объяснить только влиянием оккультизма – здравого смысла и логики тут недостаточно. Любой знаток эзотерики скажет, что нацизм собирался изменить мир, в том числе и магическим путем. Цель «Анэнербе» была и осталась прежней – создание расы сверхлюдей, как задумал Гитлер. Германия вообще известна традицией организации тайных обществ – за века их набралось несколько сотен. Скорее всего, мы имеем дело с потомками членов знаменитых «Судов Фема», созданных Карлом Великим в 772 году. Эти «Суды» боролись с тьмой, то есть с инакомыслящими, точнее, с язычниками саксонцами. Имели строгую иерархию, устав, четкие правила приема, в общем, все, что необходимо для секретной организации. За несколько лет саксонцы поменяли веру или погибли, и король распустил «Суды» за ненадобностью – задачу свою они выполнили, причем безжалостно и быстро. Но сама организация, точнее, ее руководители, не захотели отказаться от полученной власти. И скрылись из виду на сотни лет, продолжая свои грязные дела. Периодически у власть имущих возникала необходимость в услугах тайного и могучего ордена, и тогда мастера кровавых дел выходили из подполья, чтобы после окончания очередной миссии вновь перейти на нелегальное положение. В общем, они никогда не исчезали совершенно, и самый зловещий период их деятельности – Средние века, когда они стали называться орденом иллюминатов, что в переводе со старотевтонского означает «наказывающие», затем опять меняли название, и так много раз. Подобно любому тайному обществу, внутренние правила и ритуалы «Фема» оставались жесточайшими. Посвященные считались у них святыми и обычно не скрывали причастности к ордену, ведь тронуть их было нельзя. Любого обидчика всегда подвергали казни, даже короля.

Кей снова умолк, с силой, словно после тяжелой работы, растер ладони, прошелся по комнате и снова вернулся на место. Поудобнее расположившись в кресле, он продолжил:

– С середины XVIII века следы «Судов Фема» исчезают, хотя сами они продолжают действовать, чему есть масса доказательств. Мои аналитики считают, что в период Третьего рейха многие члены «Фема» начали сотрудничать с нацистами, а после 1945-го снова скрылись, но их следы заметны повсюду. С поражением Гитлера история нацизма не остановилась, и нам известно немало тайных обществ, созданных бывшими сторонниками фашизма. Но тут что-то другое и по масштабу, и по возможностям. Скорее всего, эти люди поклялись восстановить рейх и продолжить покорение Европы, чего не удалось их вождю. К сожалению, мир наполнен сумасшедшими, уверенными в своей правоте и не останавливающимися ни перед чем. Таких немало среди мусульман. А теперь оказывается, что подобные персонажи живут и среди нас, цивилизованных вроде бы людей. Ты уж извини, что повторяюсь, но детали очень важны: «Анэнербе» организовали в 1933 году с единственной целью – доказать преимущество нордической расы и предоставить Третьему рейху идеологию, позволяющую захватить мир и править им. Считается, что нацисты вложили в эту организацию столько же средств, сколько США в ядерную программу. Организация состояла из пятидесяти двух отделов и привлекла к работе лучших ученых Германии. Кстати, последнего руководителя «Анэнербе», профессора Зиверса, на Нюрнбергском процессе приговорили к смертной казни за проведение опытов над военнопленными.

После войны мы перевели в Штаты около пяти тысяч ученых и военных и привлекли их к разработкам секретных научных программ, которые они вели еще в Германии. Часть из них считались военными преступниками, но на это закрыли глаза – слишком уж много они знали и очень эффективно трудились. Успех превзошел ожидания – ничего не скажешь, немцы работать умели. Только при Кеннеди, когда сведения о секретных разработках, точнее, о разработчиках, просочились в газеты, разгорелся скандал. Конечно, всех тут же поувольняли с государственной службы, но ни для кого из них не составило особого труда обосноваться в частных фирмах. Мы думаем, что кто-то из них и сейчас задействован в этой непонятной организации.

Кей снова прервал свою речь и на сей раз открыто уставился на Рафи, пытаясь оценить его реакцию. То т продолжал молчать, не выказывая никаких эмоций и скромно опустив глаза.

– Но давай вернемся к фон Альвенслебену. Через него проходят очень большие суммы. Мы подозреваем, что он финансирует террористические операции в Латинской Америке и у нас, поскольку бо́льшая часть денег оседает именно по этим адресам. Буэнос-Айрес, Лима, Рио-де-Жанейро, или Чикаго, Нью-Йорк и Вашингтон… Та м очень сильны мусульманские общины, а часть из них проповедуют радикальный ислам. Нам известно, что в этой организации не брезгуют ничем: они торгуют оружием, провоцируют региональные конфликты, а затем снабжают вооружением обе воюющие стороны. Торговля наркотиками им тоже не чужда. И конечно же промышленный шпионаж: они охотятся за новыми перспективными технологиями. Их методики разнообразны и безграничны, к тому же они пользуются услугами террористов всех мастей. В процессе слежки за ячейками Аль-Каиды выявились контакты между радикально настроенными мусульманами и европейцами. Во всяком случае, людьми с европейской внешностью. Связь эта может иметь очень плохие последствия, и тут есть над чем подумать.

Рафи продолжал сидеть недвижно, не выказывая заинтересованности в продолжении рассказа. Но Кей, ничуть не смущаясь, продолжал:

– Расскажу тебе еще кое-что. Нам удалось установить связь фон Альвенслебена с двумя очень загадочными смертями. Одна, – Кей бросил на стол папку, – некий Вольфганг Панакис, владелец маклерской конторы в Салониках. Дело в том, что Аль-Каида сформировала свою военную флотилию, явно что-то планируя. На сегодня мы знаем о девятнадцати подозрительных покупках грузовых кораблей. Большинство судов приобретено в самом начале 2002 года, другие находятся в процессе закупки, а большая часть документов оформлялась через контору Панакиса в греческих Салониках. Все девятнадцать кораблей рассредоточены в небольших гаванях и островных укрытиях Индийского океана. Суда разнотипные, грузовозы по двести–триста тонн, то есть малые. Мы подозреваем, что их планируют использовать как корабли-камикадзе для протаранивания больших военных и гражданских лайнеров. А это уже мегатеракт… Теперь представь, каких усилий стоит нам наблюдение: Мировой океан одновременно бороздят почти пятьдесят пять тысяч кораблей грузоподъемностью более пятисот тонн, ведь девяносто процентов всех мировых грузоперевозок проводятся по морю. Суда помельче учесть просто невозможно. Только подумай, что где-то уже отрабатывается либо идея затопления большого круизного корабля с тысячами отдыхающих на борту, либо авария танкера с сотней тысяч тонн нефти на борту. Вас это тоже должно касаться. Корабли израильской компании «Цим» бороздят практически все моря и океаны. И вы с их точки зрения – очень хорошая мишень, почти идеальная.

Кей опять остановился. Тяжело вздохнул. Видимо, монолог начал утомлять и его, но он не спешил заканчивать.

– Они уже опробовали такие варианты в 2000 году, подорвав наш эсминец «Коуэл» в Йеменском порту. Та м погибло семнадцать моряков. Месяц назад они сделали то же самое с французским танкером «Лимбург» и в том же месте. А несколько переводов со счетов нашего фон Альвенслебена были сделаны именно в Салоники! Мои следователи уверены, что именно он финансировал покупки, хотя никаких прямых доказательств нет. Мы уже почти обнаружили связь между Альвенслебеном и Панакисом, и вдруг этот грек умирает! Да как! В постели, якобы от сердечного приступа. Конечно, мы начали разбираться. И что ты думаешь? Панакис оказался разыскиваемым военным преступником Германом Бернхольдом, членом СС с 1931 года, номер билета 10992. Он даже служил некоторое время в личном эскорте Гитлера в звании гаупштурмфюрера.

А вот тебе другой случай, – Кей снова достал из портфеля папку и бросил ее на стол. – Гомес Пелегез, видный аргентинский бизнесмен, проживал в Буэнос-Айресе. Оказалось, что он не Гомес, а Вольфганг Виш, сын Теодора Виша, видного сотрудника СС, служившего в конце войны в центральном аппарате этой организации. По официальным данным, Теодор Виш скончался в январе 1955 года в Гамбурге. Мы проверили – так и есть. А вот его истинное семейное положение властям известно не было. Сын считался пропавшим без вести на войне, куда попал совсем юнцом. И вот теперь объявился, но допросить его уже нельзя. Та же история. Мы почти уже взяли этого «бойца», как вдруг Гомес умирает. Тоже абсолютно естественной смертью – от сердечного приступа, тоже скоропостижно и неожиданно. А теперь скажи, должен я верить всему этому? Кстати, очень много денег, проходивших через счета Альвенслебена, оседали именно в Буэнос-Айресе.

– Не понимаю, – прервав плавный рассказ Кея, заговорил Рафи. – Такая организация, как ЦРУ, и нуждается в моей помощи?

Кей снова широко, по-голливудски, улыбнулся, потрогал подбородок, словно проверяя отросшую с утра щетину. И уже с явно приказными интонациями в голосе заявил:

– Поручи своему Гардину добраться до Альвенслебена и выяснить все возможное о его счетах, а заодно пускай пощупает и его самого. Последние два года он увлекается Каббалой, что теперь может очень и очень пригодиться.

Кей неспешно вытащил из портфеля очередную папку. Ее он не бросил на стол, а аккуратно раскрыл и с легкой улыбкой извлек несколько фотографий. Рафи опешил. На снимках был Леонид Гардин, входивший в офис известного раввина в Нетивоте, где изучают Каббалу. Такого Рафи не ждал.

– Опять Гардин? – Рафи удивленно приподнял бровь.

Кей ему нравился. Все их предыдущие встречи и совместные дела проходили вполне сносно. В нем не было привычной для американцев бесцеремонности, что так раздражало европейцев. Но подобная просьба – пожалуй, чересчур…

– Да, Леонид Гардин или Леон, как ты его называешь. Думаешь, я не знаю, что он твоя палочка-выручалочка? Я ведь уже сказал, что именно он провел операцию с Грубером в 96-м. Вы тогда очистили все сейфы мюнхенского отделения национал-социалистической партии, которые они держали с 1945 года. Блестящая операция, великолепно продуманная! Как я понимаю, все разработал ты, но и исполнитель – не хуже. Хотя от самого метода, как вы говорите, «кошерно», но попахивает. А то, что он после той знаменитой операции по перехвату резидента КГБ Алекса Панова погиб при взрыве самолета, расскажи своему преемнику. Он, может, и поверит, но наверняка лишь в знак уважения к твоим боевым заслугам. Если не ошибаюсь, именно тебе он обязан карьерой?

Рафи лихорадочно прокручивал в голове варианты дальнейшего развития событий. А Кей абсолютно ровным, не позволяющим ни секундной паузы тоном продолжал давить:

– Оставь дело Леона. Предвижу твой следующий вопрос: «Черт побери, у вас что, своих агентов нет? И причем здесь Каббала?» – и отвечаю. Есть, но все, кто был послан к Альвенслебену по разным поводам, провалились, вроде бы случайно. А трое – уже не случайность. Сам же он безупречен: сидит в Вене, руководит небольшим туристическим агентством, крутит миллионами да раскрывает моих самых засекреченных людей. Все эти провалы, обставленные как абсолютно невинные случайности, эти загадочные естественные смерти наводят меня только на одну мысль – кто-то «подкармливает» его самой секретной информацией. А это уже не шутка. Из моего отдела утечка, а мы в ЦРУ – самые засекреченные. У меня уже начали проверку, и пока я никого не могу отправить на это задание. Следствие проводится специальным отделом ФБР по внутренним расследованиям. Ты же знаешь, что закон запрещает ЦРУ действовать на территории США, а ребята из ФБР мне не подчиняются. У меня вообще такое ощущение, что они в принципе никому не подчиняются. У них свой ритм работы и свои методики, в которые они никого не посвящают. Так что с одной стороны, я обязан идти у них на поводу и ничего не начинать, они мне это запретили. А с другой, если у меня под носом действует секретная организация, пытающаяся подчинить себе весь мир и пользующаяся услугами Аль-Каиды или кого-то на нее похожего, я не могу ждать милости ни от природы, ни от ФБР. Я обязан продолжить операцию. Она жизненно необходима. Вот тут-то и необходимы друзья.

– А мы друзья?

На этот раз Кей посмотрел на Рафи с явным ехидством. А затем, после нескольких секунд молчания, снова глядя в глаза и не оставляя ни секунды на размышление, продолжил уже примирительно:

– У меня есть ребята не хуже твоего Гардина, но похоже, у «крота» выход на их личные дела. Несколько месяцев назад начальство спустило мне новое задание, связанное с информацией, доказывающей, что Аль-Каида через своих агентов близко подобралась к последним разработкам новейшего оружия. Действительно новейшего и смертоносного. Информация пришла из АНБ – Агентства Национальной Безопасности. Ты же знаешь, они прослушивают все, что можно, и прочитывают все, что напечатано, и данные их обычно верны. Аналитики АНБ заметили, что в последнее время в угрожающих речах Бен Ладана постоянно упоминается о неком «секретном оружии», способном погубить всех неверных, причем в выражениях, напоминающих выступления Гитлера на данную тему в конце войны. А у этих двоих много последователей. Мы проанализировали сказанное, сравнили с речами Гитлера и пришли к выводу, что источник информации у них обоих один. Я организовал специальную группу из доверенных людей, которых знал лично, и мы уже начали проверять эти данные, но тут стала проявляться малопонятная мистическая хреновина, которая постоянно выплывает при всех попытках выявить природу и суть этого старого-нового оружия. Дело в том, что все установленные нами источники информации по данному делу содержат многочисленные ссылки на какие-то зашифрованные древние документы, принадлежащие средневековым тайным обществам и организациям, в том числе уже набившим оскомину тамплиерам, масонам, каббалистам и даже древним кельтам… Если бы я еще разбирался, кто это такие! Ты не поверишь, если я перечислю, что мне приходилось читать в последнее время! Из каких книг мне выписки готовили – мне, морскому офицеру! Оказалось, у меня в подчинении умников, верящих во всякие бредни, полным-полно, не пересчитать. Но тут какая-то чертовщина…

– Думаешь, тебе пригодятся мои профессиональные знания танкиста? Или интеллект бывшего советского комитетчика Леона Гардина? – наконец заговорил Рафи.

– А что ты думаешь? Может, и пригодятся. Понимаешь, судя по всему, сведения об этом страшном оружии были самой большой тайной всех этих эзотерических организаций. О «тайном оружии тамплиеров» знал Гитлер и надеялся его отыскать. За чем-то подобным ездил на Тибет Отто Скорцени – главный оперативник Гитлера, а теперь к этому оружию подбираются террористы. И, судя по всему, атомная бомба по сравнению с ним – ерунда. Очевидно, это глобальное оружие.

Почему нужен твой Леон? Объясняю: все попавшие к нам древние документы построены в соответствии с логикой и символами Каббалы, понятиями типа тмуры – науки о сочетании букв, и гематрии – науки о сочетании цифр. Это ваши еврейские каббалистические штучки. Мои ребята в них совершенно не разбираются. Тут нужен профессионал-оперативник, что-то понимающий в Каббале. У меня в отделе таких нет и быть не может, хотя Каббала и утверждает, что необязательно быть евреем, чтобы изучать ее, знать и использовать. У меня есть два оперативника-еврея. Очень серьезные ребята, но они принадлежат к реформистскому крылу иудаизма и в Каббале ничего не смыслят. Я проверял. А попытка подготовить их к заданию наверняка вылезет наружу, и ребята из ФБР, ведущие расследование, очень обрадуются возможности заняться лично мной как нарушителем приказа. Поэтому я прошу тебя как друга и соратника помочь мне. Единственный человек, кроме нас двоих, который будет знать об этой операции, – мой президент. Я с ним уже говорил, он согласен. Твой премьер выполнит его просьбу предоставить тебя в наше распоряжение. Если у Аль-Каиды или им подобным есть агент с самым высоким уровнем секретности в ЦРУ, значит, речь идет о настоящей угрозе для национальной безопасности. Наша цель – выйти на разработки этого оружия и не допустить к нему террористов – в интересах всего мира. Ты же понимаешь, это не просто красивые слова, и для решения этой проблемы все средства хороши. Вот тебе документ, подтверждающий, что ЦРУ не имеет никаких претензий к Леониду Гардину. Приказ о его ликвидации от 1990 года отменен.

Кей протянул Рафи толстый конверт.

– Прочтешь после моего ухода. Если будут вопросы, позвонишь по этому телефону.

Он достал из портфеля обычный на вид телефон. Самим тоном разговора, движениями и всем своим поведением Кей давал понять, что отрицательный ответ неприемлем.

– Линия защищенная, отвечаю только я. Постарайся не звонить ночью, учитывай разницу во времени – у вас на семь часов позже. В моем возрасте необходимо спать хотя бы пять часов без перерыва. Учти: номер на контроле, поэтому не разглагольствуй. При попытке прослушивания разговор сразу прервется, а мне сообщат, кто пытался нам помешать.

Немного помолчав, Кей добавил, выразительно глядя на продолжавшего молчать Рафи:

– Есть еще одна причина, по которой я не хочу использовать моих людей. Мы полным ходом ведем переговоры по созданию коалиции против Ирака. Европейцы нас не любят, и, если что-то сорвется, мы не оберемся неприятностей, а эта коалиция нам нужна. Хотя наше руководство предпочитало бы провести акцию своими силами. Но сам понимаешь, международное право требует от нас не выступать «соло». Этим интеллигентам из ООН, видите ли, есть что сказать. Переговоры идут полным ходом, а если мы проколемся, что вполне вероятно, то получится скандал. Поэтому и нужен такой, как твой Леонид, чье личное дело нигде не значится. Даже если он и натворит что-то не то, ты от него легко откажешься, а другие о нем просто не знают. А он с его биографией будет молчать. Судя по делам, которые он проворачивал, – такой не подведет.

Кей энергично поднялся с кресла.

– Ну так как? Расходы беру на себя. Не забудь: кроме тебя, о нашем разговоре в твоей организации знать никто не должен. Я подозреваю, что и от вас есть утечка. Если то, что я думаю об этой организации, верно хотя бы частично – они повсюду. И наверняка контачат и с твоими, хотя и под чужим флагом, ведь для получения информации совсем не обязательно сообщать, кому она нужна. Ты ведь в этом спец: насколько я знаю, ты работал под чужим флагом по крайней мере шесть раз. Ну как, хорошо я информирован?

Кей посмотрел на Рафи с очевидной ехидцей, но в ответ встретил явно удивленный взгляд. Что говорить, удар получился ниже пояса. Обычно сотрудники дружественных спецслужб не слишком вникают в методики работы своих коллег – важнее результат – но всегда обмениваются информацией. Работа под чужим флагом, то есть под видом сотрудника спецслужбы другой страны, в Моссаде считалась в порядке вещей. Даже при наличии качественного компромата на кого-нибудь из руководителей палестинских организаций освобождения, их предпочитали вербовать от имени французской или даже марроканской или тунисской службы безопасности. Те считались своими. Работа с такими источниками считалась особо секретной, в детали обычно посвящались всего несколько человек из руководства. А тут, оказывается, ЦРУ знало обо всем. Или почти обо всем. Кей назвал не совсем точную цифру, что оставляло надежду… На что? Адмирал мог «ошибиться» и специально, дабы не раскрывать всего, что знал.

Пока длился разговор, вернее монолог, Кея, Рафи подозревал, что тот намеревается вытащить «крота» из подполья. Видимо, американцы хотят задействовать того русского, кого Леониду не удалось взять в 90-м? Понятно – в такой игре нужно зачистить все концы и не оставить никого, кто мог хотя бы догадываться о происходящем. А потом наверняка придет и его очередь… как единственного оставшегося свидетеля…

Мысленно Рафи уже согласился с просьбой адмирала и даже определил метод проверки намерений Кея. У него остались кое-какие источники, ведь люди его профессии уходят на пенсию лишь формально. Настораживала одна очевидная вещь: чтобы вытащить из подполья агента, полномочиями президента не пользуются.

– Хорошо. Ваша национальная безопасность – она же и наша национальная безопасность, – медленно и с грустью в голосе проговорил Рафи, чуть не физически ощущая, как многотысячная зарплата, бонусы и все остальные привилегии и блага, положенные респектабельному бизнесмену, отодвигаются от него неизвестно куда. Но к нему вдруг вернулось ощущение начинающейся охоты, столь привычное за долгие годы его непростой службы. Именно так он чувствовал себя, будучи молодым оперативником, когда его направляли на самые опасные задания, с которых многие его друзья не вернулись.

– Я сделаю это, но мне нужно письмо за подписью премьера. Глава Моссада подчиняется ему лично, и только премьер может дать мне разрешение на выполнение несанкционированной организацией акции. Иначе и операции, и мне придет конец.

– Никакой проблемы, – не задумываясь ответил Кей. – Я вернусь в Вашингтон через восемнадцать часов и первое, что сделаю, позвоню президенту и закрою проблему с твоим премьером. Он ждет лишь твоего согласия. Скажем, на формальности нам нужно двое суток. Я понимаю, чего ты опасаешься, но время дорого.

– Как только письмо будет у меня в руках, я сразу начну операцию, – не допускающим возражений тоном ответил Рафи.

Они крепко пожали друг другу руки, и, не тратя лишних слов на прощание, Кей уехал.

Через двое суток, как адмирал и обещал, Рафи вызвали в канцелярию премьер-министра, и секретарь правительства вручил ему конверт. Письмо за подписью премьер-министра давало Рафи разрешение на проведение совместной с ЦРУ операции, при условии отчета лично и только ему. Сам текст был написан от руки.

Ожидать большего Рафи не мог: видимо, проблема Кея действительно непроста. Вопрос о ловушке отпал сам собой. Чтобы убрать агента, глав двух государств не задействуют.

Глава 2

Тель-Авив, ул. Дизенгофф. Явочная квартира Моссада

28 сентября 2002 года, 22:00

28 сентября 2002 года Рафи вызвал меня на встречу. Мы не виделись больше двух лет. От последнего свидания и задания, которое он мне дал, а потом отменил, до сих пор остались неприятные воспоминания. Вообще-то я мог на встречу и не ходить, ведь Рафи теперь пенсионер, собирается стать председателем правления какой-то компании. У меня тоже есть свои источники информации, я про него все знаю. Странно… Не подходит ему бизнес. Не тот он человек. Хоть я и обязан ему жизнью и даже карьерой (если то, что я делаю, можно назвать карьерой), но любви особой между нами не было. Уважаю – это точно. Профессионал он высшего уровня. Интересно, а уважает ли он меня? Ценит – наверняка, ведь я для него такие дела проворачивал! Сколько раз он бросал меня в такие переделки, что мне с трудом удавалось уйти… Сколько раз я проклинал минуту, когда впервые увидел его… Ведь он стал хозяином моей судьбы…

Я всегда ждал того момента, когда он окажется не у дел. Думал, позвонит – брошу трубку, не стану разговаривать. Скроюсь навсегда, ведь, кроме него, никто в конторе не подозревает о моем существовании. Он меня на дно опустил еще тогда, после операции в Сан-Франциско в феврале 91-го. Уверен, что операция не была санкционирована его начальством. На свой страх и риск действовал. И вот теперь мой час настал. Я могу повернуть свою судьбу и отделаться от Рафи и всего, что с ним связано, раз и навсегда.

Но ровно в 22:00 я вошел в дверь конспиративной квартиры.

Рафи ничуть не изменился. Такой же подтянутый, с сигарой во рту, – перенял манеру от своего друга-цэрэушника Кея. Как ни странно, встрече я обрадовался. Сидит у меня в крови эта совершенно ненормальная тяга к риску. Обычные люди подобные ощущения испытывают, когда крутой детектив смотрят или страшилки читают, а психи типа меня проблемы себе находят сами. Такая у меня жизнь.

Рафи тоже обрадовался. Постоянно улыбался и смотрел так внимательно, словно впервые видел. Под занавес нашей встречи не удержался и рассказал, что, увидев меня, автоматически, в силу профессиональной привычки, сам себе дал краткую характеристику моей внешности. Рост выше среднего, 182 – 184 см, фигура худощавая, такие не полнеют, даже если объедаются каждый день. Лицо чуть квадратное – такие лица присущи суровым, мужественным, иногда бессердечным людям. Верхние веки немного опущены – явная черта зрелости. Затем отметил изменения до и после операции. Уши раньше были малость оттопыренными, а сейчас красиво и ровно прилегают к голове. Нос был с горбинкой, а сейчас – идеальной формы, признак мужской силы. До операции форма глаз казалась слегка раскосой – известный признак наследия татаро-монгольского ига на Руси, а сейчас – большие круглые глаза, какие бывают только у чувствительных, но отважных натур. Описание мне понравилось: я понял, что не зря перенес ужас пластической операции. Узнать во мне прошлого Гардина, которого искали и КГБ, и ЦРУ, не представлялось возможным.

Постепенно мне удалось расслабиться, но с первой минуты я спрашивал себя: какое еще задание может мне дать этот пенсионер? Что ему от меня вообще нужно?

Рафи рассказал историю с Альвенслебеном, изложил услышанное от адмирала Кея и показал данные обо всем, что касалось тайной нацистской организации, Аль-Каиды и американских попыток выйти на связь между ними. Материал оказался объемным, включал аналитические обзоры резидентов ЦРУ практически из каждой точки земного шара и потребовал от меня немалого времени для того, чтобы вникнуть в тему. Были тут и справки, подготовленные спецотделом ФБР по выявлению тайных организаций.

Американцы проделали огромную работу. Десятки тысяч банковских счетов, заподозренных в принадлежности к какой-либо террористической организации, были взяты под наблюдение. Кей прислал массу подробностей о личности Альвенслебена: ничего подозрительного ни в личной жизни, ни в его бизнесе не обнаруживалось. Но факт оставался фактом. У него была масса закодированных счетов в швейцарских и австрийских банках, где лежали сотни миллионов долларов. Самое главное – счета подвижные, деньги постоянно переводились в Латинскую Америку или же в США, где их снимали, а потом счетом больше не пользовались. Как такая информация из Швейцарии от гордившихся своей секретностью банков попала к Кею, можно только догадываться. Спрашивать я не собирался.

Задача казалась абсолютно ясной. Нужно ехать в Вену и выходить на этого Альвенслебена. Только непонятно, почему и зачем американцам понадобился именно я? Но Рафи отвечать отказался.

Значит, шеф решил вернуться к активной работе… Даже при изложении задания удовольствие просто светилось в его глазах. Если б хотел, наверняка отказался бы от этой операции. А он не стал. Наверное, бизнес пугает больше, чем очередная авантюра с Кеем. Я сам такой, только делаю вид, что сержусь. Уже два года ничего серьезного не делал, видно, пора проверить себя, иначе заржавею. Да и там, наверху, на небесах, лучше знают, что нужно и не нужно. Видимо, таково мое предназначение. Рабби учил меня в самых критических, безвыходных ситуациях успокоиться, расслабиться и сказать: «Боже, ты лучше знаешь, что для меня хорошо. И я заранее принимаю любое твое решение». Пока помогало…

Закончив деловую часть беседы, Рафи пристально посмотрел мне в глаза и без обиняков спросил:

– Кстати, ты давно занимаешься Каббалой?

Я опешил – вот уж о чем никому и никогда не рассказывал. Никто не знал о моем увлечении Каббалой. Раньше я был обычным советским атеистом, и в Бога, разумеется, не верил. Такое воспитание и образование получил и в школе, и дома, и мне ни разу не представилось случая убедиться в обратном. Не верил в разум, отделенный от материи. Допускал существование некоего биополя, схожего с тепловым, световым или магнитным. Но в телепатию, телекинез или телепортацию никогда не верил. Я много видел и слышал всякого, чем занимались целые подразделения, особенно в ЦРУ и КГБ, да и в других разведках мира. Когда мне демонстрировали успехи тамошних экстрасенсов, я относил их за счет высокого интеллектуального уровня, привычки к повышенной внимательности и интуиции, как правило, выработанной в ходе специальной подготовки. Меня самого без конца тренировали на запоминание любых деталей и мелочей, развивая все виды памяти. Когда человек видит что-то даже мельком и не обращает на это внимания, память обязательно фиксирует увиденное. Вот почему можно вспомнить все, даже то, что и не собирался запоминать, вернее, не знал, что когда-нибудь такое воспоминание понадобится. В любой разведке мира учат методу реконструкции, когда в легком гипнотическом состоянии агент воспроизводит все происходящее вокруг, включая мельчайшие подробности. Далеко не каждый способен овладеть такой методикой, тут необходимы определенные свойства психики, но вполне возможно. Я-то технику эту изучал и, как говорили мои учителя, овладел ею, можно сказать, почти в совершенстве. Так что, если доживу до пенсии, спокойно смогу подрабатывать карточными фокусами, как и фокусами вообще.

Я всегда считал, что у жизни нет заранее заданного смысла, она существует сама по себе. Нет ни Божественного промысла, ни сверхчувственных идей. Жизнь существует в силу самой природы, физико-биологических законов. Допускаю, что в течение многих миллионов лет могла сложиться оптимальная среда для возникновения живого существа – самого простого. Безо всяких чудес. Просто один шанс на миллиард сработал. А остальное было делом эволюции, Дарвин все объяснил.

Я был уверен, что каждый отдельный человек – случайность на Земле. А остальное – вопрос мировоззрения и веры, даже для материалистов. Различия только в логике. Среда, в которой я воспитывался, дала мне свою логику, и у меня никогда не возникало повода усомниться в ней. Считал, что время от времени окружающий мир, реальность, какие-то события и происшествия дают людям ощущение безнадежности. Вот тогда и приходит вера – в Бога ли, в высший ли разум, коль скоро более уповать не на кого. Конечно, если сам увижу чудо, то задумаюсь. Но ничьим суждениям и рассказам до сих пор не верил и не поверю ни с того ни с сего. Так, во всяком случае, я считал.

Нравственное значение религии для меня сомнительно. Моральные нормы – это вопросы воспитания и образования, и к религии они отношения не имеют. Уже давно я понял: если живешь по нормам религиозным, ты обречен на неудачу. По религиозным канонам люди не живут, да и жить не могут. Религия обыденная, со всевозможными допущениями и поблажками, – вот норма поведения обыкновенных людей. Вожди, цари, императоры поступали согласно языческим правилам, по законам силы: «око за око, зуб за зуб». Эти законы – законы власти. Для них, и только для них, религиозные постулаты оказались самыми удачными.

Человечество от себя устало. Оно не понимает, чего хочет Бог. Однако я могу ответить очень просто: да ничего! Абсолютно ничего! Все религии постоянно твердят: «Так угодно Богу!» Но мне было абсолютно ясно, что Божьей воли нет, как и гнева Божьего. Когда я слышал утверждения, что цель человеческой жизни – избежать ада и попасть в рай, а земное существование человека – школа, период обучения и испытания, точнее, прелюдия к будущей вечной жизни, ее основа, я отказывался в это верить. В моей голове не укладывалось, что любовь некоего Бога ко мне зависит от моей покорности Ему и Его законам.

– Хорошо, – отвечали мне знающие люди, – Бог и есть жизнь, люди и Бог едины, как едина жизнь.

– Но если люди с Богом едины, – отвечал я, – то зачем нужно испытывать страх перед Ним? Может, это воспоминания о том, как мы в детстве боялись наказания родителей?

Как у всех, кто рос и воспитывался в Советском Союзе, собственного религиозного опыта у меня не было. Мы не знали, не могли знать, что такое религиозное чувство, религиозное переживание. Когда же хотелось обдумать вопросы бытия, бренности тела и вечности души, я, как и большинство моих друзей, обращался к книгам. Они давали повод к раздумьям, как правило, ничего не объясняя.

Но однажды мне в руки попали довольно редкие книги, а среди них несколько изданий, посвященных Каббале, тайному еврейскому учению. В начале Каббала показалась мне подозрительной. Даже само слово ассоциировалось со средневековым мракобесием, шабашем ведьм и прочей псевдомистической чепухой.

С перестройкой на нас хлынул огромный поток информации, рассуждений, споров о том, что человечество, когда-то выбравшее свой путь развития (крайне бездуховного, вредоносного для природы), теперь оказалось на краю пропасти. Появилось великое множество религиозных сект, новых учений, претендовавших на роль спасителей планеты от вселенской катастрофы. И Каббала, как все они, говорила о древних истинах, предлагая инструменты, необходимые человечеству, чтобы найти выход из тупика. Правда, Каббала была самым древним учением, но мне верилось с трудом. Книг я больше не покупал, над духовными проблемами не размышлял. Не до того было. Мне не нужен был старый Бог. Бог, в которого верят люди, нереален, он не имеет ко мне никакого отношения. Да и новый Бог мне вроде без надобности, тогда было важнее другое – суметь выжить.

Но через некоторое время я почему-то вернулся к странным книгам. Несмотря на непривычный язык и стиль изложения, каббалистические тексты меня захватили, и вообще их чтение помогло мне во многом измениться. Я продолжал много читать и думать над задачей повышения уровня сознания, цель которого – дать человеку более широкое понимание жизни, более глубокое ощущение своего «Я» и более тесную связь со Вселенной. Меня всегда интересовала идея о космизме человеческого сознания, некоем резонансе человека с единым началом. Могу себе представить лица моих друзей и начальства, узнай они о моих интересах!

Постепенно я начал понимать, вернее, принимать то, что мы в этом мире не в первый раз. Значит, не случайно все вокруг кажется знакомым, ведь я здесь уже был. Одна из краеугольных точек Каббалы – возрождение душ, которые каждый раз заново посылаются на грешную землю для отработки грехов. Она, эта Земля, поэтому и грешна, что мы не умеем и не собираемся учиться бороться с собой. Что бы с нами ни происходило, в какие бы тупики нас ни загоняла жизнь, мы должны поступать достойно и правильно, а не наоборот. А что правильно и неправильно, уже давно определено и объяснено в святых книгах. Вот почему так важно изучать Каббалу и следовать тому, что она рекомендует. Занятно, правда? Честно говоря, мне пришлось потратить немало времени на обдумывание таких на первый взгляд элементарных, вещей. Парадокс: любому младенцу ясно про «хорошо и плохо» (все читали такие стихи в детском саду), но, однако, мы, взрослые, действуем не только во вред собственной душе и наперекор близким людям, но умудряемся исковеркать жизнь как себе, так и всему человечеству. И что самое печальное – не пустые ведь это слова и не выдумки начетников, но истинного смысла их люди не понимают и понимать не хотят. Так и живем, не желая вдумываться в то, как проводим свои бесценные дни на Земле, не собираясь менять что-либо в своей жизни. Мы даже не задаемся вопросом – можно ли еще хоть что-нибудь исправить? Помню, подростком услышал от кого-то странную фразу: «И не откладывай покаяние на старость, ибо наша с вами старость может и не наступить…» Тогда я от нее отмахнулся, но теперь… В общем, было над чем поразмыслить.

Признаюсь, знакомство со странным учением далось мне нелегко. Как только я с головой ушел в чтение каббалистических книг, на меня посыпались разнообразные неприятности и несчастья. Прежде всего, у меня, здорового от природы, почти стокилограммового детины, жутко разболелись зубы. Я понял, что такое ад в отдельно взятой квартире, где муки грешников включены в счет за проживание. Потом сломался компьютер, и тут же начался чудовищный вирусный грипп. А после оного я заполучил гайморит, отит и прочее, прочее, прочее. Я взвыл, проклял все болезни на свете и пошел сдаваться врачам.

Это было только начало… Но когда я пришел к рабби посоветоваться, он объяснил, что так случается с каждым, кто начинает изучать Каббалу, ведь мы затрагиваем силу, которую не понимаем. Как сказал рабби: «У истины есть свой вкус и своя ценность». В общем, вскоре мой испуг сошел на нет, а потом и здоровье наладилось.

Но соображения и сомнения на тему Каббалы я держал при себе, ни с кем не обсуждая. Да и с кем бы я стал говорить на такие темы? Отправляясь к рабби, всегда очень тщательно проверял, нет ли за мной «хвоста». Вроде бы на мне и моих делах новое занятие никак не сказывалось, но откуда этот чертов Рафи узнал? Загадка. С Альвенслебеном тоже очень туманно. Не люблю заданий типа «Пойди туда – не знаю куда», я же профи, а не ищущий экстрима бездельник.

Я наплел Рафи что-то невнятное, он не стал копать глубже, мы мирно закончили беседу и расстались, договорившись встретиться через день. Чувствовал я себя, мягко сказать, неважно. Еще бы: мою тайну раскрыли, причем непонятно как! Придется выяснять, откуда «ноги растут», ведь знание проблемы – половина ее решения. Ну да ладно, не впервой головоломки разгадывать.

В общем, после встречи с Рафи я ощутил себя совершенно не в своей тарелке. Настроение – хуже не придумаешь. И привести себя в норму никак не удавалось, ноги не желали двигаться домой, где ждал привычный порядок привычных вещей. Конечно, они не способны создать уют, всего лишь заполняют пустое пространство, но я свыкся с ними. Я искренне считал, что в моем сегодняшнем образе жизни немало преимуществ. За последние годы, особенно когда меня перестал дергать Рафи, я сжился с тишиной в квартире, с одиночеством, с возможностью спокойно посидеть в кресле, размышляя о прошлых событиях и комментируя их на свой лад. Еще в самом начале карьеры нелегала, зная, что таких, как я, вычисляют по привычкам, я старался не забывать об этом. Любимый сорт вина менял не реже раза в год, ходил то в темных костюмах, то в светлых. Целый год не снимал очков, потом вообще ими не пользовался… А в последние пару лет расслабился… Мне стали нравиться мои вещи, всегда находящиеся именно там, где я их оставил. Я полюбил свободный распорядок дня, свои мелкие капризы… «Тараканы», как сейчас говорят. А что – разве плохо? Никто не командует, ни с чем ко мне не лезет, не звонит без надобности…. Свобода! Обычно я встаю поздно, не раньше десяти утра. Принимаю душ минимум пару раз, трижды в день медитирую. Я люблю тишину и еще неизвестно, смогу ли вообще жить с кем-либо под одной крышей. Меня стали раздражать даже самые приятные гости, если они толклись в доме больше часа. А залетные красотки становились невыносимыми, как только их роль на данный момент исчерпывалась. Похоже, становлюсь брюзгой и отшельником и скоро зарасту коростой и покроюсь мхом…

Продолжая прокручивать свои невеселые думы, я бесцельно болтался по улицам, пока не добрел до самого центра Тель-Авива. Освещенные витрины уже закрытых магазинов притягивали взгляд праздношатающихся гуляк типа меня яркими красками товаров и блеском украшений. Время от времени уличная тишина взрывалась звоном молодых голосов и шумом моторов, искрилась мириадами огней – город никогда не засыпает. Вот и мне не спится.

Я вышагивал по ночной улице, почти ничего не замечая вокруг. Мысли перескакивали с темы на тему, из прошлого в будущее, теперь такое проблематичное. Кажется, опять влип в историю… Я думал, что с уходом Рафи из моей жизни она наконец-то наладится, но, похоже, ничего подобного. Опять неразбериха… И еще я вспоминал о так некрасиво и глупо оставленной Марине. Двенадцать лет не видел ее, целых двенадцать! Но не могу забыть, не получается. Ничего не помогает. Я пытался заводить романы, но ничто не могло отобрать у меня воспоминаний о ней. А последний год стал в этом плане ужасным. Я постоянно видел ее во сне – она ничего не говорила, не упрекала, просто молча смотрела на меня… Конечно, это всего лишь сны, но я-то знал, что виноват перед нею, и вины моей исчерпать нельзя, слишком уж она велика. И как же глубоко проросла в меня эта женщина, раз не покидает мою душу уже второй десяток лет…

Мой «роман жизни» начался в 1988 году в Москве, когда я, работая следователем в КГБ, вел дело особо опасного рецидивиста по фамилии Кузнецов, он же Зусман. Дело оказалось крайне запутанным и многослойным, мучился я с ним страшно, иногда пахал чуть не круглосуточно. Но Зусмана этого мы найти никак не могли, а должны были, поскольку знали, что ему в руки попали документы чрезвычайной важности. Он случайно набрел во время грабежа на списки шпионской сети, переданные англичанам бывшим немецким резидентом-поляком, решившим так заработать у союзников прощение за военные преступления. Начальство мылило мне шею с большим усердием и постоянством. За несколько месяцев до начала этого неприятного дела я и повстречал Марину. Наши отношения развивались очень бурно, и совсем скоро мы стали близки. Но виделись нечасто, хотя встречи были такими, что я до сих пор не в силах забыть ни одну из них.

Все чаще я спрашивал себя, как могло случиться так, что Марина исчезла, и у меня с нею не осталось никакой связи? Почему я не расспрашивал ее о друзьях, подругах или родственниках? Отчего-то был уверен, что она всегда окажется под рукой, моя женщина. Я не интересовался ни ее родителями, ни друзьями, ни институтом… Но тогда я не предполагал, что неожиданное и нелепое расставание превратится в многолетние терзания.

Крутой жизненный поворот, вытолкнувший меня из привычной жизни, в любом случае должен был стать причиной нашей разлуки. Но, видимо, потому, что не довелось сказать даже прощального «прости», я мучился более всего, и продолжалось это уже двенадцать долгих лет.

Поручение Рафи не давало мне покоя, я никак не мог придумать, с какой стороны подойти к его выполнению. Как я это сделаю? Почему Рафи подчеркивал, что задание дано именно мне. При чем тут Каббала? Разве я разбираюсь в ней? Глупости! Чтобы понять Каббалу, нужно учиться годы и годы. Вот уже несколько лет я занимаюсь ею, но об успехах говорить еще очень рано. Безусловно, Каббала внесла ясность во многое из того, что со мной произошло и происходит. Но это же мое внутреннее дело. Начав изучать Каббалу, я почти обрел душевный покой. Новые друзья по учебе мне нравились своей преданностью святой цели, упорством, настойчивостью и неуспокоенностью. Все они были взрослыми, вполне состоявшимися семейными людьми, работали. Рабби объяснял, что всякий, желающий изучить Каббалу по-настоящему, обязан работать, обзавестись семьей и непременно содержать ее. Бездельничать запрещалось. Ежедневные занятия начинались в три часа утра и заканчивались в шесть. Думаю, только очень уверенные в своей цели, истинно одержимые люди могли выдержать такой график. Я, правда, только в собраниях участвовал, но чувствовал себя частью группы. И вот теперь мне опять придется искать каких-то негодяев, скрываться, рисковать, убегать, стрелять, может, даже убивать! Не хочу всего этого, не хочу! Я теперь другой. Совсем другой. Ты , Рафи, ничего не заметил, а я думал, ты знаешь и замечаешь все на свете, мой мудрый начальник…

Несколько лет назад, скрываясь по всему миру от людских глаз, я впервые начал серьезно задавать себе массу вопросов, на которые не мог найти ответа. Тогда меня особенно мучило, почему я вообще попал в ситуацию, вынуждающую меня прятаться ото всех и от всего. Ситуацию очень опасную, связанную с максимальным ежеминутным напряжением и риском. Именно тогда в компании университетских преподавателей я впервые встретился с моим улыбчивым рабби. Подумал: попробую с ним посоветоваться, ведь такие вещи вполне приняты в Израиле. Рабби внимательно выслушал меня, задал несколько на первый взгляд ничего не значащих вопросов, а затем за полчаса рассказал всю мою историю, упоминая детали, о которых никто не мог ничего знать. Прямо рентген какой-то! Он говорил так, словно ему дано право и возможность оценивать правильность каждого моего поступка с точки зрения каких-то высоких истин и правил. Но этим правилам и истинам моя жизнь соответствовала слабо. Самое странное, что меня оценки рабби не раздражали, наоборот, я успокоился и стал прислушиваться к ним, словно когда-то уже слышал этот тихий голос в себе самом, узнавал спокойные, размеренные слова…

Конечно, шок от встречи оказался для меня колоссальным. Я был поражен: оказывается, есть люди, кому без лишнего пафоса и сверхусилий удается проникнуть в тайны других людей, совсем незнакомых, даже случайных! Объяснить это было невозможно, но, завороженный услышанным от мудрого раввина, я решил не сдаваться. Мой мозг требовал объяснений. А рабби разъяснять ничего не стал, тем более не стал поучать меня, а только посоветовал: «Не останавливайтесь, перечитывайте один и тот же текст по нескольку раз. Читая, вы каждый раз начинаете понимать что-то новое. Читайте, читайте и читайте, ибо, когда у тебя одно настроение, ты выносишь из книг одно, когда другое – нечто иное. Это необходимо. Именно это и есть процесс очищения».

Я накупил массу книг с комментариями, благо в продаже появились издания на русском языке. Предыдущая, предпринятая несколько лет назад попытка начать читать Каббалу в оригинале ничем не закончилась, только впоследствии я понял, что книга написана языком, понятным лишь посвященным. Не помню, в какой книге – каббалистической или еще какой-то – я нашел текст молитвы, которая мне очень понравилась. Теперь я часто повторяю про себя: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого». Но более всего меня зацепило то, что, как оказалось, Каббала – тайное еврейское учение, а вовсе не религия. Каббала – это учение о причинно-следственной связи духовных источников, соединяющихся согласно постоянным и абсолютным законам ради одной высокой цели – постижения Творца созданиями, живущими в этом мире. Каббала утверждает, что мир и человек в нем сотворены лишь для выполнения законов, цель которых – духовное развитие человека до возвышения его над нашим материальным миром для достижения подобия Творцу и соединения с ним. Все мы в этом мире абсолютные эгоисты и то, что мы делаем, призвано удовлетворить наши потребности. Даже любя кого-то, мы удовлетворяем свою потребность в любви. В борьбе с самим собой, с собственным эгоизмом, искореняя его, человек зарабатывает свой будущий мир.

Хорошо помню, как однажды на лекции кто-то спросил: «Почему Каббала не религия, ведь она требует соблюдения ритуалов, молитв? Очень трудно отличить ортодоксального еврея от каббалиста: оба носят черную одежду, празднуют одни и те же праздники». Ответ оказался довольно простым. Согласно Каббале, души людей могут находиться на четырех стадиях развития: неживой, растительной, животной и человеческой. Самая высокая степень – человеческая. Это люди, понимающие суть и законы духовного мира, частично живущие в нем. Таких сейчас мало. За ними следует более многочисленная группа с животными желаниями, под ними Каббала подразумевает тягу к знаниям, культуре. За ней следует группа людей, у которых преобладают растительные желания – власти, богатства. На последнем уровне – люди с неживыми желаниями, касающимися только еды и секса. Основная масса людей, к сожалению, именно такова. Согласно Каббале, человек возвращается на землю столько раз, сколько нужно для повышения уровня души. Жизнь бесконечна, а смерть – лишь смена тела, точнее, одежды души, не более того. Как правило, священники – люди высокоразвитые духовно, и все знаменитые раввины были каббалистами, хотя скрывали это.

Религиозные люди, как правило, принадлежат к группе с животными желаниями. Они обязаны выполнять ритуалы и молиться. Но делают они это физически, то есть существует такой период в развитии души, когда она чисто физически выполняет предписания. Обычно такие люди скрупулезно соблюдают религиозные ритуалы, не пропускают ни одного праздника или службы, считая, что таким образом наследуют Царство Божие, хотя привычно молятся и постятся, не вникая ни в суть, ни в характер того, что делают. Для них достаточно постулата «так положено», они ни в чем не сомневаются, как, впрочем, ни во что и не вдумываются. Изучающие Каббалу, как правило, уже прошли этот этап. Душе каббалиста необходимы духовные ценности, именно поэтому люди и приходят к Каббале, чтобы утолить свою духовную жажду. Каббалу как таковую нельзя проповедовать – это считается насилием. Каббала насилие отрицает, и о ней можно только рассказывать. Тот, кто уже готов к постижению Знания, сам спросит, сам заинтересуется, сам попросит книгу, сам ее откроет и начнет читать. До 1995 года Каббалу не нужно было распространять, а сейчас можно и нужно, так как в мире появилось много достаточно развитых духовно и готовых для ее понимания людей. Кроме того, в мире технический прогресс идет быстрее духовного. Возникает противоречие: основная масса духовно мертва, а Знание выходит из «подполья». Вот поэтому и необходима такая теория, как Каббала, ведущая людей в духовный мир.

Лидеры же духовенства (что относится к любой конфессии) в основном не принимают Каббалу, считая ее вредоносной и противной Богу. Ведь она дает каждому отдельному человеку причитающуюся ему духовную силу. Цель ортодоксального духовенства – оставаться посредником между человеком и Богом, а изучающему Каббалу страж у ворот рая не нужен. Не всех священнослужителей можно назвать достигшими настоящей духовности, причем в любых религиях.

Беспрерывно прокручивая в голове одни и те же мысли, я продолжал бродить по городу. Около полуночи я дошел до старого тель-авивского порта. В приветливо подмигивающих огоньками окнах целого сонма кафешек и ресторанчиков дрожали тени полуночных посетителей. Желание посидеть в расслабляющей тишине ресторана посещало меня не часто, но сейчас возникла острая потребность в людях. Может, здесь найдется случайный партнер или – еще лучше – партнерша, кто готов разделить со мной одиночество на ближайшие несколько часов? Тоска-то не уйдет, как ни гони ее, как ни давай себе обещаний позабыть о том, что холодной лапой сжимает сердце в часы бессонницы и поселяет в груди ноющий осколок, бывший когда-то любовью и умиротворением…

Зайдя в первое же попавшееся кафе, я остановился на пороге, прикидывая, где бы присесть. Ко мне, широко улыбаясь, на всех парусах несся метрдотель, готовясь проводить меня в зал, а за его спиной… Не может быть! Буквально в пяти метрах вполоборота ко мне стояла… Я встряхнул головой: нет-нет, исключено! Но тут ее окликнули от стойки бара: «Марина, готово!», и она повернула голову в мою сторону. Эта женщина удивительно походила на мою Марину! До меня наконец-то дошло, что ее окликнули по-русски, значит, я забрел в кафе, где собираются бывшие мои соотечественники. Надо же, а я ни разу не был здесь…

Не слушая метрдотеля, я двинулся к столику, который должна была обслуживать эта похожая на Марину женщина. Через пару минут к столику подошла… Боже мой, это она! Не узнать ее было невозможно: те же зеленоватые глаза, вьющиеся волосы, походка… Но как, каким образом, через двенадцать лет после расставания, она оказалась в этой стране, в этом городе, и…

– Добрый вечер, – произнесла она по-русски.

Почти тот же голос, то же движение губ, только сама она стала серьезнее и старше. Она улыбнулась, и я перестал сомневаться. Она!

– Извините за беспокойство, – я смотрел на нее, совершенно не думая о том, что говорю, – мне захотелось поговорить на родном языке. Знаете, бывает…

При первых же моих словах она странно поежилась, и мне показалось, что реальность вокруг нас исчезла. Безмолвная сцена, точнее, монолог «глаза в глаза» продолжалась несколько долгих секунд.

Узнать меня было невозможно: швейцарский хирург сделал свое дело добросовестно. Но звуки родного голоса, который она часто слышала по ночам, так хорошо ей знакомая посадка головы, взгляд и весь облик сидящего за столиком мужчины должны напоминать ей… нет, лучше не погружаться в болезненные фантазии: слишком тяжело возвращаться в будни.

– Вам что-нибудь принести?

– Посидите со мной, если можно, – тихо ответил я, не сводя с ее лица влюбленных глаз.

– К сожалению, не могу, извините, я на работе.

Для подобных случаев существует суровый и ясный в своей простоте закон – не раскрываться. Даже случайно встретив отца, я и к нему не подошел бы. Но потерять ее снова?! Последовать букве приказа, молча уйти и сказать самому себе, что так нужно?! Кому нужно? Проведенные в разлуке с нею годы, полные опасных заданий, успехов и неудач, вдруг показались мне совершенно пустыми и незначащими. Так, суета сует. Воспоминания о ней удерживали меня, может быть, от полной утраты прошлого, а значит, и самого себя. Мне нестерпимо хотелось убедиться в том, что это она. Нет, конечно, она, но все же… Слабая улыбка в ответ на просьбу о номере телефона была, похоже, обычной реакцией на такого рода обращения.

– Ну, тогда разрешите хотя бы приходить к вам ужинать.

– Да, конечно, пожалуйста… – ответила она и, словно что-то вспомнив, добавила: – Я буду рада.

– Вы постоянно работаете в ночную смену?

– Через день. Вернее, через ночь. – Она снова растерянно улыбнулась.

– Тогда до встречи?

– А вы так ничего и не закажете?

– Нет, пожалуй, выпью у стойки. Я не прощаюсь надолго!

– Всего доброго!

В ту ночь привычная квартира показалась мне особенно пустой и бездушной. Интересно, почему создание уюта в московской однокомнатной халупе далось легко и просто, а здесь ничего не получается? Все стоит на месте, все удобно, функционально, но… холодно.

Два дня прошли в бесполезных усилиях сосредоточиться на подготовке к заданию. Попытки прийти хоть к какому-то решению результата не принесли, и я решил взять недельную паузу, чтобы позднее, в более интенсивном темпе, выполнить намеченный план. Я позвонил Рафи и сказал, что мне нужна неделя. Он согласился, хотя и с явной неохотой.

Долгие размышления наедине с собой оказались мучительными и однообразными. Извечный классический конфликт между долгом и чувством! Я понимал, что нахожусь в таком состоянии, когда выбор неизбежен. Вот уж воистину «право выбора без выбора»… Если постараться не лукавить, увидев Марину, я сразу понял, что на этот раз не стану бороться со своими чувствами и знаю, чем займусь в ближайшие дни.

Встреча всколыхнула прошлое, память услужливо и мстительно выплеснула на меня поток, состоящий из почти утраченной нежности, тревоги за любимую, желания близости с нею, горечи от невозможности сказать ей правду… Только в кино да в сказках можно подойти к принцессе, взять ее за руку и увезти на край света, попутно победив драконов, рыцарей, соперников и прочих злодеев. Жизнь же рисует свои причудливые узоры совсем по другим правилам и сценариям. Хотя, говорят, она мудрее наших порывов и желаний. Что ж, попытаемся вспомнить мудрость об умении принимать все таким, как есть. Но Господи, как больно!

Через два дня я читал отчет одного из своих агентов. Фамилия Марины – Камински, она приехала из России лет десять назад с отцом. Он вскоре уехал в Европу, занимается там бизнесом, но дочку не забывает, регулярно навещает. Марина живет одна, работает в русском кафе, учится в университете. Шумные компании особо не жалует, дружит с двумя девушками, с одной из которых вместе работает, а с другой учится.

Все, все сходилось, и сомнений быть не могло: это она. Как же мы разминулись? По-видимому, в дни моей знаменитой охоты за этим Зусманом они и уехали: она рассказывала, что отец решил сделать ей подарок и показать Европу, но я, болван, ни о чем ее тогда не расспросил Хотя что бы я спрашивал? Будущий тель-авивский адрес? Да и знала ли она тогда, что уезжает навсегда?

Наблюдение за Мариной в университете и несколько дней, проведенных рядом с ее домом, подтвердили, что она не только не имеет постоянного друга, но и, похоже, вообще избегает мужчин. Стоит ли этому радоваться, так ли уж это хорошо? Трудно представить, чтобы молодая красивая женщина в течение нескольких лет ни с кем не встречалась. А если все-таки мои выводы верны, то почему? Что сделало ее такой холодной и равнодушной к себе самой?

Мужское самолюбие между тем получило полное удовлетворение, и следующий шаг навстречу возлюбленной было сделать гораздо легче. Я вновь оказался в том же кафе, точно зная, какой мне нужен столик.

Она сразу узнала меня.

– Обещали прийти через день, а появились через неделю? – произнесла она с улыбкой.

– Упрек принимается безоговорочно, – серьезно сказал я.

При звуках моего голоса она снова напряглась, совсем чуть-чуть, едва заметно.

«Милая моя девочка, как я понимаю твои мучения! Дай мне немного времени, и все откроется. Теперь мы уже не расстанемся, будь уверена. Я это чувствую, значит, так и будет!» Я с удовольствием уплетал спагетти, поглядывая в сторону Марины. С профессиональным вопросом: «Все ли в порядке?» – она несколько раз подходила ко мне, улыбаясь. Сомнений нет – я ее заинтересовал, однако номер телефона по-прежнему оставался секретом.

Мое появление на следующий день в университете стало для нее полной неожиданностью. Кажется, я понравился ей, ведь от меня исходила волна любви и нежности, а женщины такие вещи тонко чувствуют. Впрочем, внешне я совсем не тот, кого она знала, и… нет, лучше так далеко не заходить.

…Уже много лет Марина не видела своего любимого, который когда-то заполнял собою целый мир. Самым ужасным в том ее безумном романе получилось расставание без возможности проститься. Ее мама давно умерла, а отец взял с нее клятву не рассказывать о предстоящем срочном отъезде никому. Ведь тур в Европу был бегством. Она понимала, что в его словах «или отъезд, или тюрьма» не было даже тени шутки. Но в глубине ее души таилась надежда, что все как-нибудь устроится, и уезжать не придется.

Нет, не устроилось… В последний момент, когда отец сказал, что через два дня они покинут страну, уже ничто не имело значения, кроме ее Лени. Но его не оказалось в городе – телефон молчал. Ну, почему, почему в нужный момент у нее не оказалось ни его рабочего телефона, ни телефона родителей? Обычно он звонил сам, когда мог с нею встретиться, и, несмотря ни на что, она почему-то считала, что так будет всегда.

Не обращая внимания на отцовский запрет, уже из Израиля она написала подруге, умоляя ее разыскать Леонида и объяснить, насколько возможно, сложившуюся ситуацию. Подруга просьбу выполнила, но в ее ответном письме было всего несколько строк, убивающих безысходностью и бедой: Леонид попал в тяжелую аварию и, вероятно, до конца останется в коме…

Долгое время было очень больно, физически больно жить. Огнем горело все: спина, руки, голова, губы… Больно было ходить и дышать, а особенно жгучую муку вызывали мысли о Леониде. Марина почти все время говорила сама с собой, чем напугала отца, начавшего всерьез тревожиться из-за ее психического здоровья. Через некоторое время, когда Марина научилась не думать ни о чем, стало немного легче – говорят, так защищается психика человека, попавшего в беду, иначе можно сойти с ума или умереть от невыносимого страдания. Но она ничего не помнила – ни своих монологов, ни желаний, ни настроений – ни-че-го.

Затем ее с головой накрыли заботы, связанные с обустройством на новом месте, и постепенно они помогли ей выйти из полубредового-полудремотного состояния. Вскоре после приезда в Израиль отец надолго уехал в Европу, иногда звонил, а приезжал и того реже, всего на пару-тройку дней. И тогда Марина, выучив язык и поступив в университет, как большинство местных студентов, пошла работать. Теперь у нее совсем не оставалось свободного времени, и вскоре она с удивлением обнаружила, что старая истина, утверждающая, будто на миру и смерть красна, не лукавит: действительно на людях жить было легче. В этой теплой и удивительно дружелюбной стране ее практически никто не знал, а значит, никто ни о чем не расспрашивал, в друзья не набивался и догадаться о ее прошлом тем более не мог. Так прошло несколько лет. За эти годы на ее пути встретилось несколько мужчин, но отношения с ними казались ей эпизодами, о которых не хотелось вспоминать. Никто не смог помочь ей избавиться от воспоминаний о Леониде, никто… А теперь этот парень, начавший ухаживать за ней в кафе, почему-то всколыхнул старые воспоминания. Опять вернулась боль… Ну надо же – вот он, стоит перед ней на лестнице университета.

– Как вы узнали, что я здесь учусь?

– Секрет. Не меньшей, кстати, важности, чем номер вашего телефона. Обменяемся секретами? Предлагаю сделать это в ближайшем кинотеатре!

…Я два часа, как мальчишка, обливался в темном зале холодным потом. Чувствовал себя измотанным и потерянным, боялся взглянуть на Марину. Что со мной творится? По дороге домой молчал, как последний кретин, но Марина, похоже, ничего не замечала. Она говорила о чем-то незначащем, и оба мы чувствовали, что наше общение продолжается, а это важнее любых слов. Прощаясь, она рассмеялась: целый вечер провели вместе, а имени незнакомца так и не прозвучало…

– Кстати, а как вас зовут? По-моему, вы даже не представились. Или я настолько невнимательна?

– Израильтяне называют меня Дани, – я, не задумываясь, назвал первое пришедшее на ум распространенное имя.

– А русское имя звучит как-то иначе? – с веселым подвохом спросила она.

– Даниэль, – после небольшой заминки ответил я, – а коротко тоже Дани… Вы же знаете, с нашими именами за границей всегда выходит какая-нибудь путаница. Хотя иногда мне кажется, что это все-таки местная специфика. В Америке или в любой европейской стране почти любое русское имя имеет свой эквивалент.

– Вы много ездили?

– Да, немало…

– Вот мы и пришли, Дани-Даниэль. Что ж, расскажете о себе в следующий раз. На сегодня от этой повинности я вас освобождаю.

– Вы чересчур снисходительны ко мне. Я не только готов, но и страстно желаю нести повинность, назначенную такой симпатичной девушкой.

– Ну хорошо, даю вам шанс рассказать о себе за время, пока мы будем пить кофе. Успеете?

Пока Марина возилась на кухне, я вдыхал запахи маленькой, но очень уютной квартирки, в которой все дышало покоем.

– Вот и кофе! – Марина казалась оживленной и немного загадочной.

– Какой чудесный аромат! – Я отпивал крошечными глотками кофе из изящной чашки, обещая себе, что его знакомый вкус и связанные с ним воспоминания никогда больше не исчезнут из моей жизни.

– Вы так старательно пьете кофе, что можно даже не спрашивать, нравится ли он вам. – Марина засмеялась, и мне тоже стало легко и весело. – Теперь рассказывайте, кто вы, и зачем вдруг явились пред очи скромной девушки!

– Можно начать с последнего вопроса? – спросил я.

– В любом порядке, но чтобы получилось интересно, – ее лицо светилось приветливостью. И тут же добавила с очаровательной улыбкой: – Иначе о второй чашке даже не мечтайте.

– Но об этом я могу говорить только шепотом. – Я пересел к Марине на диван и наклонился к ее уху. – Я появился, чтобы много раз повторить, как очаровательна и красива эта девушка.

– Как все просто! – Она легонько оттолкнула меня, словно нехотя. – Вы удивляете меня, и не самым лучшим образом.

– Ты очень красива, очень. – Я взял ее за руку и посмотрел в глаза. – Рядом с тобой мне не удается быть сдержанным, извини…

Она как-то странно обмякла, легко вздохнула, словно говоря без слов: «Ну, зачем это…», но ничего не ответила. Я начал целовать ее и… чуть не умер, почувствовав ее умопомрачительную близость. Боже, как же все знакомо – запах кожи и мое любимое едва заметное родимое пятнышко на левой щеке…

А потом все закрутилось вокруг нас, и мир исчез. Остались только глаза, чтобы видеть ее, и губы, чтобы целовать, целовать, целовать… Кажется, я рычал, слышал стоны и крики. Мои, ее? И сердце болело. От любви к ней.

Наконец земное пространство вновь обрело привычные очертания, и стало возможным дышать и жить дальше. Я молча лежал рядом и смотрел на нее. Не открывая глаз, она одними губами что-то проговорила. Я нагнулся к маленькому уху, прошептав:

– Я тебя не слышу.

– Вот и хорошо; я сказала лишнее…

– Не для моих ушей?

– Не для твоих ушей, – невыразительно повторила она, словно эхо.

– Я должен знать. Ответь, пожалуйста, или мне придется мучить тебя вопросами.

– Скажи мне…

– Что?

Она замолчала, закусив губу.

– Спрашивай, я отвечу на любой вопрос…

Марина повернулась на бок и придвинулась поближе, внимательно и напряженно вглядываясь в мои глаза.

– Пообещай, что не удивишься моему вопросу…

– Обещаю. Если хочешь, клянусь.

– Скажи, ты… – после короткой, но давшейся ей с заметным трудом паузы она набрала воздуха и выпалила залпом: – имя Леонид тебе что-нибудь говорит?

Я нахмурился, глядя в сторону.

– Не молчи, ответь мне, не молчи, пожалуйста…

– Я сейчас уйду, – я приподнялся и сел. – Еще несколько минут, хорошо?

Марина встала, накинула халатик и подошла к окну. Лицо ее стало болезненно печальным. Она плакала. Я почувствовал, что сам вот-вот заплачу вместе с ней. Подойдя к любимой вплотную, я обнял ее за плечи, развернул к себе и тихо сказал:

– Мне запрещено говорить правду, но…

– Что? Что?!. – В ее глазах плескалось смятение.

– Вспомни, – я сглотнул и продолжил после секундной паузы, – квартира в Москве, ты в моих руках…

Не успел я договорить, как она всплеснула руками, словно пытаясь отогнать наваждение, и без чувств упала мне на грудь.

…Через четверть часа я сидел рядом со съежившейся, дрожащей от озноба Мариной, гладил ее бледное лицо и поил горячим чаем.

– Неужели это ты? – еле слышно спрашивала она раз за разом. – Нет, не говори ничего, я боюсь, что это окажется сном. Ты не похож…

– Тебе трудно поверить, что это не сон?

– Но где ты был так долго? Развлекался с другими женщинами?

– Ты же знаешь, что нет.

– Какой ты, оказывается, жестокий! Разве можно было так долго мучить меня?

– Я не должен был признаваться. Теперь моя дальнейшая судьба под большим вопросом.

– Ты пожертвовал своей карьерой ради меня?

– Можно сказать, да. Но не только это. Я и тебя могу подставить под угрозу.

– Я тебя люблю. Всегда любила и буду любить всю жизнь. Мне все равно, что будет. Без тебя я не смогу…

До самого рассвета в квартире горел слабый свет. Мы заново узнавали друг друга, не уставая раз за разом повторять: «Неужели мы снова вместе?»

И потом Марина все плакала, а слезы не кончались, и она вытирала нос и глаза моей ладонью, а я благодарно целовал ее руки. Уже под утро, когда в голове стучала одна-единственная мысль: «Как я не умер без нее? Как я вообще мог жить без нее?» – я вдруг понял, что прямо сейчас сойду с ума или сдохну, если не расскажу ей все… или почти все, что со мной было в эти годы.

– Почему ты до сих пор учишься? – спросил я.

– Служила в армии, заканчивала первую ступень в университете. Отец уехал, и я пошла работать, в основном чтобы не маяться от скуки. Потом решила продолжить учебу, закончила магистратуру. Теперь учусь на третьей ступени. А что?

– Понимаешь, у тебя была такая понятная, такая человеческая жизнь. А у меня… Даже не знаю, с чего начать… Пожалуй, вот с чего… с первого задания в Израиле.

Глава 3

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада

12 марта 1991 года, 10:00

Все началось осенью 1990 года, когда меня послали в Израиль, снабдив нарочито хилой легендой мелкого бизнесмена, якобы желавшего наладить контакты с местными турагентствами. А истинные цели командировки, как я позднее догадался, заключались вот в чем: выйти на Моссад и, раскрыв карты, попробовать провести совместную операцию по поиску и вывозу досье шпионской сети военного времени. Сами бумаги попали в Израиль из западноукраинского Львова. Также нужно было задержать и депортировать в СССР особо опасного преступника, сбежавшего в Тель-Авив с этими документами.

