Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд

Африка грёз и действительности

Том I

От редактора

Предлагаемая вниманию читателя книга «Африка грез и действительности» представляет собой описание путешествия двух чехословацких инженеров И. Ганзелки и М. Зикмунда на автомобиле чехословацкого производства. Отправляясь в свою смелую поездку по Африке, авторы не ставили перед собой цели изучить экономику, историю или этнографию народов этого континента. Перед ними была задача, не имеющая прямого отношения к Африке. Сами путешественники сформулировали ее так: «Изучение технических возможностей машины при работе в различных климатических условиях и на разной высоте над уровнем моря, на любых дорогах и при отсутствии дорог. Изучение рынков сбыта с учетом возможности продажи изделий чехословацкой промышленности, в частности автомобилей и мотоциклов. Охват этих рынков и организация надежной сети представительств в тех странах, с которыми Чехословакия до того времени либо совсем не вела торговли, либо торговала в незначительном объеме, но которые могли бы представлять интерес для экспортных целей». Испытание технических возможностей «татры» и организация сбыта чехословацких автомобилей в Африке — такова, следовательно, была главная задача путешествия.

22 апреля 1947 года Ганзелка и Зикмунд стартовали у здания Пражского автоклуба. Через 431 день они погрузили свою «татру» в Кейптауне на пароход, чтобы пересечь Атлантический океан и продолжать интересное, полное трудностей и приключений путешествие уже по новому континенту — Южной Америке. От Праги до Кейптауна чехословацкие путешественники проехали 38499 километров, побывали в Танжере, Марокко, Алжире, Тунисе, Триполитании, Киренаике, Египте, Судане, Эритрее, Эфиопии, Британском и Итальянском Сомали, Кении, Танганьике, Уганде, Руанда-Урунди, Бельгийском Конго, Северной и Южной Родезии, в Базутоленде и Южно-Африканском Союзе.

Отправляясь в путешествие, Ганзелка и Зикмунд ставили перед собой и другую, побочную, задачу: использовать свои путевые впечатления в литературных целях — для репортажа по радио, выступлений в печати и выпуска книги. «Смотреть на мир глазами своих читателей и слушателей и сообщать им о своих переживаниях, наблюдениях, познаниях, опыте и приключениях. Показать им чужие края в неприкрашенном виде и прислушаться к мнениям иностранцев о нашей родине», — так понимали они свою вторую задачу. Чтобы лучше ее выполнить они внимательно наблюдали окружающее, фиксируя свои наблюдения в дневниках и на кинопленке. Вернувшись на родину, Ганзелка и Зикмунд создали интересный фильм «Африка», уже демонстрировавшийся на советских экранах, и написали три тома путевых впечатлений.

«Африка грез и действительности» интересна главным образом тем, что в ней отражены непосредственные впечатления наблюдателей, и притом наблюдателей, относящихся к африканским народам с чувством горячей симпатии. Африка теперь уже не «terra incognita», не неизвестная земля, которую посещали только отважные исследователи. Европейские и американские путешественники, туристы, коммерсанты и военные специалисты стали завсегдатаями на этом континенте. В последнее десятилетие после второй мировой войны к Африке проявляется особый, повышенный интерес и выпускается огромное количество литературы, посвященной ее проблемам. Ганзелка и Зикмунд и не собирались «открывать» Африку. Они хотели правдиво рассказать о том, что видели, ничего не приукрашивая и не искажая, как это делают некоторые путешественники и журналисты.

Основное место в книге занимает, естественно, описание картин природы, особенностей рельефа, температуры, осадков, флоры, фауны и т. д., то есть тех сторон африканской действительности, которые можно наблюдать непосредственно из автомобиля и которые оказывают прямое влияние на его движение.

Читатель, интересующийся физической географией Африки, найдет в книге яркие поэтические описания ее ландшафтов. С живописной выразительностью передают авторы очарование звездных ночей в бескрайних пустынях Африки, грозное и величественное зрелище рождения нового вулкана на берегах озера Киву, разнообразие и красоту высокогорной флоры на альпийских лугах Килиманджаро и сверкание вечных снегов на его вершине. Это, несомненно, лучшие страницы книги.

Хороши также описания девственных лесов Тропической Африки с их богатейшей фауной, могучих рек африканского континента и его необозримых степей. Но, проехав через 21 страну, авторы имели также возможность наблюдать жизнь многих африканских народов: арабов, эфиопов, сомалийцев, масаев, баганда, машона, зулусов и других. Как внимательные наблюдатели, они зафиксировали много интересных деталей, характеризующих образ жизни этих народов, описав их жилища, утварь, обряды, одежду, украшения, фольклор, танцы и музыку. Поэтому и этнограф прочтет книгу Ганзелки и Зикмунда с большим интересом.

Авторы нарисовали правдивые картины исторических и социальных контрастов, которые они наблюдали в странах Магриба и в Египте: с одной стороны, прекрасные памятники древнего зодчества, остатки великой цивилизации и роскошные дворцы знати, а с другой — нищета и неграмотность широких масс населения.

Многие зарисовки этнографических деталей и бытовых особенностей, щедро разбросанные по трем томам книги Ганзелки и Зикмунда, принимают значение разоблачительных документов, вскрывающих демагогию колонизаторов.

Чехословацких путешественников интересуют и политические проблемы Африки: соперничество между различными державами, укрепление позиций американских монополий в африканских колониях, борьба между различными политическими партиями, отношение африканцев к колониальным державам и др.

В Южно-Африканский Союз чехословацкие путешественники попали в период предвыборной кампании и правильно подметили нарастание в стране классовых и национальных противоречий. «Наблюдателю… эта страна в настоящее время представляется пороховой бочкой, к которой подведен быстро догорающий запальный фитиль. Одни — поработители — изо всех сил стараются его погасить, прибегая к жесточайшим мерам. Другие — порабощенные, — составляющие огромное большинство, жадно ждут взрыва. Этот взрыв потребует много жертв, но от него рухнут ворота тюрьмы, в которой на протяжении четырех столетий менялись лишь мундиры тюремщиков».

В общем следует отметить, что Ганзелка и Зикмунд старались «быть ушами и глазами своей родины», страны, народ которой сбросил с себя ярмо капитализма и строит новое, социалистическое общество. Они — принципиальные противники колониальной системы. Наблюдая отсталость экономики и культуры, нищету и угнетение народов, они правильно указывают на колониальное порабощение как на главную причину этой отсталости.

Народы Африки, конечно, отстали в своем развитии не только от передовых стран социализма, но и от буржуазных стран Европы и Америки. Но это совсем не та отсталость, какую описывали путешественники XIX века. Современная африканская действительность весьма противоречива. Наблюдая жизнь африканцев, так сказать, мимоходом, Ганзелка и Зикмунд не могли вскрыть все ее противоречия, не могли остановиться на конкретных фактах национально-освободительной борьбы.

Колониальный режим создал весьма противоречивые условия развития народов Африки. За последние 50 лет на этом континенте появились современные средства транспорта и связи — железные дороги, пароходы, автомобили, почта, телеграф и радио. В районах добычи минерального сырья выросли горнопромышленные центры. Созданы крупные плантации, на которых применяются новейшие сельскохозяйственные орудия и машины. Родились новые общественные классы — пролетариат и буржуазия, появилась национальная интеллигенция. Довольно значительная часть африканского населения живет теперь в городах. Все это необходимо монополиям, чтобы извлекать сверхприбыль, ради которой они и устремились в Африку.

Но вместе с тем африканское население подвергается чудовищной эксплуатации. Монополии беспощадно грабят крестьян, скупая у них за бесценок сельскохозяйственную продукцию и продавая втридорога импортные изделия. Крестьянина обирают колониальные власти, ростовщики, феодалы. Горняки и сельскохозяйственные рабочие на плантациях получают жалкие гроши. Следствие этой эксплуатации — потрясающая отсталость материальной культуры коренного населения. Земледельческие орудия не обновляются, они сейчас так же примитивны, как несколько столетий назад. Крестьянин Тропической и Южной Африки по-прежнему ковыряет землю мотыгой, хотя он уже давно знает преимущества плуга. Сохраняются все те же хижины с их жалкой обстановкой и утварью. Все это отнюдь не проистекает из традиций, привычек или особенностей национального характера. Любители экзотики утверждают, что отсутствие мебели в жилище арабов — это обычай. Действительно, таков обычай, но этот обычай вызван нищетой. Квартиры богатых арабов обставлены роскошной мебелью. А бедняк — что европеец, что араб — ютится в пустой халупе. То же самое можно сказать и про одежду африканцев. Зажиточный африканец одевается в платье из добротной европейской фабричной материи, а бедняк придерживается «обычая» ходить полуголым или одеваться в жалкие лохмотья.

Колонизаторы намеренно держат порабощенное население африканских колоний в невежестве, не дают ему возможности получить образование, лишают медицинской помощи, стараются законсервировать старые обычаи и общественные порядки. Поэтому в Африке и можно еще наблюдать весьма дикие, архаические обычаи.

Но Африка борется за лучшее будущее. Повсюду появились национальные и классовые организации. Почти во всех странах, через которые проехали Ганзелка и Зикмунд, имеются профсоюзы, а в некоторых — и коммунистические партии. Забастовки рабочих стали обычным явлением. Африканские организации включились в международное движение за мир.

В Африке бурно развивается процесс национальной консолидации. Былая племенная раздробленность уходит в прошлое, создаются новые этнические общности — народности и нации. Колониальный режим тормозит этот процесс. Колонизаторы умышленно поддерживают племенную раздробленность, насаждают племенную рознь, используя ее в своих интересах. Но жизнь идет вперед, ломая на своем пути все искусственно создаваемые преграды.

За последние десятилетия отмечается огромный рост национального самосознания народов Африки. Это естественное следствие роста национально-демократических сил, в частности роста интеллигенции и развертывания освободительного движения.

* * *

Большие изменения произошли в Африке за восемь лет, истекших после посещения этого континента авторами книги, и нам представляется целесообразным рассказать о них читателю, хотя бы и в самых общих чертах.

Страны Магриба по уровню развития национально-освободительного движения всегда стояли впереди других стран Африки. В Марокко, Алжире и Тунисе уже давно существуют профессиональные организации рабочих и коммунистические партии, а также буржуазные и буржуазно-помещичьи партии. Борьба за национальную независимость, за освобождение от гнета иностранных монополий имеет в этих странах свою длинную историю.

Вскоре после окончания второй мировой войны правительство Франции провело в своих североафриканских владениях ряд конституционных реформ. Но эти реформы не удовлетворили, да и не могли удовлетворить национальные чаяния народов, так как они сохраняли в неприкосновенности господство французских колонизаторов. Народы Магриба борются не за частичные уступки со стороны колонизаторов, а за свободу от империалистического порабощения, за право самим распоряжаться своей судьбой и богатствами своих стран.

В октябре 1951 года тунисцы потребовали от Франции предоставления Тунису внутренней автономии. В течение трех лет Франция отказывалась удовлетворить это законное требование, пытаясь любой ценой сохранить в неприкосновенности свое господство в Тунисе. Но всенародное движение, принимавшее такие острые формы, как партизанская война в сельских районах и вооруженные выступления в крупных городах, заставило ее пойти на существенные уступки. В июле 1954 года французское правительство провозгласило «внутреннюю автономию тунисского государства». 3 июня 1955 года было подписано франко-тунисское соглашение, по которому все посты в правительстве Туниса должны принадлежать тунисцам; вместо четырех управлений — финансов, общественных работ, просвещения и связи, — во главе которых стояли французы, созданы министерства, возглавляемые тунисцами. Хотя руководство армией, полицией и внешней политикой остается в руках французов, хотя Тунис не перестал быть колонией, создание однородного национального правительства тунисцы справедливо расценили как первый успех на пути к полному осуществлению своего права на самоопределение, к демократическому управлению всеми делами. Это компромиссное решение, несомненно, свидетельствует о первом серьезном поражении французского империализма в Африке.

Не менее острые формы принимает национально-освободительное движение и в Марокко. Французские власти в августе 1953 года низложили и сослали на Мадагаскар марокканского султана Сиди Мохаммеда бен-Юсефа, не пожелавшего слепо выполнять их приказы. Этот антиконституционный акт французских властей, означавший ликвидацию последних остатков политических свобод, вызвал возмущение самых широких народных масс. В Касабланке, Маракеше и других городах состоялись массовые патриотические демонстрации. В августе 1954 года, в первую годовщину произвола французских властей в Марокко, состоялась крупнейшая в истории марокканского рабочего движения политическая забастовка. 20 августа 1955 года в связи со второй годовщиной низложения бен-Юсефа марокканцы вновь вышли на улицы, требуя возвращения султана из ссылки. Колониальные власти попытались расправиться с народным движением при помощи оружия. На насилие марокканцы ответили насилием. В ряде мест происходили настоящие военные действия, в которых с французской стороны участвовала не только пехота, но также авиация, артиллерия, бронетанковые части и даже парашютисты. Военные действия с перерывами продолжались в разных местах в течение августа, сентября и октября.

Французские власти были вынуждены уступить и согласиться на возвращение бен-Юсефа. Вернувшись из ссылки, бен-Юсеф создал правительство, которое вступило в переговоры с правительством Франции. В результате этих переговоров 2 марта 1956 года было опубликовано коммюнике, в котором французское правительство торжественно подтвердило признание независимости Марокко.

Алжир французские колонизаторы считают частью Франции и на этом основании до последнего времени вообще отрицали наличие «алжирской проблемы». Но алжирцы думают иначе. Алжир — не Франция и не может быть Францией, говорят они. Алжир — колония, завоеванная, угнетаемая и жестоко эксплуатируемая кучкой монополистов. У Алжира есть своя собственная культура, обычаи и традиции, наличия которых никто не может отрицать.

В течение всего лета и осени 1955 года в Алжире, как и в Марокко, происходили крупные вооруженные столкновения. Но уже прошли те времена, когда политика репрессий по отношению к порабощенным народам приносила желаемые результаты. Даже в империалистических кругах Франции, наученных на горьком опыте во Вьетнаме, начинают понимать, какими последствиями чревата эта политика. Придя к власти в январе 1956 года, правительство Ги Молле заявило о своей готовности начать переговоры с представителями алжирского народа о выработке статута будущего Алжира.

Замечательная особенность национально-освободительного движения в Северной Африке — это взаимная поддержка и братская солидарность тунисцев, алжирцев, марокканцев. Демократические силы Франции, и прежде всего ее рабочий класс и его коммунистическая партия, оказывают народам Северной Африки постоянную энергичную поддержку. Народы других арабских стран также с большим сочувствием относятся к самоотверженной, героической борьбе народов Магриба, оказывая им большую моральную и политическую помощь.

Все это вызывает сильнейшее беспокойство империалистических кругов не только во Франции, но и во всех капиталистических странах, объединившихся в агрессивный Северо-атлантический блок. В планах будущей войны руководители Северо-атлантического блока отводят Северной Африке исключительно большую роль. По всему северному побережью Средиземного моря создана сеть военных и военно-морских баз, а также аэродромов, рассчитанных на обслуживание бомбардировочной авиации дальнего действия. Победа национальных сил в этих странах нанесла бы сильный удар по стратегическим планам Северо-атлантического блока. Борьба народов Магриба за независимость имеет поэтому большое международное значение и пользуется поддержкой всех миролюбивых сил.

Соседняя с французскими владениями бывшая итальянская колония Ливия в 1951 году провозглашена независимым суверенным государством. Однако империалистические державы сохраняют в Ливии свои военные базы, держат здесь свои войска, опутали эту страну кабальными соглашениями о «помощи», что наносит огромный ущерб ее независимости. Но тем не менее Ливия — уже не колония, а суверенное государство. Выражением этой суверенности явилось, в частности, участие Ливии в Бандунгской конференции, а также установление дипломатических отношений с Советским Союзом.

Коренным образом изменилось положение Египта. Ганзелка и Зикмунд были в Египте, когда главой государства был король Фарук, проводивший политику предательства национальных интересов. Мощное антиимпериалистическое движение привело к низложению короля Фарука; в июле 1952 года Египет был провозглашен республикой. В январе 1956 года был обнародован проект новой конституции, подлежащий утверждению путем плебисцита, назначенного на 23 июня 1956 года. В преамбуле проекта конституции говорится о создании общества, в котором будут ликвидированы империализм, феодализм и господство монополий.

Еще раньше, в 1951 году, египетский парламент принял решение о денонсации кабального договора, навязанного Египту Англией в 1936 году. Расторжение этого кабального договора развязало руки египетскому правительству и позволило ему проводить свою самостоятельную политику. Одновременно с денонсацией договора 1936 года правительство Египта денонсировало и конвенцию 1899 года о Судане. Эта конвенция, заключенная после разгрома английскими войсками махдистского государства, прикрывала именем Египта колониальное господство Англии в Восточном Судане. Денонсация конвенции лишила Англию правовых основ этого господства. Народы Судана потребовали вывода английских войск и предоставления независимости. 12 февраля 1952 года Англия была вынуждена подписать с Египтом соглашение о Судане, по которому суданскому народу было предоставлено право через три года, то есть в 1955 году, решить вопрос о будущем статуте своей страны.

Эти три года были заполнены напряженной политической борьбой. Англия пыталась сохранить свои позиции и удержать Судан в рамках империи. Правящие круги Египта настаивали на объединении всей долины Нила в единое государство. Не было согласованной точки зрения по ворпосу о будущем статуте и в самом Судане. Партия Аль-Умма, вдохновителем которой является сын вождя махдистского движения XIX века Абда ар-Рахман аль-Махди, выступала за независимость, против какого-либо союза с Египтом и склонялась к тому, чтобы в той или иной форме сохранить связи с Британской империей. Между тем национал-юнионистская партия, лидером которой является нынешний премьер-министр Судана Исмаил аль-Азхари, стояла первоначально за союз с Египтом, но затем изменила свои взгляды и высказалась за создание суверенного государства. Эволюция взглядов этих крупнейших партий привела в декабре 1955 года к выработке общей платформы.

19 декабря нижняя палата суданского парламента, а 22 декабря и его сенат приняли решение о провозглашении Судана независимой республикой. 1 января 1956 года в Хартуме состоялось торжественное провозглашение независимости Судана.

В колониях, расположенных южнее Судана, не произошло таких существенных перемен, но и здесь восемь лет, истекшие после посещения Африки Ганзелкой и Зикмундом, были заполнены острой борьбой угнетенных народов против колониализма.

В Кении английские империалисты в течение 1952–1955 годов вели настоящую колониальную войну. Сразу же по окончании второй мировой войны демократические силы Кении создали массовую национальную организацию — Союз африканцев Кении, которая поставила перед собой задачу сплотить все народы Кении и поднять их на борьбу за землю и демократические преобразования. В 1952 году Союз африканцев Кении от имени народов этой страны обратился к английскому парламенту с петицией, которая включала следующие требования: передача африканцам земель, захваченных, но не используемых европейскими колонизаторами, ликвидация резерватов и предоставление африканцам права приобретать землю в любой части страны, участие африканцев в управлении страной на общих основаниях с европейцами, ликвидация всех форм расовой дискриминации и др. Вместо того чтобы удовлетворить эти законные требования, что сразу же привело бы к существенному улучшению условий жизни коренного населения, не затрагивая при этом основ английского господства, английские власти встали на путь насилия. Прикрываясь шумихой по поводу угрозы «белому человеку» со стороны организации May-May, 20 октября 1952 года английский губернатор в Кении объявил в стране чрезвычайное положение. И хотя миф о террористической деятельности May-May был вскоре разоблачен, английские власти стянули в Кению крупные вооруженные силы и начали жестокую расправу с мирным населением. В порядке самообороны кенийский народ был вынужден взяться за оружие. Центром вооруженного сопротивления стали лесистые районы гор Абердэр и Кения.

В борьбе против отрядов самообороны Англия использовала артиллерию и тяжелые бомбардировщики. Во время действия «чрезвычайного положения» было убито около 12 тысяч кенийцев; десятки тысяч были заключены в концентрационные лагери. Англия временно одержала еще одну бесславную победу в колониальной войне, но морально-политические позиции английского империализма в Восточной Африке оказались решительно подорванными. Об этом убедительно свидетельствуют как продолжающаяся борьба в Кении, так и события в Уганде.

Народы Уганды решительно потребовали предоставления им независимости. В 1953 году английские власти, привыкшие командовать в колониальных странах, сместили главу феодального княжества Буганда — кабаку Мтеза II, отказавшегося подчиниться английскому губернатору. Произвол англичан вызвал мощное народное движение протеста. Этим движением руководил Национальный конгресс Буганды — массовая антиимпериалистическая организация. Кабака был увезен в Лондон, английское правительство поспешило заявить, что оно никогда не позволит ему вернуться в родную страну. Более двух лет английские власти пытались игнорировать ярко выраженную волю народа Буганды, но, в конце концов, были вынуждены уступить. В 1955 году кабака вернулся в Буганду и занял свой трон. Сплоченный в этой борьбе народ Буганды с новой силой поставил вопрос о немедленном предоставлении независимости.

Три английские колонии в Центральной Африке — Южная Родезия, Северная Родезия и Ньясаленд — в 1953 году были объединены в Федерацию Родезии и Ньясаленда. Идея создания такой федерации возникла уже давно, вскоре после первой мировой войны. Она принадлежит европейским колонизаторам, прочно обосновавшимся в Южной Родезии. В Ньясаленде и Северной Родезии европейское население крайне незначительно, а в Южной Родезии, наоборот, довольно многочисленно. Путем создания федерации английские колонизаторы Южной Родезии рассчитывали наиболее полно использовать для своего обогащения естественные и людские ресурсы Северной Родезии и Ньясаленда.

Англия по ряду причин довольно долго отклоняла создание федерации. Изменение точки зрения английского правительства обусловлено ослаблением позиций британского империализма как в Азии, так и в Африке.

Во всех трех колониях, вошедших в состав федерации, после второй мировой войны началось массовое антиимпериалистическое движение. В Северной и Южной Родезиях и в Ньясаленде возникли массовые национальные организации — национальные конгрессы, поставившие своей задачей сплочение народных масс в борьбе за национальную независимость, за освобождение от гнета колониализма. Выросли рабочие организации, играющие главную роль в национальных конгрессах, особенно в Северной и Южной Родезии… Развитие национально-освободительного движения поставило перед Англией задачу консолидации ее сил в Африке.

Английские колонизаторы в Южной Родезии уже давно угрожали присоединением к Южно-Африканскому Союзу, если их требования о создании федерации не будут удовлетворены. Между тем Англия не хочет усиления Южно-Африканского Союза, преданность которого империи стала еще более сомнительной после прихода к власти в 1948 году националистической партии Малана. В дополнение к этому после войны усилилось проникновение в Центральную Африку американских монополий, что создавало дополнительную угрозу имперским интересам.

Все это, вместе взятое, заставило Англию пересмотреть свою точку зрения и встать на путь объединения трех своих колоний в федерацию. Народы этих колоний решительно протестовали против создания такой федерации. Дело в том, что в Южной Родезии существует свирепый режим расовой дискриминации, подобный режиму, созданному для коренного населения в Южно-Африканском Союзе. В Северной Родезии и в Ньясаленде, где, как уже отмечалось, европейское население немногочисленно, расовая дискриминация не носит таких жестоких форм. Поэтому народы Северной Родезии и Ньясаленда имели все основания опасаться, что образование федерации будет означать распространение на них режима расовой дискриминации, установленного в Южной Родезии. Кроме того, они понимали, что создание федерации укрепит позиции британского империализма и еще больше затруднит борьбу против колониального порабощения. Однако вопреки воле народов эта федерация была создана, и уже первые годы ее существования показали, что опасения народов были справедливы.

Остановимся коротко на положении в Южно-Африканском Союзе.

В результате победы антифашистской коалиции во второй мировой войне демократические силы в Южно-Африканском Союзе выросли и окрепли. Реакционные элементы — англо-африкандерские помещики и горнопромышленные компании — забили тревогу. На выборах 1948 года они оказали поддержку самой реакционной националистической партии Малана и поставили ее у власти. Националисты шли на выборы под лозунгом «Указать туземцу его место!», что означало усиление расовой дискриминации, лишение неевропейского населения последних остатков политических прав и т. п.

Оказавшись у власти, националисты стали проводить политику еще более жестокого угнетения коренного населения и подавления деятельности всех демократических организаций.

Однако политика репрессий националистов не сломила волю народов к борьбе за ликвидацию режима расовой дискриминации, за расширение демократических свобод, за хлеб, за человеческие условия существования. В борьбе с реакционной политикой происходит дальнейшее сплочение всех демократических сил. Разрозненные в прошлом политические организации народов банту, индийцев и «цветных» за последние годы тесно объединились в единый демократический фронт. Все более широкие слои европейской части населения приходят к пониманию необходимости единства действий с неевропейцами. Народный конгресс, созванный в июне 1955 года по инициативе Африканского национального конгресса, Индийского конгресса Южной Африки, Африканского совета цветных народов и Конгресса демократов, объединяющего главным образом европейцев, был яркой демонстрацией растущего единства сил, противостоящих империалистической реакции.

Этот краткий обзор событий, происшедших за последние восемь лет в тех странах, где побывали Ганзелка и Зикмунд, показывает большую неравномерность в развитии национально-освободительного движения в Африке: одни страны уже добились независимости, в других — империалистам удалось временно задержать это движение. Но при всей этой неравномерности совершенно очевидно, что процесс распада колониальной системы, усилившийся в результате победы демократических сил во второй мировой войне, особенно в Азии захватывает и Африку. Народы Африки решительно поднимаются на борьбу за свое национальное освобождение. Империалистические державы могут еще на время задержать национально-освободительное движение, но они не в состоянии остановить его. Если XIX век был веком империалистического раздела Африки и порабощения ее народов, то XX век войдет в историю народов Африки как век их национального возрождения.

И. ПОТЕХИН

Глава I

К МАРОККАНСКИМ БЕРЕГАМ

— …Итак, до нового свидания здесь, перед автоклубом, через три года! Последние рукопожатия, последние улыбки друзей, которые собрались проводить нас и пожелать «ни пуха, ни пера».

Весна пришла в Прагу и разбросала свои серебряные визитные карточки по мостовой и по молодой листве деревьев. Лучи весеннего солнца проникли через открытый верхний люк машины, пробежали по хромированным поручням и коснулись двух тропических шлемов.

— Вспомните Прагу, когда наденете их в первый раз в Африке… Жужжит кинокамера, корреспонденты, прищурившись, прильнули к видоискателям фотоаппаратов, зажигается красный огонек на спидометре, и наша машина делает первый метр своего кругосветного пути. Тронулась и колонна машин, чтобы проводить нас до границ Большой Праги.

В лодках, стоящих на якоре под мостом Палацкого, сидят рыбаки и задумчиво смотрят на гладкую поверхность Влтавы. Дома на Смиховской набережной уже закрыли от нас панораму Градчан, сиявших в лучах утреннего солнца. Женщины с хозяйственными сумками спешат за покупками. Вагоновожатый у Ангела перевел стрелку для маршрута № 16. Зеленый свет семафора показал, что выезд из Праги открыт.

Дома встречаются реже, и шоссе у Мотола бежит вверх уже среди зеленых откосов. Зажигается стоп-сигнал на идущей впереди машине, тормоз — и колонна останавливается.

— Для нас это уже край света, дальше поезжайте одни. Улыбки, молчание, крепкие рукопожатия.

— Кланяйтесь Тобруку!

Машины удаляются. Вот они скрываются за Мотолом, и мы остаемся одни. Мимо проехал велосипедист и покосился на флажки, которые неугомонно и нетерпеливо, как символ, развевались по ветру на переднем капоте машины.

Внезапно прошла усталость от хлопот последних дней и ночей. Годы подготовки, тысячи часов, проведенных над картами мира, печатными страницами, у книжных шкафов и над чистыми листами бумаги, — все это разом вспомнилось у дорожного столба в Мотоле, который как бы ставил точку на одной главе и начинал другую.

Стройная игла пльзенского собора Святого Варфоломея вынырнула посреди Рокицанского шоссе. Показались дымящиеся фабричные трубы. Аллея черешен на Слованской улице, окутанная свежей листвой и бархатистыми нежными цветами, создавала меланхолический фон последнему расставанию.

Проезжаем Пршештице, Клатовы, предгорье Шумавы. И вот уже пограничные шлагбаумы у Железна-Руда. За ними нас ждут континенты, обозначенные на маршруте нашего путешествия вокруг света.

У окна «татры» появился светловолосый парнишка с сувенирами.

— Купите талисман на счастье, — сказал он. — Далеко ли едете?..

— Да, пожалуй, не так далеко. Из Чехословакии в Чехословакию. Паренек улыбнулся, побренчал монетами в кармане и убежал. Холодный ветер шумавских дремучих лесов взъерошил листву деревьев. Открываем деревянную коробочку с выжженными контурами смотровой вышки на Панциржи, вынимаем авторучки и записываем: «22 апреля 1947 года».

— Где-то мы отметим первую годовщину? Где следующую?.. Работник таможни поставил печати в паспортах и поднял шлагбаум, рядом с которым сиял государственный герб Чехословацкой республики. В нескольких метрах за ним на дощечке было написано: «Германия». Это первая граница.

— Счастливого пути и не забывайте родину!..

Слова вдруг застряли в горле. Лишь деревья и мысли побежали назад.

По Германии и Швейцарии

Многое изменилось в Мюнхене со времен окончания войны.

Обломки разбитого города были в большей части уже сложены в ровные штабели кирпича и груды искореженного ржавого железа. Но люди, как пещерные жители, все еще продолжали копошиться среди развалин, жалуясь, что в следующем квартале они будут получать лишь четыре килограмма хлеба в месяц. Редко что характеризует послевоенную Германию лучше, чем мюнхенские Триумфальные ворота. Некогда они были точной копией берлинских Бранденбургских ворот, но сейчас потеряли все свои монументальные украшения и стоят изуродованные, с остатками бронзовых львов и античных капителей. Однако шумная жизнь Мюнхена идет своим заведенным порядком, и громыхающий мюнхенский трамвай под покосившимися сводами этих ворот переполнен точно так же, как и его собрат на Пршикопе[1] в вечерние часы пик.

Зияющие развалины готического собора недвижно уставились в весеннее небо. Из обломков соседних домов тщательно выбирают и сортируют кирпич, камень, железо и балки. Для путешественника, проезжающего по этому кладбищу живых, остается загадкой, где же ютятся тысячи людей, которые заполняют улицы, спеша к невидимым местам работы. Когда спрашиваешь немцев, лучше ли теперь жизнь, чем во время войны, они лишь сердито пожимают плечами:

— Нам дают по 600 граммов мяса на месяц, а в войну у нас были даже апельсины.