Постепенно я пришел к выводу, что московскому начальству не нужно, чтобы я выполнил задание, с которым меня сюда послали. Велась какая-то абсолютно непонятная игра, где мне была уготована роль, о которой я не знал. А самое неприятное – не понимал. И тогда, на свой страх и риск, я начал искать выход на Израильскую службу безопасности. Я почему-то считал, что они помогут мне найти моего преступника. Кто ищет, тот всегда найдет – истина известная. И уже на четвертый месяц моего пребывания в стране, когда меня пригласили на вечеринку к человеку, напрямую связанному с Моссадом, я понял, что двигаюсь в правильном, точнее, нужном мне, направлении.

Через несколько дней прозвучал телефонный звонок, и меня вызвали на собеседование. В завуалированной форме мне предлагалось выяснение возможных взаимоотношений. Это означало, что на предстоящей встрече придется что-либо продать.

В небольшом, на удивление скромном номере отеля меня ждали двое. Я сразу узнал обаятельных джентльменов, которые на той самой вечеринке недельной давности усиленно старались меня развлечь, напоить и зазвать в бордель или казино. Я с трудом избавился тогда от их общества, слишком уж навязчивыми они мне показались. Сегодня же парочка выглядела совсем по-иному: ни следа легкомыслия, отвязанности – обычные «рабочие лошадки» англосаксонского типа. Одному лет сорок, другому не больше тридцати пяти. Тот, кто помоложе, представился Роном, назвав своего старшего (по званию, похоже, тоже) коллегу Марком. Он довольно прилично говорил по-русски, но не торопился задавать прямые вопросы и долго расспрашивал о процессе абсорбции и всяких житейских глупостях. Переход к делу оказался почти незаметным.

– Рон сказал, что у тебя есть нечто интересное, чем ты готов с нами поделиться.

– В принципе, интересного много.

– Так что тебе мешает беспрепятственно рассказать нам об этом?

– По стечению обстоятельств, – начал я, – мне известно об одном человеке, который вызовет у вас интерес по крайней мере в двух аспектах. Во-первых, он приехал сюда шпионить, а во-вторых, контрабандным путем умудрился провезти огромное количество ценностей на фантастическую сумму.

– То , что «во-первых», для нас представляет больший интерес.

– А для меня важнее как раз второе: часть своего нынешнего капитала он выманил у меня обманным путем.

– И ты полагаешь, что мы поможем тебе вернуть украденное?

– Я полагаю, что служба безопасности не позволит шпиону вести свои дела, – ответил я спокойно.

– Почему ты так уверен, что мы непременно тебе поверим? А если ты сам приехал сюда со шпионским заданием? – агрессия в тоне Марка явно возрастала.

– Финансовые возможности этого человека весьма значительны, – я сделал вид, что не обратил внимания на последнее замечание, – и это означает, что он быстро укоренится, найдет нужных людей, возможно, даже организует свою сеть и начнет передавать информацию. Чем быстрее вы его перехватите, тем лучше. Я дам его имя и примерный возраст, вы без труда наведете справки и убедитесь, что в моих словах есть резон.

– Тебе известно что-нибудь о задании, которое он получил?

– Извини, но это я могу передать только человеку на самом высоком уровне.

– Ты случайно не преувеличиваешь? – Марк не пытался скрыть раздражения. – Подумай сам: эмигрант, только что появившийся в стране, привозит информацию о супершпионе. Ну кто этим заинтересуется?

– Я не сказал «супер», он просто шпион.

– Это несущественно. Почему мы должны тебе верить?

– Совсем не должны, и я бы не поверил пришлому одиночке. Но прежде, чем что-либо отвергать, проверил бы информацию, которую человек готов предоставить. И это именно то, что вы сделаете.

– Ладно. Понадобишься – найдем.

* * *

Домой я отправился достаточно спокойным: главное сделано. Не так уж важна достоверность переданной информации: основное – впечатление, рождаемое моей уверенностью в собственной значимости, важна форма изложения, в которой без труда прочитывается профессионал. Теперь интерес ко мне, как нарастающая волна, поднимется все выше и выше по этажам службы безопасности. Сейчас необходимо точно соблюдать дозировку продаваемого материала: чем выше ранг сотрудника, тем правдивее и интереснее должна быть наживка. Расчет оказался достаточно верным, и в течение последующих недель несколько встреч последовали одна за другой. Наконец меня вызвали на встречу, где как я предполагал, должно было решиться, удастся ли мне вступить в игру по-крупному или придется оставаться в роли подозрительного анонимного типа, за которым время от времени увязывается «хвост».

В назначенный день я приехал на улицу Аленби в центре Тель-Авива, подошел к указанному дому. В маленькой скромно обставленной квартирке меня встретил человек средних лет – небольшого роста, с намечающейся лысиной и слегка сонным лицом, но пружинистыми движениями и цепким взглядом серо-голубых глаз.

– Рафи, – он протянул мне ладонь с короткими, крепкими, словно стальными, пальцами.

– Гардин.

– Ты хочешь, чтобы я называл тебя по фамилии? У русских же это не принято, – акцент собеседника выдавал его польское происхождение.

– Леонид.

– Хорошо, Леонид, присаживайся. – Он показал на кресло и вальяжно расположился напротив. – Так что у тебя есть для меня?

Весь вид этого человека, тон его разговора, жестикуляция подсказывали мне: он – самый главный, и только он в силах решить все. Или почти все.

– У меня много информации, которая может заинтересовать вас, прежде всего…

Рассказ звучал лаконично, точно и весомо. Рафи внимательно слушал, иногда слегка прикрывая веки. Конечно, его манера поведения могла обмануть только простака: так спокойно, чуть ли не равнодушно, способны вести себя только очень опытные, уверенные в себе и своих силах профессионалы. Рафи вызывал у меня неподдельное уважение и интерес, к тому же по его поведению я предположил, что его ранг был явно выше старшего оперативного сотрудника или штабного офицера.

– Скажи, Леонид, почему они поставили на тебя? Ты ведь из экономического отдела. У них что, опытных оперативников не хватает? К тому же подготовленный агент может сработать быстрее и точнее, не так ли?

Я ответил не колеблясь, поскольку раздумывал на эту тему не раз. Да и не собирался я тут юлить – ни к чему.

– Для штатного агента это было бы очередное задание, не более того. Они, видимо, понимают, что землю буду грызть, но до этого Кузнецова доберусь.

– Ну да, конечно, конечно… Вот и наша встреча – тому доказательство, так ведь?

Я решил, что время пришло: сейчас – или никогда! Перехватив инициативу разговора, я абсолютно уверенно повел свою тему дальше:

– Я не знаю, что побудило моих московских руководителей послать на поимку Кузнецова именно меня. Но я здесь, и очень надеюсь застать финал этой истории. А для этого вы мне чрезвычайно нужны. Мы сможем быть взаимно полезными при одном условии: если между нами возникнет доверие, – я подался вперед и уставился на своего визави не мигая. – Я доверяю вам с большей охотой, чем вы мне, и по вполне понятным причинам: у меня нет выхода. Поэтому предлагаю вам сделку: вы находите для меня Шило, я получаю книги с записями, которых ждут мои опекуны. В книгах из ограбленного Кузнецовым тайника были списки агентурной сети, которую создал для немцев пан Закревский. Именно эти списки необходимы моему руководству в Москве. Получив книги, можно попытаться отделаться от моих начальников и выйти из игры – и это единственное, чего я сейчас хочу. Вы просматриваете материалы и пользуетесь ими по своему усмотрению. Плюс – одним шпионом в стране становится меньше.

– Сделка неравноценная, но я ее не отвергаю. Можно подумать…

Я разглядывал добродушное лицо Рафи, пытаясь уловить хоть тень заинтересованности, но кроме ускользающей полуулыбки ничего обнаружить не смог.

– Ты получишь ответ через неделю.

К вящей моей радости и удивлению, события не заставили себя ждать, и уже через день мы встретились в той же квартирке, где на сей раз я никак не мог отделаться от ощущения чьего-то присутствия. Как-то странновато колыхались легкие занавески, к тому же за ними мне время от времени чудились какие-то непонятные тени. Рафи задавал вопросы точно в соответствии с услышанным накануне рассказом.

«Проверяет… значит, не верит. Ну конечно, разве могло быть иначе?» – говорил я сам себе, автоматически прибегая к приемам концентрации внимания, освоенным во время относительно недавнего обучения. Несмотря на успешные, как мне казалось, первые усилия, через час я почувствовал сильное утомление. Казалось, я вот-вот начну сбиваться, путаясь в фактах и словах.

Неутомимый Рафи сыпал вопросами как из рога изобилия, но потом резко остановился и, словно получив чье-то согласие, отчетливо выговорил:

– Мы согласны работать с тобой, но и нам нужна твоя помощь. Сеть в России не представляет для нас большого интереса: необходимую информацию дружественные нам англичане согласны предоставлять безо всяких предварительных условий, – он немного помолчал. – Работать будем по твоему принципу «услуга за услугу». Мы знаем, где Кузнецов, он же Зусман…

Я заранее был готов принять условия израильской стороны. В сложившейся ситуации желание поймать без конца ускользавшего преступника и попытаться достойно выйти из игры стало моей единственной и всепоглощающей целью. Что за услуга потребовалась Рафи, я тогда не знал, да это было и не важно. Я хотел домой, и готов был сделать для этого все, что меня попросят. А попросили меня ни много ни мало – поучаствовать в операции Моссада в Берлине. Им был необходим оперативник, говоривший по-русски, и никого своего в тот момент у них под рукой не оказалось. А может они это придумали? Да какая разница, главное, что я наконец-то в деле!

Глава 4

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада

10 апреля 1991 года, 11:00

Времени было совсем мало, и нам приходилось дорожить каждой минутой. Рафи основательно устроился в кресле и начал инструктаж. Я помню то утро так, словно оно было вчера. Если б я тогда знал, сколько раз это повторится!

– Так вот, – начал мой новый босс, – американцы поймали в Берлине одного русского, подозреваемого в связях с подразделением палестинских боевиков. Парень оказался не очень сговорчивым, пришлось применить соответствующие меры воздействия. К сожалению, работали новички, перестарались, и бедняга умер во время допроса. Единственное, что удалось из него вытащить – то, что он шел на связь с палестинцами из окружения Хаддада. У нас есть основания подозревать, что замышляется очередной теракт, и, разумеется, необходимо знать, какой именно и когда. Ты пойдешь вместо погибшего. – Рафи сделал паузу и внимательно посмотрел мне в глаза. – Американцы утверждают, что его никто не ищет. Значит, он был агентом-одиночкой. Такие – самые опасные. Вполне возможно, что его присутствие требовалось только при планировании операции. Скорее всего, он снабжал их оружием. В любом случае, нашим коллегам из ЦРУ важно доказать связь КГБ с палестинскими террористами, а нам – предотвратить очередной теракт. Поэтому и нужен человек для готовящейся встречи.

На подготовку отводилось всего два дня. Идея казалась в высшей степени авантюрной, но тем не менее я ни от чего не отказался. Меня вообще всегда тянуло к вещам сложным и рискованным. Понятно было также, что в Моссаде меня проверяют. Проведу операцию нормально – может, отпустят, в противном случае искать меня никто не станет, как того русского.

На следующий день Рафи познакомил меня с напарником. Моше говорил по-русски с заметным американским акцентом, но понимал меня очень легко. В течение нескольких часов он обрисовывал обстановку в Организации Освобождения Палестины. Проще говоря, он объяснил мне, кто с кем и кто против кого. Из его слов вытекало, что каждый главарь из семнадцати входивших в ООП организаций имел по крайней мере двух-трех кровных врагов из тех же палестинцев. Их главный закон – закон силы. Единственное, что их всех объединяло – борьба с Израилем, хотя в большинстве случаев первое место занимала грызня между собой. За теракты платили, и хорошо. Группа Хаддада принадлежала к наиболее радикальному крылу ООП и активно действовала в Европе.

Мы несколько раз обсудили детали предстоящей операции и вылетели в Берлин. Среди европейских городов он считается одним из самых спокойных и безопасных. Сейчас, отправляясь на непростое задание, мне в это верилось с трудом.

В Берлине Моше ушел встречаться с американцами, а я вселился в номер своего русского двойника, чью роль предстояло сыграть.

В условный час раздался телефонный звонок. После обмена краткими паролями грубый мужской голос с сильным арабским акцентом произнес по-русски: «Шесть часов, вход в универмаг „Кивенбрассен“.

Около полудня я надел широкополую шляпу, приклеил усы и отправился на ознакомление с местом встречи. Универмаг располагался относительно недалеко от центральной части города в тихом месте по соседству с небольшим парком. Пройдя вокруг здания и прогулявшись по парку, я понял, что идти на встречу придется одному: организовать здесь незаметную слежку невозможно.

Я вернулся в гостиницу, когда до встречи оставалось около двух часов. Войдя в вестибюль, увидел сидящего в кресле напарника. Еле заметным кивком показал на дверь лифта, нажал кнопку двенадцатого этажа и, пока кабина поднималась, вкратце описал ситуацию.

– Ты не можешь идти один, – пытался разубедить меня Моше. – Не мне рассказывать, какой это риск. Нет прикрытия – нет операции. Таков закон нашего ремесла. Иначе средняя продолжительность жизни оперативников была бы, как у инструкторов парашютного спорта – двадцать семь с половиной лет. Причем они погибают не на своей основной работе, с парашютами в последнее десятилетие все в порядке. Просто у этих ребят высокий уровень адреналина в крови, вот они и ищут приключений. Они не чувствуют страха, и это обычно плохо кончается. Так что перестанешь бояться – вспомни цифру 27,5. Затем, поняв, что отговорить меня не удастся, Моше протянул мне игрушечный с виду фонарик и продолжил:

– Ладно, вот тебе «маячок». Я буду идти за тобой, сколько смогу. Даю тебе час на разговоры. Если после твоего исчезновения из моего поля зрения от тебя не будет известий в течение шестидесяти минут, мне придется подключать местную полицию. Я буду знать твое местонахождение – «маячок» покажет. Сообщу им, что видел похищение. Они обязаны откликнуться и, как всякая полиция, наделают много шума. Мы тем временем прибудем на место и попробуем тебя забрать. Так что постарайся не оплошать – у тебя только час один на один с ними, не больше.

Я крепко пожал напарнику руку, вышел из лифта и направился в «свой» номер, а Моше поехал выше, чтобы незаметно покинуть гостиницу.

Вскоре и я отправился к месту встречи. В назначенный час ко мне подошел молодой араб с неожиданно голубыми глазами. Похоже, на его внешности сказалась английская оккупация Палестины.

После обмена паролями он не без хвастовства бросил несколько фраз на довольно приличном, хотя и ломаном русском языке, всячески демонстрируя наивное желание понравиться советскому человеку. Мы вошли в магазин, побродили между шикарными витринами, несколько раз проехали на лифте и вышли через боковую дверь. Парень явно боялся слежки, часто озираясь по сторонам. Я старался как можно меньше говорить, предоставляя эту возможность ему. А он никак не мог понять, почему русский не проявляет к нему интереса. Ни упоминание о революции, ни о победе над сионистским врагом не удостоились полноценного ответа или хотя бы сочувственной реакции с моей стороны.

Так мы плутали по улицам около часа. Я уже собирался «разговорить» этого борца за свободу, обдумывая, с чего бы начать, но внезапно он остановился возле старого особняка.

– Пришли.

Я осмотрелся. Район довольно тихий, дом выглядит небольшим, хотя и двухэтажный. Рядом с ним доживало свой век полувысохшее дерево, свесившее остатки когда-то пышной кроны на старую потрескавшуюся черепицу. От всего веяло сыростью и запустением. После нескольких условных ударов в дверь в доме послышался шорох. Дверь открылась: на пороге стоял небритый мужчина лет тридцати, одетый в темные джинсы и дешевую кожаную куртку. Он назвал себя Халедом. Колючий взгляд черных, как перезрелая черешня, глаз, буравил мое лицо. Я уставился ему в переносицу, не оставив никаких шансов проявить взглядом превосходство – такие игры хороши для новичков, а мне-то они зачем? Нехотя отступив вглубь, Халед небрежным кивком пригласил нас в дом, и мы прошли в довольно обширный салон, где на потрепанных креслах сидели еще четверо мужчин определенно ближневосточного происхождения. Я пожал руку каждому из них и представился Алексом. К моему облегчению, граничащему с удивлением, буквально через пару секунд выяснилось, что все присутствующие получили образование в Советском Союзе и неплохо говорят по-русски.

Часы показали 19:15. Мои новые компаньоны, похоже, никуда не торопились. Они говорили о чем угодно, один даже попытался по-новому изложить теорию насилия как средство достижения святой цели, но о деле не прозвучало ни слова. Присутствующим явно хотелось продемонстрировать свою любовь и почтение ко всему русскому, и бестолковый разговор, участники которого не собирались слушать собеседников, довольно быстро переключился на воспоминания о годах, проведенных в СССР. Я держал в поле зрения всех пятерых, но особенно внимательно следил за Халедом. Он выделялся среди присутствующих угрюмой замкнутостью и задал только один вопрос: «Как в Москве, что слышно?» Я решил, что он явно опасен: пока остальные по-восточному бурно выказывали зависть по поводу моего скорого возвращения домой, Халед молчал, а его взгляд оставался полным недоверия и злобы.

Наконец Абу-Юсеф – так звали главаря – вынул объемистый пакет с бумагами и предложил собравшимся обсудить подробности предстоящего дела. Я снова посмотрел на часы: еще пятнадцать минут драгоценного часа канули в вечность. Я заранее приготовил легенду, почему должен уйти ровно в назначенное время, но Халед неожиданно взял Абу-Юсефа под локоть и отвел в сторону, нашептывая что-то на ухо. То т выслушал, и после минутной паузы заявил, что выявилась недоработанная деталь и ее нужно обсудить. Они с Халедом куда-то вышли из салона, а трое оставшихся со мной палестинцев вновь принялись крушить мои нервы избитыми лозунгами борьбы «с сионистским злом».

Прошло несколько томительных минут. В воздухе начала сгущаться напряженность. Внешне я оставался спокойным, не забывая вставлять словечко-другое в непрекращающуюся словесную кашу, но внутренняя тревога росла с каждой минутой. Я снова посмотрел на часы: контрольный час заканчивался через двадцать минут. Ситуация становилась безвыходной, и я решил ускорить события. Встав с кресла, я направился к двери.

– Куда ты, товарищ? – все трое с криками кинулись за мной.

– Когда решите, чего хотите, известите. Я пробуду в Берлине еще три дня, – сказал я не оборачиваясь, продолжая двигаться к выходу.

В ту же секунду дверь, ведущая в кухню, распахнулась от мощного пинка. На пороге стояли Абу-Юсеф и Халед, направив на меня пару стволов. Абу-Юсеф довольно громко произнес:

– Ну ты и влип, сионист! Я таких, как ты, за версту вижу. Если сейчас же не скажешь, где Алекс, отсюда не выйдешь!

Относительно спокойная ситуация в секунду стала критической. Я понимал, что мои шансы ничтожны, что у меня нет никакой защиты. В Моссаде, конечно, выразят горькое сожаление по поводу провала задания, но не более того. Свой долг по отношению к ЦРУ они выполнили. Да еще и кровью заплатили. Это всегда приносит зачетные очки.

– Успокойтесь, идиоты! – Я даже удивился собственному спокойствию и ровно звучащему голосу. – Думаешь, твоя просьба – приказ к исполнению? – процедил я сквозь зубы в сторону Халеда, понимая, что опасность идет именно от него. – Алекс занят, он далеко отсюда и попросил решить ваши проблемы. Уберите пушки и кончайте дурить! Вы же знаете телефон, ну так позвоните да спросите!

Выступление произвело несомненный эффект: все молчали, не двигаясь с места.

– А не знаешь номера, так я тебе его дам, – буквально прорычал я, глядя в упор на Халеда.

Все одновременно загалдели по-арабски, затем, чуть притихнув, отвели меня в прилегающую к салону комнату, связав руки. Один остался сторожить, а четверо, продолжая жестикулировать и перебивать друг друга, вернулись в салон. Видимо, они пока не могли решить, что со мной делать.

«Дело дрянь, – подумал я, – надо как-то разруливать ситуацию…» Именно в это мгновение я услышал сильный хлопок. Ноги моего охранника подкосились, и, споткнувшись о кресло, он с дымящейся дыркой во лбу рухнул на пол. На подоконнике распахнувшегося окна появился Моше. Не выпуская из правой руки пистолета, левой он ловко вытащил из-под куртки нож и рассек веревку, стягивавшую мои руки. Почти в ту же секунду на пороге комнаты показался Халед. Двойной встречный выстрел прозвучал охотничьим дуплетом. Я успел подхватить падающий пистолет Моше и в следующее мгновение точным выстрелом уложил Абу-Юсефа, вбежавшего вслед за Халедом. Перепрыгнув через тела, я ворвался в соседнюю комнату. Оба оставшихся в живых начинающих боевика безропотно подняли руки. Я наскоро связал их и вернулся к распластанному на полу Моше. Мой новый товарищ был мертв. Пуля попала ему точно в сердце.

Я всмотрелся в спокойное лицо погибшего. Трудно представить, что мы с ним знали друг друга так мало… Всего за несколько дней парень стал для меня самым близким человеком на свете – еще бы, он спас меня! Мысль о том, что Моше пришлось пожертвовать собственной жизнью ради меня – неудавшегося агента КГБ – не давала возможности сосредоточиться на дальнейшем. А действовать между тем предстояло быстро и решительно. Кстати, а как именно? Снова я был один, только на сей раз в компании с телами убитых и связанных боевиков. Я не понимал, почему Моше пошел один, где группа оперативной поддержки? И как теперь найти американского связного? Одно ясно – местную полицию привлекать нельзя. Сплошной туман…

Я еще раз проверил узлы на руках и ногах моих «подопечных», засунул им кляпы поглубже и осторожно вышел на улицу. Вокруг дома все казалось тихим и спокойным, как и полтора часа назад. Похоже, соседи не услышали выстрелов и никого не вызвали. Кроме резкого карканья ворона, качавшегося на нижней ветке засохшего дерева, никаких посторонних звуков я не услышал.

Выйдя на параллельную улицу, я пошел вдоль каких-то увитых плющом узорчатых заборов, мимо ухоженных садиков, отделявших от улицы частные владения. Меня продолжала преследовать мысль: «Почему он пошел за мной? Что заставило его рисковать? Я ведь чужой и для него, и для их организации!»

В конце маленькой улочки показались огни проспекта, а за ними и достижения современного человечества – телефоны-автоматы. Через несколько минут я доложил обо всем в Тель-Авив, связался с берлинской группой оперативной поддержки Моссада и, получив подтверждение скорого прибытия, вздохнул с облегчением. Теперь я хотя бы не один. Нервная дрожь постепенно пошла на спад, вернулась способность логично мыслить. Все бы ничего, если б не гибель Моше. Вернувшись в дом, я проверил пленников. Те от страха даже двигаться боялись. Ну что ж, есть хотя бы кого допросить…

Группа из четырех человек прибыла примерно через час. Они тихо собрались у места недавней перестрелки и склонили головы в память о погибшем товарище. Несколько напряженных секунд прошли в полном молчании. Затем старший группы прошел в комнату, где полулежали на полу связанные пленники. Выражение лица израильского оперативника не вызывало сомнений в его намерениях. Подойдя вплотную к одному из террористов, он залепил ему крепкую пощечину. Голова несчастного резко дернулась, кляп вывалился изо рта. В глазах читался ужас ожидания неизбежных пыток. Коротко и резко моссадовец произнес: «Ну?» Другой пленник тоже попытался что-то сказать, но ладонь израильтянина с неменьшей силой опустилась на его щеку, оставив алеющее пятно. Пары пощечин вкупе со смертельным страхом оказалось достаточно, чтобы патриотизм быстро выдохся, и за первыми робкими словами последовал бурный поток признаний.

План сорванной операции предполагал захват израильского консульства в Берлине. Пленные заложники должны были послужить разменной монетой в торге за освобождение палестинских бойцов сопротивления, заключенных в тюрьмах Израиля. В соответствии с директивой разработчиков акции, если условия сделки не будут приняты, заложники подлежали уничтожению. Первым в списке значилось имя консула, и по мнению «идейных вдохновителей», подобная угроза должна была сработать безотказно. В ходе допроса выяснилось также, что Халед лично знал Алекса, поскольку тот завербовал его в осведомители КГБ во время учебы в Москве. Алекс, работавший с палестинскими террористическими группами за границей, за двадцать пять тысяч долларов согласился составить технический план операции и достать оружие в Европе. По всему выходило, что он одиночка, действовавший на свой страх и риск, и искать такого в ближайшее время будут навряд ли. Видимо, он до сих пор числится на задании, а его начальство наверняка даже понятия не имеет, в чем он был замешан.

Итак, на один из моих вопросов получен совершенно определенный ответ: КГБ в этой истории не замешан. Ответ на второй, еще более важный вопрос – цель акции – тоже получился исчерпывающим.

Закончив с допросом, моссадовцы решили инсценировать перестрелку. В руки мертвецов вложили пистолеты, немного поработали над позами, и группа по одному, с перерывами в несколько минут, покинула особняк. Через полчаса один из оперативников позвонил в полицию и на ломаном немецком языке сообщил, что слышал странный шум из дома № 6 по улице Моденштрассе. Я же отправился в аэропорт и через Париж вылетел в Израиль.

* * *

Встретившись в Тель-Авиве с Рафи, я рассказал все в мельчайших подробностях, стараясь не пропустить ни одной детали.

– Если бы не он, меня наверняка убили бы.

– Это ясно, – грустно ответил Рафи. – Но почему он пошел прикрывать тебя в одиночку – вот что странно. Ребятам из группы ничего не известно. Судя по твоему рассказу, не он владел ситуацией, а ситуация владела им.

Я вопросительно посмотрел на босса.

– Я думаю, все произошло так: он видел, что с тобой на встречу послали сосунка, который толком даже не умеет уйти от слежки. Вызывать подмогу не было смысла. Потом, когда вы начали разговаривать, все также шло по плану. А когда дело осложнилось, он уже не мог вызвать помощи ни по времени, ни по обстоятельствам, нужно было срочно тебя выручать. Изумительной души человек был, светлая ему память! И очень толковый. Завтра привозят его тело. Местная полиция решила следствия не проводить. Мы признали, что он наш оперативник, погибший на встрече со своими осведомителями.

– Он умер, чтобы спасти меня. Почему, ведь я чужак? – этого вопроса я не мог не задать.

– Не в тебе лично дело. Такой у нас закон: мы не бросаем своих ни при каких обстоятельствах. Ему было легче погибнуть, чем жить с мыслью, что он тебя оставил в опасности. Этого он не простил бы себе никогда.

В эту минуту я не смог не признаться в ощущении, которое старательно отгонял от себя в долгие часы ночных раздумий. Растущая близость с этими еще совсем недавно незнакомыми людьми становилась новой реальностью, отмахнуться от которой было невозможно. Одно я знал абсолютно – работать против этих людей точно не стану.

* * *

Пока я занимался разборкой в Берлине, в КГБ активно собирали информацию о Зусмане. Поиски подтвердили, что он до сих пор числится гражданином Израиля. Но мне категорически запретили предпринимать что-либо: все сделают старшие коллеги из Москвы. Мне нужно было возвращаться в Россию с отчетом, ведь мое участие в берлинской операции Моссада начальство не санкционировало.

Через десять дней, согласовав все до малейших деталей с Рафи, я через Европу улетел в Москву отчитываться перед моим московским шефом, причем, если не лукавить, его я побаивался всерьез. Но от результатов встречи, от того, как меня примут и решат использовать дальше, зависела моя судьба…

Глава 5

Москва. Аэропорт Шереметьево-2

16 ноября 1991 года, 10:10

В Шереметьево-2 меня ждали двое сотрудников Веретенина. Вскоре черная «Волга» мчалась знакомым маршрутом к центру города. Удобно устроившись на заднем сиденье, я покачивался в такт движению машины, несильно зажатый между парнями в темных костюмах. Лицо мое не выражало ничего, что в известной степени отражало и внутреннее состояние. Машина плавно вкатилась во двор Большого дома на Лубянке.

В одиночной камере, куда звуки практически не проникали, я просидел несколько дней и уже начинал терять представление о времени, когда, наконец, последовал вызов к начальнику управления полковнику Игорю Веретенину. Вообще мне всегда везло с начальниками, и Веретенин был один из таких, приличный и неглупый мужик. Карьера его выглядела довольно типичной: пришел из ЦК, где работал в кадрах, до этого служил начальником политотдела ракетных войск в Семипалатинске. Фронтовик, воевал на Западном фронте, хотя успел туда попасть только в конце 44-го. Войну закончил лейтенантом. Характер у него, и как у большинства комитетских начальников, был показательно крутой, но организаторские способности, безусловно, присутствовали. Да и соображал он неплохо, а главное – славился своей проницательностью.

Довольно много времени прошло с нашей последней встречи, а полковник почти не изменился. Только куда девался мягкий, почти отеческий тон? Передо мной сидел все видевший, все слышавший, не склонный к долгим колебаниям суровый человек.

– Ну, Гардин, говори…

Я пожал плечами, демонстрируя недоумение. И ответ не заставил себя ждать.

– Даю на обдумывание два часа. Или во всем сознаешься, или… сам знаешь, что будет.

Все это было сказано тоном, не вызывающим сомнений в том, что со мной может (или даже должно) случиться.

Меня тут же вернули в гнетущую тишину камеры. Более чем краткая беседа дала мне еще раз возможность ощутить всю свою ничтожность в попытке противостоять той мощи, которую представляет этот одетый в мундир человек.

В камере я вспоминал напутственный инструктаж Рафи, в который раз удивляясь его необычайной прозорливости. Он дал мне массу подробнейших и, как оказалось, весьма ценных советов. Он четко представлял себе все, что будет, а я, дурак, пытался усомниться в его правоте. Например, Рафи абсолютно уверенно сказал, что мои вопросы и сомнения должны разрешиться во время второй встречи. И вот она состоялась.

Как и два часа назад, полковник не отличался приветливостью.

– Рассказывай!

– А что вы хотите услышать, товарищ полковник? – попробовал схитрить я, и не ошибся.

– Рассказывай, с кем связался, до кого добрался, кто тебе помог. Говори! – Мое поведение явно выводило его из себя.

– Да вроде со мной говорил сам хозяин, – ответил я будничным тоном.

– Хозяин? – Веретенин не торопился поверить услышанному. – Рафи, что ли?

– Ну да…

– До Рафи добрался? Дорогой, – суровое лицо мгновенно осветилось улыбкой, – да тебе же цены нет! Знал я, что ты с ними найдешь общий язык, но что до Рафи дойдешь… Этого не предполагал.

Я ждал продолжения.

– Ну ведь не за красивые же глаза Моссад ищет для тебя твоего клиента со всей его свитой! Что ты сделал для них? Все говори!

Голос Веретенина снова зазвучал резко и властно.

Я снова вспомнил наставления Рафи: определенная степень откровенности поможет мне добиться доверия Веретенина, и берлинскую эпопею, конечно, придется изложить. Что я и сделал. Услышав о смерти Алекса, полковник поморщился:

– Мерзкий был человек, до денег жадный. Значит, так ему и надо. Страну опозорил. Так-так, значит, это ты там был? А мы краем уха слыхали, да толком не поняли. Итак, о чем ты договорился с Рафи?

– Да вообще-то ни о чем…

– Ну и хитрюга! Так я тебе и поверил!

– Да нет, ни о чем не договаривались, решили – услуга за услугу, на этом и разошлись.

– А способ связи каков, если нужда появится?

– Нет у меня такой нужды.

– А если будет, как найдешь его?

– Нет у меня с ним связи, нет! И ни о чем мы не договаривались! Если найдут Зусмана, а по их данным он в Германии, обещали сообщить.

Я взял секундную паузу, после чего добавил спокойно:

– Да, вот еще… Прощаясь, он сказал: «Захочешь – найдешь». Вот и все дела!

– Ну, видишь, сказал же ведь – «найдешь», значит, ниточку оставил. Ладно-ладно, успокойся! Возьмешь пару недель отпуска. В Москве чтоб не топтался. Домой можешь позвонить, но как будто из-за границы, понял? И никаких исключений, ты у меня после этой истории на особом контроле.

* * *

За окном уже вставал рассвет, но спать мы не хотели, да и не могли. Только теперь я понял по-настоящему, что любовью нельзя заниматься – само понятие «заниматься» относится только к сексу. Любовью надо жить! Я торопился рассказать Марине обо всем, что произошло со мной за годы разлуки. События прошлого проносились в памяти с огромной скоростью, и описать их, не потеряв сути и не забыв о чем-то, было очень сложно. Конечно, я не молчал, но что именно услышала потрясенная Марина – не помню. Похоже, не монолог это был, не исповедь одинокого человека, а типичный психологический срыв. О том, что будет потом, я думать перестал, хотя результат своих откровений представлял довольно ясно. Риск из-за нарушения всех возможных и невозможных инструкций огромен, но что это такое в сравнении с тем, что я могу вновь потерять свою любимую! Однажды нас уже разлучила моя служба, и теперь я сделаю все, чтобы повторения не произошло. Я не могу, не хочу терять ее снова, мне ничего без нее в этой жизни не нужно.

…Тогда я еще не знал, что, описав даже небольшую часть своих нелегальных дел, я втянул Марину в мою полную опасностей и неожиданностей жизнь.

Во мне словно лопнул канат, удерживавший мое спокойствие и невозмутимость. Я физически ощущал необходимость поддержки близкого человека для продолжения моей нелегкой работы. Да что там работы – жизни! Ощущение, что на свете происходит только то, что должно происходить, захватило меня. Итак, будь что будет. Я выбрал путь и пойду по нему до конца.

Я продолжал говорить, а она слушала, притихнув и не выпуская моей ладони.

Глава 6

Москва, Лубянка. Кабинет начальника отдела «А» Управления внешней разведки КГБ полковника Веретенина

30 апреля 1991 года, 11:00

… Две отпускные недели пролетели, и незаметно пришел день, наступление которого мне до боли хотелось оттянуть. Я должен был явиться пред грозные очи Веретенина.

– Тот, кто связал свою судьбу со службой в КГБ, уходит отсюда только в одну сторону – на кладбище, – начал Веретенин тихим, успокаивающим голосом. – Так что иллюзии насчет своей новой жизни лучше оставь.

Значит, я снова поставлен перед правом выбора без выбора. Что ж, неудивительно. Я приготовился выслушать новое задание. Полковник поднялся, заложил руки за спину и принялся расхаживать по комнате, вымеряя давно известное количество шагов от стены до стены. Я же рассеянно размышлял: «Что они для меня придумали?»

– Тут, видишь ли, дело деликатное… – Веретенин посмотрел на меня в упор, и от его взгляда мне стало не до шуток и размышлений. – Полковник Алекс Панов не умер. Он сбежал, гадина… – Глаза Веретенина налились кровью, лицо покрылось красными пятнами. – Когда ты рассказал о берлинских делах, многое сразу прояснилось. Три месяца назад Панов взял очередной отпуск, по истечении которого не вернулся. Мы проверили дома отдыха, но не обнаружили никаких следов. Хотя имя его в одном санатории мелькнуло, значит, кто-то вместо него отдыхал, пока он с палестинцами разбирался. По твоим словам, оказался он в Берлине, где попал в руки американцев. Видимо, в сложившейся ситуации ему не оставалось ничего другого, и он решился на статус невозвращенца. Он ведь за деньгами погнался, тварь… самовольно уехал. Всегда был такой. Ну да ладно, хватит о нем.

Я молчал, стараясь не пропустить ни единой детали.

– Американцы сообщили израильтянам, что из Алекса удалось вытянуть минимум о предстоящем контакте с палестинцами, после чего он скончался из-за перенапряжения. Между Моссадом и ЦРУ существует соглашение, согласно которому израильтяне получают информацию о любой террористической группе, попадающей в зону интересов америкосов. В обмен на это они имеют возможность просматривать сводки текущих событий израильтян. Так вот, на этом фоне в Берлин послали тебя. Ты прилично справился с заданием и грамотно вышел из этого дела. Израильтяне свое получили, а цэрэушники? Следы полковника исчезли, будто его и не было! Они что, полные идиоты, неспособные оценить во время допроса болевой порог? Вместо того чтобы профессионально разработать ценнейшего агента, доводят его до смертельного исхода? Тут явно что-то не так. Случись подобное, я бы наверняка знал. Нет, не умер он, а удрал, сукин сын, к американцам. И тому есть косвенное подтверждение… На вот, прочти!

Полковник положил передо мной лист бумаги с распечатанным текстом. Я быстро пробежал глазами недлинное сообщение: «Севернее Сан-Франциско на базе ЦРУ появился новый узник. Описание: рост около 185 см, телосложение крепкое, возраст около пятидесяти лет. Содержится в небольшой фешенебельной квартире недалеко от штаба. Вне пределов жилища появляется только в сопровождении».

– Ну как?

Вместо ответа я вопросительно взглянул на него. Полковник продолжил:

– Все данные как будто из его личного дела. Что ты на это скажешь? Скорее всего, американцы обманули твоего Рафи. Он послал тебя вместо мертвеца, а «мертвец» тем временем развлекался в Сан-Франциско. Вот так-то использовали тебя, дурака!

Он наконец-то перестал вышагивать по кабинету, сел и отпил воды из стакана.

– Теперь к делу… Я этого Алекса знаю давно, и мне трудно поверить, что он так просто взял и сбежал. Все у него тут было нормально, все… Что-то случилось. Вероятно, его шантажировали. Твоя задача – выяснить, стал ли он перебежчиком по собственной инициативе или был вынужден принять решение в силу чрезвычайных обстоятельств. И вернуть его. Хорошо бы живого: тогда будем знать, кто из наших уже засвечен. Если захват не удастся – прикончить на месте!.. Ни в коем случае не оставляй его им. Что бы ни случилось – не оставляй! Слишком многое поставлено на карту. Семь последних лет Алекс служил в должности заместителя начальника Центральной школы КГБ. Все выпускники знакомы ему лично, а ведь они действующие. Вред, который может быть нанесен, невозможно даже представить. Но он не выдаст их. Во всяком случае, не сразу: уж очень опытен, стервец, и деньги к тому же любит. Наверняка постарается вытянуть из них все, что только можно. Пока не получит, будет торговаться до изнеможения. Ему ли не знать, что, если заложит всех и вся по дешевке, его за ненадобностью просто выбросят! Так что я относительно спокоен. Немного времени у нас есть…

Мне показалось, что полковник пытается уговорить самого себя.

– Никаких признаков провала пока не обнаружено, но нужно торопиться. Кто проворнее, тот и выиграет. Это задание будет твоей реабилитацией. По закону тебя положено к стенке поставить, раз ты провел несанкционированную операцию с врагом. Счастье твое, что я своих людей берегу. Но если на этот раз что-нибудь отчебучишь – берегись! А привезешь живого – получишь звездочку, может, и «Героя» для тебя выбьем. То , что происходит вокруг – перестройки там всякие, гласность, пусть тебя не пугает. Перестройка перестройкой, а такие, как мы, любому строю необходимы. Пока существует государство, спецслужба всегда нужна, ведь должен же кто-то делать черную работу. Так что не расслабляйся. Даже если нам поменяют имя, будем продолжать.

Я задумался. Задание крайне опасное. Многое в стране меняется, нужна ли эта операция вообще? Ну сбежал агент, мало ли таких. По многим косвенным признакам Алекс Панов – один из лучших агентов КГБ. За его спиной – годы службы, десятки проведенных операций. Заниматься им в данной ситуации мне очень не хотелось. Уж больно опасным это казалось.

– Товарищ полковник, логично ли на такого аса посылать новичка?

– Ты уже не новичок, не прибедняйся!

– Не слишком ли рискованно… – продолжал я, не отреагировав на невольный комплимент шефа.

Не пытаясь скрыть неудовольствия, Веретенин резко перебил меня, продолжая говорить по-прежнему властно:

– Возвращайся в Тель-Авив и свяжись с Рафи. В качестве одолжения попросишь технического содействия в выполнении задания по захвату дезертира. Так и связь сохранишь. На фоне недавних заслуг они тебе не откажут. По моим соображениям, им такой, как ты, нужен: это лучшая форма связи с нашей организацией, а мы им тоже нужны. Про Алекса ни слова! Какими бы вопросами тебя ни бомбардировали, ни в коем случае не говори, о ком идет речь. Смотри, чтобы ни одного лишнего слово из тебя не вытащили. И имей в виду: если что сболтнешь – рано или поздно дойдет до меня… Изложи просьбу в самой общей, неконкретной форме. Очень возможно, что отклик будет положительный. А дальше решим, как действовать. И чтобы докладывал обо всем и в деталях. Никакой самодеятельности. Понял?

Снова отпив воды и немного остыв, он продолжил:

– Связей не получишь, будешь один. У нас есть серьезные подозрения… что ты сделал с помощником, которого мы тебе дали в прошлый раз? Он не выходит на связь уже больше года. И это сразу после вашей встречи! Ну ладно… он ведь плановый был и предназначен для самых пустяковых дел, так что потеря небольшая. Пока спрашивать не буду, хотя разговор на эту тему нам еще предстоит.

Веретенин, видимо, заметил облегчение на моем лице и ехидно улыбнулся:

– Возникнет необходимость в коридоре, позвонишь второму помощнику торгового атташе в Вашингтоне. Он организует транспорт, паспорта и все, что по ходу дела понадобится. Вот так-то… А теперь в путь. Времени на болтовню нет.

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада

10 мая 1991 года, 11:00

Через несколько дней я возвращался в Израиль. На сей раз дорога показалась недолгой и вполне будничной, к тому же Рафи без проволочек пригласил меня к себе.

Он знал, что полковник Панов не умер во время пыток, но при нашей первой встрече ничего мне об этом не сказал. Американцы выловили Алекса сразу по приезде в Западный Берлин и налегли на беднягу изо всех сил. Пребывание на территории потенциального врага московское руководство не санкционировало, поэтому в создавшейся ситуации ему выбирать не приходилось. Да и вариантов маловато: стать невозвращенцем или вернуться, чтобы получить «вышку» за измену Родине. Кстати, Панов не впервые заключал сделки с террористами, благодаря своему положению координатора связей с организациями, которые Москва считает борцами за освобождение Палестины.

После обмена приветствиями Рафи сразу же повел речь об Алексе:

– Мы узнали о нем года три тому назад от нашего человека, который «членствует» в одной из этих организаций. Информацию передали американским коллегам, и они сразу положили на него глаз. К тому же сомнительные гешефты Панова сделали его потенциальным перебежчиком, а его поимка – фактически наша совместная операция с ЦРУ.

Американцам крайне необходимо расколоть этот орешек, но он не очень-то поддается. Требует массу льгот, крупную сумму денег, гражданство, пенсию и черт еще знает чего… В ЦРУ от него уже стали уставать. С другой стороны, ему нет цены: подробности о выпускниках Центральной школы КГБ за последние семь лет, включая эпизоды личных биографий, – это более чем много! Если он раскроет рот и все выдаст, то эффект получится колоссальным. Целое поколение агентов КГБ засветит. Мы, как и наши американские друзья, понимаем, что в СССР огромные изменения. Но, как правило, смена режима не меняет расстановки сил в спецслужбах. Мы уверены, что даже при развале Союза КГБ останется. Так что информация о советских нелегалах будет иметь ценность еще много лет. А сведения о палестинских организациях для нас просто бесценны.

Кроме того, Панов лично знаком с руководящей верхушкой КГБ, у него масса влиятельных друзей, но еще больше – врагов. К таковым, в частности, относится твой московский босс. Однажды они вместе участвовали в операции, Веретенин схватил пулю, а Алекс, решив, что напарник не выживет, оставил его одного. То т выкарабкался, хотя и не сразу, и поклялся отомстить. И вот вам, пожалуйста: хоть и с задержкой на много лет, но возможность все-таки представилась. Не думаю, что человек такого уровня, как Веретенин, в серьезном деле позволит себе руководствоваться личными обидами, но полностью отвергать существование определенного мотива я тоже не стал бы.

Всего этого ты не слышал, – добавил Рафи монотонным, чуть ли не сонным голосом и, резко вскинув голову, в упор посмотрел мне в лицо совсем даже не сонными глазами: – Нет никаких сомнений в том, что в ходе выполнения задания Веретенин проверяет твою благонадежность и мои отношения с американской разведкой. Не исключено, что некоторые из наших с ними каналов связи находятся под его контролем. Как ты понимаешь, оповестить американских друзей о начавшейся охоте русских за своим сотрудником-перебежчиком я не могу, так как сообщение может быть перехвачено людьми полковника, и он без труда догадается, что утечка идет через тебя. Ситуация обязывает нас поддерживать видимость рабочих контактов на основе минимума обмена данными и строгого соблюдения дистанции. – Рафи задумался ненадолго, а затем продолжил: – Так что давай будем делать вид, что между нами абсолютно официальные отношения. Докладывай Веретенину о каждом слове, которое услышишь от меня. Мне понятно его желание подталкивать тебя к постоянной связи и сотрудничеству с нами, но в чем соль интриги, задуманной на сей раз, я пока не улавливаю.

…После недолгих сборов я вылетел в Сан-Франциско. Без проблем нашел связного, чьи координаты дал мне Рафи, и уже через день в моем кармане лежало удостоверение израильского журналиста и разрешение на посещение базы ЦРУ для сбора материала к статье об этой могущественной организации в одной из русскоязычных газет, выходящих в Земле обетованной.

* * *

Я снова посмотрел на Марину. Мой монолог длился так долго, что, казалось, она засыпает. Может, я и вправду говорил сам с собой? Но стоило мне замолчать, как она тут же села в кровати и спросила, не устал ли я. Утомления я не ощущал, а жгучее желание рассказывать и рассказывать своей любимой обо всем не уходило. Похоже, я перестал обращать внимание на опасность, с которой за эти двенадцать лет сроднился настолько, что уже и не мог представить себе иную жизнь. И только сейчас, рядом с самым дорогим для меня человеком, я с удивлением заметил, что привычка к постоянной обороне (или нападению – какая разница!) теряет свою незыблемость. Надо же…. А ведь я уже начал себя считать чуть не железным Феликсом! Зря, значит…

Глава 7

Сан-Франциско. Учебная база ЦРУ

10 июня 1991 года, 19:00

База представляла собой целый городок: магазины, бары, ночные клубы. Все это мало напоминало тщательно охраняемый военный объект, если бы не антенны, торчавшие едва ли не на каждом углу.

Вычислить русского агента оказалось совсем несложно: каждое утро, примерно в один и тот же час он выходил из дома всегда в сопровождении пары крепких молодцов. Шел до здания, где располагался штаб и через час-два торопливо, никого вокруг не замечая, возвращался к себе. «Торг опять не удался», – отметил я про себя. Я составил план дома и базы, разметил въезды и выезды, и варианты операции постепенно стали вырисовываться. Конечно, вывезти столь опытного агента за пределы ограждения – задача едва ли выполнимая, но внутренний кураж и привычка не сдаваться не позволяли мне опустить руки. Хорошее дело – вера в собственные силы.

Полковник Панов тем временем продолжал торговаться. Он знал истинную цену информации, которой от него ждали, и мог позволить себе водить за нос даже такую всесильную организацию, как ЦРУ. Любые их доводы относительно развала СССР и бесполезности его сведений он отвергал. Зная законы выживания спецслужб, он был уверен, что такие сведения будут иметь немалую ценность и через десять лет. По словам Рафи, сейчас Алекс уже получил бо́льшую часть желаемого. Принципиально важным оставался один вопрос: постоянное гражданство. Чтобы вытянуть его из америкашек, требовалось разрешение подкомиссии Сената, а эти бюрократы как раз сейчас, видите ли, в отпуске. Вот полковник Панов и решил пока не торопиться, и тоже отдохнуть. В бесполезном торге с начальником базы и его помощниками и проходило все его время.

* * *

В один из таких ничем не примечательных дней начальник базы ЦРУ назначил совещание: переговоры с нахальным русским зашли в тупик, нужно было решать что-то, и для участия в них прибыл сам адмирал Кей. Сигналы, поступавшие из Ленгли, все чаще демонстрировали раздражение. В конце концов, боссы правы – всему есть предел! Конечно, информация русского уникальна, но требования перебежчика не могут быть безграничными! Да и Союз разваливается… Кто знает, что случится совсем скоро?

В 9:32 адъютант доставил Кею закодированное сообщение. Связной Моссада просил о срочной конфиденциальной встрече. Такое случается нечасто, и на подобные просьбы ответ может быть только положительным. Через потайную дверь Кей вошел в комнату, предназначенную для особо секретных встреч. Перед ним стоял… Рафи Винер, явно не собиравшийся тратить времени на пространные приветствия. Новость, которую он сообщил Кею, мягко сказать, не обрадовала: русские определили местонахождение Алекса Панова. На базу заброшен ликвидатор. Сообщив еще кое-какие подробности, Рафи попрощался и быстро ушел.

Визит израильского коллеги возбудил целый поток тревожных и неприятных мыслей. В противостоянии ЦРУ – КГБ за последние десять лет самым крупным успехом стала длящаяся три года операция по вербовке полковника Алекса Панова. И теперь она под угрозой срыва! Нежелательное развитие событий не вписывалось в тщательно разработанный оперативный план. Придется принимать экстренные меры, прежде всего отменить ближайшие совещания и запросить сведения о прибывшем на базу ликвидаторе.

Спустя три часа адмирал знал достаточно много. Итак, на выполнение сложнейшей операции направлен бывший сотрудник экономических следственных органов КГБ, совсем «зеленый» двойной агент с минимальным стажем, хотя и прошедший курс оперативной подготовки. Выбор более чем странный… Что же, Веретенин, решая использовать этого парня, был не совсем в здравом уме, не понимал, что удача в Берлине в значительной степени объясняется непрофессионализмом противников? Или прав Рафи, утверждающий, что веретенинский птенец послан для отвода глаз? Если вторая версия верна, то русским известно, что здесь творится, и почти наверняка готовится альтернативная операция. При существующих обстоятельствах у этого Гардина нет и малейшего шанса вытащить Алекса отсюда. Следовательно, шанс есть у кого-то другого.

Несомненно, кто-то из ближайшего окружения передает информацию. Значит, с этой минуты Кей сможет в одиночку повести дело в нужном направлении. Подчиненные, включая самих надежных и многократно проверенных, временно лишаются доверия. Разборка – потом, а пока нужна полная секретность. Операция «Алекс» становится слишком серьезной: в сегодняшней ситуации она может продвинуть или, наоборот, разрушить его карьеру.

Вообще-то этот юнец мог бы сыграть и положительную роль: Панова ему не одолеть, но будет очень хорошо, если тот узнает, что за ним охотятся. Дадим-ка «зеленому» искателю приключений приблизиться, тогда этот гусь-перебежчик наверняка начнет вести себя скромнее. Время не ждет, очень возможно, что некто другой уже готов к прыжку, и Гардину нужно переходить к действиям. Пускай он провалится, и тогда Алексу придется выбирать: наконец-то начать говорить или жить в постоянном страхе. Кроме того, планируемая операция содержит еще одно несомненное преимущество: возникнет вполне обоснованная причина перевезти перебежчика в другое место и усилить охрану, не раскрывая источник информации.

Кей вызвал адъютанта:

– Лейтенант, вы помните израильского журналиста, появившегося здесь пять дней назад?

– Господин адмирал спрашивает о журналисте, который приехал на базу в ознакомительных целях для продолжения работы над книгой о наших секретных службах?

– Именно… Мне представлены донесения о его повышенном интересе к некоторым чрезвычайно важным объектам. Проверьте, пожалуйста, его документы.

Проверить документы на профессиональном языке означало: «надавите».

– Есть, сэр!

* * *

Седьмой день моего пребывания на этой быстро осточертевшей базе ничем не отличался от предыдущих шести. Утреннее «вхождение в профессию» с непременным интервью в кабинете официального представителя какого-то мудреного отдела сменилось шатанием среди однообразных серо-коричневых строений. Присутствие на территории потенциального врага не было санкционировано: журналисту не надлежит проявлять излишнее любопытство. Однако секреты свои они стерегут исправно: всюду, куда вход посторонним воспрещен, войти практически невозможно. Что же предпринять?

Но события начали ускоряться без моего участия.

Стук в дверь отозвался в голове тяжелым эхом. Часы показывали пять утра, и не могу сказать, что я охотно пошел открывать дверь.

На пороге стояли полицейские в военной форме. Чего хотят эти идиоты? После проверки документов и нескольких формальных вопросов ночные посетители сообщили о том, что разрешение на посещение мне выдано ошибочно. От имени руководства мне приносится извинение за вынужденные неприятности и предлагается в течение суток покинуть пределы базы.

Час от часу не легче! О продолжении подготовки к операции не могло быть и речи, необходимо было срочно приступать к делу. Собранного материала слишком мало, но времени уже нет… Где-то произошел сбой. Неужели Рафи все-таки подставил меня? Или кто-то из его конторы? Нет. Людям нужно верить, даже таким, как он. А может, он прокололся? Сейчас это не имело никакого значения. Выход один – действовать немедленно, а там – будь что будет. На этом свете происходит только то, что должно произойти, как написано в святых книгах. Все предопределено, и мы можем выбрать только путь, по которому идем.

Голова заработала четко и ясно. Так… Внизу стоит солдат военной полиции, его нейтрализация – дело техники. Около квартиры – охранник из ЦРУ… Да, с ним наверняка придется повозиться. Но самое опасное – сам Алекс. Мне необходимо срочно выбрать вариант захвата, и во что бы то ни стало вывезти Панова. При этом важно обойтись без стрельбы, ибо шансов выйти живым из перестрелки практически не существует… В пять утра на базу приезжают грузовики с продовольствием и запчастями, в семь покидают ее. Шесть из них едут на основной продовольственный склад, еще две – на склад, расположенный на соседней улице. Последний же грузовик обычно направлялся к небольшому гаражу, расположенному двумя улицами дальше. Именно его-то я и отметил, как самый подходящий для выполнения моего задания. Оставалось только надеяться, что, как и в предыдущие дни, в гараж поедет именно последняя машина. Но это от меня уже не зависело. За два часа нужно успеть захватить грузовик, вывести из строя охрану, усыпить Алекса и выехать за пределы базы. Времени, в принципе, достаточно, главное, чтобы без глупых неожиданностей… Охранник внизу меняется каждые четыре часа. Значит, при успешном ходе дела американцы хватятся похищенного не раньше девяти, при смене полицейского. С той же минуты начнется и погоня.

Часовая стрелка приближалась к шести. Быстро одевшись, я спустился вниз и выехал в направлении ближайшего поселка. Резко затормозил у попавшегося на глаза телефона-автомата. Убедившись, что на «хвосте» никого, набрал номер советского посольства в Вашингтоне. Несмотря на ранний час, нужного человека нашли очень быстро. Обменявшись паролями, мы поговорили с ним очень кратко и толково, после чего, нарушив правила конспирации, я позвонил с того же телефона по второму номеру. Искать другой не было времени.

Все должно завершиться до завтрашнего утра. Иначе – провал, за которым неизбежно последует наказание. Мой московский начальник шутить не любит.

Вернувшись в номер, я принял душ, хлебнул солидную дозу коньяка и лег спать: до наступления следующей ночи, обещавшей стать очень неспокойной, нужно успеть хорошо отдохнуть.

* * *

Ровно в пять утра девять грузовиков интендантской службы въехали на территорию базы. Первый на маршруте поворот в полукилометре от въездных ворот уже проглотил восемь тяжелых машин, когда на дорогу неожиданно выскочил похожий на гангстера тип и встал на пути последней громадины. Скрип тормозов поглотил хлопок, похожий на звук лопнувшего детского шарика. Шофер, собравшийся было продемонстрировать появившемуся на дороге психу свою трактовку особенностей американского фольклора, вместе с крошечной пулей получил приличную дозу разящего наповал снотворного и очень быстро обмяк, прижавшись пухлой щекой к рулю. Вскочив в кабину, я продолжил движение в колонне грузовиков. Весь первый этап операции занял несколько секунд.

Километра через три я остановился у присмотренного заранее небольшого зеленого парка. Довольно упитанного водителя, которому предстояло спать еще несколько часов, я оставил в глубине кустистых зарослей, затем быстро догнал караван, и вместе с остальными грузовиками продолжил путь. Все прошло гладко, никто не обратил внимания на ненадолго отставшую последнюю машину.

Не доезжая до склада, я свернул к дому Алекса. Ехать в гараж было не нужно – солдат, ожидавших грузовик, я нейтрализовал часом раньше, выстрелив в них пулями с тем же снотворным.

Мощный мотор даже на малых оборотах тарахтел довольно громко, особенно возле безмолвного в ранний час дома. Остановив машину, я выдернул ключ из замка зажигания, спрыгнул вниз и уверенно зашагал в направлении главного входа.

Охранник недвусмысленным жестом попытался остановить меня, но я, словно ничего не замечая, продолжал быстро идти к нему. Увидев в руке непрошеного гостя пистолет, полицейский схватился за кобуру, но оценить ситуацию уже не успел: я втащил его сонного в подъезд, забрал оружие и снял с формы знаки различия. Даже если кто-то и обнаружит его, то решит, что валяется пьяный солдат. Осмотрелся. Вокруг вроде бы тихо, ничего подозрительного или неожиданного.

Охранник ЦРУ, сидевший на втором этаже у двери квартиры, дремал. О таком подарке я не смел даже мечтать! Хлопок, похожий на выстрел из пневматического ружья, – и нарушитель дисциплины мешком свалился на пол. Теперь опять нужно выждать и убедиться, что все спокойно. Так прошло еще несколько минут. Медленно двигаясь к двери, я нашел электрораспределительный щиток и отключил его, затем занялся проводами сигнализации; она оказалась не двойной, а обычной, с тремя замками. С таким устройством справиться нетрудно.

* * *

Обследование замочной скважины стало еще одним поводом для удивления: ключа в ней не оказалось. Отверстие достаточно большое, можно попробовать… Коридорное эхо от нескольких настойчивых звонков грубо взорвало тишину раннего утра. Из квартиры донесся слабый шорох шагов, затем прозвучал полусонный голос: «Кто это?» За дверью кто-то стоял. Почти одновременно со звуком выстрела раздалось легкое «А-а!», и через несколько секунд послышался звук падающего тела. Проделав несколько несложных манипуляций с отмычками, я вошел в квартиру и увидел лежавшего на полу Алекса. «Спи спокойно, дорогой товарищ», – пришла на память мрачная фраза. Я затащил охранника в квартиру, накинул на тело спящего Алекса мешок и немного передохнул: ноша-то нелегкая. Стараясь не думать о весе ценного груза, взвалил его на спину, захлопнул ногой дверь и вышел.

Мешок перекатывался из стороны в сторону, и каждый мой шаг сопровождался нелегкими поисками равновесия. Назад и вниз тянуло с такой силой, что казалось, мышцы вот-вот не выдержат, к тому же с каждым движением мне становилось труднее дышать.

Спасением оказалась тошнотворная мысль о предстоящем поражении. После мысленного признания, что больше так напрягаться невозможно и пускай все летит к черту, пришло ощущение, похожее на апатию, а затем – желание прикончить этого Алекса. Ведь это тоже устроит Веретенина, хотя только наполовину. Обещая себе, что при следующем шаге ноша непременно полетит на землю, я доковылял до машины. Приоткрытая заранее задняя дверь фургона легко открылась, и мешок с добычей перекочевал на свое место.

Положив руки на крыло машины, я попытался выровнять дыхание, что удалось только с третьей попытки. Взглянул на часы – 6:20. Пока что все идет по плану, даже с легким опережением в четверть часа. Придется провести их в машине, пока не подойдет караван грузовиков, покидающих базу.

Проверка на выезде оказалась лишь формальным просмотром документов, и в начале восьмого грузовик уже пылил по дороге, удаляясь от базы. Я отстал от основной группы, свернул в сторону и меньше чем через полчаса остановился у перекрестка. Почти сразу же ко мне подкатили две солидные легковые машины. В одну из них двое молчаливых молодцов быстро перенесли тело спящего Алекса. Туда же предложили сесть и мне.

«Шевроле» круто взял старт, и я инстинктивно оглянулся. Из второй машины выносили чьи-то тела. Инсценировка аварии? Что ж, неглупо. Клюнут на такую удочку вряд ли, но задержка и путаница в преследовании почти гарантированы. До начала предполагаемой погони оставалось около полутора часов. Мощный мотор урчал едва слышными ровными волнами; машина с бешеной скоростью глотала километры пустынной дороги, не тормозя даже на крутых поворотах. Конечно, за рулем – профессионал экстра-класса. Я посмотрел на часы: 8.30. Через полчаса пропажа обнаружится, а мы пока удалились примерно на сто тридцать километров. Проявлять любопытство было бы некстати, так что придется ждать. Бешеная гонка продолжалась, попутчики сосредоточенно молчали.

В слабо подрагивающем стекле машины появился небольшой городок. Увидев знак «Дорожные работы, замедли!», водитель посмотрел на сидящего рядом с ним оперативника и, получив ободряющий кивок, сбросил скорость. За поворотом показалась высокая куча песка, перекрывавшая почти всю правую сторону шоссе. Чтобы ее объехать, пришлось двигаться по встречной полосе еще медленнее. Неожиданно стоявший метрах в ста от нашей машины микроавтобус резко рванул с места. Мои сопровождающие переглянулись и почти одновременно вытащили пистолеты, но было уже поздно: автобус протаранил машину справа. Я увидел кровь, хлынувшую изо рта сидевшего на переднем сиденье оперативника, шофер и второй сопровождающий открыли беспорядочную стрельбу. Резкий приторный запах заполнил машину, и я провалился в забытье.

* * *

Информация об утреннем происшествии разнеслась по военной базе моментально. В 10:30 в кабинете начальника собрались все старшие сотрудники. Кей говорил в полной тишине:

– Примерно в пять утра агент вражеской разведки, по нашим предположениям, сотрудник КГБ, сумел вывести из строя охрану, вскрыл квартиру и похитил русского перебежчика. Он захватил грузовик и покинул базу, не вызвав ни малейшего подозрения на выезде, что само по себе позорит всю нашу систему охраны.

Кей помолчал, стараясь совладать с волнением, затем продолжил прежним бесстрастным тоном:

– Полицейского и нашего агента, которые стояли соответственно у входа в дом и у входной двери в квартиру, допросить невозможно, так как они до сих пор находятся в состоянии глубокого сна. В 9:10 началась погоня, в которой участвуют подразделения ЦРУ, ФБР и полиция штата. Поставлены заслоны на всех трассах, проверяются документы на въездах и выездах из каждого города в округе. Аэродромы, порты, вокзалы – все под наблюдением. Примерно в 9:45 обнаружен похищенный грузовик. По пути его следования был установлен дополнительный заслон, но шофер предпочел не останавливаться. Перестрелка закончилась взрывом, машина до сих пор горит. В фургоне обнаружены три обгоревших тела. Кабина между тем пуста. Есть основания предполагать, что, несмотря на экстремальные условия, шоферу грузовика удалось убежать. В настоящее время полиция прочесывает местность, так что его захват – дело времени. Скрыться от столь мощных блокирующих сил практически невозможно. Вместе с тем в данной ситуации это не принципиально: маловероятно, чтобы Алекс оказался в упомянутой четверке. Скорее всего, перестрелка и взрыв грузовика подстроены для отвода глаз. Если это так, то цель противника достигнута: в течение получаса внимание руководителей погони было приковано к горящей машине и поискам беглеца.

– Господа, призываю всех вас проявить понимание и выдержку. Я полагаю, что в свете изложенного никого из присутствующих не удивит моя просьба не покидать кабинет вплоть до окончания этой истории, – добавил в заключение адмирал с нарочито официальной интонацией, скрывавшей сильную досаду и раздражение.

Гул неодобрения заполнил комнату, ведь произошло нечто большее, чем обычный провал, и дело было весьма серьезным. Разразившийся тревожным звонком телефон мгновенно оборвал разговоры. В кабинете вновь повисло молчание.

Кей выслушал сообщение и задумчиво покачал головой. Затем произнес:

– На 186-м километре обнаружены два столкнувшихся автомобиля – восьмиместный «Шевроле» и микроавтобус. При первом обзоре фактов напрашивается вывод о хорошо спланированной акции. Судите сами, господа. На трассе выставлены щиты, предупреждающие о дорожных работах, прямо на шоссе – большая куча песка. Между тем, по информации управления дорог штата, на этом участке никакие ремонтные работы не проводятся. Версия неслучайного столкновения подтверждается также тем, что передняя часть автобуса бронирована. На сиденье «Шевроле» обнаружен погибший пассажир; проверкой установлено, что он состоит в штате советского посольства в Вашингтоне. По нашим сведениям – сотрудник КГБ. Если исходить из того, что Алекс находился в протараненной машине, нам ничего не остается, как предположить, что чья-то чужая рука, конкурирующая с КГБ, ловко подстроила перехват. Все спланировано и выполнено очень точно.

Кей нажал на кнопку внутренней связи, и вскоре кабинет оглушило мерным ревом вертолетных пропеллеров. Адмирал распорядился сконцентрировать усилия в районе, где, по его расчетам, должны прятаться беглецы, и после небольшой паузы продолжил совещание.

– Господа, прошу взглянуть сюда, – он поднял папку, на обложке которой под напечатанным именем «Леонид Гардин» был добавлен гриф «Особо опасен». – Этот агент руководит операцией захвата. Должен признаться, я его недооценил. В штате спецагентов-одиночек КГБ он новенький, но, как оказалось, очень удачливый. Предлагаю запомнить это имя. Думаю, мы еще встретимся с ним, и я не уверен, что во время допроса.

Выслушав очередной доклад по телефону, Кей нехотя добавил:

– Обнаружен сбежавший шофер. Заурядный уголовник, уразумев после короткого разъяснения, чем может закончиться связь с врагами нации, перестал упорствовать и рассказал, что нанялся за три тысячи долларов перегнать из Калифорнии в Нью-Мексико грузовик с телами погибших в аварии рабочих-мексиканцев. Наниматели объяснили ему, что мексиканцы въехали в страну незаконно, поэтому перевезти тела официальным путем не представлялось возможным. Чтобы не усложнять и без того неприятную историю, компания решила скрытно перевезти тела и на месте закрыть счета с семьями, не связываясь ни с какими страховыми компаниями. Объяснение вполне устроило шофера, да и цена подходящая, зачем же отказываться?

Отряды полицейских, усиленные агентами секретных служб, продолжают прочесывать местность. Они проверяют каждую машину, пассажиров, не имеющих при себе документов, задерживают до установления личности. Те м не менее пока не появилось даже малейшего намека на местонахождение группы захвата.

Пока у меня все, господа.

* * *

Я тяжело приходил в себя, ощущая, что кто-то несильно шлепает меня по щекам. С трудом приподнявшись в кресле, я открыл глаза. Давид, связной из Сан-Франциско, высился напротив, протягивая мне чашку дымящегося кофе.

– Где я? – Из-за шума в голове собственные слова доносились до меня, словно эхо.

Давид приставил палец к губам. Я залпом проглотил кофе и почувствовал небольшое облегчение, хотя голова по-прежнему оставалась чугунной. Осмотрелся. Я полулежал в глубоком кресле в большой комнате, походившей на гостиную типичного американского фермерского дома, шофер и второй сопровождающий сном младенцев спали на диване. Третьего участника сумасшедшей гонки видно не было. В углу сидел Алекс со связанными руками. Я кивнул в его сторону:

– Хеллоу, мистер Алекс, – негромко обратился я к нему по-русски. – Надеюсь, не слишком потревожил ваш покой?