В этом «нам дают» чувствуется накопившаяся ненависть, униженное самолюбие, сознание зависимости от тех, кто должен был бы служить им, а не распределять по граммам хлеб и мясо. Глядя на людей, которые под «охраной» американских оккупационных властей стоят теперь со смущенной, заискивающей улыбкой и протянутой рукой, невольно вспоминаешь чванливых нацистских «сверхчеловеков», еще недавно маршировавших под оглушительную музыку или разъезжавших в роскошных машинах со свастикой.

На шоссе Германии не очень оживленно. Встречаются легковые автомобили оккупационных войск, реже грузовики, иногда иностранные машины. Миллионы тонн бетона немецких автомагистралей отдыхают, а выбоины на смежных грунтовых дорогах соответственно увеличиваются.

Зато в Швейцарии жизнь бьет ключом. Если бы даже на границе не стояли шлагбаумы и не делались пометки в паспортах, то и так было бы ясно, что вы совершили переход в совсем иной мир. Вместо темных деревень и городов Германии вас встретит гладь Боденского озера, освещенная гирляндами раскачивающихся на ветру лампочек и блеском неоновых реклам. Темп жизни после окончания войны здесь, вероятно, еще несколько ускорился. Впрочем, у нас сложилось впечатление, что швейцарцы так и не узнали разницы между прошедшими военными годами и сегодняшним днем. Берн, Цюрих, Женева, Лозанна сливаются в один поток машин последних моделей. В ряды автомобилей дисциплинированно, без суеты вплетаются сотни велосипедистов. Автомобилист, в ушах которого еще звенит шум пражских улиц, чувствует себя здесь стесненно и не может смириться с тем, что его швейцарские коллеги признают пешеходов и велосипедистов равноправными партнерами. Вместо того чтобы нажать кнопку гудка, они предпочтут остановиться и подождать, пока два приятеля, стоящие посреди дороги, окончат свой разговор и распрощаются. Швейцарскому полицейскому во время осмотра на шоссе не придет в голову спросить, имеется ли вообще у машины сигнал. Его интересуют лишь тормоза и свет.

В Швейцарии почти нет такого товара, который нельзя было бы достать, но по очень дорогой цене. На это вам пожалуется любой швейцарец, если в разговоре (желая ему польстить) вы упомянете о мирном благополучии его родины.

— Да, у нас всего довольно, но где взять деньги на покупки?

Напрасно мы искали сахар в меню швейцарских завтраков. Сахар продавался по карточкам и по нормам, которые были в два раза ниже наших. В последнее время на рынке появился чехословацкий сахар, который продают без карточек, но стоит он гораздо дороже.

— Вы должны пожить здесь подольше, чтобы понять, что не так тут все прекрасно, как это кажется на первый взгляд, — сказал нам швейцарский радиолюбитель в Цюрихе, к которому мы заехали, чтобы сделать короткое сообщение о своей поездке нашим коллегам, сидевшим у любительских радиоприемников в Чехословакии. — Не забудьте, — продолжал он, — что ваша страна шесть лет жила, как в клетке, тогда как к нам ввозилось все. Но постойте перед витринами и вы увидите, много ли людей может купить выставленные в них товары…

Так говорил человек, занимавший довольно высокую должность в государственном аппарате. Однако жил он в тесной, скромно обставленной квартире. Вытертые локти его поношенного пиджака также не свидетельствовали об особом достатке…

Интересную особенность Швейцарии представляют телефоны-автоматы. Нет надобности упоминать об аппаратах, передающих поручения отсутствовавшим хозяевам и записывающих разговоры и сообщения, которые можно прослушать по возвращении. Внимания заслуживают самые обычные будки для автоматов на улицах, которые напоминают небольшие чистенькие кабинеты. Три тома списков телефонных абонентов, составленные по кантонам, расположены друг за другом так, что при пользовании они сами раскрываются. К списку абонентов приложены алюминиевые складные таблички с указанием километража и тарифа за разговор на определенном расстоянии. Разговор между Берном и Цюрихом стоит 90 сантимов. Достаточно опустить нужное количество монет в специальные отверстия соответствующих размеров, набрать трехзначный номер центральной междугородной станции, затем номер нужного абонента — и вы можете говорить с Цюрихом. В период меньшей загрузки линий, с 6 часов вечера до 6 часов утра, плата за разговор снижена на одну треть.

Проходя по улицам швейцарских городов после полуночи, невольно задумываешься, на какие же доходы живут владельцы гаражей. В вечерние часы поток автомобилей на улицах постепенно уменьшается, однако соответственно увеличивается количество машин, стоящих прямо у тротуара. Владелец машины может оставить ее где угодно, не боясь, что не найдет ее на том же месте на другой день. Уверенность в честности швейцарцев так велика, что машины оставляют даже незапертыми. Вы не только экономите на этом дорогостоящий швейцарский франк, но главное сбережете много времени, так как будете освобождены от поисков подходящего гаража. Швейцарцы — превосходные психологи. Они хорошо понимают, что горы и озера привлекают в их страну твердую валюту, ту самую валюту, за которую к ним потоками идут американские автомобили, английские скутеры и испанские апельсины. Поэтому они во всем проявляют вежливость и услужливость. Они прекрасно знают международное положение своей страны и все же никогда не забудут поблагодарить вас характерным «merci vielmal»…[2]

Индокитайцы в Авиньоне

Переход от немецкой Швейцарии к французской совершается не постепенно, а непостижимо резко. В 50 километрах за Берном сразу пропали немецкие надписи на дорожных указателях, и Нёйенбург неожиданно стал Нёвшателем. С этого момента мы уже не слышали ни одного немецкого слова. Спокойные швейцарцы превратились в темпераментных французов. Начиная отсюда, французский язык сопровождает вас вплоть до африканского континента.

Если бы мы не знали, что позади осталась ослепительно прекрасная Женева с мраморными дворцами и находившейся в состоянии ликвидации Лигой наций, и не оглядывались на алебастровые венцы Альп, то, наверное, не заметили бы, что за нами закрылись ворота Швейцарии и дорога начала круто спускаться к долине Роны. На швейцарско-французской границе еще сохранился пережиток времен военной оккупации. Но в отличие от того периода обе границы нейтральной зоны контролируют собственные солдаты соответствующего государства. Этот пережиток, вероятно, сохраняется благодаря стараниям французских автомобилистов, которые приезжают из глубинных районов в пограничную зону, чтобы купить дешевый бензин. Когда они возвращаются назад на территорию Франции, французские таможенники берут с них пошлину. Несмотря на это, автомобилисты остаются в выигрыше, так как бензин в пограничной зоне на две трети дешевле, чем во Франции. Работники таможни привыкли к тому, что автомобилисты из Франции переезжают границу с совершенно пустыми баками.

— Очень сожалею, господа, — заявил нам французский таможенник, обнаружив под передним сиденьем нашей машины запасной канистр с бензином, — но вы должны будете заплатить пошлину, если для бензина не окажется места в баках.

— Но ведь это чехословацкий бензин, который мы везем от самой Праги…

— Это безразлично, бензин есть бензин…

Нам пришлось перелить в баки последние 20 литров пражского бензина, который мы взяли с собой на всякий случай, в основном для того, чтобы в Германии не терять времени на беготню по учреждениям, ибо бензин отпускается там по специальным нарядам.

— Très bien, messieurs, — прекрасно, господа, — сказал с улыбкой таможенник, — теперь можете ехать…

Извилистые горные дороги между Леймиатом и Ла-Бальмом ни в чем не уступают прекрасным дорогам итальянских или швейцарских строителей. Склоны гор с плодородными виноградниками сменились вскоре открытой долиной с платанами вдоль автострад. Странно выглядят на них повозки с высокими колесами, в которые запряжены ослы. Вместо роскошных «кадильяков» по французским дорогам тянутся старички «рейно» времен первой мировой войны с массивными колесами и нескладными кузовами. Сначала вам кажется, что вы попали на юбилейную выставку автомобилей, куда доставили из музея самых древних ветеранов. Но когда мимо вас проедут сотни этих «дедушек», то вы преисполнитесь уважением к прочности и техническому совершенству машин, которым по возрасту давно уже место на свалке.

Примерно в 100 километрах к северо-западу от Марселя находится старинный город, бывшая папская резиденция — Авиньон. Массивные средневековые стены с многочисленными выступами окаймляют весь город. Рядом готическими храмами и церквами эпохи Возрождения примостились комфортабельные отели (с горячей и холодной водой), строители которых даже не пытались придать им облик, гармонирующий с выдержанным стилем фасадов соседних храмов.

На улицах средневекового Авиньона праздновали Первое Мая.

Мостовая города с раннего утра гудела от поступи тысячных колонн трудящихся, которые вышли на улицу, чтобы выразить свое недовольство политикой правительства. Временами нам казалось, что мы не на улицах Авиньона, а в Ханое. Представители индокитайцев, борющихся в своей стране против французов за свободу своей родины, шли здесь вместе с французами и под их защитой, совместно требуя прекращения бессмысленной авантюры французского правительства.

«Les mères françaises réclament la fin de la guerre en Indochine».

«Французские матери требуют прекращения войны в Индокитае».

Смуглые индокитайцы, в большинстве своем демобилизованные солдаты французской колониальной армии, шагали вдоль авиньонских крепостных стен под звуки бравурной французской музыки и под аплодисменты французов, тех самых французов, чье правительство в это время проводило военные операции против вьетнамцев, борющихся за свою свободу. Им аплодировали люди, до сих пор живущие в домах, разрушенных недавней войной, между тем как миллиарды франков, превращенные в боеприпасы, пулеметы и самолеты, отправляют в Индокитай, чтобы и там, на другом конце земного шара, обращать жилища в развалины и уничтожать народ, ничего не требующий для себя, кроме свободы.

Мостовая гудела, но проходившие колонны молчали. И это было грозное молчание, так как над головами людей весенний ветерок колыхал цветные транспаранты со словами:

«Liberté, égalité, fraternité pour tout le monde»!

«Свобода, равенство и братство для всех».

Звучит громкий марш, раздаются аплодисменты зрителей, многие выкрикивают лозунги.

«Освобожденная Франция хочет видеть Индокитай свободным».

Так говорил французский народ в Авиньоне. А недалеко отсюда, в Марселе, городские власти, чтобы отвлечь внимание марсельцев, устроили велосипедные гонки по главным улицам города, и в самом крупном французском порту в это время грузили на корабли военные материалы для Индокитая…

Франция праздновала Первое Мая…

Между Европой и Африкой

Мы пробыли во Франции несколько дней и все это время нам казалось, что страна походит на тяжело нагруженный поезд, который с трудом преодолевает высокий горный перевал. Страна бурлила в забастовках, ее душили правительственные кризисы и нехватка хлеба. Проблемы заработной платы и черного рынка казались неразрешимыми. На фоне этого хаоса Франция выглядела беспомощной и бессильной. С кем бы мы ни говорили, мы еще и еще раз убеждались в том, что французы не слишком доверяют правительству. Огромные плакаты утверждали, что спасение Франции в десятипроцентном снижении цен. Однако портовый контролер в Марселе, когда мы заговорили о правительственной политике цен, горько усмехнулся и сказал:

— А известно ли вам, что 14 дней тому назад все цены были повышены на 25 процентов? При такой системе всегда можно пойти на небольшое снижение…

Французские газеты почти ежедневно на первых полосах сообщали об очередном пожаре на каком-нибудь из национализированных промышленных предприятий. Было ясно, что здесь проводится организованный саботаж. Национализированная промышленность не имела достаточных сил для энергичного разбега, так как ее развитие умышленно тормозили капиталисты, которым в ходе поэтапной национализации было предоставлено широкое поле деятельности. Общественность была утомлена бесконечными парламентскими дебатами по основным проблемам, стоявшим перед страной, ибо предложения прогрессивных представителей народа наталкивались на упорное сопротивление парламентских поборников капитала.

Поэтому мы без сожаления расставались с Францией, к которой уже не подходил давнишний эпитет «прекрасная». Франция подурнела…

Приближался день прощания с Европой.

Когда мы покидали Прагу, нас предупредили о затруднениях при получении билетов на пароход, идущий из Марселя к Африке. Все еще ощущался острый недостаток морских транспортных средств, хотя после окончания войны прошло уже два года. Заказ билетов по телеграфу из Праги не помог. В посреднических агентствах, очевидно, отдавали предпочтение пассажирам, которые охотно давали солидные чаевые при покупке билетов, и мало заботились о заказчиках, находившихся за тысячу километров от маклерских контор.

После переговоров, продолжавшихся несколько дней, нам удалось, наконец, раздобыть билеты третьего класса на французский пароход «Кутубия», который совершал регулярные рейсы между Марселем и берегами Марокко.

Пятого мая, во вторую годовщину памятных пражских дней,[3] мы ехали по марсельским улицам к порту вслед за машиной Поля Дрезена, представителя пароходной компании. У мола нас ожидала «Кутубия», которая забирала в свой трюм последние остатки груза. В последнюю очередь должны были грузиться автомобили пассажиров. Должны были…

Впереди вдруг заскрипели тормоза, зазвенело стекло и заскрежетал металл.

Когда все стихло, мы увидели, что машина, вылетевшая из боковой улицы, врезалась в заднюю дверцу «ситроэна» Дрезена. По мостовой полилась вода из радиатора, со всех сторон начали собираться люди.

— Вы не пострадали, господин Дрезен?..

— Нисколько, — ответил Поль, с трудом открывая помятую дверцу машины. — Хуже было бы, если бы такая вещь случилась с вами на прощанье с Францией. Посмотрите на физиономию этого болвана, — сказал он, указывая на шофера врезавшейся машины. — Разве так ездят?..

Полиция составляет протокол, а мы теряем время.

— Простите, господин Поль, «Кутубия» отплывает через сорок минут. Все документы на таможне. Может быть, нам вернуть билеты?..

— Что вам приходит в голову! Подождите минутку, я уже готов. Велю только оттащить в сторону машину и поеду с вами. Она не убежит…

В порту нас ждал неприятный разговор.

— Посмотрите сами, уже закрываются люки. Надо было приезжать вовремя, мы не можем ждать.

Но тут начал действовать Поль Дрезен. Слова ему не понадобились. Он вынул бумажник, помахал им над головой и свистнул крановщику, который сидел высоко в будке подъемного крана. Портовые рабочие протянули над молом сеть и через несколько минут наша «татра» поднялась к небу. Мы торопливо снимаем несколько кадров, жмем руки провожающим и делаем последние шаги по Европе. Матросы стоят наготове, чтобы втащить трап на палубу.

— Коносамент[4] пошлю вам самолетом в Касабланку. Он прибудет туда на день раньше вас, — кричит снизу Поль и в последний раз машет на прощанье рукой. — До свидания, друзья…

Плаванье от Марселя до «Казн», как называют Касабланку французы, продолжается три дня. Этого оказалось достаточным, чтобы познакомиться со всеми пассажирами, покидавшими вместе с нами Европу. То были чиновники, безработные, отправлявшиеся в Африку в поисках хлеба насущного, туристы с путеводителями дорожных агентств и тщательно разработанной программой охоты на диких зверей, сенегальцы, арабы, представители всех цветов кожи и языков, которые в мундирах французских колониальных войск беспрестанно кочуют между берегами Франции и Африки.

Возбуждение и суматоха, сопровождавшие погрузку, зловоние гниющей воды и радужные пятна мазута вдоль пристани — все это начало постепенно исчезать, как только лоцманский буксир нарушил покой водной глади под брюхом тяжело нагруженного парохода. Нас не провожала ни музыка, ни традиционное помахивание мокрыми от слез платочками. Раздавались лишь обрывки команд первого помощника капитана да слышно было, как взрывали динамитом последние препятствия, мешающие свободному входу в гавань. Затем полоса суши начала сливаться на горизонте с морем и берега Франции окончательно скрылись из виду.

За пароходом следовали лишь верные чайки…

Согласно международным правилам, капитан корабля вскоре после выхода судна в море должен проверить аварийное оборудование и возможность размещения пассажиров в спасательных шлюпках. Это весьма интересное зрелище обнаружило кастовые различия в том обществе, которое должно было совместно провести три дня и три ночи на плавучем островке. Корабельное радио предупредило, что зрелище начнется через час. Как только прозвучал сигнал тревоги, напомнивший нам воздушные тревоги военного времени, показались растрепанные, возбужденные дамы, которые, застегивая на ходу платья, нервозно пытались опоясать себя пробковыми поясами. Из ведущего на палубу коридора первого класса выбежал пожилой господин, которого тревога застала за бритьем, и понесся к месту, отведенному ему в соответствии с правилами распорядка, вывешенными в каюте. У остальных пассажиров этот обостренный инстинкт самосохранения вызвал только улыбку. А обитатели четвертого класса, которые расположились прямо на палубе над трюмами, спокойно продолжали играть в кости.

Страх за свою жизнь находится в прямой зависимости от стоимости билетов и содержимого кошельков…

На рассвете третьего дня плавания мы окончательно простились с Европой. За кормой осталось скалистое побережье солнечной Испании с окутанными дымкой хребтами Сьерры-Невады, а на горизонте начала постепенно вырастать грозная громада Гибралтара. Объектив бинокля приближает его отвесные скалистые утесы с бетонными оборонительными сооружениями на расстояние вытянутой руки и открывает сотни тщательно замаскированных укреплений с торчащими стволами орудий. Но и бинокль не может показать все то, во что воплотились вложенные в эти скалы миллиарды, которые превратили самый крайний выступ европейской территории в грозного хранителя ключа от находящихся под угрозой заморских владений Альбиона.

Танжерская прелюдия

При первом знакомстве Африка производит на европейца, впервые посетившего эту часть света, фантастическое впечатление; фантастическое несмотря на то, что он уже успел насмотреться в кинокартинах на лица арабов и растопыренные уши ослов. Международная зона Танжер втягивает европейца в свой водоворот с такой силой, что у него захватывает дух.

Кругом надрывают горло и непрерывно ссорятся торговки, продающие яйца, апельсины, захватанные лепешки, оливковое масло с резким запахом и различные восточные коренья. Непривычную картину создает многообразие красок и форм, одежды и лиц, безучастные, а иногда полные ненависти взгляды. Неимоверная нужда и грязь здесь резко контрастируют с роскошными американскими машинами, из которых выглядывают закутанные лица арабок.

Не успеешь сойти с парохода с намерением использовать трехчасовую стоянку для осмотра города, как тебя обступает толпа арабов в традиционных грязных бурнусах и кожаных сандалиях. Как хищники, набрасываются они на сошедшего с трапа путешественника, предлагая ему свои услуги, старенькие такси, бананы, ковры, кинжалы, вышивки, безвкусные цветные открытки, а также массу пустяковых безделушек, наименования которых не найдешь ни в одном европейском словаре. Торговля ведется не только с белыми пассажирами, но прежде всего с цветными солдатами, которым запрещено выходить на берег. Арабы, охраняющие с дубинками в руках трапы кораблей, не пугают торговцев. Криками договариваются они с покупателями и, выждав благоприятный момент, пробираются к иллюминаторам кают, чтобы получить свой заработок, которого хватит для беззаботной жизни до прихода следующего корабля. Сотни молодых и здоровых людей шатаются по улицам Танжера и с противной навязчивостью пытаются всучить прохожим открытки или запыленные сладости, кучками лежащие на тарелках.

Это одна сторона Танжера. Другая носит тот же характер, но торговля ведется в более крупных масштабах. Танжер находится под международным управлением. Практически это означает, что здесь нет ограничительных предписаний, которые мешали бы свободной торговле. Судовые механики и официанты во время плавания с нетерпением ждут прибытия в Танжер, так как хорошо знают, что там они смогут купить неограниченное количество апельсинов, сигарет и шоколада, которые затем перепродадут с солидным барышом в других портах. Теперь становится понятным, откуда берут свой товар сотни спекулянтов, которые у марсельских гостиниц предлагают всевозможные вещи по неслыханно высоким ценам. Танжер — это источник легкой наживы. Подобно средневековым итальянским банкирам, владельцы меняльных лавок прямо на улице обменивают деньги всевозможных стран. Одинаково легко здесь можно достать аргентинские песо, египетские пиастры или восточноафриканские шиллинги. У каждой меняльной лавки вывешиваются меняющиеся день ото дня курсы валют. Танжер — это входные ворота для предметов роскоши, на ввоз которых нельзя получить разрешение ни в соседнем Марокко, ни в Испании, отделенной от него лишь несколькими километрами моря. За устойчивую валюту в Танжере можно достать все, начиная от найлоновых чулок и кончая последними моделями американских восьмицилиндровых автомашин.

Танжер — поистине рай для филателистов. Почтовые марки не приходится покупать здесь по ценам «черной» биржи, так как это, пожалуй, единственный товар, который продается в Танжере по твердому курсу. В 200 шагах от почтового ведомства, где письма отправляют с марокканскими марками, находится испанская почта, продающая точно такие же марки, какие наклеивают на открытки в Каталонии или Андалузии. А пройдешь еще 200 шагов, и там уже англичане отправляют свои письма в Канаду или Австралию, наклеивая на них зубчатые прямоугольнички с изображением короля Георга, под подбородком которого черной краской оттиснуто «Танжер».

Покинешь территорию Танжера и сразу станет ясным, почему местное население живет в такой невообразимой нищете. Эта нищета — следствие тяжбы, которую вели капиталисты нескольких стран за стратегически важную полоску африканского берега у Гибралтарского пролива. Капиталисты договорились друг с другом, нисколько не интересуясь мнением арабского населения. В результате была создана «свободная» международная зона, где узкий круг иностранных торговцев, перекупщиков и спекулянтов вместе с немногочисленной группкой арабских богачей получил неограниченную свободу эксплуатировать местное население. Арабам же была предоставлена «свобода» нищеты, голода, безработицы и жалкого прозябания.

Касабланка — «белый дом»

Такие же признаки неуверенности и недоверия, с которыми встречаешься на каждом шагу во Франции, характерны и для Марокко. Разница лишь в том, что в Марокко эта проблема сложней и острей. В отличие от Алжира, который является французским департаментом и подчиняется непосредственно министерству внутренних дел в Париже, Марокко, подобно Тунису, имеет статус французской колонии и находится в ведении министерства колоний.[5] Однако практически это различие не имеет значения. Во всех трех странах в равной степени с каждым днем растет сопротивление французскому господству. Много говорят о том, что позиции Франции в Марокко находятся под угрозой.

В тот день, когда мы прибыли в Касабланку, здесь состоялся парад французского военно-морского флота, ведомого его лучшим линкором «Ришелье» водоизмещением 35 тысяч тонн. Несколько недель назад этот линкор доставил в Дакар французского президента Ориоля, который посвятил свою первую речь на африканской земле «тесным» связям Франции с Западной Африкой.

Под пальмами центральных бульваров Касабланки дефилировали отряды танков, группы белых и цветных солдат, татуированные сенегальцы, отряды Иностранного легиона. Повсюду раздавались назойливые звуки барабанов и военных труб. Под внешним спокойствием чувствовалось напряжение, страх и решимость, угроза и вызов, скрытое взаимное прощупывание сил. После полудня улицы вновь приобрели обычный вид. Но это не принесло успокоения французским поселенцам. Снова и снова они задавали себе один и тот же беспокойный вопрос: «Останемся ли мы здесь? Удержимся ли?..»

Газеты Касабланки писали об этом событии, как о мощной демонстрации, свидетельствующей о том, что Франция до сих пор остается сильной морской державой. Но это был всего лишь маневр, рассчитанный на то, чтобы запугать марокканцев, которым хорошо известно о внутренних разногласиях во Франции и об ослаблении ее мощи. Через несколько дней после упомянутого события вместо М. Лабона марокканским резидентом был назначен генерал Жюэн, который незадолго до этого руководил военными операциями в Индокитае. Этим назначением Франция достаточно ясно показала, какими непрочными считает она свои позиции в Марокко. Отозванного резидента обвинили в том, что он не проявил достаточной энергии и не воспрепятствовал злополучному выступлению марокканского султана на территории Танжера, которое доставило столько неприятностей французским властям. Франция хорошо знает о быстром росте прогрессивного движения и принимает соответствующие меры. Она усиливает свои военные гарнизоны и повсюду строит новые военные базы. На извилинах горной дороги от Рабата до Феса мы непрерывно пропускали вереницы тяжелых военных грузовиков, доверху нагруженных военными материалами. Перевозились горные орудия, боеприпасы, пулеметы, легкие танки — транспорт за транспортом…

Касабланка являет собой характерный пример социальных и культурных контрастов в Марокко. Название города означает по-испански «белый дом». Город действительно ослепляет своими великолепными дворцами, многоэтажными небоскребами и широкими бульварами, которые как-то не вяжутся с представлением об Африке. Под стройными пальмами и благоухающими олеандрами движется пестрый поток берберов, негров из Французской Экваториальной Африки, элегантных европейских женщин, закутанных арабок, белых и черных солдат в мундирах французской армии и, не в последнюю очередь, американских туристов, настоящих и мнимых. В Марокко все возрастает число таких «туристов», которые привозят с собой планы морских и авиационных баз, а также проекты создания франко-американских концернов. С их помощью французский капитал и сама Франция постепенно вытесняются из Северной Африки.

Во время войны белокаменную Касабланку наводняли высокопоставленные чиновники и руководители генеральных штабов западных стран. В тенистых ее двориках и чудесных садах под вечно лазурным небом они подготавливали заключительную фазу «третьего» африканского фронта, который должен был изгнать призрак, угрожавший потерей Суэцкого канала и Ближнего Востока. Это произошло вскоре после того, как были оглашены напыщенные декларации Атлантической хартии, провозглашавшей на бумаге программу гуманности, свободы воли и совести.

«Представители» западной культуры, однако, не заглянули вглубь мрачного касабланкского квартала Бусбир, являющего собой неописуемое вместилище нищеты и унижения человеческого достоинства.

В лагере Иностранного легиона[6]

По прибытии в Касабланку мы почти целый день потратили на поиски ночлега. Не помогли ни вмешательство соотечественников, ни префектура. Жилищный кризис в Касабланке распространился и на гостиницы. После напрасных попыток найти пристанище мы решили устроить ночлег собственными средствами и, таким образом, уже через несколько часов по прибытии на африканский континент смогли подвергнуть испытанию наши дорожные постели. Уезжая из Праги, мы не думали, что нам придется пользоваться складными кроватями и спальными мешками среди десятиэтажных домов и фешенебельных отелей Касабланки.

В Касабланке имеется довольно многочисленная колония наших земляков. Она объединена местным землячеством, которое располагает даже своей библиотекой. Однако на каждом шагу чувствуются результаты постепенного, но неумолимого врастания переселенцев в местную жизнь. Нельзя обвинять в этом одних только родителей. Многие из них стремятся сохранить в семье родной язык, но занятость часто не позволяет им посвящать детям достаточно времени, чтобы уберечь их от влияния французских школ. Если родители, несмотря на тридцатилетнюю разлуку с родиной, все еще хорошо говорят по-чешски, то дети, которые ежедневно вращаются среди французских и арабских ребят, знают зачастую лишь несколько стереотипных чешских фраз, да и вообще не проявляют охоты говорить на языке своих родителей.

Наряду с теми переселенцами, которые сохранили чехословацкое гражданство и постепенно откладывают франк за франком, чтобы в один прекрасный день вернуться на родину, есть здесь и другая, относительно немногочисленная группа чехов, так называемых натурализированных французов. Некоторые из них, женившись на француженках, сочли разумным принять гражданство той страны, где они проживали. Другие поступили на службу во французские учреждения, и перемена образа мыслей была для них условием сохранения места. Наконец, были среди наших «земляков» и те, кто считал получение французского гражданства примерно таким же отличием, как возведение в рыцарское достоинство. Но факт остается фактом: поколение, вырастающее в таких условиях, неизбежно ассимилируется местной средой.

В Рабате мы встретились с чехом — преподавателем высшей промышленной школы. Он живет в Марокко безвыездно с 1920 года. Жена его — француженка. Восьмилетний сын ни слова не знает по-чешски, хотя отец безукоризненно владеет родным языком, несмотря на почти тридцатилетнюю разлуку с Чехословакией. Со слезами на глазах показал он нам собственноручно переплетенные «Силезские песни» Безруча, которые хранит как реликвию. Он сожалеет, что дома ему приходится говорить с женой по-французски. Ничего не поделаешь, нужна практика. Если он будет запинаться на лекциях, этим останутся недовольны его хлебодатели…

Во французской Северной Африке есть еще одна группа чехословаков. С ними мы встретились уже на территории Алжира. Здесь, в нескольких десятках километров от марокканских границ, расположен небольшой городок Сиди-бель-Аббес. В нем побывали десятки и сотни тысяч тех, кого выгнало из дома безрассудство молодости, жажда приключений или какое-нибудь пятно на совести. Сиди-бель-Аббес — это резиденция Иностранного легиона, а эти два слова говорят о многом.

Иностранный легион всегда представлял собой смешение всех национальностей, и всегда в нем были и чехи и словаки. Те, кто покинули свои дома и укрылись в фортах раскаленной Сахары, где и живут до настоящего времени, получили возможность спокойно обдумать причины, побудившие их сделать такой шаг. У них зачастую уже позади не только пять лет обязательной службы, но и долгие годы самых разнообразных мытарств в рядах этой военной организации авантюристов. Некоторых, возможно, удивит, что в Сиди-бель-Аббесе на каждом шагу услышишь немецкую речь. Однако объясняется это просто: 80 процентов новобранцев легиона — это немецкие нацисты. Никто не спрашивает их, почему они пришли сюда. Подписан «контракт» на пять лет, значит, зачеркнуто все прошлое. Само собой разумеется, среди них много людей, которые бежали из Германии, чтобы в Иностранном легионе найти убежище от комиссий по денацификации.

Начальник французской информационной службы удовлетворил нашу просьбу и разрешил осмотреть казармы и побеседовать с легионерами. Те казармы, которые обычно показывают посетителям, содержатся в чистоте и порядке, резко отличаясь от остальных помещений. Через четверть часа после нашего прихода около нас собралось несколько земляков. Большинство из них даже не знают друг друга. Они считают это излишним, так как язык и национальность в Иностранном легионе имеют второстепенное значение. Некоторые из них провели последние годы в Индокитае и после ранений возвратились во Францию.

Решающую роль здесь во всем играют деньги.

— А что, в Индокитае было лучше, чем здесь? — спросили мы одного из легионеров.

Представители Автоклуба Чехословакии и директора завода «Татра» Свобода и инженер Ружичка прощаются с нами перед зданием Пражского автоклуба.

— Если бы не проклятые болезни, не раздумывая вернулся бы туда, — спокойно отвечает унтер-офицер Вацлав Трнка, уроженец Дольних Бояновиц. И, чтобы пояснить свою мысль, добавляет: — Я пришел в легион в тридцать первом. Пять лет проторчал в плену в Индокитае. Потом отправили назад. Здесь теперь получаю на руки едва лишь десяток бумажек, а в Индокитае получал 34…

Тот факт, что в Индокитае его, как наемника, использовали для того, чтобы убивать вьетнамцев, и что сам он еще хромает после ранения в ногу, ничего не значит по сравнению с тем, что там платят в три раза больше.