На лице похищенного появилась виноватая улыбка, глаза ненадолго заволокла то ли печаль, то ли усталость. Но он не произнес ни слова.

– Он что, разучился понимать родной язык? Что происходит?

– В этом-то как раз и проблема, – тихо проговорил Давид. – Тебя лихо обвели вокруг пальца. Это не Панов.

Дурнота подступила к горлу: значит, передо мной – двойник Алекса! Так вот почему мне удалось провести сложнейшую операцию без особого труда. Все быстро встало на места: и задремавший агент, и отсутствие в нарушение инструкции ключа в замке двери, и абсолютно непрофессиональная проверка на выезде. Цепочка событий проносилась в голове, пока «пленка» не остановилась и не начала плавиться на месте столкновения с микроавтобусом.

– Это вы протаранили машину? Хотели перехватить ценный груз?

– Постарайся обойтись без лишних вопросов, тем более в такой обстановке…

– Понятно… Значит, надули меня, а заодно и вас. Ну и дела!

Вместо долгожданной передышки мне предстояло искать выход из сложнейшей ситуации. Еще немного, ребята из КГБ проснутся, и тогда вся история с захватом выйдет наружу.

– Давид, – прошептал я ему на ухо, – необходимо уничтожить двойника и бежать отсюда, тогда при любом варианте развития событий найдутся свидетели, которые подтвердят, что задание выполнено.

– Мыслишь в верном направлении, это обнадеживает… Я усыплю его, а затем подготовлю все необходимое, чтобы побег прошел без проблем. Тебе тоже скучать не советую, подумай о том, как в случае потасовки разыграть более или менее достоверную сцену.

– Сколько людей в твоей команде?

– Еще двое. Ты понял, о чем речь?

– Не волнуйся, все будет исполнено как надо.

Давид усыпил мнимого Алекса уколом в вену и вышел из комнаты.

Примерно через полчаса члены группы захвата КГБ начали просыпаться. Тот, что сидел за рулем, по-свойски пнул меня ногой. Проснувшиеся переглянулись; похоже, все поняли, что операция провалилась. Инструкция на сей счет была однозначной, и ее выполнение взял на себя шофер. Он подошел к спящему сзади, накинул на шею тонкий шелковый шнурок и резко, с силой натянул его. После судорожных конвульсий тело двойника обмякло, голова безжизненно свалилась на плечо.

Теперь предстояло выбраться из закрытой комнаты с двумя зарешеченными окнами. Во дворе стоял «Форд» не очень старой модели – «гранада». Сопровождающий посмотрел в замочную скважину, приложил к ней ухо и прислушался. Простояв так несколько минут, он, совершенно ошарашенный, подошел ко мне:

– Та м говорят по-русски…

Я подкрался к двери. Действительно, слова звучали чисто, без акцента.

– Да, правда, – подтвердил я, – чертовщина какая-то!

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Ровно столько же, сколько и ты…

– Во что мы вляпались – одному Богу известно. Но почему нас перехватили свои?.. Ладно, сейчас не до этого, прежде всего надо найти выход.

Сценарий побега долго обсуждать не пришлось. Двое притворились спящими, а я принялся колотить в дверь. Показавшийся в проеме двери Давид рухнул на пол, когда на его голову обрушился молниеносный удар. Его напарник быстро отскочил назад, но мы успели опередить и его. На сопротивление ни тому, ни другому не осталось ни малейшего шанса – слишком быстро все произошло.

Втроем мы стояли в коридоре старого деревянного здания, с трудом веря привалившей удаче. Дверь одной из комнат неожиданно распахнулась, и в коридор выпрыгнул человек в военной форме с автоматом в руках. Но выстрелить он не успел: шофер одним прыжком настиг его и ударил ногой в грудь. Остальное было делом техники.

Мы торопливо собрали оружие и выскочили на улицу. Резко вырвав из-под замка зажигания целый пучок проводов, шофер умело соединил два нужных, и мотор машины заурчал. Я швырнул незакрытую канистру с бензином на крыльцо дома, бросил в нее самодельный факел и вскочил в заднюю дверцу стартовавшего «Форда».

Помчались мы быстро. Второй «пленник», неразговорчивый парень, молча смотрел назад, на охваченный пламенем дом, пока тот не скрылся из виду.

Примерно через пару десятков километров мы наткнулись на дорожный патруль, перекрывший всю автостраду. Неразговорчивый парень в нарушение правил вышел из машины и потряс перед полицейскими дипломатическим паспортом. До границы штата Калифорния подобные сцены повторялись несколько раз.

После пересечения границы мы почувствовали некоторое облегчение. Неразговорчивый парень, сотрудник посольства, оказался одним из людей Веретенина в Вашингтоне, капитаном КГБ. Безапелляционным тоном он приказал мне выйти из машины, найти себе скромное жилище и сидеть тихо, а через неделю вернуться в Тель-Авив.

* * *

…Через десять дней в тель-авивской явочной квартире я сидел напротив Рафи. Мне показалось, что привычно ровное настроение его покинуло, да и вещи, о которых он говорил, оказались не очень-то приятными.

– Веретенин догадался, что утечка информации шла от тебя. После возврата его сотрудников в Вашингтон, где было проведено служебное расследование, решили допросить резидента ГРУ в Вашингтоне, которого сотрудники КГБ просто похитили. Обе организации конкурируют – это известно, и часто соперничают одна с другой не хуже, чем с американцами. Но бедняге, понявшему, кто его взял после всего, что он перенес на допросах, даже перед смертью сказать было нечего. Единственным каналом утечки мог быть только ты. Тщательно, буквально по минутам, проверив расписание операции, аналитики КГБ нашли в нем несколько «дыр», когда у тебя, мой друг, была возможность выйти на связь, и я думаю, что они знают, кому ты позвонил. Приказ о твоей ликвидации уже отдан. Причем это полбеды, за тобой теперь охотится не только КГБ, но и ЦРУ. Та м тебя тоже приговорили к высшей мере. Поэтому вот тебе твои новые документы и билеты в Буэнос-Айрес. Лети туда. Отсидись две-три недели и позвони по этому телефону. Это клиника в Цюрихе. Доктор Харбер – пластический хирург, мы периодически работаем с ним. Он поменяет тебе лицо. Держи деньги, – Рафи протянул мне толстый конверт. – Плати за все только наличными. Оклемаешься после операции где-нибудь в Европе. И никаких звонков никому! Я организую твое исчезновение. Если понадобится что-то, вот номер телефона. Отвечать буду я, и только по четвергам, с 18:00 до 22:00 по тель-авивскому времени. А сейчас – вперед! И чтобы духу твоего здесь не было!

Спрашивать, откуда у Рафи данные из ведомства Веретенина, я не стал. На этот раз осложнения были слишком серьезными. Я забрал свои новые документы и деньги и вышел на улицу. Чутье подсказывало, что для меня наступали смутные времена.

Глава 8

Буэнос-Айрес. Отель «Ривьера»

20 июня 1991 года, 23:00

Тишина в неосвещенном номере скромной гостиницы лишь изредка нарушалась шуршанием автомобильных шин. На столике напротив допотопной железной кровати стояла полупустая бутылка хорошего коньяка и бокал. Лучи фар немногочисленных в поздний час автомобилей освещали часть комнаты, и тогда темно-коричневая жидкость на дне бокала вспыхивала красноватыми загадочными бликами.

Но меня совсем не волновала игра света и тени. Я неподвижно лежал на кровати лицом к стене и если и поворачивался с боку на бок, то лишь для того, чтобы в очередной раз глотнуть коньяку. Вечер полз медленно, вяло, словно не подчиняясь времени, которое всегда исчезает, когда не ждешь чего-то определенного.

Прикрыв глаза, я ждал, когда тяжелые мысли перестанут мучить наконец мою ноющую душу. Искренняя, почти детская радость от понимания того, что самое худшее позади, быстро сменилась ощущением пустоты и собственной ненужности. Мучительные размышления о смысле моего существования, от которых раньше удавалось с легкостью отмахнуться, преследовали меня днем и ночью.

Кто я теперь? Агент Моссада? Живой беглец-труп, человек без имени? По-видимому, да. Но почему так спокойно, не задумываясь о последствиях, я отказался от своего прошлого? Это так непохоже на меня, привыкшего все просчитывать на много ходов вперед, оценивать возможные последствия каждого своего шага…

События последних лет наверняка должны были превратить меня в бездушного робота, исполнителя чужих приказов, с легкостью снимающего с себя всякую ответственность… Я подумал, что такая интенсивная в последние два года и, по сути, бессмысленная и жестокая, с точки зрения нормального человека, жизнь могла бы убить во мне все живое, научить не принимать ничего близко к сердцу, относиться цинично и равнодушно к людям, их проблемам и горестям. Однако душа нестерпимо болела, а раз она болит, значит, живет, страдает, и в этом страдании излечивается, очищается, что ли… Такие мысли вселяли некоторый оптимизм, но легче не становилось. Наконец, поняв, что созерцание стены не поможет мне уйти от тяжелых мыслей, я решил отправиться в город.

Ночная жизнь засасывает незаметно и, как правило, отпускает свою жертву-новобранца лишь в состоянии полного опустошения. Рулетка по соседству с «однорукими бандитами», дискотеки, клубы средней руки – стандартный набор развлечений, словно щупальца громадного спрута, захватывающие всякого, кто рискнет приблизиться к ним на опасное расстояние.

«Карантинные» дни в Буэнос-Айресе превратились в непрекращающееся развеселье. В Швейцарию летел опустошенный, уставший, измученный сомнениями человек, готовый бежать из аргентинской столицы в любом направлении.

* * *

В Цюрихе полученный от Рафи телефон сработал, как ключ от сейфа. Меня немедленно устроили в шикарный номер закрытого пансионата, и мне оставалось только ждать звонка из приемной знаменитого хирурга-косметолога.

Доктор Харбер принял меня с исключительным вниманием и радушием. После небольшого обмена любезностями он предложил рассмотреть варианты «проекта» будущего лица. Видимо, я выглядел растерянным, и он тут же начал меня успокаивать.

– Я не знаю, на чем остановиться, – я даже не пытался скрыть своего замешательства. – Мне ведь никогда прежде не приходилось иметь дело с подобным выбором, так что… Хотелось бы уяснить, какими критериями следует руководствоваться.

– Ну что ж, давайте вместе попробуем подобрать что-либо приемлемое! – ответил доктор, вложив в улыбку все свое обаяние.

Я рассматривал эскизы предлагаемых вариантов и нервничал сильнее и сильнее: одни лица казались мне более подходящими, другие не нравились вовсе, но все они выглядели угрожающе чужими. Я с тоской подумал, что совсем не хочу расставаться со своей внешностью… Но выбора, похоже, не было.

– Если вы согласны прислушаться к моему совету, я бы предложил вот это, – сказал доктор, прямо-таки светясь от удовольствия, – Хотя общность черт выражена неявно, но, по сути, это лицо наиболее близко вашему характеру. О человеке с таким обликом можно сказать – волевой, решительный, умело скрывающий свои эмоции.

С рисунка смотрел субъект с довольно строгим и холодным выражением лица. Характеристика вполне соответствовала моим представлениям о себе, хотя я знал, что оценка собственной личности редко бывает объективной. Так что же, опять погружаться в тяжкие раздумья? «Была не была», – вполне по-русски подумал я и решительно произнес вслух:

– Знаете ли, господин доктор, ваш вариант мне подходит. Когда операция?

Согласившись, я вдруг испытал огромное облегчение. В конце концов, так ли уж важно, в которого из чужаков превращаться?

– Завтра… В первой половине дня я, к сожалению, занят, так что жду вас между двумя и тремя пополудни.

Надежда на то, что бегство от самого себя удастся оттянуть, не оправдалась. «Сколько же ему платят мои новые хозяева за внеочередное обслуживание? Если бы не обстоятельства, заставившие меня приехать сюда, возможно, мне было бы приятно осознавать себя столь важной персоной… Да уж, раньше обо мне никто так не заботился.

* * *

Через пару недель после операции я увидел в зеркале свое новое лицо: жесткий подбородок, вполне волевое выражение лица, немного удлиненный разрез глаз… Дотронувшись до лба, я слегка вскрикнул от боли: подушечки пальцев с измененным кожным рисунком болезненно воспринимали всякое прикосновение.

Белые шторы на окне, белоснежное белье, ежедневно сменяемые душистые простыни – безраздельное господство быстро надоедающего белого цвета создавало странное ощущение. Не нахожусь ли я в доме для людей, потерявших рассудок? Я ли это? Что я позволил с собой сделать и ради чего?

– Добрый день, как мы себя чувствуем? – Доктор Харбер выглядел стандартно оживленным, стандартно вежливым и милым, стандартно же скрупулезным во время врачебного осмотра непростого пациента. – Ну что ж, все идет по плану, никаких отклонений от нормы. Небольшие надрезы скоро заживут, и вы сможете отправиться домой.

От его слов мне захотелось взвыть. Как бы подоходчивее объяснить этому обладателю счастливой белозубой улыбки, что от слова «дом» у меня начинаются судороги? Как ему растолковать, что в такой тягостный период, как нынешний, я желал самому себе только напастей и ничего хорошего… Чем хуже, тем лучше…

– Вас что-то беспокоит?

Мой ответ прозвучал вяло и неубедительно:

– Нет-нет, доктор, все в порядке! Я хорошо себя чувствую, просто еще не привык к новому облику.

– О да, осознание себя в новом качестве потребует некоторого времени. Что поделать! – Доктор элегантно, словно дирижер, взмахнул холеными руками. – Это своеобразное искусство, которое требует определенной жертвы.

Привыкание шло трудно и болезненно. Воспоминания о прежней «мирной» жизни все время наплывали, усиливая и без того ощутимую душевную боль. Те м не менее привычка к самоконтролю не позволяла мне расслабиться настолько, чтобы забыть о предстоящих делах.

Главное, от чего невозможно было отмахнуться ни при каких обстоятельствах, – это неутихающая боль, связанная с мыслями о родителях, которым так и не суждено узнать, что стало с их единственным сыном. В свое время мой выбор пришелся им не по душе: работа профессионального следователя, да еще в КГБ, казалась им опасной и вызывала лишь постоянную тревогу. Мама преподавала сольфеджио в музыкальной школе неподалеку от дома, отец не мыслил жизни без своего МАДИ, где учил студентов сопромату. Узнав о моем направлении в КГБ, они очень расстроились. Мама плакала, отец пробовал меня отговаривать… Но в нашей семье уважали мнение друг друга, и родители приняли мой выбор, хотя я навсегда обрек их на постоянную тревогу за единственного сына. За себя то есть.

И как же они оказались правы! С получением извещения о моей смерти, что входило в мою легенду, жизнь бедных стариков наверняка потеряла и цель, и смысл. Когда дети хоронят родителей, это естественно, хотя всегда кажется, что они могли бы пожить еще немного. Но когда родители стоят у могил своих детей… это противоречит природе. Однако ни могилы, ни обстоятельств гибели, никаких человеческих подробностей, обычно остающихся в памяти родителей, переживших своих детей, – ничего этого не было у моих отца и матери.

Помню, мама когда-то сказала, что любит наш старенький дом потому, что так долго живет в нем, и за то, что и ее родители жили в нем. Чей теперь этот дом? Кто в нем живет? Всякий дом ценен благодаря истории жизни его обитателей. Дом жив, пока не прерывается цепочка поколений семьи. И вот по моей вине эта цепочка оборвалась. Я знал, что виноват перед ними, и вину мою не искупить, но понимал, что давно уже не принадлежу себе. Любой намек или случайно оставленный след, подтверждающий, что бывший агент КГБ Леонид Гардин жив, явился бы для меня претворением в жизнь смертного приговора как со стороны русских, так и американцев. Этот приговор я честно заработал, и страх разоблачения, ежеминутное ощущение возможного провала, неминуемо оказавшегося бы первым и последним, стали теперь моими постоянными спутниками.

Единственным связующим звеном с прошлой жизнью оставался Моссад. Я начал сотрудничать с израильскими спецслужбами, когда почувствовал, что вместо настоящей разведывательной деятельности занимаюсь непонятно чем. А в Израиле я стал настоящим разведчиком (по крайней мере, я так думал). Именно Моссад сказал «Нет!» всей моей прошлой жизни, и тогда я понял, что никогда не увижу родителей, и никогда больше не встречусь с любимой…

Вот о чем я размышлял, приходя в себя после операции. Примерно через месяц двое молодцов привезли меня на небольшую виллу в окрестностях Амстердама.

– Здесь тебе предстоит жить и готовиться.

– Готовиться к чему? – Я был мрачен, даже сердит.

– Надо полагать, к будущей жизни, но уже другого человека.

Видимо, я не производил слишком жизнерадостного впечатления, и, уходя, один из них уже от двери сказал:

– Впрочем, прости. Ты прав: это не входит в нашу компетенцию.

Так начался новый этап подготовки профессионального агента-одиночки: занятия всеми видами рукопашного боя, радио и компьютер, иностранные языки, работа с психологом. Из меня действительно лепили другого человека. Время проходило в напряжении, я был постоянно занят, но не лишен комфорта. Жил я на маленькой уютной вилле, в тишине, кормили вкусно. «Учителя» приходили на дом, а сам дом располагался на обширной территории, точнее, в выгороженной части леса, весьма способствующей прогулкам и раздумьям. Занятия шли на редкость эффективно. Уже через полгода, к собственному удивлению, я начал бегло болтать по-французски, по-немецки, по-арабски. Правда, с письмом дело обстояло сложнее. Но языковая подготовка на этом не заканчивалась.

Весь тот год я продолжал усиленно заниматься и отрабатывать легенду своей новой жизни. Отныне я – молодой американский еврей Йонатан Рош, который после гибели родителей в автокатастрофе решил уехать из Флориды, где жила моя семья, в Израиль. Поэтому, ко всему прочему, со мной работали над американским акцентом во всех языках, включая английский. Со временем я начал говорить на иврите и на русском, как говорят истинные американцы. Теперь вычислить мои славянские корни по произношению стало невозможно.

С новым лицом, с новыми документами и знаниями я был готов к любым заданиям. Но тут выяснилось, что мне предстояло еще два года учебы в Колумбийском университете Нью-Йорка. А учиться оказалось нелегко, несмотря на то что занятия вели частные преподаватели. Теперь я изучал микро– и макроэкономику, статистику и другие заумные вещи, причем совсем не те и не так, как меня учили в СССР. Мне пришлось трудновато – все-таки давно вышел из студенческого возраста, – но впервые в жизни мне стало интересно читать экономическую литературу. Если раньше я только о том и думал, как дожить до завтра, то теперь начал кое-что понимать в абсолютно реальной области – экономике. А она, как известно, движет политикой и, соответственно, будущим. Я понял, что могу не только стрелять, прятаться и искать других, но и заниматься делами, важными в нормальной жизни, что само по себе немало. Но при этом я понимал, что Рафи от меня не отстанет. Судя по вкладываемым средствам, он готовит нечто особенное. Как ни странно, с нашей первой встречи и после заданий, которые я для него выполнял, меня не покидало ощущение, что когда-нибудь я перестану представлять собой интерес для любых спецслужб мира. Когда-нибудь я снова стану обычным человеком.

Через два года я получил диплом магистра экономики. Буквально на следующий день пришло сообщение от Рафи, и мы встретились с ним в Вашингтоне.

Как всегда, босс был серьезен.

– На следующей неделе ты начинаешь оформлять документы на репатриацию в Израиль. Постарайся осесть в Тель-Авиве. Иди в ульпан. Учись, ищи работу. Пока это все…

Я не ожидал такого поворота событий. Израиль… Для чего я там нужен?

Итак, я второй раз проходил иммиграционную канитель, и опять я оле хадаш – новый иммигрант. Но теперь из Америки, а к таким репатриантам власти относятся повежливей. И в ульпане, где я старательно имитировал американский тип поведения, у меня отбоя не было от красивых репатрианток из Восточной Европы. Свои преимущества! Так прошел 1995 год.

А потом много чего случилось. После ульпана – служба в армии. Да-да, Рафи вновь преподнес мне сюрприз.

– Пойдешь в армию, – сообщил он мне. – И не куда-нибудь, а постараешься попасть в элитные части.

– Но в армию берут только после двухлетнего пребывания в стране.

– Это не твоя забота, для тебя сделаем исключение.

И сделали. Оказался я в парашютно-десантных войсках и уже через несколько месяцев подготовки был послан в ливанскую зону безопасности. Меня решили окрестить боем. Служба, как и следовало ожидать, оказалась тяжелой. В этой прекрасной, когда-то цветущей стране, глаз теперь повсюду наталкивался на искореженные, расстрелянные такси, джипы и грузовики. Везде валялись мешки с песком. Сухая колкая пыль летела в лицо. На разделительной полосе посередине проезжей части торчали толстые обрубки – стволы пальм без макушек. Бесчисленные смерти… Земной рай, в котором творились эти жуткие вещи, еще долго будет напоминать о человеческом зле.

Отлавливать террористические группы, пытающиеся проникнуть через границу, – занятие хлопотное. Но это оказались только цветочки. Через год с небольшим, во время отпуска, меня опять вызвал Рафи. Видимо, пришла пора вновь поработать на него.

– Подпиши эту бумагу и оставь мне на память свои новые отпечатки пальцев. Вот тебе документы и кредитная карточка с неограниченным счетом.

Я с любопытством смотрел на шефа, который явно занимался не своим делом.

– С сегодняшнего дня работаешь на нашу организацию в рамках личного договора. Твое дело будет находиться у меня в сейфе, подальше от любопытных глаз. Если со мной что-то произойдет, есть только один человек, который знает о твоем существовании, – глава нашей фирмы. Ну что, уяснил?

– Вроде все понятно.

Но прошло совсем немного лет, и Рафи сам встал во главе Моссада. Обо мне знал только он. Я уверен – в этом и заключался его изначальный план.

Пришлось оставить службу и заняться другим заданием. Скажу только, что оно было связано с Хезболлой в Бейруте, и меня до сих пор мучают дурные воспоминания об этом времени. Ну, а потом покатилось… Операции в Европе, Африке, Азии… Всего хватило: и крови, и страха, и успехов, и поражений.

…Вот так и прошли мои двенадцать лет. Двенадцать лет без тебя, Мариша!..

* * *

Исповедь моя закончилась. Я сидел опустошенный, уставший, и хотел только одного – спать. Пусть Марина помолчит сейчас, я ничего не в силах слышать. Я впервые сам «перечитал» свою жизнь, и она мне не понравилась. В ней нет места для любви, и Марине лучше уйти. Прямо сейчас. Одно фальшивое слово, одна жалостливая или брезгливая интонация – и все кончено. Вдруг я любил не ее, а свои воспоминания о ней? Ведь теперь передо мной сидит милая, но незнакомая женщина. Пускай только ничего не говорит. И пусть ее не будет в моей жизни. Одному проще.

Но она ничего не сказала, а просто прижала мою голову к своему плечу и прошептала: «Поспи немного». Засыпая, я понял, что без нее мне теперь невмоготу.

А наутро меня ждал Рафи. Разговаривать с ним я больше не хотел. Выполнять его поручения, приказы и задания – тоже. Идя на встречу, я решил покончить со всеми своими секретными делами. Теперь у меня есть Марина, и ничего больше мне не нужно.

– Как идет подготовка? – после короткого приветствия вопрос прозвучал сухо, почти официально.

– Идет своим ходом, – ответил я в тон хозяину.

– Много осталось?

– По-моему, нет.

– А как чувствуешь себя?

– Нормально.

Я ожидал от него хоть какого-то намека, чтобы перевести беседу в нужное русло.

Рафи поднес зажженную спичку к толстенной сигаре и посмотрел мне прямо в глаза, видимо, почувствовав что-то неладное.

– Тебя не радует перспектива поработать? Если сомневаешься из-за недостаточной безопасности, можешь быть спокоен, прикрытие очень надежное. Есть, конечно, риск, но не думаю, что больший, чем в других операциях.

– Нет, дело не в этом… – я поежился, не решаясь произнести заранее заготовленную фразу.

– Что с тобой? – Рафи опять почувствовал неладное, но видимой причины моему вялому настроению не находил.

– Я должен кое в чем признаться.

– Надеюсь, не в предательстве? – Шутка прозвучала цинично.

– Близко к тому…

– Что?!

От желания говорить не осталось и следа, да и слова застряли в горле. Голос у Рафи вполне командирский, если нужно, может шарахнуть по ушам, словно кулак. Именно так прозвучала его последняя реплика. Я почувствовал, что напряжен, как струна, но не телом. Я весь сжался внутри в ожидании продолжения разговора. Но Рафи моего напряжения не заметил или сделал вид, что не заметил. А я решился и продолжил:

– Я встретил женщину, которая изменила всю мою жизнь.

Я чувствовал, что говорю бессвязно и невпопад.

– По нашим сведениям, она не шпионка. Во всяком случае, за ней никто не стоит, – отрезал Рафи, словно читая вслух отчет.

– Что значит – она? О ком идет речь?

– О твоей девушке. Ее, если не ошибаюсь, зовут Марина?

– Откуда вы… Ах, ну да, понятно. – Я замолчал, опустив голову.

– Да, неспроста я в свое время обратил внимание на твою излишнюю чувствительность. – Шеф смотрел на меня довольно строго. – Ладно, рассказывай!

Рафи в общем-то человек прямой, неясностей не терпит. С ним нужно говорить открыто, желательно в деталях. Но раскрываться полностью я не собирался. Предают, в конечном счете, только свои, а в данной ситуации я ожидал неприятностей именно от него.

– Мы знакомы очень давно, еще по Москве.

– Ты собирался жениться?

– Никаких планов я не строил, но мы были очень близки, очень… Получилось так, что перед моей командировкой в Израиль она с отцом уехала за границу, и в Союзе мы больше не встретились. А потом я оказался здесь… Дальше все известно…

– Да, можешь не пересказывать. – Рот Рафи брезгливо скривился. – Тебе известно, кто ее отец и почему она живет именно здесь?

– Нет, никогда не интересовался…

– Почему ты решил, что настала пора крутого поворота?

– Я очень многим обязан государству, которое меня приняло, службе, сделавшей из меня профессионала, и лично вам…

– Ты размазню словесную брось! Я тебя спрашиваю по делу и жду достойного ответа.

– Я о деле и говорю. За прошедшие годы я стал другим человеком, не столько внешне, сколько по отношению к жизни, к людям. Но переход этот дался слишком дорогой ценой: я стал человеком без прошлого. Может, это выглядит слабостью или слюнтяйством, но я не хочу врать и решил выложить все как есть. Эта женщина – единственная, кто связывает меня с жизнью, придает моему существованию вкус и цвет. Я не могу и не хочу жить без нее.

– Что ж, я рад твоей позиции. Принципиальность, если она не граничит с глупостью, качество положительное. Но только когда не граничит с глупостью. Понятно? А теперь ответь: твои витиеватые рулады должны убедить меня в том, что ты больше не способен работать на нас?

– Если вдали от нее, то да. Не могу.

Его взгляд немного потеплел, он сел в кресло поглубже, сильнее обычного затянулся сигарой и тут же закашлялся. Мне стало легче от того, что босс понял меня с полуслова.

– Не будь я профессиональным разведчиком, возможно, ты и удостоился бы должного понимания. Если бы… – Он затянулся снова. – Наши законы ты ведь знаешь, верно?

– Знаю…

– Значит, тебе должно быть известно, что еще при жизни агента мы считаем своей обязанностью приобрести для него место на кладбище.

Я вздрогнул, но промолчал. Да, я понимал, чем грозит мне добровольная отставка, но сейчас это было безразлично: продолжение карьеры нелегала исключало жизнь с Мариной. Я не мог и не хотел расставаться с ней, и любые, самые страшные угрозы подействовать уже не могли.

– При желании можешь посмотреть на заготовленное для тебя место, – продолжал Рафи холодно и спокойно. – Проблема лишь в том, что твое поведение обязывает нас заготовить еще одно. Не исключено, что по соседству…

– Как? – Его слова вызвали у меня неподдельный испуг. – Она ни при чем!

– Мы не можем знать, что именно ты наболтал ей в порыве откровенности. Ответственность слишком велика. Она уже под постоянным наблюдением.

– Но ведь только минуту назад ты сказал, что за ней никто не стоит!

– Принципиального значения это не имеет.

– Я прошу…

– Можешь не трудиться понапрасну, в твоих интересах от нее избавиться. И я надеюсь, что свои интересы ты будешь соблюдать. – Рафи заговорил решительно и жестко. – Я не желаю больше тебя видеть и даю тебе совет, он же и последний твой шанс: избавься от своей сентиментальной дури! Если через неделю этого не произойдет, мне придется отдать соответствующий приказ. Иди!

И я ушел, понимая, что мой начальник, обладающий врожденным чувством справедливости, считает меня изменником со всеми вытекающими отсюда последствиями.

* * *

Дверь захлопнулась, и Рафи погрузился в не самые веселые размышления. Провалить такое дело, отказаться от задуманного уже практически невозможно: он никогда не позволял себе отступать от эффективных замыслов на стадии разработки. Помимо всего, это операция ЦРУ, и он по просьбе премьера ее лишь обеспечивал. Искать Леониду равноценную замену – абсурд, не стоящий даже краткого обсуждения. Те м более что Кей настаивал на участии в операции именно Гардина. Сколько в него вложено средств, какие эффектные планы вырисовывались! Конечно, не все потеряно, он еще может одуматься. Но… человек профессионального круга, однажды оказавшийся ненадежным, уже не может быть потенциальной опорой в планах на будущее, не может… Даже если образумится и придет с повинной головой, где гарантия, что он станет из-под палки работать в полную силу? Ведь именно так стоит вопрос.

Сила его привязанности к этой женщине не вызывает сомнения… Ну ничего, или обломается, или… Придется устроить ему дополнительную проверку, да такую, чтобы всякое подобие мысли о свободе выбора стало невозможным. А что, если попытаться использовать возникшую проблему в свою же пользу?.. Нет, брать на себя такую ответственность нельзя, но и посоветоваться не с кем. Что же делать?

А с другой стороны, зачем идти на крайние меры? О Леониде никто не знает. За Мариной следит группа курсантов в рамках учебной подготовки. Они понятия не имеют, кто она. Дам-ка ему возможность удержать ее. Пожалуй, лучшего повода не придумать! А если ринется куда-то, вопрос можно решить раз и навсегда. Но из страны ее придется убрать. Оставаться здесь слишком опасно.

* * *

Ситуация в одночасье стала смертельно опасной. Где найти слова, чтобы объяснить происходящее Марине, ведь речь идет о ее жизни? Бежать? Но это смешно и глупо: именно израильская разведка спасла меня, приняла в свои ряды и в определенной мере воспитала. Приговор ЦРУ отменен только на случай успеха, а что со мной сделают бывшие коллеги из КГБ, точнее, ФСБ – думать не хочется. Куда же я побегу? Чтобы окончательно превратиться в загнанного зверя без дома, без дела и имени? Да и на какое время это откладывает приговор? Мучительные мысли не приносили облегчения.

Через два дня мне приказали явиться к шефу, которого я не хотел ни видеть, ни слышать. Но я все-таки отправился по знакомому адресу.

Рафи, буркнув нечто приветственное и, не выказывая ни малейшего радушия, сразу перешел к делу.

– Я решил сделать из Марины твою напарницу.

Я вжался в стул, приготовившись молча выслушать предполагаемый сюжет предстоящих событий. Будь что будет!

– Таким образом тебе дается шанс реабилитироваться. Ее согласие – проблема сугубо личная, я здесь ни при чем. Максимум, что могу для тебя сделать, – не мешать. Я дам тебе возможность провести ее через несколько курсов спецподготовки. Ты это сам проходил, знаешь, как это делается. И я очень надеюсь, что она выдержит. Учти, прохождение этого этапа – обязательное условие, иначе, сам понимаешь, мы ведь не в средней школе работаем. Максимально возможный период подготовки – год, хотя, в принципе, желательно быстрее… Вот тебе телефон связного нашей школы в Амстердаме. Поменяешь ей внешность. На курсах имен не спрашивают – там все по кодам. Вопросы есть?

– Нет, все понятно.

– А теперь уходи.

* * *

Оставшись в одиночестве, Рафи попытался заняться текущими делами, но не смог. Чувство удовлетворения от придуманной нетривиальной комбинации, которая вобрала-таки в себя всех участников игры, сменилось мыслями о необычной судьбе Гардина. Рафи почему-то не мог сердиться на него всерьез. Счастливчик, умеющий выбираться из невероятно сложных ситуаций, и вместе с тем несчастный человек, которого судьба бросает из огня да в полымя. Сочетание исключительное, невозможное для заурядной личности. Может, в этом и заключается секрет Гардина? Ведь даже в своей любви, ради которой он готов пойти на последнюю крайность, ему уготован сюрприз, о котором нормальный человек и думать не посмеет. Ведь Зусман, из-за которого Леонид приехал в Израиль, не кто иной, как отчим его Марины. То т еще тип. Наверняка придется с ним повозиться. Один из «подарков» русской перестройки и иммиграции с довольно типичной историей.

После развала СССР масса людей была выброшена из привычного образа жизни в совершенно другую реальность, ничего общего с прошлым не имеющую. Частная инициатива, может, еще и не поощрялась, но, во всяком случае, не преследовалась. На этом противоречии и вырос целый класс новых людей, инициативных, жадных до дел и до денег. Таким был и отчим Марины, в прошлом – уголовный авторитет, а в последнее время – уважаемый бизнесмен. Людей такого типа на примете у Рафи было несколько. Они приезжали в Израиль, где получали гражданство, оставляли семьи и продолжали вести бизнес в России уже из Тель-Авива. Из-за каждодневных разборок и дележа государственной в прошлом собственности в России в то время бывало очень опасно. Всех приехавших в Израиль российских бизнесменов службы безопасности автоматически брали под наблюдение, и при любых проблемах за границей посылался запрос в Моссад. Так в поле зрения Моссада попал и отчим Марины. Рафи не поленился потратить усилия на слежку за интересовавшим когда-то русскую разведку объектом. В папке с донесениями лежала информация о регулярных посещениях нежным отцом своей приемной дочери. Израильская верхушка, как политическая, так и экономическая, боялась этих пришельцев, для которых самые крупные суммы казались игрушечными, а методы работы, привезенные из далекого Союза, совсем не соответствовали общепринятым в стране и мире. А изменяться они особенно не хотели и вскоре на самом высоком политическом уровне решили ограничить российским олигархам вход в израильскую экономику. Те м необычнее выглядело в глазах Рафи сделанное несколько недель назад открытие: Леонид и Марина не только знакомы, но с давних пор влюблены друг в друга. Чего только не случается…

Рафи решил ничего пока не сообщать своему подопечному, но поручить ему проверить Зусмана, как своего будущего родственника. Конечно, вначале Гардин должен провести Венскую операцию. Это прежде всего. Отказать Кею в просьбе Рафи не мог, хотя смысла операции до конца не понимал, а история с тайной организацией, пытающейся править миром, казалась фантастической. Позднее Леон сможет заняться Зусманом. По имевшимся данным, отчим Марины был связан с торговлей драгоценными камнями из Южной Америки и переводами денег из Латинской Америки в казну Хезболлы. У руля этого бизнеса в Аргентине и Бразилии стояли арабы-шииты, уехавшие в конце XIX века из Ливана. Они контролировали почти треть всех контрабандных поставок на ювелирные биржи Европы. Многие из них были отмечены в связях с верхушкой Хезболлы. И не только деловых, но и родственных. Финансовое же положение руководства Хезболлы стояло очень высоко не благодаря помощи Ирана и Сирии, как принято считать, а из-за огромных денежных переводов именно из Южной Америки и частично из Африки. От агентуры, работавшей в Латинской Америке, поступала довольно точная информация о происходящем, но попасть внутрь деловых отношений, несмотря на различные попытки, никому не удавалось. Вот почему Рафи решил использовать связь Леонида с Мариной: это – возможность выйти на ее приемного отца, а через него и на финансистов Хезболлы.

Как говорится, «на ловца и зверь бежит». Буквально неделю назад нежный папаша пригласил дочку в Париж. Там он собирался сообщить ей что-то важное. Очень хорошо, пускай поедет вместе с возлюбленным, чтобы представить его отцу. Гардин привык принимать решения, зная только конечную цель, как истинный волк-одиночка. Сейчас ему нужно будет узнать про Марининого отца как можно больше, особенно о предстоящей вскоре поездке на Ближний Восток. Рафи был уверен, что Леонид справится: и все необходимое узнает, и отчима «обаяет», и время с Мариной прекрасно проведет.

Он даже чувствовал нечто вроде легкой зависти. Впрочем, хочешь иметь возлюбленную – пожалуйста, но используй это в служебных целях. В разведке всегда так. Ничего личного быть не должно. А мы, если все пройдет безо всяких неожиданностей, получим агентурную пару, работа которой может растянуться на много лет.

Рафи разделял известную истину, гласящую, что за каждым преуспевающим мужчиной всегда стоит женщина. Обычно это преданная супруга, полностью отдающая себя интересам мужа. Иногда это бывают сильные и самостоятельные женщины, видящие в карьере мужа и свой успех. Такие мужей ведут по жизни.

Интересно, к какому типу принадлежит Марина? Судя по полученным данным – к первому. Но тесты покажут. В соответствии с их результатом и будет отработана система поведения с нею. Проблема только в их отношениях, ведь в случае провала сдать любимого или любимую очень трудно. И это путь к предательству. Именно поэтому агентурные пары обычно подбирают по совсем другому признаку – несовместимости. Физическая близость – да. Любовь – нет.

Вообще вопрос взаимодействия полов давно занимал Рафи. У него было много друзей, чей сексуальный аппетит был огромен. Эти ребята не могли пройти мимо ни одной юбки, и были очень успешны в карьере. Что же стоит на первом месте? Огромная потребность в сексе – и у тебя все получается. Или все получается, и тогда ты становишься сексуальнее, поскольку можешь себе это позволить? Ответа никто из знакомых дать не мог, и тогда Рафи обратился к своему очень хорошему другу урологу, много лет занимавшемуся лечением сексуальных расстройств у мужчин. То т объяснил – важен не сам оргазм. Есть два состояния, способствующих выбросу огромного количества энергии. Первое – экстремальная ситуация, когда человеку грозит смертельная опасность, вторая – оргазм. Обе ситуации меняют состояние сознания. И после минувшей опасности, и после оргазма сознание в течение нескольких минут изменено. Если в эти мгновения ярко представить себе что-либо, вообразить ситуацию, создать ее, это «что-либо», обычно сбывается – вот в чем секрет. Он известен еще с древности; раввины-каббалисты учили своих учеников использовать минуты после интимной близости для достижения целей путем направленных медитаций – «работы с Путями», как они это называли. Они всегда говорили, что таков самый краткий путь достижения целей. Правда, желательно духовных.

«Но, – отметил про себя Рафи, – какие духовные цели могут быть у человека типа меня? Сущий прагматик, по роду службы не имеющий права на сантименты».

Таким он себя видел, таким хотел быть. Но Гардин уже дважды выбивал его из привычной колеи и заставлял принимать чисто эмоциональные решения. Первый раз – после неудачной попытки перехвата у американцев важного перебежчика из КГБ. По правилам Рафи был обязан ликвидировать своего подопечного, чтобы в будущем никоим образом никто и подумать не мог, кто именно стоял за проведением столь непростой операции. Но, вопреки правилам, Рафи поступил наоборот. Сохранил парня и провел его через спецподготовку, сделав нелегалом. И вот теперь, во второй раз, когда тот не выполнил приказ и не отказался от любви, всесильный Рафи, так часто решавший судьбы людей, опять пошел у него на поводу и придумал комбинацию, когда «и волки сыты, и овцы целы». Ох, дай Бог, чтобы не пожалеть. Рафи вдруг повеселел. Видно, все-таки осталось в нем что-то помимо служебных интересов, раз уж он так поступает.

* * *

…Я сидел в кафе «Бим» в центре Тель-Авива. Негромкая музыка в маленьком полупустом зале располагала к необременительным разговорам, а не к серьезным размышлениям. Я молча смотрел на Марину, а она откровенно радовалась тихому спокойному дню и тому, что мы вместе.

– Мариш, мне нужно с тобой поговорить…

– Конечно, милый, только давай еще немного послушаем… Узнаешь мелодию?

– Да…

Безусловно знакомый мотив, но откуда и чей? Придется что-то отвечать, если она спросит. Но я не помню, где слышал эти ноты…

– Что ты хотел сказать?

– Знаешь, у нас проблема. Нас раскрыли.

– Что? – Марина задохнулась от волнения.

– Послушай меня и постарайся понять.

– Это серьезно?

– К сожалению, да…

– Что же будет?

– Для тебя сейчас главное – как можно быстрее осознать серьезность ситуации.

– Может, мне на время уехать к отцу?

– Если уедешь, то навсегда: возврата уже не будет. Но это «если» все же второе. На первом месте – проблема нашего выживания. Любое отклонение от намеченной операции грозит нам обоим смертельным приговором. Мой босс открыто сказал, что я работаю на «вредной шкале».

– Да, я понимаю…

– К тому же в случае отъезда мы опять должны расстаться, – я посмотрел на нее, почувствовав, что мои глаза потемнели от печали. – Я не стану тебя осуждать, но скажи честно: неужели ты готова пойти на такой шаг?

– Нет, милый, нет, что ты! – Она протянула ладонь к моей щеке и тут же отдернула руку. – Боже, какой ужас! А университет… планы на будущее… Но…

– Но мы сможем быть вместе. Не знаю сколько, не знаю как, но сейчас это самое важное. Марин, я все продумал, да и начальник мой не очень-то дает мне отойти от намеченной линии. Мы уедем из Тель-Авива в тихое место за границей, там ты пройдешь несколько курсов, таких же, как проходил я, и после этого мы будем ездить на задания вместе.

– Я стану шпионкой? – Марина перестала плакать и тихо рассмеялась.

– Ну, так бы я тебя называть не стал… скажем, ты будешь моей поддерживающей силой, а главную роль я возьму на себя. Идет?

Улыбка погасла.

– Я сделаю все, лишь бы остаться с тобой, а там – будь что будет!

– Малыш, я это очень ценю и сделаю все, чтобы помочь тебе. Нам необходимо выехать в ближайшие два-три дня, больше времени мне не дают. Год уйдет на твою подготовку и проработку новой операции. Затем нам предстоит уехать на задание. Это еще два-три года. Так что ближайшая пятилетка у нас закрыта. А делать прогноз на более длительное время в нашей профессии не принято.

Я пока не сказал Марине, что хочу лететь вместе с ней в Париж. Рафи же выдал мне четкую инструкцию – присутствовать на их встрече. Чертовщина какая-то! Оказывается, Марининым отцом интересовался Моссад, а мне следовало вытащить из него какие-то сведения.

Рафи явно не договаривал чего-то, причем уже второй раз за последний месяц. На все мои попытки получить более конкретную информацию отговаривался, что ее пока нет, а проверка основана лишь на подозрении, то есть на данных, полученных от ненадежного источника. Странно, ведь Рафи никогда и никуда не посылал меня без основательной подготовки и изучения деталей, относящихся к объекту, да и байки насчет отсутствия информации в концепцию не укладывались. Моссад так не работает. Похоже, у него есть веский довод для молчания. На это могли быть две причины. Первая – я не выполнил приказ отказаться от Марины, и теперь меня дополнительно проверяют. Вторая – может быть, он не имел права посвящать меня в подробности? Но какова бы ни была причина, задание нужно выполнять.

Больше всего меня волновала Марина. Я-то к своей роли привык, а она в подобном качестве впервые. Хотя встреча семейная и о задании она ничего не знает, нужно быть очень осторожным, чтобы не дать разговору уйти в ненужное русло. Согласно легенде, мы познакомились в Израиле и решили пожить вместе. Сейчас мы оба в отпуске, а потом я планирую открыть собственный бизнес, и мы вернемся на Святую землю. Легенда была готова. В течение ближайших дней я готовил Марину, и вскоре она тоже выучила нашу «историю» наизусть.

* * *

Через два дня мы вылетели в Амстердам. Это единственный европейский город, расположенный ниже уровня моря, испещренный многочисленными каналами, про которые я читал в детстве книжку «Серебряные коньки».

Город знаменит памятниками архитектуры и музеями. Я люблю архитектуру и живопись, завидую художникам, их умению не только видеть, но и создавать то, чем будут восхищаться другие люди. Жалею, что обделен божественным творческим даром.

Уверен, что Амстердам с присущим ему духом свободы отличается от других столиц. Ведь Голландия стала демократической страной еще в XV веке, и у голландцев никогда не было правителей, строивших огромные дворцы и другие знаки величия их власти. То , что я там увидел, скорее напомнило мне нашу социалистическую действительность. Например, всем молодым парам, поженившимся в Амстердаме, положена отдельная квартира. Пусть маленькая, но отдельная. Государство честно выполняет свой долг. Молодожены получают ее в аренду по субсидированной цене – 149 евро в месяц. На свободном же рынке такая квартира стоит все 500. Предприимчивые молодожены, получив такое жилье, тут же уезжают за город, благо Амстердам город небольшой и удобный, и зарабатывают на сдаче тех самых субсидированных квартир. Так живет почти треть жителей столицы Голландии. Неплохо!

Квартира, которую мы сняли у таких молодоженов, оказалась небольшой, но соответствовала «шпионским» стандартам: находилась в очень оживленном районе и имела два выхода на две разные улицы. Найти такое убежище, да еще в первый день пребывания в городе, было истинной удачей. Но самое большое счастье – Марина рядом. Большего я не мог и желать.

Мы достаточно быстро освоились, и уже через три дня Марине выдали массу бумаг (в основном с психологическими тестами), но имени не спрашивали. Моссад работал со своими агентами индивидуально. После заполнения тестов и бланков Марина почти два дня проходила собеседование, а потом для нее начали составлять программу обучения.

Подготовку решили проводить в ускоренном темпе. Согласно терминологии Рафи, я был для Марины «сильной психологической поддержкой и мотивирующим фактором». Особенно мне нравилось, что я обязан буду постоянно находиться с нею, но нагрузка планировалась непомерная. За год ей предстояло освоить немецкий, усовершенствовать базовый арабский и испанский, не говоря о профессиональной и физической подготовке и всяких технических навыках.

А Марине – хоть бы что! Просмотрев план, она даже обрадовалась. Не жаловалась, не переживала, что все время придется проводить взаперти. Те м более что программу подготовки вели профессионалы – опытные разведчики, психологи, техники, инженеры, лингвисты. Много сил должно было уйти на разведывательную подготовку, специальную технику, шифровальное дело и прочее. Меня смущало только то, что учить ее будут молодые и симпатичные специалисты. Ревную, что ли? Вот угораздило!

* * *

Примерно через полгода к Марине подойдет элегантный немолодой человек и представится:

– Меня зовут Йоси. Все это время я негласно руководил вашей подготовкой. Теперь настала пора познакомиться лично. С сегодняшнего дня, как у нас говорят, вы переходите в мое непосредственное подчинение. Знаю, что вы практически готовы к работе, но надо отшлифовать все до мелочей. Этим мы и займемся.

Но это только произойдет…

Конечно, Марина знала от меня о Йоси. Он был и моим учителем-куратором, одним из тех, кого считают не просто тренером, а духовным наставником. Я сам просил Рафи, чтобы Йоси занимался Мариной на этапе подготовки, когда понадобится «вживить» ее в нашу совместную «биографию», закрепляя отработанную легенду. Так начался медленный путь перевоплощения моей Марины в профессионального агента, жену и партнера Леона Гардина, чьи фамилия и биография часто менялись.

Своей женщине я подарил многое: вечную тревогу за меня, постоянный страх провала, отсутствие своего дома и даже родины, невозможность иметь друзей. И детей. Теперь это наша совместная судьба. Господи! Сделай так, чтобы она не возненавидела меня за это!

Через несколько дней после нашего приезда в Амстердам я оставил Марину проходить дальнейший курс, а сам вылетел в Вену, где мне предстояло «дело Альвенслебена».

Глава 9

Вена

24 октября 2002 года, 11:00

В последний раз я был в Вене в 1992 году, когда по заданию Моссада вылавливал бывшего полковника СС Грубера. Они был казначеем мюнхенского отделения национал-социалистической партии и платил пенсии ветеранам – эсесовцам, нелегалам, удравшим после окончания Второй мировой войны в Латинскую Америку. Не сумев обычным методом вынуть из Грубера информацию, я захватил его семью и заставил раскрыть все счета, после чего отправил в Израиль, где его тайно судили за военные преступления на оккупированных немцами территориях.

Проехавшись по центру города, я не без удовольствия отметил, насколько спокойнее чувствую себя по сравнению с прошлым приездом сюда. Ухоженные старинные дома, чинная, солидно одетая публика – эти привычные для старой Вены образы я раньше не замечал. Витрины в центре также полнились самым лучшим, что человечество могло произвести. Бросалось в глаза большое количество пожилых людей. Они были всюду: в кафе, на улицах, в церквях. Город серьезно постарел.

Без особых хлопот я снял небольшую квартиру в многоэтажном доме, недалеко от района, где жил фон Альвенслебен, и принялся за сбор информации.

Зуд профессионального нетерпения быстро сменился легким разочарованием. Конечно, я видел его фотографии, но на них он не выглядел таким дряхлым. Трудно поверить, что невзрачный старичок, которому уже далеко за восемьдесят, ворочает миллионами. Ветхое создание, похожее на согнутый ветром одуванчик… Впрочем, выглядел он вполне респектабельно и семенил по улице довольно бодро.

Фон Альвенслебен владел небольшим туристическим агентством со штатом в шесть постоянных сотрудников. Каждый его день походил один на другой. До офиса он добирался ровно 16 минут. Рабочий день начинался в 9:00, в 11:15 – перерыв на четверть часа, с 14:30 до 15:00 – ланч. Закрывался офис ровно в 17:00. Обратная дорога в семейное гнездо занимала те же 16 минут, и всегда моего подопечного на пороге дома ждала жена, приятная блондинка, лет на тридцать моложе мужа. Супруга выходила на крыльцо ровно за две минуты до появления отца семейства. У них росли две девочки 14 и 15 лет, бо́льшую часть времени проводившие в дорогой частной школе.

Сбор минимально необходимых данных занял около недели. Теперь я должен был решить, как вплотную подобраться к объекту. Ясно одно – подход к «телу» должен быть чем ближе, тем лучше. Но как это сделать, я пока придумать не мог.

Я нанял двух частных детективов, но и они за десять дней мало что выяснили. Фон Альвенслебен жил, как хорошо смазанная машина. В одно и то же время вставал, в один и тот же час приходил на работу, в один и тот же час возвращался домой.

Он не бывал ни на светских приемах, ни в театре, ни в кино. До мелочей выверенная жизнь, без глупостей. Практически отсутствовала возможность познакомиться с ним где бы то ни было вне дома или работы. Прослушивание телефонов тоже ничего особенного не дало, немного насторожил только один нестандартный звонок в дом престарелых. Я послал туда одного из детективов. В общем, в Вене мне уже начало порядком надоедать, к тому же я все сильнее хотел к Марине.

Как водится в таких случаях, необходимо было подтолкнуть события, и я начал организовывать встречу.

В один из обычных сумрачных дней к возвращающемуся домой Альвенслебену подошли два небрежно одетых человека. Приставив к его груди нож, они без лишних разговоров принялись резво чистить карманы опешившего старика. От неожиданности и испуга он судорожно захрипел. Помощь пришла совершенно неожиданно. «Случайно проходивший» мимо спортивного вида мужчина средних лет быстро оценил ситуацию и с сочными англо-американскими ругательствами накинулся на грабителей. Не готовые к неожиданным осложнениям уличные хулиганы отступили и пустились наутек. Спаситель любезно помог собрать разлетевшиеся по тротуару бумаги и документы, после чего представился:

– Эйтан Ягив – представитель израильского туристического агентства «Глобс – Тель-Авив». Приехал в Вену, чтобы организовать трехнедельный тур для израильтян – выходцев из Германии. Ищу турагентство «Райхе». Я понимаю, что господин очень взволнован неприятным происшествием, но не может ли он мне подсказать, где это турбюро находится?

– Какое совпадение! Господин Райхе перед вами! – взволнованно произнес старичок.

И коллега из Израиля тут же получил приглашение в гости. Я знал, что немцы крайне редко приглашают к себе: бар, ресторан, концерт, на худой конец, но не домой. Как и следовало ожидать, учитывая немецкие привычки, знакомство с домочадцами прошло скучно. Райхе выглядел очень уставшим, к тому же его дети и жена вели себя довольно скованно… Я был редким посетителем этой цитадели стабильности. Я быстро попрощался и ушел.

Мы встретились в офисе «герра Райхе» следующим утром, и буквально через полчаса я с удивлением обнаружил, что старик только выглядел немолодо, а в действительности был просто переполнен энергией. Три дня подряд мы обсуждали с ним каждый день и час планируемого экскурсионного маршрута, и он без передышки цитировал по памяти высказывания исторических деятелей и писателей, приводил массу интереснейших фактов и дат, посвященных отдельным городам или замкам, обнаруживая недюжинные познания истории и философии.

А тем временем вернулся детектив, проверявший телефонный звонок в дом престарелых. Та м в отделении для тяжелых больных лежала восьмидесятилетняя женщина. Ее имя – Инга Альвенслебен, супруга Ганса фон Альвенслебена. Значит, американцы не ошиблись. Что ж, неплохо.

Ежедневные визиты в турагентство мне порядком наскучили, а мои осторожные попытки сократить дистанцию в отношениях ни к чему не приводили, Альвенслебен держался на расстоянии. Вскоре наши «переговоры» достигли завершающей стадии. Дальнейшее пребывание в офисе наверняка вызовет подозрение, так что наступила пора действовать.

Отпустив детективов, я вышел на связь с Рафи. В принципе, я уже все решил, но надо было получить одобрение шефа. План – простой и грубый, такой же, как в 1996 году, когда мы ловили полковника СС Грубера. Придется прихватить семью и под угрозой разоблачения сведений о жене в больнице и непонятных счетах давить на старика. Если не поможет, то применим наркодопрос. Само же исполнение подобной акции должно пройти хирургически точно и чрезвычайно осторожно. Похищение в чужой стране чревато в случае неудачи крупными дипломатическими неприятностями.

Но главное было не в этом. Интуиция подсказывала, что в этой истории что-то не так. Я не верил, что Альвенслебен финансирует Аль-Каиду или другую террористическую организацию. Не тот тип, не вяжутся с ним такие вещи. Может, какую-то неонацистскую организацию он и финансирует, но Аль-Каиду… Друзья из ЦРУ перегнули палку или преследуют другие цели, что очень даже возможно. И пребывание в рядах тайной организации, желающей управлять миром, Альвенслебену тоже не подходит. Вообще людей, возомнивших себя властителями Вселенной, достаточно много. Я встречался с такими персонажами, но «господин Райхе» не имел с ними ни малейшего сходства. Неубедительная история, но, видимо, я сильно нужен ЦРУ, если меня втянули в нее. Но для чего? Я понимал, что они отменили мою ликвидацию вынужденно, точнее, отменят в случае успеха операции. Провала не предусматривалось. В ЦРУ очень редко отменяли смертные приговоры. Если ты попал в их «черный список» – пиши пропало, нам на курсах Моссада рассказывали. Так что, если провалюсь, то идти будет некуда, годы тюрьмы в такой ситуации – оптимальный выход. Да и там найдут…

Значит, тем более надобно действовать. Я вылетел на Кипр, где мы с Рафи еще раз уточнили и обсудили детали. Босс не подкачал: в течение нескольких дней для выполнения задания из соседних стран под видом туристов прибыли члены группы «Кидон» – молодые статные парни и девушки. Каким образом пенсионеру Рафи удалось задействовать штатную оперативную группу Моссада, занимающуюся самыми грязными по обычным человеческим понятиям делами, я спрашивать не стал. Но вспомнил, что на одной из инструктивных встреч нам объяснили, что представители организации, которой мы сейчас служим, на пенсию выходят формально. Впрочем, так говорят в любой спецслужбе мира. Видимо, и у Рафи это так. А может, вернули в строй? Тогда я от него никогда не отделаюсь. Часто вспоминаю, как мы встретились . В тот жаркий день мы сидели с ним в его крошечном кабинете и пили чай. На Рафи красовались легкомысленная рубашка с закатанными рукавами и сандалии на босу ногу, что меня тогда просто поразило. Привыкнув на моей предыдущей службе одеваться только в темные костюмы с белыми рубашками и строгими галстуками, я не представлял себе, что в пространстве мировых служб безопасности в принципе возможна небрежность в одежде. Позднее я узнал, что она и невозможна, такие вещи допускались только в Израиле. Когда я впервые попал в израильский парламент – Кнессет – и увидел как попало одетых депутатов, я чуть не присвистнул от удивления. А в ту нашу первую встречу с Рафи, глядя на него, слушая его неторопливую речь и тихий голос, я подумал: «С ним, наверное, хорошо работать, но на расстоянии. Он – начальник, который не бросит в беде. На него можно положиться. Но приближаться к нему нельзя. Опасно». Впоследствии выяснилось, что я не ошибся. Я нередко чувствовал, что ближе него у меня никого на свете нет, и в то же время он, бывало, бросал меня в ситуации, откуда заведомо нет выхода. А потом вытаскивал. Вот как сейчас…

Мы уже назначили день операции, но позвонил шеф, сообщил, что «папаша» ждет Марину, и велел срочно отправляться в Париж. Видимо, встреча была очень важна для Рафи и его коллег, иначе бы не откладывали акцию в Вене. Но ничего, в Европе все близко, и в тот же день мы с Мариной вылетели во Францию.

Мы должны были встретиться у Эйфелевой башни, где любящий отец заказал на двадцатом этаже столик на четверых. Марина сказала, что он не особенно обрадовался, узнав, что она не одна, но возражать не стал. А когда дочка рассказала о моих серьезных намерениях, даже захотел познакомиться со мной.

Ровно в семь вечера мы подошли к центральному лифту. Отец уже ждал нас. Рядом с ним стояла молодая элегантная женщина, из категории невообразимых красавиц ХХI века с надменно-обиженным личиком. Я таких опасаюсь. Как хорошо, что ничего подобного нет в моей Марише и в помине!

Рукопожатие моего нового почти родственника оказалось крепким, да и вообще весь его вид выдавал человека сильного физически и духовно.

– Очень приятно, – сказал он мне по-русски. – Познакомьтесь, – и, перейдя на английский, продолжил: – Марлен.

Марлен протянула ладонь Марине, затем мне, и принялась щебетать по-английски с сильным французским акцентом. Ее влюбленность в Марининого отца бросалась в глаза. Девушки нередко любят пожилых мужчин, обычно состоятельных, но не за их богатство, а за качества, которые сделали их таковыми. А то, что мой новый родственник – личность незаурядная, догадаться несложно, и психологом быть не нужно. Передо мной стоял немолодой человек, высокий, с крепкой, ладной фигурой. Густые седые волосы, крупные черты лица, светлые, почти прозрачные глаза, прямой нос и красиво очерченный рот не гармонировали с глубокими морщинами, перерезающими лицо. Что-то в этом лице, не соответствовало общему облику. Что-то тревожило, казалось ненастоящим, – трудно оценить.

– Ну пошли, а то эти французы отдадут наши места кому-нибудь другому. От них всего можно ожидать, – весело сказал «папаша».

– Да, с ними надо быть поосторожней, – подхватил я тон беседы и рассказал, как однажды ехал из Ла-Рошеля в Париж скоростным поездом. Билеты были только в первый класс, по 45 евро. Но когда я пошел искать свое место, оказалось, что оно продано еще кому-то. Так что эти французы – разгильдяи: продать два билета на одно место в купе первого класса не каждый умудрится. У англичан или немцев такие ошибки невозможны. В итоге мне пришлось простоять все три часа пути.

«Папаше» история явно понравилась. Видно, он любил подшучивать над французами. Оживленно переговариваясь, мы поднялись на двадцатый этаж.

У входа в ресторан нас ждали и быстро провели к сервированному столику. Лица вышколенных официантов словно говорили: мы здесь для вас. Ну что же, будем развлекаться. Я бегло просмотрел меню. Ого! Моей кредитной карточке сегодня явно придется туго, хотя, по словам Рафи, я могу ни в чем себе не отказывать. Однако цены в этом меню намного выше, чем в других тоже весьма дорогих ресторанах. Но Рафи инструктировал: « Ты бизнесмен, состоятельный человек, и должен сделать так, чтобы любящий отец одобрил выбор дочери. А самый дешевый и верный способ расположить к себе незнакомых людей – это оплата ресторанных счетов. Даже самые богатые люди любят подарки. Лучшего пиара, чем оплата счета в ресторане, нет».

Женщины продолжали болтать, мы же принялись изучать меню, сделали заказ, после чего к нам подошел сомелье, предложив винную карту. Отец Марины передал ее Марлен со словами:

– Ты француженка, и лучше нас выберешь. У вас это в крови.

– О, дорогой, – воскликнула Марлен, просмотрев перечень напитков, – это не для нас!

Но Маринин отец, занятый разговором с дочерью, на секунду повернулся в сторону своей пассии, коротко заметив:

– Здесь все для нас!

Сомелье с достоинством удалился, но через пару минут вернулся в сопровождении троих официантов. Мысль о кредитке не давала мне покоя.

Те м временем сомелье водрузил на стол графин, расставил вокруг несколько свечей, зажег их, открыл пробку бутылки, выглядевшей так, словно ее только что достали из помойки, и, затаив дыхание, принялся переливать темно-бордовое вино в графин, светясь торжеством и счастьем. Закончив свои манипуляции, он с тем же выражением лица начал рассказывать историю вина. Похоже, так выглядела культурная часть программы. Я же, продолжая думать о бренных деньгах, не сразу понял, что перед нами последняя бутылка урожая 1872 года, и только очень большие знатоки и гурманы способны это вино выбрать. С чем нас сомелье и поздравил! Вино знаменито своим букетом из двадцати двух запахов, но самый сильный из них – аромат белых грибов…

«Ну я влип, – подумал я, – аромат белых грибов… Да в Москве они сушеными продаются за три доллара связка. Покупай и нюхай сколько хочешь!»

В общем, всех моих кредиток, чтобы оплатить ужин, не хватит, и эффекта, который я собирался произвести на отца Марины, не получалось, что ощутимо снизило мое настроение. Но похоже, никто ничего не заметил, поскольку вся троица болтала друг с другом, восторгаясь изысканными блюдами и невероятного качества напитком. А я же пил вино и никаких других запахов, кроме грибного, не чувствовал, ел всякие французские деликатесы, но вкуса не ощущал. Да, этот ужин явно не для меня. Я уже решил, как буду платить: дам сразу три карточки и объясню, что ограничил сумму одноразового платежа… Но тут Маринин отец повернулся ко мне и принялся оживленно расспрашивать, прервав мои унылые мысли. Я коротко рассказал о себе, о бизнесе, о своем отношении к Марине и серьезности наших намерений. Мои слова, по-видимому, ему понравилось, но распространяться о себе он не стал, сказав только, что на следующей неделе летит по делам в Бейрут и оттуда, скорее всего, в Цидон, поскольку уже три года как получил аргентинский паспорт и виза для поездок ему практически не нужна.

Понятно, что поездка деловая. В Бейрут, а тем более в Цидон, в отпуск давно никто не ездит. Большего я желать не мог: маршрут передвижения известен.

Ужин подошел к концу. Официант принес светло-коричневый блокнот натуральной кожи, в котором лежала ненавистная бумажка с цифрами. Я собрался было достать свои кредитки, но Маринин отец, опередив меня, забрал счет не позволяющим возражений жестом, добавив с улыбкой:

– Сегодня счет маленький, сегодня плачу я. Вот в следующий раз, когда закажем как следует…

В эти минуты я был готов расцеловать его и признать своим ближайшим родственником. Он небрежно вынул кредитку и бросил ее в книжку со счетом. Как ни стыдно признаваться, я немедленно расслабился и тут же почувствовал все двадцать два восхитительных аромата драгоценного вина, да и вкус съеденных деликатесов тоже вернулся, что слегка порадовало мое подавленное самолюбие.

После ужина отец Марины предложил поехать в один из самых известных ювелирных магазинов Парижа. Приглашение прозвучало неожиданно, я снова напрягся, но, увидев радостный блеск в глазах Марины, возражать не стал.

В машине Маринин отец рассказывал нам о знаменитой ювелирной компании, куда мы направлялись. Штерну принадлежала компания, обрабатывающая почти 60% всего количества драгоценных камней Бразилии. Самому Гансу Штерну 85 лет, в 1939-м он с семьей, убегая от нацистов, уехал из Германии в Бразилию, где выучился обрабатывать аквамарины и турмалины. В 45-м продал свой аккордеон и на вырученные пару сотен долларов арендовал офис с телефоном и двумя стульями. Вся фирма состояла из Ганса, который гранил камни, и секретарши, по телефону искавшей покупателей. Сейчас у Ганса сто шестьдесят магазинов по всему миру и он один из богатейших людей Южной Америки.

Компания обрабатывала и продавала аметисты, аквамарины, опалы, топазы, многоцветные турмалины, бриллианты и изумруды, рубины и сапфиры. Фирма H. Stern Jewelers – лидер южноамериканского ювелирного рынка, ее филиалы есть в каждой развитой стране мира. Ее магазины роскошны, и один из лучших, конечно, находится в центре Парижа. Именно туда мы сейчас и едем.

Зал продаж напоминал ресторан с кабинками, где в каждой сидит потенциальный клиент со своим гидом. Нас тоже проводили в одну из таких кабинок, и наш персональный гид стал расспрашивать, какой цвет или оттенок камня нравится нашим дамам.

Я видел, что Марина смутилась, а вот Марлен чувствовала себя абсолютно уверенно. Сразу было понятно: она здесь не впервые. Гид предложил Марине выбрать что-нибудь из разложенных на подносе камней, она неуверенно указала на какой-то из них, и ей тут же принесли несколько изделий с камнями именно такого оттенка. Затем наш гид с улыбкой проводил нас в следующий зал, где были представлены готовые ювелирные работы.

Началась фантастика. Неповторимый дизайн и качество работ были выше всего, что мне когда-либо доводилось видеть. Глаза наших дам заблестели, было видно, что им очень трудно выбирать из феерического многообразия представленных драгоценных изделий. Я опять принялся лихорадочно пересчитывать евро в доллары, пытаясь понять, хватит ли нам на ажурный браслетик или потрясающее ожерелье. Пока я раздумывал, рядом возник другой гид-продавец и предложил померить понравившееся изделие, попутно сказав, что они принимают любую валюту, кредитные карточки всех типов, и готовы рассмотреть условия покупки, которые бы нам подошли.

Я опять впал в состояние легкой паники, отвлекаясь лишь на Марининого отца. Он был неподражаем. Он продемонстрировал обширные познания в ювелирном деле. С продавцами он говорил на одном языке, уверенно обсуждая вес, цвет, фактуру того или иного камня. Наш гид смотрел на него со все возрастающим уважением, а дамы попросту восторгались происходящим.

От полного и окончательного разорения нас спас только хороший вкус. Все, что нам особенно понравилось, стоило слишком дорого, а что-либо попроще теряло привлекательность. Наконец «папаша» выбрал два изящных браслета белого золота с небольшими бриллиантами и сапфирами – для одной и изумрудами – для другой. Марина и Марлен бросились целовать его, и я видел, что он искренне рад и взволнован. Я предложил отметить приобретение столь восхитительных подарков. Так мы и поступили.