Мы удивились, когда узнали, что в легионе есть много наших молодых соотечественников, которые вступили в него после войны. С некоторыми из них мы встретились. Они подтвердили, что за неделю до нашего приезда в Индокитай отплыл большой транспорт, на борту которого находилось несколько десятков чехов. Молодое поколение в Иностранном легионе — это действительно печальный факт. Он тем печальнее, что причины, побудившие молодежь покинуть родину, в девяти случаях из десяти окутаны покровом тайны и молчания.

— Не говорить о своем прошлом — это единственное право, которым мы здесь пользуемся, — сказал двадцативосьмилетний Ярослав Пиларж, родом из-под Крконошских гор, уклоняясь от ответа на наш вопрос о том, что его побудило прийти сюда.

— Возвратился бы, если бы мог, да и с французским языком у меня плоховато, — помолчав, добавляет он, уставив отсутствующий взгляд в стену.

Второй оказался не более разговорчивым. Он уроженец города Клатовы. В Швигове близ Клатов живет его мать.

— Сколько же получают здесь новобранцы? — спросили мы его.

— 320 франков в месяц, — коротко ответил Карел Шкампа и отвел глаза от кружки с пивом.

— А много ли это?..

— Ха, много! Идите пообедайте и увидите…

Но мы уже видели. В том же Сиди-бель-Аббесе нам пришлось заплатить за два скромных ужина 620 франков. Ужин со стаканом вина, которое миллионами гектолитров вывозят из Алжира, стоит месячного жалования легионера, только что подписавшего договор на пять лет…

Насколько полезнее был бы Карел Шкампа у себя на родине, чем в Сиди-бель-Аббесе, откуда его через несколько дней или, может быть, месяцев отправят в один из глухих фортов в диких горах западного Марокко, а то и в Индокитай на пополнение поредевших отрядов…

Те, кто покинул родину лишь из любви к приключениям и не отрезал себе пути к возвращению, еще не потеряны. Они возвратятся, излеченные годами горьких мытарств, если избегнут судьбы тысяч других, павших или раненных на поле боя. Однако в легионе значительно больше людей, которые, бесследно исчезая, хоронят вместе с собой в темных глубинах молчания свое прошлое, придавив его тяжелым камнем, чтобы оно никогда не всплыло наверх.

Не будем жалеть этих людей…

Люди двух миров

Магриб-аль-Акса («Дальний Запад») — это Марокко, самая западная часть исламского мира, страна, полная контрастов.

На юге страны протянулись хребты Атласских гор высотою в 4000 метров, на севере раскинулись плодородные равнины. Пустыня Сахара разбросала свои горячие пески далеко за полоску асфальта, связывающую запад с востоком. Снеговые диадемы гор-великанов сверкают здесь в лучах африканского солнца. В марокканских городах десятиэтажные дома с мраморными лестницами, а между ними ютятся голодные арабы, круглый год ночующие на улице. Мавританская династия захватила в XII веке власть над всей Северной Африкой, от границ Египта до глухих оазисов на юге Сахары, и прочно обосновалась на Пиренейском полуострове.

Живой музей истории арабов — сказочный Фес — до сих пор свидетельствует о славе этой страны. Американский путешественник Ричард Халибартон, который побывал во всех уголках земного шара, писал в своем «Ковре-самолете», что хотел бы еще раз побывать в этом городе, отразившем пышный расцвет арабского средневековья. И это неудивительно, потому что невозможно забыть узкие улички Феса, где в полутемных лачугах потомки знаменитых строителей мечетей изготовляют тонкие, как паутина, филигранные браслеты, отделанные золотым орнаментом кожаные переплеты для книг, чеканные серебряные блюда и прекрасные ковры. Раз и навсегда врезается в память вибрирующая мелодия с протяжным ритмом, под которую рабочие в тюрбанах утрамбовывали ногами разбитую уличку Феса под проливным дождем, который немедленно превратит ее в речное русло. Незабываемо напевное чтение корана в арабской школе, после которого следуют потоки крикливо повторяемых сур святой книги пророка.

В нескольких километрах от Мекнеса находится колыбель мавританского могущества — Мулай-Идрис. Сказочный город, нетронутый цивилизацией, живописно раскинулся у подошвы Джебель-Зергуна. Плоские крыши лачуг террасами спускаются далеко вниз в долину, где над усыпальницей друга пророка раскинулись своды гордой мечети. Целыми столетиями хранили арабы тайну города от любопытных глаз неверных. Только в 1801 году англичанину Джемсу Джексону удалось впервые описать эту интересную сокровищницу арабской истории. Как только вы войдете в Мулай-Идрис, вас со всех сторон облепят дети. Выпрашивая милостыню, они не отстанут от вас, куда бы вы ни шли. Около каждой лачуги над открытыми стоками нечистот вились целые рои мух. А в полуразрушенных трущобах люди едят, спят и производят на свет детей…

Выходите к базару. Тут и там расположились арабские сапожники, жестянщики, мастера, изготавливающие пояса, портные. Группы арабов сидят на корточках вокруг чашек с кофе. Ремесленники, отложив работу, укладываются спать прямо на улице. Через час они поднимутся и, не торопясь, снова возьмутся за инструмент. Спешить здесь некуда. Мороз пробегает по коже, когда взгляд останавливается на спящих детях: полчища мух ползают по их лицам, забираются в ноздри, устраиваются на зубах в открытых ртах. Но вот нога задевает за кучу лохмотьев, валяющуюся в луже и испуганно отступает в сторону, потому что лохмотья зашевелились и одетая в них старуха, которая уже не имеет сил просить о куске хлеба, сделала попытку подняться. Она медленно умирает прямо на улице, а люди безучастно шагают через кучку лохмотьев, не обращая на нее никакого внимания.

Ведь это же человек!

Нет, это всего-навсего умирающая старуха.

Невольно вздрогнешь. А люди кругом ходят, разговаривают, торгуют, просят милостыню, спят…

Мулай-Идрис заставляет задуматься о той громадной пропасти, которая отделяет богатства Марокко и его правителей от страшной нищеты арабского населения. Неправильно было бы думать, что нищенский уровень жизни — это только результат тысячелетних традиций ислама, его фатализма, слепой веры в судьбу, предначертанную аллахом. Нет. Это последствие хозяйничания всех предыдущих властителей страны, которые никогда не стремились пробудить народ от летаргии, ибо подобное состояние, отягощенное неграмотностью, было верной порукой неограниченной эксплуатации. Положение не изменилось и теперь, под властью французов.

Французские колонизаторы не тронули старой системы управления и даже не попытались изменить облик страны и характер ее людей. В богато иллюстрированных туристических справочниках для Марокко не найдешь ни потрясающих картин нищеты в Мулай-Идрисе, ни фотографий оборванных детей, просящих милостыню у стен дворцов, или голодных ремесленников, работающих в затхлых трущобах Феса площадью в два квадратных метра.

— Нам предстоит тяжелая работа, — сказал нам в Касабланке молодой докер, член Коммунистической партии Марокко. — В Марокко до сих пор 95 процентов неграмотных. Наша задача — помочь людям преодолеть их отсталость. Поэтому члены партии по воскресеньям и праздникам разъезжают по деревням и бесплатно учат читать и писать взрослых и детей. Они прививают им основы гигиены и заполняют жителям каждого селения удостоверения личности, так как иначе мало кто из них будет знать дату своего рождения…

Километрах в двух от Мулай-Идриса находятся сохранившиеся развалины римского города Волюбилис.

Строгий стиль арок триумфальных ворот, мозаичные атриумы, канализация, построенная две тысячи лет назад, жернова для выжимания оливкового масла, мостовая главных улиц и обломки архитравов, валяющиеся под стройными колоннами с коринфскими капителями, — все это напоминало о том, что когда-то здесь била ключом жизнь античной империи.

Средиземное море — Mare nostrum, — все берега которого в конце III века нашей эры оказались под властью Рима, на короткое время стало свидетелем могучего расцвета римского зодчества. На спинах своих рабов разнесли богатые римляне комфорт и роскошь столицы по всем уголкам римского мира. И на африканском побережье выросли города, во многом напоминавшие столицу империи.

Если бы житель некогда цветущего Волюбилиса мог бы посетить современный город и осмотреть его, он, возможно, изумился бы, глядя на электрические лампочки во французских учреждениях, автомобили чиновников или самолеты, при помощи которых французские монополисты сокращают при деловых поездках тысячи неинтересных изнурительных километров пути через Сахару. Меньше удивился бы он французским бетонированным и асфальтированным дорогам. И, наконец, вполне естественным показалось бы ему то, что французские власти обращаются с народом современной Мавритании с той же беззастенчивостью, с какой в свое время это делали власти славного города Волюбилис.

В сущности, за две тысячи лет здесь ничего не изменилось. При господстве римлян деспотичные цезари пользовались роскошью и комфортом, в то время как народ, изнуренный непосильным трудом, умирал с голода за стенами дворцов. Сегодня французские капиталисты заменили каменные атриумы ваннами, выложенными кафелем, античные храмы — биржевыми кулуарами, а эксплуатируемый народ по-старому изнывает в непосильном труде и умирает в нищете…

Глава II

ПО АЛЖИРУ И ТУНИСУ

Арабское слово «Аль-Джазаир», от которого произошло название Алжир, означает «острова». Неизвестно, то ли арабы, придя сюда с пустынного востока, приняли страну за райский остров или же ее назвали так случайно, имея в виду какой-нибудь из островков у побережья. Во всяком случае, совершенно точно одно — островом спокойствия Алжир никогда не был.

Как и две другие страны древней провинции Africa Minor — Марокко и Тунис, — Алжир пережил целый ряд властителей. После финикийцев — основателей Карфагена, развалины которого сохранились недалеко от главного города современного Туниса, сюда пришли римляне. Затем по стране прошли вандалы и византийцы и, наконец, появились буйные арабы, которые оттеснили берберские племена вглубь страны, к самым горам. Мавританская династия, обосновавшаяся вначале недалеко от развалин римского города Волюбилис и основавшая знаменитый Фес, за два столетия достигла небывалого могущества и проникла на севере вглубь Пиренейского полуострова, а на юге — далеко вглубь африканского континента. После распада мавританской империи страна стала ареной борьбы между Испанией и Турцией. Однако покончить с буйствами турецких пиратов удалось лишь французам, которые превратили затем Алжир в составную часть Франции, подчиняющуюся непосредственно министерству внутренних дел. Из трех основных баз французской колониальной империи на севере Африки Алжир — главный столп. Это чувствуется сразу же, как только пересечешь границу Марокко.

Выжженная пустыня, которая сопровождала нас на протяжении более 200 километров от Центрального Марокко вплоть до Уджды, исчезла бесследно, будто чудом. За отвесными скалами около Тлемсена неожиданно появились виноградники, оливковые рощи, тучные пастбища, рощи пробкового дуба и миндального дерева, благоухающие сады и необозримые хлебные поля.

Над пропастями Константины

Нельзя говорить об Алжире и не упомянуть о его горах.

Алжирские горы с их неизмеримой многогранностью создают яркий контраст унылой, безнадежной пустыне. В нескольких километрах за марокканской границей — в Тлемсене — дорога на Оран разделяется на две ветки. Путешественник не пожалеет, если изберет внутреннюю дорогу, ведущую через Мансуру. Швейцарские или австрийские Альпы изысканны и учтивы, как чичероне в автобусах, которые заранее предупреждают вас, чтобы вы приготовились к лицезрению невиданного зрелища. Алжирские горы более опытны, расчетливы и агрессивны. Без всяких предупреждений они поставят на вашем пути такие декорации, что невольно широко раскрываешь глаза и думаешь, не сон ли это?!

За Мансурой вам вдруг покажется, что вы попали в пещеру Циклопа, откуда не найти выхода. Отвесные склоны скал поднимаются к самому небу. Они кажутся бесконечными, ибо их вершины тонут в белой пене бешено мчащихся облаков. Временами сквозь облака пробивается солнце и, как театральный рефлектор, перекидывает радугу над бурными каскадами вод, которые с оглушительным шумом падают сверху и исчезают в пропасти под узким стальным мостом. Нам пришлось прикрыть объектив кинокамеры, чтобы на него не попали мелкие водяные брызги, высоко поднимавшиеся над бурлящими порогами. Мы осматриваем Мансурский водопад как раз в тот момент, когда обитатели строений, находившихся на другом берегу, эвакуируют свое имущество, готовясь к приближающемуся грозному наводнению, которое повторяется с необъяснимой точностью каждые пять лет.

Не менее удивительны и прекрасны приморские горы между Афревилем и Блидой в Центральном Алжире. Глядя на белые постройки, прилепившиеся к отвесным скалам перед Буркикой, невольно вспоминаешь орлиное гнездо далай-ламы в Лхасе. Склоны гор утопают в зелени, миндальные деревья вдоль извилин горной дороги сгибаются под тяжестью созревающих плодов, а внизу, в глубоких долинах, колышутся нивы в ожидании жнецов.

Пальма первенства в мастерстве художественного оформления горного пейзажа в Алжире, бесспорно, принадлежит Константине. Сюда, в местность, расположенную на полпути от города Алжира до тунисских границ, как бы переместились с Запада США расчлененные каньоны Колорадо. Их склоны, изборожденные временем, солнцем и водой, неожиданно соединяются, образуя над напоминающим пещеру туннелем первый, самый низкий мост. Второй мост, немного повыше, построили римляне, как бы для того, чтобы убедиться в своей способности не только строить арки акведуков, но и соединять два разделенных пропастью мира. Сейчас над головокружительной пропастью Константины пролегает узкая лента висячего моста, который соорудили в 1863 году, прикрепив концы стальных тросов к скалам по обоим краям пропасти. Эль-Кантара, как называют этот мост арабы, соединяет железнодорожную станцию Джебель-Мансура с другой частью белоснежной Константины. Панорама Константины хорошо передает гордое величие этого орлиного города, который в свое время одним из последних сложил оружие перед превосходящими силами французов.

На алжирских виноградниках

Когда мы читали сводки французских судоходных компаний, в которых систематически сообщается о прибытии и отплытии кораблей и о характере их груза, то обратили внимание на огромное количество овощей, зерна, фруктов и в первую очередь вина, которые круглый год отправляют из алжирских портов во французскую метрополию. Теперь нам удалось своими глазами увидеть, откуда берутся все эти богатства.

Не доезжая 100 километров до города Алжира, мы из залитой солнцем местности попали в дождевую завесу тяжелых свинцовых туч. Такой дождь трудно представить себе в наших климатических условиях. В течение нескольких коротких минут с алжирского неба низверглись тонны воды. Затем вдруг сразу появилось солнце и стало невероятно душно. Окружавшая нас местность походила на оранжерею с буйной растительностью, рост которой проходил почти на глазах.

Трудно отыскать лучшие условия для наглядной демонстрации африканских богатств. Если бы эти богатства попадали по заслугам в руки тех, кто их создает совместно с природой, люди были бы здесь счастливы, здоровы, спокойны.

Но встречающиеся нам на дороге арабы одеты в грязные лохмотья, по сторонам шоссе мелькают глиняные лачуги, перед которыми ползают голые дети, страдающие от голода и болезней, на обширных виноградниках работают люди, напоминающие средневековых крепостных.

Чем же все это объясняется?

За разъяснением не нужно ходить далеко. Причины те же, что и в соседнем Марокко. Алжирской землей владеют крупные французские капиталисты и банки совместно с кучкой арабских вельмож и богачей, продажность которых вознаграждается французской колониальной администрацией.

Несколькими днями позднее мы встретились в сахарском оазисе Бу-Сааде с молодым арабом, работавшим официантом. После пятнадцатиминутной беседы лед недоверия растаял и он стал более общительным.

— Я работаю здесь официантом всего три месяца, — сказал он. — Мне надо заработать несколько сот франков, чтобы продолжать учиться… Учеба стоит больших денег, а отец мне их дать не может…

— Где же работает твой отец?

— Работает? — переспросил молодой Юсуф-бен-Амин и понизил голос. — Он работал, пока его не выгнали с виноградников. Нас было 14 детей, и мы все, чтобы не умереть с голода, должны были с самого раннего детства работать вместе с родителями в поле. В школу ходить не могли, так как не хватало заработка…

— Сколько же получает рабочий на виноградниках?

— Взрослые 60, иногда 80 франков в день, дети около 30, — ответил он.

Мы сопоставили этот заработок, составляющий одну треть прожиточного минимума, с ценами на товары первой необходимости и с прибылями хозяев алжирских латифундий.

Средний доход с одного гектара виноградника колеблется вокруг 150 тысяч франков в год. При этом в Алжире зачастую одному владельцу принадлежит несколько тысяч гектаров, приносящих ему баснословные барыши…

Касба кинофильмов

Алжир — это совсем особый город.

Если въезжаешь в него в сумерки, то кажется, что попадаешь в сказочную страну. Вас окружают современные многоэтажные здания, неоновые рекламы, многолюдные улицы с оживленным движением. Учащенно пульсируют транспортные артерии города. Набережную окаймляют трехэтажные аркады. Гирлянды электрических фонарей обрамляют гавань, изогнутую широким полукругом. А по ее краям бархат звездной ночи щупают прожекторы маяков. Если смотреть на Алжир со стороны моря, вам покажется, что его сооружали строители небоскребов. Террасами уходят вверх, в темноту ночи светящиеся прямоугольники окон. Чем дальше, тем меньше они становятся, пока, наконец, не превращаются в совсем маленькие станиолевые квадратики. Таков Алжир ночью.

А днем тот же Алжир походит на утомленную танцовщицу, снявшую с себя маскарадный костюм. От всего, что так чаровало вас ночью, остались лишь фешенебельные отели да правительственные дворцы и диадема великолепных вилл у вершины подковы, охватывающей Алжирский порт. Лишь характерные балконы на каждом доме убеждали в том, что это и есть тот самый Алжир, который так пленял ночью. Город как бы спускается к порту, к узким грязным уличкам со зловонными нечистотами, к Касбе — кварталу бедноты и окраинных трущоб, пользующемуся дурной славой, к той самой Касбе, которая неоднократно служила сценой драматических эпизодов в фильмах из жизни экзотического Востока.

И поныне посещают Касбу пресыщенные туристы, чтобы собственными глазами увидеть некоторые из ее улиц, где снимались «Славные деньки» Шарля Буайе[7] или какого-либо другого героя голливудских фильмов. Их не интересует то, что в Касбе, по данным официальной французской статистики, от 20 до 50 процентов детей умирает в возрасте до двух лет. Они не хотят знать, почему люди живут здесь в таких ужасных условиях, и не намерены утруждать себя поисками связи между нищетой и преступностью жителей Касбы, ибо начало и конец этого исследования неизбежно разоблачит подлинного виновника — французские колониальные власти.

«Романтическая Касба доказала, что от нее действительно захватывает дух», — писал в одном из своих «сенсационных» репортажей американский журнал «Лайф». Эти слова относились к снимку, изображавшему американскую туристку-миллионершу, которая зажимала платком нос, защищаясь от зловония Касбы. Американка была одной из пассажирок фешенебельного парохода «Карония», который прибыл в Алжир, совершая «большое африканское плавание».

«Его 550 пассажиров за эту восьмидесятидневную поездку заплатили около 3 миллионов долларов», — писал тогда «Лайф». Это равняется 150 миллионам крон.[8] Самый дешевый билет стоил 120 тысяч крон, самый дорогой — 1 миллион крон. Причем, это была лишь плата за каюту и питание. За экскурсии и другие мероприятия, проводившиеся в местах остановок, «туристы» заплатили еще по 330 тысяч крон каждый.

Агентство Рейтер попыталось подытожить общее состояние всех этих 550 туристов и насчитало 10 миллиардов крон.

«Это было самое колоссальное экскурсионное мероприятие всех времен, — хвастливо заявляла американская пресса. — Миллионеры настойчиво торговались с арабскими продавцами бурнусов, фесок и кожаных сувениров. Как и подобает американским туристам, они торговались только для того, чтобы получить от этого удовольствие. Одна из участниц, покупая французский бинокль, воскликнула: «Меня не интересует, сколько он стоит, лишь бы в него можно было смотреть!» Американцев любят везде, где они разговаривают таким языком…»

Американский журнал «Лайф» не мог лучше охарактеризовать американских туристов, чем это сделано в заключении:

«Экскурсия в Алжир была организована так аэродинамично, что туристы были гарантированы от малейшей опасности и от приставаний. Проводники не водили их в обычные арабские жилища, а лишь в тщательно отобранные мавританские дома…»

Гарантированы от опасности! Такие гарантии были действительно нужны, ибо алжирский народ знал, с кем имеет дело. Французская полиция тщательно следила, чтобы ни один турист-миллионер как-нибудь не пострадал. Было бы поистине ужасно, если бы при покупке алжирской фески остался недоволен один из дирижеров того оркестра, в который уже включили и Алжир…

Вода и пустыня

В плодородной прибрежной полосе Алжира часто встречаются оросительные сооружения. Глубокие бетонные желоба несут живительную влагу тысячам истомленных деревьев, гектарам садов и виноградников, жаждущим воды. На протяжении километров тянутся они вдоль шоссе, местами скрываются под ним и снова появляются с другой стороны. Это последние следы борьбы человека с неравным противником — солнцем и песком.

Мы хотели собственными глазами взглянуть на беспощадный бой без начала и конца и поэтому отправились из Алжира на юг.

Вначале мы увидели ту же картину, что и перед Блидой. Нас окружало море зелени. Но вот неожиданно появилась глубоко врезанная долина, а за ней и горы. Однако они выглядели как-то странно. До этого на алжирском побережье нас сопровождали горы, утопавшие в зелени, а здешние горы иссушены, истощены, поседели от усталости и времени. Дорога подымалась все выше; по левую сторону возвышалась отвесная стена, по правую — раскрывала свои объятия глубокая пропасть. Проехав несколько километров, мы оказались на высоте более 1000 метров над уровнем моря. На дне пропасти виднелось высохшее русло реки. Посреди этого песчаного русла, наполняющегося водой в период дождей, извивалась лишь узкая блестящая ленточка ручейка. В мае дождей в пустыне не бывает. Только к концу сентября вновь разверзается небо, чтобы напоить жаждущую землю.

И вдруг нашему взору открылось бескрайное плоскогорье.

Пустыня…

Сюда сочли невыгодным ввозить гранитные тумбы, которыми окаймлены все алжирские дороги на побережье. Их заменили бочками из-под асфальта, наполненными камнями и побеленными известкой. В пустыню не рекомендуется вкладывать крупные капиталы…

Хотите ли вы получить правильное представление о бесконечности? Когда смотришь на звездное небо, то кажется, что звезды мерцают слишком близко, когда наблюдаешь за морем, то глазу виден горизонт. Но когда едешь ночью по пустыне, то постепенно как бы теряешься, уменьшаешься до бесконечно малой величины, становишься меньше песчинок. Пески без конца расстилаются перед тобой и сливаются с полосой света, отбрасываемой фарами.

В населенной местности 100 километров — это не большое расстояние. Но 100 километров по ночной пустыне превращаются в бесконечную тьму, в вечность.

Бу-Саада

Есть две Бу-Саады. Одна существует для иностранцев, которые прибывают сюда полюбоваться на пальмовую рощу, сфотографироваться верхом на верблюде, переночевать в гостинице «Трансатлантик» и отправиться обратно к морю с сознанием, что они повидали Сахару. Другая Бу-Саада не тронута цивилизацией, первобытна и все же прекрасна. Европейцы редко сюда заглядывают. Вылепленная из глины и обожженная солнцем, трепещет она в сухом знойном воздухе, который струится между пальмами, притекая из-за скалистого барьера Сахары.

Нам представилась возможность осмотреть одно из местных жилищ. Сначала мы попали в темный грязный коридор, где нужно было остановиться на несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Еще ослепленные ярким солнечным светом, разлитым перед хижиной, мы споткнулись о скрюченную фигуру человека, который лежал поперек узкого входа. Зловонные нечистоты вытекали из хижины мимо его ног.

— Это мой брат. У него температура, — услышали мы лаконичное пояснение хозяина дома.

Он поспешил продолжить разговор, не поняв, что же нас так потрясло. Больному здесь не полагается ни особых забот, ни ухода. Остальные обитатели хижины сидели под глиняным потолком и ткали ковры из овечьей шерсти. Больной, лежащий с высокой температурой в коридоре, лишал семью двух рабочих рук. Не к чему спешить с временной заменой рабочей силы. Выздоровеет больной — возвратится к труду. Умрет — прибавятся лишь хлопоты с погребением…

В темное помещение проникало немного света сквозь отверстие, служившее выходом на плоскую крышу, да сквозь дыру для дыма над открытым очагом. На полу сидело несколько детей и женщин в лохмотьях. Они чесали гребнем овечью шерсть и ткали ковры на примитивном станке. Кругом носились рои мух.

В мае кончается туристский сезон в «Трансатлантике». С этого момента весь персонал гостиницы переселяется в другое место, так как сахарский зной невыносим для туристов. Остается лишь араб-управляющий в белом тюрбане, а несколько худых ребятишек теряют возможность выпросить милостыню…

Между Бу-Саадой и Алжиром пересекаются два главных сахарских пути. Здесь стоит маленький французский форт, покинутый гарнизоном, но содержащийся в полном порядке. Он всегда открыт и готов предоставить убежище утомленным путникам, которые находят в нем ночлег и запас топлива. Мы уже выходили из запыленных стен форта, когда к нам подошел заросший, грязный старик в ветхих обносках европейского платья. Мы не знали, как с ним объясниться. Однако он приветствовал нас на чистейшем французском языке. Долго не могли мы прийти в себя от удивления. Человек, который сидит посреди пустыни и караулит покинутый форт, хорошо знает международные события, имена руководящих государственных деятелей, повестки международных конференций и содержание договоров. Он неожиданно заговорил с нами о чехословацко-польском договоре и назвал дату его подписания. Полные недоумения, мы молча слушали его изысканную французскую речь и точную терминологию.

— Откуда я все это знаю? — сказал он как бы с недоумением. — А что же мне тут еще делать? Времени больше чем достаточно. Только тогда оно мне кажется длинным, когда не поступают старые газеты от учителя из соседнего селения.

Минута молчания.

— Возвратиться назад? Нет, нет, без пустыни я бы не мог жить. Такой свободы во Франции мне не найти…

Арабский мир

Безработица, чрезвычайно низкий уровень заработной платы, эксплуатация широких слоев трудящихся Алжира — все это, разумеется, оказывает сильное влияние не только на уровень жизни, но и на трудовую мораль и формирование характера. Иностранец, который совершенно неожиданно попал в эту среду или не может осознать взаимной связи явлений, часто делает ошибочный вывод из своих наблюдений и видит в арабах лишь преступников, лентяев или фанатичных приверженцев ислама.

И в портовых предместьях, и на главных бульварах городов можно встретить множество оборванцев, взрослых и детей, которые просят милостыню, чтобы не умереть с голода. Они не могут найти работу и вынуждены изобретать другие способы раздобыть деньги.

В Сиди-бель-Аббесе хозяин ресторана, где мы ужинали, предупредил нас, чтобы мы не ходили одни по неосвещенным улицам. По дороге из ресторана мы искали гостиницу. Пока один из нас расспрашивал о возможности найти пристанище, другой сторожил машину. Неожиданно открылась дверца машины, и незнакомый подросток стал нахально домогаться бакшиша, заявляя, что без него не выйдет из машины. Мы изумились такому поведению, с которым встретились впервые. Небольшая подачка не помогла. Подросток решительно требовал еще. Только совместными усилиями нам удалось выбросить из машины непрошенного гостя. Однако нам вместе с «татрой» пришлось поскорее удалиться, чтобы избежать конфликта с толпой, которая начала быстро собираться вокруг нас.

Этот случай произошел в лагере Иностранного легиона, где легионеры жаловались нам, что в вечернее время они могут ходить по улицам Сиди-бель-Аббеса лишь большими группами. И это не удивительно. Ведь из близлежащих портов Орана или Алжира отправляются корабли с военными материалами и войсковыми частями того же самого Иностранного легиона в Индокитай, который так же борется за независимость, как и участники алжирского прогрессивного движения. В своей стране алжирский народ не избалован хорошим отношением со стороны иностранцев. Поэтому вполне естественно, он не делает между ними никакой разницы. К тому же Сиди-бель-Аббес — это особо чувствительный нерв Алжира…

Когда наблюдаешь алжирских арабов за работой, то приходишь, в конце концов, к заключению, что они подсознательно сохранили черты терпеливых арабских мастеров, которые могли целыми десятилетиями трудиться над одним квадратным метром ажурной паутины украшений своих мечетей. Это впечатление остается неизменным независимо от того, идет ли речь о портовых рабочих, ремесленниках, шоферах, продавцах, сцепщиках на железной дороге или дорожных рабочих. Потомки знаменитых зодчих не имеют теперь возможности заниматься столь возвышенными делами. Они трудятся в доках, на дорогах, на базарах или под мрачными сводами кустарных мастерских. Но и там они работают с тем же, на первый взгляд будто рассчитанным на долгое время спокойствием, которое иногда выводит из равновесия суетливого европейца.

Как-то раз во время поездки перед нами неожиданно выросло препятствие в виде кучи щебня посреди дороги. Оно вынудило нас сбавить скорость и осторожно сдвинуться к самому кювету. За нашим опасливым передвижением молча следила группа рабочих, которые обедали, лежа в кювете на противоположной стороне. Они ремонтировали здесь дорогу. Мы подумали о том, что они привезли и разгребли за день, вероятно, от 20 до 50 таких куч щебня. Почему же они не разгребли еще одну, прежде чем забраться в кювет для обеда?

Мы не стали ругаться, как это сделали бы на нашем месте десятки других водителей, вышли из машины и спокойно побеседовали с рабочими. И тут мы поняли, что на их месте поступили бы точно так же.

— А знаешь, господин, сколько нам платят за день работы? — сказал, смотря на нас, рабочий, вертевший между пальцами только что испеченную лепешку. — 50 франков, на которые в городе можно купить лишь пачку сигарет. К тому же мы никогда не будем ездить по этой дороге, господин. Ты не обратил внимания, где ездят мулы или ослы? По рву, только по рву.

Мы никогда не будем ездить по этой дороге…

Мул огибает неразбросанную кучу щебня сотню раз за день, думает рабочий. Пусть ее хоть разок объедет на своем автомобиле чиновник. Если он не хочет объезжать, то пусть или платит больше или разгребает сам…

Алжирский народ сохраняет добросердечие даже в нищете. Алжирец умеет быть веселым и проявит к вам искреннее дружелюбие, как только почувствует, что вы пришли к нему с добрыми намерениями.