Только позднее мы поняли, почему продавцы-гиды не старались обязательно что-то продать нам. Качество и дизайн продемонстрированных моделей таковы, что если у человека есть деньги, он обязательно купит что-то, а если нет, то вернется туда, когда сможет.

Казалось бы, все прошло нормально, я «вписался» в их семейный круг, но поход в ювелирный салон казался мне перебором. Может, «папаша» – обыкновенный нувориш, решивший продемонстрировать свое богатство и близость к светским кругам и роскошной жизни, поставив тем самым на место «бедного родственника» – жениха своей дочери? Мол, понимай, куда суешься, прочувствуй, как тебе повезло! Но непохоже. В этом человеке чувствуется некая недосказанность, многослойность, стена, которую он выстроил между собой и окружающим миром.

Я понял, что «родственник» мне интересен: такой человек может быть и сильным партнером, и весьма опасным врагом. Во мне проснулся азарт сыщика, идущего по следу. Вернее, ему удалось этот инстинкт во мне разбудить. Но самое главное сделано: задание выполнено. Я расположил к себе Марининого отца, узнал расписание и маршрут его поездок и не опозорился с оплатой ресторанного счета. А главное, Мариша выглядела счастливой и довольной. Что ж, жизнь опять показалась мне хорошей и приятной штукой.

Распрощались мы с Марининым отцом и Марлен, как родные, и вскоре отправились в аэропорт. В Вене я решил начать операцию завтрашним утром, благо группа была полностью готова.

Глава 10

Вена, ул. Маргенштрассе, 19

22 ноября 2002 года, 11:00

Недалеко от офиса «Г. Райхе» остановился серебристого цвета «Фиат». Две другие машины направились в сторону школы, где учились девочки. Элегантно одетый мужчина средних лет уверенно вошел в кабинет директора школы и представился:

– Я помощник герра Райхе по зарубежным связям. Мой хозяин в тяжелом состоянии. Примерно час назад он перенес сердечный приступ. Герр Райхе очень просил привезти девочек домой. Вот записка, хотя ему было трудно писать.

– Простите за нескромный вопрос, вы давно работаете у герра Райхе? Если не ошибаюсь, я вас раньше никогда не видел, – вежливо отпарировал директор.

– Я вполне понимаю вашу тревогу и совершенно не обижаюсь. Я работаю у герра Райхе уже несколько лет, но бо́льшую часть времени нахожусь в разъездах, лишь иногда герр Райхе вызывает меня сюда, в Вену. Вот и сейчас, в трудный момент, я совершенно случайно оказался рядом.

Ясный, немигающий взгляд говорившего излучал вежливую настойчивость.

– Девочки знают вас?

– В принципе да, хотя мои контакты с герром Райхе носят сугубо деловой характер. Но однажды он удостоил меня чести, пригласив к себе домой на обед, тогда они меня видели.

– Да-да, понимаю. Сейчас я их позову.

Девочки узнали меня сразу, и мне позволили забрать их домой.

Такая же операция прошла в доме Райхе с его женой. В течение двух часов все семейство разместили в заранее арендованном доме в часе езды от Вены. Получив сообщение об успешно проведенной первой части операции, я отправился в офис Альвенслебена.

Сообщив, что уезжаю, я попросил секретаршу предоставить мне возможность попрощаться с господином Рейхе. Встреча не была оговорена заранее, и старик, почувствовав неладное, забеспокоился. Усевшись в кресло напротив, я на секунду задумался, словно решая, с чего начать, а затем резко встал и, будто видя своего визави впервые, представился:

– Леонид Гардин, агент Моссада.

На меня смотрели блеклые глаза, полные непонимания, удивления, старческой беспомощности. Но было в этом взгляде еще что-то, чего я не понял.

– Теперь ваша очередь, господин подполковник. Ганс Райхе, Ганс фон Альвенслебен – имя вы, значит, сохранили. Это умно. Человек – как собака, всегда помнит данное при рождении имя, иначе на этом легко погореть. Да, очень разумно поступили ваши хозяева.

Старик, однако, быстро взял себя в руки и едва заметно пожал плечами, демонстрируя недоумение:

– О чем, собственно, речь?

– Пожалуйста, герр Альвенслебен, отнеситесь к моим словам серьезно, – я оперся о край стола и резко наклонился вперед, буквально давя на него всей массой тела. – У меня нет желания играть, да и время поджимает.

Старик продолжал молчать.

– Ну что же, тогда скажу я. Ты – подполковник фон Альвенслебен, в прошлом начальник отдела у генерала Гелена, начальника военной разведки немецкой армии, специалист по армиям восточных стран. – Специально подготовившись к этой встрече и прочитав массу материала, относящегося к характеру немцев, я хорошо знал их особенности и использовал максимально. Я специально называл его на «ты», зная, насколько немцы щепетильны в этом вопросе. Такая фамильярность может любого из них вывести из равновесия. Переход с «вы» на «ты» у них очень тяжелый. Немцы очень неохотно переходят на дружескую ногу и остаются на «вы» с коллегами даже после десятилетий совместной работы.

– До 1956 года ты продолжал работать на своего прежнего шефа Гелена. Потом как будто бы разбился в Пуллахе, где для вашей организации построили специальный поселок, и даже с честью похоронен в Мюнхене на военном кладбище. Уже много лет ты отвечаешь за секретные счета, наверное, партийные – но это только мои предположения, и об этом мы еще поговорим – регулярно переводишь деньги в разные концы света. Чтобы ты быстрее мне поверил – вот распечатка переводов.

Я резко вынул конверт из внутреннего кармана пиджака.

– За последние четыре года ты проделал это восемьдесят девять раз. Хочешь еще подробностей?

Бросив конверт на стол, я продолжал наблюдать за Альвенслебеном. Старик побледнел. Видно было, что озвученная цифра произвела впечатление.

– Рассказать, кому ты их переводил?

Но старик не двигался и, что еще хуже, совсем не реагировал. «Может, все-таки ошибка?» – подумал я, но давления не снижал, как требовала тактика.

– На десерт могу предложить рассказ про супругу в больнице дома престарелых. Помнишь ли ты, уважаемый Альвенслебен, что ты двоеженец? Супруга законная жива, а ты себе еще одну, молодую, приобрел. Нехорошо. По австрийским законам тебе лет десять положено.

Я еще раз внимательно посмотрел на Альвенслебена и увидел то, что хотел – мощная психическая атака не прошла бесследно. Левый глаз его начал дергаться – блефароспазм. Ого, это уже похоже на нервный срыв. Значит, сработало!

– У меня есть для тебя еще одна новость. Дома тебя никто не ждет. Сначала они поехали навещать тебя в больницу, а теперь гостят у меня. Ну, может, скажешь что-нибудь?

– Чего вы хотите? – хриплый голос старика звучал тихо и болезненно.

– Мне нужно знать, кому ты переводишь деньги и для каких целей. После этого я решу, что с тобой делать. Обещаю, что остальные вопросы будут намного легче.

– Я должен подумать… я должен подумать, я должен подумать, – несколько раз монотонно произнес Райхе.

– Ах ты хитрец! – проворчал я. – Думаешь, я не знаю метода заигранной пластинки? Меня тоже учили мастерству общения по книге Мануэля Смита. Ничего ты не должен, у тебя на раздумья нет ни времени, ни возможности. А чтобы развеять сомнения, позвони домой.

– А что вы сделаете, если я не соглашусь? – Глаза старика излучали страдание.

– Ты , видимо, не до конца понимаешь свое положение. Сначала позвони, потом продолжим.

С трудом попадая дрожащими пальцами на кнопки, Альвенслебен набрал номер. На другом конце провода автоответчик незнакомым мужским голосом сообщил, что хозяева извиняются за временное отсутствие, так как уехали в отпуск и будут отсутствовать ближайшие две недели.

Да, это не просто шантаж, на него действительно свалилась настоящая беда. Он откинулся на спинку кресла, пытаясь найти какое-то приемлемое решение.

Я между тем продолжал наращивать давление:

– Хочешь жаловаться? В какую полицию пойдешь? В Вене или в Мюнхене, где тебя похоронили?

– Сколько вам нужно? – дрожащий старческий голос был едва различим в тишине кабинета.

– Все.

– А как вы узнаете, что получили все?

– Поверь профессионалу. Ходить по банкам будем вместе, кроме того, без шуток, я примерно знаю, что у тебя есть. Мы сидим у тебя «на хвосте» уже несколько лет.

– Несколько лет? – удивился Альвенслебен.

Тон вопроса мне не понравился. Альвенслебен, похоже, мне не поверил. И был прав: следили за ним всего несколько месяцев.

– Что будет с моей семьей?

– Чем быстрее мы закончим, тем скорее они перестанут получать наркотики.

Райхе вызвал старшего служащего и уверенным тоном объявил, что уезжает в отпуск на две недели. Все дела, кроме неотложных, подождут до его возвращения. Покончив с формальностями, он быстро собрался, и мы вместе покинули офис.

Казалось, игра велась в открытую. Альвенслебен сам предложил маршрут посещения банков, со стартом в Аргентине и финишем в Зальцбурге. Здесь он хотел быть освобожденным. Я категорически отказался от предложения и настоял на том, чтобы австрийские банки значились в начале списка. Относительно конца этой истории у Рафи и Кея свои планы, куда освобождение не входило. Мне нужно было определить, на что уходили деньги, какие именно организации финансировал Альвенслебен, а потом будет видно. Я понимал, что американцы, скорее всего, захотят, чтобы Альвенслебен исчез, создав тем самым перед подельниками видимость предательства казначея. Те наверняка захотят его найти, проявятся, а мои американские коллеги окажутся тут как тут.

Альвенслебен в общем-то и не упорствовал, согласившись со мной, и мы начали действовать.

Мы прибыли в Зальцбург после обеда. Дорога от Вены, как и обещали турсправочники, заняла три часа. Старинный город дышал тишиной и спокойствием. Лишь иногда гомон многочисленных туристов нарушал эту чуть не райскую идиллию. Я следовал за своим пленником, не отпуская его от себя ни на шаг. Альвенслебен хорошо вписывался в атмосферу солидной части города, где едва ли не везде, будь то магазины деликатесов, книжные развалы или киоски с сувенирами, предлагали билеты на концерты классической музыки. Везде висели портреты Моцарта. Да, не зря говорили, что в Австрии это самый продвинутый бренд, а в Зальцбурге, где великий композитор родился, особенно. На всем, что здесь продавалось, красовался его портрет: непревзойденный композитор воистину стал неотделимой частью города и его жителей. И как же это казалось мне несправедливым по отношению к самому гению, умершему в абсолютной бедности! Только теперь, двести с лишним лет после смерти, всюду признательность, даже обожание его памяти. А при жизни великого композитора ничего подобного и в помине не было… Да, прав был мыслитель прошлого: «Умрите и узнаете, как к вам относятся».

На фоне тихого и спокойного Зальцбурга и его обитателей было странно наблюдать сосредоточенность и энергичность чуть сгорбленного старичка, которому впору бы отдыхать среди многочисленных пенсионеров и туристов, мирно сидевших на скамеечках в уютных аллеях и парках.

Филиал солидного австрийского банка находился в самом центре города в небольшом трехэтажном особняке. Уверенной походкой Альвенслебен вошел в кабинет директора и предъявил паспорт. Я же, играя роль американского племянника, скромно стоял в стороне, готовый к любому исходу событий. Группа прикрытия ждала внизу.

Директор взял документ, всем своим видом показывая, что это излишняя формальность, которую он обязан выполнить, но все же моментально сличил фотографию с внешностью предъявителя и, увидев полное сходство, расплылся в формальной улыбке. По его реакции я понял, что лично они не знакомы. Что ж, неплохо.

– К вашим услугам! Чем могу быть полезен?

– Прошу приготовить всю наличность с моего счета. И еще мне необходимо произвести кое-какие изменения в личном сейфе.

Я внимательно следил за происходящим, пытаясь понять, нет ли здесь ловушки, не звучит ли в произносимых словах какой-либо условный код, способный привести к ненужным осложнениям?

Люди в разных учреждениях выглядят по-разному: в банках лица сытые, довольные, важные. Так же выглядел и директор филиала. От меня не ускользнула его мгновенная реакция, левая щека едва заметно дернулась, а напряжение на несколько мгновений задержалось на одутловатом лице. Однако уверенность, излучаемая Альвенслебеном, не оставляла места для сомнений. Ну что ж, отнесем это напряжение на счет необычности ситуации: когда из твоего банка снимают крупные суммы, да еще наличными, да еще и срочно – любой директор заволнуется.

По Интеркому директор велел принести ему ключ от сейфа в депозитарии (второй ключ по инструкции находился у хозяина), после чего подчеркнуто вежливо спросил:

– В какой валюте и в каких купюрах желаете получить наличность?

– В долларах и купюрах максимального достоинства, пожалуйста. Если долларов недостаточно, то в евро.

– Речь идет о крупной сумме, я не уверен, что найдется необходимое количество крупных купюр, ведь вы не просили об этом заранее, – в интонации директора прозвучала едва уловимая ехидная нотка, служившая намеком на необычайность ситуации.

Не поднимая глаз, Альвенслебен пожал плечами.

– Но я уверяю вас, что мои работники сделают все возможное.

Вызванная директором служащая оказалась эффектной молодой дамой, за которой тянулся шлейф тонких духов. Ее облик излучал солидность и благополучие – классический банковский персонаж. Выслушав распоряжение сделать расчет и подготовить наличность, она удалилась так же элегантно, как и вошла.

– Пока приготовят необходимую сумму, вы можете пройти к своему сейфу. Я немедленно вызову сопровождающего.

Он нажал какую-то кнопку под столом, и в кабинет вошел здоровенный парень в униформе. Выражение его лица несло печать абсолютного равнодушия ко всему, что находится за пределами служебного регламента.

Втроем мы вышли из кабинета директора и спустились в подвал. Открыв мощную решетку, охранник, не произнесший до сих пор ни слова, встал у входа с выражением крайней почтительности на лице. За первой решеткой, отделявшей хранилище от коридора, оказалась вторая, которую клиент открывает сам, без посторонней помощи. Мы вошли и осмотрелись. Перед нами с левой невидимой из коридора стороны предстали несколько сейфов-кабинок. Одинаковые дверцы вызывали ассоциации с вокзальными камерами хранения, с той, правда, существенной разницей, что выглядели они более солидно и даже красиво.

Я ощутил легкое волнение: меня продолжало беспокоить тревожное ощущение возможного подвоха – уж больно легко все пока шло. Альвенслебен проверил номер сейфа, выбитый на дверце, сравнил его с номером на ключе и после секундного раздумья вставил ключ.

– Стоп, – тихо произнес я приказным тоном, – второй ключ я вставлю сам и я же открою.

Альвенслебен, не сопротивляясь, молча отошел в сторону.

Тяжелая дверца сейфа открывалась медленно и тягуче. Первое, что бросилось мне в глаза, – пистолет. Я схватил оружие первым.

– Еще один подобный фокус, и тебе уже ничего не поможет! – После короткой паузы я продолжил: – Ты, видимо, забываешь, что деньги, в которых я заинтересован, не мои, а вот жизнь, одна-единственная – моя.

Альвенслебен подчеркнуто медленно поднял воспаленные веки и с достоинством ответил:

– Да будет вам известно, молодой человек, что таковы правила хранения ценностей в этом банке. Вместе с содержимым должно лежать оружие, желательно пистолет, но можно и баллон со слезоточивым газом. На всякий случай, – с усмешкой добавил он.

Проявив учтивость и дабы не смущать меня, старик сделал вид, что занят поисками носового платка, что, конечно, не ускользнуло от моего внимания. Я сконфузился. Что-то было в этом Альвенслебене такое, чего я никак не мог понять. Ну, выдержку еще можно понять, это закладывается воспитанием и жизненным опытом. Но откуда подчеркнутая доброжелательность по отношению ко мне, врагу? Непонятно…

Я вынул из сейфа сафьяновую коробку с инкрустацией в восточном стиле. Внутри нее отдельными стопками лежали старинные золотые и серебряные монеты, примерно около сотни. В красных бархатных мешочках поблескивали драгоценные камни, необычные, красного и зеленого цветов. Ничего подобного я раньше не встречал (даже принимая в расчет недавний парижский магазин), и не мог даже оценить увиденное. Еще в одном мешочке лежали бриллианты, очень крупные, неимоверной прозрачности, их было много, не менее сотни. Похоже, тянет на целое состояние.

Я попытался представить себе приблизительную цену сверкающего богатства, но тут же понял, что занятие это безнадежное. Еще в одном мешочке лежали ключи.

Забрав содержимое и закрыв сейф, мы вернулись наверх. Альвенслебен поблагодарил директора за оперативность и доброжелательное отношение.

– Всегда к вашим услугам, – повесив на лицо формальную улыбку, произнес директор. – На вашем счете было около полутора миллионов долларов. Бо́льшая часть суммы в тысячных купюрах, однако, как и следовало ожидать, не все.

– Позвольте откланяться, господин директор.

– Простите за любопытство, но в подобной ситуации я обязан спросить, не понадобится ли вам охрана для сопровождения?

– Благодарю вас, мы располагаем всем необходимым.

Альвенслебен оставался непроницаемо серьезным. Он оплатил аренду депозитария на четыре года вперед, и мы вышли.

Я сидел на заднем сиденье машины, прислонившись левым плечом к старику, и время от времени поглядывал на саквояж. Начало выполнения хлопотливого задания прошло вполне успешно. В большой сумке лежали деньги и ценности, так что Рафи может быть доволен. Если и в дальнейшем Альвенслебен проявит свойственное немцам уважение к победителям и не подстроит какую-нибудь ловушку, то переезды из одного конца света в другой окажутся не такими уж и сложными. А потом, надеюсь, я заслужу отдых и смогу вернуться к Марине.

Но пока об отпуске думать было рановато. Альвенслебен упорно отказывался говорить, кому переводил деньги. И что самое обидное: я, Леонид Гардин, один из лучших оперативников Моссада, испытывал к старику необъяснимую симпатию и доверие, хотя понимал, что делать этого нельзя. Но хитрый немец каким-то образом начинал управлять мною, а не я им. Это раздражало.

За годы службы я изучил множество методов психологического воздействия на другого человека. Меня, например, научили отличать профессиональную жестикуляцию от естественной. Мне было известно, что только 7% из всего сказанного нами влияет на реакцию партнера, на 30% имеет значение голос, его интонация, звук, а все остальное, то есть 60 – 63% – жесты, мимика, взгляд. Иными словами, решения противоположной стороны во многом зависят от нашей жестикуляции и мимики.

Освоил я также основы физиогномики, научился по внешности определять, кто стоит передо мною. Черты лица Альвенслебена выдавали чувствительную, но отважную и властную натуре, а слегка опущенные верхние веки отмечали зрелость личности. О том же говорил и чуть квадратный подбородок. Говорил Альвенслебен негромко, спокойно и жестко – явный показатель непреклонности убеждений.

Я понимал, что он плетет вокруг меня непонятную пока интригу, и тем не менее чуть не сознательно попадал под его власть. Воздействие было слишком явным, заметным – значит, меня учили правильно, и тем не менее я испытывал к Альвенслебену нечто вроде жалости, точнее, сочувствия. Понятно, что остаток дней этот старый человек проведет в каком-нибудь каземате, и близких своих никогда не увидит. Никто не допустит, чтобы к оставшимся в живых наследникам нацизма, сотрудничающим с террористами, поступила информация об истинном пути неожиданно исчезнувших денег.

Но жалость или сочувствие в данном случае неуместны. Оставшиеся на свободе «друзья» должны быть уверены, что казначей Альвенслебен присвоил капиталы себе. Тогда они начнут его искать и вот тут-то обязательно высветятся. Что это бывшие нацисты, я не сомневался. Аль-Каидой или какой-то другой исламистской организацией здесь и не пахло. Но я чувствовал серьезный дискомфорт. К счастью, дела в Европе должны закончиться через неделю, а это означало, что окончание операции не за горами.

Но у судьбы свои планы. Через четверть часа после выезда из банка старик вдруг захрипел, в уголках рта появилась пена, лицо побледнело и покрылось испариной, он закашлялся, вынул из кармана платок и прикрыл им рот. Его стошнило.

– Таблетки, мои таблетки, – промолвил он едва слышно.

Ожидая подвоха, я насторожился, но, увидев его резко побледневшее лицо, испугался не на шутку. Альвенслебен держался за левую сторону груди, дышал с трудом, часто и поверхностно. Похоже на сердечный приступ… Я быстро вынул из его кармана коробочку нитроглицерина и положил таблетку ему под язык. Через несколько секунд Альвенслебен перестал хрипеть и открыл глаза, но я понял, что длительные поездки на ближайшее время отменяются.

– Гони в больницу, – резко приказал я шоферу, поддерживая обессилевшего старика.

Через несколько минут мы уже были в госпитале, где Альвенслебена переложили на носилки, прикрепив к телу датчики ЭКГ. В палату меня не пустили. Приблизительно через час ко мне вышел врач и сообщил, что господин Райхе перенес сердечный приступ, но после реанимационных процедур он уже в сознании, чувствует себя лучше и хочет видеть племянника. Ближайшие несколько дней он должен провести в больнице, так как самые серьезные осложнения случаются именно в эти дни.

– Мой долг, – продолжал врач, – объяснить вам, что в первые сорок восемь часов после приступа часто возникают нарушения ритма сердца, способные привести к внезапной смерти. Для вашего дяди уже приготовлено место в палате интенсивной терапии.

Так хорошо начавшаяся операция чуть было не закончилась. Если с Альвенслебеном что-то случится, объяснять это будет некому. Рафи всегда говорил, что объяснения нужны прокурорам и психиатрам, а его интересует результат. И американские коллеги наверняка думают так же. Всем нужен результат, а я, Леонид Гардин, послан его добыть.

Я пошел в палату. Альвенслебен лежал на сложно устроенной, с раздвигающимися в разные стороны частями, кровати. В вене правой руки – капельница, к левой прикреплен какой-то провод. Вокруг масса аппаратов. Но сам Альвенслебен выглядел вполне сносно.

– Ну, молодой человек, неожиданные осложнения?

Я выругался про себя, пожалев, что так втупую давил на этого старого человека. А он, словно собравшись с духом, произнес тихо:

– Я такого не планировал, так получилось.

– Знаю, – ответил я спокойно, хотя внутри все кипело. – Продолжим, когда поправитесь.

– Хорошо.

Это было все, что мы сказали друг другу.

Убедившись, что опасность миновала, врачи согласились выписать своего пациента только через неделю, понимая, что у человека, которому далеко за восемьдесят, угроза смерти полностью исчезнуть не может, она может лишь временно отступить. Все это время оперативная группа круглосуточно следила за больницей и всем вокруг и ничего подозрительного пока не заметила.

В день выписки я с утра пришел в больницу забирать своего «дядю». Посмотрев на него поближе, я понял, что с человеком в таком состоянии кататься по свету еще рано. Я решил поехать с ним в Чехию и переждать несколько дней в отеле. Оставаться в Австрии было опасно.

Дорога до Праги заняла около пяти часов спокойной езды. В пражском «Хилтоне» я снял многокомнатный «люкс», решив дать старику передышку, чтобы он мог прийти в себя. Поднявшись в номер, Альвенслебен пошел отдыхать, а я расположился в кресле. Спать нельзя. Несмотря на мою симпатию к старику, он по-прежнему оставался пленником. Удобно устроившись, я погрузился в воспоминания. В последние годы это случалось со мной все чаще, более того, я начал видеть сны, где, словно в кино, проходили чередой картинки из моей короткой, но бурной жизни.

Сейчас я вспомнил ту злосчастную ночь в августе 1988-го, когда меня, молодого капитана экономического отдела КГБ, вызвали на 17-й километр Ленинградского шоссе, где произошла очень странная авария, приведшая к гибели водителя. Меньше всего я думал, что расследование необычного случая перевернет мою судьбу. Погибший оказался известным уголовным авторитетом, находившимся в бегах почти десять лет. Вскрытие обнаружило у него в груди, точнее, под правой грудной мышцей, вшитый бриллиант, оцененный по тем временам в совершенно невообразимую сумму в сотни тысяч долларов. Меня привлекли к расследованию, поскольку камушек фигурировал в другом нашем нераскрытом деле об ограблении тайника в доме польского аристократа Закревского. По нашим данным, во время войны тот руководил сетью немецкой разведки во Львове. Когда в 1944-м советские войска подошли к городу, Закревского почему-то не предупредили заранее, и он сбежал налегке, прихватив только самое необходимое. Все свои ценности и документы он спрятал в подвале. Тайник ограбили, а драгоценности и списки агентов были утрачены. В досье на Закревского, хранившемся в архиве КГБ, лежало описание фамильного украшения этого древнего польского рода; необычайно крупный розового оттенка бриллиант даже имел имя – «сердце».

Найденный камень походил на описанный в досье. Значит, появилась нить и в деле об агентурной сети. Оценив уникальность странного дела, тянущегося из прошлого, я начал азартно «копать». Постепенно выяснилось, что в ограблении участвовали несколько человек. Главной фигурой оказался рецидивист Алексей Кузнецов, он же Давид Зусман, десять дет назад сбежавший из сибирской колонии строгого режима и числившийся во всесоюзном розыске. Погибший уголовник с камнем под кожей – подельник Зусмана и напарник по побегу. Когда же мы вышли на Зусмана, в городе его уже не было: буквально за несколько дней до ареста он эмигрировал в Израиль.

Тогда я не знал, что совсем скоро меня самого отправят на Землю обетованную. Конечно, я не подозревал, что поездка изменит всю мою жизнь. Но случилось именно так.

Глава 11

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада

26 ноября 2002 года, 10:00

Рафи сидел за столом, рассматривая календарь. Прошло два месяца с момента последней встречи с Кеем, но изменилось с тех пор не так уж и мало.

Во-первых, Леону удалось приблизиться к отчиму Марины и выяснить маршрут его ближайших передвижений. Во-вторых, Леон начал операцию в Вене. Пока на первый взгляд все шло нормально. Однако существовали и некоторые странности. Непонятно, например, с чего бы отец Марины с такой легкостью проболтался о своих планах человеку, которого видел впервые, пусть даже и дочкиному жениху? Странно. Хотелось думать, что Леону в очередной раз повезло, правда, сотрудники спецслужб не верят в слепую удачу. В упорную работу – да, в скрупулезную проработку мельчайших деталей операций – да, но в фортуну… Везение приходит как заключительная нота хорошо отработанного сценария, а тут информация появилась сама. Конечно, такое случается, к тому же Зусман – не принц датский, не разведчик, а уголовник, пусть даже и бывший. Значит, очередной «фукс»… в переводе с профессионального сленга – удача? Посмотрим.

Сам Рафи никогда не полагался на волю случая и приставил к отцу Марины лучшую команду внешнего наблюдения Моссада. Преемник Рафи, в прошлом его ученик, прочитав письмо премьер-министра, не стал задавать лишних вопросов и выделил ему отдельный кабинет. В конторе сообщили, что Рафи по просьбе премьера получил обратно все свои полномочия: относиться к его приказам и просьбам так же, как к пожеланиям самого начальника.

Пока «папаша» ужинал в ресторане со своей молодой пассией и дочкой с женихом, ребята прикрепили миниатюрные маячки ко всем его вещам. Теперь, что бы он ни надел, он всегда будет под наблюдением. А вкус, нужно отдать должное, у Зусмана неплохой – костюмы от Бриони, рубашки и галстуки от Зилли. Простые люди такие вещи не носят. Единственная проблема заключалась в том, что маячки работали на волне, которую обнаружить обычными средствами невозможно, но передавали данные только на один компьютер, работавший на той же волне и действовавший в радиусе десяти километров. Значит, придется посылать сотрудника по следам «папаши» в Бейрут, а затем в Цидон. Конечно, Ливан – не особая тайна для Моссада, но все же вражеская территория…

И еще на один вопрос пока не приходило ответа. С кем едет встречаться Зусман? Понятно, что с кем-то из высокопоставленных чинов Хезболлы. Но с кем именно? Решать придется на месте, чего Рафи не любил. Он привык к основательной подготовке каждой планируемой операции и опасался импровизаций, хотя в его практике большинство самых удачных операций именно так и заканчивались. Рафи хорошо помнил годы своей службы в парашютно-десантных войсках. Он тщательно готовил каждую акцию, будь то учения или реальная военная операция, и, представляя свои планы командованию, в конце доклада всегда добавлял:

– Хороший план – это не что иное, как хорошо разработанная база для изменений, и не более того.

Принцип остался тем же, но, как всегда, никаких скидок при подготовке не предусматривалось.

* * *

Между тем Алекс Гонзалес, как его теперь звали, а в прошлом Алексей Кузнецов – он же Давид Зусман, видный мужчина лет пятидесяти на вид, элегантно одетый и приятно пахнущий одеколоном «Мишел», только что появившимся на прилавках самых дорогих магазинов, в отличном настроении ехал из Бейрута в Цидон. Везли его на «Мерседесе-600» с водителем и двумя охранниками. Но нынешняя поездка получилась великолепной: всю наличность, снятую со счетов Бейрутского внешнеторгового банка, он передал по назначению – в офис главного финансиста организации шейха Акура. В результате у него в кармане только с одной сделки осталось около миллиона долларов. Работа выгодная, ничего не скажешь. Пугало только одно: рано или поздно клиенты раскусят схему отмывания денег и начнут все делать сами. Подобный расклад событий не только лишит его хорошего заработка, но просто опасен: от этих ребят веяло угрозой. А когда он станет им не нужен, то не понадобится никому.

Кузнецов-Зусман-Гонзалес был очень осторожным человеком. Проведя несколько удачных денежных операций с переводами из Аргентины в Бейрут, он вошел в доверие к своим новым партнерам, и теперь они считали его своим. Но заниматься поставками оружия он до сих пор отказывался, хотя предлагали не однажды и терять такую возможность было очень тяжело. Да и связями подходящими он тоже владел, но осторожность все же пересиливала.

– Меня не интересует этот бизнес. Я не занимаюсь контрабандой оружия, – ответил он тогда своему собеседнику. – Ведь вы – негосударственная организация.

– Контрабанда – неподходящее слово, – собеседник смотрел на него любезно, но насмешливо. – Понимаете ли, не стоит называть так обычную торговлю. Вы что же, считаете, что, если государства проводят подобные сделки, явно нарушая законы, они занимаются контрабандой? Да бросьте! Разумеется, работают агенты, подставные лица. Конечно, и законы обходят, и статьи об импорте и экспорте интерпретируют весьма широко, но средства используют почти всегда легальные. Да и решения принимают только люди, имеющие на это законное право. Никто и никогда не придерется! Это вам не наркотики возить…

И все же услышанное его не убедило: лезть в такие дела у него не было никакой охоты. Клиенты, то есть арабы, – народ нервный, всегда готовый пойти на крайность. Бедные израильтяне! Каково иметь дело с фанатиками, которые не только чужую, но и свою жизнь ни во что не ставят? Не позавидуешь…

В свое время он понял, что быть евреем в СССР непросто. Одно только преимущество грело душу: евреи могли уезжать из страны, о чем другие даже подумать не смели. Да и вообще все совпало довольно удачно: когда в 1990-м Алексей почувствовал слежку, почти все необходимые документы он уже собрал и, не мешкая, улетел в Израиль. Но там ему делать было особо нечего, и через несколько месяцев он оказался в Германии, оттуда переехал в Аргентину, где и познакомился с Халилем. Он догадывался, что деньги, которые тот обналичивал и передавал главному финансисту Хезболлы, идут не только на строительство школ. Но такие соображения Зусмана волновали мало, бизнес есть бизнес. Не он, так кто-то другой, какая разница?

Он не чувствовал никакой вины перед Израилем, и борьба с террором его не волновала. На своей родине коммунизма не строил, а сооружать сионизм тоже не собирался. Идеология не была его сильным местом, его интересовала реальная жизнь. Обожаемую дочку он давно решил увезти к себе в Германию. Хотя поди теперь знай, что будет. Вот влюбилась в этого Леонида. Парень вроде ничего, видно, что любит Марину… Но в рассказ о поездке за границу якобы для испытания чувств не верится. Наверняка попал в какую-нибудь историю. Впрочем, это даже хорошо. Судя по разговорам, парень смышленый. Надо вытащить его в Европу, а потом, если все будет в порядке, найти ему занятие в Германии, присмотреться… Вдруг да подойдет для дел, в которые он сам вовлечен. Кажется, парню можно поручать и сложные вещи, а такие люди нужны всегда.

Его собственная новая «карьера», особенно в последние годы, развивалась более чем успешно. Объем средств, переводимых на счета Хезболлы, заметно возрос. Еще бы! Он поднял и использовал практически все свои старые связи, а их у него было немало. Новые клиенты остались весьма довольны, и на этот раз поблагодарить его решил лично финансовый директор организации.

Алексей улыбнулся, вспомнив, как вместе с друзьями сделал свой первый миллион в Чечне. Тогда это называлось «авизо» – уведомление о платеже. Схема очень простая, требовала только умственных затрат. Свой человек в банке отправлял фиктивное авизо в Центробанк, оттуда – в какой-нибудь небольшой банчок. Получив уведомление о переводе, тот был обязан выплатить указанную сумму немедленно. Верные люди ходили по банкам и получали наличность по поддельным авизо. После первых операций с фальшивыми авизо Алексей даже пожалел, что уехал из России, покинув такое золотое дно. Но хорошие денечки кончились быстро. Времена поменялись. А жаль!

Проведенные за границей годы сделали свое дело, теперь возвращаться в Россию не хотелось. Привык к благам капитализма, да и особой необходимости не возникало. Его соратник Серго Тулаев оставался на месте, чего вполне хватало: деловые отношения продолжались, несмотря на то что жили оба на разных континентах.

Неожиданно ожила рация, и после нескольких секунд затишья сопровождающие громко заговорили по-арабски. Похоже, что-то случилось. Ибрагим – охранник, сидевший спереди, развернулся к Зусману, и на достаточно приличном английском объяснил, что шейх должен ехать на траурную церемонию в деревню Джибрит неподалеку от Набатии. Израильтяне убили одного полевого командира, и Акура должен присутствовать на похоронах. Он просит приехать к нему для разговора прямо туда.

– Хорошо, – согласился Алексей.

Ему все равно куда ехать, лишь бы поскорее вернуться в Бейрут, а оттуда домой. Разговор с шейхом его занимал мало: всего лишь дань вежливости.

А в неприметной старенькой машине, следовавшей за «Мерседесом» на расстоянии восьми километров, слышали каждое слово, произнесенное Зусманом и его сопровождающими. Такой удачи не случалось уже несколько месяцев. В руки Моссада попали сведения о местопребывании самого главного финансиста Хезболлы. Взять чиновника такого ранга – сверхудача.

Черный «Мерседес» шейха Акуры ехал в сопровождении трех «лендроверов» по проселочной дороге. Шейх, обдумывая речь памяти погибшего друга, почти ничего не замечал вокруг. Справа от него сидела жена Сауда, слева – младший сын Мухамед, которому недавно исполнилось восемь. Кортеж приближался к деревне, вокруг ехали еще полтора десятка машин, масса людей шла пешком. Погибший считался в организации видной фигурой.

А тем временем весьма качественные снимки с беспилотного самолета поступали в оперативный отдел генштаба Армии Обороны Израиля. Они давали полное представление о том, что взять шейха живым, когда вокруг около сотни в основном вооруженных людей, без серьезного боя и потерь невозможно. Кроме охранников, тут же толпилась масса мирных людей, что еще более усложняло задачу. Можно только представить, что передадут завтра телекомпании мира… Тогда решено было отдать приказ о его точечной ликвидации по дороге в деревню. Никто не возражал против лишения Хезболлы ее главного финансиста. Многие счета и коды к ним шейх, не доверяя никому, помнил наизусть, и его ликвидация в любом случае лишит террористов нескольких десятков миллионов долларов. В каждодневной борьбе и это хорошо. Подобный опыт израильтяне уже получили, когда в 1988 году ликвидировали в Тунисе второго по значимости после Ясера Арафата человека – Абу Зияда, отвечавшего за финансы Организации освобождения Палестины. Тогда палестинцы недополучили массу денег: никто, кроме Абу Зияда, не знал кодов к счетам. Деньги просто потерялись – исчезли в банках.

Летчикам вертолетов «апачи» оставалось только получить сигнал о начале атаки – весь кортеж Акуры находился под прицелом. Ни самому Акуре, ни его жене, ни сыну, никому из его телохранителей вернуться из поездки не удалось.

Глава 12

Прага. Гостиница «Хилтон»

30 ноября 2002 года, 21:00

Услышав шум в соседней комнате, я подошел к полуоткрытой двери. Ничего особенного: Альвенслебен перевернулся на другой бок, но продолжал спать. Мы отсиживаемся в Праге, поскольку «дядя пока еще не набрался сил», хотя и говорит, что чувствует себя вполне сносно. За последние несколько дней мы пару раз беседовали с ним по душам. Старикан очень беспокоился о семье, понимая, что я не освобожу их до окончания нашего путешествия по банкам. Несколько раз он просил меня отнестись к ним по-человечески. Я подтвердил, что ничего плохого с его домочадцами не случится, но, пока мы не закончим, они будут взаперти. Старик предлагал немедленно продолжить наше путешествие, но я не хотел рисковать.

Посоветовавшись с Рафи, я решил подождать еще пару дней. Времени у нас оставалось не так уж и много: в турагентстве знали, что хозяин уехал на две недели, а прошло уже десять дней. Но ничего, что-нибудь придумается. Значительно опаснее таскать человека по свету в таком состоянии. Если завтра здоровье старика не ухудшится, начну его раскручивать. Необходимо собрать коды всех счетов, а там попробую разобраться сам.

Вновь шорох из комнаты…

На этот раз Альвенслебен включил торшер и сел в кровати. Заметив, что я приоткрыл дверь и вопросительно смотрю на него, сказал тихо:

– Подойдите поближе.

Я опешил. Альвенслебен говорил на иврите, древнееврейском языке, и единственное место в мире, где этим языком пользуются, – Израиль! Хотя, может, я чего-то не знаю и на иврите изъясняются где-то еще?

– Подойдите, не бойтесь. Мне нужно с вами поговорить.

Я ожидал чего угодно, но чтобы нацист, подозреваемый в финансировании Аль-Каиды, заговорил на иврите – это уж слишком. Неужели произошла ошибка, и я взял своего?

– Никакой ошибки нет, – словно прочитав мои мысли, ответил «дядя». – Я – немец и потомок рыцаря Фридриха фон Альвенслебена – командора германского крыла ордена тамплиеров.

– Тамплиеры? – Височные области мозга, отвечающие за память, немедленно включились в работу. Многие с детства помнят образ храброго крестоносца в белом плаще с красным крестом, который убивал злодеев-сарацинов и защищал добрых христиан, посещавших Святую землю. А я увлекался историей и знал о храмовниках намного больше своих ровесников и педагогов.

Орден тамплиеров, или храмовников, сначала назывался Тайным Рыцарством Христовым и Храма Соломона и был создан в 1127 году девятью французскими рыцарями. Во главе ордена стоял известный французский дворянин Гуго де Пейн. Цель, поставленная перед орденом, – защищать паломников-христиан, приезжавших на Святую землю поклониться Храму Господню и другим святым местам. Все это случилось после Первого крестового похода, когда в Иерусалиме, захваченном христианами в 1095 году, было создано Латинское государство.

В действительности массовое паломничество началось в IV веке, задолго до Первого крестового похода, и еще в те годы стало неотъемлемой частью праведной жизни многих христиан. Каждый год тысячи странников пересекали Европу, направляясь к часовне Михаила Архангела в Италию, на могилу апостола Иакова в Испанию, в Бургундский монастырь, где хранились реликвии, связанные с жизнью Марии Магдалины, или же доходили до Рима, чтобы помолиться на могилах апостолов Петра и Павла. Однако высшей мечтой каждого христианина-паломника оставалась Святая земля, где находился дом Иисуса из Назарета, Его колыбель в Вифлееме, и самое главное место, где свершилось Его посмертное воскресение – Храм Святого Гроба Господня в Иерусалиме.

Нередко в деревнях выбирали самого лучшего представителя общины, наиболее выносливого парня, и на накопленные сообща средства посылали в Палестину. Считалось, что совершивший паломничество меняет к лучшему судьбу не только свою, но и всех своих близких. Многие таким оригинальным способом надеялись спасти душу. Тогда люди не боялись смерти, их значительно больше пугало, что за их души будет некому молиться. Учитывая продолжительность жизни в прошлые века, люди даже среднего по нашим меркам возраста часто оставались одинокими. Иногда паломничество к святым местам служило покаянием за прегрешения, что всемерно одобрялось церковью и проходило под ее покровительством. Монахи в некоторых монастырях расценивали путешествие на богомолье в Иерусалим высшим подъемом духовной жизни любого верующего христианина и освобождением от пут, которыми тот связан с суетным миром. А Святую землю и Иерусалим вообще считали преддверием загробной жизни.

Хотя поездки на Святую землю были довольно опасны, на протяжении веков, пока там правили наследники пророка Мухаммеда, доступ к святыням был открыт для всех. Гонения на христиан начались в начале XI столетия во времена правления фанатичного египетского халифа, основателя религии друзов Аль-Хакима из рода Фатимидов, который приказал разрушить все христианские церкви в Халифате, в том числе Иерусалимский Храм Святого Гроба Господня. Постепенно совершать паломничество на Святую землю стало невозможно. Вот тогда-то в Европе и начались разговоры о крестовом походе для освобождения святых мест. К началу XI века многие христиане заявляли, что готовы силой освободить эти земли, хотя наследники фанатика-халифа, поняв ошибочность его действий, восстановили бо́льшую часть христианских святынь и вновь предоставили паломникам возможность свободно посещать святые места.

– Вы – потомок Фридриха фон Альвенслебена?

Моему удивлению не было предела. Я помнил, что орден, созданный французскими дворянами, очень быстро распространился по Европе. Лишь первое время его основу составляли французы, но вскоре под одним знаменем объединились люди многих национальностей, стремившихся распространить христианство по всему миру. Очень быстро у тамплиеров появилось несколько ответвлений в Испании, Португалии, Англии, Германии, Голландии и Венгрии. Фридрих фон Альвенслебен занимал пост магистра немецкой ветви ордена во время его роспуска в 1307 году, а после его окончательного уничтожения в 1311 году исчез. Распустить же орден через двести лет после его основания задумал коварный французский король Филипп IV (Красивый). Несколькими годами ранее во время одного из восстаний своих вассалов король воспользовался гостеприимством французского магистра ордена и спрятался у него в замке в Париже, где переждал смутное время. Та м он воочию убедился, насколько богат и могуществен орден. Наивные тамплиеры показали ему подземелье замка, где в простых дубовых бочках лежали груды золотых монет, золотые и серебряные слитки, драгоценные камни.

Справившись с восстанием своих неверных подданных, Филипп, часто занимавший у тамплиеров в долг и державший у них свою казну, решил уничтожить орден, а его богатства присвоить. Но он нуждался в помощи папы Римского, ведь орден, подчиняясь Ватикану напрямую и не зависел от королевской власти.

Папа Римский Климент V вначале и слышать не хотел об уничтожении и роспуске ордена, и, лично зная французского короля, не верил тому, что тамплиеры распространяют ересь, что тогда считалось ужасным преступлением. Но все же под давлением короля папа Римский издал указ о роспуске ордена, а всех его членов отдал на суд инквизиции.

От экскурса в историю меня отвлек голос Альвенслебена.

– Да, я не просто потомок, а глава северной ветви Хранителей. Рановато рассказывать вам обо всем, но я чувствую, что скоро уйду, и мой долг – передать нужную информацию тому, кто сможет справиться с заданием. Мы вместе уже месяц. За это время я вас изучил довольно основательно. Честно говоря, вашу историю, Леонид Гардин, я знаю давно, но мне понадобился личный контакт, чтобы убедиться в правильности ваших характеристик. Это я постарался, чтобы ваши фото, где вы входите к рабби Ифергану – известному каббалисту из нынешних – попали к Кею. А сейчас пора настала, поэтому сядьте и внимательно слушайте. Мне нужно приготовить вас к выполнению дальнейшей миссии.

Альвенслебен говорил четко, тоном, не допускающим возражений. Так говорят только истинные командиры. С другой стороны, он был моим пленником, еще несколько дней назад дрожавшим от страха и слабости. Что-то нелепое ощущалось во всем происходящем: нужно было поставить старика на место, а он, словно опять прочитав мои мысли, продолжил тем же тоном:

– Сначала выслушайте меня, а потом будете решать, что делать. Времени у нас в обрез, а мне нужно многое вам рассказать и передать.

Я начал сомневаться в своей правоте, даже сердце забилось неровно, словно желая выскочить наружу. Глубоко вздохнул, но беспокойство усиливалось. Меня не оставляло ощущение, что наступил настолько важный момент моей жизни, что она может измениться полностью. Альвенслебен устроился поудобнее и начал рассказывать, я же старался слушать его как можно более внимательно.

– На протяжении веков мы собирали и хранили все документы и рукописи, статьи и книги, посвященные тайным орденам, как христианским, так и другим, и эзотерическим организациям. В них очень мало правды. Примерно с XI века в Европе стали считать, что миром управляют тайные структуры. Одно время полагали, что это Приорат Циона. Затем эстафета перешла к масонам. Но с XI века существуем только мы, а мы никогда не стремились управлять миром, а только пытались его корректировать. Только позднее, в XX веке возникли движения и организации, поставившие своей целью покорить мир. И лишь в последние десятилетия они обрели силу и возможности этого добиться. До той поры у всех тайных обществ были только локальные цели. Да, орден тамплиеров был создан на Святой земле для защиты христианских паломников в 1127 году, как и орден госпитальеров до него. Но в действительности история его создания началась значительно раньше, еще до Первого крестового похода.

А предыстория такова. Граф Гуро Шампанский, один из самых богатых людей Европы, книгочей и вольнодумец, за несколько лет до Первого крестового похода познакомился с владельцем виноградников, расположенных неподалеку от его поместий, иудеем по имени Шломо Ицхаки. Они подружились, что по тем временам было и странно, и опасно. Оказалось, что Шломо Ицхаки был известен среди еврейских каббалистов под именем Соломона Раши и считался бесспорным авторитетом в области изучения Каббалы. Раши получил образование в Труа, столице провинции Шампань, бывшем в то время крупным торговым центром. Затем учился в каббалистических ешивах Майна и Вормса. В 1065 году вернулся в Труа, и с 1070 года преподавал в собственной школе, которая очень быстро стала считаться в Европе ведущей по изучению Каббалы. Особенно эта ешива была популярна среди раввинов Франции и Германии. Раши не брал платы за обучение, но учеников отбирал очень строго. В те годы среди каббалистов считалось, что время открыто изучать Каббалу еще не пришло, поскольку она дает огромную силу тем, кто этим учением овладел, а преподавать тайные знания не готовым к ним людям запрещено.

Граф Шампанский часто посещал соседа, все больше и больше интересуясь его учением. Позднее он привел к рабби Раши своего друга – графа Гуго де Пейна, и вскоре рыцари принялись изучать Каббалу. Факт сам по себе более чем удивительный, но, видимо, французы оказались очень развитыми духовно, коль скоро Раши взял их в ученики. Далеко не каждому позволялось изучать то, что считалось абсолютно секретным даже для большинства иудеев.

Как бы то ни было, от Раши рыцари узнали тайную силу учения Каббалы и ее миссию – объединить мир и Бога и продвигать народы в их духовном развитии. Рабби Раши объяснил, что хранить и нести людям знания Каббалы и есть истинная миссия иудеев. В этом и заключается их избранность, точнее, их особенность и обязанность перед Творцом.

Но к сожалению, иудейский народ пока не может быть хранителем и распространителем истинных знаний. Это невозможно, пока иудеи не вернутся на землю Палестины и пока не отвернутся от служения Золотому тельцу и вновь не станут народом Торы, вспомнив о своем предназначении. Поэтому-то сегодня и нужны тайные помощники из неиудейской среды.

Вот тогда рыцари и решили создать тайную службу Хранителей истинных знаний, способных изменить мир. Направить его развитие в угодную Богу сторону. Они поверили словам Раши, что ключ к тайнам мира заключен в древних трактатах, с незапамятных времен погребенных вместе с сокровищами древних иудейских царей. Чаще всего эти клады, по преданию хранящиеся в развалинах Второго Храма в Иерусалиме, называют сокровищами царя Соломона. Было решено найти сокровища, познать источник тайной силы и привезти знания и богатства во Францию. Рыцари понимали, что, попав в нечистые руки, тайное оружие – эти старинные знания – могло погубить весь мир. Они пообещали Раши приложить все усилия для сохранения особого народа, который уже тогда подвергался гонениям и сделать все возможное, чтобы вернуть его на Святую землю. Но тайной службе требовалась организация, способная держать основную задачу в тайне и обеспечить ее выполнение. Именно поэтому они с готовностью занялись организацией крестовых походов и созданием ордена тамплиеров, призванного обеспечивать безопасность христианских паломников в Палестину. Именно орден давал возможность параллельно заниматься секретной миссией – поиском сокровищ царя Соломона и постижением древней мудрости.

Альвенслебен прервал рассказ, внимательно посмотрел на меня, очевидно, желая понять мою реакцию, и продолжил:

– Итак, французские дворяне в 1127 году создали орден тамплиеров во главе с Гуго де Пейном. Чтобы найти средства, он отправился в Жизор, где встретил короля Англии Генриха I. То т поддержал идею создания ордена, пожертвовал много золота и серебра и отправил де Пейна в Англию и Шотландию, где знатные вельможи также дали ему изрядный запас золота. Оттуда он вернулся на родину, и Рабби Раши снабдил его подробными инструкциями о дальнейших действиях, благословив на священное дело. Действительно, рыцари считали, что им необходимо как можно быстрее найти сокровища царя Соломона и превратить орден в одну из самых мощных организаций своего времени, что давало возможность выполнить святую миссию.

Когда орден тамплиеров утвердился на Святой земле, посвященные Хранители начали активно изучать трактаты Каббалы. В те времена каббалистические школы действовали в четырех городах Палестины, которые евреи при всех гонениях не покидали никогда, в Иерусалиме, Хевроне, Цфате и Тверии. Цфат, где, по преданию, нашли первый свиток Торы, расположен в горах и отличался от всех других мест количеством известных каббалистов и их школ. Он и сейчас один из основных ведущих мировых центров по изучению Каббалы, хотя главным считается Иерусалим.

Постепенно узкий круг духовных наставников ордена превратился в тайную касту Хранителей. В их ряды допускались только самые верные последователи учения. Они искали не земные сокровища, а духовные. Рядовые рыцари ордена, часто не умевшие писать и читать, даже не подозревали, что их духовники большую часть времени проводят за чтением древних арабских и иудейских рукописей. Устав ордена содержал около шестисот статей, четко описывающих, что можно делать, а чего нельзя; очень похоже на Каббалу, которая так же подробно прописывает правила человеческого существования. Любой элемент повседневной жизни тамплиеров правила излагали до мельчайших деталей.

Первые девять лет с момента создания ордена были посвящены раскопкам на месте, где в прошлом располагался храм царя Соломона. Результаты превзошли все ожидания. Богатства, найденные тамплиерами на Храмовой горе, по понятиям любого времени считались несметными. Это способствовало быстрому росту финансового могущества как тайной службы, так и ордена. Но сокровища сослужили тамплиерам дурную службу: орден постепенно превратился во всемирную финансовую корпорацию.

Обычно историки связывают развитие экономических институтов Западной Европы с еврейскими ростовщиками и крупными итальянскими купеческими домами. В действительности доля евреев в ростовщичестве была намного меньше, чем доля тамплиеров, а орден Храма не только явился предшественником итальянских торговых домов, но и выработал механизмы и процедуры, которыми итальянские купцы затем стали пользоваться и фактически, заложив основы современного банковского дела.

В период своего расцвета орден распоряжался большей частью свободного капитала Западной Европы. Он впервые ввел такие понятия, как источник кредитования, кредит для развития или расширения коммерции. Тамплиеры брали и ссужали деньги под проценты. Так, английская монархия была постоянно должна ордену, и не только она. Тамплиеры делали также то, что делают современные ломбарды – выдавали ссуды под залог драгоценностей. Более того, поскольку путешествовать с деньгами в те смутные времена было опасно, они изобрели аккредитивы. Купец мог внести какую-то сумму в лондонском Темпле, затем спокойно поехать в любое место, где стояли гарнизоны тамплиеров, и получить деньги там. Интересно, что к тому времени уже разработали известную только членам ордена сложную систему кодов для предотвращения подделок таких аккредитивов. А еще тамплиеры брали драгоценности и деньги на хранение и охрану, выполняя таким образом функции казначейства. Тамплиеры выплачивали ренты и пенсии, взыскивали штрафы с провинившихся и должников… Фактически первой европейской банковской системой был именно орден и к середине XII века он стал вторым по богатству после папы Римского.

Тайная служба Хранителей продолжала действовать, накапливая древние знания о духовных путях мира. Это было и осталось их главной целью.

По мере роста численности и могущества организации стала формироваться ее иерархия, аналогичная церковной. Довольно быстро магистры стали значительными фигурами не только в Палестине, но и в Западной Европе.

Почти двести лет орден служил христианам оплотом на Святой земле, но в 1295 году мусульмане вытеснили его оттуда. Провозглашенной цели – защиты паломников – служить уже было нельзя. Костяк ордена переселился в Европу. К тому времени большинство тамплиеров утратило не только возможность решать свою главную задачу, но и само желание ее осуществлять. Сокровища превратились в цель, и почитаемый за чистоту помыслов, святые деяния и военные подвиги, орден не устоял перед соблазном богатства, избрал легкий путь, положив тем самым начало своей гибели.

Многие рыцари, включая часть руководства, особенно посвященные, были недовольны таким положением дел. Когда в 1307 году французский король Филипп Красивый заставил Папу Римского Климента V распустить орден, руководство тамплиеров не сопротивлялось. Было необходимо продолжать выполнять только секретную миссию.

В чем состояла вторая, наиболее важная миссия круга посвященных, вы уже знаете. Действительно, сокровища Соломона в Иерусалиме состояли не только из драгоценностей, они содержали секретные знания. Их необходимо было спрятать и сохранить до тех времен, когда жадные до власти и денег короли уже не смогут воспользоваться ими для покорения человечества. И Хранители решили уйти в подполье.

В наше время бессмысленно доказывать невиновность тамплиеров и пытаться восстанавливать справедливость. Орден возник по промыслу Божьему и исчез, когда его время истекло. Хранители же, сохранив свое тайное воинство, взяли на себя задачу сохранения народа, который поведет все человечество в духовный мир, и сбережения знаний, накопленных тамплиерами, но только до времени, когда настанет время новой духовности, и люди станут способными постичь суть божественного творения.

Поймите, молодой человек, истинное предназначение ордена заключалось именно в передаче знаний; именно в этом плане и нужно расценивать все, что произошло впоследствии.

Альвенслебен вновь остановился. Опять внимательно посмотрел мне в глаза, но, кроме удивления, видимо, ничего не заметил. Глотнув немного воды, он продолжил:

– Руководство ордена, включая Великого магистра, следуя своему предназначению, пошло на жертвы. За несколько дней до арестов сокровища ордена тамплиеров надежно спрятали, затем погрузили на восемнадцать судов и из французского порта Ла-Рошель вывезли в двух направлениях. Половина из них направилась на юг, в Португалию, где храмовников радушно принял король Дионисий. Вторая часть устремилась в Шотландию. Но еще надежней спрятали рукописи, содержащие священные знания. О месте их нахождения можно было узнать только из особых документов – инструкций, составленных самим де Моле – последним магистром ордена.

В течение многих веков о Хранителях никто ничего не знал: их действия были строго засекречены. В девятнадцатом, и особенно в конце двадцатого века, некоторая часть информации просочилась наружу, и тамплиеры «вошли в моду». Начали появляться статьи и книги, мрачными красками описывающие дерзкие таинственные силы – масонов, как продолжателей дела тамплиеров, Розенкрейцеров и другие тайные организации, которые якобы начали готовить всемирный заговор. На самом деле различных тайных обществ становилось все больше и больше, и «неотамплиеры» стали предметом бесчисленных домыслов и спекуляций. Но они не имели никакого отношения к службе Хранителей. Несмотря на то что орден и его деятельность оставались скрытыми от людей, нас обвиняли во всех грехах, в первую очередь в стремлении управлять миром. На нас свалили иезуитство, мартинизм, алхимию с ее поисками философского камня, – все это, считалось, исходит именно от нас. Мы не стали опровергать эту чушь. Мы всегда стояли и стоим выше клеветы и выяснений отношений.

В общем, члены ордена не сошли со сцены истории. Начала выполняться первая и главная, секретная часть задачи, но делал это уже не орден тамплиеров, а группа посвященных – Хранителей, изначально принадлежавших к различным христианским конфессиям, имеющих общую цель – сберечь великие знания, полученные от предков, и сохранить и направить в нужное русло народ, призванный эти знания передать человечеству в его духовном развитии. Такое задание мы получили непосредственно из рук главы ордена.

Вы, наверное, заметили, что я повторяюсь, – старик посмотрел на меня испытующе. – Но я хочу, чтобы вы поняли абсолютно четко: в выполнении задачи Хранителей заключается последняя надежда человечества. Это не красивые слова. Потерпите еще немного, и то, о чем я вам говорю, перестанет выглядеть туманным экскурсом в историю. Но пока без нее не обойтись.

Я молча кивнул, отчего-то не решаясь противоречить Альвенслебену или спорить с ним. Ручаюсь, что в старом пражском отеле вряд ли когда-либо звучало нечто подобное.

Старик, приободренный моей реакцией, продолжал свой невероятный рассказ:

– Известно, что накануне своего ареста Жак де Моле передал секретные документы племяннику, графу де Боже, ставшему руководителем службы Хранителей в подполье. Инструкции запечатали в шесть пакетов и передали шести рыцарям-Хранителям, которым предназначалось продолжить дело Посвященных.

Через тридцать шесть лет, в 1344 году, в соответствии с инструкциями де Моле Тайная служба Хранителей была преобразована и организована в ее сегодняшнем виде – четырех ветвей. Инструкция де Моле предписывала шести посвященным рыцарям-Хранителям каждые двадцать лет собираться в шести разных странах мира, дабы проверять сохранность означенных документов. Каждый Хранитель мог передать пакет только своему сыну или ближайшему родственнику, продолжателю его дела. Таких встреч должно было состояться шесть, по одной в сто двадцать лет. На каждой встрече предписывалось вскрывать один из шести документов, входящих в инструкцию Великого магистра или конкретный план, оставленный де Моле. В плане говорилось, что после прочтения последнего пакета и выполнения всех указаний Служба выйдет из подполья, чтобы начать новый этап в деятельности Хранителей. Они должны были приступить к задаче открытого распространения знаний о тайном Учении. Образовалась своеобразная эстафета… Передача посланий проходила более шестисот лет и должна была продолжиться в 1944 году.

Однако у истории свои планы. Возникло непреодолимое препятствие: в 1944 году полыхала мировая война и связь между Хранителями прервалась. Более того, во время войны погибли Хранители шестой инструкции, а сама она оказалась утерянной. В шестой и последней инструкции де Моле, помимо места очередного тайника, должен быть указан год выхода из подполья. Хранители продолжают искать документ, когда же наступит день его обретения, соберутся все представителя Тайной службы и будет принято решение о начале нового этапа. Поэтому Хранители не упускают из виду даже малейшей информации в данной области, надеясь таким образом обрести утерянную тайну.

А теперь вернусь к дням сегодняшним. Шесть веков назад многие рыцари получили указание вернуться к обычной жизни, обзавестись семьями, работать и выполнять секретную миссию, ожидая своего часа. Так случилось и с Фридрихом Альвенслебеном, моим предком. Он ушел в подполье, завел семью и продолжил исполнять возложенную на него миссию. Как и в прошлом, сегодня во главе каждой такой ветви стоит магистр – Хранитель, которому подчиняются командоры, а им, в свою очередь, подчиняются офицеры ниже по званию. Под ними младшие командиры – шетелены. Во всей нашей организации лишь небольшая группа Посвященных знает обо всей системе. Мы – избранные, призванные хранить ядро вечной мудрости. Нас очень трудно выявить, хотя нас и не очень много. К секретной службе мы готовим своих детей с малых лет, понимая, что легче всего влиять на события с высоты руководства спецслужб и армии. Наши будущие агенты непременно служат в армии, как правило, в элитных частях, спецназе, откуда ведущие разведки мира отбирают агентов. Не все остаются в армии, очень многих, имеющих соответствующие склонности, мы воспитываем как агентов влияния, и позднее они занимают ведущие посты в политике и экономике. Деятельность нашей секретной службы охватывает многие сферы: внешняя и внутренняя политика, военный и экономический потенциал данной страны, наука и техника, политическая, экономическая и военная элита и конечно же влияние иудеев в конкретной стране проживания.

В процессе подготовки наших солдат – солдат тайной службы, как я уже сказал, обязательна служба в армии. С XVI века шотландская гвардия стала для нас прекрасным полигоном, поскольку именно в Шотландии укрылась значительная часть военного крыла организации. Все члены нашего тайного общества проходили службу именно там. Потом, когда французские гугеноты перебрались в Германию, мы стали посылать детей в другие европейские армии. Мы не позволяли королевским династиям истреблять или притеснять иудеев, что, правда, удавалось не всегда. Например, при изгнании иноверцев из Испании в 1492 году мы уговорили короля дать евреям возможность поменять веру, что, к нашему удовлетворению, большинство из них отказались делать. Душой новой инквизиции стал духовник королевы Изабеллы, доминиканский монах Торквемада, назначенный папой Сикстом IV Великим Инквизитором Испании. Еще в 1484 году Торквемада провел в Севилье общий съезд всех членов инквизиционных трибуналов, где был выработан кодекс постановлений, регулирующих инквизиционный процесс. После принятия кодекса борьбу с еретиками поставили на конвейер. До 1492 года нашим людям удавалось уговорить королеву Изабеллу и короля Фердинанда не трогать евреев, ведь цель инквизиции не состояла в переселении их в Палестину, где в то время правили мусульмане. Торквемада же добился у испанских королей указа на изгнание иудеев, как и других иноверцев. Испанские евреи знали о грозящей опасности, но были убеждены, что им удастся откупиться. И они обязались перед королевской четой оплатить войну с Гренадой, начинавшуюся в те годы. Кроме того, евреи согласились жить в гетто, возвращаться домой к ночи и соблюдать массу других ограничений. Королевская чета, благосклонно относившаяся к иудеям, была готова согласиться, но Торквемада без приглашения пришел в королевский дворец с распятием в руке и потребовал немедленного указа о выселении этих нечестивых. Но не смог отказать просьбе королевской четы и поручил своим проповедникам уговаривать евреев принимать крещение и не уезжать из страны, сохранив таким образом свое имущество. Известно, что стало с мусульманами, которых тоже было решено выселить. Испанское правительство арендовало весь торговый флот, находящийся на территории страны и начало вывозить их в северную Африку. Большинство же капитанов, выходя в открытое море, просто выбрасывали несчастных в воду. Быстро возвращаясь, они брали на борт следующие партии, которых ожидала та же судьба.

Альвенслебен прервался, снова внимательно посмотрел на меня, и продолжил свой рассказ:

– На протяжении веков мы охраняли избранный народ, не давая его уничтожить. Но сейчас иные времена. Согласно Каббале, начиная с 1995 года учение перестает быть тайным и обязано стать общедоступным. Пришло время последнего поколения людей, которому откроются секреты бытия, и именно иудеи должны ввести мир в новую эру. В этом состоит их избранность и предназначение. Теперь Каббалу необходимо распространять открыто, ибо большинство людей к этому уже готово. Развитие науки сегодня находится на такой стадии, что возникает много вопросов без ответов. Нужен новый подход, новое видение мира, причем только Каббала может ответить на большинство вопросов, над которыми продолжают биться современные мыслители. По Каббале, мы видим только один процент происходящего в нашем мире и не видим девяноста девяти процентов мира духовного. Посмотрите, о чем говорит квантовая физика. Все вокруг нас и мы сами являемся, и частицами, и волнами одновременно. Где еще утверждается такое же? В Каббале. Вот, например, – Альвенслебен поднял стакан с водой, – этот стакан – твердое вещество или пустота? По нашим материальным понятиям он твердый, ведь я его вижу, могу по нему постучать. А по понятиям квантовой физики – пустое место. Ведь от молекулы, составляющей основу стекла, до другой молекулы, расстояние в десять тысяч раз больше диаметра самой молекулы, а остальное пространство пустое. В газообразной среде такое расстояние в тридцать тысяч больше величины молекулы. Но из уроков физики мы знаем, что вакуум обязательно чем-то заполнен. В последнее время вышло много научных трудов на эту тему. Ведущий специалист, выдвинувший теорию физического вакуума, академик Шляпов – ученик академика Ландау, петербуржец, продвинулся в этом направлении дальше всех. Он утверждает, что весь плотный мир, вся плотная материя рождается из вакуума. Но выше вакуума стоит первичное поле, поле сознания. Эти первичные поля сознания, так называемые, торсионные поля, несут в себе знания о прошлом, настоящем и будущем. В них изначально формируются судьба каждого отдельного человека и порядок процессов, происходящих вокруг нас. Они влияют на предметы и явления материального мира и направляют ход событий. Чем вам не Создатель? Эти поля пронизывают каждый миг нашей жизни, которая не кончается со смертью, а смерть – всего-навсего смена физического тела; если сравнить с нашей материальной жизнью – просто смена одежды. Где это говорится? Правильно, в Каббале и других эзотерических религиозных системах, возникших позднее.

В ходе эволюции торсионное поле Вселенной заполняется приходящей отовсюду информацией. Точно так же сознание человека заполняется информацией, которая, в конечном счете, начинает влиять на его подсознание, затем на сознание и, в свою очередь, на поведение. Вот почему так важно, в какой обстановке мы рождаемся и живем. Особенно важны первые годы. Как только ребенку исполняется три, влиять на свойства его характера и мышления практически бесполезно. Все уже заложено.

Первичные торсионные поля, как вихри, несущие информацию, по своим свойствам очень близки к наблюдаемым явлениям в области психофизики – телепатия, телекинез. И если мы представляем, что существует некоторый физический носитель, то этой физической сущностью выступит торсионное поле – единственное, находящееся и проникающее повсюду. Мы постоянно следим за развитием квантовой физики и финансируем многие научно-исследовательские институты по всему миру. Они конечно же не подозревают, откуда получают деньги. В архиве, в папке 109, вы найдете перечень всех наших фондов и научных работ, которые мы ведем. Ну, я вижу, наукой я вас утомил. Давайте вернемся к истории.