Но у себя в стране он встречает благожелательных иностранцев очень редко…

Тунис

Дорога к границам Туниса проходит по такой же благодатной местности, как и в противоположную сторону, к Марокко. Снова нас окружают виноградники, хлеба, миндальные рощи, фруктовые сады. Неожиданно появились леса пробковых дубов. У дороги воздвигнуты высокие, аккуратно сложенные баррикады из огромных штабелей скрученной пробковой коры в том виде, как ее сняли со стволов. Когда берешь в руки громадный двухметровый кусок коры толщиною в пять сантиметров, рука невольно подскакивает вверх, потому что груз оказывается невероятно легким, а вам думалось, что его и не поднять.

На дороге встречаются грузовики с прицепами, доверху нагруженные пробковой корой. Груз достигает четырех-пятиметровой высоты, а рессоры выглядят так же, как под полупустым кузовом.

Переезд из Алжира в Тунис держит вас все время в напряжении. Не подумайте, однако, что на алжирской границе стреляют в проезжих и что притаившиеся на крутых поворотах бандиты сбрасывают на головы путешественников лавины камней. Ничего подобного здесь не случается. И все же ночью дорога из Алжира в Тунис полна приключений. За пограничной заставой Ла-Каль неожиданно пропали дорожные знаки. Это нас удивило, так как мы привыкли к безупречному порядку и хорошим ориентирам на марокканских и алжирских дорогах. Нам вдруг показалось, что мы попали в страну, где ожидали нападения врага и поэтому умышленно сняли все путевые знаки. Шоссе, обозначенное на карте как главная магистраль, превратилось в разбитую, плохо оборудованную дорогу. Мы подсознательно избрали другой путь, хоть он и уводил нас несколько в сторону. Проехав с десяток километров, мы увидели сквозь густой лес пробковых дубов блеск моря. Мы вернулись к побережью, однако шоссе здесь оказалось не в лучшем состоянии, хотя оно и служило единственной транспортной артерией.

Тунис, конечно, протекторат, приходит вам в голову, но это же не причина, чтобы порвать с ним дорожную связь. Ведь это, в конце концов, тоже французское владение. Так-то оно так, но французы в данном случае рассуждают несколько иначе; дорога невероятно разбита, усыпана острыми камнями, и нас не покидает чувство страха, что вот-вот шины не выдержат. Судя по карте, мы уже давно должны были прибыть в пограничную Табарку. Вместо этого мы находились на высоте 500 метров над уровнем моря и слышали, как где-то в глубине под нами волны разбивались о скалистые утесы. И лишь после долгой, утомительной езды между скалами заблестел, наконец, конус света, излучаемого маяком в Табарке.

— Во внутренних районах снова пойдет асфальт, — сказал служащий полицейского отделения, отвечая на наш вопрос, все ли дороги в Тунисе в таком плачевном состоянии. — Но тот, кто хочет переехать границу, должен идти на риск…

Развалины двухтысячелетней давности

Когда вы подъезжаете к городу Тунису с запада, вам преграждает путь массивный каменный гребень римского водопровода, который снабжал водой город, выросший на развалинах гордого Карфагена.

Две тысячи лет стоят эти огромные, искусно нагроможденные одна на другую каменные плиты с аккуратно пригнанными полукругами высоких арок наверху. Опоры водопровода кажутся несколько тяжеловесными по сравнению с узким каналом на его гребне. Но сама сохранность этого сооружения убедительно показывает, что римские строители хорошо умели сочетать пропорции строений с их прочностью. Звенья водопровода тянутся бесконечной цепью, точно копируя друг друга. Водопровод как будто ждет, что по его гребню вновь побежит вода, которая когда-то из далеких гор несла жизнь городу.

Под сенью двухтысячелетиях памятников истории сейчас покоятся другие останки. Они значительно более позднего происхождения и о них, конечно, никто не вспомнит через две тысячи лет. Это разбитые танки, зенитные орудия и военные грузовики германского вермахта, который в этих местах поставил заключительную точку на странице своих военных авантюр в Африке. Все это валяется в тени развалин иной империи, посредине забытого Карфагена. В первых числах мая 1943 года здесь прокатилась волна отступающей немецко-итальянской армии, роковая судьба которой завершилась последней битвой в капкане у мыса Бон. Немецкие генералы получили тогда полную возможность поразмыслить над судьбой режима, которому они служили.

Прямо под рукой у них, за морским заливом, лежали развалины Карфагена…

Любопытство побуждает вас собственными глазами взглянуть на арену знаменитых Пунических войн, этого важного рубежа в истории человечества, на Карфаген, который столетиями нагонял страх на иноземных полководцев. В конце девятнадцатикилометровой дороги, идущей от Туниса на северо-восток, можно найти сейчас остатки города, богатство и слава которого сияли когда-то, как маяк, на берегах Средиземного моря. Всесокрушающая непримиримость римлян оставила очень мало для современных археологов, которые и по сей день ведут здесь раскопки погребенных памятников истории.

«Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен…»

Этот краткий программный лозунг Катона был выполнен до последней буквы, хотя для этого и потребовались три Пунические войны. Ими окончилась славная история города, основанного финикийскими колонистами из Тира и Сидона в начале первого тысячелетия до нашей эры. От города, построенного на развалинах Карфагена, сохранилась сейчас лишь реставрированная арена, где римские императоры отдавали на растерзание львам безоружных людей, чтобы развлечь народ и заставить его забыть о своих насущных нуждах.

На невысоком холме, вдалеке от бывшего Карфагенского залива, где некогда бросал якорь гордый флот, стоят теперь голые стены бывших бань с обрушившимися мраморными колоннами и мозаичными полами. Лишь амфитеатр сохранил отчасти более достойный вид. Археологи сделали все возможное, чтобы устранить тысячи тонн песка, заботливо скрывавшие арену, где некогда ставились древнеклассические трагедии. Мы застали просторный карфагенский амфитеатр в дни лихорадочной подготовки к представлению «Андрокла».[9] Парижский театр «Комеди Франсез» готовился на следующий день оживить плиты каменной сцены, которые умолкли две тысячи лет назад.

Эти стены столетия назад были свидетелями яростного разрушения, подобного которому еще не знал древний мир, свидетелями бессмысленного опустошения и болезненной мании уничтожения всего, что могло напомнить об экспансии могущественного финикийского Карфагена. Мысленно видишь римские пентеры,[10] творение новой техники, которые застали врасплох мощные, но слишком тяжелые карфагенские галеры. Корвус (ворон. — Ред.) — перекидной мостик с крючьями, прикрепленный на блоке к мачте, решил, в конце концов, исход морского сражения между римлянами и карфагенянами, изменив весь ход войны. По перекидным мостикам, которые после сближения своими крючьями цеплялись за палубы неприятельских кораблей, римские наемники вторглись в самое сердце неприступной морской державы и дописали последнюю кровавую страницу ее истории…

Те самые мраморные колонны с коринфскими капителями, которые некогда поддерживали богатые архитравы храмов, можно найти в нескольких десятках километров южнее Туниса, в Кайруане — священном городе ислама.

Вскоре после своего вторжения с востока арабы в религиозном усердии собрали сюда остатки финикийских и римских сооружений со всего североафриканского побережья. Над мраморными колоннами, свезенными из Карфагена, Лептис-Магны, Сабраты, Кирены и других разрушенных городов, они возвели изящные арки галерей и таинственные молельни Великой мечети. Свыше 600 великолепных мраморных колонн этой молельни нашли здесь новое применение и начиная с 669 года стали молчаливыми свидетелями фанатизма мусульман, которые и по сей день ходят сюда, чтобы, повернувшись лицом к Мекке, поклониться великому Пророку.

«Ашхаду анна ла илaxa илла ллаху уа Мухаммадун разулу ллахи…»

«Верю, что нет бога, кроме Аллаха, и что Магомет пророк его…» — произносит нараспев пять раз в день муэдзин, призывая верующих к молитве с балкона минарета Великой мечети. Священный покой просторного двора нарушается порой отзвуком тяжелой поступи военных отрядов, возвращающихся под французский трехцветный флаг, который развевается над каменными башнями древних казарм. Красноречивым доказательством древности Великой мечети являются глубокие желоба в мраморе колодца на ее дворе. Их выточили пеньковые веревки с ведрами на концах, при помощи которых арабы теперь, как и столетия назад, достают воду, чтобы утолить жажду.

Тунис — французский протекторат

В Марокко французы заменили недостаточно энергичного резидента М. Лабона генералом-коллаборационистом Жюэном. Подобный же ход был сделан и на тунисской шахматной доске, где также развернулась скрытая борьба. На этот раз речь шла ни больше ни меньше, как о тунисском бее. Население Туниса не простило французам ареста прежнего бея Монсефа и замены его податливым Сиди Мухаммед Ламин-пашой. Этим шагом власти лишь подлили масла в огонь скрытого недовольства.

Часть тунисского населения считает протекторат переходной формой правления и ждет, когда французы изменят статус страны. В соответствии с программой, которую огласило руководство постоянно растущего прогрессивного движения, конечная цель тунисцев — достижение полной политической независимости. Сами французы уже открыто говорят и пишут о том, что политическая обстановка в стране напряжена и что это напряжение дает о себе знать по любому поводу.

Мы не могли пойти так далеко, как корреспондент лионской ежедневной газеты «Лион либр», который, стремясь получше узнать положение в Тунисе, перерядился — надел арабскую феску и кожаные сандалии, — чтобы проникнуть на одно из собраний членов подпольного движения. Его выводы после посещения Туниса заслуживают внимания, хотя они и продиктованы интересами французской буржуазии.

«Если французское правительство, — писал он, — немедленно не предпримет разумных мер для разрешения арабского вопроса во всей Северной Африке, ни в коем случае, однако, не применяя силы, оно окажется перед лицом весьма небезопасных перспектив. Было бы неразумно недооценивать серьезность тунисского прогрессивного движения, которое призывает население к борьбе за независимость. Нельзя забывать, что Северная Африка находится в движении, которому французы дали толчок. Франции необходимо правильно направить это движение, если она не хочет довести положение до катастрофы».

Тунис далеко не так обширен и богат, как соседний Алжир. Поэтому напряженность экономического и политического положения здесь чувствуется сильнее, чем в остальных областях Французской Северной Африки. В стране царят голод и нищета. Из более полумиллиона тунисских детей могут ходить в школу едва лишь 90 тысяч. Неграмотность достигает невероятных размеров — 96 процентов. Непрерывно возрастает безработица, с которой французское правительство ничего не может сделать. Растет количество забастовок и демонстраций, которые по приказу колониальных властей подавляются полицией, прибегающей к кровавым расправам.

Франция хорошо знает о неудержимом развитии движения за независимость в бывших итальянских колониях. Самая крупная и наиболее значительная из этих колоний — Ливия — находится в непосредственном соседстве с Алжиром и Тунисом. Поэтому на Парижской конференции министров иностранных дел и на генеральных ассамблеях Организации Объединенных Наций Франция упорно отстаивала свое предложение об организации международного управления Ливией и о передаче ее составной части, Феццана, под французский контроль. Предоставление Ливии хотя бы формальной независимости означало бы, что еще один гвоздь вбит в гроб французского колониального господства в Африке. Этот акт оказал бы неоценимую помощь тунисскому прогрессивному движению в его борьбе за полное освобождение от французской зависимости.[11]

Французское правительство время от времени пытается налепить пластырь на открытую рану голодающего Туниса. В печати появляются в таких случаях сообщения о поставках зерна тунисскому населению. Однако эти дары данайцев только лишний раз разоблачают лицемерие правительства, которое отбирает хлеб у голодающего населения Алжира, чтобы «даровать» его населению Туниса. О том, что стоимость этого хлеба представляет собой смехотворно малую толику от доходов колониальных эксплуататоров, никогда не указывается в напыщенных «дарственных» сообщениях.

Когда мы были в Тунисе, французские власти запретили выгружать большую партию зерна, подаренного египетским королем Фаруком «своим голодающим единоверцам» в Тунисе и в Триполитании. Англичане в Триполи дали согласие на эту акцию «помощи», тогда как французы, опасаясь за свой престиж, возвратили обратно в Египет 300 тонн пшеницы. Египетские феллахи, впрочем, нуждались в этой пшенице не меньше, чем их единоверцы в Тунисе или Триполитании. Они так никогда и не узнали, что их хлеб был использован для политического хода в целях упрочения позиций Арабской лиги на Средиземном море.

Все эти проблемы, от которых все чаще болит голова у французских правителей, вызывают лишь злорадные комментарии американцев, которые используют внутриполитические затруднения в Северной Африке для упрочения своих позиций. Еще до окончания войны между американским министерством торговли и французским верховным советом по делам снабжения было заключено соглашение о номенклатуре американских товаров, которые после войны разрешалось ввозить во Французскую Северную Африку. Американцы хорошо знали, для чего они заключают такое «соглашение». Уже в 1946 году экспорт американских товаров в Алжир превышал в 30 раз экспорт 1937 года.

Французам оставалось лишь с прискорбием убедиться в том, что американские капиталисты проникают в «их» области точно такими же методами, какие в свое время применяла сама Франция для установления своего влияния в Африке и вовлечения отдельных стран в ее колониальную систему.

Покорение Туниса началось в 1863 году, когда французские банки использовали финансовые затруднения тунисского бея и навязали ему заем в 39 миллионов франков на чрезвычайно тяжелых условиях. Из этой суммы банки удержали 10 миллионов франков на покрытие операционных расходов, около 20 миллионов пошло на выплату комиссионных и на другие фантастические платежи. Тунис в конце концов получил лишь пять с половиной миллионов франков, дав при этом обязательство в течение 15 лет уплатить 63 миллиона франков. Через два года тунисский бей был вынужден просить о новом займе, который отдал в руки французских банкиров все доходы от таможенных сборов страны. А еще через два года французская дипломатия вписала в перечень своих колониальных побед установление полного финансового и политического контроля над Тунисом. Французы очень хорошо помнят об этом.

Назойливое присутствие американцев в их сфере влияния начинает становиться для них все более неприятным…

Глава III

СТРАНА, ВЫЖЖЕННАЯ СОЛНЦЕМ И ВОЙНОЙ

Автомобилиста, покидающего Тунис в восточном направлении, из города на прибрежное шоссе выведет сияющий белизной трехметровый указатель с надписями:

Сфакс — 269 км Триполи — 761 км

Бен-Гардан — 558 км Каир — 3086 км

Километры на указателях растут с такой же быстротой, как цены на редкую картину Рембрандта в аукционном зале. От таких расстояний у европейца кружится голова.

Там, на конце серой полоски асфальта, ползущей с неуклонной настойчивостью сквозь море раскаленного песка, сияет своими белыми минаретами Каир.

Однако, когда в 1940 году немецкие и итальянские генералы склонялись над картой Северной Африки, перед их глазами сиял более заманчивый мираж Суэца — второго ключа к сокровищам Средиземноморья. Они слишком хорошо знали, что любой груз для итальянских армий, которые, выступив из Эфиопии, перешли границы Судана на севере, а на востоке и юге подошли к Британскому Сомали, должен проплыть по Суэцкому каналу. Франция была поставлена на колени, а громкоговорители Геббельса разносили эхо компьенского торжества.

Пустыня и война

В сентябре 1940 года итальянский маршал Грациани с армией в 200 тысяч человек начал наступление против англичан в Египте. Люди всех частей земного шара обратили свои взоры к Африке. Из европейских магазинов сразу исчезли карты Ливии и соседнего Египта. Грациани остановился в Сиди-Баррани, в 140 километрах от Мерса-Матруха, где его ожидали англичане. Они использовали неожиданный отдых уставшего от песков неприятеля и в декабре 1940 года нанесли удар. Англичане отогнали итальянцев далеко вглубь Киренаики, к Эль-Агейле, отстоявшей на 1000 километров от исходных позиций.

На арене появился генерал Роммель с силами, которые он уже давно накапливал в триполитанском тылу. Он начал неожиданные действия, благодаря которым получил напыщенный эпитет Африканского.

Англичане, чье внимание между тем было приковано к событиям в Греции и на Крите, отступили перед превосходящими силами Роммеля за египетскую границу, вплоть до ущелья Хальфа, оставив в тылу врага стойко оборонявшийся гарнизон Тобрука. Это было в мае 1941 года, за несколько недель до нападения Гитлера на Советский Союз.

Роммель начал выдыхаться. Он запросил подкреплений для удара на Суэцкий канал, но ожидал их напрасно. Все свои силы нацисты бросили в «блицкриг» на востоке. Накануне нового, 1942 года англичане предприняли второе контрнаступление, но на этот раз в Эль-Агейле продержались недолго. Из Тобрука, где в конце концов стабилизировался фронт, Роммель, добыв с большим трудом резервы, предпринял третье и последнее наступление сил «оси». После кровопролитной битвы 13 июня 1942 года, когда англичане в один день потеряли 230 танков, казалось, что их дни в Северной Африке сочтены. Передовые отряды немецкой танковой армии появились у Эль-Аламейна, в 60 милях от Александрии.

Роммель отправился в Берлин, чтобы лично доложить фюреру о военных успехах в Северной Африке. Так объясняла его приезд пропагандистская машина Геббельса. Само собой разумеется, Геббельс умолчал о том, что у Эль-Аламейна танки Роммеля оказались без бензина и боеприпасов.

Роммель приехал просить подкреплений в людской силе и военных материалах. Но штаб Гитлера в это время с отчаянием выжимал все резервы, чтобы слепить разваливавшийся фронт у Сталинграда. Он пожертвовал для этого Роммелем и его африканским корпусом, а вместе с ними и бредовыми планами захвата Суэцкого канала и овладения кратчайшим путем в Индию. Гитлер понял, что под Сталинградом решается не только вопрос о престиже и судьбе его армий, но и судьба Северной Африки, Суэцкого канала, пути в Индию и, в конечном счете, всей войны.

Англичане тем временем стянули к Эль-Аламейну все свои резервы из Африки и Среднего Востока. 23 октября 1942 года маршал Монтгомери начал наступление, которое принесло первый военный успех англичанам после воздушной битвы за Лондон. За 14 дней восьмая армия дошла до Эль-Агейлы, самого крайнего пункта обоих предыдущих наступлений. После развала фронта Роммеля последовало его поспешное отступление к границам Туниса. Когда в январе 1943 года пал Триполи, судьба Гитлера и Муссолини в Африке была решена.

Великобритания возвестила всему миру о первой победе на суше. Это была победа над незначительной частью армий стран «оси», которые по сравнению с силами на восточном фронте представляли собой лишь каплю в море. Без горючего и боеприпасов войска Роммеля противостояли всему, что могла собрать Англия со всех концов империи — от Британских островов и Кейптауна до Индии и Австралии. Англичане в это время думали не столько о том, чтобы чем-то компенсировать много раз обещанный и откладывавшийся второй фронт, сколько о создании плацдарма для наступления на «soft underbelly of Europe» («уязвимое подбрюшье Европы»), по собственному выражению Черчилля.

Когда сейчас проезжаешь места, где несколько лет назад кипели танковые бои, невольно охватывает тоска. Оливковые рощи, которые окаймляют с обеих сторон дороги и ведут неравную борьбу с песком пустыни, в 150 километрах за Тунисом начинают быстро редеть. Несколько десятков километров вас еще сопровождают четырехметровые кактусы, но затем и они пропадают. В бесконечной пустыне стоят ровные печальные ряды увядших олив. Они тянутся вдаль на много километров. Их пожелтевшие листья обессилены жаждой и покрыты песком. Но вот они постепенно редеют, на глазах теряя силы, и затем гибнут в море песка. От горизонта к горизонту не видно ничего, кроме песков, перерезанных прямой лентой дороги.

Человек, охваченный неистовством войны, оставил в этой унылой местности глубокие следы. На них наталкиваешься впервые за Габесом, сказочным оазисом перед тунисско-ливийской границей. Горы пустых гильз, сгоревшие обломки самолетов, танков и зенитных орудий, разбросанные гранаты, тысячи невзорвавшихся мин и снова ржавый металл, осколки стекла, разбитые машины, брошенные бидоны из-под бензина, консервные банки.

Недалеко от дороги сверкают мертвенной белизной крестов ряды солдатских могил. Молчаливый парад имен, объединенных одной датой — 13 марта 1943 года. В этот день здесь, на линии «Марет», разыгралась последняя яростная битва. Это было первое солдатское кладбище среди бесчисленного множества других, рассеянных по желтым, равнодушно молчаливым просторам Ливийской пустыни. Мы съезжаем на край шоссе. Машина неожиданно прижалась левым задним колесом к раскаленному асфальту.

— Прокол!

— Да, первый прокол и как раз здесь!

Из пустыни дует жгучий ветер, знаменитый триполитанский «гибли». Тысячи песчинок колют лицо и обнаженные руки, мешая удалить из резины инородное тело.

— Гвоздь?

Ничего подобного. Осколок гранаты, который с запозданием сделал свое черное дело. Чтобы устранить повреждение, было достаточно небольшого количества энергии от аккумулятора и резиновой заплаты. А ведь несколько лет назад этот кусочек металла, возможно, заставил бы вырыть у дороги еще одну могилу, и здесь блестел бы лишний крест…

Картина гибели и разрушения сопровождала нас почти непрерывно от линии «Марет» до столицы Триполитании. Но и там утомленные глаза не отдохнули от нее. Порт Триполи до сих пор загроможден десятками потопленных кораблей. Немецкие миноносцы лежат рядом с американскими судами типа «либерти». Еще значительно больше кораблей покоится под поверхностью моря, волны которого разъедают их ржавые остовы у великолепной пальмовой аллеи набережной Триполи.

Смена хозяев

Более четырех столетий назад, 25 июля 1510 года, в гавани Триполи царило оживление. В тот день в ее водах появилось 120 кораблей с 15 тысячами испанских и тремя тысячами итальянских солдат.

На захват богатого города не потребовалось много времени, так как новый хозяин действовал наверняка. Марокканский путешественник Аль-Айши, который незадолго до этих событий побывал в тогдашней Триполитании, рассказывает о богатой стране, жители которой за время долгого мира и спокойствия разучились владеть оружием. Моряки с христианских кораблей, прибывавших из Испании за дорогими товарами, удивлялись изнеженности мавританских купцов Триполи. На одном из пиров, который устроил богатый триполийский купец в честь испанских гостей, подали редкий сорт дыни. Однако во всем доме хозяин не нашел ножа, чтобы ее разрезать.

Вернувшись на родину, моряки рассказали об этом случае испанскому королю. Его католическое величество, разумеется, всегда был готов расширить испанскую империю, если это давало надежду на пополнение скудной королевской казны.

Владычество испанцев, однако, продолжалось недолго. Их вытеснили турки, которые властвовали здесь вплоть до начала XX века. Итальянцам было намного труднее захватить страну, чем в свое время испанцам. Но с 1911 года судьба Ливии оказалась тесно связанной с политикой Италии. Упорная борьба с триполитанскими арабами и кровавое «умиротворение» новой итальянской колонии было началом эры, образцом для которой служили империя римских цесарей, существовавшая две тысячи лет назад.

У итальянцев не хватило времени, чтобы силой упрочить свое господство в новой колонии. Первая мировая война приковала их внимание к европейскому театру военных действий.

Лишь за последние 15 лет до начала второго мирового пожара экспансионистские планы фашистов Муссолини наложили глубокий отпечаток на Триполитанию. Новая колония занимала в этих планах важное место. С экономической точки зрения она была лишь бездонным колодцем, в котором ежегодно тонули миллиарды лир. Однако Муссолини рассматривал ее как трамплин для захвата других, более продуктивных частей африканского континента. В его химерических планах Средиземное море именовалось «Mare nostrum» («наше море»). Оно должно было стать итальянским озером, на африканском берегу которого строилась военная база, необходимая для дальнейших захватов.

Триполи, хотя и поврежденный военными действиями, поразил нас после сотен километров пустыни, как фата-моргана. Современные широкие улицы, окаймленные великолепными зданиями, стильные фасады домов, отражение изящных пальм в блестящем асфальте набережных. Улицы обрамлены белыми, розовыми и красными олеандрами. Стройные обелиски с символическим изображением римской волчицы, вскормившей Ромула и Рема. Резиденция вице-короля могла бы украсить любую европейскую столицу. Современные кварталы города выросли перед стенами старой турецкой крепости на гектарах земли, отвоеванных у песчаных дюн. Всего го лет назад здесь стояли шатры, в которых арабы-кочевники продавали верблюжатину и овечью шерсть, как они это делают до сих пор в отдаленном Сук-эль-Дмемаа.

В старом Триполи, разумеется, ничего не изменилось. За стенами турецкой крепости и поныне сутулятся приземистые лачуги, обитатели которых прозябают в нищете, грязи и невежестве, как и 20 лет назад. Большие надписи «Out of bounds» запрещают солдатам английских оккупационных войск заходить сюда, так как военное командование считает арабские улички недостаточно чистыми и надежными.

Современные кварталы Триполи принадлежат, как и раньше, тем, кто пользуется властью в колонии, кому удалось прибрать к своим рукам руководство колонией и прибыльной торговлей.

Бегство с перенаселенного полуострова

Мы разговаривали с представителями старшего поколения переселенцев, которые пришли в Ливию задолго до того, как в Италии установился фашистский режим.

Старый грек, который прожил в Ливии более четверти столетия, с улыбкой, выражавшей одновременно презрение и жалость, рассказал нам о черных рубашках, знаменах, барабанах «балиллы» и «passo romano»,[12] об инсценировке трогательных встреч Муссолини с арабским населением на теперешней Пьяцца д'Италиа; о фарсе, который был разыгран почти на том же месте, где несколько лет назад публично, десятками, казнили лучших сыновей Ливии за то, что они с оружием в руках защищали свою страну от вторжения захватчиков.

Молодые итальянцы, родившиеся в новой колонии, являют собой пример полного смятения мыслей. Они ненавидят немцев, так как вместе с ними проиграли войну и потеряли свою родину — африканскую колонию, ненавидят и англичан, которые оккупировали «их» Ливию, ненавидят и арабов, которые снова начинают предъявлять свои права. Эти итальянцы, воспитанные «балиллой», не понимают, что захватническая война была не несчастной случайностью, а последним проявлением империалистических устремлений.

Мы собственными глазами видели результаты труда тех итальянцев, которых голод выгнал с перенаселенного полуострова. Ливия не сулила им ни быстрого обогащения, ни беззаботного приволья. В выжженной пустыне выросли стальные вышки с ветряками. Из стометровой глубины артезианских колодцев пошла вода. Вместо песчаных дюн на побережье раскинулись виноградники, рощи олив, финиковых пальм, апельсиновых и персиковых деревьев, огороды и насаждения земляного ореха. Выросли современные деревни, ставшие надеждой безработных Южной Италии.

Все эти оазисы были созданы руками простых людей в упорной борьбе с песками пустыни. Но они, разумеется, не принадлежали тем, кто их создал. Их прибрали к рукам земельные и ипотечные банки при помощи долгосрочных ссуд. Об интересах рабочих и мелких землевладельцев никто не заботился. Муссолини нуждался в Ливии в рабочих руках, которые должны были из ничего создать продовольственную базу для будущей агрессивной армии. Готовясь к будущим захватам, он не хотел ставить свои войска в зависимость от перевозок продовольствия по морю, на обоих концах которого находились крепости и флот Великобритании.

Прошло более десяти лет, прежде чем пустыня дала первые плоды. И тогда итальянский диктатор приступил к реализации последней стратегической задачи…

50 градусов в тени

До 1935 года между Касабланкой и Каиром не было сухопутной связи. В Мисурате, расположенной в нескольких десятках километров к востоку от Триполи, кончалось асфальтированное шоссе, и дальше на восток вела пыльная, запущенная дорога, по которой можно было проехать лишь с большим трудом, да и то в сухое время года. Вдоль залива Большой Сирт вообще не было никакого пути. При таких условиях в случае войны очень трудно было бы наладить снабжение армии военными материалами.

Именно эти соображения и были той движущей силой, которая заставила построить дорогу, основу для военных действий, менее, чем за два года.

В настоящее время от границ Туниса до Египта тянется широкая полоса асфальтированного шоссе общей протяженностью 1822 километра. Во время военных действий шоссе в некоторых местах было повреждено, но английские военные власти в Ливии не исправили ни одного метра дороги. После окончания строительных работ приморская автострада позволяла гоночным машинам развивать скорость до 300 километров в час. Повороты на этой трассе встречались редко.

Вся дорога сооружалась лихорадочными темпами. Строительство началось в Триполитании 15 октября 1935 года. Три месяца спустя приступили к работам в Киренаике. Надо было переместить миллионы кубических метров песка, укрепить зыбкое основание, доставить из далеких портов не только цемент и асфальт, но и рабочих, продовольствие, питьевую воду.

Работы велись при температуре 50 градусов по Цельсию в тени. Были вырыты десятки артезианских колодцев. Жилые бараки и рабочие столовые росли как грибы после дождя.

В период самых напряженных работ на строительстве было занято 12 тысяч рабочих. Итальянцы подсчитали, что здесь за неполных два года было отработано 4,5 миллиона десятичасовых рабочих дней. И вот в 1937 году все побережье Северной Африки от Касабланки до Александрии было связано шоссейной дорогой протяженностью шесть тысяч километров. Эта автострада через два года после ее постройки стала ареной бессмысленного уничтожения, для облегчения которого она, собственно, и была создана.

Итальянцы сумели использовать обширную, ровную, как стол, местность, простиравшуюся неподалеку от столицы Триполитании. Они построили здесь гоночную трассу с современными железобетонными трибунами на 16 тысяч зрителей.

Сейчас они зияют пустотой. Это спортивное ристалище, где когда-то кипели страсти, мы увидели впервые в ясную лунную ночь. Его хрупкий изящный фасад со спиралями входных лестниц, залитый лунным светом, производил такое же грустное впечатление, как и забытый амфитеатр в Эль-Джеме — остаток другой, более старой империи, былую славу которой напоминают лишь изображения на тунисских почтовых марках. Каменные трибуны Эль-Джема оглашались некогда шумом кровавых игр гладиаторов. Трибуны же триполийского гоночного стадиона привлекали к себе тысячи зрителей стальными «мерседесами» и «ауто-унионами», а также именами гонщиков Караччоллы, Ланга и Нуволяри.

Но и за автомобильными гонками скрывались тайные военные цели. Немецкие и итальянские военные конструкторы и инженеры тщательно изучали здесь качества гоночных машин. Высокая температура воздуха, раскаленная солнцем гоночная трасса, микроскопические песчинки, постоянно рассеянные в воздухе, — вот те условия, в которых немцы и итальянцы могли спокойно, без помех, испытывать воздушные фильтры, охлаждение моторов и шин, то есть все то, что через некоторое время должно было при тех же условиях действовать в военной обстановке..

Три дня убийств и грабежей

После окончания войны бывшая итальянская колония в Северной Африке, площадь которой в 14 раз превышает территорию Чехословакии, осталась под управлением английских военных властей. В соответствии с международными соглашениями она должна была оставаться в руках англичан до тех пор, пока не будет окончательно решена судьба всех итальянских колоний в Африке.

Временное и неопределенное положение Ливии оставило глубокий след в жизни страны. Только через два года после захвата Триполи англичане убрали огромную конную статую Муссолини, которая стояла перед городской крепостью. На углах улиц остались без изменений таблички с именами маршала Бальбо, графа Чиано, маршала Грациани, министра Вольпи и короля Виктора-Эммануила III. Англичане не удосужились даже убрать на автобусных остановках таблички, на щитах которых до сих пор сохранились итальянские фашистские знаки.

С общественных зданий на вас смотрят напыщенные названия фашистских организаций и учреждений. В нескольких шагах от набережной среди пальм и олеандров сохранилась еще табличка с надписью «Via Pierino del Piano — Martire fascista». Имена «фашистских мучеников» давно стерты в Италии, но они еще красовались в стране, чья судьба была вверена англичанам.

Нам встретилась похоронная процессия. Люди останавливаются, чтобы оказать последнюю почесть покойному. Они не обнажают голову. Нет. Они вытягивают правую руку, как это делали фашисты, приветствуя друг друга. Таким же жестом приветствовали несколько лет назад дуче, когда он проезжал улицами Триполи, чтобы с крепостной стены произнести речь перед своими африканскими подданными.

В Ливии не делают капиталовложений, и не потому, что не во что вложить средства. Земля, как и раньше, страдает без воды и искусственных удобрений. Выбоины от тысяч танков и военных машин на асфальтированном шоссе делаются все шире и глубже. В портах до сих пор ржавеют десятки потопленных кораблей, мешая судоходству. Тысячи невзорвавшихся мин лежат под песком пустыни, унося человеческие жизни и причиняя потери стадам берберских пастухов-кочевников.

Оливы, которые в глубине пустыни стояли на страже против сыпучих песков, сохнут и редеют. Англичане продают их арабским торговцам.

Фруктовые сады и защитные полосы эвкалиптов постепенно превращаются в пирамиды тлеющего угля. Теперь мы поняли, откуда берется древесный уголь, который арабы ежедневно развозят по улицам Триполи, продавая его на вес владельцам кафе и жителям города.

Между Триполитанией и Киренаикой нет телефонной связи. Медные провода, порванные авиабомбами, английские военные власти продали на вес в Египет. Они считают это «небольшим задатком» в счет репараций. Трудно найти более разительный пример беззастенчивого хозяйничания в подопечной стране.

— Зачем делать капиталовложения? — сказал нам высокопоставленный чиновник английской военной администрации в Триполи. — У нас достаточно забот с выплатой долгов Америке — Он помолчал немного и добавил: — Вы ведь не поручитесь, что Ливия останется нашей?..

Англичане в Триполитании не чувствуют ответственности за вверенную им страну. Они держат себя здесь иначе, чем в собственных колониях, где их корыстная политика рассчитана на долгое время. В Ливии англичане ведут себя, как временные арендаторы, которые стремятся выжать из арендуемой земли все, что она может дать, не беспокоясь о том, что после них эта земля превратится в пустыню.

В ноябре 1945 года в Триполи вспыхнули серьезные волнения. Это случилось вскоре после того, как американцы попросили у Англии выдать разрешение на переселение в Палестину 100 тысяч евреев. Волнения тогда начались сразу в нескольких пунктах средиземноморского побережья. Триполи никогда не знал таких кровавых драм, какие разыгрались на его улицах в ноябре 1945 года. Почти одновременно на всей территории Триполитании арабы начали еврейские погромы. В самом городе массовые убийства и грабежи продолжались целых три дня. Было убито более 120 евреев и два араба. Нормальная жизнь города оказалась парализованной. Не было питьевой воды. Пекарни не работали. Магазины были закрыты. Повсюду царили хаос и неуверенность, к которым примешивался страх, что убийства перекинутся и на итальянские кварталы.

За эти три дня на улицах Триполи не появился ни один английский солдат. Весь гарнизон и бронемашины оставались на территории казарм. Зато еще за неделю до начала кровавых событий были приготовлены сотни дополнительных коек в английской больнице.

В те же самые дни убийства евреев происходили в пяти тысячах километров от Триполитании — на Ближнем Востоке, который прибрали к рукам англичане.

У нас просто не укладывались в голове страшные подробности этих трех варфоломеевских ночей, которые слишком уж напоминали зверства нацистов в концентрационных лагерях. Но то, что они действительно происходили, нам подтвердили как итальянцы и евреи, так и арабы. Никто из них, однако, не знал, из-за чего начались погромы. Не знали этого даже те арабы, которые в них участвовали.

Одни лишь англичане «предвидели» кровавые события и дали им свободно развиваться. Они с удовлетворением отметили, что эти события произошли «случайно» во всех странах, где живут бок о бок арабы и евреи, и что страны эти также «случайно» находились под английским контролем. И уж совершенно «случайно» они произошли как раз в тот момент, когда английское правительство доказывало американцам, что евреям не место среди арабов…

Мельничное колесо без воды

В тридцатых годах люди в Ливии работали, зарабатывали и широко тратили деньги. Улицы Триполи не успевали поглощать потоки переселенцев, которых ежедневно выбрасывали суда, прибывавшие с полуострова. Город рос не по дням, а по часам. Грубые бетонные потолки ресторанов с нештукатуренными балками перекрытий и теперь еще напоминают о той спешке, с какой строился город.

Есть здесь и фешенебельные расположенные у моря рестораны с террасами и танцевальными площадками. Отель «Меари» стоит на сваях в море, в виде огромного парохода. Итальянцы в свое время очень хорошо чувствовали себя в этом элегантном заведении. Они старались как можно приятнее провести вечер после долгого дня, когда приходилось потеть и томиться от жгучего дыхания «гибли», южного ветра пустыни.

Туннель, начинающийся у расположенной над морем танцевальной площадки и уходящий глубоко под гладкий асфальт дороги, приведет вас на другую ее сторону, к чудесным дворикам второй половины отеля «Меари». Тенистые внутренние дворики с мозаичными водоемами, фонтаны, гроздья цветов акаций, опьяняющий аромат олеандров. Приветливой чистотой дышат уютные комнатки. Их изображения выглядели бы на обложках автодорожных карт Ливии так же заманчиво, как и привлекательная улыбка арабки, стоящей у бетонной ленты прибрежной автострады, как силуэт финиковых пальм и монументальной арки Филенских ворот на древней границе Триполитании и Киренаики, где Муссолини велел высечь свое имя «на вечные времена».

Ливия напоминает сейчас мельничное колесо, под которым высохла вода. Когда вы платите в лавке за покупку 60 лир, хозяин бежит к соседу разменять бумажку в 100 лир. В выдвижном ящике его конторки нет ни одной лиры. Это — обычное явление. Всюду не хватает оборотного капитала. Люди живут сегодняшним днем, перебиваясь с хлеба на воду. На столе у итальянцев никогда не переводилось вино. Оно когда-то текло здесь рекой. Теперь можно увидеть трактирщика, бегущего перед обедом к соседу-лавочнику купить три бутылки дешевого вина, которые выпивают его постояльцы за обедом. На покупку вина про запас не хватает денег.

Перед общественной столовой стоит очередь голодных безработных с кастрюльками в руках. Изнуренные лица, потрепанная одежда, блуждающий, растерянный взгляд. Картина, так хорошо знакомая по тридцатым годам в Европе, ожила теперь на улицах Триполи. Несколько сотен таких обездоленных людей ожидают парохода, который отвезет их в Италию. Среди них — бывшие докеры, рабочие из автомастерских и с консервных фабрик, мелкие землевладельцы из высыхающих оазисов, бетонщики и шоферы, которые возили бочки асфальта на стройки ливийских дорог. Некоторые приехали сюда 25 лет назад, полные молодого задора и надежд на счастливую жизнь. Другие нашли здесь работу после долгих лет безработицы в Европе.

Через несколько дней они возвратятся за государственный счет на родину, постаревшие, усталые, разочарованные. Многие ли из них поняли истинные причины своего бесславного возвращения?

Итальянский рабочий перед войной зарабатывал в Ливии 600 лир в месяц, служащий — 1000 лир. За двухкомнатную квартиру они платили 50-150 лир в месяц. Пять-семь лир уходило на хорошее питание. За 150–300 лир можно было одеться с головы до ног. Билет в кино стоил 1,2 лиры. Теперь вы за него платите 30 лир. Обед в посредственном ресторане стоит 60 лир, в хорошем — в два раза больше.

Различие в оплате труда итальянцев и арабов в Триполитании никогда не было таким резким, как в остальных африканских колониях. Сейчас арабский рабочий за целый день изнурительного труда при переноске стокилограммовых мешков в порту получает 60 лир. Между тем килограмм сахара по официальным ценам стоит 95 лир, килограмм масла — 450 лир. В общественные столовые для нуждающихся арабов не пускают. Выбор у арабского рабочего, таким образом, невелик — быть бездомным бродягой или вором. Ведь надо же есть человеку!

Результаты этой альтернативы видны на каждом шагу: нищета, грязь, люди, спящие ночь за ночью на тротуаре. В небывалых размерах возросла преступность. Попробуйте оставить машину на время обеда на улице. Через полчаса вы уже не сможете тронуться с места, потому что будут украдены батареи. На дорогах учащаются вооруженные нападения на машины. Полиция бессильна, так как преступники делятся добычей с голодающим арабским населением.

В период созревания плодов и овощей к уцелевшим садам и огородам из глубинных районов страны приходят толпы голодающих, с которыми ничего не может поделать даже многочисленная охрана.

Зная эти факты, трудно поверить рассказам старых итальянских поселенцев о том, что до войны в городах и поселках пустыни обычно жители не запирали свои дома, даже если они покидали их на несколько дней. Честность процветала не только среди оседлых поселенцев, но и среди пастухов-кочевников. Никогда здесь не случалось краж.

Вам вдруг становится ясным, что в людях здесь что-то надломилось. Если раньше арабы и не помышляли посягать на чужое имущество, то теперь нищета заставила их воровать. Но она же навела их на мысль о причинах теперешнего бедственного положения. Они хорошо поняли, что их родину разорили агрессивные итальянцы. Из бедности и страданий родилась ненависть арабов ко всему чужому, ко всем, кто пришел в их страну, чтобы ее колонизировать, «цивилизировать» и «умиротворить», к тем, кто, в конечном счете, вверг страну в губительную войну.

А восемнадцатилетний итальянский безработный, который шатается по улицам и клянчит у прохожих сигареты, ошеломил нас вопросом:

— Неужели это новый чехословацкий автомобиль? Ведь у вас провели национализацию.

Мы не сразу поняли связь между этими фразами.

— Ведь такую вещь нельзя сделать на заводе после того, как его национализировали.

Теперь нам стало достаточно ясно, чем озадачила молодого итальянца наша машина. «Татра» была в Триполи предметом всеобщего удивления. Молодой итальянец, в котором «балилла» воспитала ненависть ко всему социалистическому, не может понять, что национализированная промышленность Чехословакии прогрессирует.

После получасовой беседы с ним мы поняли, как тяжело будет перевоспитать некоторых молодых фанатиков, подвергавшихся долгие годы одурманиванию в «балилле». При всей нищете его теперешней жизни он не допускает, что мог бы получать за равный труд такую же плату, как и «неполноценный» араб. В настоящую демократию он не верит и не представляет себе государства без дуче, а цветных рабочих без белых хозяев. В его глазах появляется испуг, когда он слышит о заводских советах и национальных комитетах. Система, в которой он был воспитан, не оправдала себя.

Но молодой фашист склонен приписать все это злому року, случайности, наконец, недостатку фанатизма у приверженцев дуче, так как ореол Муссолини еще долгое время после проигранной войны остается для него неприкосновенным.

Нужно снять шоры с глаз этих молодых итальянцев, сказать им правду о сущности и целях режима, который их вскормил. Следует добиться, чтобы упоение современным оружием сменилось у них любовью к труду, любовью к людям и верой в людей. Надо выкорчевать из них фашистский национализм, вскормленный расизмом и ненавистью к другим народам, и привить им здоровый патриотизм строителей родной страны.

Но им понадобится и чувство ненависти. Ненависти ко всем, кто бряцает оружием и засматривается на чужое добро.

Триполийские сутки

Триполи во многом похож на другие североафриканские порты. В мусульманскую жизнь города здесь, как и в Касабланке, Рабате, Оране, Алжире или Сфаксе, проник и пустил в ней глубокие корни европейский дух. Внешне, однако, до сих пор сохранился тот пестрый налет восточной жизни, который чувствуется и под поверхностью; его можно осязать, видеть и слышать при первом же ознакомлении с городом. Неповторим звуковой фон Триполи.

«Ашхаду анна ла илаха илла ллаху уа Мухаммадун разулу ллахи…»

В редеющем сумраке раздается певучая мелодия. Пять часов утра. Высокий, вибрирующий голос муэдзина переходит от одной тональности к другой, дрожит мягким гортанным тремоло и вдруг замирает, как бы падая с балкона минарета. «Верю, что нет бога, кроме Аллаха и что Магомет пророк его…» Город еще спит, но муэдзин уже призывает верующих к первой молитве — «фаджиру». Затем над кровлями города снова воцаряется спокойствие…

«Овааа, овааа, овааа…»

С восходом солнца на улице раздается мужской голос, настроенный на плач младенца. «Овааа, овааа», — слышится все яснее. Вот уже громовое «овааа» подкатывается прямо к вашим окнам, затем постепенно слабеет и совсем исчезает за рядами домов. Это торговец с огромной плетенкой яиц на голове, балансируя руками, повторяет свой плаксивый клич с механической точностью. За ним следуют торговец древесным углем, зеленщик, продавец птицы. К певучим возгласам примешивается рев осликов.

«Верю, что нет бога, кроме…» Смотрим на часы. Ровно восемь часов. Точно так было вчера и будет завтра. Во второй раз сзывает муэдзин верующих к стройному минарету, чтобы воздать благодарность Аллаху молитвой «саба».

«Коррриеррри… коррриеррри…», — примешивается вдруг к причитаниям муэдзина пронзительный голос араба, продавца утренних газет. Семилетний парнишка в разодранных штанах с колышащимся веером печатной бумаги несется вскачь, чтобы не пропустить своих ежедневных покупателей. Через полчаса снова раздается «корриери», но этот голос звучит печально и безнадежно. Конкурент первого продавца возвращается к типографии окружным путем, надеясь еще избавиться от двух-трех номеров и заработать несколько центов. А с улицы уже доносится звон колокольчиков мороженщиков, продавцов льда и точильщиков ножей с их разболтанными станочками.

Вдруг в шум улицы вливается особый ритм большого и малого барабанов. Они медленно приближаются. Ритм в пять четвертых такта пронизан восточной мелодией деревянного инструмента, напоминающего звук гобоя. Мелодия варьирует в границах полных шести тонов. Сначала она кажется ужасно монотонной, но затем слух улавливает незначительные вариации в трелях и протяженности тона. Лишь главная мелодия, как прочная основа, тянется без изменений.

Музыка становится более внятной. Из-за угла показываются четыре повозки, увешанные цветными лентами и зелеными знаменами пророка. Арабская свадьба. Толпа детей и взрослых с криками бежит за процессией. Два-три водителя такси, держа палец на кнопке сигнала, нетерпеливо ждут, когда шумная компания скроется, наконец, за следующим углом и можно будет выбраться из хаоса повозок, ослов и мулов, запрудивших тем временем всю улицу.

Между тем внизу, под нашими окнами, итальянец, хозяин ресторана, громко посвистывает. Он замолкает лишь тогда, когда подчеркнуто любезно приветствует знакомого клиента своим стереотипным: «Buono giorno, come sta…».[13]

«…ммадун разулу ллахи…». К звучному итальянскому языку примешиваются заунывные арабские слова. Муэдзин своим тремоло призывает к «духру» — третьей молитве. Автоматически, подсознательно смотришь на часы и переводишь их на 1 час дня, ибо муэдзин точнее лондонского Большого Бена.[14]

После полудня улицы на два часа стихают, как по мановению волшебной палочки. Послеобеденный отдых — магическое заклинание, которое непреклонно подчиняет себе все один раз в сутки. Солнце стоит в зените.

Ровно в три из лавки, расположенной напротив, в нижнем этаже, раздается монотонный стук молоточка. Это араб — золотых дел мастер пробудился от послеобеденного сна.

Затем воздух вновь оглашается ударами барабанов, звучащих втрое сильнее утренних: арабская свадьба, но на этот раз гораздо более пышная. Много повозок, много приглашенных и зрителей. После полудня празднуют свадьбу богатые. Лишь монотонная музыка остается неизменной.

В пять часов в четвертый раз раздается голос муэдзина. Он, как будильник, поднимает от сна любителей долгого отдыха. Наступило время «асры», послеполуденной молитвы. Продавец фиг, вероятно, помолился еще в восемь часов утра и на целый день вперед. Его ничуть не смущает, что громкие его выкрики с предложением полусгнившего товара сливаются с призывами муэдзина к верующим.

К вечеру на улицах раздается сухой стук, как будто падает град. Ритм марша, звуки барабанов и дудок, детские голоса. Невольно вспоминаются отряды малолетних гитлеровцев, которые с ножами за поясом маршировали по улицам Праги. А на улице действительно появляется отряд арабской молодежи, освоившей под покровительством английских военных властей старые традиции итальянской «балиллы». Проходят арабские подростки в форме.

Гремят барабаны. Резкая поступь точно копирует немецкий шаг. Спрашивается, для чего оккупационные власти прививают военную муштровку этим смуглым ребятам?

После захода солнца снова появляется муэдзин, чтобы призвать к «магрубу» — пятой и предпоследней молитве.

Из открытых окон арабских и европейских квартир, из-за бисерных занавесок у входов в кафе несется пестрая разноголосица: американский джаз, вибрирующая мелодия арабской народной песни, европейская концертная программа с участием Бенджамина Джильи, транслируемая из Бари. А над всем этим хрипит граммофон, пытаясь заглушить хаос сумбурных звуков скрипучими тонами пластинки с штраусовским вальсом, которую заводят, наверное, по десять раз в день в течение целого года. Гулянье во время храмового праздника Святого Матвея по сравнению с вечерними улицами Триполи представляется местом гробового покоя и душевного отдохновения.

В 10 часов из ближнего кинотеатра под открытым небом раздаются громкие звуки фанфар. Это — вступление к еженедельной арабской звуковой кинохронике, которая доставляется раз в две недели из Каира. Затем в последний, шестой раз появляется муэдзин, чтобы напомнить верующим о наступлении часа «аши» — ночного покаяния. К последним звукам молитвы примешивается визг ускоренного радиомонтажа египетской хроники. Вероятно, футбольный матч или политическое выступление из Каира. Десять секунд тишины, а потом зрители, триполитанские арабы, могут услышать джазовую музыку — вступление к последнему американскому цветному фильму с участием Дины Дурбин. Где-то на противоположном конце улицы другой кинотеатр под открытым небом пытается заглушить своего конкурента, но безуспешно: Дина Дурбин вне конкуренции.

К полуночи этот Вавилон несколько затихает. И тогда где-то на окраине города раздается звучное кукареканье петуха, возвещающего полночь. Что это, галлюцинация? Однако через пять минут сотни петухов всего Триполи убеждают нас в том, что это не ночной кошмар. К ужасу своему, узнаем, что почти на каждой плоской крыше есть курятник. После полуночи все городские шумы на 20 минут подавляются хоровым выступлением петухов.

Затем с улицы вдруг доносится пронзительный плач ребенка. К нему присоединяется второй, третий, пятый, и через три минуты под вашим окном уже звучит невероятный концерт. В тени домов, на балконах, карнизах и террасах скользят тени десятков триполийских кошек. Их крещендо продолжается полчаса и завершается поединками ревнивых котов. Потом снова все стихает, но ненадолго. Тишина длится всего 10 минут, в течение которых вы можете потренироваться в арабском языке и выучить несколько отборных ругательств, хотя вас и шокирует тот факт, что одна из участниц ссоры — это арабка из дома на противоположной стороне улицы. Ночным скандалом она, вероятно, вознаграждала себя за целый день одиночества, проведенный за решеткой домашней тюрьмы.

Около двух часов ночи улицы заполняются возбужденными голосами. Мимо проезжают один извозчик за другим, десять, двадцать… Военные мундиры. После девяти часов вечера алкогольные напитки продаются только солдатам оккупационных войск. Извозчики со своими хромыми кобылами и разбитыми рыдванами хоть ночью могут заработать несколько лир от солдат, которые поездкой по набережной охлаждают разгоряченные головы перед возвращением в казармы.

В три часа ночи петухи повторяют свой концерт. А в четыре часа к ним из солидарности присоединяются запоздалые коты.

За час до восхода солнца кольцо замыкается.

«Ашхаду анна ла илаха илла ллаху уа Мухаммадун разулу ллахи…»

Театр на краю пустыни, вмещающий пять тысяч зрителей

Только четверть века назад на триполитанском побережье начали не спеша восстанавливать два античных города, которые более тысячи лет покоились под толстым слоем песка. Наименования Сабрата и Лептис-Магна далеко не так известны, как Карфаген. Однако после того как были раскрыты погребенные пустыней тайны этих городов, оказалось, что они по своему богатству оставляли Карфаген далеко позади себя.

Вместе с древним городом Эя, от которого в современном Триполи осталась лишь замечательная арка Марка Аврелия, Лептис-Магна и Сабрата образовали знаменитое созвездие трех городов, давшее название целой стране — Триполитании. Основанные, как и Карфаген, финикийскими мореплавателями, оба эти города служили им опорными пунктами во время длительных плаваний. Сюда приходили все торговые караваны, доставлявшие из глубинных областей Африки огромное количество слоновой кости, золота, дорогих кореньев, рабов, а позднее и хищных зверей, которые переправлялись оттуда в римские цирки. После падения Карфагена все три города перешли в руки нумидийского царя, власть которого римляне признали в награду за помощь против карфагенян.

В III году до нашей эры в Нумидии вспыхнула гражданская война, которая угрожала Сабрате и Лептис-Магне. По их просьбе из Рима была прислана военная помощь. С тех пор начался быстрый рост обоих городов.

Римляне поняли значение Северной Африки и широко открыли для нее свои сокровищницы. Они оживили прозябавшие до той поры нумидийские селения. Старые финикийские городки превратились в нарядные римские города с храмами, театрами, рынками, библиотеками, купальнями и благоустроенными домами. Жителей этих городов римляне считали скорее своими союзниками, чем подданными. При императоре Траяне страна превратилась даже в неделимую и равноправную часть империи. Ее населению в знак признания были дарованы права римских граждан.

Когда вы бродите по освобожденным от песка развалинам Лептис-Магны, численность населения которой во время ее наивысшего расцвета достигала 80 тысяч человек, древний римский город наполняет вас чувством изумления. Если бы не вторглась сюда сокрушающая рука ислама, которая разметала остатки города по всему североафриканскому побережью, Лептис-Магна сохранился бы забальзамированным африканскими песками как самое полное свидетельство строительного искусства римлян. Ни один из городов Римской империи не мог похвалиться таким богатым форумом, как Лептис-Магна.

Только римский форум превосходил его. На площади в 10 тысяч квадратных метров вырос каменный лес богато украшенных колонн с массивными архитравами, появились перистили, своды с высеченными на них головами медуз, пилястры из красного египетского гранита. Об огромных размерах базилики свидетельствуют опорные колонны, лишенные теперь своего художественно оформленного деревянного потолка.

В огромном здании общественных бань, кроме обширных открытых бассейнов, разместился ряд других помещений самого различного назначения: низкие атриумы, бассейны для холодной воды, богато украшенные цветной мозаикой, общие бани с горячей водой и отделанные мрамором бани с горячим паром.

В стены бань был вделан трубопровод, по которому подавался горячий пар, благодаря чему во всем помещении от потолка до пола поддерживалась равномерная температура. Представляешь себе новейшие достижения современной строительной техники с укрытой в потолке отопительной системой и в удивлении останавливаешься перед узким профилем античных керамических труб, по которым столетия тому назад циркулировал горячий пар на краю Ливийской пустыни.

Африканское солнце освещало гладкие плиты мрамора. За прошедшие столетия они утратили лишь свой блеск, но и до сих пор выразительно свидетельствуют как о любви римлян к красоте и комфорту, так и о сказочном богатстве города, в котором жизнь угасла безвозвратно. Здесь можно увидеть мрамор всех цветов, привезенный из Италии, Египта, Греции и Малой Азии, колонны с коринфскими капителями, поражающие богатством своих форм, мраморные уборные, в которых когда-то была проточная вода. На открытых площадях — прекрасные статуи из белого мрамора. Спортивные стадионы с каменными трибунами. Просторные площади. Храмы спускаются далеко к морю, омывающему теперь лишь остатки порта.

Вокруг каменных глыб цирка недавно возведены леса. Цирк реставрируют с большим трудом. Его по частям буквально добывают, как из шахты, из мощных песчаных наносов.

Снова удивляешься, когда вспоминаешь, что большая часть города до сих пор не отрыта, хотя раскопки начаты итальянцами еще в 1920 году. Песок, который постепенно удаляют тонну за тонной, возвращает людям памятники истории и раскрывает одну тайну за другой. Сейчас вокруг Лептис-Магны все мертво. Арабский проводник, у которого вы попросите стакан воды, скажет, что ее здесь нет; воду нужно сюда привозить…

Мысленно возвращаешься за две тысячи лет назад, чтобы уяснить себе, как же здесь мог существовать большой город, да еще с обширными банями, потреблявшими тысячи гектолитров воды. Оказывается, таинственным источником воды была отдаленная река, из которой вода в период дождей отводилась в огромные резервуары. Когда город начал расти, этих запасов стало недостаточно, и жители Лептис-Магны вырыли громадные подземные хранилища, в которых в период дождей запасалась вода, необходимая для того, чтобы во время долгих сухих месяцев напоить весь город.

Роскошь города, созданная неимоверными усилиями многочисленных рабов и доступная лишь узкому кругу полноправных римских граждан, представляется нам сегодня с общественной точки зрения аморальной. Но вкус, мастерство, санитарное состояние и физическая культура жителей Лептис-Магны остаются и поныне образцом, достойным подражания.

Слава Лептис-Магны и Сабраты достигла своей вершины во II веке нашей эры. В то время Лептис-Магна дала Риму императора. В 146 году в ее стенах родился Септимий Север, который не забыл своего родного города даже после того, как покинул африканские берега, чтобы обосноваться в императорском дворце в Риме.

В Сабрате были израсходованы огромные средства на постройку великолепного театра, вмещающего пять тысяч зрителей. Это один из самых сохранившихся римских театров, а его трехэтажная фронтальная колоннада не имеет себе равной в настоящее время. Не потребовалось больших исправлений, чтобы снова спустя многие столетия его каменные скамьи заполнились зрителями, а умолкнувшая сцена ожила.

Цветущие города Лептис-Магна и Сабрата в IV веке были захлестнуты нашествием диких берберов, пришедших из внутренних районов страны. Начатые ими разрушения завершили вандалы, которые ворвались в Северную Африку через Испанию.

Лишь в VI веке эти города попали под власть Византии и на время воспрянули к новой жизни. Но когда они начали понемногу оправляться от тяжелых ран, нанесенных предыдущими властителями, они получили последний удар, от которого уже не оправились. Волна фанатичного ислама смела в море высокую культуру хранителей финикийского и римского наследия. Два прославленных города превратились в каменные карьеры, в неисчерпаемые склады мраморных колонн, которые арабы стали увозить за сотни километров, чтобы использовать для строительства новых мечетей. Наконец пустыня прикрыла своими песками кровоточащие раны городов, и их развалины были забыты.

В конце XVII века о Сабрате и Лептис-Магне вспомнил французский консул в Триполитании. Он долго ломал голову над тем, как снискать расположение своего повелителя Людовика XIV, и в конце концов набрел на мысль, достойную арабских грабителей. Более 600 редкостных мраморных колонн навсегда исчезли с форума Лептис-Магны и были доставлены в Париж в качестве дара французского консула королевскому двору. Так после фанатичных арабов был нанесен второй удар, не позволивший археологам реставрировать города, слава которых в течение долгих столетий не имела себе равной.

Глава IV

ЗА НЕВИДИМОЙ ПРЕГРАДОЙ КОРАНА

Географическое наименование «Ливия» существует более двух с половиной тысяч лет. Древний историк Геродот объединяет, однако, под этим названием всю Северную Африку, кроме Египта. Он упоминает о двух группах населения, которые жили в то время на территории современной Ливии.

Во внутренних областях страны жили эфиопские народы негритянского происхождения, а на побережье — ливийцы, предки современных берберов, которые позднее, во время арабского нашествия, были вытеснены вглубь страны.

Геродот упоминает о том, что одно из ливийских племен, живших в области Феццан, пользовалось легкими двухколесными повозками, запряженными четырьмя конями, для охоты за эфиопами-троглодитами, которых они потом продавали в рабство. Интересно, что Геродот, в достоверности сообщений которого часто сомневались, в данном случае полностью реабилитирован. Итальянская антропологическая экспедиция нашла недавно в области Феццан наскальную живопись, воспроизводящую описанные Геродотом двухколесные повозки.

Селения под землей

Неумелые рисунки на камне — это все же только мертвое свидетельство исторических событий. Недалеко от Триполи можно найти гораздо более интересное и неопровержимое доказательство того, что и теперь, то есть спустя две с половиной тысячи лет после Геродота, в Ливии люди еще живут под землей. Африканские троглодиты живут здесь точно так же, как в свое время жили эфиопы, на которых ливийцы устраивали дикие охоты столетия назад.

В нескольких десятках километров от побережья, посреди плоскогорья Джебель-Нефуса, кончается узкоколейная железная дорога, которую построили итальянцы. Стальные полосы рельс, раскаленные солнцем, тянутся среди песка бесконечной прямой линией. Лишь раз в неделю по ней трясется, направляясь вглубь страны, пыхтящий миниатюрный паровозик с несколькими вагонами. А рядом со стальными ниточками рельс убегает вдаль асфальтовая полоска шоссе. Оно находится сейчас в значительно лучшем состоянии, чем прибрежная автострада, по которой пронеслась война. Перед Гарианом вытянутый шнур шоссе превращается в лабиринт серпентин, по которым машина поднимается на высоту нескольких сот метров над уровнем моря.

Без опытного проводника вы едва ли нашли бы жилища гарианских троглодитов. Лишь невысокие насыпи свидетельствовали о том, что в пустыне побывал человек. Нигде не видно ни полуразрушенных хижин, ни переносных шатров берберских кочевников. Здесь люди живут под землей.