В начале XVI века нам стало ясно, что католическая церковь погрязла в интригах, разврате, и мы больше не могли оставаться ее частью. И тогда наши люди начали проповедовать другое направление христианства, известное как протестантство. Все основатели, включая Кельвина, были родом из семей нашей службы. Так же и Фрэнсис Кейт, которого сожгли на костре в 1587 году, когда он по неосторожности публично заявил, что возвращение евреев на Святую землю подтверждается Библией. После него такое же заявление в своей книге «Снятие завесы с Апокалипсиса» сделал христианский богослов Томас Брайтман из швейцарского города Базеля. Он очень четко, на основании слов пророков доказал, что они говорили о возвращении избранного народа на Святую землю, после чего человечество сделает скачок в своем духовном развитии. Сам он, к счастью, костра избежал. В результате Реформации, охватившей Англию, Шотландию и континентальную Европу, единый христианский мир, который так долго и упорно пытались сохранить римские наследники Святого Петра, был раздроблен. Из протестантского движения в Англии XVI века начало постепенно выделяться движение христиан-сионистов. Именно там римская церковь быстро теряла свое влияние. Та м же, в Англии, особенно в Шотландии, жило немало наших людей. Ведь многие рыцари, не пожелавшие после роспуска ордена возвращаться в свои страны, обосновались именно в Шотландии. Общины протестантов начали широко распространяться по Европе и насчитывали миллионы людей. Конечно, в таких странах, как Италия, Испания или Франция, им было очень тяжело, и для сохранения своей веры им приходилось уезжать. Так с 1685 по 1700 год французские протестанты-гугеноты уехали в Германию, где их численность составила пятую часть населения. То же произошло с испанской частью. Наше же движение постоянно распространялось по всей Европе, и, когда началась эмиграция в Америку, многие протестанты уехали туда. Сегодня в США живет около шестидесяти миллионов христиан-сионистов, а по всему миру их девяносто миллионов, и это из двухсот пятидесяти миллионов протестантов. Эти девяносто миллионов и служат самой серьезной поддержкой Израиля. Раньше считалось, что в основе международной поддержки государства Израиль лежит еврейская диаспора. Это не так. Ваша поддержка – это мы. А еврейская диаспора в лучшем случае жертвует деньги, хотя это тоже важно. Идеологически же евреи всегда оставались либералами, а возвращение Святой земли на принципах либерализма невозможно, поэтому идеологически вас поддерживаем только мы. Впервые это очень хорошо понял ваш премьер-министр Менахем Бегим, пришедший к власти в 1977 году. Он понял, что Израиль – один против всех, и помощь, которую он получал раньше, несмотря на моральную поддержку многих западных стран, была вызвана политическими интересами, но не больше. И тогда он дал указание наладить связь с нашими общинами. Наши проповедники несказанно обрадовались такому обращению и немедленно начали поддерживать еврейское государство на всех уровнях – ведь это у нас в крови. Вы считаете идейным создателем государства Теодора Герцеля, а в действительности им был Уиль Блэкстон. Он родился в Америке, в одной из наших семей, и служил идее возвращения избранного народа на Святую землю, ведь он был из Посвященных. Именно он заразил Теодора Герцеля идеей сионизма, хотя тот, освещая процесс капитана французской армии Дрейфуса как журналист, именно тогда по-настоящему осознал, что евреев притесняют именно из-за того, что они евреи. В 1891 году Блэкстон возглавил мощную информационную компанию для оказания влияния на американского Президента Бенджамена Гаррисона, чтобы заставить его поддержать идею создания еврейского государства в Палестине. В том же 1891 году Блэкстон объяснил Гаррисону свою точку зрения. Он только не знал, что Гаррисон, тоже происходя из одной из наших семей, сразу поддержит идею. Блэкстон полагал, что церковь в любой момент может «вознестись к небесам», а потому он все больше заботился о «солнечном часе Господа» – еврейском народе. Он напоминал об этом каждому новому президенту США, посетил Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона. Трумэн, при котором в 1948 году состоялось признание Израиля, также находился под влиянием работ Блэкстона и заставил Госдепартамент признать новое государство, хотя секретные службы США категорически возражали. Они полагали, что независимый Израиль станет постоянным раздражающим фактором для арабского мира и ни к чему, кроме как к постоянному конфликту, это не приведет. Ведь по мусульманским законам мусульмане могут жить только среди мусульман. И даже если они живут за границей, то обязательно в рамках своих этнических общин. А это, в свою очередь, может нарушить поставки нефти, в которой развивающаяся экономика США так нуждалась. Так и случилось.

В Америке поддержка сионистского движения среди христиан оказалась очень сильной. Хотя протестантское движение имеет много разных направлений, они были единодушны. Но особенно сильно сионистскому движению помогают евангелисты. Они уверены, что евреи – богоизбранный народ, и поэтому прямая обязанность других народов, если они почитают Творца и хотят служить ему, – поддерживать сынов Моисея. Они верят также, что второе пришествие Христа произойдет лишь тогда, когда все евреи соберутся на земле Израиля и станут вести образ жизни, заповедованный им Богом. Следовательно, нужно максимально способствовать репатриации евреев на Землю обетованную. Ваши ультраправые даже думать боятся о том, что наши проповедники открыто говорят на каждой воскресной проповеди. А передача палестинцам территорий на западном берегу реки Иордан и создание там независимого государства считается преступлением. Ведь Бог разделил землю на семьдесят частей и роздал ее разным народам. Одну семидесятую часть, куда входит западный берег, он отдал народу, на который возложил задачу вести другие народы в духовный мир. Переход этой территории к Палестине – преступление против Творца. Наша служба не только сохраняет избранный народ, но и пытается помогать его представителям в соблюдении заповедей Творца. Как орден тамплиеров в своем уставе заимствовал немало указаний из Каббалы, так и мы в нашей секретной службе придерживаемся такого же принципа. В Каббале перечислены шестьсот тринадцать заповедей, из которых двести сорок восемь – разрешительного и триста шестьдесят пять – запретительного характера. Мы соблюдаем их.

Рассказ, похоже, утомил старика. Он отпил воды, встал, медленно осмотрел комнату, окинул меня изучающим взглядом, присел на край кровати и, немного помолчав, заговорил вновь:

– А если двигаться дальше в историческом плане… Штаты целиком и полностью обязаны нам своей независимостью. В американские колонии в начале XVI века уехало много наших людей, особенно из Шотландии и Ирландии. Многие из них входили в построенные на иудейских традициях масонские ложи, ставшие прямыми наследниками тамплиеров. Со времен глубокой античности до Средневековья среди рабочих различных специальностей бытовало твердое убеждение, что никакой труд не заладится, если на то не будет Божьей воли. Поэтому ремесленники с глубоким почтением относились к любому материалу, из которого они что-то делали, считая его живым, наделенным душой. Материал, или сырье, как мы его теперь называем, считался частью Божьего замысла. Да и к работе они относились так же. Постичь тайны ремесла можно только через труд, а это одна из каббалистических заповедей: каббалисты запрещают своим ученикам заниматься только обучением: они обязаны работать. Посвящение в ремесло становилось обрядом. Постепенно обряды усложнялись, обретали живописные детали. И делали все это группы трудолюбивых людей, объединенных не только религией, но и любовью к хорошо сделанной работе, в которой они видели великое дело. Труд только тогда может стать Божьим делом, считали они, когда им занимаются без принуждения. По их мнению, только в свободном труде кроется Божья красота. Такие объединения ремесленников, в основном строительных специальностей – каменщиков, каменотесов, столяров, плотников, – возникали в разных странах еще в античные времена. В XII – XIII веках из этих достаточно примитивных профессиональных объединений в Европе сложились братства строителей-каменщиков, получившие в XVIII веке название масонов, или вольных каменщиков.

Мифы о масонах собраны в книге «Легенда о мастерстве», правдиво описывающей, кто они такие. С течением времени в этих сообществах были приняты строгие правила личных отношений между собой, разработаны жесткие условия приема новых собратьев, порядок разрешения возникающих между ними споров и рабочих конфликтов. Само создание масонских обществ было проникнуто поразительным духом братства. Главная цель масонства – построение совершенной цивилизации. В ее центре – гигантский университет, где священные и светские науки, относящиеся к таинствам жизни, без всяких помех будут передаваться посвященным. Миром станут управлять наиболее просвещенные умы, и каждый займет в нем то положение, каковое ему идеально подходит. С точки зрения масонов, современное общество и сам человек – это грубый необработанный камень, добытый в каменоломне природы. Этот камень и является объектом приложения труда умелых каменщиков, которые его равняют, обрабатывают и превращают в прекрасное произведение искусства. Цель масонства – поднять степень знаний слушателей своего университета до такого уровня, когда они смогут получить четкое представление о деяниях Великого Архитектора Вселенной, то есть Творца. Прямо как в Каббале. Вообще любые религии призывают человека совершенствоваться, но ни одна из них не говорит о цели самого этого совершенствования – стать подобным Творцу, слиться с ним.

Масонство быстро приобрело популярность. Начиная с 1732 года, движение распространилось в британской армии в виде полковых лож. Тогда же ложа была организована в Королевском Шотландском полку, получив аккредитацию от Великой ложи Ирландии. Так масонство укрепило свои позиции в армии. Армейские ложи вместе с частями отправлялись служить в американские колонии, организуя на местах новые филиалы, и связь колонистов с британской армией стала достаточно сильной именно на идеологической основе. Масонство стало идеальной формой распространения общности и братства, всегда существующих в среде товарищей по оружию. Когда же возник конфликт между колониями и Английской короной, армия должна была решать его военным путем, но делать этого не захотела. Если бы английская армия, в то время сильнейшая в мире, решила воевать, то победить в войне за независимость американские поселенцы не сумели бы. Война в колониях была настолько же непопулярной, как война современных американцев во Вьетнаме или ваши военные действия в Ливане. А теперь перейдем к англичанам.

Старик продолжал говорить без остановки, видимо, хотел передать мне как можно больше из того, что знал сам. Я видел, что разговор дается ему непросто – даже испарина на лбу выступила, да и голос время от времени стихал, но он упрямо продолжал повествование.

– Британцы тоже поддерживали идею создания независимого еврейского государства, особенно премьер-министр Дэвид Майд Джордж и его министр иностранных дел лорд Артур Бальфур (кстати, выходец из Шотландии), как и Бенджамен Дизраэли. Британская разведка и британский МИД также противились созданию Израиля и абсолютно по тем же мотивам, что и американцы. Но решение принимались не на базе логики, а по идейно-религиозным мотивам. Ни одна разведслужба мира не давала новообразованному государству и года существования. А посмотрите, что получилось: сегодня Израиль находится в двадцатке самых богатых стран с одной из лучших в мире армий. По логике, в это поверить было невозможно. Но верить нужно, как видите, всегда. И мы верили, прикладывали максимальные усилия, и на тебе – получилось. Как написано в Каббале: «Хорошее желание плюс настойчивость, и нет ничего, что устоит перед этим». При голосовании в Совете Безопасности ООН необходим был голос Советского Союза, Украины и Белоруссии. Наши люди сыграли на нелюбви Сталина к Черчиллю и подбросили ему материал, показывающий, что только евреи могут вытеснить англичан с Ближнего Востока. На дне рождения Сталина 21 декабря 1946 года, где он, выпив несколько рюмок своей любимой «Хванчкары», вдруг начал критиковать Черчилля и его фултонскую речь, в которой тот заговорил о «железном занавесе». Кто-то из присутствующих предложил начать повсеместно поддерживать противников Англии. Среди них на первом месте, конечно, стояли сионисты, пытавшиеся способами партизанской войны выпроводить англичан из Палестины. Сталин тут же подхватил идею поддержки сионистского движения в его борьбе против англичан. С 1946 по 1948 год советский МИД действовал в отношении Палестины, как отдел еврейского агентства. Все речи и решения в части еврейской проблемы согласовывались с представителями поселений в Палестине. Это позднее Сталин понял, что, выгнав англичан, сионисты не собираются становиться коммунистами, и резко изменил политику… А ведь помогал оружием во время войны за независимость, правда, не напрямую. Чехословакия по просьбе Сталина стала поставлять в Израиль трофейное немецкое оружие. Знаете ли вы, мой юный друг, что первая эскадрилья израильских ВВС была создана из пятерки немецких «мессершмиттов»? А когда стали поступать немецкие винтовки, выяснилось, что они не попадали в цель. Оказалось, чешские рабочие на заводах «Шкода», выпускавшие во время войны оружие для немецкой армии, намеренно их портили. Израильтянам пришлось срочно организовывать мастерские по ремонту этих бракованных винтовок. Так зародилась ваша военная промышленность. Это сегодня вы входите в пятерку самых крупных в мире продавцов оружия, а тогда пришлось с нуля организовывать оружейные мастерские.

Альвенслебен перевел дух, но буквально через минуту продолжил упрямо загружать меня новыми и новыми сведениями, от которых моя бедная голова, фигурально выражаясь, пухла как снежный ком:

– Потерпите, еще немного экскурсов в историю – и я закончу.

На протяжении веков возникали и исчезали различные тайные ордена и службы, некоторые славились благородными целями, другие жаждали править миром. Многие были очень известны в свое время, другие вообще не покидали подполья. Самая влиятельная современная тайная организация – нацистская «Гальба», образованная после окончания Второй мировой войны на основе «Анэнербе». Как это ни смешно, мир до сих пор полон людьми, искренне верящими, что они выше, лучше или избраннее кого-то иного. Именно такие и входят в эту «Гальбу». Они фанатичны, уверены в своем арийском превосходстве, проникли в эшелоны власти и спецслужбы практически всех стран Западной Европы и США. Хотят восстановить Рейх и властвовать над миром, прямо как радикальные исламисты со своей идеей всемирного великого Халифата. Члены «Гальбы» не брезгуют ничем, используя локальные конфликты в Африке и исламском мире. Особенно они преуспели в разжигании конфликта между двумя ведущими течениями Ислама – шиитами и сунитами. Ведущие политологи мира считают, что противоборство между двумя ведущими мусульманскими доктринами служит основной причиной нестабильности современного мира. Война между ними – идеологическая и постоянно подпитывается со стороны. Они также провоцируют столкновения между мусульманами и христианами, считая, что только в результате глобальных военных действий на развалинах существующего мира им удастся этим миром овладеть и управлять. Вот почему их поддерживают мусульманские радикалисты, отпочковавшиеся от Аль-Каиды. Они торгуют оружием, часто поставляя его обеим воюющим сторонам, ввозят в США и Европу огромное количество наркотиков и конечно же скупают перспективные военные технологии. Последние десять лет они ищут тайное оружие тамплиеров. На сегодняшний день они – наш главный противник как по силе, так и по возможностям…

Альвенслебен посмотрел на меня очень внимательно, давая взглядом понять, что сейчас прозвучит нечто очень важное.

– Теперь о главном. Основные документы, собранные Хранителями в течение более чем шести веков, находятся в наших секретных архивах. Доступ к ним весьма ограничен. Только Хранители самых высших рангов имеют право пользоваться ими самостоятельно или определять тех, кто должен по их заданию ознакомиться с некоторыми из них. Я решил допустить вас в один из архивов, так как намерен дать вам очень серьезное задание.

В этом архиве находятся секретные документы практически всех спецслужб, включая Моссад. Не удивляйтесь. Сотрудники ЦРУ, проверявшие меня, и подумать не могли, что их командиры сотрудничали со службой внутренних расследований и докладывали туда обо всем происходящем, что выходило за рамки рутинной работы. Поэтому я конечно же знал о попытках ЦРУ разоблачить меня. Думаю, они уверены, что я состою в «Гальбе». Зная о давней связи Рафи Винера и адмирала Кея, было нетрудно догадаться, к кому Кей обратится за помощью. Ведь ему был нужен агент, нигде не числящийся. Кей правильно понял, что и в его службе есть агенты «Гальбы», причем несколько. Даже если он выйдет на их след, их предупредят заранее, и он ничего не сумеет сделать.

В архиве для вас также подготовлены некоторые документы о методах нашей работы. Они нетипичны. Например, мы тщательно следим за развитием наших детей. Прежде всего мы воспитываем в них чувство беззаветной преданности христианским идеалам. Если таковой нет, то независимо от наличия у кандидата любого другого, даже выдающегося, качества, он считается непригодным к нашей службе. Все наши дети в совершенстве знают несколько языков. Мы обучаем их искусствам восточных единоборств, воспитываем так, чтобы они обязательно получили образование, дающее им массу возможностей. Дети должны иметь широкий кругозор, замечать даже незначительные детали, используя метод реконструкции. Вас тоже обучали в Моссаде и, насколько я информирован, вы владеете этой техникой в совершенстве. Понятно, что по достижении призывного возраста такие подростки легко проходят любое тестирование, попадают на службу в армию, а оттуда дорога до спецслужб коротка, ведь с такими данными любой кандидат становится идеальным. Подобная система очень распространена в Японии благодаря старинным обычаям. Японское общество веками было отделено от остального мира, и японцы, будучи истинными патриотами, считают себя особой расой, а всех остальных – второстепенными. Вот почему, попадая за границу, они считают своим долгом сфотографировать все, что можно, узнать обо всем, что только можно, а приезжая домой, доложить обо всем этом руководителю района. Это – система тотального шпионажа, и японцы в ней преуспели. Кроме того, у них очень развито чувство сопереживания, не принято завидовать успехам или злорадствовать по поводу неудач, а коллективизм и взаимовыручка, не говоря, о терпении и трудолюбии, возведены в абсолют. Посмотрите, как преуспевают японские школы промышленного шпионажа! Они лучшие в мире. Японский тотальный шпионаж введен в рамки государственной политики, он поощряется, хотя обычные граждане, независимо от того, насколько важную информацию они принесли, никогда не вознаграждаются материально. Только морально. Даже самурайский кодекс гласит, что шпионаж в интересах Родины является почетным и благородным делом. Немало общего с моральным кодексом арийцев, правда? Но хватит об этом.

В архиве вы найдете также сведения о научных работах, которые мы финансировали многие годы. Особенно мы интересуемся научными разработками в области энергетики. Специалисты давно пришли к выводу, что у древних народов существовал какой-то источник огромной энергии, «поражающей, как молния». В те времена его называли по-разному. Этот загадочный предмет, согласно документам, найденным тамплиерами, хранился в одном из старинных замков и считался «небесным камнем». Чем бы ни был этот камень, для тамплиеров он символизировал суть их плана и его осуществление. Но сегодня следы камня потеряны. Есть сведения, что он спрятан под Стеной Плача в Иерусалиме, или, покинув Европу, тамплиеры увезли его в Индию, и он хранится на Тибете, в Шамбале… Сегодня ходит много всяческих легенд и домыслов об этом явлении. Но камень этот – или источник энергии – недоступен.

Мы думаем, что наиболее близко к тайне подошли двое ученых, Альберт Эйнштейн и Никола Тесла. Эйнштейн после опубликования своей знаменитой теории относительности почти тридцать лет работал над созданием единой теории полей и считал, что вокруг нас существует некое всепроникающее и всеохватывающее поле. Он пытался вывести одно-единственное универсальное уравнение, способное объяснить взаимодействие трех фундаментальных сил – электромагнетизма, гравитации и ядерной энергии и дающие возможность этой силой пользоваться.

Похоже, это ему удалось, но перед смертью великий ученый, намного опередивший свое время, сжег записи, считая, что такие знания могут серьезно навредить человечеству. Видимо, причины такого странного поступка, и весьма серьезные, у него были.

Правда, сохранились документы, подтверждающие, что на основании выводов Эйнштейна американский военно-морской флот провел эксперимент. Был создан прибор, создающий электромагнитные поля такой напряженности, что световые лучи скрутились в непроницаемый кокон, делающий объект невидимым и для глаза, и для прибора – такой генератор невидимости. Эксперимент провели в 1943 году, когда аппарат установили на эсминце «Элдридж». Результат оказался поразительным. При включении прибора уже через несколько секунд корабль исчез из поля зрения наблюдателей и даже с экранов локаторов. Только через час он снова появился, но несколько человек членов экипажа бесследно исчезли. Другие сошли с ума.

Наши эксперты считают, что случившееся относится к так называемому «эффекту искривления пространства», замкнутого в гравитационный коллапс, в результате чего образуется так называемая «сфера Шваршильда», другими словами – черная дыра, в которую можно заключить не только корабль, но и целую вселенную. Сегодня этот эффект широко известен. Более того, есть много экспериментальных данных, подтверждающих предположения академика Андрея Сахарова о существовании параллельных нам вселенных, у которых могут быть совсем другие свойства. Чтобы попасть в эти параллельные миры, не нужно никуда лететь, а следует «проколоть» пространство мощным энергетическим импульсом. Видимо, таким источником энергии, способным убирать границы между параллельными вселенными, и владели наши предки.

Никола Тесла, сербский физик, живший и работавший в США, изобрел индукционный мотор, лампы дневного света, беспроволочную связь, лазеры и многое другое. Но самая важная его работа касалась концентрации энергии в ионосфере. Существует множество косвенных доказательств тому, что Тесла изобрел прибор, сумевший сконцентрировать в одном луче энергию ионосферы. Но у этого изобретения есть только косвенные свидетельства. Люди, видевшие аппарат в действии, утверждают, что он обладает чудовищной силой. Даже то, что назвали падением Тунгусского метеорита, приписывают опытам Теслы с его новым аппаратом. Об этих опытах знали в правительственных кругах, и, по свидетельствам очевидцев, когда Тесла умирал, команда агентов ФБР собрала его записи в лаборатории и дома, сложила железные ящики и запломбировала. Знавшие, о чем идет речь в спрятанных документах, не удивились: ведь Тесла занимался альтернативными источниками энергии. Он разработал не только технологию использования энергии ионосферы, но и принципы ее передачи на расстояние, причем беспроволочным путем в любую точку земного шара. Незадолго до смерти, поняв, что получилось, и испугавшись результатов – ведь энергией можно пользоваться не только в мирных целях – он, как и Эйнштейн, уничтожил бо́льшую часть своих записей. Оставшиеся забрали агенты ФБР, и это неудивительно: войди методика Теслы в практику – кому понадобились бы нефть, уголь или газ? Таким династиям, как Рокфеллеры и Ротшильды, не осталось бы и места. Они бы точно не обрадовались открытиям ученого!

Я сидел и слушал, как говорится, раскрыв рот. То , о чем говорил Альвенслебен, было столь необычно, что у меня возникало ощущение чего-то иррационального. В последнее время в газетах все чаще попадались сообщения о тайной организации, правящей миром. На эту тему даже книги пишут. А тут оказывается, что существует не одна, а две таких организации. Одна с абсолютно благими намерениями и целями духовного уровня, другая, напротив, построенная на идеалах расизма с абсолютно земными целями покорить мир. И вот теперь мне, неудавшемуся агенту КГБ, а теперь нелегалу Моссада, приходится выслушивать подобные истории якобы из уст одного из наиболее осведомленных в этом людей. Да уж, такое и представить себе невозможно, однако же я не сплю и все происходит со мной, а не с кем-нибудь еще.

Альвенслебен тем временем продолжал:

– Вот вам карта, где указано расположение архива, вот ключ от двери. Карта подробная, архив находится в тайнике одного из старинных шале в Австрийских Альпах.

Теперь о сути вашей задачи.

Сегодня формируется новое видение мира. Оно не атеистическое, как было в начале двадцатого века, но и не чисто религиозное. Новый мир расширил горизонты сознания, возвысив его над сугубо материальными аспектами бытия, и включил в него высшие духовные сферы, только многие люди не знают, как с этим жить. А Каббала может помочь найти ответ. Каббалисты объясняют, что мы видим только один процент реальности нашего мира, и не видим девяноста девяти процентов того, что находится в мире духовном.

– Вы закончили? Можно мне высказаться? – Я не мог больше слушать и прервал старика довольно резко.

– Жду с нетерпением!

– Я не провинциальная барышня, проводящая от скуки время за чтением мистических детективов и любовных романов. Я не замученная жизнью, детьми и мужем домохозяйка, впадающая в транс от просмотра телепередач о тамплиерах, масонах, предсказателях и колдунах. И не малограмотный журналист или писатель, падкий до всего сверхъестественного, потому что эта дребедень имеет читательский спрос. Меня трудно заставить поверить в растиражированную всеми спекулянтами на свете историю, которую каждый грамотный человек знает почти наизусть и которую вы еще раз рассказали мне со всеми скучными подробностями. На мой взгляд, истории мировых заговоров – это очередной пример проявления дурного вкуса. А изобретатели таких бесконечных историй, постоянно вводя в них «для правдивости» реальные известные политические фигуры, – шарлатаны, пытающиеся продать свою мешанину под видом раскрытия очередного мирового заговора, или полуграмотные щелкоперы. Очень жаль, что человечество, едва освободившись от мрака Средневековья, не нашло ничего лучшего, чем с энтузиазмом углубиться в изучение подобного спекулятивного мракобесия. И потом, вы мне так и не объяснили, с чего это именно 1995 год стал стартом для выхода Каббалы в открытый мир и, кажется, еще ваших Хранителей на свет Божий? Почему именно наше время становится, по вашим словам, последней надеждой человечества?

Альвенслебен, похоже, ожидал от меня подобного выступления. Не обращая внимания на мой выпад, он невозмутимо продолжил:

– В течение прошедших столетий мы скрупулезно собирали любые сведения о новых источниках энергии, которыми могли обладать древние народы, об их грозном оружии. Мы сформировали огромную библиотеку, где хранятся все документы, хоть каким-то образом связанные с данной проблемой, но найти что-либо, способное ее решить, пока не смогли.

Честно говоря, мы не слишком активно стремились к тому, чтобы найти и опробовать энергетическое оружие. Наверное, даже и к лучшему, что оно недоступно. Существуют тайны, несущие смерть, и лучше их не раскрывать… но Хранители не ошиблись в своих расчетах. И в 2000 году являть миру новый источник энергии, который легко превратить в смертоносное оружие, еще слишком рано. На свете есть силы, которые, ни на минуту не усомнившись, могут использовать его против человечества. И все они действуют для достижения святой, по их понятиям, цели! Я говорю не только о радикальных террористических движениях и организациях, а и о целых странах и их правительствах. А ведь уже бывало, когда во имя священных целей уничтожались целые народы. Это делали и Гитлер, и Сталин. Пол Пота со своим напарником уничтожили треть населения Камбоджи… Но таких целей у нас нет. Ведь если убивают во имя чего-то, оно само по себе не священно. Убивать – не Божье дело. Понимаете, к чему я клоню? Когда до нас дошли сведения, что на Земле появился некий аналог древнего оружия, очень походящий на то, что мы считаем потерянным оружием, мы заволновались. Пришла пора действовать. Активизировав наши возможности, мы добились того, что главные разведки мира нацелились на поиск этого оружия и на устранение угрозы его попадания в руки организаций, подобных «Гальбе». Вы человек умный, поймете все сами.

Именно поэтому я хочу, чтобы вы отправились в архив. Вам нужно увидеть документы собственными глазами. Вернетесь – продолжим разговор. Обязательно прочитайте все приготовленные для вас папки. Об остальном поговорим позднее. Вот список документов, которые вы должны просмотреть:

Альвенслебен протянул мне лист, исписанный мелким почерком:

– Я дам вам код, чтобы открыть проход из подвала в подземелье. Та м хранится часть архива, за которую я несу персональную ответственность. Архив располагается в нескольких помещениях, куда ведут соответствующие коридоры. Вам открыт доступ только к одному из них, но и там я прошу пользоваться только документами, номера которых я вам дал. Архив снабжен системой слежения, и я не советую вам совершать опрометчивые поступки. Кроме того, у вас будет доступ только в одну часть дома. Возможно, когда-нибудь я буду счастлив лично пригласить вас стать нашим альпийским гостем. Но не сейчас.

Старикан остановился, перевел дыхание. Было видно, что ему трудно говорить из-за одышки. Он сделал несколько поверхностных вдохов, задержал дыхание, глубоко вдохнул и уже спокойнее продолжил:

– Я рассказывал вам так много для того, чтобы вызвать ваше доверие. Вы нам очень нужны. Не все, о чем вы сегодня узнали, подтверждено документами. Часть материала получена с помощью регрессивного гипноза. Этот метод позволяет людям вспомнить свои прошлые жизни и даже снова их пережить. Ведь мы, люди, живем не один, а много раз. Процесс перехода души из тела в тело – реинкарнация – признается многими религиями. В Каббале это одна из основных идей. Каббала рассматривает реинкарнацию как школу для души, которая опускается в наш материальный мир отрабатывать прошлые грехи. Это нечто вроде перехода из класса в класс. С каждым новым прибытием на Землю душа взрослеет, становится более зрелой. Понимая это, мы не должны проклинать тяжелые времена, а видеть в них всего лишь контрольные работы и экзамены, которые мы сдаем или проваливаем, а в последнем случае нам нужно сдавать экзамен еще раз. Согласно Каббале, жизнь – это бесконечное существование, в котором мы переходим из одного тела в другое, а затем в духовный мир из одного уровня в другой. Стираются лишь некоторые души, принадлежащие убийцам. Такие души спускаются на землю три раза, и если не исправляются и продолжают свое темное дело, наверху их стирают. Такова одна из причин, почему мы не убиваем, даже если для этого существуют очень серьезные основания. У нас на службе состоят несколько регрессионистов-гипнотезеров, обладающих техникой возврата людей в их прошлые жизни. Часть из них даже не знает, что работает на нас. Мы от имени фондов, занимающихся историей, просто заказываем работы. Есть несколько очень сильных и преуспевающих специалистов. Особенно нам нравится работать с американкой Долорес Кэннон; она нашла даже одну девушку, состоявшую в секте иессеев на Мертвом море в Кумране, где Иисус Христос изучал святые книги и откуда он позаимствовал многие христианские обряды. Сведения, полученные этим способом, буквально оживляют историю, доказывают ее истинность. Именно с его помощью нам удалось раскрыть несколько тайн, казалось бы, неразгаданных – ведь никто из свидетелей события не остался в живых. Методика регрессивного гипноза задействует в основном области мозга, ответственные за визуализацию, делая возможным участие субъекта в процессе через применение управляемого воображения. Существует несколько уровней гипнотического транса. Чем глубже гипнотическое состояние при регрессии в прошлые жизни, тем больше деталей можно получить. В состоянии поверхностного транса человек наблюдает события прошлой жизни, словно смотрит кино, по мере усиления транса он продолжает наблюдать, но периодически начинает принимать в них участие. В глубокой же стадии сознание становится пассивным, и человек погружается в то, что видит и переживает. Лучше всего данной методике поддаются, как и при обычном гипнозе, люди легковозбудимые, артистического склада, а также люди высокорослые и с большим весом. Считается, что таких людей около пяти – десяти процентов от общего числа. Очень часто для подтверждения какой-то информации мы посылаем несколько человек в состоянии гипноза в определенный промежуток времени и сравниваем результаты. Но это, как правило, добавления к описанию событий, о которых почти не осталось письменных подтверждений.

Напоследок расскажу историю о Гитлере: остальное найдете в архиве.

Мы поддерживали Гитлера до 1936 года. До этого же времени в Тель-Авиве работало немецкое посольство, а в Берлине – представительство руководства тогдашней еврейской Палестины. Ведь он хотел освободить Европу от евреев, а для нас ничего не было лучше. Это полностью соответствовало нашим планам. Более того, мы внушали ему, что его миссия – избавиться от евреев и отправить их в Палестину. И Гитлер взялся за работу с немецкой пунктуальностью. Но когда мы поняли, что он абсолютно неуправляем, было уже поздно. Тогда мы сделали так, что за ним началась постоянная охота. Это продолжалось несколько лет – с 1939 года было восемь попыток. Самая известная была предпринята в 1944 году полковником Валленбергом, который подложил бомбу прямо в штабе Фюрера. Но и эта попытка провалилась. И до своей гибели в мае 1945 года он сумел-таки уничтожить массу людей. Кстати, все, знавшие Гитлера до 1929 года и позднее, не верили, что это один и тот же человек. Но это так. Просто он прошел нашу подготовку. Гитлер этого даже не знал, он был тогда очень восприимчив к разным оккультным наукам и прошел соответствующее обучение вместе с массой тренингов. Мы страшно сожалели о своей ошибке, но поделать ничего не могли. В архиве вы найдете досье на всех его помощников. Можете особенно не усердствовать, но наверняка узнаете несколько секретов, например, о том, что Мартин Борман, ближайший помощник фюрера, был советским шпионом. 30 апреля 1945 года после самоубийства Гитлера он сбежал из рейхсканцелярии навстречу русской роте, которая должна была вывезти его в СССР. Но командир роты получил приказ убрать Бормана, так как русские не делились полученными от него сведениями с американцами и англичанами, несмотря на подписанные соглашения. Глава НКВД решил, что лучше источник убрать, коль скоро он больше не нужен. Вот вам еще один неизвестный доселе эпизод.

А теперь мне нужно отдохнуть. Вам понадобится около шести часов, чтобы добраться до места, примерно часов шесть-семь на первичное ознакомление с материалом и шесть часов на обратную дорогу, то есть сутки. После этого я хочу поговорить с вами о некоторых по-настоящему важных делах. А теперь – в путь.

– Но мне нужно вам напомнить кое о чем. Хорошо, я проверю архив, но понимаете ли вы, что с этой минуты вас будут охранять еще жестче, чем я это делаю теперь?

– Я не прошу скидок, я прошу проверить, – прозвучал бесстрастный ответ. – Мы все обсудим после вашего возвращения. А сейчас – в дорогу. Время не ждет.

Глава 13

Хохкенинг, Альпийские Луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена

31 ноября 2002 года, 16:00

Часа три я добирался до высокогорного альпийского шоссе Гросглокпер – Хохальпенштрассе. Я неплохо знал эти места с одной из красивейших в мире горной дорогой. Сверяясь с картой Альвенслебена, повернул направо и, не доезжая нескольких километров до высочайшей точки маршрута, выехал на узкую горную дорогу, где меня ждал еще один поворот. Наконец трудный подъем закончился, и впереди показался небольшой охотничий домик. Расположенный в труднодоступной местности в районе Марольдшнайд, он прилепился к верхнему скату почти отвесной стены в окружении густо разросшихся деревьев. Проехав еще немного, я оказался перед высоким каменным забором с массивными воротами, снабженными надписью «Вход воспрещен, частное владение». Съехав на обочину, я оставил джип и пошел к воротам. Ключ подошел к замку – и вот я уже во внутреннем дворике, чистом и ухоженном. Значит, кто-то о нем постоянно заботится, а ведь при въезде я не заметил следов от машин.

Что меня там ждет, что я найду в архиве такого, что изменит мое впечатление об этой афере? Абсолютно нереальная история! Какая-то Тайная служба Хранителей, архив, который убедит меня, что рассказанное – правда… И какая миссия уготована лично мне – Леониду Гардину? Бред!

Я посмотрел на часы: дорога заняла пять с половиной часов, старик был точен. Войдя в дом и еще раз осмотревшись, я спустился в подвал, нашел кнопку на двери и нажал ее. Дверь медленно и бесшумно открылась. Я приставил к наружной стороне двери два небольших микрофона, так, для безопасности, и закрыл ее за собой: теперь я услышу, если кто-то придет. Вниз вела некрутая лестница, а под ней виднелся люк. Теперь мне понадобились не только ключи, но и коды. С открытием люка внизу зажглись лампочки, осветившие вход в подземелье. Я еще раз осмотрелся и начал решительно спускаться вниз по пяти гранитным ступеням. Что ж, число пять – согласно пяти книгам Торы, это понятно. Спуск занял несколько секунд, после чего я оказался на небольшой площадке, мозаичный пол которой мерцал желто-зеленым изображением семисвечника – меноры. От площадки начинался на первый взгляд бесконечный коридор, вырубленный прямо в скале, достаточно просторный: при необходимости здесь могла бы проехать легковая машина.

Стоило мне двинуться по коридору, как свет за моей спиной гас, а впереди зажигались лампы дневного света. Через несколько десятков метров я увидел стальную дверь, о которой Альвенслебен говорил, что за ней – вход в основное хранилище. Я приложил руку к сканеру, и спустя несколько секунд дверь плавно вошла в стену.

Передо мной раскрылось вырубленное в камне пространство – еще один своеобразный коридор с тремя стальными дверями, снабженными каждая своим сканером. Современная техника, ничего не скажешь. На дверях виднелись надписи на иврите, видимо, вход сюда разрешался только Посвященным. Альвенслебен объяснил, что первая часть здешнего архива – с момента основания ордена Хранителей и до начала XX века – находилась в первой комнате, и туда мне пути не было. Все, что касалось XX века и особо важных дел – во второй. В третьей – сокровища, куда входить тоже не разрешалось. Значит, мне нужно во вторую. Что ж, настало время получить документальные подтверждения странным историям, услышанным от загадочного старика. Приложив ладонь к сканеру второй двери, которая также бесшумно вошла в стену, и не испытывая больше никаких колебаний, я вошел внутрь.

Комната была просторной, с большим дубовым столом в центре. Стены застроены закрытыми стеллажами с указателями, и разобраться несложно – папки на полках были расставлены по темам: история, исторические личности, научные исследования и так далее. Я подошел к арабскому отделу, убедился, что мой ключ подходит к замку, нашел указанные стариком файлы, раскрыл первую попавшуюся папку и начал читать.

В памяти всплыла известная истина: ценность информации определяется ее источником. Увижу чьи-то рассказы – значит, очередная дешевка. Найду подлинные документы – это настоящая ценность. Несколько первых листов содержали ровный убористый текст, но к нему прилагалась масса документов. Я начал читать историю Ибрагима Хушбы.

Глава 14

Папка № 145. Ибрагим Хушба. Южный Ливан, город Цидон

25 ноября 1997 года, 5:30

Ибрагим Хушба, командир отряда Хезболлы портового города Цидон, высокий худощавый мужчина лет тридцати, возвращался домой. Уже две ночи кряду он не спал, и холодный утренний ветер, бивший в лицо через открытые окна машины, сейчас казался ему не только приятным, но и необходимым.

Его отряд, «шаливший» на израильско-ливанской границе, не простаивал без дела: за военные акции хорошо платили, так что поддерживать постоянную активность, придумывать новые хитроумные планы вылазок стало не только непреходящей головной болью, но и большим удовольствием для Ибрагима.

На этот раз не повезло: израильтяне застукали его людей, и началась артиллерийская свистопляска, разметавшая всех и вся вокруг. Он надеялся, что с наступлением темноты обстрел, как это часто бывало, прекратится, но обозленный противник перешел все возможные границы: исключая небольшие перерывы, вой падающих снарядов продолжался почти всю ночь, и выйти на дело не представлялось никакой возможности. Потери этой полубезумной ночи казались совершенно бессмысленными. Двое боевиков, погибших от осколков, и третий, которого пришлось пристрелить (в самом деле – не тащить же с собой тяжелораненого?) виделись ему не столько жертвами, сколько символами ничем не оправданных расходов.

Так же, как деньги к деньгам, неудача тянет за собой неудачу. Судя по сообщениям радио противника, снаряды, посланные его людьми, упали в поле, не причинив практически никакого вреда. Если информация подтвердится, для него, Ибрагима, это означает, что плата за проведенную боевую акцию окажется нулевой: иранский хозяин судит только по результатам. Кто покроет ему расходы на подготовку, зарплату боевикам и прочие десятки мелочей, без которых невозможна ни одна акция? Он очень не любил проигрывать ни в деле, ни в бою.

Да, ни в деле, ни в бою… Особой разницы между двумя важнейшими в жизни мужчины ипостасями он не видел: в бизнесе – как на войне, на войне – как в бизнесе. По глубокому убеждению Ибрагима, одно должно было служить другому, и он с трудом понимал людей, посвятивших себя единственной цели. Примитивные вояки, умевшие только убивать и грабить, вызывали у него не меньшее отвращение, чем короли наркобизнеса, не испытывающие патриотических чувств и способные говорить исключительно о деле и доходах. Нет, он не примитив какой-нибудь, а настоящий умный и хитрый левантиец, способный позаботиться не только о своей семье и собственном брюхе, но и всей кожей почувствовать горе своего народа.

Переправка наркотиков из долины Бекаа через Цидон в Европу была главным делом в торговом бизнесе Ибрагима. Он – не какой-нибудь делец, а настоящий хозяин района. Правда, в последние два-три года появилось довольно много мелких конкурентов, почуявших возможность наживы в практически беспроигрышном деле. Дети неразумные: ну кто станет терпеть конкурентов в таком бизнесе? Ибрагим умел ставить на место расшалившихся недоучек: многие из них уже никогда не увидят голубеющей морской глади. А для тех, кто пока еще дышит, настанет час серьезного разговора, окончательного, как говорится, с подписью и печатью. К сожалению, на месте уничтоженных молодых безумцев появлялись новые, иногда даже в большем количестве, чем прежде. Но его это не слишком беспокоило. Если новичок хочет заработать, не стоит ему мешать, пусть себе… До той поры, пока не попытается отхватить не свой кусок. Тогда-то Ибрагим и начнет неспешно пасти дурака, и, дождавшись подходящего момента, даст понять, что уважает деловые интересы каждого, и даже готов кое в чем помочь, но при условии, что человек покинет чужую территорию и пойдет своей дорогой. Плохо все-таки, что большинство из них такие упрямые… Но что поделаешь!

Гораздо хуже, если бы в один прекрасный день вдруг выяснилось, что существует серьезный противник, опытный и жестокий не менее Ибрагима. Смутное подозрение тревожило его иногда: обрывки разговоров, казавшиеся намеками, некоторые сведения платных агентов… Но обнаружить что-то действительно серьезное пока не удалось, так что поживем – увидим. Придет время – разберемся со всеми!

Главное в этом деле – не забывать и чтить местные законы, которые учат убирать нашкодивших так, чтобы и во втором поколении не нашлось мстителя. Вот почему вначале исчезала вся семья неразумного, а уж потом… потом они молят его, Ибрагима, о смерти как о божьей милости. Казни без мучений в таких случаях не бывает, ведь легкая смерть – подарок врагу.

Да, он хорошо знал правила игры, поэтому его семья, которой он, как всякий мужчина, дорожил более всего на свете, находилась под постоянной охраной группы надежных людей.

Его тесть – да умилостивится Аллах продлить его жизнь на долгие лета! – местный шиитский священник, относился к зятю с подчеркнутым уважением и всегда благословлял перед выходом на ратные подвиги. Имидж сильного, опытного командира, поддержанный авторитетом духовного лица, создавал прекрасные условия для занятий бизнесом. Ибрагим имел основания считать себя человеком устроенным и даже счастливым. Суть счастливого существования незамысловата: если утром ты, полный сил, идешь заниматься своим делом, а вечером согреваешься мыслью о том, что дома с нетерпением ждут твоего возвращения, то ты живешь в мире, угодном Аллаху. На этих вечных, незыблемых истинах он стоял прочно и нерушимо, как скала.

Стрелка часов приближалась к шести. Чем ближе к дому, тем сильнее его вниманием завладевали маленькие семейные глупости. Он представил, как войдет в дом, полюбуется нежными мордашками спящих детей. Затем от души поплещется в горячей воде и бухнется в постель. Ибрагим невольно улыбнулся. Еще немного – и вдали появятся очертания двухэтажного красавца-дома, известного в округе…

Странное дуновение ветра или, может быть, тревожный звук заставил насторожиться. Ибрагима вовлекли в войну с детства: фактически он рос в условиях непрекращающейся борьбы за выживание. Еще в юности он провел бесчисленное множество часов в засадах в ожидании неприятеля, и выработанная интуиция редко посылала сигналы тревоги понапрасну. Ощущение опасности медленно нарастало.

Белокаменный особняк сверкал в лучах недавно взошедшего солнца. Не доезжая до входа, он остановил машину, осторожно вышел, беззвучно прикрыл дверь, осмотрелся. Охранник, обязанный стоять на балконе, отсутствовал. Мягкими, кошачьими шагами Ибрагим обошел вокруг дома, приблизившись к заднему входу. От его легкого толчка дверь распахнулась.

– Входи, входи! Не бойся! – прозвучал незнакомый голос из глубины дома.

Ибрагим отпрыгнул назад и с пистолетом в руке встал слева от двери. Из дома вышел среднего роста худощавый мужчина с большими усами.

– Меня зовут Али, и я не вооружен, видишь? – Он продемонстрировал свои приподнятые руки.

Он начал оглядываться по сторонам, но не успел ничего рассмотреть: неслышно подкравшийся Ибрагим левой рукой схватил усатого за горло. В ту же секунду тяжелый пистолет оказался у виска Али.

– Если хочешь жить, стой тихо и не двигайся! Понял, сволочь?

Несмотря на свое знаменитое самообладание, Ибрагим понимал, что произошло нечто из ряда вон выходящее: к нему в дом ворвались, и теперь жизнь жены и детей под угрозой. Али жадно глотнул воздух и попытался как можно спокойнее предложить Ибрагиму войти в дом.

– Ты же видишь, что я не замышляю ничего плохого. Давай зайдем, потолкуем как мужчины и разойдемся друзьями.

– Конечно, разойдемся друзьями, – Ибрагим оскалил белые ровные зубы. – Иди, гадина, впереди меня, и чтоб никаких резких движений! Малейшая неосторожность равна цене твоей поганой жизни. Понял?

Не на шутку перепуганный Али, подняв руки вверх, двинулся вперед. Рука Ибрагима безжалостно давила на горло, но приходилось не только терпеть удушье, но и двигаться так, чтобы, не приведи Аллах, не разозлить негостеприимного хозяина дома.

Ибрагим шел по коридору к гостиной, привычно соблюдая осторожность: ни одна деталь, ни одно малейшее изменение не ускользали от глаза опытного бойца. Горящий свет, слегка приоткрытая дверь в туалет, брошенное на пол кухонное полотенце, едва заметная сероватая царапина на белой стене не предвещали ничего хорошего. Ситуация раздражала серьезностью, но еще более – непониманием: зачем навстречу выслали этого безоружного идиота? Кто за этим стоит? Что с женой и детьми?

Ибрагим вошел в гостиную, и его охватил леденящий ужас. В дальнем углу кровавой кучей лежали семь его охранников. В центре просторной комнаты в кресле развалился полноватый лысеющий мужчина. Рядом с ним высился громила с огромным пистолетом, ствол которого неотступно следовал за Ибрагимом. Слева же от кресла он увидел самое ужасное, что только могло присниться в жутких снах; на коленях, с кляпами во рту и связанными сзади руками стояли жена и двое его детей. К их затылкам были приставлены дула пистолетов… Несчастная женщина, увидев мужа, попыталась что-то сказать, но никакого звука не донеслось из-под кляпа, для надежности заклеенного липкой лентой. Гнев и надежда мелькнули в ее измученных глазах, но тут же погасли. Голова женщины безвольно свесилась на грудь.

Самоуверенно развалившегося в кресле мужчину Ибрагим никогда прежде не встречал, и сейчас мучительно пытался сообразить, кто же этот незнакомец, который так грубо и жестоко ворвался в его жизнь?

– Да-да, – словно предугадав возможный вопрос, неспешно заговорил незнакомец, – я – Салех Нашеми. Надеюсь, мое имя твоим ушам знакомо?

О да, конечно… главаря одной из самых крупных наркогрупп, действовавших в приграничных районах, заочно знали все. Его бизнес процветал, благо никто не осмеливался с ним конкурировать. Но при чем здесь Ибрагим? Их пути не должны были пересечься, ведь Салех действовал за пределами Цидона. Немало слухов, связанных с его именем, кружились, как осы, от уха к уху. Находились смельчаки, в открытую говорившие о его дружбе с командиром сирийской разведки в Ливане и о том, что Салех подкармливает нескольких сирийских командиров высшего звена. Может быть, оттуда задул неприятный ветер?

Об осторожности и крайней жестокости Салеха ходили легенды. Мелкие дельцы всегда были готовы наперебой рассказать, как он отбирает, а затем обкатывает новичков, как безжалостно расправляется с любым инакомыслием и с теми, кто решил «завязать». Да, его организация относится к самым жестоким, и потому очень эффективна.

– Ничтожество, – хриплый голос выдавал напряжение Ибрагима, – зачем ты ворвался в мой дом? Чего ты хочешь?

– Неплохое начало для делового разговора, – Салех оскалился в улыбке.

Выдержав паузу, он спокойно, словно речь шла об обычных деловых переговорах, заявил:

– Я хочу, чтобы ты работал на меня. Будешь получать двадцать процентов от прибыли. И никаких расходов.

Ибрагим почувствовал во рту привкус крови и не сразу сообразил, что от неслыханной наглости этого ублюдка непроизвольно прикусил язык.

– Почему ты так уверен, что я приму твое предложение? – с трудом сдерживая желание размозжить лоснящийся череп, спросил Ибрагим. – Сегодня у меня все сто процентов, и я не помню, чтобы давал в какой-либо газете объявление «Требуются напарники».

– Чтобы не пришлось каяться, постарайся больше мне не грубить. Я этого не люблю. – Жирная физиономия Салеха посерьезнела, но опущенные углы губ по-прежнему демонстрировали презрение и привычное самодовольство. – Теперь по существу… Повода для беспокойства быть не должно: дело твое мы увеличим раз в десять–пятнадцать, так что двадцать процентов от соответствующего оборота не только покроют твой нынешний доход, но и значительно его превысят. Ну и, разумеется, никаких шалостей на границе: мне рейды израильтян здесь не нужны. Зачем нарушать спокойствие, когда можно тихо делать свое дело? А эти обстрелы, которые подобные тебе патриоты навлекают на нас, – он наклонил голову, будто задумавшись, но быстро встрепенулся. – Кому они вообще нужны? И скажи спасибо, что я хоть что-то предлагаю. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Словно предваряя важное заявление, он обвел глазами гостиную и продолжил, уже отчетливее и громче:

– Слава идет впереди тебя. Говорят, ты настоящий боец и командир. Не стану скрывать, мне нужен человек, который может организовать на месте бизнес с размахом. А размах у нас о-о-о-чень большой, можешь не сомневаться.

После еще одной эффектной паузы он бросил небрежно и как бы невзначай:

– Ну а не согласишься, что ж… – короткие жирные пальцы прошлись по головке шестилетнего сына Ибрагима, – сам знаешь, бизнес есть бизнес.

Уже после первых слов этого выродка стало ясно, что бескровного выхода из создавшегося положения лучше не искать. Ни к чему терять драгоценные секунды попусту. Согласие на унизительное предложение означает добровольное принятие рабства под патронажем Салеха и жизнь в постоянном страхе от угрозы смерти. Не согласиться – потерять семью, после чего самому пройти ад пыток и получить пулю в лоб. Отчаянное решение – единственно возможное в подобной ситуации – уже созрело, оставалось только сделать первый шаг. Гнусное прикосновение жирных отвратительных пальцев к его ребенку стало последней каплей, переполнившей терпение: три первые пули, вылетевшие из его пистолета, уничтожили жену и детей. Расчет оказался верным: гориллы Салеха, имевшие достаточно времени на ответную реакцию, от неожиданности оказались в замешательстве.

Сомнение в экстремальной ситуации часто оказывается непозволительной роскошью в жизни бойца, и следующие три пули уложили одного за другим опешивших охранников.

Стоявший рядом с боссом верзила успел выстрелить, раненый в левое плечо Али громко вскрикнул. Седьмая пуля вонзилась в лоб верзилы. На мгновение он застыл с удивленным лицом, а потом с грохотом рухнул, увлекая за собой домашнюю утварь. В стволе пистолета, направленного на ошалевшего Салеха, оставался один патрон.

– Смотри, сволочь, что ты наделал, – глаза Ибрагима пылали безумным огнем, однако голос не выдавал никаких эмоций. – Не дрожи, сейчас я тебя не трону – это была бы слишком легкая смерть для такой твари, как ты. Можно сказать, подарок. Но не надейся, что ты его не получишь.

Вжавшийся в кресло Салех с трудом разбирал слова Ибрагима, не понимая их смысла до конца. Челюсть отвисла, на лице застыл ужас.

– С этой минуты, – продолжал Ибрагим, – ты будешь жить с неотступной мыслью, что я рядом, в любую секунду могу появиться и сделать с твоим поганым телом то, чего достойна только свинья. Ты не найдешь покоя ни в туалете, ни в ванной, ни в постели проститутки. Ты станешь бояться собственной тени, потому что всегда и во всем тебе будет мерещиться мое присутствие. Придет время, и я действительно предстану пред тобой. И ты умрешь в таких муках, что пожалеешь о том дне, когда родился. Но чем больше ты будешь умолять меня о смерти, тем страшнее будут твои мучения.

Последние слова Ибрагима прозвучали одновременно с плавными, осторожными шагами спиной вперед к выходу из комнаты. Не дойдя до двери, он умелым движением сломал Али шею, взглянул на обмякшее тело и по-кошачьи легко выпрыгнул из окна на улицу.

Стряхнув с себя оцепенение, Салех вызвал по телефону подмогу. По его приказу приехавшие боевики привезли опытного следопыта, который потратил немало усилий, но обнаружить следы исчезнувшего Ибрагима так и не сумел. Не на шутку рассвирепевший Салех приказал поджечь дом вместе с телами погибших.

Контроль по переправке наркотиков из порта Цидон перешел в руки нового босса, и большинство из работавших на Ибрагима людей явились к нему с почтительным поклоном. Относительно слабых он тут приказал пустить в расход, а остальные, как и следовало ожидать, служили новому хозяину исправно, не нарушая установленных порядков.

Из досье следовало, что в течение нескольких месяцев после случившегося Ибрагим несколько раз появлялся, убивая самых близких помощников Салеха. Но потом исчез, и с тех пор никто более о нем ничего не слышал.

Я просмотрел другие бумаги, находившиеся в файле. Из них следовало, что Ибрагим Хушба покинул Ливан и перебрался в район трех границ в Латинской Америке, где под чужим именем стал заниматься сбором средств для Хезболлы и переправлять их в Ливан. В папке лежала также копия соглашения между Ибрагимом и шейхом Абдуллой – командиром южной части военного крыла Хезболлы, где он обязывался провести пять лет в районе трех границ и мобилизовать каждого проживающего там шиита на действия в пользу организации. После этого ему полагались почетное возвращение и командный пост в одном из воинских подразделений. Кроме того, шейх обещал приложить усилия для поимки Салеха Нашеми и организовать религиозный суд над ним. Поскольку тот был сунитом, то даже и без учета расправы с семьей Ибрагима находился «на прицеле».

Похоже, время, отведенное Ибрагиму для работы в районе трех границ, истекало, и вскоре ему нужно было возвращаться на родину.

Я с трудом оторвался от папки: пора переходить к стеллажу с другими материалами, иначе не успею выполнить задание старика. Первые два досье убедили меня в осведомленности странной организации Альвенслебена в текущих делах на границах с Израилем, но пока никаких «исторических тайн» я для себя не открыл.

Глава 15

Хохкенинг, Альпийские луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена. Архив службы Хранителей

31 ноября 2002 года, 18:00

Поскольку тема насилия меня несколько утомила, я начал просматривать часть архива, относящуюся к научным исследованиям, но и тут обнаружил документы времен нацистской Германии. Целая полка посвящалась «Анэнербе» – организации, образованной в рамках СС и первоначально призванной находить и изучать исторические факты о превосходстве немецкой нации. В нацистской Германии организация была очень влиятельной и могла привлекать к работе практически любого ученого, что руководство «Анэнербе» и делало. Но эту папку я отложил в сторону – на нее у меня еще будет время.

На следующем стеллаже я обнаружил документы, относящиеся к очень известным именам. Помня, что Альвенслебен говорил о Сталине, я начал читать с первой страницы.

Иосиф Виссарионович считался сыном сапожника Джугашвили. Но отец его не просто сапожничал, а имел лавку, где работало еще десять человек. Надо же – миф об «отце народов» как представителе рабочего класса сразу развеялся. Сталин происходил из семьи частного собственника! Отец не любил сына, поскольку не считал его своим. И справедливо: в папке лежало несколько бумаг, подтверждавших, что настоящий отец вождя – владелец виноградников Яков Эгнаташвили, у которого работала мать Сталина. И вообще, согласно собранным в деле документам, по национальности Сталин был осетином. Отец Сталина, вернее, Джугашвили, был человеком не идеальным, часто напивался и избивал сына, причем очень сильно. Нелегкое детство воспитало в ребенке серьезный, критичный, впоследствии ставший жестоким характер. Отец умер рано, чем вызвал у мальчика если не восторг, то облегчение.

Дальше шла масса документов о последующих годах жизни вождя народов. Бумаги эти отнюдь не представляли Сталина как преданного большевика. Я узнал, что этот «боевик» на службе революции не брезговал ничем для достижения цели. И когда партии были нужны деньги, он их добывал в банде, грабившей банки. Нередко такие грабежи заканчивались убийствами. В донесениях охранки он характеризовался как опасный бандит.

Прочитав первые страницы биографии бывшего любимого вождя, я стал листать пухлую папку с досье. Та м описывались события и факты, о которых я никогда не слышал и оценить их не мог, да и времени у меня оставалось немного. Я дошел до Второй мировой войны, прочел несколько донесений различных разведок о роли в ней Сталина и массе попыток его ликвидировать, причем не всегда осуществлявшихся спецслужбами вражеских стран. Больше всех стремился и чаще всех пытался убрать Сталина Берия – его ближайший соратник, исполнитель самых коварных и жестоких заданий лидера СССР. Попытки предпринимались в 1941, 1942 и 1944 годах и не удавались только потому, что контрразведку СССР во главе с генералом Абакумовым всегда предупреждала внешняя разведка Германии. У Берии было одно доверенное лицо – майор Трухин, который и организовывал все это. Только в 1944 году Абакумову, опять-таки с помощью немцев, удалось доказать причастность военной разведки Берии к покушениям и ликвидировать весь отдел, включая самого Трухина, который к тому времени стал полковником. Берия затаился: его личное участие доказать не удалось, но обвинения он не простил. Через несколько лет Абакумова, уже получившего звание генерал-полковника, расстреляли как врага народа, а с ним и всех его подчиненных, участвовавших в разоблачении сотрудников Берии.

Далее шло большое количество материалов на Сталина. Похоже, в окружении «отца народов» действовала сеть агентов Тайной службы Хранителей (ТСХ), Альвенслебен рассказывал, что в эту организацию входило немало русских, ведь в 1812 году, когда Наполеон захватил Россию, во французской армии служило много представителей ордена. Часть из них получила приказ остаться, обзавестись семьями и попытаться проникнуть в службы безопасности России. Видимо, потомки бесстрашных солдат, поменявших развитую Францию на тогдашнюю темную Россию, и стали поставлять необычную информацию, которую я сейчас с интересом читал. Судя по оперативным сводкам, такие люди работали как в советских спецслужбах, так и в верхушке армии.

Пролистав несколько страниц, я дошел до смерти вождя. Сомнений не возникало – Сталина действительно отравили, причем люди из ближайшего окружения во главе с Хрущевым, когда тот понял, что конец «отца народов» близок. Это произошло, когда Берия получил якобы секретный доклад одного из новых фаворитов Сталина о ближайшем окружении вождя и пользе, которую он и «сотоварищи» смогут принести в будущем раскладе сил. Оказалось, что если реорганизуют руководство спецслужб и страны, то всем им, первым соратникам «вождя народов», нет там места. Берия показал доклад Хрущеву. Но для выполнения плана им требовалась поддержка еще нескольких членов Политбюро. Они заручились ею у Булганина и Маленкова (вот уж чьи характеристики в докладе были ужасны) и обо всем договорились, даже должности после смерти вождя себе выбрали. На Берию возложили ликвидацию, благо в охране Сталина он имел своих людей. Они-то и впустили убийцу, который отравил вождя, да сделал это так умело, что тот умирал целые сутки. Ни Берия, ни Хрущев, конечно, и не догадывались, что доклад подделали, а составил его один из руководителей службы Хранителей. Сталин стал очень опасен для иудеев: ни с того ни с сего принялся их преследовать, начал дело врачей, уничтожил практически всех культурных и политических лидеров еврейства СССР. А цель ТСХ – сохранение этого народа… Впрочем, на эту тему Альвенслебен высказался более чем исчерпывающе.

Я просмотрел несколько бумаг, подписанных Сталиным, с четкими указаниями, как поступать с евреями. Сомнений не возникало: если бы не его внезапная смерть, в СССР повторилась бы точно то же, что в Германии. Ошибку, которую Хранители допустили с Гитлером, повторить в отношении Сталина они не могли. Сталин, в свое время участвовавший в создании государства Израиль, сначала был его единственной опорой. Без голоса СССР в ООН Израиль не признали бы государством, ведь без СССР в Совете безопасности не получалось большинства для голосования за эту авантюрную идею. Без оружия, которое СССР поставлял новообразованному государству, оно бы не выиграло войну за независимость. Однозначно Израиль обязан своим существованием именно Сталину.

Ну и ну… Старикан продолжал удивлять меня. Интересно, что я еще узнаю необыкновенного?

Глава 16

Хохкенинг, Альпийские луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена

31 ноября 2002 года, 21:00

Я посмотрел на часы: казалось, в архив я вошел час назад, но прошло уже почти три часа. Нужно торопиться.

Я невеждой себя никогда не считал, но и не предполагал, что мне доведется читать документы, неумолимо сокрушающие мои совсем еще недавно четкие и ясные представления о политике, истории, тайных обществах… К чему же клонит Альвенслебен? Вряд ли ему очень хочется меня развлечь, к тому же жизнь его семьи, можно сказать, в моих руках. Но что-то подсказывало мне, что старик не считает меня врагом. Как и я его, впрочем.

Я пошел к следующим полкам. Для меня были подготовлены материалы из цикла «Научные исследования», в основном документы, связанные с новейшими военными разработками. Среди них – отчеты о ракетах, способных преодолевать любую систему современной противовоздушной обороны, и о самолетах, которые не может обнаружить ни один радар в мире, о средствах электронной войны, когда можно взять и выключить моторы любых танков и бронетранспортеров противника. Я взял несколько папок с грифом «Новые разработки вооружений». Даже беглый взгляд на заголовки говорил о многом. Несмотря на международные конвенции, соглашения и договоры, разработка оружия массового уничтожения продолжалась.

В одной из папок лежали отчеты какого-то московского НИИ по облучению топливного бака в летящем самолете. Бензин под воздействием этого луча менял свое октановое число, и двигатели глушились. Самолет сразу падал. Распознать такое облучение можно только в течение суток после аварии, затем октановое число восстанавливается и приходит в норму. Я записал адрес московской лаборатории, меня не оставляло чувство, что данная новинка мне, скорее всего, пригодится.

Вообще меня поразило не только содержание материалов в папках, но и количество отчетов. Донесения шли практически изо всех крупных научно-исследовательских центров и компаний ведущих стран – торговцев оружием: США, России, Англии, Франции, Швейцарии, Бразилии, Израиля. Секреты касались космических, электронных и всяких других технологий, о которых я знал только понаслышке. Наверняка эти сведения стоили миллиарды долларов. Та м же я увидел и документы о разработках мини-роботов, проникающих в любое место и устанавливающих микрофоны для прослушивания, и документы о разработках всевозможных видов психотропного оружия. Поистине тотальный шпионаж.

В следующем разделе я нашел материалы об организациях, принадлежащих к различным религиям, сектам и учениям. Они получали деньги от службы Хранителей на разработку теологических концепций. Финансовые возможности ТСХ казались неограниченными. Тайная служба Хранителей приняла концепцию, утверждающую, что наука и религия – отнюдь не враги, а союзники, говорящие на разных языках. Хранители пытались примирить эти два параллельно идущих процесса. Вернее, доказать, что наука и религия совместимы, поскольку представляют собой лишь различный путь познания одной и той же истины. А ведь религиозные руководители, и это относится к разным религиям, всегда противились ученым, даже казнили их, что само по себе противоестественно. Правда, такие вещи происходили в средневековой Европе, а не в новейшее время, но сути вопроса это не меняет.

Составители лежащих передо мной досье, очевидно, пришли к справедливому выводу, что ответы на главные вопросы и решение проблем современности следует искать в древних учениях, у древних мудрецов, которые многие тысячелетия назад пытались понять, для чего мы, люди, были созданы Творцом по его образу и подобию и почему сегодня оказались в таком плачевном состоянии. Почему наша прежняя уверенность в том, что Вселенной правит Бог-Творец, и сами представления о Боге утрачены? Все, что раньше считалось само собой разумеющимся, теперь требует новых объяснений и доказательств. Мы до сих пор не знаем, зачем существуем. Тут же лежала работа одного протестантского священника, где автор пытался доказать, что Бог – не личность, а свойство. Неудивительно, что пришлось обратиться к самым ранним первоисточникам, чьи создатели пытались найти ответы на поставленные вопросы, – к зороастризму, буддизму, Каббале.

Надо же, опять Каббала! Похоже, от нее никуда не денешься, ни на земле, ни под землей… А вот еще одна папка, которую Альвенслебен поручил мне прочесть. На заглавном листе хранящегося в ней документа темнела надпись: «Рабби Раши и девять рыцарей».

* * *

…В сумерках два рыцаря спешились у ворот дома с наглухо закрытыми ставнями. На стук вышел слуга и с поклоном проводил гостей в маленький внутренний дворик с растущим посередине большим лимонным деревом. Раши собирал лимоны в корзинку, довольно бормоча что-то себе под нос. У него была смуглая, почти темная кожа, чуть сгорбленная низенькая фигура с крупной седой головой, длинная серебристая борода и густые брови. Он походил бы на сказочного колдуна, если бы не добрые, широко распахнутые зеленые глаза и ребяческая улыбка от уха до уха. Увидев рыцарей, Раши вразвалочку, как обычно ходил среди учеников, зашагал к ним навстречу, шаркая по серым камням дворика. Предложил анатолийского вина, пригласил в дом. Гости от вина отказались и войти в дом не захотели. Все трое устроились на скамье подле окна рядом с кустами лаванды и жасмина. Разговор вели полушепотом.

– …в этом и состоит мой святой обет, – донесся голос хозяина, – мой месират нефеш. Для каббалистов это означает готовность пожертвовать собой ради достижения великой цели исцеления агонизирующего мира и постижения Творца.

– Каждый из нас несет свой обет, – откликнулся старший из рыцарей. – Покажи Книгу и ее тайный Дом.

– Хорошо. Сегодня ночью.

* * *

Ночь выдалась прохладной, темной – луна почти не светила. Дом спал. Раши встретил гостей сам. Он накинул на голову талит, взял лампу и открыл тяжелый люк в полу кухни. По двенадцати мраморным ступеням все спустились в погреб. В отличие от просто, почти бедно обустроенного дома, убранство погреба поражало своей изысканностью: не подвал, а настоящий подземный храм. Пол выложен такими же серыми камнями, что и внутренний дворик, его восточную часть покрывал старинный молитвенный ковер, стены украшены сложнопереплетенными узорами из голубой и зеленой мозаики. Вокруг ковра – керамические кувшины со свежими цветами. У северной стены располагались столы из лакированного каштана, заваленные старинными свитками и манускриптами.

– …Итак, вы, каббалисты утверждаете, что родоначальниками Каббалы являются библейские герои Авраам и Моисей, – продолжал прерванный разговор гость.

– Да, мессир, именно праотец Авраам сумел увидеть за множеством проявлений различных сил природы единственную силу, воздействующую на мир, и назвал ее Творцом. Он разработал методику постижения единой управляющей силы, дав ей имя «Каббала» – «Получение». Свои знания Авраам изложил в «Сефер Ецира» («Книге Создания»). Однако в ходе бурных столетий развития человечества знания, полученные Авраамом, были утеряны, но возрождены Моисеем, который считается вторым прародителем Каббалы. Вы, конечно, знаете, что он трижды восходил на гору Синай, оставаясь там три раза по сорок дней в глубокой молитве наедине с Богом. В первый раз он получил от Бога скрижали с «Записями Закона», предназначенного для всех сынов Израиля. Во вторые сорок дней услышал от Бога «Душу Закона», в которой раскрывались тайны природы человека. Мишна может быть открыта только священнослужителям – раввинам, и пророкам.