И все же есть большая разница между подземными жилищами современных ливийских троглодитов и пещерами первобытного человека, как их описывает англичанин Уортингтон Смит. Здесь сохранились лишь способы сооружения жилищ, самые близкие и доступные человеку, который никогда не видел готических сводов или железобетонных коробок современных зданий. Земля всегда была надежным защитником человека. Ее нельзя поджечь, как деревянную хижину, нельзя разрушить. Опасность наводнения не угрожает в безводной пустыне. Кроме того, земля предоставляла естественное и простое убежище от пятидесятиградусного зноя пустыни, в которой почти нет растительности и тени.

Мы собственными глазами убедились в том, что ливийские троглодиты не считают свои подземные постройки историческим пережитком. Около Гариана и Бу-Гейлана и но сей день появляются новые подземные жилища.

Отметив на земле с точностью опытного землемера квадрат со стороной в 15 шагов, бербер зовет соседей и вместе с ними принимается за работу.

Работают внимательно, не спеша. Когда через несколько недель работы достигается глубина в 10 метров, вертикальное направление сменяют на горизонтальное. От одного из углов выкопанной шахты к поверхности земли прорывают длинный наклонный коридор, достаточно широкий чтобы пропустить верблюда. По периметру дна шахты остается еще достаточно места для других штолен, которые постепенно расширяют и превращают в жилые помещения, склады для зерна и травы эспарто, в помещения для рогатого скота и верблюдов, в кустарные мастерские.

Нас изумила чистота, которую поддерживают арабы в своих подземных жилищах. Чисто выметенный дворик. От одного его угла к другому протянута веревка с сохнущим бельем. В полумраке одной из пещер верблюд пережевывал свою жвачку. Одиноко стоял покинутый ткацкий станок. В течение двух минут, пока мы ждали у входа под землю, все взрослые девушки и женщины ушли в особые помещения, где они скрываются от глаз пришельцев.

Примитивные пещеры с одним входом жители Гариана постепенно превратили в гончарные мастерские и склады для сохнущего товара. Стены подземных жилищ обмазаны тонкой гончарной глиной. Поражают ровные, как бы проложенные по линейке, контуры колонн, выступающих из стен. Потолки украшены довольно удачной росписью и искусными фресками.

Подземные селения района Гариана и Джебель-Нефусы не представляют исключения на побережье Северной Африки. Отдельные селения такого типа можно найти на юге Туниса, в Алжире и Марокко. Все они носят характер постоянных жилищ.

Ливийские арабы в Тархуне и Мселлате используют их как летние помещения. Они живут в шатрах или примитивных хижинах, а на лето переселяются в подземные деревни, которые обеспечивают им равномерную температуру и прохладную тень.

Прошли первые минуты изумления, и перед нами начали вырисовываться проблемы, связанные с поразительным образом жизни гарианских троглодитов. Их подземные дома много чище жилищ арабов на побережье. Люди в Гариане не находятся под непосредственным влиянием «цивилизации», принесенной колониальной системой. Они более свободны, чем арабы в порту Триполи, которые зависят от случайного заработка.

Однако несмотря на чрезвычайную чистоту, дома гарианцев остаются все же темными пещерами. Единственное светлое место в них — это дворик на дне главной шахты. Все остальные помещения — темные, холодные, сырые. Женщины и дети проводят под землей целые годы. Их организм подвергается резким переменам, когда они на короткое время выходят на солнце. Глаза, привыкшие к полутьме, болят от быстрого перехода к яркому свету пустыни. Жилые помещения, в которые никогда не проникает солнечный луч, наполнены затхлым воздухом. Поэтому бичом гарианцев стали тяжелые легочные и глазные болезни.

Невольно задумываешься, почему, собственно, жители Гариана живут так, как жили их далекие предки 25 столетий назад. Почему живут под землей люди XX века, люди которые родились в эпоху железобетона, электричества, радио, кино, автомобиля и самолета? Почему живут они на глубине 12 метров под землей, во тьме, в помещениях, куда нельзя провести ни канализацию, ни электрический свет?

Может быть, об этом думали и гарианские троглодиты, тем не менее они предпочли уединение и жизнь в подземельях прозябанию в арабских кварталах Триполи или жалкому существованию на европейских плантациях. Для них жизнь пастухов и земледельцев V века до нашей эры все же более приемлема, чем жизнь арабских рабочих в колониальной стране XX века…

Лечение раскаленным железом

Ислам господствует над населением всей Северной Африки, однако редко где это проявляется в такой резкой форме, как в Триполитании. Жизнь XX века со всех сторон проникает здесь в двери старого мира пульсом современного портового города, клаксонами американских автомашин, ритмом джаза, гудением самолетов, цветными фильмами и передачами британской радиовещательной компании для арабов. Но все это изменяет лишь внешнюю оболочку жизни.

Под этой внешней оболочкой продолжается средневековая жизнь с ее медлительностью и пассивностью, которые кажутся непреоборимыми, жизнь, придавленная горой предрассудков и суеверий за невидимой преградой корана.

Власти триполитанской колонии объявили борьбу против этого положения, но только объявили. Детям делаются прививки против оспы. Предлагается бесплатная помощь в амбулатории триполийской больницы. На образцовых облицованных белоснежным кафелем бойнях, которые ежедневно после окончания производственного процесса буквально заливают водой, мы нашли такие же санитарные условия, как на любых современных бойнях крупных европейских городов. Каждый кусок мяса проверяется несколько раз, чтобы установить его доброкачественность. Против таких санитарных мер ничего нельзя возразить. И действительно, сюда попадают только здоровые животные. Явно больные животные не были бы сюда допущены. Их убивают и продают помимо боен.

В Триполи проводится также борьба с насекомыми при помощи пропитанных дезинфекционным раствором пучков травы, развешанных на всех домах. Но эта борьба, проводимая лишь формально административными распоряжениями, не имеет шансов на успех, сталкиваясь с неудержимой лавиной традиций.

На базарах мы несколько раз видели на телах арабов следы глубоких ран. Раны на висках, руках и теле были одинакового происхождения. Это были следы вмешательства арабских «лекарей».

Незадолго до этого мы видели демонстрировавшийся в пражских кинотеатрах фильм Гакеншмида о примитивных «методах лечения» в мексиканских деревнях. Благодаря своей кинематографической выразительности фильм производил сильное впечатление. А ведь в нем были показаны всего лишь заговоры и прикладывание змеиной кожи к больным местам. Для арабов заговоры и целебные травы это слишком слабые средства. Триполитанский араб, если у него что-нибудь болит, считает, что в его тело вселился злой дух. Чем сильнее боль, тем злее враг, проникший в тело, а значит, тем сильнее должно быть и средство, которое применяют «лекари», чтобы его изгнать.

Арабские «лекари» занимаются лечебной практикой на еженедельных базарах, располагаясь рядом с продавцами помидоров, бараньих голов и древесного угля. Правда, их деятельность формально запрещена, однако в глубинных районах страны она протекает без помех почти на каждом базаре. Единственное лечебное средство, к которому прибегают арабские эскулапы, это раскаленное железо. Если болят глаза, шарлатан выжигает страшные раны на висках больного. При воспалении легких он прижигает спину, а при болезни органов пищеварения — живот. Потрясает простота и будничная обыденность подобных операций, которые производятся без всяких церемоний. Они не имеют ничего общего с таинственными обрядами колдунов негритянских племен, о которых часто упоминается в старых описаниях путешествий по Центральной Африке.

Если после подобного «лечения» больной выздоравливает, то это заслуга «лекаря», если умирает — на то воля Аллаха. В такие способы лечения не только кочевники, но и многие жители арабских кварталов триполитанских городов верят куда больше, чем в амбулатории с их чистыми операционными.

В глубинных районах Триполитании на ливийско-тунисской границе применяется иной способ «лечения». Когда заболевает маленький ребенок, пастухи режут ягненка и кладут больного в теплые внутренности животного. Держат его там до тех пор, пока внутренности не остынут или пока тело ребенка не закоченеет. Здесь до сих пор господствует поверье, что тепло только что убитого животного переходит в больное тело и излечивает его. В том случае, свидетелями которого мы были, ребенок болел тяжелой пневмонией и умер во внутренностях животного. Ничего не поделаешь — воля Аллаха!

Детская смертность в Триполитании необычайно высока. Ни дети, ни матери не получают даже элементарного ухода. Осматривая однажды большую ферму в Сорме, мы увидели среди взрослых мужчин и женщин множество детей, которые занимались чисткой и сортировкой миндаля. Грязные, исхудалые, одетые в лохмотья дети были счастливы даже тем, что могли за неделю заработать несколько лир и вволю наесться миндаля.

В разговоре мы случайно узнали, что незадолго перед нашим приходом одна из арабских женщин родила здесь же, среди работающих. Через два часа мы увидели эту женщину за работой, а ребенок лежал на куче очисток миндаля.

Оставшиеся почитатели дуче и представители английской администрации в Триполитании выставляют напоказ перед поверхностными наблюдателями мероприятия по охране здоровья арабского населения колонии. Они настойчиво, до тошноты, твердят о бесплатной врачебной помощи для арабов, о систематическом проведении санитарных и даже социальных мероприятий во всей колонии.

В принятии такого рода мер можно убедиться в столице колонии. Обычный турист дальше и не заглядывает. В зловонных уличках арабских кварталов он видит лишь «очарование Востока», а не рассадники болезней. Если вы поинтересуетесь, что же делают колониальные власти для пропаганды среди местного населения требований прогресса, эффективности и необходимости санитарных мероприятий, то услышите любопытный ответ: колониальная администрация, видите ли, не может прибегнуть к принудительным мерам или к какой-либо иной форме давления, так как она уважает свободу цветных людей!

В плену догм

В Ливии 86 процентов жителей исповедуют ислам. Большинство из них арабы, менее многочисленны кочевники берберы. Прослойку между этими группами составляют рассеянные по всей стране потомки арабских женщин и турок, которые осели здесь во время Османского нашествия на Северную Африку. Мусульманская часть ливийского населения, несмотря на свою многочисленность, до сих пор не участвует в решении судеб своей страны. Такое положение объясняется несколькими причинами.

Отношения между проживающими в приморских районах арабами и кочевниками берберами из глубинных районов страны оставались враждебными на протяжении столетий. Во время нашествия приверженцев ислама на территорию Африки берберы были согнаны со своих исконных прибрежных земель. Они не примирились с пришельцами и после того, как подчинились их фанатизму и превосходству в силе и даже приняли их веру. Между арабами и берберами и поныне происходят частые столкновения, во время которых и те и другие проливают кровь. Обе стороны давно уже забыли настоящую причину вражды.[15] Сохранилась лишь вековая ненависть, проявляющаяся по каждому поводу. Берберские женщины намного энергичнее арабок. В стычках они зачастую верховодят. Арабские мужчины с уважением относятся к личной храбрости берберок, но на взаимной вражде это никак не отражается. Во время войны при воздушных налетах берберки никогда не спасались бегством перед лицом грозящей опасности. Если у них были дела по хозяйству, они спокойно занимались ими во время бомбежки. Смерть они презирают.

Раздробленность и ненависть — одна из причин, мешающих местному населению осуществить стремление самому распоряжаться судьбами своей страны.

Не менее серьезное препятствие представляют взяточничество и беспредельная жадность к деньгам, которые прочно укоренились среди представителей богатых и влиятельных слоев триполитанских арабов. Деньги всегда играли важную роль в политике европейских властителей в Ливии. Их обычной тактикой был подкуп влиятельных лиц из местного населения. Ту же тактику применяли и итальянцы после завершения оккупации, причем их расходы окупились с лихвой. Тем самым постоянно углублялась пропасть между широкими слоями бедняков и немногочисленной олигархией арабских богачей, которые с помощью новых властителей заработали себе на бурнусы, расшитые серебром и золотом, получили власть и доходные должности.

Нет никаких сомнений в том, что не менее важной причиной безуспешности борьбы за изгнание из страны европейских колонизаторов является религия. Коран в странах ислама всегда был самым мощным союзником всех властителей, будь то французы, испанцы, англичане или итальянцы.

Философия корана, вероятно, слишком мистична, чтобы ее могли усвоить «неверные». Однако коран в наше время непонятен даже самым фанатичным приверженцам ислама. Они не понимают его текст, не говоря уже о содержании. С колыбели и до гроба находятся они в плену его догм, не смея в них усомниться. И все-таки мы встречали молодых арабов, которые понемногу начинали разбираться в истинных причинах своих бед. Они, хотя и осторожно, критиковали религиозные предрассудки, одевались по-европейски и не умели обращаться с пятиметровым куском шерстяной материи — «хаули», этой универсальной одеждой арабов в Триполитании. Украдкой обращают они свои взоры на восток, к Египту, который уже многого достиг в борьбе с религиозными предрассудками, осуждают многоженство и с усмешкой говорят о религиозных обрядах рамадана. Эта молодежь посещает кино и восхищается авиационными моторами. Но и она соблюдает строгий пост между восходом и закатом солнца в течение всего месяца рамадана, ибо боится главы арабской религиозной общины, который пользуется неограниченным правом налагать самые строгие наказания. Молодые арабы верят, что будущим поколениям удастся покончить с злополучными пережитками, поддерживаемыми исламом, но сами они не знают, как взяться за это дело.

Своих подрастающих сыновей арабские богачи обычно посылают учиться в Каир, в университет Аль-Азхар. Потратив там долгие годы на изучение буквы и духа корана, вызубрив его наизусть, они получают белый тюрбан и возвращаются домой, чтобы в частной школе вдалбливать в головы детей суры корана.

— Нам не нужны люди, знающие наизусть коран, — не раз слышали мы негодующую критику из уст восемнадцатилетнего Салима Шатани. — Нам не хватает врачей, инженеров, строителей, агрономов. Мы умеем ездить в автомобилях, но не умеем производить их. Мы умеем повернуть выключатель, но не знаем, почему зажигается электрическая лампочка. Нам нужны учителя, которые вместо корана рассказали бы нам о демократических конституциях или о технике производства цветного фильма…

Салим понимает все это. Но он боится подумать о том, почему его мечты остаются неосуществленными. Он боится искать конкретных путей к претворению в жизнь своих передовых стремлений, так как инстинктивно чувствует, что натолкнется на сопротивление европейских хозяев своей страны. А это пугает Салима. Он один из немногих счастливцев, которые получили от англичан не только школьное образование, но и приличное место на триполийском почтамте. Начальник обещал послать его, вероятно единственного триполитанского юношу, в Лондон, чтобы учиться в средней школе. Салим хочет учиться, хочет знать, хочет уметь, хочет постигнуть больше, чем другие, окружающие его невежественные юноши. Может быть, в Лондоне ему удастся попасть и в высшее учебное заведение. Он боится даже высказать вслух такую надежду, ибо сама мечта об этом кажется слишком неправдоподобной.

Салим хочет стать инженером или врачом, строителем или конструктором. Он хочет чему-нибудь научиться, чтобы помочь своей родине. Единственный человек, кто может послать его в школу, — это начальник англичанин. Но Салим еще не понимает, что англичанам не нужны в Триполитании ни техники, ни врачи. Они отбирают молодых и самых способных людей, которым становится невмоготу молчать и которые превращаются в потенциальную угрозу для колониального господства, задабривают их, внушают им чувство благодарности и, в конечном счете, воспитывают из них чиновников, чтобы с их помощью укрепить свое господство над колонией…

Взгляд на мир через щель в «хаули»

Ливийскую арабку вы никогда не увидите в кино или где-нибудь в обществе. В Триполитании мусульманский мир за пределами четырех наглухо закрытых стен дома принадлежит только мужчинам.

В арабских домах можно увидеть два типа окон. Первые ничем не отличаются от европейских, зато вторые не имеют с окнами ничего общего. Их нельзя открыть, и в них нет стекол. Они больше похожи на деревянные клетки для домашней птицы или решетки тюремных камер для заключенных, совершивших тягчайшие преступления. Между оконными рамами крест-накрест набиты частые деревянные планки. Они напоминают скорее пирог с переплетами, чем окно.

И за такими решетками арабская женщина проводит всю свою жизнь. Никто, кроме мужа и нескольких выбранных мужем женщин, не должен видеть ее лицо. Маленькие ромбики между оконными планками — вот вся ее связь с внешним миром.

В Европе часто считают, что многоженство среди арабов все больше становится пережитком, который сохраняется только у нескольких примитивных и отсталых племен. Это неверно. Во всех частях исламского мира, вероятно лишь с некоторыми исключениями в Турции и Египте, вы встретитесь с этим обычаем, узаконенным кораном. Число жен зависит лишь от богатства мужа.

Мы напрасно пытались найти факты, которые указывали бы на то, что арабская женщина в Триполитании имеет хоть какие-нибудь права в европейском или даже турецком понимании этого слова. Бесправие арабских женщин признают и сами арабы, но при этом они ссылаются на коран.

В арабском доме женщина полностью изолирована. Она даже обедает отдельно от членов семьи мужского пола. Прежде чем войти в арабский дом, нужно подождать немного, чтобы все женщины могли удалиться в укромное место. Хозяин дома никогда не представит их вам. В разговоре, проявляя учтивость, вы можете осведомиться о здоровье хозяина, об его овцах, верблюдах и ослах, но ни в коем случае нельзя задать вопроса, касающегося его жены. Это было бы непозволительным нарушением приличий.

В возрасте 10–12 лет всех мусульманок постигает проклятие «хаули», которое типично именно для Триполитании. «Хаули» — это широкая накидка из пятиметрового куска тяжелой шерстяной ткани. Вуаль, закрывающая нос и рот женщин Танжера или Марокко, по местным понятиям, оставляла бы слишком открытым лицо ливийской женщины. Ей разрешается смотреть на мир лишь одним глазом через узкую щель в «хаули», да и то в том случае, если муж соблаговолит выпустить ее из дома. Запрет выходить из дома, который обычно распространяется на большинство молодых женщин, так строг, что они и в мыслях не держат нарушить его.

Вся проблема невежества ливийских арабов — это естественное следствие рабского заточения женщины, в котором она пребывает всю свою жизнь. Нельзя требовать от неграмотной матери, никогда не прикасавшейся даже к элементарным источникам знаний, чтобы она была хорошей воспитательницей своих детей. Арабы держат в своих руках ключ к лучшему будущему, но они до сих пор не знают, как с ним поступить, ибо бороться с собственной религией им так же тяжело, как и с европейскими властителями. Арабы до сих пор не понимают взаимной связи обоих фронтов. Они знают, что их главный враг — это иностранцы, которые расхищают богатства арабских стран, низведя их до уровня колоний, доминионов и протекторатов. Понимают они также, что бессмысленные и изжившие себя догмы корана надламывают силы народа. Но арабы все еще не понимают, что коран в настоящее время — это одно из мощных средств, используемых иностранными поработителями, и что, сбросив путы корана, они лишат колонизаторов их самого сильного оружия, освободят и разовьют такие творческие силы народа в области экономики, политики и культуры, которым не сможет противостоять ни одна экспедиционная армия какой бы то ни было империи.

Однако прежде всего арабам нужно покончить с заточением женщины. Для этого необходим глубокий перелом в сознании мусульман. Им уже неоднократно приходилось с оружием в руках бороться против империалистических армий, бить их и выгонять из своей страны. Но для освобождения триполитанской женщины от духовного и физического порабощения требуется значительно больше мужества, чем для жестокой борьбы против вооруженных современным оружием захватчиков.

Духовный мир ливийских арабов сильнее подчинен влиянию мусульманского Востока, чем Запада. Молодое поколение внимательно изучает результаты нововведений в довоенной Турции. Ему хорошо известны последствия эмансипации: отказ от арабской письменности, введение европейской одежды и современной системы образования. Перелом в образе мышления некоторых представителей этого поколения тем резче, что они сознают необходимость эмансипации и образования для широких слоев населения, а не только для избранных. Мы, европейцы, лишь с трудом можем понять, как огромен этот поворот в их мышлении. Впервые за ряд столетий в Ливии появились рядовые мусульмане, которые осмелились мысленно посягнуть, пусть только в кругу близких друзей, на нерушимые догмы корана. Эти люди ослеплены красотой мечты о новой Триполитании, в которой не будет неграмотных, школ хватит для всех, не будет ни одного «хаули». Эти молодые арабы еще только привыкают к огромному перевороту в своем мышлении, но они уже приводят его в порядок и начинают искать пути к осуществлению своих грез. Ищут они несколько неуверенно, как люди, ослепленные ярким светом. Они боятся широко открыть глаза, они позволяют еще вести себя даже тем, кому уже больше не верят. Но рано или поздно они окончательно прозреют…

Значительная часть триполитанских арабов хорошо понимает свою отсталость и ищет примера, которому можно было бы следовать. Они, однако, чувствуют, что опыт Ататюрка нельзя повторить в Ливии. Им гораздо ближе Египет. И не только потому, что у Ливии и Египта общие границы. Из Каира приходят газеты, издаваемые несколькими политическими партиями. На экранах ливийских кинотеатров наряду с новыми европейскими и американскими фильмами демонстрируется продукция египетских кинокомпаний. Египетские фильмы пользуются у ливийских арабов значительно большим успехом, нежели цветные фильмы компании «Парамоунт».

Хотя египетские фильмы по игре актеров, по технике и содержанию уступают европейским, все же они показывают мужчину в современной одежде, арабскую женщину, управляющую автомобилем или выступающую на собраниях, где больше мужчин, чем женщин! И она не смотрит на них сквозь щель в «хаули». На ней нет ни вуали, ни традиционной одежды. Да и вообще нет никакого различия во внешности между арабской и европейской актрисой!

Молодые арабы в Триполи охотно прощают египетским актерам аффектированную жестикуляцию и неестественную мимику. Для них значительно важнее тот факт, что так может жить человек, который исповедует тот же коран, что и они.

Кавалерийский хлыст при выдаче заработной платы

В Ливии мы встречали итальянцев, которые и теперь, после проигранной войны, оправдывали империалистическую политику Италии, безмерную агрессивность и жестокость режима Муссолини и его нападение на Эфиопию в 1935 году. Доводы, к которым они до сих пор прибегают, защищая фашистский режим, типичны для них.

По их мнению, Ливия требовала слишком больших затрат, чтобы стать экономически активной частью империи, тогда как природные богатства и уровень заработной платы в Эфиопии позволяли «использовать» эту страну со значительно большей интенсивностью. Нам удалось близко познакомиться с причинами, которые позволили создать в Ливии громадные латифундии и применять капиталистические методы ведения хозяйства.

Мы присутствовали при выдаче заработной платы арабским рабочим на одной из таких латифундий, где хозяйство велось по последнему слову агротехники с применением новейших методов. Здесь была своя электростанция, несколько многоводных колодцев, достигавших глубины 800 метров, безукоризненная в санитарном отношении маслобойня, перерабатывавшая ежедневно до 15 тонн олив, подземные склады в виде обширных бетонированных хранилищ, просторные конюшни и другие хозяйственные строения. Общая площадь хозяйства составляла 1300 гектаров.

Владельцу латифундии принадлежало еще несколько хозяйств, общая площадь которых приближалась к трем тысячам гектаров. Он владел обширными насаждениями олив, апельсинов, миндальных, лимонных деревьев, плантациями земляного ореха, виноградниками и огородами. Ни землевладелец, ни управляющий не могли нам ничего сказать о размере ежегодного урожая. Они просто не знали этого. Несколько тонн апельсинов или несколько гектолитров оливкового масла ничего не значили по сравнению с тысячами деревьев и бескрайними просторами полей.

Тем больше удивились мы той пунктуальности, с какой велись ведомости заработной платы. Составлены они были не по именам рабочих. Арабские имена не интересовали итальянского помещика. Его заботила лишь окончательная сумма недельных выплат. Размер этих выплат был чудовищно мал. Заработная плата выдавалась на рабочую группу, состоящую из четырех-шести человек, которым нужно было отработать в среднем по 60 часов в неделю.

За час с лишним до выдачи зарплаты перед небольшой канцелярией управляющего имением собралась толпа оборванных рабочих. Мужчины стояли отдельно от женщин и детей. Все как один худые, в жалких лохмотьях, терпеливо ожидали они денег. Араб, помощник управляющего, кавалерийским хлыстом отгонял всех, кто приближался к столу ближе чем на три метра. Дети и женщины с исхудалыми лицами жадно следили за руками итальянца-управляющего, пересчитывавшего измятые и замасленные банкноты. Все тянулись к деньгам, хотя знали, что заработную плату получит староста группы, который сам разделит ее между остальными. Мы внимательно следили за выдаваемыми суммами. Заработок группы из четырех-шести человек колебался от 100 до 250 лир. Одна такая группа, состоявшая из трех женщин и трех девочек, получила рекордную сумму — 270 лир, то есть на каждую работницу приходилось по 45 лир. Это получал человек за неделю труда, в то время как килограмм хлеба стоил 20 лир!

Теперь нам стало понятно, откуда берутся миллионные состояния итальянских помещиков, которые до тошноты надоедают жалобами на тяжелые последствия проигранной войны. Они тоскуют по Эфиопии, где оплата труда была значительно ниже. Там они могли беспрепятственно вводить подлинно рабскую систему труда.

Нам были понятны старания хозяина латифундии, который спешил увести нас от этого компрометирующего зрелища, предлагая стакан охлажденного вина. Он хотел показать нам результаты колониальных усилий итальянцев, которые превратили пустыню в рай на земле, но не рассчитывал, что мы придем как раз во время субботней выплаты зарплаты, наглядно показывающей, как и для кого создавался этот рай.

Обуреваемые ненасытной жадностью, владельцы ливийских латифундий не останавливаются и перед эксплуатацией своих соотечественников. Сотни старых поселенцев не имеют средств, чтобы переждать послевоенный кризис. В течение 15–20 лет трудились они со своими семьями на новых участках, но так и не смогли за это время выплатить даже части тяжелого ипотечного долга. Английская военная администрация оказалась преемницей финансовых учреждений потерпевшего поражение режима. Англичане понимали, что у них почва горит под ногами и что им здесь долго не удержаться. Поэтому они стремились за короткое время оккупации, которое им оставалось, выжать из страны как можно больше. Они потребовали от мелких землевладельцев немедленного погашения долгосрочных кредитов, как только поняли, что у владельцев латифундий имеется достаточно средств, чтобы скупить с аукциона за оставшуюся часть долга хотя бы лучшие из концессий. И вот мелкие землевладельцы после долгих лет лишений и труда оказались без средств в бывшей колонии, а их хозяйства перешли в собственность помещиков, располагавших избытком капитала. Контрасты усиливаются с исключительной быстротой. Отдельным личностям, непрерывно богатеющим и укрепляющим свою мощь, противостоят беспомощные толпы, нищие и бессильные в своей разобщенности, причем более многочисленных арабских рабочих обессиливает их неграмотность.

Вот когда становится предельно ясным, почему рабочие на ливийских фермах работают 60 часов в неделю за плату, которой в лучшем, исключительном случае хватит на два с половиной килограмма хлеба.

Минуты, проведенные среди арабских рабочих в ливийском поместье, открыли нам новые потрясающие факты. Но только в заключительном разговоре с ее владельцем, итальянцем, мы увидели всю глубину безмерного эгоизма и цинизма этого представителя бесчеловечной колониальной системы. Последняя война вынудила его бежать из Эфиопии. Он говорил о войне с отвращением, ругал Грациани и Бальбо.

За то, что они ввергли Италию в агрессивную войну?

Нисколько. Только за то, что они делали это «неумело».

— В следующую войну, синьоры, в следующую войну мы должны учесть этот опыт, оплаченный дорогой ценой, — твердил он.

— Вы верите, что будет новая война?

— Разумеется. Война должна быть. Войны были и будут. Это такой же неизменный и постоянный закон, как земное притяжение!

— Да, но ведь каждая война стоит больших жертв. В последнюю войну, например, была разрушена половина Италии. И потери у вас были немалые.

— Вы рассуждаете, как слабые люди. Война — это естественное средство отбора. Слабый в войну погибает, а сильный выплывает на поверхность. И так везде — на фронте, в политике, в экономике. Меня война устраивает.

Синьор Пьячентини, триполитанский помещик, недоволен второй мировой войной. Он, видите ли, вынужден «прозябать» всего лишь на 4300 гектарах земли в Триполитании, так как его фашистская партия не сумела выиграть агрессивную войну. Он разочарован последней войной, ибо вынужден был оставить значительно более обширные и доходные латифундии в Эфиопии.

Синьор Пьячентини мечтает о новой войне, которая открыла бы ему дорогу к новым колониям. Война его устраивает, так как для него понятие о совершенном человеке совпадает с понятием о хищнике.

Синьор Пьячентини мечтает о новой войне, ибо он полон бессердечного эгоизма и жадности, которые задушили в нем последние остатки человечности…

Глава V

БЕЗ «ТАТРЫ» К ПИРАМИДАМ

— Well, с этими визами в Киренаику пустить вас не можем.

— Но они же выданы английскими властями!

— Английскими гражданскими властями, джентльмены. Я же представляю военные власти.

— Насколько нам известно, учреждение, которое выдает транзитные визы и подтверждает это соответствующей отметкой в паспорте, имеет на то полномочия. Обычно такие визы признают все официальные учреждения того же правительства.

— Весьма сожалею, но ничего не могу добавить к сказанному. Полковник английской военной администрации в Триполи затушил только что начатую сигарету и встал, давая этим понять, что считает разговор оконченным. Но для нас такой конец означал ломку всего плана путешествия.

— Еще один вопрос, сэр.

— Я не хотел бы повторяться…

— Мы также хотели бы, чтобы этот наш повторный разговор был последним перед отъездом в Киренаику. Во-первых, если бы правительство его величества считало наш проезд по данной территории нежелательным, его представителям в генеральном консульстве в Алжире не следовало бы выдавать нам законной транзитной визы. Во-вторых, если английские военные власти считают эту визу недействительной, то они должны были предупредить об этом на границе Триполитании, а не в ее столице…

— Я не хотел бы…

— Разрешите закончить?

— Пожалуйста.

Раздраженный полковник снова уселся.

— В-третьих, если вы сами не полномочны подтвердить действительность выданных виз, то в Триполи, несомненно, есть представитель английской военной администрации, который такими полномочиями обладает. Пожалуйста, направьте нас к нему.

Полковник протягивает визитную карточку с именем и адресом и иронически усмехается.

— Good luck! Желаю успеха!

Теперь только мы поняли связь некоторых явлений, с которыми столкнулись за короткое время пребывания в Триполи и которые приняли было за случайность.

Перед нашими глазами прошел ряд людей: молодой воспитанник фашистской «балиллы» с его фанатичной, непоколебимой верой в наследие дуче; несколько англичан в военной и полицейской форме и в гражданской одежде; молодой шотландец, который «по секрету» сообщил нам о своей работе в «Интеллидженс сервис», рассказал о том, что ему поручено следить за нами и о своем желании как можно скорее оставить государственную службу, чтобы закончить образование в Англии.