В третьи сорок дней Бог сообщил Моисею главные тайны мироздания в виде наиболее секретной части религии, названной «Душа Души Закона». Это и было второе рождение Каббалы. Моисей, получив божественные знания о мироздании, написал Тору (Пятикнижие, или Ветхий Завет). Само слово «Тора» происходит от ивритских слов «ор» – свет и «хораа» – инструкция. В мире не существует другой книги, которая бы, как Тора, несла людям мудрость великого знания, равного знанию самого Творца.

– А могут ли простые смертные постичь всю премудрость этой книги?

– Они должны стремиться к этому всей своей жизнью.

– У тебя на столе рукопись. Что ты пишешь?

– Я пытаюсь написать комментарии к Торе. Пытаюсь объяснить то, что понятно моему бедному старательному разуму в книге Моисея. Я хочу, чтобы после моей смерти мои ученики, следуя этим комментариям, могли бы не только сами постигать заветный смысл Пятикнижия, но и объяснять его своим последователям.

– Так объясни его и нам, Раши!

– Боюсь, что мои объяснения опечалят и испугают вас.

– Ты разговариваешь с воинами, старик. Мало что на этом свете способно испугать нас. А опечалить… Как раз печаль и позвала нас к тебе. Печаль о человеческой душе – вот наша забота.

– Эта печаль говорит о вашем высоком предназначении в этом мире. Попробую объяснить, но знайте: существует тайна, пока сокрытая от людей. Она не может быть обнародована еще много-много веков. Суть ее заключается в том, что никто не может помочь человеку, кроме него самого. В течение короткой жизни он ничего не успевает изменить в своей судьбе, и поэтому будет рождаться на свет до тех пор, пока не прекратит своего падения в самый ад нашего грешного эгоистичного мира, который он сам и создал.

– Непонятно…

– Знаю… Попробую по-иному. Творец создал нас по образу и подобию Своему. Это означает, что мы, с одной стороны, сотворены, чтобы подобно Ему получать наслаждение от высшего света духовности, развиваясь в духовных мирах, достигая уровня самого Творца (это уровень абсолютного альтруизма, в отличие от уровня абсолютного эгоизма в земном мире), и, в конце концов, слиться с Ним. С другой стороны, свои творения, людей, Он создал абсолютно свободными в желаниях. Творец не подсказывал нам, как и что делать, к чему стремиться, что нужно для осуществления мечты… Он хотел, чтобы мы путем многочисленных перерождений, проб и ошибок сами (как, очевидно, и он Сам в свое время) проделали весь путь, способный привести нас к пониманию высшей цели, достойной совершенства: исполнить замысел Творца, освободиться от эгоистических желаний, достичь высших ступеней духовного мира и насладиться Светом Истины.

Творец послал в мир «Общую душу» («Адам Ришон»), разделившуюся на шестьсот тысяч маленьких частиц – человеческих душ. Каждая частичка должна пройти свой путь, каждая из них – алчная и жадная, мучимая эгоистичными желаниями обогащения, славы и власти. Такими души стали примерно две тысячи лет назад, когда не сумели преодолеть искушения материальными благами. Существовать с такими желаниями в высших духовных мирах невозможно, и для людей был создан низший, земной мир. Вот тут-то и началось схождение людей в ад, продолжаемое и сейчас. Мы все дальше и дальше уходим от света Творца. Наши желания максимально эгоистичны, ведь во имя золота мы забываем о Боге. Шесть тысяч лет нам предначертано существовать в девятом круге этого ада, чтобы наш эгоизм достиг, наконец, предела. Предвижу ваши вопросы и попробую объяснить попроще.

Допустим, вы сказочно богаты. Вы владеете тучными землями, у вас тысячи слуг, вы едите на золотой посуде и ни в чем не знаете нужды. Но сделало ли богатство кого бы то ни было моложе или счастливее? Сундук золота помогает ли стать здоровым и богатым духовно? Часто ли вы радуетесь, обретя земные, материальные богатства, которые можно потрогать или завоевать? Можно ли питаться землей, которой вы владеете, какая разница, пятеро у вас слуг или сотни? Станет ли на душе легче, если вы живете в самом роскошном на свете замке? Согласно Каббале, когда человечество до предела насытится своей погоней за золотым тельцом, пресытится собственной алчностью – ведь бесконечно гнаться за благами и удовольствиями невыносимо трудно – тогда людям и будет предоставлен шанс заглянуть наконец-то в свои души и постараться осознать истинный смысл собственного бытия. Мы, каббалисты, верим, что на Земле существуют избранные, уже отринувшие эгоизм люди, способные помочь человечеству подняться на высшие ступени существования. Цель моей жизни – найти таких избранных, вдохнуть в них любовь к Творцу и сподвигнуть на бескорыстное служение Богу во имя возрождения человечества. Я верю в вас, благородные рыцари. Я верю в ваше предназначение и согласен стать вашим наставником, помочь вам обрести истинные знания о том, как возвысить людей, как заслужить Спасение.

– Мы готовы служить Богу, учитель. Нас девять рыцарей, девять – священное в Каббале число, и мы пойдем за вами. Нас очень мало, но мы готовы отдать свои богатства и жизни ради служения Творцу.

– Тогда приготовьтесь к долгому и трудному пути, полному лишений и страданий. Я укажу вам его, но пройти весь путь вам придется самим. Завтра я жду вас, господа!..

На этом рукопись закончилась. В папке я нашел продолжение, но события описывались уже современниками.

«…Следующей великой книгой, по Каббале, стала книга „Зоар“ („Сияние“), которая и сегодня считается основным кладезем каббалистической мудрости. Ее автор – рабби Шимон бен Иохай, хотя некоторые историки приписывают авторство Раши. Тому самому, открывшему французским рыцарям тайны Каббалы и потерянных сокровищ царя Соломона, и вдохновителю создания Тайной службы Хранителей и ордена тамплиеров. Он написал также комментарий к книге „Зоар“, считающейся основой тайного иудейского учения. Пояснения рабби Раши упростили понимание Торы и сделали возможным ее самостоятельное изучение.

Однако мудрецы-каббалисты посчитали появление книги «Зоар» преждевременным, поскольку оно, по их мнению, должно было произойти в другое, гораздо более позднее время, и только при соблюдении важного конкретного условия: вступления человека в последнюю стадию своего развития. И она наступила после возвращения народа Израиля на свою землю обетованную. В книге «Зоар» указана точная дата времени раскрытия тайны – 1995 год! Этот год считается пределом, поскольку именно в 1995-м Каббала перестанет оставаться тайным учением. Наше время стало точкой отсчета, с которой начинается долгий и трудный путь человечества к собственному духовному спасению. Трагический путь низвержения человеческих душ с высших ступеней духовного развития до самого низшего, физического уровня, завершился, по мнению каббалистов, именно в 1995 году. Мы достигли самой низшей точки бытия с 1991 по 1995 год, а теперь начался путь наверх. Учение Каббалы пора, точнее, необходимо открыто распространять среди людей, ведь ее цель – дать человеку знания о духовных законах и научить применять их для того, чтобы двигаться от ступени к ступени вверх, к свету, к Творцу. Но распространять Каббалу следует пассивно, ведь она исключает насилие. Всякая попытка навязать мнение или взгляды, а тем более учение, также становятся насилием, поэтому каббалисты никогда и никого ни в чем не убеждают. Задача состоит в том, чтобы каждый житель Земли знал о существовании учения, помогающего познать и понять смысл жизни, достичь бессмертия, заменить страдания наслаждением. Люди должны понимать, что они способны постичь систему знания, поднимающую человека на высшую ступень мироздания. Информация о Каббале должна дойти до всех, теперь о ней можно и нужно рассказывать. Если душа человека готова, то он, услышав даже намек, начнет расспрашивать, интересоваться новым знанием. Если же он не отреагирует, не задаст ни одного вопроса – значит, ему еще рано заниматься такими серьезными вещами. Душа не созрела. Также и книги: их следует писать, издавать, класть на видные места, но не рекламировать. Кто захочет – возьмет и, прочитав первую книгу, захочет продолжить, а может быть, и нет. Каббала также отвергает наследственность. Очень редко дело знаменитых каббалистов продолжали их сыновья; обычно традицию наследует наиболее подготовленный в духовном плане ученик. В истории изучения Каббалы известно несколько случаев, когда сын принимал эстафету у отца, но это скорее исключение из правил, подтверждающее правило, чем что-либо еще.

…Действительно, периодом разработки нового подхода к Каббале стал именно ХХ век, его вторая половина. Основоположниками современной Каббалы считаются отец и сын Ашлаги. Отец – Йегуда Ашлаг (умер в 1954-м) – написал монументальный комментарий к самой книге «Зоар», назвав его «Сулам» («Лестница») и посвятив каббалистической методике. Его сын Барух впервые сформулировал основы методики изучения Каббалы. Благодаря Ашлагам язык Каббалы стал понятнее, а количество ее приверженцев во всем мире растет с каждым днем. Кроме того, нельзя забывать, что Каббала называет время развития и перехода человечества в иные миры – шесть тысяч лет. Оно подходит к концу, наступает решающий этап духовного возрождения человечества. Очевидно, людям необходимо объединиться и укрепить себя в духовном плане с помощью познания истинных учений.

Таким образом, великие учителя-каббалисты подготовили почву для выхода Каббалы из-под завесы тайны. Но, судя по всему, однозначных ответов на важнейшие вопросы бытия до сих пор не получено. А вопросы все те же: кто мы? как в этот мир попали? для чего живем?

– Да, – сказал я сам себе, – если учесть, что Каббала впервые была явлена людям за три с половиной тысячи лет до новой эры, то до конца указанных шести тысяч лет остается всего двести тридцать семь лет! Каждые тысяча лет в Каббале – это день, в который Бог создавал Землю. Значит, шесть тысяч лет – шесть дней. Следует поторопиться…

В той же папке я обнаружил описания работ крупнейших ученых, занимавшихся энергоинформационными системами и квантовой физикой. В отдельном файле лежали сообщения о гипотезах ученых, пытавшихся определить Бога как некое единое поле – всеобщий разум, космический разум…

Из прочитанного следовало, что ближе всего к вопросу о сути божественного начала, с точки зрения Хранителей, подошли ученые, занимающиеся вопросами торсионных полей. Тайная служба Хранителей финансировала несколько крупнейших проектов именно этого направления. Наиболее ценные работы в данной области были сделаны в России, в Санкт-Петербурге академиком Г. Шляповым. В 1993 году (канун означенного в книге «Зоар» года!) он выдвинул теорию физического вакуума, который заполняли торсионные поля – носители биополевой информации. Судя по представленным им данным, именно в торсионных полях закладываются все информационные программы прошлого и будущего.

Из документов я узнал, что человек может непосредственно воспринимать и преобразовывать торсионные поля, если его мозг работает на альфа-волнах, а это происходит, если закрыть глаза. Для этой же цели написаны молитвы, мантры. Считается, если мозг работает на альфа-волнах, он связан с торсионными полями, откуда черпает информацию. Также академик Шляпов считает, что мысль представляет собой сгусток не просто энергии, а именно торсионного поля.

Я вспомнил свой первый разговор с рабби в Нетивоте, когда он рассказал о моем прошлом, причем с описанием деталей, которые знать никто не мог. А когда я, удивившись, спросил, откуда у него такая информация, он уверенно и без малейшего смущения ответил: «Из Космоса!»

Для меня многое встало на свои места. Судя по описанным научным разработкам, любой человек может подключиться к данному источнику информации, для этого достаточно поменять состояние сознания. Теперь я понял, почему раввинам нельзя спать ночью, а еще лучше вообще не спать: для изменения сознания! У неспящего человека работа мозга переходит на альфа-волны, когда мы бодрствуем, мозг работает на бета-волнах, когда же мы закрываем глаза, мозг вновь переходит на альфа-волны, и в таком состоянии подключается к торсионному полю, этому бесконечному источнику информации. Сказать, что я был ошеломлен – не сказать ничего.

Пролистав еще несколько папок, я нашел материал по практическому использованию этих загадочных полей. Оказывается, опыты по их применению ведутся достаточно давно. Я прочитал описание работ по торсионной энергетике, транспорту, связи и коммуникации. Собранных материалов было множество, я успел только бегло просмотреть небольшую их часть. Получалось, что генераторы торсионных полей работают уже несколько лет, и они опробованы для передачи информации на большие расстояния, а в каждодневную практику введены методики торсионной обработки металлов, помогающие изготовлять особо прочные сплавы.

Академик Шляпов взял за основу своих работ слова философов Востока, утверждавших, что материальные объекты возникают из великой пустоты, где постоянно совершаются творения реальности. Эта идея просматривается и в работах физиков, начиная с Ньютона. Ведущие ученые пытались увязать геометрию пространства событий и механику движения тел. Например, английский физик Клиффорт утверждал, что в физическом мире не происходит ничего, кроме изменения кривизны пространства, а материя – это не что иное, как сгусток того же самого пространства. Эту идею поддерживал и Альберт Эйнштейн, показавший в теории относительности взаимосвязь абстрактного геометрического понятия кривизны пространства с физическими проблемами гравитации. Так в начале XX века при опубликовании квантовой теории Дирока и теории гравитации Эйнштейна в теоретической физике появился в качестве объекта исследований новый уровень реальности – физический вакуум. После этого Эйнштейн выдвинул теорию, названную Единой теорией поля. Последние тридцать лет жизни гениальный физик пытался открыть универсальную формулу, описывающую мироздание. Эйнштейн полагал, что существует общее поле, включающее в себя все известные физические поля. Но найти это поле и создать единую теорию ему так и не удалось. И только в наше время академику Шляпову удалось это сделать, объединив работы таких знаменитостей, как Пиман, Клиффор, Эйнштейн и Гинзбург.

В той же папке лежало множество документов, вырезок из газет и журналов, критикующих теорию Шляпова как антинаучную. Работ, направленных против теории торсионных полей, было очень много. Большинство ученых согласились с тем, что торсионные поля существуют. Но признавать их свойства, описанные в теории физического вакуума профессора Шляпова, никто из представителей ортодоксальной науки не хотел. Более того, они обрушили на теорию жесткую критику, доказывающую, что теория торсионных полей абсолютно бредовая. Не знай я уроков истории Средневековья, когда любая теория, не соответствующая официальной позиции государства, каралась костром, то наверняка даже не продолжил бы читать. Но я хорошо помнил, что представители науки в то темное время занимали сторону церкви и принимали участие в судах инквизиции над теми, кто пытался доказать что-то новое или необычное. Есть кого вспомнить, от Галилея до Коперника… Да, настоящие прорывы в науке случались всегда, когда уходило одно поколение ученых и ему на смену появлялось другое.

В папке хранились описания проведения экспериментов, призванных подтвердить или опровергнуть основные пункты теории торсионных полей. Неудачных, к слову сказать. Никому, кроме небольшой группы ученых из института физики РАЕН, ничего подобного воспроизвести не удалось. Что-то тут было не вполне корректно; похоже, авторы теории скрыли немало информации от своих оппонентов. А вот и подтверждение моей догадке: профессор Шляпов открыто писал президенту Академии наук, что разработки его и его группы демонстрировать кому бы то ни было, тем более пытаться подтвердить экспериментально, опасно. По словам Шляпова, технология настолько передовая и имеет настолько мощный потенциал, что он просит все работы по данному вопросу засекретить и передать в Федеральную службу безопасности, ибо боится оставаться единственным носителем настолько серьезного открытия. Что ж, это хотя бы отчасти объясняет ход событий.

Но собственно, о чем идет речь? О величайшем научном прорыве или об очередном околонаучном шарлатанстве? Я не вправе судить, поскольку все это лежит за пределами моих познаний, о чем Альвенслебен прекрасно знает. Зачем же он приготовил мне эту папку? Опять загадка… Выходит, наш мир, такой знакомый и понятный, находится на пороге огромных изменений? Слова рабби о последнем поколении, о быстро развивающейся науке, которая вскоре поменяет наши представления о мироздании, словно вышли из темноты и замерцали ясным смыслом. Теперь все, что я прочитал в Каббале, вдруг стало понятным. Но если речь идет о чрезвычайно важном научном открытии, то как же уберечь эту огромную, ни с чем не сравнимую силу от людей, чьи помыслы нечисты, а руки по локоть в крови? Ведь коль скоро эта сила индифферентна, то ее можно использовать во благо, но с ее помощью можно и уничтожить все живое!

Немного помедлив – слишком уж много интересного и необычного хранил архив Альвенслебена, – я положил папки на место и с сожалением обвел взглядом комнату. Эх, как жаль, что времени нет! Всего несколько часов, проведенных за чтением, перевернули мои представления о массе привычных вещей. Что же будет, если мне удастся ознакомиться с архивом подробнее?

Но сейчас пора возвращаться. Покинув хранилище, я поднялся наверх, вышел на улицу, по-прежнему никого не встретив, дошел до своего джипа и отправился в обратный путь. Теперь я уже не собирался допрашивать Альвенслебена. Теперь я отчаянно хотел с ним посоветоваться.

Глава 17

Прага. Отель Хилтон

1 декабря 2002 года, 10:00

Через шестнадцать часов я вернулся в Прагу.

– Все ли в порядке? – спросил старик бодро, едва мы с ним поздоровались.

Что я мог ему ответить? Со мной действительно все в порядке, не считая того, что в архив отправился один человек, а вернулся совершенно другой.

– В общем, да, – ровным голосом ответил я. – Нам нужно поговорить.

– Конечно, – последовал быстрый ответ.

– Для чего вы послали меня туда?

– На вас будет возложена миссия, и мне – точнее, нам, – требуется ваше полное доверие. Большего пока сказать не могу.

– Ну, допустим, – продолжал я все так же спокойно, – Чего вы от меня хотите? Я здесь по заданию весьма уважаемой организации, вернее, даже двух и обе они, и Моссад, и ЦРУ ждут от меня результата. А вам, уважаемый герр Альвенслебен, в этом деле предназначена роль жертвы. Так что же я должен делать?

– О, это просто, – ответил старик, – вы уже приняли решение. Нужно только его осознать.

– Интересно, что я принял и что должен осознать?

– Думаю, свою конкретную задачу вы сформулируете сами. Я же хочу, чтобы вы поняли: у нас общая цель. Речь идет о выполнении главной миссии Хранителей – оберегать тайные знания, тайные силы от всяких попыток использовать их во вред человечеству. Вспомните все, что вы уже знали и прочитали. Хранители веками собирали информацию о неизвестных миру энергиях, видах космического оружия, теориях и разработках, способных привести человечество к вершинам Божественной сущности. Но эти же знания могут окончательно погубить его. Недаром рыцарей-основателей ордена было девять. В Каббале это число обозначает посредника между всеми числами Вселенной и передает людям в виде тепла и света еще и излучение, некие колебания, которые, как написано в древних святых книгах, исходят непосредственно от Солнца и звезд. Это число абсолютной истины. Так говорили древние учения. Об этом говорит и Каббала: сохранять и развивать высшие знания о великих энергиях и охранять их от темных сил. Вы умны, любопытны и трудолюбивы. Вы самостоятельно пришли к мысли о необходимости получения истинных знаний и перехода человечества от земной к космической сущности.

Авраам-праотец, в свое время тоже почувствовав какую-то силу, воздействующую на наш мир, пришел к выводу о существовании Создателя-Творца. Собрал родственников, слуг, рабов и начал сперва разрабатывать, а затем проповедовать теории создания Мира. Так родилась каста иудеев. Вы нам нужны. Вы – сын народа Книги, но принадлежите всему миру.

Но вернусь ко дню сегодняшнему. Нам с вами понятно, что все, что вы просмотрели, Кею показывать нельзя. Ему достаточно данных об источнике утечки информации из его отдела, а также доказательств связи бывших нацистов с Аль-Каидой. И на этом он успокоится. Американцы достаточно прямолинейны, если проблема решена – копать не станут. А когда он увидит материалы об агентах Гальбы, то будет счастлив, ведь он до сих пор не сумел даже приблизиться к ним. А вот с Рафи сложнее. Он вас слишком хорошо знает. Вернее, он вас чувствует, и от него так просто не отделаться. Да и не надо. Он нам нужен не меньше, чем вы.

– Что?!

Похоже, вся эта история разработана только для того, чтобы Альвенслебен и его соратники могли выйти на Рафи, а я стал наживкой в их охоте.

– Нет-нет, – старик словно читал мои мысли. – Вы – это вы, а Рафи – это Рафи. Но он нам нужен. Прежде всего для выполнения вашего основного задания. Но и не только для этого.

Альвенслебен неожиданно легко поднялся с кровати, словно и не было сердечного приступа и больницы, довольно бодро подошел к шкафу и достал оттуда несколько папок с документами.

– Дело в том, – начал он, – что у нас к вам огромная просьба. Конечно, мы могли бы справиться и своими силами, но Хранители считают, что эту задачу должны выполнить сами иудеи. Это ваша миссия, ибо первые сведения о возможном существовании данного оружия мы почерпнули из ваших древних источников – Каббалы. Мы только шли по следу в течение нескольких столетий.

– Может, все-таки объясните суть просьбы?

– Конечно. Вот вам еще материал. – Он взял с тумбочки портфель, с которым не расставался с самого отъезда из офиса, достал несколько папок и положил передо мной самую тонкую из них.

– Во-первых, здесь данные для адмирала Кея. Тут все о двух немцах, умерших своей смертью в Салониках, и доказательства их связей с различными ячейками Аль-Каиды. Фигуры реальные, принадлежали к «Гальбе». Думаю, Кею понравится. Нацисты, сотрудничающие с представителями радикальных мусульманских кругов – классика! Такое уже бывало. После Второй мировой войны многие немецкие военные нашли убежище в арабских странах. Чем они там занимались? Конечно, подготовкой войны против только что провозглашенного Израиля. А что еще они могли делать?

– А вот, – Альвенслебен протянул мне другую, более объемистую папку, – бумаги и для вас. Как вы убедились, поработав в архиве, наиболее серьезные научные учреждения, изучающие торсионные технологии, находятся в Санкт-Петербургском институте физики в лаборатории профессора Страхова. Шляпов работает у него. Институт возглавляет академик Моносов. Он серьезно болен и, скорее всего, в ближайший год уйдет. Страхов наверняка займет его место, а Шляпов получит место заведующего лабораторией. Но это только наши предположения.

Шляпова сейчас на месте нет, он в академическом отпуске. По нашим сведениям, в лаборатории Страхова действует специалист по промышленному шпионажу. Его задача – вытащить как можно больше материала по практическому применению торсионных технологий. А торсионные поля – самая передовая отрасль науки. Особенно его интересует образец построенного на этих принципах генератора, предназначенный для использования в системах телекоммуникаций. Скорость распространения волн такого поля намного выше скорости света, а энергии почти не требует. Обладатель такой технологии станет фактическим хозяином всех радио– и телекоммуникационных систем в мире. А это рынок в сотни миллиардов долларов.

Кроме того, в том же институте разработан аппарат, который по фотографии с паспорта, то есть только по лицу, выдает трехмерное изображение тела, включая состояние внутренних органов. Это тоже один из видов практического использования торсионных технологий. Если использовать его в медицине, можно легко отменить все остальные методики диагностирования. Этот аппарат использует бесконечный источник информации – торсионные поля, содержащие полную информацию о нашем теле с момента зачатия. И история, и сиюминутное состояние – все на одном экране, в одном месте. Владелец такой технологии будет диктатором в современной медицине. Все, что сегодня считается передовой медицинской техникой, окажется ненужным – новейшие томографы, и сканеры, барокамеры и лазеры… Я уже не говорю о диагностических возможностях ультразвуковых аппаратов. А медицинский рынок значительно больше рынка связи. В США на медицину приходится четырнадцать процентов валового национального продукта, в Западной Европе и Японии – от восьми до десяти процентов. Огромные деньги!

– Но ведь многие ученые убеждены, что идея о торсионных полях ничего не стоит, что это фальшивка!

– Наш опыт подсказывает, что к таким научным дискуссиям следует относиться с особым вниманием. Подобные споры будят научную мысль. Любая новая идея, выглядящая сначала абсолютной абракадаброй, позднее, возбудив любопытство ученых, приобретает вид гипотезы и стимулирует новые формы научного поиска. Джордано Бруно сожгли на костре, а он всего-навсего говорил, что земля круглая и не является центром Вселенной. Кроме того, мы допускаем, что теория торсионных полей вообще антинаучна. Скажу больше: мы не совсем уверены, что в лаборатории академика Страхова в данный момент изучают именно торсионные поля. Возможно, им нужно, чтобы все думали, будто институт занимается какой-то малозначительной чепухой, а в действительности они ведут разработки чего-то совсем другого. Это нужно знать наверняка.

Альвенслебен снова раскрыл портфель и протянул мне еще одну папку, попросив передать ее Рафи. Когда тот прочтет документы, я должен рассказать ему историю Тайной службы Хранителей и описать свои чувства и выводы.

Прощаясь, я не мог не задать вопроса, мучавшего меня последние дни:

– Так кто вы, герр Альвенслебен?

Старик, казалось, не удивился моим словам.

– Потерпите, мой друг, совсем немного, и скоро все узнаете. Сейчас важно другое: для нас настало время последней надежды. Иначе всем туго придется. Думаю, вы понимаете.

Я молча согласился с ним.

Позвонив Рафи, я попросил его о срочной встрече.

Глава 18

Тель-Авив. Бульвар Ротшильда, 26

5 декабря 2002 года, 22:00

В Тель-Авиве, как просил Альвенслебен, я передал Рафи документы и стал терпеливо ждать. Он читал молча, я тоже старался не нарушать тишины. Прошло чуть больше часа. Видимо, Рафи был удовлетворен тем, что узнал. Не знаю, чем именно пытался удивить его старик, но лицо босса не выдавало никаких эмоций. Теперь я должен был рассказать Рафи о Тайной службе Хранителей.

Я подробно описал Рафи события последних десяти дней. Рафи сидел по обыкновению не двигаясь, не задавая никаких вопросов, ничего не уточняя . Если бы я не знал его столько лет, то наверняка решил бы, что он меня не слышит или не слушает – настолько отсутствующим казалось его выражение лица и незаинтересованной – поза. Но он, конечно, слушал, периодически слегка кивая мне, словно поощряя к дальнейшему рассказу. Закончил я – по просьбе Альвенслебена – описанием моих собственных чувств и оценок происходящего. Рафи приглушенно хмыкнул в ответ, но продолжал молчать. Через несколько минут он абсолютно ничего не выражающим голосом вяло проговорил, что очень устал и просит продолжить беседу позже.

– Встретимся послезавтра. Разговор будет серьезным, – сказал он официальным, довольно непривычным для меня тоном.

– Конечно!

На этом и расстались.

* * *

Я вышел на улицу, сел в машину и принялся кружить по городу, проверяя, нет ли за мной слежки. Слежка была, причем умелая. Я несколько раз попытался оторваться, так, чтобы мой «хвост» не потерял меня окончательно. И это ему удалось. Кто на этот раз ходит за мной? Если кто-то от старика, понятно – меня проверяют, я бы поступил так же. Если же «хвоста» послал Рафи – это хуже. Значит, разговор не удался. А если же это люди Кея или, что еще хуже, русские, то мои дела совсем плохи. Но самый неприятный вариант – «Гальба». Если это они, значит, им известно, что именно мне поручено предотвратить передачу технологии в посторонние руки. Следовательно, они знают про Хранителей.

Я продолжал ехать к промышленному району Тель-Авива. Проехал улицу Ракефет. «Хвост» не отставал. Странно, но вокруг него не регистрировалось никаких дополнительных радиоволн, иначе мой аппарат оповестил бы меня зуммером. Значит, преследователь был один. Непонятно. Я направился в сторону знаменитого тель-авивского Тель-Баруха – песчаных дюн, где встречаются работающие на улице девушки и их клиенты, которым для удовлетворения потребности и машины достаточно. «Хвост» двигался, не отставая, в полукилометре от моей «Мазды», и я был обязан узнать, кто следит за мной. Преследование продолжалось около получаса. Наконец я решил действовать.

Мне было нужно вытащить преследователя из машины. Для допроса достаточно нескольких минут, не больше – или я узнаю все сразу, или начнется жизнь, где под каждым кустом будет мерещиться агент какой-нибудь спецслужбы. Сбросив скорость, включил систему отрыва, не позволяющую следить за машиной, самолетом или другим средством передвижения, и на первом же повороте резко свернул направо. Увидеть меня с включенной системой «хвост» не мог. Я видел на экране аппарата, что он притормозил, но продолжал медленно двигаться вперед. Не расслабляясь и не сбавляя скорости, на первой же улице я снова свернул направо, осмотрелся: ни впереди, ни сзади никого не было. Нажал чуть заметную кнопку у руля и услышал характерный хлопок: номера моей машины тут же поменялись, как и передние фары.

Теперь только опытный взгляд мог узнать в моей машине ту, в которой я ехал всего несколько минут назад. Еще один поворот направо – и я увидел преследователя. Его автомобиль продолжал медленно продвигаться вперед, но за несколько метров до поворота остановился на обочине, а сам он внимательно вглядывался вперед, видимо решая, что делать дальше. И пульс, и давление на экране моего аппарата чуть повысились; видимо, потеряв объект, он занервничал. Никаких электромагнитных волн, доказывающих наличие рации или телефона, вокруг него по-прежнему не обнаруживалось. Я выехал на улицу, поставил машину на стоянке метрах в двадцати от него и вышел через правую дверь. В этот поздний час людей на улице практически не было. Перед выходом из машины я намазал руки специальным кремом, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Быстро приблизившись к машине, приставил к замочной скважине дверцы специальный аппарат. Замок тут же поддался, и я резким движением открыл дверь, сел рядом с ним, приставив дуло пистолета с глушителем к его правому боку, прямо к печени, а левой рукой включил сканер. Теперь нашу беседу слышать не могли.

– Ну и откуда ты такой взялся?

Я говорил абсолютно спокойно, слегка кивнув своему преследователю.

Он искоса смотрел на меня. В его глазах читалась паника, вены на шее надулись. Очень хорошо, значит, не такой уж и сильный у него покровитель. Не давая ему опомниться, я резко воткнул ему в шею заранее приготовленный шприц с пентоталом, не ослабляя нажима руки с пистолетом. «Хвост» слегка охнул.

– Ну! – повысил я голос.

– Я частный детектив Дов Мильшон, – чуть не плача, ответил он. – Мое удостоверение в левом кармане.

Я вытащил удостоверение. Да, действительно, частный детектив.

– Кто тебя нанял?

Он аккуратно достал визитку из кармана рубашки.

– Арье Вайс, директор цветочного магазина с улицы Дизенгоф. Он думает, что ты встречаешься с его женой. Велел мне сфотографировать вас вместе, хочет развестись. – Он медленно достал из кармана рубашки фотографию.

От неожиданности я чуть не вздрогнул – с фотографии мне улыбалась Марина. Это уже хуже. Похоже, меня предупреждали, и тот, кто делал это, видимо, знал обо мне все. Я вколол «хвосту» еще одну порцию лекарства. Он проснется только часа через четыре, а мне за это время нужно будет поразмыслить.

Я вышел из машины, осмотрелся. Вокруг вроде бы чисто. Подошел к своей «Мазде», сел за руль и поехал куда глаза глядят. Самое неприятное в моей ситуации то, что я не знаю, откуда ждать удара. Я перестал понимать, кто с кем и против кого действует, не улавливал связи между Рафи и Альвенслебеном. Взаимоотношения Рафи с Кеем тоже стали непонятными, словно кто-то одним движением рассыпал пазл, собранный из моих размышлений и представлений о жизни, и теперь мне осталось только созерцать пеструю и бессмысленную картинку, составленную из обломков моей судьбы.

Так проездив по городу больше часа, не обнаружив никаких признаков дополнительной слежки и убедившись наконец, что никто за мной не увязался, я поехал к себе. Настроение паршивое – хуже некуда: за себя я не боялся, а вот Марина… На наше недолгое счастье опять посягали. Да еще неизвестно кто, хотя кое-какие догадки и были. В любом случае, друзья это или враги, она должна исчезнуть, уехать, раствориться… В нашей профессии дружба или вражда – лишь вопрос времени.

Конечно, я был готов к такому повороту событий. Несмотря на странную историю с Хранителями, я все равно остаюсь нелегалом, то есть веду ненормальную жизнь. Моя самая большая ошибка состоит в том, что я пытаюсь наладить ее – эту жизнь – как человек, а мне нужно оставаться автоматом, бессердечным, безжалостным и одиноким роботом. Но этого я точно не хочу. Если прошедшие годы, полные постоянной опасности и приключений, не выдавили из меня элементарных человеческих чувств, то теперь, будучи посвященным в тайну Хранителей, я больше всего хотел ощущать себя именно человеком.

Бедная Марина! Рядом со мной ей постоянно будет грозить смертельная опасность. Как мне укрыть ее? Пожалуй, ей имеет смысл изменить внешность. Как она это воспримет? Я, мужчина, и то пережил пластическую операцию очень тяжело, несколько месяцев прожил в депрессии, даже таблетки принимал. А она – женщина… Что станется с нашими отношениями? Я люблю именно это милое лицо, эти серо-зеленые глаза, чуть курносый нос, родные губы… И больше не увижу ее! Передо мной окажется другая, незнакомая, скорее всего красивая, но чужая женщина… Смогу ли я любить ее так же, как люблю сегодня? Но выхода-то нет! Если нас нашли сейчас, найдут и потом. Рисковать Мариной я не имею права. Моя любимая, как я скажу тебе, что из-за меня твоя жизнь в опасности, и чтобы ее избежать, тебе придется спасаться, менять внешность?.. Я должен что-то придумать… Должен…

* * *

Через день мы снова встретились с Рафи. Он выглядел вполне спокойным, но чувствовалось, что спокойствие это мнимое. Похоже, ему было непросто начать разговор.

Я рассказал про слежку. Похоже, Рафи ничего о ней не знал. Те м лучше – значит, не Моссад, хотя мне вообще-то и не важно, кто затеял со мной игры. Они посягнули на Марину, а этого я терпеть не стану. От размышлений о слежке меня отвлек голос Рафи:

– Леонид, ты знаешь меня много лет…

– Да.

– И понимаешь, что если бы не мое к тебе отношение, как профессиональное, так и человеческое, наша беседа не состоялась бы.

– Да, – я не очень-то понимал, к чему он клонит, но слушал внимательно.

– Мне нужна твоя помощь, но это не обычное задание. – продолжил Рафи тихим, монотонным голосом.

– Всегда готов! – я ответил заученной фразой, понимая, что на сей раз мне предстоит нечто особенно неприятное.

– И это касается тебя лично.

Чуть приподняв голову, я посмотрел Рафи в глаза.

– Вернее, Марины.

«Нет, к этому я не готов. Марина со мной: нужно умереть – умру, но ее не отдам».

– Точнее, ее отца.

«Это уже легче, но ненамного».

– Дело в том, что Давид Зусман, из-за которого тебя послали в Израиль, и отец Марины – один и тот же человек…

И тут страшная догадка прострелила мозг – конечно же я все сразу понял. Готовя меня к поездке, мои начальники выдали мне только часть информации, семейные связи Кузнецова разрабатывал другой следователь. Значит, московские начальники, зная о моей связи с Мариной, специально мне ничего не говорили?

Видимо, у меня отвисла челюсть, так как Рафи замолчал. Отец Марины – уголовник? Вор в законе, уничтоживший десятки человек во время побега из лагеря? Что-то не так. Этот седеющий, элегантный, симпатичный мужчина, с которым мы ужинали в Париже, – вор в законе? Нет, не похож, таких обаятельных аристократичных рецидивистов не бывает…

Рафи продолжал:

– Чтобы у тебя не оставалось сомнений, вот документы. Можешь сам убедиться, что я не лгу. Я бы не стал тебе ничего говорить и портить семейные отношения, но у нас с ним серьезные проблемы. С тех пор как он взял на себя «заботу» по переводу денег для Хезболлы в Ливан из Южной Америки, финансирование этого рассадника террора увеличилось в несколько раз. Наш «друг» Насралла больше не испытывает проблем с финансами. Закупки оружия резко возросли. Потихоньку Хезболла становится регулярной армией, не подчиняющейся правительству Ливана, закупает ракеты среднего и дальнего радиуса действия. И это – на нашей северной границе. Она становится стратегической угрозой.

Ты – единственный, кто может близко подойти к Зусману. Вот тебе отчеты бельгийской разведки о деятельности Хезболлы в Западной и Центральной Африке и Латинской Америке. Почитай. Такие вещи знать полезно. В Западной Африке еще с конца ХIХ века живут выходцы из Ливана, сейчас их там около сотни тысяч. Среди них было немало успешных торговцев алмазами, есть такие и по сей день. Почти все они продолжают поддерживать связи с родственниками с Ближнего Востока.

Один из самых знаменитых торговцев – ливанский шиит Имад Бакри. Это только одно из его имен. Он также известен, как Имад Кабир и Имад Бакир. Как видишь, имя свое он не меняет, только фамилию. В основном он за четверть цены покупал контрабандные алмазы в Анголе у движения «Унита», а на деньги, которые повстанцы выручали за продажу камушков, он же поставлял им оружие.

По мнению бельгийцев, если бы не эти поставки, гражданская война в Анголе давно бы закончилась. У Бакри своя фирма «Афростарс», сотрудничающая с зарубежными, в том числе русскими агентами по торговле бриллиантами. И вот какое совпадение: в кругу его российских знакомых объявился человек по имени Алексей Гонзалес, он же Зусман, он же Кузнецов. В 2000 году, после того как во время покушения в Конго убили президента, неизвестные расстреляли сразу одиннадцать арабов-шиитов, известных торговцев алмазами. Их обвинили в организации покушения. Одним из них был родной брат Бакри, Юсеф. Хезболла потребовала вернуть тела убитых, и их с почестями отправили в Ливан на захоронение. Тогда, почувствовав опасность, Бакри исчез. Через год он появился. И с кем? Молодец, догадался – с твоим новым родственником. Гонзалес в то время уже занимался латиноамериканскими делами Хезболлы.

Если ты думаешь, что все члены ливанской общины добровольно жертвуют деньги для Хезболлы, ты ошибаешься. Просто их навещают посланники с исторической родины и называют сумму, которую они обязаны заплатить. Если же кто-нибудь пытается отказаться, ему обещают навестить близких в Ливане, как ты сам понимаешь, не с благородными намерениями. Поскольку многие арабы-шииты занимаются контрабандной различных товаров, в том числе алмазов (а это и есть их главный бизнес), они не спешат обращаться в полицию. ЦРУ считает, что объем денежных средств, переводимых Хезболле из Африки, составляет сотни миллионов долларов в год.

А теперь расскажу, чем именно твой родственничек с его шиитскими партнерами занимается в Латинской Америке. На этом континенте проживает от трех до шести миллионов мусульман. Шииты из Ливана – лишь небольшая часть из них. Как и у их африканских братьев, большая часть бизнеса незаконная. Это и наркотики, и похищения людей, и контрабанда драгоценных камней. Практически каждого из них также навещали эмиссары с исторической родины. После нескольких «пышных» похорон и здесь все наладилось. Особенно это касается района трех границ Аргентины, Бразилии и Парагвая. Здесь, в этих джунглях, где влияние центральной власти невелико, обстряпываются самые грязные дела. Уже тридцать лет там нет ни права, ни закона, царит необычайно высокий уровень преступности, полно банд и террористических организаций. Этот район – настоящее убежище для всевозможных криминальных структур и преступников, от простых контрабандистов до особо опасных преступников, которых разыскивает Интерпол. Кого там только нет: авторитеты из России, Японии и Китая, представители Сирии… И вот в этой зоне свободной преступности эмиссары Хезболлы собирают огромные деньги. Считается, что треть бюджета Хезболла получает именно из Латинской Америки. Наиболее известные эмиссары района – Али Халиль Мехри и его друг Сабри Фаяд, он же Ибрагим Хушба.

Ходят слухи, что Хушба скоро закончит свои дела в районе трех границ и возвратится в Цидон. Та м его ожидает пост старшего командира Хезболлы. Мы знаем, чем он занят в Латинской Америке, и такой сосед нам точно не нужен. Оба они знакомы с Бакри. А он свел их с Кузнецовым-Гонзалесом. Эти посланцы террора собирают деньги, и, естественно, берут себе проценты наличными. Перевезти их в Ливан на счета Хезболлы довольно трудно, несмотря на наличие банков в городе. Ведь Хезболла в большинстве западных стран считается террористической организацией. Твой родственник как раз и занимается переводом денег. Он великолепно выполняет свою работу. С тех пор как он в деле, количество денежных переводов утроилось. Наша задача – перекрыть этот канал. Как это сделать? В течение нескольких недель мы полностью отработаем план операции. Твоя роль и задача в ней будет весьма важной.

Я покачал головой, сомневаясь. Настолько я знал психологию уголовников, это люди без чувств. Им все равно, кто перед ними. Они не признают родственных связей, им важны только их воровские законы. Но со мной в Париже за одним столом сидел человек, искренне любящий свою дочь, заботящийся о ней. Он не может быть Зусманом! Все, что связано с ним, я знал наизусть, и, чтобы убедить Рафи в ошибке, решил посвятить его в историю нашего заочного знакомства. Историю же с Хушбой, о которой прочитал в архиве, пока решил придержать. В нашей профессии всегда нужно сохранять немного информации для себя и использовать ее только для собственных нужд. Я сразу понял, что мне придется с этим Хушбой повозиться, иначе для чего Рафи говорил со мной?

Я напомнил Рафи о том, как, работая следователем в экономическом управлении КГБ в звании капитана, расследовал очень странную аварию, когда в груди погибшего водителя обнаружили зашитый бриллиант розового оттенка. Очень дорогой камень, формой напоминавший сердце. Выяснилось, что погибший водитель – вор-рецидивист по кличке Змей. Считалось, что он погиб во время побега из колонии, где отбывал пожизненный срок. Расследование дела поручили мне, и я поехал в управление лагерей. В тамошнем архиве я и узнал, как был совершен один из известнейших побегов из сибирской колонии.

* * *

Летом 78-го по делу о вооруженном ограблении сберкассы суд вынес решение: Алексея Кузнецова, по кличке Шило, приговорить к десяти годам заключения в колонии строгого режима. После суда, в сентябре того же года он оказался во Владимирской пересылке, а уже через два месяца был переправлен в небольшой лагерь, затерянный в далекой северной тайге. Лагерь представлял собой шесть бараков, в каждом из которых помещалось до пятидесяти заключенных. Вокруг – двойной забор с колючей проволокой, за ними – зона подсобных помещений и еще один двойной забор. Лагерь, предназначенный для особо опасных преступников, охраняла рота внутренних войск из семидесяти восьми хорошо подготовленных солдат. Отдаленность от обжитых мест и слабая связь с внешним миром практически исключали возможность побега.

В отсидке Шило чувствовал себя привычно и уверенно: за плечами уже числилось два срока, хотя и не очень продолжительных. Физическая сила и врожденные качества лидера позволили ему быстро стать авторитетом среди уголовной братии. Двое заключенных, не пожелавших добровольно подчиниться его требованиям, погибли от ножевых ранений, а нескольких других жестоко искалечили. Ни для кого не было секретом, чьих рук это дело, но улик, однако, не оказалось. Соседи по нарам благоразумно молчали. Разочарованный безуспешными попытками поймать нового главаря «на горячем», начальник лагеря решил перевести его еще дальше на север и ждал, когда представится удобный случай. Так продолжалось до 16 февраля 79-го.

Суббота в лагере была банным днем. Как обычно, солдаты охранной роты под усиленным наружным караулом первыми мылись в бане, размещавшейся вне жилой зоны. В каждом из бараков на постах оставалось по двое: сержант и рядовой. Последнего и достал нож, метко брошенный в горло, а на голову сержанта обрушился страшной силы удар. В течение нескольких минут всех солдат, находившихся в жилой зоне, перебили, а их оружие захватили. Через небольшой подкоп, заранее прорытый под колючей проволокой, заключенные вышли из зоны, молниеносно напали на караул у бани, ворвались в нее и хладнокровно расстреляли всех солдат, не успевших даже понять, что произошло. Та же участь вскоре постигла немногочисленный офицерский состав.

…Избавившись от охраны, Шило под дулами автоматов собрал заключенных и приказал всем построиться. Он громко спросил:

– Кто идет со мной?

Вперед вышли несколько десятков человек. Самым верным приятелям Шило предложил подойти поближе.

Из остатков развалившегося строя мгновенно образовались кучки арестантов, и в каждой вспыхнули дебаты на тему «что делать»: сдаваться – не сдаваться, уходить – не уходить, а если идти, то держаться вместе или, несмотря на ужас предстоящей дороги, двигаться поодиночке… Отдельные «нейтральные» уже потянулись было в сторону бараков, подальше от бесполезной болтовни да поближе к привычному теплу, как вдруг морозную тишину распорола автоматная очередь. За ней почти сразу последовали еще несколько, и кровавая вакханалия началась. Десятки людей, в смертном ужасе давя друг друга, бросились врассыпную, безуспешно пытаясь найти хоть какое-нибудь спасение на открытом пространстве. Но смерть заполучила себе верных помощников: сжимая железной хваткой быстро накалявшиеся автоматы, убийцы не останавливались. Меньше чем за час были перебиты почти все заключенные. Люди Шила забрали оружие, запас продуктов, и вышли в сторону ближайшего города, до которого по прямой почти семь сотен километров, причем через тайгу.

Как часто судьба смеется, точнее, издевается над теми, кто абсолютно уверен в своей точно выстроенной позиции! Неважная связь с лагерем была явлением вполне обычным, поэтому дежурный офицер в управлении лагерей не придал особого значения тому, что попытки связаться с лагерным начальством в воскресенье успехом не увенчались: авось в понедельник выяснится. Да и что там, в забытом Богом месте, может случиться? К тому же надо понять и тех, кто дежурит в лагере на линии связи: ребята молодые, скучища смертная… Может, и выпили, если, конечно, раздобыли…

Погоня началась только через два дня, когда в лагерь прибыла колонна со снабжением.

На поимку преступников бросили серьезные силы и массу техники. Задействовали и вертолеты.

Беглецов обнаруживали группами по нескольку человек. Обмороженные, измученные, они затравленными взглядами встречали вертолет и в бессильной злобе цедили сквозь зубы проклятия, на которые способны только видавшие виды уголовники.

Преследование напоминало охоту на волков. После того как опоясавшее бандитов кольцо преследования сузилось, опытные бойцы из полка особого назначения начали отсекать группу за группой, подавляя сопротивление, точнее, остервенелую борьбу не на жизнь, а на смерть. Никто из преследуемых не сдался, последний патрон многие оставляли для себя. Только одного удалось взять тяжело раненным, он-то и описал впоследствии то, что произошло в тайге.

Уйти живыми удалось троим – их следы затерялись в таежной глухомани. Труп одного случайно нашли через год; судя по состоянию останков, его съели. Видимо, двое беглецов взяли его с собой именно для этой цели, что считалось известной практикой побегов из сибирских лагерей. На жаргоне уголовников такой человек назывался «ходячая консерва».

Полгода преступников ждали во всех аэропортах, на вокзалах и пристанях. Они не появились, и поиск прекратили. Опытные офицеры следственного отдела войск особого назначения резонно полагали, что шансов выжить у сбежавших нет, и они скорее всего погибли в лесах Сибири. Этими двоими, так и не найденными, были Кузнецов – Шило и Кудрявцев – Змей.

Когда в 1988 году под Москвой произошла автокатастрофа, в машине обнаружили труп водителя, опознанного как Кудрявцев. Под правой грудной мышцей у него нашли чистейшей воды бриллиант, проходивший по одному старому делу, числившемуся тогда за нашей конторой. А дело это было связано с резидентом внешней разведки Канариса, которого не успели предупредить о входе советских войск во Львов. Я начал расследование, и оно привело меня к Шило, который тогда скрывался под именем Давида Зусмана. Но, выйдя на его след, я узнал, что он буквально месяц назад уехал в Израиль, куда, как ты помнишь, меня мое ведомство вскоре и послало.

Я умолк, посмотрев на Рафи: на этот раз у него в глазах читался не только неподдельный интерес, но и удивление. Видимо, деталей побега Зусмана Рафи не знал.

Я считал, что Кузнецов, сбежавший в 1979-м из лагеря, человеком не был. Не может человек хладнокровно устроить кровавую бойню, уничтожив столько народу. Не может человек перенести в тайге то, что он перенес. Как к зверю могут вернуться человеческие чувства? Он же ел человеческое мясо! Нет, не может он быть отцом Марины!

Но Рафи со мной не соглашался: с фактами не поспоришь.

– Расскажу кое-что, способное раскрыть тебе глаза. Я понимаю твои чувства, но возьми, например, волка. Защитники природы считают его этаким санитаром природы. Когда волки гонятся за стадом оленей, кого они ловят? Да, оленя, который болен, поскольку здоровый от волка уходит легко. А потом, когда волк забирается в овчарню, он убивает одну овцу потому, что голоден. Затем убивает остальных просто потому, что он – животное и не может остановиться, не встречая сопротивления. Добыча не убегает, и поэтому ее уничтожают, исходя из инстинкта. Так же поступают и лиса, и хорь в курятнике, ведь с собой можно унести только одну овцу или курицу, не больше. Но особо страшен волк, когда он обложен. Тогда он будет убивать всех, кто рядом. Свои, чужие – ему не важно. Он лют и зол, и поэтому наиболее опасен. Перед нами – настоящий волк, и наша задача – не дать ему пустить зубы в ход. Вижу, тебе трудно принять то, что я говорю, и я понимаю тебя. Но у меня только одна просьба: относись к нему как к волку.

Значит, отец Марины – преступник, рецидивист, убийца… Волк…

– И что я теперь должен делать? – спросил я Рафи.

Ответ меня немного успокоил. Оказалось, что Рафи только готовил операцию по его разработке. Он добавил:

– То , что ты мне рассказал, увеличивает значимость наших будущих действий. Этот человек – наш враг, причем особо опасный, а с таким врагом все средства хороши.

Я продолжал упрямо смотреть ему в глаза, словно спрашивая: что тебе от меня нужно? Это единственный родной человек моей любимой, и ты наверняка хочешь, чтобы я использовал их отношения в твоих шпионских планах. Что я скажу Марине? Как я объясню ей, что ее отец – враг, и не просто враг, а заклятый бандит, да еще и каннибал? И что вовсе не отец он ей, а зверь, убивший десятки людей. После вчерашнего инцидента со слежкой и моего решения поменять ее внешность (о чем я с ней еще и переговорить не успел) на мою голову падает новая проблема похлеще предыдущих. Справлюсь. Но я мужчина, а как перенесет еще одно несчастье эта бедная девочка?

Рафи тем временем спокойно продолжил:

– Прошу тебя ничего пока не делать. Тебе в этой операции определена ведущая роль, но не сегодня. Я ввел тебя в курс дела для того, чтобы ты начал осмысливать ситуацию. Мы с тобой принадлежим к кругу людей, решающих проблемы. И теперь нам нужно решить проблему Кузнецова, или Гонзалеса, как он себя сейчас называет. Выяснилось, что у него огромные связи в международных преступных кругах. Он очень умело их использует. А мы по роду нашей службы эти связи должны пресечь. Нам необходимо открыть пути отмывания и перевода финансовых потоков Хезболле. Кей обещал мне всяческую поддержку, причем не только своей конторы, но и Федерального банка США. Вообще помощь любой американской или международной организации, в которой мы будем нуждаться, нам обеспечат. Получается, что у нас в руках одно из самых больших финансовых расследований века. И оно должно пресечь поток средств в Хезболлу, да и другие каналы финансовой поддержки террору.

Потихоньку я начал понимать, о чем идет речь. Меня хотят использовать в расследовании, в котором я, оперативник, нелегал-одиночка, стану действовать в команде. При мне будет целая «банда» бухгалтеров, компьютерщиков и других конторских спецов. Все во мне восставало против такой задачи, да оно и понятно. Когда закончат трясти «папашу», ни мне, ни Марине на этом свете места не найдется – слишком много мы будем знать. Но ответить отказом – тоже приговор. И я решил перевести разговор на другую тему.

– Совсем забыл: а что было в документах нашего старика? Он не разрешил мне их просмотреть, но велел спросить у тебя.

– Очень интересные вещи.

Рафи охотно поменял тему разговора и заговорил довольно оживленно:

– Я узнал, что несколько едва ли не самых блестящих операций Моссада проводились при содействии Тайной службы Хранителей. В некоторых из них я участвовал лично и должен отметить, что их помощь была незаметной, но результативной. Однажды, когда я считал, что мне уже крышка, все кончилось тем, что выбрался оттуда героем. Теперь получается, что мне помогли, а тогда я считал произошедшее чудом.

Я не знал, например, что в группе присланных НКВД в 1948 году в помощь израильскому правительству для организации службы безопасности тоже присутствовало несколько представителей Хранителей. Все эти двадцать гэбэшников с хорошим оперативным стажем были женаты на еврейках, некоторые евреи от рождения. Даже Исара Харэля, первого начальника израильской службы безопасности, звали Израилем Гальпериным, причем он имел звание капитана НКВД. Позднее двенадцать человек вернулись в СССР, а восемь остались в Израиле, в том числе Гальперин. Альвенслебен не написал, кто есть кто, хотя и так понятно. Кроме того, в иностранном легионе Моссада служат добровольно пришедших со всего мира ребята и девушки безо всяких еврейских корней. Это подразделение считается одним из самых серьезных, у них никогда не бывает провалов. Оказалось, что практически все эти молодые люди – из семей Хранителей, и именно в Моссаде проходили «крещение огнем». В свете изложенного становится понятно, как нам удавалось приводить совершенно невыполнимые операции и получать абсолютно недоступные сведения. Впрочем, все возможно, если иметь такую поддержку, как служба Хранителей. Но вернемся к «нашим баранам».

Рафи заговорил еще настойчивее, видя, что я слушаю его, уставившись в пол, а не глядя, как обычно, прямо в глаза:

– По Кузнецову-Гонзалесу операция готовится, завершится через пару месяцев, а пока тебе нужно выполнять поручения старика. Поедешь в Санкт-Петербург, документы и легенду получишь через неделю. Твоя задача – выяснить, кто получил задание выкрасть разработки по торсионным технологиям.

Я понял, что Рафи уже все знает, хотя не исключено, что знал и раньше. Может, то, что Альвенслебен поручил мне его вербовку, – спектакль? Откуда он узнал о проблеме Тайной службы Хранителей в Санкт-Петербурге? О разработках технологий, связанных с торсионными полями?

– Твоя задача – найти шпиона. Мы проверили все, что можно. В институт за последний год никого на работу не приняли, значит, действует кто-то свой.

* * *

…Итак, у меня всего неделя, чтобы спрятать Марину, то есть организовать для нее пластическую операцию. Времени немного, но достаточно. Самое трудное и важное сейчас – убедить ее в необходимости поездки в швейцарскую клинику.

В тот же день я вылетел к моей любимой в Амстердам, сочинив в дороге целую лекцию на тему о том, что в наше время такая операция – сущая пустяковина, к тому же ею займется опытный врач, и какой красавицей она после этого станет… Но тревога меня не покидала. Я продолжал испытывать едва ли не физическую боль при мысли о том, что именно должен буду предложить Марине. Я дал себе слово: что бы ни случилось, я эту женщину не оставлю, даже если она будет выглядеть совсем по-другому. Все эти годы она была моей единственной ниточкой, связывающей с прошлым. Нет прошлого, как говорили мудрецы, нет и будущего. А я давно позабыл всех и вся. Не помнил друзей по школе и институту, даже тех, с кем учился в школе КГБ, сослуживцев. Да и родителей вспоминал лишь изредка, но о Марине думал каждый день. Только мысли о ней и позволили мне не превратиться в робота, остаться человеком. Всякое бывало. Одно время даже сон не приносил отдыха от тоски по ней, потом, помню, не мог видеть улыбающихся людей. А теперь чужой смех меня не раздражает и не злит, я стал улыбчивее. Я спешу к ней, к моей женщине, чтобы прижаться к ней. Мне нравится вдыхать ее запах, слышать ее голос. Я хочу быть с нею рядом, и это мое самое сильное желание. Кстати (точнее – совсем даже некстати, но что поделать!), надо что-то убедительное приготовить для «папаши», ведь он – мое будущее задание. Я уже придумал кое-что, но это потом, а сейчас – к Марине.

Раздумывая об операции, о разговоре с Мариной и ее отцом, о том, чем нужно будет заняться как можно быстрее, я не сразу заметил, что самолет выпустил шасси, готовясь к посадке.

Быстро пройдя паспортный контроль, я направился к стоянке такси и, пропустив несколько машин, чуть не вприпрыжку вскочил в одну из них.

Через полчаса я уже стоял у дома, в котором меня ждала Марина. Сгорая от нетерпения, взбежал на второй этаж и внезапно остановился. Отчаяние острым ножом полоснуло по сердцу. Казалось, никогда еще я не испытывал такой опустошенности, граничащей с безнадежностью. Как говорить с нею? К тому же ожесточение на неизвестного пока врага росло, как на дрожжах. Я знал, что испытывать страх, отчаяние или ненависть очень плохо. Страх парализует, не дает мозгу работать, не позволяет принимать правильные решения. Но я тем не менее боялся, причем не за себя, а за Марину. Еще хуже ненависть. Когда ненавидишь, то не в силах сосредоточиться, понять, где опасность, какая она. Любая ненависть ослепляет. На курсах Моссада нам объясняли физиологические аспекты этих чувств. Когда ты испытываешь страх или злость, организм выделяет гормоны стресса – адреналин и норадреналин. В критических ситуациях они выручают, так как при их повышенном содержании тело становится сильнее, способно быстрее двигаться. Но их длительная выработка приводит к повышению давления, сердечным заболеваниям и другим сбоям в работе организма. Но я ничего не мог с собой поделать. Я ненавидел того, кто вынуждает меня предложить любимой женщине такое, что, как говорится, и язык не поворачивается произнести.

Но выбора у меня нет.

Поднявшись на четвертый этаж, позвонил в дверь, как мы условились – два коротких звонка, один длинный. За дверью послышались шаги, и через несколько минут я увидел Марину. Она порывисто и нежно обняла меня за шею и поцеловала в губы. От гнетущих мыслей, владевших мною минуту назад, не осталось и следа.

Не размыкая губ, не разнимая рук, сбрасывая с себя одежду, мы бросились в комнату, чтобы рухнуть, обнявшись, на диван. Как же я ждал этой минуты!

Прошло немного времени. В такие минуты абсолютного понимания слова способны только помешать. Мы лежали, отдыхая после любовного марафона и постепенно проникаясь ощущением того, что мы снова вместе. Двигаться не хотелось, разговаривать тоже…

Но вскоре Марина встала, быстро приняла душ и сварила свой знаменитый кофе. Ничего не поделаешь – молчанием наших проблем не решить, а времени слишком мало, чтобы провести его в ничегонеделании.

Глубоко вздохнув и стряхнув с себя остатки расслабленной неги, я решил начать неприятный разговор. Пришлось рассказать Марине о частном детективе, о ее фотографии и о том, что, скорее всего, у нас появился новый враг, могущественный и безжалостный. А если допустить его (их?) осведомленность в том, что именно мне поручено сорвать их планы относительно нового оружия, то наши дела – хоть плачь.

– Значит, наша совместная работа не получится? – почему-то шепотом спросила Марина. – И мы не сможем быть вместе?

– Постоянно – нет. Придется расстаться на время, пока все уляжется и прояснится расклад сил.

– Я не смогу долго без тебя. – Марина опустила голову. – Не смогу и не захочу.

– Милая моя, – начал я, – мы не расстанемся, но какое-то время вместе быть не сможем. Я тоже не хочу жить без тебя, но у меня сейчас задача поважнее – как тебя защитить. Тебе необходимо поменять внешность, может быть, временно уехать в Штаты. Та м тебя искать значительно тяжелее, а потом, немного погодя, мы опять будем вместе. Знаю, как тяжело дается человеку новая внешность. Сам проходил через это, но я был один, и единственное, что меня держало на плаву – это надежда тебя увидеть. Сейчас тебе предстоит то же самое, но я буду рядом и постараюсь помочь тебе. Если это вообще возможно.

К моему удивлению, Марина не плакала, не отказывалась, даже не спрашивала почти ни о чем. Она согласилась почти без колебаний, правда, засомневалась, как объясниться с отцом. У меня уже были кое-какие соображения на сей счет, но делиться ими с Мариной я пока не стал, пообещав, что все улажу. Честно говоря, я не ожидал от нее такой реакции. Бедная, что же ей предстояло! Ведь мне придется рассказать ей правду и об отце! Я решил пока не думать об этом. Проблемы нужно решать в порядке их поступления, как учили в армии, а на курсах мне постоянно твердили, что каждый день будет начинаться с проблемы, у которой решения нет. Ничего страшного, нужно всего лишь дожить до завтра. Завтра появится другая, тоже нерешаемая задачка, и так каждый день. А в экстремальных ситуациях нужно справиться лишь с одной, наиболее важной, остальные подождут или исчезнут.

Собрались мы очень быстро. Предстоящий пропуск занятий не составил особой проблемы – на курсах вопросов не задавали. Через два дня мы вылетели в Берн к доктору Харберу. Операция и последующая реабилитация Марины должны были занять полтора-два месяца.

Это время я планировал провести в Санкт-Петербурге, чтобы выяснить, кто же охотится за торсионными технологиями в Институте физики. Задание как задание, но меня поразило, как Альвенслебену удалось привлечь к его выполнению самого Рафи. Как я понял из последней встречи с ним, Кею оказалось вполне достаточно материалов, которые я привез. Связь нацистов с Аль-Каидой его устраивала, поскольку вписывалась в концепцию вражеского заговора. Если у американцев что бы то ни было укладывается в стройную теорию, то дело считается закрытым. Рафи также сообщил, что Кей сдержал слово и отменил приказ о моей ликвидации. Так я ему и поверил! А кто же за мной следил в Тель-Авиве? Вообще-то полномочия ЦРУ значительно меньше возможностей Агентства национальной безопасности, а приказы о поисках неизвестного ранее оружия шли именно оттуда. А уйти от АНБ значительно труднее, если вообще возможно.

* * *

…Доктор Харбер принял нас, едва закончив свои дела в операционной. Великолепно сложенный солидный брюнет с ярко-голубыми глазами и сильными руками, такой холеный – видно, что привык следить за своей внешностью, – с нашей последней встречи нисколько не изменился.

Он усадил Марину перед собой, несколько минут внимательно рассматривал ее лицо, затем спросил дату рождения. Я удивленно посмотрел на него, ведь один из пунктов нашего негласного уговора гласил: никаких данных, позволяющих определить личность.

– Не волнуйтесь, – ответил он на мой незаданный вопрос, – меня интересует не имя, а только астрологический знак. Люди, рожденные под одним знаком зодиака, имеют сходные черты. Вот вы, – он галантно повернулся к Марине, – Скорпион, а это значит, что вы эмоциональны, притягиваете к себе людей, но не слишком быстро приспосабливаетесь к ним. Вам на это нужно время. Считается, что ни один другой тип людей не приобретает себе такое количество друзей, как Скорпионы, и лучше всего они чувствуют себя в качестве консультантов, советчиков, для чего необходима соответствующая внешность. Еще могу сказать, что женщины-Скорпионы очень сексуальны. И я должен в вашем новом лице, мадам, подчеркнуть эти качества. Кстати, они также прекрасные кулинары, вы уж постарайтесь. А еще для Скорпиона характерна огромная работоспособность. Так что вопрос мой не праздный. Сейчас у вас чуть-чуть высоковаты скулы – наверняка славянские предки… да и немного курносый нос говорит об этом. Я предложу вам слегка удлинить подбородок, утончить нос. Зубы мы немного подровняем (два передних зуба Марины немного выдавались вперед). Тогда получится типично белая англосаксонская раса, и о славянских корнях никто и не догадается. Дальше мы изменим цвет волос. На глаза поставим специальные линзы, не влияющие на зрение, а только меняющие цвет радужной оболочки. У вас серо-зеленые глаза, такой цвет легко поддается изменению. Вы можете выбрать голубые, карие или подобрать другие оттенки.

Доктор говорил очень логично, доступно, применяя четкие, хорошо взвешенные аргументы. Впрочем, у нас не было ни выхода, ни альтернативы, и мы согласились. Я не стал оспаривать предложенную цену, хотя она показалась мне завышенной. Доктор Харбер назначил операцию на послезавтра. Договорились, что я побуду около Марины, пока она не очнется от наркоза, а затем уеду.

Швейцарская клиника работала, как их знаменитые часы, и уже через двое суток Марина лежала в послеоперационной палате. Наркоз в наше время – дело отработанное. Боли она не чувствовала, хотя оставалась в сознании, и на протяжении всей процедуры с ней разговаривали. Я находился в соседней комнате, внимательно слушая, о чем они там беседовали. Марина могла проговориться под наркозом и выдать себя или нас, но ничего подобного не произошло. Убедившись, что она пришла в сознание, я попрощался с нею и вылетел в Вену. Мне стало легче: Марина в безопасности, да и по отношению к старику Альвенслебену я не чувствовал неловкости – его семья давно вернулась домой, и ничего тяжелого или опасного в санатории, куда мы их отвезли, с ними не произошло. Девочки обрадовались неожиданным каникулам, а их мать вообще не задавала лишних вопросов: ее беспокоило только здоровье домочадцев.

Мне нужно было получить новые документы, выучить легенду и отправляться в Санкт-Петербург.

* * *

Альвенслебен ждал меня с нетерпением. Я не стал объяснять ему причины задержки – не хотел посвящать в подробности, касаемые Марины. Согласно документам, теперь я – гвардии майор Груздев, закончивший службу в одной из частей спецназа российской армии, награжденный боевыми медалями и орденами, по ранению вышедший в отставку. На гражданке я, естественно, начал служить в солидном охранном агентстве, и теперь направлялся работать в качестве заместителя начальника отдела безопасности в институт физики Академии наук России. Легендой этой я уже пользовался в прошлом.

Как пояснил Альвенслебен, моя легенда без проблем продержится около трех месяцев. За этот срок я обязан раскрыть агента и под уважительным предлогом уволиться из института, не вызывая подозрений. Иначе не смогу пользоваться этим именем в будущем, ведь начнутся проверки, и ФСБ узнает, что институтом интересуются. Это заставит их еще серьезнее подойти к проблеме безопасности проекта. Я посмотрел на свои документы. Выглядели они не новыми, изготовлены просто великолепно. «Наверняка меня даже в список избирателей занесли», – подумал я и улыбнулся.

Что ж, задача ясна. Я не собирался проводить в Питере столько времени. Раз уж Марина должна выйти из клиники через полтора-два месяца, то за этот срок я и должен управиться.

Целый день я изучал легенду и вызубрил ее до такой степени, когда даже во сне мог бы пересказать самые незначительные детали событий, якобы произошедших за последние несколько лет.

Через три дня я прибыл в Санкт-Петербург.

Глава 19

Санкт-Петербург, ул. Бакинских Комиссаров. Институт физики Российской академии наук

14 января 2003 года, 10:00

Академик Павел Ильич Страхов, заведующий лабораторией аномалий электромагнитных полей Санкт-Петербургского института физики, слыл человеком молчаливым и сдержанным. Если и существовали люди, удостоившиеся видеть выражение каких-либо чувств на его лице, то таковых было совсем немного. Обращаться к нему с личными вопросами и просьбами считалось абсолютно бесполезным: неслужебных проблем академик не признавал. Поэтому подчиненные академика и прозвали его «Пашей Бесполезным».

Каждый новый сотрудник лаборатории – а новичков, несмотря на широкий спектр разрабатываемых в институте проблем, принималось немного, – в течение года-полутора неизбежно приходил к пониманию общеизвестной для старожилов истины: у завлаба что-либо просить, пытаться доказывать или инициировать бесполезно. Настроение у Павла Ильича, как правило, было плохим, и просьбы, наивно извлекаемые на свет, скользили по его ушной поверхности, не проникая внутрь. Исключение составляли редкие эпизоды, когда Павел Ильич предполагал, что проситель может быть полезен ему лично. Работать с ним – настоящее счастье, как считал Паша Бесполезный, и обычно вел себя в соответствии с этим нетривиальным тезисом.

Сегодня же весь его облик – смутная полуулыбка и светящиеся глаза – выдавали относительно хорошее, а может быть, даже и радостное настроение. Павел Ильич важно восседал в массивном кресле в своем огромном, обставленном на старинный лад кабинете. С утра позвонил заместитель губернатора Николай Рассомахин, приятель еще со студенческих лет, и попросил о небольшом одолжении, с просьбой о котором к нему в свою очередь обратился не кто-нибудь, а сам генерал Кушнеренко, заместитель начальника военного округа.

Речь шла не о пустяке, конечно, но и не о чересчур большом одолжении: один из офицеров войск специального назначения после какой-то особо сложной операции и полученного ранения вынужден был оставить армейские ряды и начал работать в охранном агентстве. Рассомахин просил помочь устроить офицера на руководящую должность в охране института. Страхов всегда лично отбирал сотрудников, как в лаборатории, так и во вспомогательные службы, и к слову «протекция» даже во времена Советской власти относился отрицательно. Но здесь случай особый: вот уже почти год, как директор института серьезно болен, и Страхов исполняет его обязанности. Не сегодня завтра придется решать вопрос об официальной замене руководителя института, и кто, как не Страхов, подходит на высокую должность? Это понимают все, включая конкурентов, претендующих на высокий пост. Но чиновники могут решить не в пользу имени ученого и его организаторского таланта, а остановить свой выбор на том кандидате, чья поддержка окажется мощнее. Подобное уже случалось, и этого академик Страхов опасался более всего.

Сколько к нему в свое время обращалось с разными просьбами – не перечесть! Он всегда принимал на работу только тех, кто был достоин работать рука об руку со специалистом такого масштаба, как он. Зато и коллектив у него – один специалист лучше другого! Поток заказов от армии только за последние пять лет вырос почти в два раза, и это в нелегкое для страны время. Однако по части личных связей он далеко не продвинулся, нет… В ученом мире – да, конечно, что и говорить, среди генералитета тоже, конечно, имя не последнее… Но вот среди чиновников и аппаратчиков… Нет, здесь похвастаться особо нечем… Рассомахин – единственная серьезная величина в списке тех, с кем можно говорить, не утруждая себя намеками. Но и это не приобретение, а Богом данное везение.

Звонок пришелся как нельзя кстати. Конечно, он возьмет к себе этого вояку – как его там… Груздева. Возьмет, даже без особой проверки, и поможет всемерно, если только тот не полный кретин. Ведь Рассомахин намекнул, что не просто просит о трудоустройстве, а есть подозрение об утечке информации из стен института, и Груздев должен будет это проверить.

Страхов нажал кнопку Интеркома и привычно властным тоном распорядился:

– Галина Петровна, как только позвонит майор Груздев, назначьте ему встречу в тот же день.

– В тот же день? – проработавшая со Страховым не один год секретарша не смогла скрыть удивления.

– Да-да, в тот же день…

* * *

Гвардии майор запаса Груздев, то есть я, позвонил через день, и встречу с академиком Страховым мне назначили уже завтрашним утром. Что я и сделал.

Институт находился неподалеку от Выборгского шоссе. Достаточно крупный комплекс, состоящий из восьми корпусов, представлял собой огороженный высоким забором закрытый городок с целым набором систем автономного обеспечения. Еще с советских времен институт работал на оборонную промышленность, что, видимо, продолжал делать и при новой власти. Судя по размаху и величине антенн, видных издали, институт был неплохо защищен от радиоэлектронной разведки. Пропуск ждал меня в контрольно-пропускном пункте, но любому человеку, не работающему в этом учреждении, передвигаться по территории без сопровождения запрещалось, и поэтому из офиса Страхова за мной прислали лаборанта. Получив карточку, я убедился, что это не просто пропуск, а электронная карта, каждую секунду показывающая, где именно я нахожусь. Даже незначительное изменение разрешенного мне пропуском маршрута передвижения автоматически включит сигнал тревоги. Что ж, мудро, ничего не скажешь. Мы прошли еще через один контрольный пункт при входе в здание, где находился кабинет моего будущего начальника, и меня провели к нему сразу же. Зная его характер и прозвище «Паша-бесполезный», я мог только удивляться уровню полученной протекции.

Страхов показался мне весьма любезным: когда я вошел в его огромный кабинет, он встал мне навстречу, крепко пожал руку и лично усадил в кресло.

– Ну, молодой человек, – по-профессорски начал он беседу, – расскажите, кто вы и откуда? Должен сразу сказать: мы очень благосклонно относимся к людям военной профессии и будем чрезвычайно рады вашему участию в нашей работе. Вы получите от меня полную поддержку.

Страхов явно намекал на то, что знает, почему я здесь нахожусь, но это не мешало ему сопровождать свои слова открытой доброжелательной улыбкой. Весь облик профессора и тон разговора не соответствовали его прозвищу, настолько внимательно, участливо и благожелательно он беседовал со мной. Интересно, что же ему такого про меня сообщили? Я коротко рассказал свою историю, объяснил, что со школьной скамьи полюбил научные исследования, но, поскольку нужно было служить Родине, пошел в армию, так как мои отец и дед тоже были офицерами. История ему понравилась, а дальше все пошло настолько быстро, что не минуло и недели после последней встречи с Альвенслебеном, как я приступил к исполнению служебных обязанностей. «Какие же рычаги нужно было задействовать, чтобы так лихо, словно взмахом руки, провести подобное дело?» – подумал я, готовясь приступать к новому заданию.

Настало время размеренной, распланированной деятельности, столь непривычной для человека моего образа жизни. Лишних вопросов начинающему сотруднику не задавали. Я догадывался, что принявший меня под свое покровительство Страхов провел с подчиненными соответствующую подготовительную работу. Его лаборатория занимала два здания, одно – обшарпанное, одноэтажное, куда меня и определили, другое – двухэтажное, выглядевшее намного респектабельнее первого. Та м находился и кабинет академика.

Двухэтажный корпус работал в особом режиме. Если при входе в институт дежурили гражданские охранники, то это здание охраняли солдаты, и зайти сюда без специального пропуска не представлялось никакой возможности.

Так или иначе, но моему присутствию в лаборатории никто не удивился. Начальник охраны, симпатичный, общительный полковник в отставке, познакомил меня с сотрудниками лаборатории и выдал для ознакомления их личные дела. Я принялся за работу. Почти все биографии выглядели на редкость однообразно: Московский или Ленинградский/Санкт-Петербургский университеты, поступление на работу, аспирантура, защита диссертации, иногда не одна, семейное положение, круг друзей, увлечения. Никаких поездок за границу – весь персонал института считался невыездным. Вот, пожалуй, и все, о чем говорили отметки в личных делах.

Я довольно быстро привык к рабочему дню в десять – двенадцать часов, и дни потекли за днями. В течение нескольких ближайших недель я только и занимался тем, что уточнял сведения из личных дел персонала лаборатории, пользуясь услугами сотрудников режимного отдела. Работать приходилось очень напряженно, так как втайне я искал закрытую информацию о разработках и исследованиях лаборатории. Но не только явных, а даже косвенных следов искомых технологий не обнаруживалось. Еще при поступлении на работу начальник отдела охраны предупредил: часть лаборатории – отдельное здание – работает в спецрежиме и находится под охраной спецподразделения ФСБ. Отдел внутренней охраны института не имеет к этому прямого отношения, в его функции входит лишь обеспечение общей безопасности лаборатории.

Каждый вход и выход в спецздание, включая перекуры, обеденный перерыв или передвижения по территории института, с неизменной строгостью отмечались в журнале. В соответствии с обстановкой секретности вели себя и люди, работавшие «на секретку»: ни один из них не шел практически ни на какой контакт. Их-то я быстро вычислил, благо было таких немного, всего семеро.

Так прошло пять недель. Мои попытки познакомиться с засекреченными сотрудниками успеха не имели: система безопасности блокировала всякую подобную возможность. Любая, даже самая невинная попытка кого бы то ни было попасть в «закрытую зону» немедленно фиксировалась в журнале посещений. Расспрашивать же сотрудников «моей» лаборатории я тоже не мог, поскольку причины, объясняющей мой повышенный интерес к засекреченным сотрудникам, не изобрел. Удалось лишь узнать, что за последние два года на работу не приняли ни одного новичка, за исключением меня. Текучки кадров здесь не наблюдалось, значит, завербовали кого-то изнутри, из ветеранов. Так считал Альвенслебен, а в достоверности его информации я уже убедился.

Единственным местом, где я мог бы «случайно» встретиться с тщательно «опекаемыми» коллегами, оставалась столовая, а за столом всегда что-нибудь незначительное, но все же обсуждалось. То , что мне удалось узнать из обрывков разговоров, только усилило мой пессимизм. Подтвердилось, что большая часть сотрудников института ни разу не бывала за границей и, наверное, никогда России не покинет. В советские времена они даже жили в отдельных домах под постоянным наблюдением службы безопасности. Правда, с соцпакетом дела у них обстояли не так уж плохо: с квартирным вопросом проблем не возникало – для них достаточно активно строили жилье, открыли детский сад-ясли, поликлинику, давали путевки в санатории и дома отдыха… Сегодня почти ничего подобного не наблюдалось, но институт не бедствовал.

Кое-какую полезную информацию из своих «столовских» посиделок я все же выудил. Например, они любили постоянно подтрунивать над неким Валентином Вышевым, талантливым инженером, самым молодым доктором наук в институте. В свое время, как и многих, его пригласил в институт сам Страхов, но среди способных и честолюбивых сверстников Вышев заметно выделялся. При первом же беглом знакомстве я заметил, как коллеги подшучивают над фанатичной преданностью Вышева работе и – что было не менее важно – испытывают его феноменальную память. Валентин помнил, казалось, все мыслимое и немыслимое: автобиографии сослуживцев, политические события последнего десятилетия, результаты футбольных и хоккейных матчей практически всех команд высшей лиги за несколько лет. И конечно же все то, что обсуждалось на всевозможных совещаниях в родной лаборатории. Практически каждую неделю, иногда по два-три раза, находился очередной любитель проверить фантастически необъятную память Вышева:

– А не скажешь ли нам, уважаемый Валентин, о чем шла речь на пятиминутке в канун Нового года два года тому назад и кто умудрился тогда рассмешить нашего шефа?

И Вышев с энтузиазмом, достойным подростка, немедленно вспоминал участников совещания, эзоповым языком пересказывал суть обсуждения и подробности редкого события – смеха высокоученого начальника. Его цепкая, словно липучая лента, память, по-видимому, не желала расставаться ни с одним из малых и больших объектов, единожды попавших в ее анналы. Валентин мог бы служить живым доказательством того, что ни одно из событий, свидетелем которого доводится стать человеку от его рождения и до гробовой доски, не исчезает бесследно, как многие думают, а фиксируются навсегда. Кстати, это правда, ведь физиологически память представляет собой структурное изменение белка в клетке мозга – нейтроне, после чего теоретически всегда может быть востребованным. Теоретически, поскольку реальные человеческие возможности к извлечению из определенного уголка памяти нужной информации в нужный момент весьма ограничены: страшно даже представить, что могло бы случиться с человеческим сообществом, если бы каждый индивидуум нес груз подробностей и деталей всего, что происходило вчера, год или десять лет тому назад…

Вышев, по-видимому, был именно таков. Однажды обратив на него внимание, я практически не отвлекался от наблюдения за любопытным объектом. Исподволь, незаметно, вылавливал фразы, движения и, главное, крупицы информации, из которых – кто знает? – может быть, удастся сварить хоть какую-нибудь кашу. Я быстро изучил его привычки и места, которые он посещал. К сожалению, весьма малочисленные.

Лаборатория, где работал Вышев, располагалась на втором этаже, через две комнаты от меня. Его рабочий стол отличался безукоризненным порядком, все буквально сверкало. Валентин любил свою работу и, будь его воля, вообще отсюда не уходил бы. Он начал работать у Страхова сразу после окончания университета и без лаборатории не представлял своего существования. Вышев был одним из немногих, кто имел право свободно ходить во второе здание, где я побывал лишь однажды, когда знакомился со Страховым. Больше я туда попасть не смог, а Вышев проводил там значительную часть рабочего времени.

Помимо фанатизма в работе, в характере Вышева присутствовала еще одна черта: невероятное любопытство. Он постоянно стремился узнать как можно больше деталей из жизни коллег, не забывал ни одного слуха или намека на какие-нибудь интересные подробности жизни окружающих. Малоприятная черта, надо сказать, немужская какая-то, причем сам Вышев вниманием женского пола похвастаться не мог. У него не было ни любимой, ни настоящих друзей. Говорят, запоминание становится в двадцать два раза качественнее, если человек осмысливает сказанное. Вышев и был таким. Он не только запоминал, но и великолепно разбирался во всем, о чем говорил. Дни и вечера напролет он проводил у компьютера, отрабатывая новые и новые варианты своего мудреного проекта, приходил на работу первым, а уходил последним. Именно поэтому Страхов высоко ценил своего талантливого и трудолюбивого сотрудника, часто полагаясь на его память и фанатичную преданность делу. Вышев знал и помнил практически все, что происходило в лаборатории, включая даже самые незначительные разработки и проекты.

Прошла еще неделя, но сдвигов в лучшую сторону так и не наблюдалось. Пришлось отбросить мысль о проникновении в «секретную команду»: попасть туда и не «засветиться» было невозможно. Собрать минимум необходимой информации по обрывкам разговоров и полунамекам также казалось маловероятным. Для продвижения ситуации требовались какие-то меры. Но какие?

Собственно, выбора в создавшейся ситуации у меня не оставалось, кроме радикальной меры – найти способ «разговорить» осведомленного сотрудника. Единственной подходящей кандидатурой мне, конечно, представлялся Валентин Вышев. Как новый замначальника отдела охраны, я имел доступ ко всем личным делам сотрудников института, а в них содержалась информация не только о ближайших родственниках, но и о близких друзьях. У Вышева их оказалось немного, точнее, один, да и тот скорее бывший – в последнее время они виделись редко. Я подготовил перечень подробностей частной жизни Вышева и отдельное досье на его друга, а затем связался с Рафи.

* * *

В покрытом строительными лесами старинном здании на Староневском проспекте ремонтировали фасад. Я зашел в подъезд и постучал в нужную дверь. Мне открыл Рафи. Я обрадовался ему, как родному, но после сердечных приветствий мы приступили к делу немедленно.

– Не мог даже и подумать, что сюда пожалует такой важный гость!

– Что делать? Вызвать тебя к себе или даже на нейтральную территорию не могу: твой отъезд моментально зафиксируют. Любое, даже малейшее, подозрение может спровоцировать внеочередную проверку твоей биографии.

– Но ведь слежка за мной возможна даже при отсутствии реальных подозрений. А что, если за мной «хвост»?

– Не волнуйся, мои люди отсекли бы тебя на подступах к зданию, и ты бы сюда не вошел. С этим все в порядке. Во всяком случае, пока…

Подробное описание текущих событий заняло несколько часов. Рафи хотел досконально знать, что делается в лаборатории, как выглядят здания со спецдопуском, что представляют собой сотрудники, о чем они беседуют в столовой и т.д и т.п. Время приближалось к полуночи, но мы и не думали отдыхать – этой же ночью Рафи должен был отбыть в Москву, а оттуда самолетом в Париж. Рассказав обо всем, что требовалось, я умолк.

Рафи, привычно погрузившись в кресло, сосредоточенно молчал. От решения, которое необходимо было принять прямо сейчас, зависело слишком многое. Рафи чуть шевельнулся. По едва обозначившейся в уголках его губ улыбке и характерному взгляду я понял – решение принято. Знал я этот взгляд предельно собранного, не упускающего ни малейшей детали профессионального разведчика. Значит, Рафи признал, что вариантов выхода из создавшейся ситуации нет, и нужно искать способ «выдоить» осведомленного сотрудника – Валентина Вышева, конечно, более подходящей кандидатуры я так и не обнаружил. Что мой начальник тут же и подтвердил, без предисловия начав говорить, как обычно, не повышая голоса.

– Операцию назовем «Гамбург».

В 1997-м в Гамбурге мы взяли одного активиста ООП и применили к нему метод наркодопроса. В результате мы узнали все, что хотели о планируемой акции, а в качестве бонуса получили массу важных сведений о самой организации, ее руководителях и множестве других важных оперативных деталей. Но наркодопрос – дело серьезное, к нему нужно тщательно подготовиться. В Гамбурге прошел легкий пионерский поход по сравнению с тем, что предстояло сделать в Питере.

И Рафи подтвердил мои соображения:

– Это тебе не шалости в чужой, но все-таки дружественной стране. Разведывательная деятельность в России, как ты сам понимаешь, едва ли не самая опасная в жизни любого разведчика. ФСБ – очень серьезная организация. Куда ни глянь – всюду проблемы: слежка за объектом, легенда его отсутствия, его неожиданное исчезновение… Ну да ладно. Если мы подобные дела в Бейруте проделывали, то в этом городе сам Бог велел.

Теперь к делу. Через два дня получишь группу. Я предвидел твои проблемы и подготовился. Неделя уйдет на слежку и детальное изучение привычных маршрутов объекта. Брать Вышева будем в конце недели, чтобы на допрос осталось два выходных дня. Времени, конечно, немного, но справимся. На всякий случай подготовим запасной вариант с больничным листом. Но вообще задерживать его долго нельзя: начнутся поиски, которые нам совершенно ни к чему. Потом тебе придется уйти из института, быстро и без лишних разговоров.

– А нельзя упростить операцию? Мой уход привлечет повышенное внимание, вызовет много лишних вопросов. Надо попытаться перетянуть Вышева на нашу сторону.

– Ты серьезно? – Рафи посмотрел на меня так, словно видел впервые. – Чем мы можем его привлечь? Объяснить, почему сионизм лучше коммунизма? Или привести доказательства, насколько в киббуцах жизнь богаче, чем в колхозах?

– Да нет же, – я с трудом скрывал досаду. – У меня вполне прозаичный подход: на него нужно как следует надавить. Напугать.

– Не забывай, если человек легко поддается давлению, то в принципе любому: сегодня с нашей стороны, завтра – со стороны ФСБ…

– Да, риск действительно высок. Хорошо, проводим наркодопрос. Без похищения, прямо у него дома.

– А как ты к нему попадешь?

– Он сам откроет дверь, сам пригласит войти. Не меня, конечно, а своего друга. Я тут наметил кое-что…

Последующие два часа мы обсуждали детали операции.

– Что ж… – Рафи подвел итог после паузы. – Получишь специалиста по наркодопросу. Это Эйтан. Ты его знаешь. Для использования соответствующей техники потребуется выяснение пригодности «объекта», то есть его психологический профиль.

– Но на это уйдет много времени!

Я забеспокоился: мне показалось, что Рафи неоправданно медлит.

– На сей раз – нет: в наши дни в этой области существуют оперативные и вместе с тем очень эффективные способы получения информации. Это современные психоаналитики, почитающие старика Фрейда, поднимают глубинные пласты памяти в течение нескольких лет, а наши ребята справляются с такими задачками быстро. Память – великая штука. Один знаменитый нейрохирург из Канады, по-моему, Уолтер Пенфилд, первым заметил, что, если во время операции скальпель касается определенного участка в височной части мозга, пациенты начинают вспоминать далекие события до мельчайших подробностей.

У нас есть специальный прибор. Его использование позволяет не вскрывать череп, чтобы добраться до мозга, а действовать током определенной силы на конкретные его участки. Результат поразительный. Вспомнить можно все что угодно, а Вышев твой и так держит в голове все, что когда-либо видел или слышал. Вот, почитай! – Рафи протянул мне несколько скрепленных страничек.

Из прочитанного следовало, что человеку, находящемуся по действием гипноза, можно вставить в память любое событие, которое никогда не происходило. Оно тут же обрастает деталями и сливается с личностью. В США в пятидесятые и шестидесятые годы провели массу таких экспериментов. Людей вводили в сомнамбулическое состояние и возвращали в детство. Они рассказывали такое, что волосы дыбом вставали. Некоторых родителей даже осудили на основании результатов этих опытов, ведь дети без стеснения рассказывали о них такие вещи, что судьи с легкостью сочиняли приговоры. Но когда выяснилось, что в память можно вставить любые эпизоды, безумие с судами над родителями, якобы издевавшимися над детьми, прекратились.

Обычные люди завидуют тем, у кого удивительная память. Но завидовать тут нечему. В феномене сверхпамяти повинны генетические изменения в развитии мозга. Видимо, память у таких людей не переходит во взрослое состояние – остается детской, способной впитывать, словно губка. Очень часто люди со сверхпамятью обладают еще одним феноменальным качеством: они могут различать цвет предмета по вкусу или запаху. Это явление тоже свойственно детскому мозгу, у которого сохраняются прямые ассоциации, то есть связи между всеми пятью органами чувств. Сегодня молекулярные генетики могут похвастаться тем, что обнаружили в мозгу гены, отвечающие за запоминание новой информации. Но применять это открытие для улучшения памяти пока невозможно. Наша память закодирована в десяти миллиардах нервных клеток и в десятитриллионных связях между этими клетками. Самые современные компьютерные программы по сравнению с таким банком данных – детская игрушка.

Я оторвался от бумаг и посмотрел на Рафи. А он терпеливо ждал, пока я закончу чтение, не проявляя никаких эмоций. Но, увидев, что я остановился, вдруг заговорил:

– Есть еще одна интересная методика, когда по голосу можно определить психологическое состояние человека. Сбор данных проводится путем стандартного опроса, причем несколько раз в различных психологических состояниях. Ответы примерно одни и те же, однако различный тон в соответствии с различными состояниями дает необходимую картину. Впервые подобные опыты проводились еще в середине 60-х в Санкт-Петербурге, в университете на кафедре академика Васильева. Студентам-медикам, введенным путем гипнотического воздействия в различные состояния – радости, печали, симпатии, тревоги, – задавали стандартные вопросы и по обработанным данным, полученным на основании ответов, строили кривые настроения. Эти кривые затем использовались в качестве лекала при определении психологического состояния космонавтов на орбите.

Я в который раз удивленно посмотрел на босса. Я знал, что Рафи – интеллектуал и книгочей, но сейчас передо мной сидел ну просто энциклопедист!

На несколько секунд воцарилась тишина, и нарушил ее Рафи:

– Так что для всех нас этот вариант несравненно лучше твоего.

– Я уже согласен, – улыбнувшись, я поднял ладони кверху. – Сдаюсь!

– Ну, хорошо!

Рафи еще раз внимательно посмотрел на меня, словно не веря, что сумел так быстро убедить меня: обычно такие вещи занимали больше времени. Он даже повеселел немного и закончил инструктаж вполне буднично:

– Несколько напоминаний. О прибытии группы тебе дадут знать. Встретитесь не ранее восьми вечера. К первой встрече подготовь максимум известных тебе подробностей частной жизни Вышева. Пока все.

Рафи резко встал, взял со стола портфель и, не оборачиваясь, вышел.

* * *

Как и планировалось, группа из четырех человек прибыла через два дня. Я изложил Рафи массу деталей об объекте разработки, и ребята уже знали, с чего и как начать операцию. По моей рекомендации решили привлечь старого друга Валентина по студенческой скамье, а ныне журналиста-скандалиста Арнольда Корнева. В редакционном буфете к нему как бы невзначай подошел молодой мужчина, за десять минут до этого вышедший из кабинета Страхова. Он представился сотрудником ФСБ, предъявил документы и попросил побеседовать с ним вне стен редакции. Разговор в небольшом итальянском ресторанчике неподалеку от института сильно обеспокоил журналиста. Оперативник упомянул несколько эпизодов из биографии репортера, обнаружив свои обширные познания, и, что самое главное, представил документы, доказывающие, что Корнев состоял на платном содержании у некоей подозреваемой в криминале группировки Санкт-Петербурга. В общем, не особо приятные эпизоды недалекого прошлого знаменитого репортера оказались вовсе не тайной. Конечно, прямых доказательств незаконной деятельности компании не обнародовали, но ее руководство уже внесли в негласный перечень не пойманных пока преступников. Корнев не только сливал им оперативную информацию, добытую при помощи своих и чужих расследований, но и публиковал по их указанию полученный от них же компромат на конкурентов. По мнению ФСБ, как доверительно сообщил Корневу новый знакомый, закрытая информация из института физики, попавшая в руки местных мафиози, могла быть получена им от его друга Вышева. Значит, Валентин поделился с приятелем некими сведениями, попавшими впоследствии в ведение подозреваемой в криминале структуры. Дело, конечно, подсудное, но компетентные органы могли бы его и не возбуждать – в обмен на небольшую услугу. Все, о чем просили Корнева – зайти домой к старому другу и выпить с ним, а затем открыть дверь сотрудникам ФСБ. Ничего плохого они не сделают, просто проверят квартиру Вышева на «жучки» – вдруг для получения дополнительной информации кто-то уже прослушивает его разговоры? Сотрудничая с ФСБ, Корнев не только снимает с себя подозрение, но и спасает друга от неприятностей. Да и в любом случае представителям ФСБ отказывать в услуге не принято.

Журналист, недолго раздумывая, согласился на сотрудничество.

В свое время, проведя после института два года в НИИ, Арнольд от скуки стал пописывать в местную многотиражку, причем не без успеха. Вскоре ему предложили перебраться в настоящую журналистику: районной ленинградской газете требовались репортеры. Корнев не задумывался всерьез о журналистской карьере, однако едва неожиданное предложение свалилось ему на голову как тот самый снег, он с радостью его принял и еще через пару лет стал не самым известным, но все же штатным журналистом. А потом пробил «звездный час» Арнольда: знакомый следователь из прокуратуры пожаловался, что на него сильно давят сверху и не дают работать. Попади, мол, история в прессу, давление наверняка закончится. К тому же действовал против следователя депутат думы, чей родственник попался на неблаговидном деле.

Арнольд и удружил приятелю, опубликовав огромную статью об этом некрасивом деле и попытках некоторых личностей прекратить следствие. Давление, конечно, немедленно ослабло, и следователю удалось упрятать незадачливого депутатского родственничка за решетку. За эту помощь Арнольду была выражена весомая благодарность. Более того, следователь познакомил его со своими соратниками, которым Арнольд впоследствии тоже помогал, периодически получая в ответ эксклюзивные интервью. А уж когда ему требовались сведения о ком-то, он их и получал от тех же следователей по дружбе.

Затем Арнольд, используя те же источники, сочинил несколько скандальных статей для увеличения тиража своей газеты. И увеличил. В несколько раз. Народ любит информацию подобного рода. Начальство обрадовалось, а зарплата Арнольда резко возросла. Он очень хорошо понял, что на рынке компромата нет любви и ненависти, друзей и врагов, а существуют лишь интересы в рамках заключенного контракта. Многочисленные прежние связи, приобретенные за годы присутствия в коридорах власти, стали стержнем, вокруг которого раскручивалась быстро набиравшая темп карьера новоиспеченного журналиста. Он помогал коммерческим структурам вклиниваться в информационное пространство; создавал положительный имидж не очень-то приличным и не вполне законопослушным организациям. Знакомя всех со всеми, он писал о директорах фирм, расцвечивая (точнее, раздувая) их деловые и человеческие качества, не брезговал писать о бандитах, представляя их смелыми и преданными защитниками Отечества. В общем, Арнольд возвысился в своей полуприличной ипостаси достаточно быстро. Со временем он стал даже опасен для некоторых: мог помирить или нейтрализовать конкурентов, создать имидж светлого ангела самому завзятому бандиту, и наоборот. Сам же он ни с кем и никогда не ссорился. Перед публикацией очередной скандальной статейки звонил будущей жертве и, слезно извиняясь, просил понять, что он – всего лишь профессионал, выполняющий свою работу, и звонок его – вовсе не шантаж, а попытка дать человеку, о котором написана статья, возможность ответить на вопросы, отразить, так сказать, готовящийся удар.

Конечно, у Арнольда появилось немало врагов, что было нам весьма на руку. А коль скоро он учился с Вышевым, то более подходящей кандидатуры для нашей задачи и сыскать трудно. Корнев без колебаний позвонил бывшему приятелю и предложил повидаться.

Глава 20

Санкт-Петербург, ул. Фурманова, 6. Квартира доктора технических наук В. Вышева

26 февраля 2003 года, 11:00

Пробуждение проходило медленно и очень тяжело. «Где это я?..» Голова была словно не своя, тошнотворные позывы сопровождались волнами сильного озноба, низ живота оттягивала ноющая боль. Вышев с трудом соображал, где находится – дома или в каком-то другом месте, и не понимал, сколько сейчас времени. Проведя ладонью по лбу, он с брезгливым удивлением обнаружил слой липкой влаги. Животный страх не позволял сосредоточиться, и он медленно-медленно, почему-то очень осторожно приподнялся на кровати, затем сполз с нее и огляделся. Убедившись, что находится в собственной квартире, всмотрелся в ночной полумрак: все находилось на своих привычных местах, ничто не говорило о вмешательстве в его жизнь. Спохватившись, он вытянул вперед руки и всмотрелся в вены. Может, его кололи? Никаких следов уколов не видно… Но откуда же ощущение, будто он побывал в аду и над ним тешился сам дьявол? Накатила новая волна необъяснимого страха, словно душа на несколько мгновений вновь провалилась на дно бездны.

Неожиданно он ощутил приступ ненависти, причем не абстрактной, а вполне конкретной, направленной на того, кто с первого дня своего появления в жизни Валентина, точнее, в лаборатории, вызывал вначале неприятие, а затем открытое раздражение: этот недоносок Груздев, ну какой он охранник? Он даже не понимает, о чем с ним говорят! Если б не «крыша», обеспечиваемая боссом, его и на порог института не подпустили бы.

Вышев удивился: никогда прежде он не испытывал подобных эмоций в отношении коллег. Между тем волна ненависти росла, а память все подбрасывала и подбрасывала увиденную в кошмарном сне картину.

Пройдя на кухню, он зажег свет: вроде бы все, как обычно. Никаких следов разгульного застолья – пустая бутылка из-под коньяка, остатки закуски да две грязные тарелки. Что же произошло перед тем, как он погрузился в длинный тягучий сон? Может, вся эта дребедень из-за неважного самочувствия? Может, он приболел?.. Нет, что-то не то, не убеждает. Ни с того ни с сего перед глазами возник образ «Паши бесполезного», принявшегося вдруг читать нравоучительную нотацию. Вышеву стало стыдно: никогда, даже в мыслях, он не позволял себе называть своего глубокоуважаемого руководителя этой пошлой и фамильярной кличкой.

Постепенно стала возвращаться способность к сосредоточению. Так, начнем сначала. Около одиннадцати утра позвонил Арнольд. Когда-то они и дня не проводили друг без друга, но времена меняются, и теперь от встречи до встречи может пройти и месяц, и два, а то и больше… Да, в свое время казалось, что Толя – настоящий технарь, правда, звезд с неба не хватал, но и не без способностей… Однако и с ним новые времена произвели метаморфозу, а теперь он даже имя поменял на западное, став, видите ли, Арнольдом. Что ж, каждому свое, тем более что расчет вполне оправдался, и сегодня Арнольд – известный в городе журналист, из тех, кого в былые времена называли хроникером текущих событий. Такому лучше не попадаться «на перо».

Но ведь он, Вышев, хорошо помнит, что не хотел видеть Арнольда. После одной из таких встреч институтская история, рассказанная по-дружески, неожиданно всплыла в прессе, что вызвало ненужные толки. С тех пор в их отношениях появилась не только трещина, но и облако некоторой подозрительности: поди знай теперь, встретятся ли они как друзья, или Арнольд хочет собрать материал для очередной газетной утки?

Но что же было дальше? Он хотел отказать Арнольду, но тот был на удивление настойчив. Пришел разодетый, с коньяком, конфетами… Как к бабе на свидание, только что без цветов. При воспоминании о коньяке Вышева передернуло. На душе вновь стало тревожно и неуютно. Ощущение, что с ним произошло нечто страшное, становилось все ощутимее. Так что же происходило дальше? Мысли снова двинулись по кругу.

Арнольд вообще показался Вышеву напряженным, словно явился с камнем за пазухой. Почему-то сразу принялся возиться с бутылкой, закуской, как будто пришел «лечить» голову, хотя прекрасно знает, что Вышев не слишком большой любитель возлияний в больших дозах. Пили из маленьких рюмок. Арнольд в который уже раз совестил хозяина за то, что рюмки эти ни для водки, ни тем более для коньяка не подходят. Валентину казалось, что он помнил каждую опрокинутую стопку и все, что при этом говорилось, но потом в памяти наступал провал.

Вышев поднял телефонную трубку и набрал номер приятеля.

– Ну что, герои, нахрюкались и довольны? – раздраженный голос Ларисы, жены Арнольда, не предвещал ничего хорошего. – От кого угодно могла бы ожидать, но только не от тебя! – вслед за звуком брошенной на рычаг трубки раздались длинные гудки.

Вышева снова передернуло. Да, видимо, последние две рюмки оказались лишними. Неужели так долбануло после одной бутылки на двоих? Вряд ли… Он вернулся на кухню. Где же тогда грязная посуда? Может, Толя в пьяном порыве ее перемыл? Но зачем тогда оставил две рюмки? Странно, непонятно и даже страшно…

Неожиданно в памяти вновь всплыл образ ненавистного Груздева. Тяжелая, как маятник старинных часов, мысль прошивала голову звонкими ударами: от него надо отделаться, отделаться, отделаться… Ну при чем здесь этот моральный урод? Не до него сейчас! Отделаться, отделаться, отделаться…

Валентин сказал себе: «Все, завтра же иду к Паше» и смутился: всего за несколько минут он дважды, пускай даже мысленно, проявил фамильярность в отношении своего наставника и покровителя; а между прочим, в других людях он подобное качество презирал.

* * *

А в это время команда, помогавшая выжимать из Валентина информацию, уже была далеко.

После того как Корнев подсыпал своему другу в коньяк порошок, а затем открыл дверь ребятам из группы, все пошло как по маслу. Корневу тут же ввели препарат, стерший из его памяти задание и результаты встречи с Вышевым, а затем приступили к допросу Валентина. Одного укола оказалось достаточно для того, чтобы Вышев разговорился. Внешне он пребывал в полном сознании и все понимал, а буквально через несколько минут после инъекции им овладело чувство радости и свободы, сменившееся ощущением полета. Его начали расспрашивать о подробностях детства. Вопросы следовали один за другим, как и ответы. Несколько раз Вышев перебивал Эйтана, ворчливо сетуя на недостаточно быстрый темп вопросов. Он буквально захлебывался от желания поделиться всеми своими знаниями.

Но Эйтан не дал Вышеву перехватить инициативу. Позднее он рассказывал, что такое бывает: объект, подсознательно понимая, что из него вытянут все, что он знает, также подсознательно пытается увести следователя от главной темы. Я удивился, когда услышал в середине допроса, как Эйтан успокаивающе говорит Вышеву, что никаких тайн ему от него не нужно, они дружески беседуют, и пускай Валентин расскажет только то, что сам хочет. А Вышева несло и несло.

Так продолжалось больше десяти часов. Затем Эйтан мастерски провел заключительную часть операции, внушив Вышеву, что никакого допроса не было. Он объяснил нам, что стереть память невозможно, но можно заставить человека поверить в то, что чего-либо (в нашем случае – встречи) вообще не было. Кроме того, ровным и очень уверенным голосом Эйтан сказал Вышеву, что его опасения по поводу нового сотрудника безопасности абсолютно верны. Груздев непригоден к этой работе, в чем очень важно убедить профессора Страхова. Я только улыбался, слыша слова Эйтана, ведь именно своего увольнения и добивался.

Результат действительно превзошел ожидания. Вышев не только поведал нам историю создания секретных приборов на основе торсионных полей, но и сообщил имена ученых, участвующих в разработке. И не просто имена, а дал подробнейшую характеристику каждому из них, включая научный потенциал и возможность вести проект, добавив массу подробностей личного характера, в том числе семейное положение и домашние адреса. Возможности памяти Вышева оказались намного выше моих предположений, а сам допрос – фантастически эффективным.

Рассказал он также, что за ходом работы внимательно следит заказчик, и в институт уже дважды приезжали представители отдела стратегических разработок Генштаба. Они были очень довольны первым заказом, выполненным три года назад. Тогда с помощью этих новых полей удалось обработать сталь и получить особо прочный сплав. Затем из него сконструировали аппарат «Крот» – новое секретное оружие, успешно прошедшее испытания в боевых условиях в дивизии особого назначения в городе Белогорске недалеко от китайской границы.

В институте бывал сам генерал Волков, в последние годы занимавший пост начальника отдела разработок перспективных видов вооружения в Министерстве обороны. Именно от него зависело, как и чем будет вооружена Российская армия в ближайшее десятилетие. Он отвечал за распределение бюджетов на разработки и к тому же, имея опыт работы с институтом и считая новые аппараты особо важным оружием будущего, не жалел средств. В помощь изобретателю новой технологии профессору Агудану, ученику профессора Шляпова, направили лучших специалистов института. Ученые работать умели, и считалось, что буквально через год-два испытаний аппарат будет готов к серийным испытаниям. Правда, один лишь профессор Агудан знал подробности всего проекта в деталях и мог довести его до конца. Остальные только помогали.

Но в то, чтобы россияне продали это чудо техники кому бы то ни было, не верилось. Слишком уж нелогично! Советский Союз и в прошлом никогда не поставлял новейшее оружие за границу, не говоря о современной России. Видимо, здесь намечался какой-то иной ход. В том, что утечка информации существовала, причем именно из института, никто не сомневался. Но куда и от кого эта информация поступала, оставалось неизвестным.

* * *

После тщательного изучения результатов допроса в Тель-Авиве сошлись на версии, что кто-то из руководства Министерства обороны России на свой страх и риск пытается проконтролировать разработку аппарата и продать его на сторону, имея сообщника в лаборатории. Но кто он? Вышев этого не знал, следовательно, не узнали и мы. Секретность проекта была столь высокой, что Вышев не знал самой сути изобретения, а только догадывался о ней, о чем с гордостью сообщил во время допроса. Но даже чиновник самого высокого ранга не смог бы действовать в одиночку, наверняка он имел сильную поддержку наверху. Это предстояло выяснить, поскольку обычные проверки ничего не дали. Приборы, построенные благодаря новой технологии, официально не существовали. Необходимо было срочное дополнительное расследование…

Уже на следующий день после допроса вся добытая информация лежала на столе перед Альвенслебеном. Он понимал, что любые попытки доработки и продажи приборов необходимо пресечь, и знал, как это сделать. Просмотрев список, он переформатировал его не в алфавитном порядке, как Эйтан, а по степени важности участия в проекте каждого ученого. Немного поразмышляв, Альвенслебен поставил около каждой фамилии какой-то одному ему понятный значок – код будущей акции. Старик улыбнулся. Он вспомнил, что подобную операцию однажды уже проводили, и весьма успешно. И сделал это Моссад в 1962 году.

* * *

21 июня 1962 года, во время военного парада по случаю десятилетия Египетской революции, президент Насер сообщил о новом оружии, предназначенном для борьбы с Израилем – ракетах, способных поразить любую точку в недавно созданной стране. Согласно оперативным сводкам Моссада, вот уже почти пять лет египтяне всеми силами пытались заполучить информацию о технологии их производства. По словам Насера выходило, что это удалось. Собственных ученых, способных разработать подобное оружие, в Египте, разумеется, не было, поэтому обратились к немцам. Поняв, что намерения Насера серьезны, в Моссаде тут же организовали специальную оперативную группу, целью которой стала ракетная программа Египта. Группа начала следить за участниками проекта как в Египте, так и за его пределами.

Уже через месяц после начала слежки удалось перехватить письмо профессора Вольфганга Пильца директору египетского ракетостроительного завода, тоже немцу. То т благодарил за доверие, ибо к нему обратились как к консультанту и за решение возникающих проблем обещали хорошо заплатить. От таких финансовых предложений даже неплохо оплачиваемый университетский работник отказаться не в силах. Пильц подробно ответил на заданные вопросы.

Изучив текст письма, аналитики Моссада без труда поняли, что Египет планирует изготовить девятьсот ракет и оснастить их боеголовками с химическим и биологическим оружием. Оказалось также, что полным ходом идет строительство трех секретных заводов для производства двигателей и корпуса ракет среднего радиуса действия, работающих на жидком топливе, а также средств управления ими. А все недостающее, что в Египте не производили, закупалось в Европе через подставные компании.

На этом этапе оставалась только одна проблема: не получалось разработать систему наведения. В лабораторию Пильца в Германию направили специальную группу, которая сфотографировала необходимые документы и привезла их в Израиль. Поняв, что программа создания ракет действительно идет полным ходом и в случае успешного выполнения станет угрожать самому существованию Израиля, на совещании у премьер-министра решили остановить ее любыми способами.

Через месяц интенсивной работы Моссад вышел на австрийского ученого Отто Йоклика, сообщившего, что египтяне планируют создать ракеты, несущие химическое и биологическое оружие. Они также собираются начинить ракеты радиоактивными отходами и взорвать над Тель-Авивом, чтобы заразить смертоносными изотопами всю центральную часть Израиля, сделав ее непригодной для жизни. Это уже выглядело смертельной угрозой, и в Моссаде к решению данной проблемы привлекли особый отдел. Его сотрудникам поручались так называемые «деликатные дела», когда требовалось чье-либо физическое устранение. В итоге первым без следа исчез доктор Хайнц Круг, руководитель завода по производству ракетных двигателей в Мюнхене. Затем куда-то запропастились два его ведущих помощника. Их тоже так и не нашли, и завод остался без руководства. В доктора Ганса Кляйнвахера, специалиста по электронике, работавшего во время войны над созданием ракет «Фау-2», стреляли, но промахнулись. Знающие люди говорят, что неудачных покушений не бывает. Если кого-то хотят убрать, то не раздумывают. Доктор Кляйнвахер быстро понял намек и сообщил своему куратору, что не сможет больше консультировать египетских специалистов. А он считался ключевой фигурой в разработке системы наведения ракет. У египтян возникли серьезные проблемы, практически неразрешимые без посторонней помощи, и тогда они начали поиски новых специалистов, имеющих опыт в данной области.

Самую серьезную информацию о немцах, задействованных в программе, удалось получить от Отто Скорцени – главного диверсанта Гитлера, жившего в те годы в Испании под крылышком генерала Франко. Скорцени не считался военным преступником, мог свободно разъезжать по Европе, но поездок избегал, видимо, опасаясь за свою жизнь. Скорцени полагал, что до конца жизни ему потребуется прикрытие какой-либо солидной организации, что и заставляло его работать со всеми обращавшимися к нему спецслужбами. А на связь с ним выходили многие: и ЦРУ, и МИ-6, и французы, и даже разведка Западной Германии под руководством генерала Гелена. Скорцени много знал и щедро делился своими знаниями. В один весенний день к нему приехали представители отдела внутренних расследований НАТО. Им понадобилась не особо важная на первый взгляд информация о некоторых персонажах гитлеровского окружения. Скорцени даже ощутил гордость – еще бы, теперь с ним сотрудничает НАТО! Натовцы договорились встретиться с ним еще раз, затем еще.

Примерно через три месяца он познакомил натовского координатора с давним приятелем, работающим в Египте над ракетной программой. У того, видимо, тоже рыльце было в пушку, и он немедля рассказал все, что ему было известно о проекте. А знал он очень много, и не только о проекте, но и о личностях его участников.

Информация оказалась бесценной, и, исходя из нее, конечную цель операции немедленно поменяли. Часть немецких ученых и инженеров, вернее, ключевых специалистов, решили перевербовать и продолжить работу над проектом, но уже с целью опустошения египетской казны, для чего требовалось направить дорогостоящие разработки в ту сторону, где результата быть не могло. Израильтяне рассчитали, что через два-три года у Египта начнутся финансовые проблемы, настолько серьезные, что никакие арабские братья с их нефтедолларами не помогут. Не подсобит и давний друг – Советский Союз, чьи ресурсы ограничены. И тогда Египту не останется ничего другого, кроме как двинуться в сторону Западной Европы и США. А это уже легче.

Так и сделали. Первые вербовки прошли успешно, компромат оказался качественным, и работа по развитию египетской ракетной программы начала набирать обороты, именно в ту сторону, куда ее направил Моссад. Одним из руководителей проекта был доктор Пауль Герке, немецкий ученый, специалист по электронике, последние несколько лет живший в Египте. По данным, полученным от друга Скорцени, Герке завел роман с женой египетского инженера, работавшего под его началом. По мусульманским законам это грозило смертью и ему и ей. Более того, его дочь состояла в интимной связи с высокопоставленным египетским чиновником, отвечавшим за проект, что не так страшно, но тоже карается, ведь в Египте служба безопасности препятствовала любым связям с иностранцами. А тут и отец, и дочь замешаны, в общем, несдобровать никому. Когда в марте 1963 года они приехали в отпуск в Швейцарию, было решено завербовать сразу обоих. В Моссаде начали с дочки, на чем и прокололись. Она испугалась уже во время первой беседы и тут же позвонила любовнику. А тот, поняв, что из шантажа без потерь не выбраться, помчался к своему боссу раскаиваться. Египтяне быстро сориентировались и связались со швейцарской полицией, которая тут же арестовала агентов Моссада. Тайна операции раскрылась, и разгорелся скандал. Поняв, что теперь разорить Египет не удастся, в Израиле вернулись к изначальной версии – закрытию программы. Материалы передали журналистам, и вскоре газеты затрубили о том, что президент Насер приютил бывших нацистов и с их помощью пытается создать атомную бомбу для уничтожения Израиля. Совсем скоро практически все инженеры и ученые, так или иначе задействованные в проекте, отказались от сотрудничества. Те же, кто еще жил в Египте, поняли, чем рискуют, и покинули страну. Кроме того, правительство США предупредило Насера, что ему лучше отказаться от ракетной программы, поскольку гонку вооружений он все равно проиграет Израилю. Видимо, американцы узнали о тайном намерении израильтян разорить египетскую казну. В любом случае, египетское ракетостроение стало невозможным.

Альвенслебен и его люди в те дни внимательно следили за происходящим и собирались организовать операцию по прерыванию ракетной программы Египта собственными силами. Но позднее решили задействовать Моссад. Альвенслебен лично уговорил Йоклика собрать документы о радиоактивной угрозе Израилю, а затем навел оперативников Моссада на его след. Именно эта уловка и сработала. Конечно, методика работы Моссада не всегда ему нравилась. Ликвидации, посылки с бомбами… Альвенслебен твердо убежден, что убивать нельзя. Так написано в Каббале. Только Бог дает жизнь, и только он ее забирает. Святая цель, ради которой убивают, перестает быть таковой. Но с другой стороны, и сотрудников Моссада трудно осуждать. А что им еще оставалось? Программу необходимо было закрывать, она представляла собой смертельную опасность для молодого государства.

Альвенслебен снова улыбнулся, вспомнив одну из серьезнейших операций, в которой ему пришлось участвовать лично.

– Нужно попробовать тот же метод. Правда, времена другие, да и Россия – не Египет… Будет сложно.

* * *

Выполнив задание, я заработал несколько слов похвалы от Альвенслебена. Да и Рафи вроде бы доволен мною. Как мы и запланировали, старший научный сотрудник Вышев отправился к профессору Страхову и потребовал уволить нового сотрудника охраны Груздева по причине профнепригодности. Страхов, уже получивший обещание поста директора института после ухода нынешнего, особенно не сопротивлялся. Вообще вся история с протекцией ему была неприятна, а теперь и вообще не нужна. Через пару дней он вызвал меня и сообщил, что по мнению начальника службы внутренней охраны института для работы здесь я профессионально непригоден. В общем, все соответствовало намеченному плану.

Едва дождавшись увольнения, я отправился в Европу за Мариной. К тому времени она уже оправилась от операции и очень спокойно отнеслась к переменам в своей внешности, чем очень меня озадачила. Едва ли не первая фраза, с которой меня встретила Марина, тоже казалась странноватой:

– Ну вот, милый. Как видишь, теперь я даже лучше, чем была. По крайней мере, ни еврейских, ни армянских корней с ходу не разглядишь. Теперь по субботам сможем танцевать в ночном клубе…

Немного помолчав, она добавила все тем же шутливым тоном:

– Главное – чтобы тебе нравилось. Чтобы ты узнавал меня, и вообще…

Я не дал ей договорить, крепко обняв.

Весь день она была оживлена, постоянно улыбалась, болтала без умолку обо всякой чепухе. Разрядка наступила ночью. Я проснулся от тихого плача Марины.

– Что с тобой? Тебе больно?

– Нет. Ничего у меня не болит. Просто я подумала, что теперь нам нельзя иметь детей – они не будут похожи на нас! Их лица будут похожи на наши прежние, а не сегодняшние. Как будто чужие…

Господи! Только это? Есть еще сотни причин, куда более серьезных, не позволяющих нам никаких детей. Но говорить ей об этом сейчас я не имел права. Мне только и оставалось, что обнять ее, прижать к себе и долго-долго шептать на ухо какие-то слова, успокаивать ее, укачивать, пока она не заснула в моих объятиях.

Из Швейцарии мы уехали в тот же день. Ближайшие месяцы я решил переждать в Голландии, где Марине нужно было закончить учебу, а меня ждало задание по обезвреживанию Зусмана. Как начать операцию, я уже придумал, и Рафи меня поддержал. Я решил сказать Кузнецову, что я – полицейский, и после обезвреживания криминальной группировки, в которую внедрился, должен скрываться. После таких дел, особенно по окончании суда, мне опасно оставаться в Израиле, к тому же меня раскрыли, да еще и на Марину вышли. Вот почему мы сбежали из страны и поменяли ей внешность.

Я понимал, что со временем «папаша» догадается, что я собой представляю. Думаю, таких, как я, он должен чувствовать, что называется, кожей. Уж лучше мне «раскрыться», чем вызывать его подозрение. К тому же я еще смогу пожаловаться, что в страну вернуться не могу, да еще и остался не у дел.

Я рассчитывал на то, что Зусману необходим верный помощник. А тут я, да еще почти что родственник, да еще со всеми необходимыми данными! Прямо-таки идеальный кандидат для вербовки! Рафи идею поддержал с энтузиазмом и легенду мою документировал. Так что проверку я пройду без труда. А в том, что «папаша» захочет меня к чему-то привлечь, я не сомневался еще при нашей первой встрече. Ближайший месяц обещал стать счастливым, если это слово уместно в моей ситуации. Я решил не раздражать высшие силы и не торопить, а тем более не провоцировать события.

Примерно через пару недель, договорившись с Рафи, я позвонил «папаше» и сообщил, что хотел бы встретиться с ним. Он довольно легко согласился, и мы решили увидеться через неделю в Вене.

Глава 21

Вена. Отель «Европа»

26 апреля 2003 года, 12:00

Кузнецов-Зусман вошел в лобби как всегда энергичный, элегантный, импозантный. Вот он теперь каков – любимец красивых женщин, любитель вкусной еды, ценитель прекрасных вин, привыкший к обеспеченной жизни. Ах, как же мне хотелось сказать ему: «Здравствуй, Шило! Вот мы и встретились с тобой. Давно я за тобой гоняюсь по свету. Хочешь знать, как я вышел на тебя? Меня камень к тебе послал. То т самый. Посмотри фотографию. Узнаешь покойника? Правильно, это твой соратник по побегу Змей. Убийца и грабитель, как и ты. А теперь посмотри на этот снимок – видишь надрез на коже? А камень? Он у нас числился по делу шпиона Закревского. Было такое старое полудохлое дело. Абсолютный „висяк“, поэтому мне его и отдали. Видимо, очень не любил меня мой начальник. Знал бы он, что это дело мне всю судьбу перевернет… И теперь вот сижу я тут с тобой, вежливо разговариваю и об одном только думаю: как Марину делить будем? Тебе ее не отдам, старый волк».

Но это все – мысли, а сам я между тем вдохновенно излагал Зусману-Шило легенду о том, почему мы с Мариной в ближайшие годы не можем вернуться в Израиль. Рассказал об опыте работы в отделе по раскрытию экономических преступлений в тель-авивской полиции, о том, как мы вели дело против одной мафиозной российско-израильской группировки, занимавшейся отмыванием денег из бывших советских республик.

Согласно легенде, меня послали работать в банк из-за знания русского языка, в качестве специалиста по вкладам граждан из бывшего СССР. Вскоре я начал обслуживать счета человека, на которого мне указали как на советника главаря шайки. Я оказал ему серьезную услугу: предупредил, что контролирующие органы начинают проверять счета нескольких вкладчиков, в том числе и его. Услугу он оценил, хорошо за нее заплатил и предложил параллельно работать еще и на него. Ему был нужен опытный банковский служащий.

Так я начал действовать, как агент под прикрытием. Сотрудничая вплотную с руководством банды, быстро разобрался, откуда у них такие крупные суммы и куда они их отправляют. Не прошло и полугода, как операция по аресту всех членов преступной группировки завершилась. Но не полностью: нескольким ее участникам, включая главаря, удалось скрыться. Мне пришлось выступить на суде. Зная, что мафиози делают с такими, как я, мое начальство решило временно убрать меня из страны. Но в полиции меня начали подозревать в том, что я работал не особенно чисто, сливая служебную информацию тем, кому ее знать не положено. В результате я оказался меж двух огней. С одной стороны, нужно было опасаться мести уцелевших мафиози, с другой – бывших коллег из полиции, решивших свалить на меня свои промахи в провалившейся операции. Я боялся за Марину, поскольку сбежавший главарь знал ее в лицо, и поэтому мы решили уехать за границу и сделать пластическую операцию.

Конечно, я уверил «папашу», что материальных проблем не имею, и вполне могу позволить себе несколько лет провести в тени. Он слушал молча, но я видел, что он готов меня удавить за то, что я втянул его дочь в такой переплет. Затем я рассказал, зная его интерес к подробностям, как мы подкорректировали внешность Марины, как советовались друг с другом и приняли совместное решение. Я показал ему фотографию, сделанную именно для этой цели. Новое лицо дочери ему, похоже, понравилось. Изменения минимальны, но узнать прежнюю Марину было теперь нелегко. Никаких эмоций он, однако, не проявил.

– Хорошо, а что ты умеешь делать?

Я похвастался образованием, полученным в Колумбийском университете Нью-Йорка.

Рассказ, как и было задумано, прозвучал убедительно и, похоже, произвел на «папашу» впечатление. Он заявил, что должен поразмышлять, чтобы найти мне достойное занятие. Какое именно – не сказал, но я и не настаивал. На этом мы расстались, и я уехал в Амстердам.

А тем временем Рафи все сужал и сужал кольцо вокруг моего нового родственника и будущего работодателя. К нему была приставлена группа постоянного наблюдения, весь его гардероб снабдили «маячками», а на окна его франкфуртской квартиры установили специальные сенсоры. Они улавливали не только разговоры, но и любые, даже самые легкие шумы. И тут начались сюрпризы, причем со стороны совершенно неожиданной. Дело было в Марлен.

Она оказалась гражданкой Швейцарии французского происхождения. Ничего подозрительного в ее автобиографии не обнаружилось, все данные подтвердились. Но чудеса техники, улавливающее даже легкое дыхание, поймали также и стук клавиатуры компьютера. По звуку нажатия кнопок определили текст. И – вот ведь диво дивное! – текст оказался оперативной сводкой о передвижениях «папаши» за последнюю неделю и планах на следующую. Сводка была составлена вполне профессионально и зашифрована, но моим коллегам из Моссада потребовалось не более трех часов, чтобы прочитать сообщение.

Оказывается, за Зусманом следили. И не кто-нибудь, а любимая, с которой, по его словам, он собирался провести остаток жизни в Париже. На следующий день мы уже знали, что сводка отправлена во французский филиал Интерпола. Значит, за «папашей» следила французская полиция. На территории Германии у них полномочий не было, а впутывать в дело немецкую полицию, они, видимо, не хотели. Вот сюрприз так сюрприз! А Марлен хороша: при встрече вела себя, как влюбленная девчонка, притом совершенно естественно, иначе я бы заметил фальшь. Кстати, то, что они с «папашей» выделывали в постели, по словам ребят из группы наблюдения, игрой назвать трудно. Но она – агент и, видимо, совмещала полезное с приятным.

Рафи проверил всю ее легенду, очень профессионально составленную и хорошо документированную. Но у Моссада свои методы расследования, и уже через неделю мы знали, что Марлен работает под настоящим именем. В Интерполе она давно считается результативным агентом. Однако в отчетах отмечалось, что на протяжении последних четырех месяцев тон ее рапортов стал мягче, и сама она явно выгораживает «папашу». Эти попытки не ускользнули от глаз опытных аналитиков Интерпола: судя по всему, девочка влюбилась и поменяла сторону, только еще не призналась в этом сама себе. На ее донесения уже никто не полагался, и теперь следили за ней самой.

Ее предки проживали в Швейцарии почти триста лет и традиционно занимались банковским делом. Любимый дядюшка, брат матери Марлен, во время войны занимал должность заведующего отделом иностранных клиентов в одном очень уважаемом банке Женевы. В 1936 году через его отдел открыли счета и вложили большие суммы денег несколько весьма богатых евреев из Германии. Когда всем стало понятно, что нацистский режим хочет решить еврейскую проблему раз и навсегда, наиболее состоятельные господа решили тайно переправить часть своего состояния в Швейцарию. Господин Бовуажье стал открывать счета этим несчастным людям, считавшим себя немцами и пытавшимся оставаться гражданами Германии даже в те темные времена. Люди часто не хотят замечать очевидного, вот и теперь разум отказывался поверить в чудовищные вещи, которые добропорядочный народ Гейне и Вагнера творил со своими же соплеменниками. Но так было.

И тогда к Жану Бовуажье с очень заманчивым предложением обратился его старый клиент Вильгельм Вулленберг, не скрывавший своих контактов с властями Германии. Он, Бовуажье, должен был предоставить распечатки банковских счетов любого обладателя немецкого гражданства, поскольку открыты они были незаконно. Нацистская Германия запретила евреям открытие счетов в иностранных банках, а в виде компенсации за услуги господин Бовуажье должен был получить пятнадцать процентов от суммы, которую конфискуют немецкие власти. На бумаге все выглядело вполне законно, и Бовуажье не устоял перед соблазном. Выдав своих клиентов, он вскоре стал весьма состоятельным человеком.

Конечно, совесть немного помучила его, особенно когда он узнал из газет, как использовали в Германии полученную от него информацию. Нацисты арестовали всех обладателей счетов в Швейцарии. Несчастным предложили отдать деньги, незаконно выведенные за границу. В противном случае – расстрел на месте. Конечно, все предпочли жизнь, хотя в конечном счете их отправили в концлагеря, откуда вышли лишь единицы. Бовуажье, конечно, погоревал, но не особенно: очень уж щедрой оказалась плата за услуги, и он предпочел забыть неприятную тему.

После окончания войны он оказался вне поля внимания общественности, так как свидетелей его дел не осталось. Правда, швейцарские власти подозревали, что некоторые банкиры из их гордившейся своей нейтральностью страны выдали немцам своих клиентов. Именно тогда ввели абсолютный запрет на выдачу информации о счетах клиентов кому бы то ни было и по какой бы то ни было причине.

Так родилась знаменитая секретность и неприкосновенность швейцарских банков. Бовуажье же, будучи очень способным человеком, успешно продвигался по службе, и в 1960 году стал совладельцем банка, благо средства позволяли. Однако в конце концов машина правосудия добралась и до него. Прямых доказательств его сотрудничества с нацистами не нашлось, но проявилась масса косвенных улик. По просьбе знаменитого охотника за нацистами Шимона Визенталя личностью почтенного банкира занялся Интерпол. Когда же и они не смогли собрать прямых доказательств, то решили сыграть ва-банк, обратив внимание на любимую племянницу Бовуажье – Марлен, склонную к авантюрам. Поймав ее на очередной мелкой афере, которую девчонка провернула просто так, из интереса, ее завербовали, причем достаточно быстро. Марлен особо не возражала, если не сказать больше. Роль секретного агента, занимающегося выявлением не очень чистых на руку бизнесменов, ей понравилась, и она начала учиться в спецшколе Интерпола.

Через год после окончания учебы Марлен, получив свое первое серьезное задание, опешила. Еще бы: ей в разработку поручали собственного дядю! Но авантюрное начало девушки одержало верх, и она согласилась. Раскрутку провела вполне профессионально, в течение полугода вытащив из родственника все, что можно. Стареющий господин Бовуажье забыл простую истину: предавать могут только свои… Все сведения, что Марлен удалось добыть – а дядюшка разговаривал с нею весьма откровенно и честно, – отправили к Визенталю. Через три месяца банкир-пенсионер погиб в автокатастрофе.

Истинного итога своей работы с Бовуажье Марлен так и не узнала. Она даже думала, что дяде повезло: попасть в аварию и закрыть таким образом все счета – разве не удача? Ведь после услышанного она стала считать любимого дядюшку монстром. Затем ей дали задание по раскрутке еще одного бизнесмена, работавшего с нацистами, и опять она великолепно справилась с ним. И так было еще несколько раз. А вот последнее задание – Кузнецов – оказалось сложнее. Марлен влюбилась, отчаянно и сильно.

Слежка за ним началась, когда один из денежных переводов в Бейрут провели через французский банк BSG. Франция, занимающая первое место в Западной Европе по количеству случаев отмывания денег, очень чувствительна к подобного рода делам. Когда информация о подозрительном переводе легла на стол директору банка, он тут же обратился в полицию, откуда сигнал пошел в Интерпол. Тогда-то, после предварительной проверки личности господина Гонзалеса-Зусмана и выяснения фактов его биографии, и решили начать его разработку. Марлен считалась идеальным кандидатом для этой операции, ведь в прошлом они были знакомы.

* * *

Картина усложнилась. Если французы засветятся и «папаша» насторожится, заподозрив слежку, то он прикроет свои операции, заляжет на дно и станет настолько осторожным, что приблизиться к нему мы не сумеем. Подключаться же к расследованию Интерпола мы не могли, да и не хотели. Если на какой-то стадии случится утечка информации, что в этой организации бывало, то весь мир узнает, что Моссад интересуется моим будущим родственником.

Я продолжал ждать звонка «папаши» насчет работы для меня, но неделя проходила за неделей, а он на связь не выходил. Те м временем Кею удалось уговорить руководство Интерпола временно приостановить разработку Кузнецова-Зусмана; взамен адмирал пообещал, что будет делиться с ними информацией. Как бы то ни было, в этом деле мы пока оставались одни. Таким образом, у меня выдалась передышка, чтобы тщательно и не торопясь подготовиться к операции. Но уже через месяц относительного спокойствия Рафи вызвал меня на встречу.

* * *

На этот раз мы встретились в Париже. Как обычно, кратко обменялись информацией, и Рафи без преамбул приступил к делу. А заключалось оно в следующем.

Примерно месяц спустя после нашей последней встречи Зусман занялся очередной переправкой денег из района трех границ. Привлекать меня к этому траншу он не собирался – наверное, еще не закончил проверку моей личности, а может, просто ждал.

Не желая тратить время на бессмысленное ожидание, Рафи решил спровоцировать события. Ясным весенним днем он подошел к Марлен на центральной площади Франкфурта, где она прогуливалась по магазинам, представился спецагентом ЦРУ, усадил в машину и начал допрашивать. Затем, используя не совсем приятные детали ее недавнего прошлого, начал вербовать на работу в качестве секретного агента, обещая в случае несогласия солидный тюремный срок за связь с русским криминалом, финансирующим террористов. По его словам, американские законы предусматривали за такую деятельность пожизненное заключение, а ей, как сообщнице, лет десять–пятнадцать. Марлен начала рыдать, клясться, что ничего не знала и конечно же согласилась сотрудничать с такой всесильной организацией, как ЦРУ. Правда, ни слова лишнего при этом не произнесла, даже не упомянула своих истинных работодателей. Рафи протянул ей бланк с текстом, подтверждающим согласие работать на ЦРУ, который она тут же подписала.

Почти двухчасовая беседа прошла гладко, даже слишком. Как и полагалось, первый допрос не был длинным. Рафи назначил ей встречу через два дня на том же месте, чтобы закончить вербовку официально. Теперь оставалось только ждать ее реакции.

Рафи предполагал, что Марлен, уже пытавшаяся защищать «папашу» от Интерпола, наверняка предпримет какие-нибудь шаги, чтобы обезопасить его и от ЦРУ, и возможно, свяжется со своей организацией. И не ошибся. Опасаясь прослушки квартиры, Марлен сочинила «папаше» записку, описав встречу с представителем ЦРУ. Сообщила, что ей показали фотографии его помощников, доказывавшие, что за ними установлена постоянная слежка. В Интерпол же о вербовке не сообщила. Расчет Рафи в общем-то был несложным: если вышли на помощников, то их услугами пользоваться больше нельзя и, следовательно, нужно привлекать новых, незапятнанных и никому не известных. А кто сейчас под рукой и кому можно доверять? Получается, только родственнику.

В следующий раз Рафи и Марлен встретились, как и планировалось, через два дня. Теперь сотрудники Рафи допрашивали ее уже по-настоящему: заставили сочинить многостраничные анкеты с вопросами о прошлом, родственниках, друзьях и еще много о чем. Затем ей пришлось заполнить бланки психологических тестов, потом опять вопросы, вопросы, вопросы… Марлен вела себя великолепно. Настоящая актриса! Иногда со слезами или улыбкой, иногда бурча что-то, она исписала тонну бумаг, ни словом не выдав себя. «Профессионал! – думал Рафи, наблюдая за ней. – Неужели она настолько забылась, что позволила себе влюбиться в уголовника, которого сама же и разрабатывала? Как это могло случиться? Значит, что-то такое есть в этом Зусмане, но что?» Рафи добавлял и добавлял бумаг, чтобы Марлен добросовестно заполняла их – все должно было выглядеть правдиво.

Глава 22

Франкфурт, Штрунгенштрассе, 82. Квартира Алексея Кузнецова

10 июня 2003 года, 13:30

Алекс Гонзалес восседал в своем любимом вольтеровском кресле. Он только что прочел записку Марлен о вербовке в ЦРУ. Такого поворота событий он ожидал давно, слегка недоумевая, почему американцы занялись им только сейчас. Впрочем, он практически не боялся. В свое время он прошел допросы следователей уголовного розыска, а в последние годы пребывания в Советском Союзе на нем «сидел» КГБ. Так что обставить этих американских интеллигентов, работающих в соответствии с их жесткими бюрократическими ограничениями, не составит особого труда. Одна только деталь не укладывалась в схему: они взяли под наблюдение сразу всех его ближайших соратников. Конечно, ему плевать на них, и других в запасе достаточно, но странно то, что именно в этот момент на горизонте появился его будущий родственник Леон. Чуть больше месяца назад он попросил о встрече, и ни с того ни с сего признался, что скрывается от уголовной банды в Израиле. Короче, явно напрашивался в помощники. Как-то идеально все складывается, даже слишком. Это и настораживало. Судя по рассказам Марины, они знакомы давно, и она влюблена в своего Леона. Алексей хорошо знал свою дочку и понимал, что она действительно счастлива с этим человеком. А ее счастье, как ни крути, для отца – самое главное.