Все эти люди задавали нам подозрительно одинаковые вопросы. Тема машины и дорог исчерпывалась обычно в пять минут, а затем наши триполитанские «друзья» все без исключения с удивительной настойчивостью приступали к обсуждению международных и колониальных проблем, формы и содержания нашего сотрудничества с чехословацкими государственными органами…

Закончился последний трудный разговор с представителем английской военной администрации, и наши визы были признаны действительными. Последний ночлег в небольшой греческой гостинице, перед которой в полутьме улицы отдыхала наша «татра».

Авария в пустыне

Спидометр «татры» отсчитывает пятую сотню километров по раскаленному асфальту, изборожденному солнцем и войной, пятую сотню километров по выжженной пустыне, раскинувшейся на побережье залива Большой Сирт.

— Скоро мы должны быть в Сирте, на границе Киренаики.

— Первая бензозаправочная колонка. Заправимся бензином и переночуем.

Монотонный шум мотора, долгие часы работавшего с одинаковым напряжением, постепенно затихает. Впереди небольшой вираж вдоль глиняной стены. Как раз на повороте стоят два тяжелых грузовика с прицепами.

— Иржи! Тормози!..

— Ручной не берет… Осторожно! Держись!

В 20 метрах от машины на высоте предохранительного стекла «татры» вынырнул тяжелый железный шлагбаум на стойках. Педаль гидравлического тормоза без сопротивления соскользнула до самого пола. Немного забрал ручной тормоз, но тут же отказал. В последний момент поворачиваем машину на бетонную стойку. Толчок, звон стекла — и все затихает.

— С тобой ничего не случилось?

— Ударился немного головой. У тебя кровь на ноге. И на другой тоже.

— У тебя тоже. Пустяки. Царапины от стекла.

С трудом открыли мы покосившуюся дверцу. Инерция перегруженной машины, шедшей со скоростью 50 километров в час, сделала свое разрушительное дело. Передний капот, фары, буфер, рулевое управление, батареи и весь механизм передней части машины были сильно повреждены от удара о бетонную стойку.

Первой нашей мыслью были, конечно, тормоза, которые в критический момент отказали оба сразу.

У левого заднего колеса мы нашли несколько капель тормозной жидкости. Подвели домкрат и сняли колесо.

В эластичной средней части тормозной трубки, которая почти никогда не подвергается повреждениям, зияла трещина в пять сантиметров. Ее края на верхнем резиновом слое и на твердой внутренней ткани были гладкими. Разорванной оказалась лишь внутренняя часть; на внешней оболочке трубки, которая придает ей прочность в случае максимального напряжения, был ровный пятисантиметровый разрез.

У обтрепанного конца порванного троса механического тормоза была оборвана лишь четверть всех жил. Остальные были перерезаны.

С первого же взгляда стало ясным, что повреждение тормозов не могло выявиться при слабом торможении. Тормоза могли выйти из строя только при резком торможении в критический момент.

Это не могло быть простым стечением обстоятельств. Опасное положение на границе также не могло оказаться простой случайностью.

Дорожный знак перед поворотом, предупреждающий о пограничном шлагбауме, был повернут на 90 градусов, надписью к пустыне. На повороте, откуда шлагбаум можно было заметить вовремя, почти посреди дороги стояли два грузовика с прицепами. Они закрывали его до самого последнего момента.

Мы осмотрели место аварии. Тяжелый железный шлагбаум, вделанный одним концом в массивную бетонную стойку, лежал на стальной сошке другой стойки и был привязан прочной цепью и закрыт на замок. Ржавая поверхность шлагбаума сливалась с песчаным фоном пустыни и дороги позади него. От первоначальной белой или, может быть, красно-белой предостерегающей окраски шлагбаума остались лишь ржавые следы.

— Наше счастье, что ты повернул машину на стойку. Трудно представить, что было бы с нами, если бы мы налетели прямо на шлагбаум.

— Измерь, пожалуйста, высоту шлагбаума от поверхности дороги.

— Как раз на уровне наших голов, если сидеть в машине…

Мы сделали несколько документальных фотоснимков, пограничная стража составила протокол. Перевязываем порезы, а затем ведем невеселый разговор за чашкой кофе.

Перед нами не стоял вопрос, продолжать ли путешествие, или нет.

Странствование по свету — небезопасное дело. Может возникнуть ситуация и похуже, чем авария в пустыне.

Речь шла о том, как продолжать путь.

Машина была застрахована от всех несчастных случаев в британском страховом обществе «Ллойд», так что экономическая сторона вопроса не имела значения.

Прежде всего нужно было отремонтировать машину. Для этого требовались мастерская и запасные части, которые можно было доставить из Чехословакии только по морю. Посмотрели на карту. Ближайший порт, Триполи, находился в 500 километрах на северо-западе, Александрия — в двух тысячах километров на востоке. О разрушенных войной Бенгази и Тобруке не могло быть и речи.

В тот же вечер с помощью десятка услужливых рук мы погрузили потерпевшую аварию «татру» в кузов грузовика, направлявшегося в Триполи.

В Египет

Два дня и две ночи трясся старый грузовик по ливийской пустыне, прежде чем мы добрались до улиц столицы Триполитании. В Чехословакию полетела первая телеграмма:

«Авария в Сирте отказали тормоза повреждена передняя часть машины оба здоровы подробности авиапочтой Ганзелка Зикмунд».

Подробное письмо с описанием повреждений, предложением провести ремонт в Триполи и списком необходимых запасных частей было написано уже в постели. В порезы, показавшиеся на первый взгляд пустяковыми, попала инфекция и вызвала у нас обоих тяжелые воспаления.

Прошли две долгие недели, пока письмо добралось до Чехословакии. Две недели ожидания, разнообразившегося лишь визитами врача, войной с тараканами, перевязками и работой совершенно в стиле нашего триполитанского «тюремного» заключения — склеиванием из бумаги конвертов для фотоснимков.

Наконец пришла ответная телеграмма из Праги:

«Ремонта не делайте точка в Александрии три татры 87 все длительное время в порту пошлины не уплачены точка на одной продолжайте путешествие точка в ящике от новой машины отправьте старую в Копрживнице[16] «Татра».

На ноги мы встали только 14 дней спустя. Однако прошел еще целый месяц, пока мы миновали все подводные камни, которые на нашем пути упорно ставила английская военная администрация в Триполи. В ход были пущены мнимые предписания и постановления, которые никогда не издавались, и ложная информация, и нажим на транспортные компании, и давление на нас лично, повторявшееся до омерзения.

— Ваша трехмесячная виза для въезда в Египет уже недействительна.

— Согласно предписаниям египетских властей, мы должны вступить в страну не позднее, чем через полгода со дня выдачи визы, и только тогда начинается трехмесячный срок ее действия, установленный для пребывания в стране и для выезда в Судан.

— У нас другие сведения. Если же вы все же с этими документами захотите продолжать путешествие в Египет и Судан, то мы не дадим вам выездных виз из Триполитании. Один раз мы их дали в нарушение предписаний военной администрации.

— В какую же страну вы нам дадите выездные визы?

— Во Францию, в Италию. Обратно в любой пункт Европы.

— Но у нас нет виз в европейские страны.

— В этом мы вам поможем. У нас хорошие связи, в Европе, разумеется.

— А в Египте?

— Исключено.

С помощью чехословацкого посольства в Каире мы получили новые визы, хотя они и не требовались по принятым международным правилам. Так отпало последнее возражение английской военной администрации в Триполи.

Со дня аварии прошло ровно два месяца. Поврежденная машина была отправлена в Александрию грузовым пароходом. Благодаря стараниям английских военных властей сами мы на корабль не попали. Незадолго до полуночи перед гостиницей остановился потрепанный грузовик «фиат-34».

— Andiamo, signori![17] — Мускулистый шофер итальянец взялся за самый большой чемодан и уложил его на пирамиду ящиков и бочек.

— Джорджо, Миро, andiamo!

— В Бенгази.

— А далеко это?

— 1080 километров.

— А дальше как?

— Там иногда попадаются грузовики, едущие в Дерну и в Тобрук. Вот вам еще 600 километров.

— А потом?

— Некоторые машины ходят с овцами до самого Египта.

— Поехали!

— В Бенгази?

— В Египет!

Глава VI

ТОБРУК ОБВИНЯЕТ

— Стойте! Ради бога, не двигайтесь!

Иржи, к которому относился этот испуганный возглас, удивленно оглянулся и остановился среди пустыни в отдалении от дороги. Шофер итальянского грузовика, стоявшего у обочины дороги, подбежал к небольшим песчаным наносам, откуда торчали остатки разбитых машин.

— Не двигайтесь! Вы на минном поле!

Кровь на секунду застыла в жилах. До предмета, который мы хотели запечатлеть на чувствительной кинопленке, оставалось еще каких-нибудь 100 шагов. Это была груда побелевших от времени костей, среди которых мы ясно различали скелеты верблюдов. Мертвенной белизной светились они в лучах яркого полуденного солнца на желтом фоне пустыни.

— Возвращайтесь осторожно на дорогу по своим следам. И как это вас угораздило? Разве вы не видели этих скелетов?..

Медленное, осторожное возвращение к серой полоске асфальта.

— Здесь еще везде пахнет войной. Безопасна одна лишь дорога. Прошло некоторое время, прежде чем краска вернулась на наши лица.

Мы снова забрались в кузов «фиата», чтобы продолжить путь по направлению к Бенгази. До Эль-Агейлы оставалось каких-нибудь 60 километров. Куча белых костей осталась где-то позади как предостережение. Призрак войны, которая формально окончилась здесь вот уже несколько лет назад, вновь ожил…

Отступление пятью колоннами

В самой южной части залива Большой Сирт, в нескольких десятках километров за пышной Филенской мраморной аркой, среди пустыни затерялся небольшой полицейский пост.

Там вас встретят улыбками, краюхой хлеба и гроздью винограда смуглые сенуситы.[18] Машины проезжают здесь редко, и иностранцы почти никогда не бывают их пассажирами.

Высоко на мачте небольшой ветерок играл с полумесяцем на черном флаге, этом суверенном знаке полицейского ведомства Cyrenaica Defence Forces.[19] Пыльная дорога ведет отсюда через пустыню далеко на юг к оазисам Куфра, от которых легкие военные машины всего за несколько дней добираются до Вади-Хальфы на суданско-египетской границе.

Эль-Агейла — это маленький городок, который можно найти лишь на самых подробных картах Ливии, но, хотя городок и маленький, он многое говорит тем, кто следил за военной кампанией в Ливии в те годы, когда громкоговорители Геббельса еще гремели напыщенными сообщениями об успехах в Северной Африке. Многое говорит название Эль-Агейла также и тем, кто с растущим беспокойством следит за захватнической политикой Великобритании в Северной Африке.

От Эль-Агейлы прибрежная дорога резко сворачивает на северо-восток и готовит путешественнику ряд сюрпризов. На протяжении нескольких десятков километров вы ныряете, как по волнам разбушевавшегося моря. Шоссе идет по равномерно волнистой местности. Справа и слева вас сопровождают до сих пор еще отчетливо видные следы танков, которые в свое время уступали дорогу менее мощным машинам, а сами шли прямо по песку пустыни. Тремя, а иногда четырьмя и пятью потоками катилась здесь бешеная лавина танков Роммеля во время отступления на рубеже 1942 и 1943 годов.

Перед Аджедабией прямо у дороги возникают медово-желтые дюны.

Их мягкие волны протянулись далеко к горизонту. Заходящее солнце окрасило багрянцем веерообразные кроны финиковых пальм, тщетно пытающихся спастись от убийственных объятий песка. Высокие стройные стволы целиком погребены в сыпучих песках, которые перевалили через маслянистую полосу проезжей дороги и оттеснили редкие машины далеко в пустыню.

Перед Бенгази ландшафт совершенно меняется. Исчезает голая пустыня. Вы въезжаете в густую эвкалиптовую аллею и после многих сотен километров пустыни снова видите насаждения миндаля и олив. Здесь проходят новые телефонные провода, которые иногда протянуты по пяти параллельным линиям столбов и следуют до самых границ Египта.

Перед въездом в Бенгази по обеим сторонам дороги сверкают огромные участки, залитые морской водой и окаймленные невысокими насыпями. Это обширные соляные промысла. Морская вода поступает сюда по системе каналов. Всю остальную работу делают солнце и раскаленный воздух пустыни. Искрящиеся прямоугольники белоснежных кристаллов напомнили нам заснеженный каток на Влтаве под мостом Ирасека, но лишь на одно мгновение, пока жгучее солнце не рассеяло миража и не возвратило нас снова к африканской действительности.

Vinceremo![20]

Бенгази был когда-то столицей Киренаики, гордостью Муссолини. В центре новой колонии, которая должна была стать противовесом другой части Ливии — Триполитании, были выстроены великолепные дворцы. Город превратился в современный порт, от которого много раз зависела судьба враждующих армий на всем североафриканском театре военных действий.

О гигантомании дуче здесь свидетельствует монументальный кафедральный собор, представляющий смесь всех архитектурных стилей. Возможно, он должен был символизировать пеструю галерею сменявших друг друга властителей страны. Непонятным остается сочетание римских тимпанов с византийскими куполами, прообразы которых возвышаются над Золотым Рогом на Босфоре.

На мраморной облицовке внутри просторного нефа храма мы нашли расписание богослужений, а также ежедневные известия на немецком языке, отпечатанные на гектографе. Их подстрекательский стиль и содержание плохо вяжутся с благочестием верующих, для которых они предназначались.

Немецкие военнопленные, входившие когда-то в большинстве своем в состав частей СС, а теперь свободно разгуливающие по улицам Бенгази без конвоя, только с черным ромбом на рубашках, ежедневно читают здесь подстрекательские статьи о «новых концентрационных лагерях» в Германии, которые, мол, могут потягаться с нацистскими лагерями в Бельзене и Освенциме. Методы денацификации Германии оказались якобы не такими, какими их представляли себе все немцы, когда складывали оружие.

У нас еще оставался проблеск надежды на то, что система денацификации будет признана хотя и суровой, но малоэффективной. Однако остальные «известия» не оставили на этот счет никаких сомнений. В конечном счете после прочтения листков у нас создалось такое впечатление, что, по понятиям авторов, справедливо было бы сделать бывших командиров нацистских карательных отрядов, по меньшей мере, начальниками отделов в новых учреждениях Германии.

Дело заключалось не только в том, что оккупационные власти разрешили воскресить или, вероятно, сами воскресили лживый дух Геббельса в стенах кафедрального собора Бенгази. Двум чехословакам, которые близко познакомились с нацистской системой «умиротворения», методы «перевоспитания» немецких военнопленных в Бенгази предвещали нечто во много раз худшее. Какие же цели преследовали английские оккупационные власти в Киренаике, когда через два года после того, как отгремели последние выстрелы на полях сражения в Европе, поддерживали лживую нацистскую пропаганду, направленную даже против столь вялых форм денацификации, какие проводились в англо-американской зоне Германии?

В то время мы были изолированы от событий в Европе и не могли даже на секунду представить себе, что этот факт был одним из звеньев в цепи попыток денацификации, предпринимавшихся на земле, усеянной десятками тысяч белых крестов, на которых песчаные бури еще не успели стереть имена павших бойцов…

Бенгази и сейчас является столицей Киренаики, по крайней мере теоретически. В действительности это почти вымерший город. Мы нашли здесь лишь отдельных итальянцев и несколько десятков других европейцев. Власть находилась в руках англичан, которые предоставили небывало широкие права сильной в экономическом и военном отношении группе арабов. Мы сами видели, как властно сенуситы обращались в Аджедабии с итальянскими шоферами, которые везли из Триполи большую партию пива в бутылках, предназначавшегося для военной администрации в Бенгази.

Но мы скоро поняли, что и здесь столкнулись с методами, типичными для английской колониальной политики. Мы увидели, что для оккупационных властей нет ничего проще, чем разжигать и систематически поддерживать вражду между прежними жестокими колонизаторами и потомками их жертв. Кажущейся перемены ролей — поддержки мстительности сенуситов и юридического разоружения всех итальянцев — оказалось достаточным для того, чтобы сравнительно небольшое число англичан приобрело решающее значение в жизни Киренаики.

Жизнь в Бенгази почти угасла. Порт на первый взгляд казался мертвым. О строительстве новых баз для военных кораблей в городе говорили лишь шёпотом. Вдоль улиц города стояли разрушенные дома, окна и двери которых были завалены заржавленными жестянками из-под бензина. В этих домах никто не жил. Зато с их стен все еще глазели на улицы портреты Муссолини и итальянские надписи «Agis ci sempre come se il Duce ti vedesse!», что означало: «Веди себя всегда так, как будто тебя видит дуче!». И лозунги «Vinceremo!» («Мы победим!»). Мимо этих надписей ежедневно проходила горстка убежденных фашистов, которые не могли расстаться с развалинами Бенгази. За два года, прошедших после окончания войны, они так и не закрасили надписи, цинично свидетельствовавшие о близорукости тех, кто вверг итальянский народ в ужасную войну.

Мы любовались портом Бенгази ясной лунной ночью. Высоко вздымавшиеся гребни волн разбивались об остовы кораблей. Тонны пенящейся воды перекатывались через четырехметровый мол и с неизменным постоянством возвращались назад к морю, навстречу все новым и новым волнам. Так же, вероятно, выглядело море несколько лет назад, когда под килями кораблей взрывались тяжелые авиабомбы и смертоносные торпеды.

Над Бенгази нависла гробовая тишина. Силуэты разрушенных домов на фоне лунного света торчали, как кулисы на опустевшей сцене. Эта картина была лишь прелюдией к последним, самым драматическим кадрам документального фильма, который развертывался перед нашими глазами на протяжении двух тысяч километров прибрежного шоссе.

По следам Чехословацкого батальона

Вряд ли найдется на карте североафриканского побережья место, олицетворяющее смертоносную войну в пустыне так ярко, как Тобрук. Сколько раз это название повторялось в военных сводках! Шесть раз прокатилась через Тобрук волна войны. 249 дней находился он в осаде во время второго германо-итальянского наступления, которое остановилось далеко за Тобруком, у прохода Хальфа.

Тобрук, находящийся в 160 километрах от египетской границы, был когда-то маленьким красивым городком с удобно расположенной гаванью.

Над длинным хоботом залива возвышался невысокий песчаный барьер пустыни, расчлененный поперечными долинами многочисленных вади.[21] В окрестностях Тобрука не найти питьевой воды. В колодцы просачивается лишь противная соленая вода, да и то редко. Перед войной итальянцы привозили сюда питьевую воду наливными судами прямо из Италии, пока не вырыли колодцы в Дерне, расположенной на расстоянии почти 200 километров.

Вода в Тобруке была самым дорогим военным материалом. Ею пользовались совместно как защитники города, так и нападавшая сторона, ибо водопроводные устройства были удобной мишенью и легко поражались. По неписаному закону неприятель получал свою долю воды даже тогда, когда ее запасы были весьма скудными. Не дать противнику воды означало вызвать обстрел резервуаров и обречь себя на смерть, так как все транспортные пути тщательно охранялись, а осаждавшие могли облегчить свое положение трудной, но все же технически возможной доставкой воды из Дерны или Триполи.

Сегодня Тобрук — это мертвое кладбище, молчаливый свидетель бессмысленного уничтожения, которое не имело себе равного на африканской земле. Сотни тысяч бомб и снарядов обрушились на территорию города и не оставили без повреждений ни одного дома. Тобрук представляет собой бескрайнее море развалин, начиная от портовых дамб и кончая последней винной лавчонкой. На внутренней стене одного из полуразрушенных домов можно и сейчас увидеть талантливые рисунки австралийского художника, который в мундире союзных армий провел здесь последние дни перед падением города. Возможно, он и поныне покоится под развалинами дома…

Каким-то чудом высится над развалинами города белый минарет — единственный неповрежденный объект в Тобруке. Потрескавшиеся стены, руины мечети, засыпанные воронки от снарядов вокруг свидетельствуют о том, что здесь, в непосредственной близости от минарета, когда-то витала смерть. В уцелевших окнах и дверях мечети видна знакомая картина: ровные ряды жестянок с песком, служивших единственным прикрытием защитникам.

На площади Тобрука посреди развалин виден большой государственный герб Чехословакии, старательно выложенный из мелких цветных камней и окаймленный белыми кафельными плитками. Надпись на английском языке «Czechoslovakia» напоминает о чехословацкой части, которая воевала в осажденном Тобруке и бок о бок с индийскими отрядами защищала его линию обороны.

Английский комендант Тобрука удовлетворил в конце концов нашу просьбу и разрешил осмотреть места прошедших боев, правда в сопровождении военного конвоя. Джип с конвоем проводил нас до самых противотанковых заграждений на внешней стороне линии обороны…

Форт S19 — «Гонза»

15 апреля 1941 года во время второго германо-итальянского наступления Роммель быстрым обходным маневром миновал Тобрук и поспешил дальше к Бардии и к границам Египта. Когда же спустя 14 дней он возвратился, чтобы разделаться с беспокойным гнездом неприятеля в своем тылу, то натолкнулся на упорное сопротивление; наскоро сооруженный оборонительный пояс позднее в течение долгих месяцев выдерживал массированные попытки прорыва.

Так началась известная осада Тобрука. Восемь месяцев судьба Египта зависела от судьбы Тобрука, ибо Роммель оставил на египетских границах лишь легкий заслон, а всю основную армию повернул назад, на ликвидацию Тобрука.

В течение первых четырех месяцев город и порт подвергались бомбардировке более 400 раз. Свыше четверти миллиона килограммов взрывчатки и непрерывные наземные атаки должны были сломить сопротивление «тобрукских крыс», как именовались защитники Тобрука в сводках стран «оси».

Для штаба Роммеля Тобрук стал бельмом на глазу. Нацисты вынуждены были начать трудное строительство новой южной дороги в пустыне, которую они гордо назвали Axis Bypass.[22] К тому времени, когда англичане начали второе наступление, чтобы окончательно снять осаду с Тобрука, Чехословацкий батальон воевал уже почти полгода.

Чехословацкая часть защищала западный отрезок линии обороны Тобрука, которая протянулась полукругом на расстоянии нескольких километров, начинаясь и кончаясь у моря. Пояс обороны можно различить еще и сейчас. Глядя на него, кажется, что только вчера отгремел гул войны за глубокими противотанковыми рвами, минными полями и многорядными проволочными заграждениями. Над многочисленными сангарами,[23] обложенными мешками с песком, до сих пор развеваются обрывки белых тряпок, которые вывесили немцы во время последнего наступления англичан.

Центром обороны чехословацкого участка являлся форт S19, который получил условное наименование «Гонза».[24] Он находился в нескольких километрах от Тобрука у шоссе, идущего из Дерны, на краю глубокого оврага, мост через который был разрушен.

В ночь с 9 на 10 декабря 1941 года продолжавшаяся несколько дней перестрелка достигла максимального напряжения, и чехословацкий батальон пошел в атаку из форта «Гонза». С рассветом пришел в движение уже весь участок фронта, занимаемый чехословацкой и польской частями. Несколько часов бушевала здесь битва, и около 10 часов утра чехословацкое знамя взвилось на высоте 110, которая и была боевой целью соединения. После восьми долгих месяцев осады в Тобруке наступил, наконец, покой. Войска стран «оси» быстро отступали к Эль-Акроме. Накануне нового года англичане вновь достигли Эль-Агейлы, расположенной далеко на западе у залива Большой Сирт.

Затишье перед бурей

Чехословацкая часть встречала свое первое рождество в полевых условиях. После долгих оборонительных боев это был действительно праздник спокойствия и мира, так как фронт быстро удалялся. В начале января в Триполитанский залив проник немецкий морской караван из девяти кораблей, и Роммель решил отступить далеко за Аджедабию, чтобы быть как можно ближе к доставленным боеприпасам. Еще в разгаре битвы ему удалось организовать контрнаступление, и 21 января, несколько дней спустя после того, как англичане вторично достигли Эль-Агейлы, он начал неожиданные наступательные действия.

С той же быстротой, как и несколько недель назад, фронт покатился обратно. Защитники Тобрука снова заняли позиции на линии обороны. Четвертая рота чехословацкой части разместилась в форте у Дернского шоссе и заняла часть порта. Остальные роты заняли позиции на аэродроме у Эль-Акромы и около холма Эль-Медаунар, где находился командный пункт части. Чехословацкие части сражались бок о бок с 38-й индийской бригадой. Товарищами по оружию чехов и словаков стали смуглые солдаты из Пенджаба и воинственные гурки, которые незадолго до этого сменили австралийцев.

В начале февраля фронт приблизился к Тобруку. В местности между Тмини и Эль-Газалой разыгралось решительное сражение, в результате которого немецкое наступление удалось остановить. На несколько месяцев фронт стабилизировался. Обе стороны начали подготовку к новой пробе сил. Союзники занимали позицию в 70 километрах к западу от Тобрука по линии Эль-Газала — Эль-Акрома — Бир-Хашейм. Роммелю между тем удалось создать сильный ударный кулак, и на рассвете 27 мая он приступил к широко задуманной операции, конечной целью которой был захват Суэца. Это произошло в тот день, когда в Праге было совершено покушение на Гейдриха…

Три дня кипело упорное сражение между Бир-Хашеймом и Эль-Акромой и между Эль-Адемом и обширными минными полями, протянувшимися километров на 45 к западу. После разгрома французского гарнизона в Бир-Хашейме битва приблизилась к прибрежной дороге в районе Эль-Газалы. Вплоть до 13 июня судьба сражения оставалась нерешенной. Но в этот день наступил перелом. Из 300 английских танков, введенных в бой в тот день, к вечеру осталось едва 70. Это был смертельный удар, тем более, что танковая армия Роммеля понесла лишь незначительные потери. После прорыва основных позиций Роммелю удалось провести охватывающий маневр, и судьба Тобрука была решена. По вновь выстроенной южной дороге немецкие танковые части проникли глубоко в тыл английской армии и стремительно бросились на осажденный Тобрук. Гарнизон на этот раз не выдержал.

20 июня в половине десятого утра был отдан приказ о капитуляции Тобрука, того самого Тобрука, который совсем недавно стойко выдержал восьмимесячную осаду. Над развалинами города снова появилось знамя со свастикой. 25 тысяч защитников города попали в плен. А пять дней спустя передовые части танковых корпусов Роммеля перешли египетскую границу и 2 июля появились у Эль-Аламейна, в 60 милях от Александрии.

Для англичан это был самый тяжелый удар после капитуляции Франции. В тот день, когда Роммель подошел к Эль-Аламейну, Черчилль заявил в палате общин: «Роммель прошел почти 400 миль по пустыне и приближается к плодородной дельте Нила. Пока нельзя предвидеть всех последствий, которые будут иметь эти события для Турции, Испании, Франции и Французской Северной Африки».

Однако Роммель остановился в Эль-Аламейне. Его моторизованные части израсходовали последние запасы бензина, без которого он не мог наступать дальше, на Каир. Отчаянные мольбы об ускорении присылки материалов, с которыми Роммель взывал к Берлину, оставались тщетными. Ведь Северная Африка была в конечном счете всего лишь периферийным театром военных действий. Советский фронт, высосавший до дна все резервы нацистов, требовал все новых пополнений людской силой и материалами. У Сталинграда уже растаял миф о непобедимости немецкой армии.

Роммелю пришлось удовлетвориться тем количеством бензина, которое могло быть направлено на североафриканский театр военных действий из итальянских портов. Однако здесь вмешалось Итальянское движение сопротивления. Рабочие погрузили на приготовленные корабли полные бочки, но когда солдаты Роммеля вскрыли их в Тобруке, то в них оказалась лишь вода, пахнущая бензином. А танки нацистов поглощали последние капли горючего…

Тем временем маршалу Монтгомери удалось стянуть достаточное количество свежих сил и военные материалы. 23 октября англичане начали наступление. То была неравная борьба. Англичане практически могли ввести в бой все наземные силы, которыми они располагали в Европе и Африке, в то время как армии стран «оси» были почти целиком сосредоточены на Восточном фронте и задыхались под ударами Советской Армии. Корпусы Роммеля были лишь небольшой частью тех сил, которыми располагали страны «оси» в Европе. К тому же в критический момент они остались без подкреплений. Это было началом конца немцев и итальянцев в Африке.

13 ноября развалины Тобрука окончательно перешли в руки англичан. Неделю спустя немцы очистили Бенгази, а в январе 1943 года 8-я армия прокатилась через Триполи и подошла к границам Туниса.

И тот же Черчилль заявил в палате общин с редкой для него откровенностью: «Только победы на русском фронте спасли нас от вторжения врага во все страны, расположенные от Ближнего Востока до Каспийского моря, в долину Нила, в Ирак и Индию…».

Притаившаяся смерть

Сейчас в районе Тобрука царит мертвая тишина, но время от времени на дороге, идущей вдоль Тобрукской гавани, появляется странная процессия. Она проезжает мимо длинной стены у складов бензина, на которой нарисованы огромные цветные знаки всех частей, воевавших некогда в Тобруке, достигает изгиба Уинди-Корнер, у здания НААФИ[25] и замедляет ход до предела. Тут грузовики следуют один за другим с интервалами в 50 метров с величайшей осторожностью. На каждой машине красный флажок с надписью по-английски «Dangerous load».[26] Этот груз и в самом деле опасен. Каждый день его доставляют из пустыни в порт, чтобы затем далеко от берега погрузить в пучину моря.

Наверное, ни на одном театре военных действий за прошедшую войну не было использовано такое огромное количество мин, как в Киренаике. Бесконечные просторы пустыни позволяли проводить широкие операции, так как природные препятствия встречались редко. Прочных позиций, бетонированных укрытий, линии Мажино, Атлантического вала или системы сообщающихся земляных укреплений здесь не было. Все это должны были заменить мины.

Мины рассеивали как по широким просторам пустыни, так и вдоль дорог и вокруг стратегически важных пунктов. Несколько лет спустя после того, как отгремели последние выстрелы, завершившие военные действия, тонны этой замаскированной смерти взрывали далеко в пустыне, откуда старые мины и гранаты нельзя было доставить к пристани. Когда мы проезжали по этим местам, тысячи немецких военнопленных расчищали один участок за другим при помощи миноискателей и танковых цепных тралов.

150 тысяч килограммов мин и неиспользованных боеприпасов доставляли ежедневно грузовики со сборных пунктов к пристани, чтобы сбросить их в море. Примерно такое же количество взрывали на месте в районах, слишком удаленных от моря. А в 1946 году подобным образом ежедневно уничтожалось до одного миллиона килограммов боеприпасов.