Когда-то очень давно он поклялся ее матери, что станет любить Марину и воспитывать ее как родную дочь. Да ему и клятвы не нужны были, настолько крепко привязался он к девчушке, которая цеплялась за его ногу и называла папой. Даже удивительно, как сильно он, такой черствый в общем-то человек, любил их – Маришку и ее маму, свою жену Фаину.

Шальная судьба свела его в таежной сибирской деревушке с молоденькой учительницей Фаиной, когда он скрывался после побега из лагеря. Она его выходила, вылечила, рискуя жизнью, к жизни вернула… А еще подарила любовь пятилетней Маринки, которая и по сей день уверена, что он – ее отец. Память, откликнувшись на воспоминания давнего прошлого, немедленно нарисовала образ Фаины его маленькой еврейской жены. Худенькая, огромные глаза, очки на носу, тихий голос и мягкая нежная улыбка… Таких женщин он никогда не видел, не знал, даже не представлял себе. Уголовник, в любую минуту способный убить за кружку кипятка или ломоть хлеба, он не понимал и долго не принимал Фаининой нежности, наивной готовности верить ему, доброте и терпению. Его удивляла любовь Фаины к родителям, которых давно не было на свете, природная кротость и незлобивость. Только спустя годы он понял, что такова подлинная интеллигентность, а тогда изумлялся: бывают же такие малахольные на свете!

Пока он балансировал между жизнью и смертью, они с Маришкой дежурили у его изголовья. Вечерами Фаина читала дочке книги. Алексей тоже слушал. Впервые в жизни кто-то читал ему книги! От мягкого голоса Фаины становилось спокойнее на душе, даже физическая боль стихала, и он чувствовал, что не умрет, что возвратится к жизни. Но к жизни иной, ему самому пока непонятной. Его очень долго раздражало совершенно жидовское имя этой тихой женщины. Не мог он его выговорить! Какая она Фаина? Сначала называл Фаней – она только улыбалась растерянно, а потом Феней. Совсем по-русски, по-деревенски даже.

Он долго не мог привыкнуть к жизни с нею бок о бок. Сначала чуть не рвал ее на части, впивался зубами в плоть, терзал до крови, приходя в ярость от того, что ее тело такое маленькое, худое и слабое. Ему мало было этой женщины, и он грубо говорил с ней, ругался, делал все, как привык делать с другими в прошлой жизни. Не обращал внимания на то, как она на него смотрит, не слушал ее слов, упрямо не замечал ее тихих слез, когда она отворачивалась от него по ночам. Днем плакать боялась.

В этой сибирской деревне с Фаиной здоровались, но на обычные бытовые темы никто не разговаривал, ведь она была учительницей, то есть чужой. В небольшой школе, где она работала, учились дети из нескольких окрестных деревушек. В Фаининой деревне в школу ходили только двое, а чужими детьми местные не интересовались. Избушка Фаины стояла на отшибе, у самого леса, и к ней, чужачке, никто не заглядывал. Вот что Алексей и счел главной своей удачей, поэтому и заявился в ее домишко после побега из лагеря. Громко сказано – заявился: приполз, даже не напугал ее, настолько слаб был и болен. Фаина его вымыла, откормила, отогрела. Ни разу ни о чем не спросила. Ножевые раны обрабатывала невиданной в тех местах зеленкой, привезенной в свое время из дома. Делала перевязки, выносила за ним ведро, никогда ничему не удивлялась. Постепенно, очень не сразу, начала с ним разговаривать. Вернее, отвечать на его вопросы.

– Не боишься, что я тебя убью?

– Нет, боюсь, что уйдешь скоро.

– Фень, а если б отец твой был жив, отдал бы тебя замуж за русского?

– Да мой муж тоже сомнительный еврей был. Я за него в семнадцать лет вышла. Звали его Суреном. Мать – еврейка, отец – армянин, Артем. Во время войны его отец мою мать спас. Ей тогда тоже неполных семнадцать исполнилось.

И когда они вновь встретились, Артем предложил моему деду: «Давай будущих внуков переженим, вот и породнимся!» Наверное, пошутил. Но когда он погиб через год, дед поклялся исполнить его завет. Ну вот… А после войны от большой семьи Артема Николаевича остался только его внук Сурен. Мои родители тоже вскоре умерли. Им очень сильно досталось во время послевоенной травли евреев: оба отсидели срок в лагерях. Так что и я осталась одна.

Отец мой был известным ювелиром, но не торговцем, а мастером, настоящим знатоком ювелирного дела и драгоценных камней. Он работал в какой-то закрытой мастерской чуть ли не в Кремле. Делал украшения для кремлевских жен. Мы жили в хорошей квартире, в самом центре Москвы. Наверное, из-за нее на нас и донесли. А когда его посадили, квартиру отобрали, и мы с мамой до самой ее смерти жили в полуподвальной комнатке соседнего дома. Тамошняя дворничиха пристроила ее своей помощницей. Я тогда училась в педагогическом. Потом вдруг у нас появился Сурен. Он тогда закончил Харьковское военное училище и приехал повидать нас с мамой. Сказал, что родных у него не осталось, только мы. Уехал служить, начал писать письма, потом приехал в Москву на Новый год, и мы впопыхах поженились. Когда Маришке исполнилось полгода, умерла мама, а потом на испытаниях погиб Сурен. Оставаться в Москве я не могла и попросилась по распределению куда-нибудь подальше. Вот меня и послали в Сибирь. Такая у меня теперь жизнь.

– Так ты по мужу Зусман?

– Нет, я фамилию не меняла. Это фамилия отца, а Сурена – Каминский.

Алексей слушал очень внимательно. Отец – ювелир! Надо же… Он в камушках ничего не понимал, обычно брал только деньги. Да и рос не в квартирах с видом на Кремль, а в халупе в российской глубинке, где до сих пор нет электричества, да и вообще ничего нет, кроме водки, мата и драк. Все там так жили. Наиболее способные шли в инженеры или в бандиты. Алексей выбрал второй путь, как отец. Зато преуспел на этом поприще, стал уважаемым человеком, то есть вором в законе. Тоже карьера…

Как-то, когда уже немного окреп и начал прохаживаться по избушке, нашел на столе оставленные Фаиной письма. От нечего делать принялся читать. Очень странные были эти письма, смешные какие-то. Так даже в кино не разговаривают. «Я люблю вас не потому, что оторван в части от женского общества, не от одиночества, не от тоски. Я люблю вас потому, что влюблен в вас. Влюблен, люблю, и еще вы мне очень нравитесь. Так будет всегда. Поверьте, ваша любовь придет. Вы просто еще совсем юная. Я жду вас в свою жизнь, жду как жену, друга, любимую женщину».

Алексей понял, что прочел письма Фаининого мужа, отца Маришки, и моментально взревновал, придя в бешенство от своих ощущений. К кому ревновать-то? К покойнику? И вообще – какое ему дело до этой еврейки? Но успокоиться не мог. Затаился, как зверь, в избе, и принялся ждать Фаину. Хотелось избить ее до полусмерти, замучить, выдавить из нее память о другом, наверное, очень любимом мужчине. А она вечером пришла усталая, промерзшая, но радостная: соседка отсыпала ей лука и капусты. Картошка в доме еще оставалась, и это означало возможность сварить суп. Почти пир! Увидев лицо Алексея, сначала сжалась испуганно, но потом, взглянув на разбросанные письма, грустно улыбнулась и тихо сказала:

– Память о Сурене. Бедный! Мы с ним почти и не жили… Так глупо погибнуть!

– Любила?

– Знаешь, после ареста родителей я жила волчонком. Все время боялась, что меня тоже заберут. Ни одной души рядом… Со мной никто не разговаривал, отовсюду гнали. Я очень голодала. Сурен просто спас меня. Я родила ему ребенка, которого он даже не видел. Больше дать ему я не могла ничего. Кроме благодарности и памяти о нем.

– А-а-а, ну ладно…

Помолчав, Алексей спросил:

– Слушай, а сами-то эти камни, из-за которых на отца донос написали, ты видела? Отец показывал?

– С детства. Всегда вертелась у него под ногами.

– Расскажи, что знаешь.

И снова она даже не поинтересовалась, зачем ему это нужно, а просто принялась рассказывать все, что знала о драгоценных камнях. С раннего детства изо всех сказок, которые рассказывал ей на ночь отец, она больше всего любила истории про драгоценности. В ее воображении вспыхивали рубиновые анкасы индийских раджей, изумрудные ожерелья царицы Савской, бриллиантовые диадемы принцесс – отец описывал их красочно и профессионально.

– В древности считалось, – рассказывал отец, – что рубины в воде выделяют тепло, и она закипает. Сами же камни всегда холодные.

А еще он говорил, что в рубине таится неугасимый огонь и его нельзя спрятать. Если рубин завернуть в ткань, он будет сиять даже сквозь нее. Рубины зарождаются и созревают под землей сто тысяч лет, и древние врачи лечили ими сердце, очищали испорченную кровь. Они охраняют от внезапных нападений, и поэтому рубины брали с собой в дорогу.

– Анкасы какие-то, ожерелья царицы, какой, говоришь?

– Савской, – терпеливо объясняла Фаина. – Была такая царица африканская, владевшая изумрудными копями. Рудниками то есть. Однажды, услышав, что в далеком Израиле правит прекрасный и мудрый царь Соломон, она отправилась к нему в гости и привезла в подарок роскошное изумрудное ожерелье. Отец рассказывал, что во времена крестовых походов рыцари-храмовники отыскали клад царя Соломона, там было и это ожерелье. Его привезли в Европу, точнее, во Францию. Поэтому мы и знаем о нем.

Алексей слушал эти рассказы как завороженный. Раньше для него деньги и драгоценности считались понятиями, точнее, вещами, которые нужно найти, забрать и сбежать с ними. Это означало жизнь, спасение и безопасность. А сейчас все по-другому. Сейчас жизнью можно было назвать только то, что он испытывал рядом с этими странными тихими девочками. Какие они мать с дочкой? Смешные обе, как дети…

– Особенно часто отец говорил о знаменитых бриллиантах, прославившихся в истории. Однажды он рассказал мне о необыкновенном розовом бриллианте, который назвали «сердцем» из-за яркости цвета и способа огранки. Родом он из Индии, оттуда еще необработанным кристаллом попал на Ближний Восток. В Средние века необработанные алмазы служили рыцарям талисманами. Они украшали ими свое оружие и латы, и верили, что алмазы защищают от ран и приносят победу в бою.

Прошло несколько веков, прежде чем мастера научились полировать алмазные кристаллы и вставлять в ювелирные украшения. В Европе они вошли в моду, когда знаменитая любовница Карла VII Агнесс Сорель получила в подарок ожерелье с крупным розовым бриллиантом, ограненным в виде сердца. Было это так.

Карл VII отчаянно нуждался в деньгах для продолжения войны с англичанами. Он уже задолжал всем богатым ростовщикам Франции, и никто королю в долг больше не давал. И тут ему помогла очаровательная Агнесс. Она познакомила Карла VII с неким Жаком Керром, купцом из древнего торгового рода, издавна ведущим дела с Востоком. То т ссудил королю сумму, необходимую для уплаты жалования солдатам. В награду за услугу Керра назначили финансовым советником короля, а затем Агнесс уговорила Карла VII сделать его главой королевского монетного двора. Благодарный Керр подарил Агнесс золотое ожерелье с алмазами, украшенное висящим в центре крупным индийским розовым бриллиантом в форме сердца.

Когда Агнесс впервые появилась в этом ожерелье на балу, придворные красавицы ахнули и бросились покупать бриллианты любой величины, формы и цвета. Камни немедленно и навсегда вошли в моду и с тех пор стали поистине королевскими украшениями.

В детстве это была моя любимая история, про красавицу Агнесс и розовый бриллиант.

Глухими зимними вечерами, греясь на лежанке, Кузнецов слушал истории Фаины. В такие вечера он понял, что любит ее, никогда не бросит, что эти девочки – его семья. Через полгода они все вместе уехали в Москву. У него хранились документы одного уголовника, бежавшего вместе с ним, но он взял фамилию жены и стал Давидом Зусманом. Конечно же у него были нужные люди, которые помогли эти документы переделать.

Долгое время Алексей жил в завязке, к старому не возвращался, даже работу нашел, охранником в какой-то конторе. Решил измениться, исправиться. Но потом случилось несчастье. Фаина умерла от рака, а перед смертью отдала ему замурзанную коробочку с огромным розовым бриллиантом. Увидев драгоценность, Алексей возмущенно спросил:

– Какого черта нужно было голодать, имея такое богатство?

– Отец продавать не велел. Когда дарил, предупреждал: «Все, что можно, продавай. А его в самый черный час отдай за буханку хлеба, чтобы спасти близких. Или подари дочери». Когда ты болел, я несколько раз собиралась обменять его на лекарства, но боялась, что нас после этого убьют. Теперь он твой. Подари его Марине на свадьбу от меня. И повтори ей мои слова.

– А откуда этот камень у твоего отца?

– Он рассказывал, что розовый бриллиант во время наполеоновских войн попал к одному польскому аристократу, родственнику последней жены Наполеона. Не помню его фамилию. И долгое время о камне ничего не было известно, до тех пор, пока уже в конце войны его буквально за буханку хлеба не продала одному ленинградскому ювелиру какая-то пожилая женщина, почти умиравшая от голода. А потом тот ювелир, знакомый отца, принес ему камень с предложением разрезать его на несколько частей и продать по отдельности.

– Зачем ему это было надо?

– Его призвали на фронт. К тому времени вся его семья погибла. Он предложил разделить камни поровну и сохранить свою долю до возвращения. Отец очень не хотел резать бриллиант, уговаривал не делать этого до окончания войны. Ювелир доверял отцу. Решили, что отец сохранит камень в целости до его возвращения. Только он не вернулся, погиб почти сразу. Камень остался у отца. Теперь он твой. Помни, ты отвечаешь за Марину, ты поклялся. Заботься о ней. Сохрани бриллиант – это ее приданое, память обо мне и моей семье…

…Так он остался вдвоем с Маринкой. Камня не продал, хотя средства нужны были отчаянно. И вскоре все опять завертелось, хотя не только в деньгах дело. После смерти Фаины он крепко запил. Однажды после очередного запоя начал мучаться в поисках заработка и, как это нередко бывает, встретил бывшего дружка по прошлым делам. От него и узнал, что в Москве сейчас обретается один человек, рассказавший, как они вместе с Алексеем выходили из тайги после побега из зоны.

Настал черед Алексея удивляться: неужели Змей жив? Перед тем как разойтись в тайге в разные стороны, они обменялись адресами проверенных людей. Потом, при надобности, они бы вывели их друг на друга.

Вот и пригодился адресок. Алексей, уже привыкший к нормальной спокойной жизни, поколебавшись, все же разыскал Змея. А потом и домой привел, хотя раньше считал такие визиты нарушением правил. Дочку показал, за стол пригласил. Пили очень долго и много. Алексей рассказывал – и про Фаину, и про то, как ради нее и Маринки «корону» воровскую с головы снял. Напоследок, уже в алкогольном полузабытьи, показал бриллиант. Когда очухался наутро, понял, что камень исчез. Унес его Змей. Предал друга, выведшего его когда-то из зоны, спасшего ему жизнь ценой множества других жизней. Теперь Зусману оставалось только одно: найти и отомстить. Из-за этого он и вернулся в свой прежний уголовный мир.

Змея он нашел и убил, обставив дело, как аварию на зимней дороге. А вот бриллианта не нашел. Не уберег подарка жены.

Да, давно это было… Несколько раз судьба его менялась ох как круто, но он никогда не забывал слов Фаины. Маришку оберегал от посторонних глаз, заботился, воспитывал в строгости. Но этот чертенок его вовсе не боялся! Маринка подрастала, зная, что папа ее обожает. И вот теперь, когда она уже давно выросла, стала интересной яркой женщиной, какой-то хлыщ заставляет ее страдать, подвергая опасности. Звучит, как в дешевых романах, и история этого Леона нарочито глупая. Чего он хочет? Почему ищет себе занятие, причем обращается именно к нему? Что, кроме Зусмана, на свете нет влиятельных людей? Странно это, весьма и весьма…

Впрочем, проверка подтвердила каждое слово Леона. А это могло означать только две вещи: или рассказанное – правда, или он – «скрытый» легавый с хорошей легендой. Второе хуже. Крепкую легенду просто так не построишь, значит, он из серьезной организации.

Алекс улыбнулся. Жених-то вполне симпатичный, к тому же видно, что любит Марину. Но чтобы настолько удачное стечение обстоятельств! Ну не бывает в реальной жизни подобного, не может быть! Алекс снова улыбнулся: «Ну что ж, зятек, хочешь со мной работать? Давай. Но знай, твоя первая работа может стать последней… Хотя, может, ему посоветовала ко мне обратиться Марлен? Моя маленькая французская подружка? Такая милая, аристократичная… Ни слова лишнего, ни жеста. И при этом всегда весела, естественна, проста. Рядом с ней я выгляжу вполне респектабельно»…

Его мысли незаметно переключились с Леона на Марлен: «Удивительная женщина! Работает в какой-то благотворительной организации, таком важном фонде, что и названия не вспомнишь. Сколько раз уже уговаривал ее бросить работу, тем более что получает она там гроши. Но нет, не соглашается. Хочет быть самостоятельной. Ей важно добиться своего, личного успеха. Она так решила после смерти мужа. Бедняга умер совсем молодым, не дожив до сорока, сгорел за полгода. Ему требовалась пересадка сердца, но операцию сделать не успели.

Когда она овдовела, ей исполнилось тридцать четыре. Встречаться мы начали год назад, примерно через полгода после смерти ее мужа. Вместе проводим почти все наше свободное время. А что я знаю о ней и ее жизни в прошлом? Ничего. Знаю, что она меня любит. По-своему, конечно, совсем не так, как Фаина. Та , уже умирая, все гладила меня по голове своими исхудалыми ладошками, беспокоилась, как я и Маришка будем без нее жить…

Марлен не такая. Она не станет любить слабака и неудачника. Ей нужен шик. Она – элегантная женщина, что отнюдь не означает только любовь к тряпкам из самых лучших магазинов Милана и Парижа. Вся ее жизнь должна иметь изысканный стиль, включая отношения с любимым мужчиной. При этом она не ветрена. Марлен – сложившаяся личность, способная на серьезные поступки. Да, поступки… Вот только какие? А что, если история с ЦРУ – хитроумный трюк? Что тогда? Все нужно проверить, и ее в первую очередь…»

Через два часа Алекс придумал план проверки и будущего зятя, и любовницы. Он записал на бумаге несколько цифр, вышел из дома и направился к ближайшему Интернет-кафе.

Согласно докладам ребят из группы внешнего наблюдения, он отправил два сообщения по неизвестным им адресам.

* * *

Когда чего-то ждешь и наконец-то дожидаешься, все равно удивляешься. Неожиданное сообщение от Зусмана содержало инструкции, точно разъясняющие, что надо делать. Я должен был лететь в Парагвай, в небольшой городок Сьюдад дель Эсте на границе с Аргентиной, зайти в казино «Мираж», встретиться с администратором по имени Сабри Файяд, забрать у него чемодан и отвезти в Буэнос-Айрес. Там, в филиале одного из крупнейших банков Аргентины, я должен буду передать чемодан заведующему отделом обслуживания бизнесменов-иностранцев Хорхе Родригесу.

Вот это удача! «Папаша» отправляет меня прямо к Ибрагиму Хушбе. Это он скрывается под именем Сабри Файяда. Интересно, знает ли Зусман его настоящее имя и историю? Да, кстати, сумма, которая, по словам Зусмана, полагалась мне за выполнение задания, выглядела умопомрачительно. Просто так подобные деньги не платят. Их обещают в двух случаях: когда намечаются очень серьезные события или когда планируют не заплатить вовсе. Что ж, неплохо, все идет по плану. Выполнение задания началось. Я понимал, что история с Парагваем – проверка. На Зусмана надавили, отсекли от него помощников, и ему не к кому обратиться, кроме меня. Я ощутил невнятную тревогу: так бывает, когда чувствуешь, что судьба еще раз решила испытать тебя на прочность.

Ну да ладно, разберемся. А сейчас пора готовиться к поездке. Я включил компьютер и принялся читать о районе трех границ. Несколько лет назад я получил от Рафи это чудо техники – компьютер, выдаваемый только особо ценным агентам. Компьютер мой можно было бросать в воду, под машину, куда угодно – с ним ничего не случалось, но самое главное, конечно, не его прочность. Количество вмещаемой им информации было чуть ли не бесконечным, и вся она защищалась кодами, да не простыми, а биометрическими. Чтобы зайти в мой компьютер и выбрать файл, отпечатка пальцев недостаточно: их еще нужно приложить к сканеру в определенном порядке. Впрочем, это только одна из форм защиты информации. В общем, вряд ли кто-нибудь, кроме меня, мог воспользоваться моей чудо-машиной. Еще одно важное преимущество моего компьютера состояло в том, что на нем была установлена программа взламывания кодов. На свете существовало очень мало банков, как финансовых, так и информационных, в чьи базы данных я не мог войти.

* * *

Итак, Сьюдад дель Эсте, что в переводе с испанского означало Восточный город, слыл криминальной столицей Парагвая. В мире нет ни одной террористической организации, не имеющей там своего представительства. По величине город – второй после Асунсьона, и здесь живет около четырехсот тысяч человек, если считать с пригородами. Это настоящий рай для контрабандистов, ведь тут зарегистрирована свободная экономическая зона. Нет таможенной инспекции, практически никаких правоохранительных органов тоже. А те полицейские, что по какой-то причине находятся в городе, установили за свои услуги плату. В городе много иммигрантов, и он поделен на зоны влияния по национальному признаку. В каждом таком отдельном районе правит соответствующая мафия. Вокруг города полно лагерей, где тренируются боевики всех мастей. Прочитал я и сводки секретариата государственной разведки Аргентины, где подробно описывалась деятельность всей этой камарильи. Никто не мог навести там порядок, точнее, не собирался. Вот такая вот оптимистичная картинка получалась.

Задание Алекса я решил сохранить в тайне, не сообщив о нем ни Рафи, ни Альвенслебену. Я собирался выполнить первый этап операции сам, на свой страх и риск. Если Хушба почует слежку – архивные документы убедили меня в том, что этот человек обладает поистине звериным чутьем, – и мы с ним не найдем общего языка, то это означает смерть для меня и конец для операции. Вот почему я решил действовать самостоятельно. Пусть это нарушение инструкций и законов работы спецслужб, но на войне бюрократии не бывает. А то, что я нахожусь на настоящей войне, не вызывало сомнений. Сейчас я по ту сторону закона и никто не защитит меня, кроме меня же самого. Так уже бывало: порой только то, что мои боссы не знали, чем я занимаюсь и где нахожусь, спасало и меня, и дело. Так что, надеюсь, и в этот раз моя инициатива принесет успех.

Не тратя особого времени на сборы и предупредив Марину, уже через сутки я вылетел в Парагвай.

Глава 23

Парагвай. Казино «Мираж»

12 июля 2003 года, 23:00

Полет в Сьюдад дель Эсте оказался довольно утомительным. Добравшись в город около шести вечера, я решил, что в казино идти рано, и отправился в гостиницу.

Я лежал в гостиничном номере на узкой и неудобной кровати, ощущая себя человеком, выпавшим из привычного ритма жизни. Я копался в себе и своей жизни. Готовился к разговору с Мариной об ее отце, а значит, и о себе. О своей жизни до нее, хотя часть моей биографии ей уже знакома, пусть даже меньшая. Появилось странное ощущение: я словно исчез из собственных воспоминаний. Некоторые эпизоды, беспорядочные и неясные, вспоминались, но так, будто излагал их кто-то другой, а не я. Помню города, страны, дома и площади, помню погоду и людей, но не помню себя, не вижу, не узнаю. Я сам для себя незнакомец, мимо которого можно пройти, не узнав. Есть такое выражение у англичан – «sense of absence», то есть чувство собственного отсутствия. Да, это про меня.

Я продолжаю жить наугад, будто все еще готовлюсь жить по-настоящему: ни дома, где бы я хотел поселиться со своей любимой, ни Родины, готовой меня принять, ни стабильной работы. Деньги… они вроде бы есть, но не настолько их много, чтобы стать уверенным хозяином своей судьбы. Я даже не предполагаю, что может случиться со мной в ближайшие дни, хотя бы завтра. До сих пор, после стольких лет, я не сумел окончательно привыкнуть к своему новому лицу. Все время кажется, что Марина видит меня прежним, молодым, улыбающимся. К ее новому облику я тоже не привык, и нередко, когда она не замечает, рассматриваю ее, словно вижу впервые.

Но соображаю я, к счастью, пока что четко. Теперь-то я понял, что задание, которое я выполнил в России, по существу стало заменой смертного приговора мне и Марине. Я выполнил его, но возвращаться в Израиль нельзя. То , что я теперь знаю благодаря старикану, не должно быть известно ни Рафи, ни Кею. А как поступить с самим Альвенслебеном? Ведь это он рассказал мне о секретном оружии… Предать старика я не мог. Он говорил, что обязательно объяснит, какая роль отводится мне в планах этих таинственных Хранителей. Если честно, то все мои новые знания тесно смыкаются с тем, о чем я думал, читая книги по Каббале и беседуя с рабби. Жаль, что я не понимаю, зачем Альвенслебену нужен не только я, но и Рафи. Но я найду выход. Найду…

В размышлениях прошло несколько часов. Спать не хотелось. Время шло к полуночи, и я решил отправиться в «Мираж», благо ночь весьма подходила для похода в это злачное место. Хушбу (или Файяда, как его теперь звали) я нашел быстро, правда, пришлось преодолеть два кордона недружелюбно настроенных ребят, пока меня, предварительно обыскав, подпустили к нему. Охрану себе Ибрагим организовал вполне профессионально. В первом ее круге стояли те, кто в случае неприятностей получат пулю вместо него. Они окружали Ибрагима настолько плотно, что постороннему человеку приблизиться к нему не предоставлялось возможным. Второй круг – не хуже первого. Эти парни в случае покушения тоже могут отразить атаку, и тоже только приняв удар на себя. И наконец, к третьему кругу относились все, кто охранял казино снаружи, просвечивая цепким взором всех входящих в здание, особенно направляющихся на третий, административный, этаж. Когда мне наконец-то удалось добраться до Ибрагима, он встретил меня колючим, пронизывающим взглядом.

Благодаря описанию из архива Альвенслебена, я узнал Хушбу сразу: высокий, худощавый, под глазами мешки, видимо, из-за постоянного недосыпания. Не отходя ни на шаг, его постоянно сопровождала высокая, смуглая темноволосая женщина с миндалевидными карими глазами, какие обычно бывают у восточных красавиц. У нее были высокие скулы и прямой ровный нос. Темное платье выгодно оттеняло подтянутую стройную фигуру. Она постоянно поглядывала на Хушбу, и в ее глазах читалась фанатичная преданность. А он смотрел на меня. От такого взгляда, надо сказать, у любого человека похолодеет внутри. Глаза его казались неживыми, лицо – зловещим, безжизненным, весь он был словно теплокровное орудие для убийства. Такого врага я бы точно иметь не хотел. Этот не сдастся, станет биться до последнего, чтобы уничтожить как можно больше тех, кого он считает врагами. Сразу стало понятно, почему Хушбе так легко удается сбор денег: если он прикажет платить, навряд ли кто откажется.

Хушба довольно долго разглядывал меня, прежде чем произнести первую часть пароля. Я произнес вторую. Услышав правильный отзыв, он слегка расслабился, но все равно находиться рядом с ним было невыносимо тяжело и неприятно. Хотелось поскорее получить наличность и как можно быстрее улететь в Аргентину. Но он не торопился. Начал задавать вопросы, видимо, почувствовав во мне новичка. Но я не поддался; отвечал коротко и грубо, демонстрируя, что не его это собачье дело – узнавать подробности моей биографии. Затем он предложил выпить, но я отказался. Он стал настаивать. Пришлось опрокинуть несколько рюмок. Когда Хушба решил, что с меня хватит, он повел меня наверх. Его пассия последовала за ним. За дверью с вывеской «Директор» находился кабинет, достаточно большой и хорошо обставленный. В углу стоял огромный тяжелый сейф.

Оглядевшись немного, я посмотрел на «восточную красавицу» и выразил ей взглядом одобрение – убранство кабинета подтверждало, что вкус у этой стервы был неплохим. Не медля, один из нукеров Хушбы передал мне довольно большой портфель, смахивающий на чемодан. Я открыл его. Внутри лежали аккуратно сложенные пачки стодолларовых банкнот. Я уселся за стол Хушбы, достал из своего портфеля аппарат «Dors» и приготовился проверять доллары. Хушба смотрел на меня уничтожающе, но ничего не говорил. А я, включив аппарат, вынул несколько туго связанных пачек и начал проверять купюры. Я знал, что мои действия вызовут раздражение, но решил не торопиться и проверить как можно больше купюр. Мне необходимо было разыграть из себя эдакого банковского служаку, исполнительного и занудливого. Вообще при передаче деньги обычно не проверяются, ибо фальшивка означает смертный приговор отправителю. В этой части земного шара многое строится на страхе, дела подобного рода – тем более.

Видя Хушбу и зная его прошлое, я счел, что мало кто станет столь старательно проверять наличность, но соблюдение правил игры казалось мне очень важным. Цели своей я добился: уже через час Хушба, потеряв терпение, чуть не вытолкал меня из кабинета. На его лице легко читалось все, что он хотел со мной сделать. Я изобразил из себя обиженного, но смирившегося со своей участью, и попросил машину до аэропорта.

Хушба сообщил, что для меня приготовлен частный самолет. Молодцы ребята! Понятно, что так за мной следить гораздо легче. Меня продолжали проверять, причем совершенно явно и достаточно бесцеремонно. Слава Богу, что за мной ничего нет… Через час меня посадили в машину и отвезли на аэродром, но совсем не тот, на который я прилетел из Асуньсьона. Терминалом служила палатка, но когда я увидел самолет, мне, как говорится, резко поплохело. В таком случае говорят: «не про нас будь сказано» – самолетик выглядел так, словно изготовлен из бумаги. Но выбирать мне было не из чего, и через пятнадцать минут мы взлетели. Рев моторов заглушал всякую возможность думать, и единственное, чего мне хотелось, так это чтобы наш экстремальный полет закончился поскорее.

В Буэнос-Айрос мы прилетели через четыре часа, тоже в какой-то захолустный аэропорт, где меня ждала машина. Я немедленно связался с нужным человеком согласно инструкции Алекса и передал ему чемодан. Первая половина миссии закончилась удачно.

Человек, получивший чемодан, даже не открыв его и не проверив содержимое, выдал мне конверт с чеком на мое имя. Убедившись, что сумма вполне реальна и весьма велика, я попросил отвезти меня в обычный – легальный и комфортабельный по латиноамериканским понятиям – аэропорт и первым же самолетом вылетел в Европу. Что ж, секретная миссия не заняла и двух суток. Я вполне доволен и с радостью возвращался к Марине.

И вот я сижу, удобно устроившись в кресле самолета. Закрыв глаза, пытаюсь подвести итоги последних месяцев. Итак, по порядку.

Задание Рафи, вернее, Кея – выяснить роль Альвенслебена в финансировании Аль-Каиды. Выяснено: Альвенслебен к работе этой террористической организации непричастен. Деньги идут на поддержку другой тайной организации, некоей службы Хранителей. Более того, существует другая тайная организация с ярко выраженной нацистской идеологией и созданная вовсе не с благими намерениями. Именно она использует различные террористические организации для достижения своих целей. Один из банковских вкладов Альвенслебена мы совместно вскрыли, о чем доложили Рафи. Деньги положили на новый счет до особого распоряжения; Альвенслебен не возражал. Другие счета мы пока решили не трогать, отодвинув сроки выполнения операции на ближайшее будущее.

Задание Рафи найти «крота» в лаборатории Страхова…. Эта задачка только начала решаться. Потребуется еще много времени и сил, чтобы успешно выполнить ее, но заказчика мы, скорее всего, уже знаем.

Следующая миссия – внедриться в бизнес Зусмана, чем я уже небезуспешно занимаюсь.

Самое хорошее, пожалуй, то, что заданий от Веретенина теперь не будет. Москве я уже не нужен: полковника больше нет, руководство новой спецслужбы поменялось. Перестройка, реорганизации и кадровая чехарда развалили структуру моей бывшей организации больше, чем все происки внешних врагов вместе взятые. Приехав в Питер, я сначала не мог понять, что же так переменилось в городе. Ну, центр подкрасили да подсветили, новых кабаков и гостиниц понастроили. Не это же важно! Раньше в России никто не мог сказать: это мой лес, это моя пристань, мой ресторан. Мы, жители СССР и России в том числе, считали, что этот общий родной мир – поля, леса, горы, реки – принадлежит всем. А теперь чужие руки дотянулись до мельчайших кусочков общего когда-то пирога, и теперь все чье-то, все чужое. И я чужой. Моя жизнь – только моя забота, и поэтому самые важные задания я буду давать себе сам. Вот каков мой главный вывод изо всего происшедшего за последние полгода.

Еще одной удачей можно считать то, что мне удалось поставить на Хушбу «маячок» – такой знак, который оставляет на человеке невидимый глазу лазерный луч. Сложновато было приблизиться к нему ближе, чем на три метра, но, предложив выпить с ним, Хушба сам дал мне возможность подойти к нему едва ли не вплотную. Когда-то он свято чтил традиции ислама, а в чужой стране изменился. И пил профессионально, не морщась. Интересно, как он с Аллахом своим разбирается? Мне, например, иногда приходится есть «хрю-хрю», чего моя религия категорически не допускает, но, оказывается, такие законы верующим нарушать можно, если они в походе или на войне. А я, похоже, на войне или в походе постоянно. И как только я подумаю об этом, дискомфорт тут же исчезает. Так что проблемы нет. Хушба же – дело другое, правоверный мусульманин, как-никак. И законы у них абсолютные – нет означает нет, а не сомнения или раздумья. Думаю, мы расстались с ним не друзьями, но пока и не явными врагами. «Маячок» работал, и мы постоянно знали, где он находится.

Моя маленькая сионистская страна входит в число государств, имеющих собственные спутники. Один из таких спутников – «Амос» – Рафи подключил к слежению в районе трех границ, и картина начала потихоньку проясняться. Хушба периодически выезжал на встречи с агентами своей сети, занимавшимися сбором денег. Моссад, прослеживая пути финансовых поступлений Хезболлы, еще с 2000 года пытался засылать агентов в этот криминальный парагвайский городок, но они не сумели проникнуть ни в одну из мало-мальски важных группировок и собрать нужную информацию. А тут, следя за передвижениями Хушбы, мы выяснили, что в каждой деревне, в каждом районе есть свой координатор. Ему подчинялась группа, каждый член которой отвечал за определенный участок. На все без исключения шиитские семьи, точнее, на каждого человека было заведено досье. Каждому определялось, какую сумму он должен платить в казну Хезболлы ежемесячно. Обычно это составляло примерно пятую часть дохода, почти как в Ливане, где такой же подоходный налог. Вообще, вся система построена по принципу налоговой инспекции, но только в отличие от западных стран, где неплательщики налогов платят штрафы, а особо злостные несколько лет сидят в тюрьме, здесь, в районе трех границ, неуплата каралась смертью. Если сумма небольшая, то смерть легкая и быстрая, если большая – эти люди умирали в мучениях. Поэтому платили не споря.

Позднее мы с Рафи решили: Хушба в Ливан в любом случае не вернется. Такой враг на нашей границе нам не нужен, поэтому необходимо организовать его уход, то есть убрать, но так, чтобы его боссы считали, что он сбежал. Проделать такую операцию непросто – Хушба постоянно окружен охраной, а вытащить его за пределы города пока не представлялось возможности. Требовалось придумать какой-то другой ход.

К Хушбе я постепенно привык, хотя взгляд его не смягчался ни на йоту. Ко мне тоже присмотрелись и попривыкли. Ездил я туда-сюда и исполнял курьерские обязанности регулярно. С «папашей» общался по нашему нетелефонному каналу. Видимо, он был доволен мной, поскольку я тщательно выполнял его указания.

А Марина продолжала постигать азы шпионского ремесла. Первоначальное вдохновение сменилось рабочими буднями: занятия не были легкими, но она, молодчина, не жаловалась и не ныла. Я помогал ей сколько мог, но контрольные задания ей приходилось выполнять самостоятельно. Пока все шло более или менее ровно, но я понимал, что вечно так продолжаться не сможет. С тех пор как я начал работать на «папашу», фактически получалось, что Моссад занимается переправкой денег для Хезболлы и примерно через полгода Рафи резонно решил, что пришло время прекратить это. Спутник-шпион работал бесперебойно: мы знали обо всем, что происходит в Сьюдад дель Эсте, а информация, не касавшаяся наших ливанских братьев и их пособников, передавалась в ЦРУ и соответствующие службы Аргентины и Парагвая.

В ходе слежки выяснилось, что один из ближайших охранников Хушбы, Анвар, подрабатывал в небольшой типографии на краю города. Мы сразу отметили это в качестве заявки на вербовку, но вначале проверили, что он делает. Типография принадлежала одному сирийскому бизнесмену и печатала фальшивые доллары. Мы начали копать. Дальше – больше: оказалось, что Анвар не подрабатывал там охранником, а был приставлен Хушбой, чтобы следить за делами в типографии. Сама же печатня принадлежала Хушбе, а сириец оказался беглецом из своей страны и в прошлом работал на таком же производстве у себя дома. Проворовавшись, он был вынужден бежать и теперь работал на другого хозяина.

Я понял, что какая-то часть денег, которые я перевозил в Аргентину, все-таки была фальшивой. Видимо, поэтому Хушба больше ни разу не дал мне проверить валюту. Сотрудник банка наверняка в курсе, точнее, заодно с Ибрагимом. Банки вообще не принимают денег без проверки, и, чтобы пустить их в оборот, нужен кто-то свой внутри самой структуры. Что ж, тем лучше – теперь нам не требовалось заниматься ликвидацией, за нас это сделают обманутые партнеры. Им только нужно было бы помочь, а как – это уже дело техники. Посоветовавшись с Рафи, мы решили сначала заняться Анваром. Его заберут ночью, а затем инсценируют ограбление типографии. Оттуда должны исчезнуть вся готовая наличность, запасы бумаги – особенно ценной в данном бизнесе – и клише для печати. Хушба наверняка озвереет, когда весь его побочный бизнес пойдет прахом. У него хранились досье на каждого сотрудника, содержащие личные данные, включая адреса близких и дальних родственников. Зная его взрывной характер, было нетрудно догадаться, что он сделает с теми, кто имеет хоть какое-то отношение к этому Анвару. Наверняка захочет лично их прикончить. Вот тогда он и вылезет из своей норы, вот тогда-то и появится шанс взять его.

Группа оперативников Рафи с разных концов света по одному, максимум по два человека приезжали в город и под видом деловых людей расселялись по гостиницам. В этом районе мира наиболее безопасно оставаться на виду. Явочные квартиры, подставные машины и фальшивые номера исключались: тут каждый доносил на каждого, причем поголовно. Основные группы прибыли в город за сутки до ночного дежурства Анвара в типографии. Его расписание мы знали досконально. Среда – день отгрузки денег. В среду мы и решили его брать.

Все произошло именно так, как было запланировано. Двое крепко сложенных светловолосых атлетов европейской внешности, ударив охранника и на несколько часов вырубив его уколом, вошли в типографию, где находились Анвар и его помощник. Их нейтрализация заняла еще несколько секунд. Затем они затолкали Анвара в фургон, на котором приехали, и, облив типографию изнутри бензином, подожгли. Расчет был прост. Охранник, стоявший снаружи, как и слегка обожженный помощник Анвара, сумевший выбраться, видел двоих европейцев. Парни в фургоне, переезжая границу Парагвая и Аргентины, показали аргентинские паспорта и удостоверения сотрудников комиссии по безопасности Аргентины, то есть ее секретной службы. Таким образом, следы вели в Аргентину. Конечно, Хушба первым делом подумает о похищении, но на этот счет у нас были свои соображения. Он должен был убедиться, что Анвар предатель.

Когда Анвара начали допрашивать, ему сообщили, что за членство в наркокартеле его арестовала аргентинская служба безопасности, и ему, как всякому задержанному, положен звонок домой. Ни о чем не подозревая, он позвонил жене, сказал, что случилась какая-то ошибка, и он конечно же вскоре ее исправит. Анвар еще не догадался об истинном смысле произошедшего. А Хушба, поставив на прослушивание телефоны домочадцев Анвара, сразу понял, что тот жив.

Допрос Анвара многого не добавил, но его показания подтвердили уже известные нам факты. Попутно он рассказал массу подробностей, каких даже самый дорогой спутник-шпион предоставить не может, и теперь материалов для вербовки самых близких соратников Хушбы скопилось хоть отбавляй. Но это требовало времени, а ни Рафи, ни Моссад, ни Кей ждать не хотели. Все стремились к одному – разрушить созданную Хушбой сеть. Уж очень эффективно она работала и слишком много создала проблем для цивилизованного мира.

Анвару снова позволили позвонить домой, словно он находился в рамках обычного следствия. А Хушба, приказавший не ускорять событий, после второго звонка велел перерезать всю семью несчастного. Таким образом он решил перетряхнуть всю свою организацию, а колебавшихся поставить на место. Приказ выполнили немедленно и беспрекословно. Мы же договорились пока ничего не сообщать Анвару, а перед тем как выпустить его, объяснить, кто и что сделал с его семьей. Он наверняка начнет мстить, и, хотя убрать Хушбу благодаря «маячку» не составляло теперь труда, лучше, если он погибнет в результате внутренней разборки. Когда израильтянин уничтожает террориста, последний автоматически становится борцом за свободу и национальным героем, но если его убирают свои, героем ему точно не стать. На этом и порешили. Мне же предстояла очередная поездка для организации перевода денег, что я и сделал – поехал в Парагвай, получив очередной сигнал от Зусмана.

* * *

Поездка эта от других не отличалась. Вернее, не должна была отличаться. Я-то знал, что случилось в команде Хушбы, но не имел права даже намекнуть на свою осведомленность. Меня, конечно, могли заподозрить в причастности к событиям в типографии только лишь потому, что я был единственным человеком, начавшим работать с его командой за последние полгода, и случилось все после того, как я стал новым «перевозчиком». Но не поехать я не мог: в противном случае меня точно уличат в предательстве. Ничего другого мне не оставалось, кроме как приготовиться к неизбежному допросу.

Обычного допроса я не боялся, не пугала меня и инъекция «сыворотки правды». К таким вещам меня готовили, и основательно. А вот детектор лжи – проблема. Но Рафи предусмотрел и этот вариант, раздобыв у своих английских коллег из MИ-6 часы, выделяющие транквилизатор. Детектор лжи построен на принципе изменения кровяного давления, пульса и потоотделения при различных состояниях. Когда ты говоришь правду, то твои данные одного порядка, врешь – другого. А английские часы при нажатии на циферблат начинают выделять транквилизатор, нормализующий работу сердца так, чтобы пульс или давление не изменялись. С ними пройти тест будет несложно. Одна только проблема – нажать на циферблат требовалось минут за пятнадцать–двадцать до допроса. Ну, с этим справлюсь как-нибудь.

…Вскоре я получил от Хушбы очередной набитый долларами чемодан, в этот раз заметно меньше обычного. Видимо, наша операция в типографии удалась, и фальшивок в чемодане не было. Значит, произошло то, что мы и предполагали: обычно Хушба собирал значительно меньше денег, чем отдавал в штаб Хезболлы, то есть наверняка добавлял поддельные купюры. Как только мы прикрыли типографию, обнаружились истинные размеры «взносов». Чего же он ожидал от своих партнеров, вернее, командиров в Хезболле, если так рисковал? Никто и никогда ему не простит подделок, переводы в Ливан составляли сотни миллионов, если не больше, и обнаружение фальшивых денег могло бы поставить под угрозу денежные потоки из Латинской Америки.

Получив чемодан и даже не подумав проверить подлинность купюр, я уехал. Внешне в казино все выглядело как раньше, но охрана Хушбы поменялась. Знакомых лиц осталось мало. Что ж, это и к лучшему: их разборки – в нашу пользу.

Отдав чемодан и снова получив очень «жирный» чек, я вернулся в Европу. Через два дня пришло сообщение от Зусмана: он хотел меня видеть. Отказать я не мог и ровно через неделю, снова проделав всевозможные трюки по уходу от слежки, вошел в «Ритц», где» меня ожидал «родственник». Я посидел немного в лобби, посмотрел на постояльцев одного из самых шикарных отелей мира, затем поднялся на восьмой этаж. Честно говоря, приглашение в Париж меня немного удивило, ведь Рафи практически перекрыл Кузнецову возможность заниматься привычным бизнесом. Марлен регулярно докладывала, чем занят ее подопечный, и так же регулярно докладывала «папаше», о чем она сообщила Рафи, то есть ЦРУ. Кроме того, раз в неделю она отсылала справки в Интерпол. В общем, мы – просто идеальная шпионская семья, почище голливудских! Вот почему вызов на встречу меня насторожил. Что-то было не так, если верить логике, события должны развиваться по-другому.

Но работодатель есть работодатель, и ровно в восемь вечера, как условились, я дважды постучал в дверь номера Зусмана. Дверь была открыта: меня ждали. Я зашел, захлопнул дверь и осмотрелся. А посмотреть было на что: в левом углу большой комнаты в очень удобном кресле сидел «папаша». В его правой руке поблескивал вороненой сталью пистолет с глушителем, направленный прямо в мою грудь. В том, что он не промахнется, я не сомневался. Согласно характеристикам и оперативным сводкам, этот человек умел пользоваться всеми видами стрелкового и холодного оружия, а я уверен, что руками он тоже убивал.

– Сядь, – произнес он спокойно. – Я чуть не попал в твою ловушку, вернее, попал, и сейчас должен решить, как из нее выбраться. То , что с тобой произойдет, зависит от твоих ответов. Если услышу то, что хочу – умрешь легко. Если нет, будешь просить смерти, и не получишь.

Вступление вопросов не вызывало. Я попробовал использовать известную технику – «перевести стрелку» на него самого.

– А что ты хочешь услышать? Я не жажду мучаться, а то, что я отсюда не выйду, и так понятно. Ты уже все решил.

– Прежде всего кто ты? Я не хочу, чтобы ты снова мне врал. Когда последний раз ты был у Хушбы, один из его новых людей узнал тебя. В 96-м вы встречались в Ливане. Вы с этим ливанцем кабана, кажется, делили. Тогда на твоей башке красовался красный берет спецназа, а именно из этого спецназа Моссад вербует своих людей. Поэтому лучше расскажи все сразу.

Я удивленно пожал плечами. Врать не стоило – уберет без сомнений.

– Да, я бывал в Ливане. Любой нормальный израильтянин служит в армии. А иначе кто бы меня потом на приличную работу взял? Да, я проходил службу в спецназе, и в 96-м служил на сирийской границе, именно там и произошла история с кабаном.

Вспомнив давнюю историю, я невольно улыбнулся, хотя вообще-то радоваться было нечему.

* * *

В 1996-м, отрабатывая легенду, я служил в 35-м парашютно-десантном полку особого назначения. Мой взвод стоял прямо напротив сирийского Хермона – горы на севере Ливана.

– Нас было шесть человек, приставленных охранять медпункт. На меня, как на старшего по возрасту, возложили обязанности командира. Главный охранник, в общем…

– Ну-ну…

– Дело было ночью. Ни луны, ни звезд… Посты менялись каждый час. И вот перед очередной сменой – а я только на часы взглянул, как раз около полуночи – врывается в палатку дежурный и дрожащим голосом сообщает, что, заслышав в темноте чьи-то шаги, потребовал назвать пароль, но ответа не последовало. Он, как положено, прощупал местность лучом фонаря, но ничего не обнаружил. В общем, у него сложилось ощущение, что в зоне находится лазутчик.

Я быстро пошел с ним к указанному месту слева от медпункта, осмотрел все так тщательно, как мог, и тоже не нашел никаких тревожных признаков. Место открытое, днем хорошо просматривается, впереди овраг, сзади – лес. Если предполагать появление лазутчика, то скорее на девяносто градусов левее, со стороны леса. Но там располагается танковый батальон, и никто из постовых не слышал ничего подозрительного. Может, показалось парню? Я распорядился заступить на пост вдвоем. Жду развития событий. Не проходит и двадцати минут, как тот же солдат снова вбегает в палатку с выпученными глазами и повторяет старую историю. Быстро отправляюсь к месту происшествия, спрашиваю напарника, и тот слово в слово повторяет рассказ о шорохах, похожих на шаги. Идентичные показания двоих – это уже несколько серьезнее.

Звоню комбату танкистов за получением разрешения стрелять по мере необходимости, а тот мне в ответ: « Ты спецназ, тебе и решать». Да еще напоминает, что стрелять я имею право только по опознанной цели.

– А почему ты должен просить разрешения? – довольно вяло спросил Зусман.

– Существовал запрет стрелять без крайней необходимости: слишком много жертв было из-за глупых случайностей. Большинство потерь случалось не в боях, а из-за «дружественного огня». Поразмыслив, я решил разобраться в происходящем сам. Мы договорились с танкистами ярко осветить непрошеного гостя: по моей команде танки должны были врубить свои мощные прожекторы. Затем, прихватив винтовку, я залег в свежевыкопанный окоп, заранее оговорив, что стрелять на поражение могу только я, и принялся ждать вместе со всеми.

«Папаша» внимательно слушал меня, хотя ехидство, искрящееся в его глазах, в сочетании с крупнокалиберным оружием в его отнюдь не дрожащей руке могло остудить чей угодно пыл. Его пристальный взгляд немало раздражал меня, но приходилось продолжать.

– Так что же дальше?..

– Да все просто: обычная засада с соблюдением необходимых мер предосторожности. Вокруг тихо, минута проходит за минутой, как вдруг – примерно через полчаса – шаги! Негромкие, осторожные и совершенно отчетливые… Значит, напрасно я решил, что ребята белены объелись, кто-то таинственный и бестолковый действительно бродит рядом. Ну, думаю, теперь-то никуда не денешься! Дергаю за шнур, танкисты дружно врубают прожектор, и… – разведя руки, я изобразил разочарование. – На полянке стоит кабан, здоровенный кабанище с грубой темной щетиной на горбатой спине. Я его бабахнул, потом пошел к нему, чтобы убедиться, что застрелил. Решил сделать себе и своим ребятам подарок – очень уж захотелось свежего мяса. Мы там, в Ливане, больше на консервах жили. Ну я и рискнул, пошел прямо к животному, лежавшему в сотне метров от нашей самой передовой позиции и отрезал кусок мяса. Поднялся и вдруг обнаружил, что я там не один. Напротив меня стоял боевик с ножом в руках, тоже собираясь отрезать кусок кабанятины. Как и я, он не был готов к встрече, и, хотя мы оба были вооружены, почему-то не стали стрелять. Посмотрев друг другу в глаза и улыбнувшись, мы осторожно, лицом друг к другу, отступили, каждый к своим. Мне потом страшно попало и за нарушение дисциплины, и за то, что позволил ребятам некошерную пищу употреблять. Но в ту ночь мы настоящий пир устроили. Про палестинца я, естественно, никому не рассказал, иначе точно получил бы не нагоняй, а встречу с военно-полевым судом.

Но вот что значит грех! Ведь нельзя мне есть «хрю-хрю» – и налицо результат: теперь этот прохиндей оказался в охране Хушбы и узнал меня. Вот уж точно, еврейское счастье…

Ситуация становилась все более критической. На Кузнецова-Зусмана мой рассказ, похоже, не произвел впечатления, и мне явно светила пуля в лоб. Но он почему-то не стрелял, и тогда я решил сыграть ва-банк – будь что будет. Хуже, чем сейчас, не придумаешь.

– Да, я из Моссада, – произнес я спокойно. – Мне поручили узнать, чем ты занимаешься. Что я с успехом и сделал.

«Папаша» продолжал молчать, хотя правое веко начало подергиваться. Внешне он по-прежнему не выказывал никаких эмоций.

– Я это чувствовал, – наконец заговорил он. – Но твои отношения с Мариной выглядели абсолютно естественными, и я поверил в то, во что захотел поверить.

– Конечно, – мои слова звучали так же спокойно, – это правда. Мы знакомы еще по Москве.

– Как по Москве?

– Так, по Москве. Только ты увез ее оттуда в Израиль из-за своих криминальных делишек, а я в то время был занят поиском одного уголовника. И знаешь кого? Не знаешь… Фамилию Зусман помнишь?

«Папаша» опешил. Дуло направленного на меня пистолета чуть качнулось.

«Все, конец», – промелькнула мысль. Но он по-прежнему не стрелял, и тогда я наконец-то произнес давно заготовленную и много раз сказанную самому себе речь:

– Здравствуй, Шило! Или как тебя там – Кузнецов? Гонзалес? Вот и встретились. Я давно за тобой гоняюсь по всему свету. Не торопись, убить меня ты еще успеешь. Хочешь знать, как я на тебя вышел? Меня камень к тебе привел.

Представь себе, я – тот самый следователь КГБ, который вел дело об убийстве Змея, твоего подельника. Я знаю всю твою лагерную историю. И про камень тоже. Ты его у Змея не нашел, потому что он зашил его под кожу. А наши патологоанатомы нашли. Посмотри-ка!

Я медленно, на всякий случай не делая резких движений, вытащил из портмоне фотографию. С тех пор как я узнал от Рафи, что Зусман и Кузнецов – один человек, я постоянно носил ее при себе. Похоже, я уже тогда чувствовал, что наш разговор состоится, и мне было важно оказаться к нему готовым.

– Узнаешь покойника? Правильно, это твой соратник по зоне и побегу по кличке Змей. А теперь сюда посмотри: видишь надрез на коже? Вот там он и прятал камень. Охота за тобой началась, когда мы его нашли. Ты меня опередил на месяц, уехав в Израиль. А мне приказали тебя искать. Вот я и нашел.

– Так ты из КГБ?

– Это история из прошлого. Было время, когда я там числился. Было, но прошло. Я из Моссада, и ты – мое задание, которое я успешно выполнил. Так что можешь меня мочить. Я свое сделал. А жизнь агента всегда условна.

«Папаша» глубоко вздохнул. Видно было, что услышанное ошарашило его, как говорится, взяло за живое, но он ничего не ответил. А дуло пистолета продолжало смотреть в мою сторону.

– А как же Марина?

– Марина – моя давняя любовь, еще с московских времен. Когда вы спешно уехали, мы даже проститься не успели. Потом я тоже уехал на задание. А через двенадцать лет мы случайно встретились в Израиле, и оказалось, что расставания словно и не было. Эти чувства – истинные, причем взаимно, и с ее, и с моей стороны.

– Это я понял, – ответил он мрачно. – Но ситуация-то хреновая! Хушба настучал, что я привел агента Моссада в самое ядро организации. А ты их знаешь. Легкая смерть у них считается подарком заклятому врагу.

– Не надо, – я резко перебил его, – не стоит впадать в пессимизм. Я устрою тебе отход. В операции замешано ЦРУ, я смогу сделать так, что тебя возьмут в программу защиты свидетелей.

– Ох уж это ЦРУ! Они у меня на «хвосте» полгода сидят.

– Это не они, а мы, только работаем под чужим флагом, хотя ЦРУ косвенно замешано. Я смогу добиться для тебя этой программы, что не так уж и сложно, но тебе сначала придется съездить на историческую родину и выложить все, что знаешь. Это обязательное условие.

– Но не для меня. Они все равно меня найдут, а потом и Марину. Нет, на такой шаг я пойти не смогу. Бессмысленно.

– Не валяй дурака! Ты еще не стар, богат, у тебя любимая женщина, и тебя любит дочь. Тебе есть для чего жить. А из программы защиты свидетелей всегда сможешь выйти.

– Нет, это конец.

«Папаша» вдруг принялся твердить о своем печальном конце. Я понял, что он не прочь спастись, но боится за Марину. Если он исчезнет, фанатики из Хезболлы ее найдут, чего он допустить не может. Удивительно, как же легко можно сломать такого, казалось бы, сильного человека, да еще с такой биографией…

Немного помолчав, «папаша» вдруг произнес четко и резко, без малейшей тени пессимизма и слезливости:

– Пообещай мне: что бы ни случилось, ты защитишь Марину.

Повторять такую просьбу не было нужды.

– Конечно, само собой разумеется.

– Ты не понимаешь… – он начал говорить прерывисто, торопливо, задыхаясь от нахлынувших на него чувств, – я обещал ее матери, обещал перед смертью, что защищу ее, даже если буду должен умереть. И этот момент настал. Я не прошу тебя, я требую защитить Марину. Что бы ни случилось – защитить и спасти!

– Обещаю, – мой ответ прозвучал коротко, но сам тон, видимо, убедил его.

Он устало опустил пистолет.

– Теперь слушай. Я встречался с Мариной. Как только сгорела типография, я все понял и полетел к ней. Я уже догадался, что ты – ловец по мою душу и мне придется тебя убрать. Но перед этим я хотел выяснить, что ты значишь для моей дочери. А главное, что тебе известно обо мне и что ты успел рассказать ей.

Оказалось, ты ей ничего и не говорил, если не считать лестных для меня впечатлений от парижской встречи. О наших с тобой делах она ничего не знает, по-прежнему считает меня своим отцом и любит как родного. Я выяснил главное: она действительно счастлива с тобой, предана тебе и жить без тебя не может. Это у нее от матери. Фаина такая же была. И знаешь, что меня больше всего поразило? Марина рассказала мне о своем страхе. Страхе с большой буквы, о котором я и не подозревал. Она сказала, что впервые в жизни перестала бояться. Они с матерью всегда постоянно чего-то боялись. Можно понять – две одинокие несчастные девочки в сибирской глуши. Знал бы ты, в какой бедности они жили! Фаина городская была. Ни дров наколоть, ни воды из замерзшего пруда натаскать – ничего не умела. Да и куда ей! Худющая, силенок никаких. Их кто-нибудь под пьяную лавочку замочил бы, места-то дикие. А помощи ниоткуда и никакой. Даже когда мы уехали в Москву, страх не исчез, когда же умерла Фаина, он больше не покидал мою дочь никогда. Марина могла на какое-то время забыться, но где-то внутри страх все равно оставался. Я не смог помочь ей избавиться от этого чувства, а тебе удалось. Когда она тебя полюбила, страх ушел. Она успокоилась, она почувствовала себя счастливой. А после отъезда в Израиль страх опять появился, из-за вашей разлуки. Она даже хотела покончить с собой. А я, старый дурак, ничего не понимал! Теперь вы снова вместе, и страх ушел. Теперь она боится только за тебя.

Моя жизнь кончается. К смерти я давно готов и не боюсь ее. Теперь твоя очередь беречь и защищать Марину. Не рассказывай ей о моей прошлой жизни, прошу тебя! Пусть моя девочка верит, что ее отец – достойный человек. Не прошу, умоляю.

Он опять неуловимо переменился. Передо мной снова сидел холеный, уверенный в себе человек. Но закончить фразу он не успел: в дверь постучали условным стуком. «Папаша» пружинисто поднялся из кресла, достал пистолет, неслышно подошел к двери и резким движением распахнул ее. На пороге стояла Марлен.

– Милый, – она порывисто бросилась Зусману на шею, – за тобой пришли. Тебе необходимо уходить. Боюсь, что не сумела оторваться от слежки. Они будут здесь через несколько минут.

«Папаша» вытащил из кармана ключ, бросил его мне и велел проваливать отсюда как можно быстрее.

– Уходи и ты, Марлен!

– Нет! Если я уйду, они тебя прикончат, а я – свидетель. Они не посмеют. Знают, на кого работаю. Необходимо довести дело до суда, а я найду самого лучшего адвоката…

– Все это потом. А теперь беги!

– Нет!

Он повернулся ко мне:

– Это ключ от комнаты напротив. Пережди там, пока все здесь не закончится, и не забудь о своем обещании!

Он посмотрел на меня таким долгим и выразительным взглядом, что я не выдержал и опустил глаза. Я не мог ни возразить, ни предложить ему что-либо и быстро вышел из комнаты. Затаившись в соседнем номере, я вскоре услышал шаги в коридоре. Замочная скважина позволила рассмотреть нескольких вооруженных автоматами людей в черном, готовых ворваться в комнату «папаши». Что они и сделали. Через несколько секунд раздались еле слышные приглушенные выстрелы. Я знал: так стреляет оружие с глушителем. Затем снова послышались шаги в коридоре, и наступила тишина…

Переждав несколько часов, я тихо вышел из комнаты, а затем из отеля. На следующий день французские газеты пестрели сообщениями о происшествии в одной из лучших столичных гостиниц, где произошло убийство пожилой супружеской пары. Публиковались фотографии двух прикрытых пластиковыми чехлами тел, которых полиция вывозила из здания отеля. Убийц не нашли, единственный обнаруженный свидетель видел группу людей в черных масках. На этом основании возникло мнение, что ответственность лежит на неизвестной террористической группе.

Что ж, таким образом мое задание – разработать «папашу» и его связи с Хезболлой – закончилось.

Теперь мне предстоял тяжелый, наверное, самый трудный в жизни разговор с Мариной. Я собрал газеты с репортажами с места убийства и весь недолгий полет думал, как сказать Марине… Конечно, она никогда не узнает правды, пусть в ее памяти сохранится светлый образ отца. Открыв дверь в нашу квартиру, я неожиданно увидел там Рафи. Значит, произошло еще что-то. Подавляя растущую панику, я вошел в комнату. Работал телевизор, европейская программа новостей передавала репортаж об убийстве гражданина Аргентины Алекса Гонзалеса. Тележурналисты показали фото, и Марина его узнала. Она решила, что это какая-то ужасная ошибка – фамилия и имя звучали совершенно по-иному, и теперь металась по квартире, не зная, что делать – ведь ни со мной, ни с Рафи она связаться не могла… Неожиданно раздался звонок в дверь, и на пороге возник Рафи собственной персоной. Он сообщил о произошедшем, как о несчастном случае, убийстве по ошибке, теракте каких-то боевиков, которые охотились совсем за другим человеком.

И вот теперь, после слов Рафи, Марина уже не плакала, только смотрела на меня сухими покрасневшими глазами, в которых застыл страх и тоска. Она куталась в шаль, ей было зябко, нервная дрожь расходилась волнами по всему телу. Рафи еще раз повторил слова сочувствия и утешения, обнял Марину, кивнул мне и тихо вышел. За одно только то, что он примчался к Марине в такой трудный час, я всегда буду ему благодарен.

После этого ужасного дня еще долго, почти месяц, Марина не спала, боялась темноты, громких звуков, отказывалась выходить из дома. Я старался постоянно быть рядом с нею, но мое присутствие, казалось, тяготило ее. Она в основном сидела одна в полутемной комнате, свернувшись в кресле. Заниматься она не могла, и пришлось сделать месячный перерыв. Все это время с ней работал приставленный Рафи психолог.

Месяц прошел быстро. Я не знал, что делать, решив, что сейчас очень важно не тревожить ее, прекратить подготовку, снять нагрузки, изменить планы на будущее. Наверное, нужно повезти ее куда-нибудь отдохнуть. С этим я и поехал к Рафи.

Босс не дал мне выговорить ни слова. Похлопав меня по плечу и быстро поприветствовав, он сразу перешел к делу.

– Значит, так. Марина возвращается в школу, а тебе предстоит встреча с Альвенслебеном. Вот письмо. Не возражай. Сейчас для нее лучше всего заняться каким-то делом, а не смотреть на твою скорбную сочувствующую физиономию. Да и тебе поездку откладывать нельзя. Читай.

Я взял письмо. Альвенслебен сообщал, что состояние его здоровья резко ухудшилось, и он срочно ждет меня, чтобы познакомить со своим преемником. Значит, нужно ехать.

– Когда? – спросил я Рафи.

– Прямо сейчас. Документы и билеты на столе. Вылет через три часа. За Мариной уже поехали. Встретитесь, когда закончишь дела в Вене, а Марина сдаст экзамены. Вам предстоит первое совместное задание. Последующую подготовку будете проходить уже вместе. Не волнуйся, я глаз с нее не спущу, да и ребята помогут. Ты же знаешь, как мы относимся к твоей Марине.

Я не стал ничего отвечать, только кивнул в знак согласия и, попрощавшись, вышел. Закончился очередной этап моей работы и жизни. Начинается следующий.

Но тогда я еще не знал, что все, что мне пришлось пережить, вскоре покажется мне увеселительной прогулкой в тихий летний день.

Конец первой книги

Content

Исраэль Левин
Последняя надежда
Шпионская сага, книга первая

Глава 1

Тель-Авив, ул. Дизенгофф. Явочная квартира Моссада 22 сентября 2002 года, 21:10

Глава 2

Тель-Авив, ул. Дизенгофф. Явочная квартира Моссада 28 сентября 2002 года, 22:00

Глава 3

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада 12 марта 1991 года, 10:00

Глава 4

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада 10 апреля 1991 года, 11:00

Глава 5

Москва. Аэропорт Шереметьево-2 16 ноября 1991 года, 10:10

Глава 6

Москва, Лубянка. Кабинет начальника отдела «А» Управления внешней разведки КГБ полковника Веретенина 30 апреля 1991 года, 11:00

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада 10 мая 1991 года, 11:00

Глава 7

Сан-Франциско. Учебная база ЦРУ 10 июня 1991 года, 19:00

Глава 8

Буэнос-Айрес. Отель «Ривьера» 20 июня 1991 года, 23:00

Глава 9

Вена 24 октября 2002 года, 11:00

Глава 10

Вена, ул. Маргенштрассе, 19 22 ноября 2002 года, 11:00

Глава 11

Тель-Авив. Явочная квартира Моссада 26 ноября 2002 года, 10:00

Глава 12

Прага. Гостиница «Хилтон» 30 ноября 2002 года, 21:00

Глава 13

Хохкенинг, Альпийские Луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена 31 ноября 2002 года, 16:00

Глава 14

Папка № 145. Ибрагим Хушба. Южный Ливан, город Цидон 25 ноября 1997 года, 5:30

Глава 15

Хохкенинг, Альпийские луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена. Архив службы Хранителей 31 ноября 2002 года, 18:00

Глава 16

Хохкенинг, Альпийские луга. Земля Зальцбург, шале Альвенслебена 31 ноября 2002 года, 21:00

Глава 17

Прага. Отель Хилтон 1 декабря 2002 года, 10:00

Глава 18

Тель-Авив. Бульвар Ротшильда, 26 5 декабря 2002 года, 22:00

Глава 19

Санкт-Петербург, ул. Бакинских Комиссаров. Институт физики Российской академии наук 14 января 2003 года, 10:00

Глава 20

Санкт-Петербург, ул. Фурманова, 6. Квартира доктора технических наук В. Вышева 26 февраля 2003 года, 11:00

Глава 21

Вена. Отель «Европа» 26 апреля 2003 года, 12:00

Глава 22

Франкфурт, Штрунгенштрассе, 82. Квартира Алексея Кузнецова 10 июня 2003 года, 13:30

Глава 23

Парагвай. Казино «Мираж» 12 июля 2003 года, 23:00