В Тобрукском порту днем и ночью раздавался звон миллионов пустых гильз, доставленных сюда десятками автомашин. Около холма Эль-Медаунар в Палестрино, как раз в том месте, где когда-то находился командный пункт Чехословацкого батальона, разместился большой сборный пункт, где сортировались целые горы военных материалов. Цветные металлы, как некое таинственное заклинание, привлекали в Ливийскую пустыню заморских спекулянтов. Подобно коршунам, слетались они на кладбище танков, самолетов, гранат, пушечных и пулеметных гильз, военных автомашин. Все эти материалы они скупали за бесценок у английских военных властей.

Арабские и негритянские рабочие сортировали гильзы по размерам, взрывали капсюли, в которых до сих пор таилась ненасытная смерть, и наполняли этим материалом сотни и тысячи простреленных бидонов из-под бензина и масла. Работа оплачивалась сдельно, ибо европейские военные заводы с нетерпением ждали материалов. За несколько пиастров люди работали под лучами палящего солнца на горах взрывчатки без всяких санитарных и предохранительных мер, не застрахованные на случай увечий, которые, наверное, ни при какой другой работе во всей Африке не были так вероятны и часты, как здесь.

Днем и ночью под жгучим полуденным солнцем и при свете корабельных прожекторов ненасытные трюмы кораблей поглощали тонны звенящих гильз, которые в свое время с величайшей опасностью доставлялись сюда через заминированные гавани под непрерывной угрозой неприятельских самолетов и подводных лодок. Теперь моряки панамских, бельгийских, финских и английских судоходных компаний спокойно наблюдали, как потные арабские рабочие, чтобы заработать несколько пиастров, доводили до конца странствие по Африке смертоносной стали, меди, свинца.

Они завершали первый кругооборот замаскированной смерти. Но одновременно в том же порту под покровом военной тайны начинался новый кругооборот. И это всего лишь через два года после окончания войны, когда еще не были подписаны мирные договоры. Казалось, что временные хозяева этой земли принимали мир на африканских полях сражения лишь за перемирие, необходимое для пополнения сил и концентрации новых тысяч тонн боеприпасов. В том же Тобрукском порту перекупщики старых военных материалов с явным удовлетворением уверяли нас, что они не в последний раз ведут торговлю такого рода. По их вполне достоверной информации, наскоро отремонтированные склады в Тобруке и Бенгази вновь наполнялись свежими, «вполне надежными» боеприпасами и взрывчатыми веществами. Те сотни тысяч тонн боеприпасов и мин, которые не были ликвидированы за четыре года после окончания боев в Северной Африке, на новые склады боеприпасов не принимались. Они не были достаточно надежными. А кроме того, их уже однажды оплатили из бюджетов воюющих стран. Они должны были освободить место новым материалам, на которых можно было еще раз заработать…

Симфония Дворжака «Из нового света» на развалинах Тобрука

В Киренаике нам не раз приходилось видеть, как арабские шоферы неожиданно останавливали машины посреди пустыни около жестяного домика, походившего на брошенный форт. Раздавался резкий свист, перед жестяной будкой моментально появлялся араб, подавал условный знак кивком головы и через несколько секунд прикатывал бочку с бензином или нефтью.

Это нас удивило, ибо перед въездом в крупные города Киренаики объявления на английском языке всегда предупреждали путешественников о том, что ближайший заправочный пункт находится в стольких-то сотнях миль.

Цена, которую арабские шоферы платили за нелегально покупаемый бензин, была всегда значительно ниже официальной. Нам долго не удавалось понять этот парадокс в истории черного рынка, который казался необъяснимым.

Все разъяснилось в Тобруке. В городе находилось более четырех тысяч пленных немцев. Они передвигались совершенно свободно и имели в лагерях собственную вооруженную охрану. На пристани для них были отведены особые часы, когда они могли свободно купаться и загорать. Мы видели их стоящими в очереди за билетами на новый немецкий фильм, который демонстрировался в восстановленном кинотеатре.

Нас пригласили в этот кинотеатр на концерт грамзаписи. В партере сидели немцы, на балконе — англичане. Вместе слушали они Шуберта, Сибелиуса, Гайдна и Дворжака. Перед каждой вещью делалось вступительное слово на английском и немецком языках. Когда, прослушав заключительные такты симфонии Дворжака «Из нового света», мы вышли из помещения и очутились среди развалин Тобрука, залитых мертвенно бледным светом луны, то невольно вспомнили лагери для военнопленных в Германии во время войны.

Мы побеседовали с несколькими пленными. Тридцатидвухлетний берлинец, который сам провел три года в концлагере за то, что «опозорил расу», а затем был отправлен в штрафную команду на фронт, не скрывал своего враждебного отношения к тем, кто держал его в плену.

— Если бы мы знали, — сказал он, — как будут обращаться с нами англичане и американцы, мы бы продолжали сражаться. Они обещали нам легкое будущее, а мы, между тем, живем хуже, чем при Гитлере…

И это говорил немецкий военнопленный, который только что покинул концертный зал, где сидел бок о бок со своими бывшим противником. Чтобы дорисовать картину, мы обратились к более прозаичной стороне вопроса.

— Сколько мяса вы получаете в месяц?

— Kommt gar nicht in Frage. Jede Menge, die ich will,[27] — надувшись, ответил немец.

— А знаете вы, что ваши соотечественники в Мюнхене получают 600 граммов мяса в месяц?

— Знаю. Это потому, что мы перестали сражаться! — сердито перебил он нас.

Больше мы его не стали спрашивать. Этого нам было достаточно, чтобы получить полное представление о фанатике немце, который в плену не знал, что такое пустой желудок.

Английский гарнизон в Тобруке был очень мал по сравнению с количеством находившихся в нем военнопленных. От англичан мы услышали полузабытую фразу нацистских военных сводок: «Tobruk fest in deutscher Hand».

После войны Тобрук тоже находился «прочно в немецких руках».

Арабские спекулянты доставали у военнопленных все, что хотели, начиная от шоколада и кончая тоннами бензина. Секрет своих обширных торговых сделок раскрыли нам сами пленные. Бензин, который они крали из бензовозов, продавался ими на черном рынке «оптом» по цене от трех до четырех фунтов стерлингов за тонну. Если, паче чаяния, арабские спекулянты не приезжали вовремя в пустыню на условленное место, то пленные выливали весь бензин в песок, чтобы по возвращении не попасться с ним на глаза охране.

Когда мелкий английский чиновник хотел достать плитку шоколада или консервы лучшего качества, он покупал их у пленных, если мог заплатить твердой валютой. Ни в чем другом немецкие военнопленные в Тобруке не нуждались и ничего иного не принимали.

80 тысяч могил

По всему побережью Северной Африки, начиная от линии «Марета» на территории Туниса и до Эль-Аламейна в Египте, вы найдете военные кладбища. Длинными рядами выстроились простые белые кресты. Свыше 80 тысяч могил рассеяно вдоль главной транспортной артерии на побережье и в далеких внутренних районах, куда сейчас редко вступает нога человека. Мы побывали на военном кладбище недалеко от Тобрука. Над тысячами крестов развевался британский флаг. Солнце, медленно садившееся в море среди обломков судов в Тобрукской гавани, окрасило белые кресты багрянцем. Там внизу, в вытянувшейся, как хобот, гавани над морской гладью торчал остов речного судна, которое когда-то бороздило воды Янцзы. Рядом с ним итальянский миноносец, австралийский легкий крейсер, польские и английские суда, американские суда типа «либерти».

А здесь наверху рядом с христианскими крестами, на которых начертаны имена ирландцев, новозеландцев, поляков, англичан, южноафриканцев и чехословаков, стоят деревянные щиты с надписями «индус» и «мусульманин» или с шестиконечными еврейскими звездами. Большинство дат, указанных под отдельными именами, напоминало о яростной битве 13 июня 1942 года и нескольких последующих дней, завершившей печальную страницу истории Тобрука.

В северо-западной части кладбища стоит каменный памятник, на вершине которого виден государственный герб Чехословакии, увенчанный ветками липы. Под гербом были высечены имена тех, кто пришел на африканский континент, чтобы вдали от родины отомстить за убийство своих отцов, жен и невест. Они умирали как раз в то время, когда их беззащитные семьи в Праге подвергались бешеным репрессиям, которые гитлеровцы проводили после покушения на Гейдриха.

Мы нашли ряд крестов с чешскими именами. А на каменном памятнике значились имена тех, чьи тела не были найдены. Разорванные минами, унесенные в море во время тропического ливня, пронесшегося над фронтом как-то ноябрьской ночью 1941 года, затянутые в морскую пучину водоворотами, образовавшимися вокруг торпедированных кораблей.

Солдат Гааз, командир взвода Рознетинский, солдат Кийович и ряд других. Их более счастливые товарищи, пережившие страшную битву у Тобрука, простились с ними, оставив немногословную надпись: «Они жили и умерли так, как им повелевала родина…».

Глава VII

QUO VADIS,[28] ЛИВИЯ

Летом 1947 года, когда мы проезжали Ливию, положение в стране можно было охарактеризовать одним словом: хаос.

Едва окончилась одна кровавая схватка вооруженных держав за господство на североафриканском побережье, как началась другая. Она носила не менее упорный характер, хотя и оставалась скрытой под поверхностью. Лишь время от времени противоречивые интересы вступали в открытое столкновение.

Во все стороны разлетались тогда искры, эхо прокатывалось по мировой прессе, а затем борьба снова велась скрытно. Драматическое развитие других, более важных международных событий на долгое время отвлекло внимание мировой общественности от малоизвестных пустынь на северном побережье Африки.

И все же беспристрастный человек, не лишенный наблюдательности, уже в 1947 году должен был прийти к выводам, не предвещавшим ничего хорошего.

По международным соглашениям, английские войска должны были покинуть Ливию в 1947 году. Однако они не ушли оттуда и значительно позднее.

Почему?

Немощная стратегия

Достаточно бросить беглый взгляд на карту Африки.

Англия в последние годы, утрачивает неограниченный контроль над Египтом. Ускользающую из ее рук базу на юго-восточном побережье Средиземного моря она стремится заменить другой, при помощи которой можно было бы и впредь контролировать кратчайший морской путь из Европы в Индийский океан.

Но для Англии дело идет о большем. У Фашоды в 1898 году она обеспечила себе контроль над непрерывной полосой территорий, протянувшейся от Средиземного моря до самого мыса Доброй Надежды. Тем самым она преградила путь французским стратегам, стремившимся связать в единое целое свои африканские колонии от Атлантики до Красного моря и Индийского океана. Узловым пунктом Африки в то время был Судан, где скрестились интересы англичан и французов. У Фашоды лорд Китченер захватил для Британии власть над Суданом и оттеснил французские войска Маршана на запад.

Из непрерывной цепи британских владений в Африке в последние годы выпадает одно из ее важнейших звеньев — Египет. Англичане ищут компенсации. Магическим заклинанием во всей их стратегии служит Куфра, группа стратегически важных оазисов, расположенных на пути из Киренаики в Судан. Укрепившись в Киренаике, Англия обеспечила бы за собой контроль над непрерывной цепью территорий, протянувшейся от севера до самого крайнего юга Африки.

Во время десятинедельного пребывания в Ливии мы на каждом шагу сталкивались с фактами, свидетельствовавшими о том, что Англия уже в первые послевоенные годы приступила к откровенному осуществлению этого плана. Два года послевоенной оккупации привели к тому, что результаты тактики англичан были заметны в Ливии повсеместно. Впервые в жизни пришлось нам непосредственно наблюдать борьбу европейской державы за господство над колонией.

В Триполитании англичане не рассчитывали удержаться надолго. Временное господство они стремились использовать лишь для того, чтобы выжать из страны все, что возможно, стараясь одновременно подточить основы хозяйства колонии и расшатать ее внутреннюю структуру. Это делалось с тем, чтобы позднее легче было распространить на нее свое влияние, действуя из полностью подчиненной соседней Киренаики.

В Триполитании мы не нашли ни одного метра отремонтированных дорог. Телефонные провода, поврежденные во многих местах во время войны, были сняты и проданы на вес в Египет. Внешнюю торговлю англичане держали в своих руках так крепко, что даже сношения с Италией или соседними французскими колониями проходили только через Лондон. В области политики мы встретились с теми же явлениями, с которыми столкнулись позднее и на других африканских территориях, находящихся под властью англичан. За два года арабы были настроены против итальянцев, евреи против арабов, арабы против берберов и итальянцы против евреев.

Английские военные власти разрешили итальянцам создать лишь одну культурную и одну спортивную организации. Распустив все итальянские политические организации, англичане в то же время палец о палец не ударили, чтобы перевоспитать молодое поколение фанатичных питомцев «балиллы» и выветрить из колонии фашистский дух. Они удовлетворились тем, что за время своего господства в Триполитании подавили политическое влияние итальянцев, которое в будущем могло угрожать позициям Великобритании. В противоположность этому при поддержке англичан быстро возникли четыре арабских политических «клуба», членами которых в большинстве стали арабы, пользовавшиеся экономическим, а следовательно, и политическим влиянием. Первый «клуб» отстаивал идею независимости Триполитании, с тем, разумеется, чтобы власть принадлежала его членам. Второй выступал за независимость всей Ливии. Третий был за слияние обеих колоний, то есть Триполитании и Киренаики, с Египтом. Четвертый пока обдумывал другие возможности, симпатизируя при этом Арабской лиге.

Ни один из этих клубов не оказывал сколько-нибудь заметного влияния на развитие событий в Ливии. Единственной решающей силой в каждом из них был английский комиссар, присутствие которого было непременным условием созыва любого собрания. Но и одобренные комиссаром решения носили лишь совещательный характер. Великобритания уже без труда играла роль сторожа, который разрешает шаловливым мальчишкам резвиться на детской площадке, не пуская их на газоны в парк.

Единственно, кто расплачивался за такой порядок, это трудящиеся массы Ливии — арабы, берберы, евреи и итальянская беднота. Падение ублюдочной итальянской «империи» отразилось и на экономике страны. Мыльный пузырь лопнул, и подавляющее большинство населения Ливии осталось с пустыми руками и с пустым желудком.

На него стали давить с трех сторон. Англичане, богатые итальянские помещики и арабские торговцы упорно боролись между собой за те остатки богатств, которые еще можно было выжать из триполитанской земли и из трудового люда. На одной свалке оказались три петуха, и ни один не наедался досыта. Поэтому все трое отыгрывались на трудящихся города и деревни, снижая заработную плату ниже всяких пределов.

В Киренаике, где Англия намеревалась обосноваться надолго для осуществления своих стратегических планов, мы застали другую картину. Мы нашли здесь отремонтированные дороги, новые телефонные линии, плантации, содержавшиеся в порядке, твердую власть. Почти все без исключения итальянцы были вытеснены из Киренаики в Триполитанию, экономика которой была подорвана. Формально власть в Киренаике оставалась за воинственным племенем арабских сенуситов. Трудно было бы англичанам найти более непримиримого врага бывших хозяев колонии!

Как делаются короли

Сенуситы долго сопротивлялись колонизаторским и «умиротворенческим» стремлениям итальянцев. Их восстания неизменно подавлялись кровавыми расправами. Для устрашения были публично казнены или пали жертвами карательных экспедиций сотни представителей этого племени. В течение всей африканской кампании англичане последовательно готовили сенуситов к роли формальных, но жестоких властителей.

Шесть раз в течение войны менялась власть в Киренаике. Немцы приводили с собой итальянцев, англичане — сенуситов. Англичане не сдерживали мстительности сенуситов. Менялось положение, и репрессиями занимались итальянцы. Каждая перемена власти несла с собой террор. А когда, овладев Эль-Аламейном, англичане прочно заняли Киренаику, почти все без исключения итальянцы покинули страну, опасаясь кровавой мести сенуситов.

Во главе двухсотпятидесятитысячного кочевого племени сенуситов стоит эмир Сейид Мухаммед Идрис аль-Махди ас-Сенусси — «потомок пророка». Его богатая треволнениями жизнь шла по кривому пути. После нападения итальянцев на Киренаику эмир оказал им сопротивление, но потом бросил свое племя и вступил в союз с итальянцами против него. Однако на пути к трону он не раз еще менял хозяев. После короткого сотрудничества с турками он стал добиваться благосклонности англичан, американцев, прямой поддержки со стороны Арабской лиги. Свобода собственного племени и всего населения Киренаики и Триполитании всегда была для него лишь поводом для борьбы за власть.

Впервые его жадные руки ухватились за власть в 1917 году, когда он стал Великим Сенусси, вождем племени.

После того как итальянцы оккупировали Киренаику, а эмир сенуситов заключил с ними «соглашение», он бросил свое племя на растерзание новым жестоким властителям, а сам удалился «в изгнание». Он жил в Александрии вплоть до 1944 года, когда возвратился в Киренаику по зову англичан.

Он вернулся к старым приятелям. Англичане установили «сотрудничество» с Великим Сенусси еще во время нападения итальянских фашистов на Эфиопию. Тогда они снискали его расположение небольшим подарком — личным самолетом. В 1942 году Антони Иден торжественно заявил, что Киренаика никогда не будет итальянской колонией. Британскому подзащитному Сенусси он обещал королевский трон.

Вскоре эмир Сенусси был посвящен английским королем в «рыцари Британской империи». Англия стремилась этим превратить его в двойника короля Трансиордании Абдуллы или бывшего короля Ирака Фейсала.

Английские империалисты вновь вытащили из архива испытанный рецепт изготовления королей и прибегли к старой стратегии, которую они применили почти 30 лет назад, чтобы создать благоприятное окружение для Суэца. Тогда, в марте 1921 года, Каирская конференция английских губернаторов и генерал-губернаторов на Ближнем Востоке под председательством Уинстона Черчилля приняла решение посадить марионеточного короля на только что созданный иракский престол. В Лондоне отыскался эмир Фейсал, сын хиджазского короля Гуссейна. На средства англичан было основано несколько журналов и политических партий, которые должны были подготовить почву для нового короля. Не прошло и пяти месяцев после окончания Каирской конференции, как Фейсал фактически уже вступил на иракский престол. Перед этим он лишь подписал один небольшой документ: соглашение о том, что Англия будет представлять Ирак в Лиге наций.

Тогда речь шла прежде всего об иракской нефти и об обеспечении восточного тыла Суэцкого канала. На сей раз стоял вопрос о создании баз подводных лодок и авиабаз на побережье Киренаики, а также о создании запасной стратегической территории вместо английской военной зоны вдоль Суэца, судьба которой висела на волоске.

Таким-то образом Сенусси после возвращения из египетской ссылки был принят на родине в Киренаике с надлежащим почетом. Англичане сумели обеспечить ему симпатии и в Триполитании. Так шаг за шагом начали они укреплять свое влияние в Ливии за спиной Организации Объединенных Наций, которая доверила им временное управление страной.

Кто кого?

Дальнейшие события в Ливии, за которыми мы следили по сообщениям печати с африканского и американского континентов, развивались в том же духе. В течение четырех лет англичане успешно применяли тактику проволочек. Судьба бывших итальянских колоний в Северной Африке, казалось, повисла в воздухе.

В 1949 году нелепая грызня за Киренаику достигла высшей точки. В феврале английское правительство, не договариваясь с Советом по опеке ООН, официально «решило», что Киренаика будет включена в Британскую империю. Даже в дипломатических кругах Лондона признавали, что поступок английского правительства не имеет себе подобного в истории. План Бевина и Сфорцы о разделе бывших итальянских колоний в Африке между Англией, Италией и Францией в конце концов потерпел крушение.

Англичане сделали новый ход, опять не посчитавшись с тем фактом, что ООН еще не приняла решения о судьбе итальянских колоний. Первого июля они односторонне «признали независимость» Киренаики. Для «независимой» Киренаики предназначался статут, аналогичный статуту ТрансИордании, фактически подчинявшейся английскому министерству иностранных дел.

Затем 18 сентября эмир Сейид ас-Сенусси провозгласил конституцию, подготовленную во время его визита в Лондон. В права эмира должна была входить и привилегия когда угодно отменять конституцию и вводить в стране чрезвычайное положение. Согласно этой конституции, намечались выборы Собрания народных представителей, которое наделялось лишь совещательными функциями. Эмир Сейид ас-Сенусси должен был стать, таким образом, абсолютным монархом Киренаики и абсолютным подданным Великобритании.

Однако в ноябре 1949 года состоялось, наконец, решение ООН. С 1 января 1952 года всей Ливии предоставлялась полная независимость. Власть временно была передана верховному комиссару и совету представителей США, Англии, Франции, Египта и Пакистана вместе с представителями Киренаики, Триполитании и Феццана. Мировая печать не скрывала, однако, что такое решение — дело рук Соединенных Штатов, которые все прочнее обосновывались на североафриканском побережье.

Кто сеет ветер

Судьба Ливии «решалась» четыре года. Составной частью Ливии, Киренаикой, которая в восемь раз больше Республики Чехословакии, западные державы играли, как футбольным мячом. Лишь время от времени к решению судеб страны допускались люди, родившиеся в самой Киренаике. Но их было очень немного и они тщательно подбирались.

Более девяти десятых населения, с незапамятных времен проживающего в Киренаике, не могло принять участия в решении собственной судьбы и будущего своей страны.

Этот аморальный парадокс явился логическим результатом забитости и разобщенности широких масс ливийского населения. Ливийский народ начал пробуждаться лишь в 1948 году. Созданный в Триполитании «Союз народа» в мае 1949 года провел первое хорошо организованное крупное мероприятие. 20 тысяч человек приняли участие в демонстрации, требуя немедленного предоставления стране независимости. Английские военные власти ответили на это требование бомбами со слезоточивыми газами и обстрелом из автоматов. На мостовых Триполи осталось 13 убитых и тяжело раненных.

Напуганные ростом движения, англичане в начале 1950 года создали «армию Киренаики», предназначенную для подавления любых действий отдельных лиц или групп ливийского населения, направленных против английских и североамериканских «интересов» в Ливии.

При каждом упоминании о Ливии по радио или в газетах невольно вспоминается ее народ, бедный, измученный предвоенным «умиротворением», долгими годами неистовой войны и новым гнетом в послевоенный период. Жалкие домишки коренных жителей были разрушены бомбами и гранатами. На пастбищах и поныне людей, овец и верблюдов подстерегает смерть, притаившаяся в минах. Колонизаторы прогнали ливийцев от колодцев, из плодородных оазисов и с пастбищ. Они разрешают им работать на себя за недельную плату, которой хватает на два с половиной килограмма хлеба. А в стране против воли ливийцев обосновываются пришельцы, устраивают там новые рассадники смерти и уничтожения. Вновь сгоняют они людей с плодородной земли и стреляют в тех, кто поднимается для отпора, кто хочет быть хозяином в собственном доме.

Таких еще мало. Ливийский народ только начал пробуждаться от глубокого сна. Он осматривается и накапливает силы. Придет день, когда он возьмет власть в свои руки, и не по милости заморских держав, а по собственной свободной воле.

Глава VIII

В ДЕЛЬТЕ НИЛА

99 процентов всех приезжающих в Египет сходят на его землю либо по трапам в Александрии и Порт-Саиде, либо по передвижным лесенкам, которые приставляют к воздушным гигантам на каирском аэродроме. Немногие смелые автомобилисты, которые отважатся приехать с юга и проделать по мягким пескам Верхнего Египта путь в несколько сот километров, будут вынуждены из-за тропических дождей задержаться на летние месяцы в соседнем Судане. На востоке, со стороны Азии, Египет почти герметически закупорен кипящим котлом Палестины. Его западные границы у Эс-Саллума пересекают лишь пастухи, приезжающие сюда из Киренаики с козами и овцами на тяжелых грузовиках, да отдельные англичане в штатском, которым египетское правительство в виде исключения выдает въездные визы.

На всей территории Киренаики мы не встречали почти ни одного приезжего европейца. Лишь несколько скупщиков, которым английские военные власти продали остатки военных материалов, наблюдали за их погрузкой в каком-нибудь из портов страны. В полицейском управлении Киренаики в Бенгази мы вызвали немалое волнение, когда попросили поставить визы в наши паспорта. Англичанин, начальник полицейского управления, не мог скрыть своего раздражения тем, что британское консульство в Алжире выдало нам транзитные визы, не запросив предварительно Бенгази. Во все концы полетели телеграммы, и в итоге нам дали понять, что лучше всего для нас будет как можно быстрее исчезнуть из Бенгази…

Сегодня в Киренаике присутствие иностранцев не очень желательно. Видимо, у англичан есть для этого достаточные основания.

Необычный прием

На склоне дня мы добрались до границы Киренаики близ Ридотта-Капуццо. Когда нам навстречу вышли молодые арабские пограничники, солнце как раз садилось за шлагбаум. Формальности отняли немного времени. Первоначальное недоверие уступило место сердечной беседе. А через несколько секунд мы впервые ступили на египетскую землю. Нас не встретил ни вой пароходных сирен, ни напряженный ритм порта, ни шум авиационных моторов.

На пустыню опускалась вечерняя тишина. Сероватая полоска асфальта делила местность на две одинаковые части. В нескольких шагах от египетского пограничного пункта, построенного наподобие длинного полуцилиндра из гофрированной жести, поднимался к небу голубоватый дымок. Помещение было пусто. Закончился дневной пост, и у пограничной стражи было дело поважнее, чем проверять паспорта у двух европейцев, желавших, чтобы были поставлены печати и они могли продолжать свой путь. Когда мы увидели пограничников у открытого очага за выпечкой хлеба, мы не могли уже больше сердиться на их невозмутимое спокойствие. Один из них с довольной улыбкой раскатывал самодельной скалкой кусок теста на грубом куске мешковины и подавал его другому. Тот клал лепешку на ржавую крышку от бензиновой бочки и держал ее над очагом. Слово «спешить» явно не существует в словаре этих смуглых потомков древних египтян, которые едва держат перо в руке, записывая корявыми цифрами номерные знаки проезжающих машин.

В конце концов нам пришлось провести ночь под звездным египетским небом, потому что после захода солнца ни одна машина не может пересечь границу. В Эс-Саллуме, где находится таможня, рабочий день уже окончился. Значит, и там мы были бы вынуждены ночевать где-нибудь на дороге или на влажном песке пустыни. Высоко над нашими головами мерцали миллионы ярких звезд. Фосфорически светился Млечный Путь, образуя как бы огромную неоновую трубку, по которой рассеянный отблеск больших далеких городов переливался с одного конца вселенной на другой. Большая Медведица была здесь крупнее, чем в Европе. Она склонялась куда-то к Бардни, где морские волны разбивались о скалистые берега. Молча сидели у пылающего костра арабские пастухи, отрывая куски жареного мяса от бараньей туши, насаженной на вертел. Остывающий песок выдыхал липкую влагу…

На рассвете мы вышли в пустыню. В утренней мгле белел вдалеке одинокий крест. Мы медленно приблизились к нему, придерживаясь дороги, по которой ездила на верблюдах пограничная стража. Она была очищена от мин. Мы уже дошли до разбитого военного грузовика, когда в нескольких метрах от него нас остановило зрелище, от которого мороз пробежал по коже…

Перед нами был символ, слишком выразительно обобщавший все, что мы видели, проезжая североафриканскими полями сражений. На деревянный крест, с которого уже давно стерлось имя, была надета простреленная каска. Под крестом валялся побелевший от времени череп и несколько костей того, кто когда-то носил эту каску. Вокруг могилы виднелись следы шакалов, которые ночью вырыли из песка погребенные останки.

Символ…

Одинокая могила на египетской границе — предвестница десятков тысяч других могил, разбросанных по обеим ее сторонам. Неизвестный солдат, человек, пришедший за смертью в Киренаику, в страну, название которой в свое время на школьной скамье, возможно, навевало на него романтические видения пальм и бархатистых песчаных дюн.

При помощи саперной лопатки, торчавшей наполовину из песка, мы снова глубоко зарыли череп и кости. Где-то на противоположном конце за дорогой заалел горизонт, и вскоре солнце разбросало свои первые лучи по безликой желтизне песка.

Киренаика прощалась с нами…

Банановые рощи среди домов и трамваев

Дорога от Тобрука медленно, незаметно поднимается на плоскогорье. С левой стороны вдали показались белые стены Бардии между крутыми утесами, спускающимися к закрытой гавани. За Ридотта-Каиуццо перед нами неожиданно открылась чарующая картина. Бесконечная лазурь Средиземного моря убегала вдаль, окаймленная открытой дугой залива Саллум. Изрезанные скалистые обрывы круто спускаются к морю. По склонам, изрытым эрозией и бомбами, острыми зигзагами извивалось шоссе — единственный путь сообщения между Киренаикой и Египтом. Несколько участков дороги во время военных действий было взорвано динамитом. Остатки их и поныне видны глубоко в долине. Рядом с глубокими ямами вздымаются новые временные насыпи. Тяжелые грузовики с прицепами медленно и осторожно спускаются к приморской равнине, на краю которой разбросано несколько разбитых домишек и армейских палаток. Это и есть Эс-Саллум.

Около половины государственного бюджета Египта покрывается за счет доходов от таможенных сборов. Пассажиры, прибывающие самолетом в Новый Гелиополис, подтвердят вам, что таможенный осмотр там проводится чрезвычайно тщательно. Египет испытывает нужду в средствах для покрытия возрастающих государственных расходов. В этом мы убедились в Эс-Саллуме в первый же день нашего пребывания на территории Египта. Таможенники дециметр за дециметром исследовали огромные копны соломы и сена, которые возят с собой на десятитонных «фиатах» торговцы скотом из Киренаики. Десятки изголодавшихся овец и коз, ожидавшие кормежки где-нибудь в Мерса-Матрухе, прежде чем их выгрузят на рынке, безучастно наблюдали за египетскими таможенниками, которые упорно искали в сене контрабанду — опиум. От внимания таможенников не ускользнули даже скромные котомки шоферов под сиденьями кабин.

За Эль-Аламейном окончательно скрылись последние следы войны. Исчезли обломки военных машин, которые сопровождали нас на протяжении тысяч километров. После долгого перерыва мы снова увидели поезд, который раз в день отправляется из Мерса-Матруха и через восемь часов прибывает в Александрию.

Здесь кончилась наша полная приключений одиссея среди вонючих животных, с которыми мы делили кузовы перегруженных грузовиков. После долгих дней езды мы могли расправить одеревеневшие члены и пройтись. Владелец груза, арабский торговец из Дерны, смущенно стоял перед нами на перроне у груды сваленного багажа.

— Sono i miei ultimi piastri, — сказал он и вывернул карманы, показывая тем самым, что обменял на наши фунты последний египетский пиастр. Нигде нельзя было приобрести египетской валюты, а поезд отходил через полчаса.

— Если бы вы остались до завтра, то я обменял бы вам сколько угодно, — сказал Джерби Адзизи, указывая на стадо скота. — После обеда я продам все это и у меня будет достаточно пиастров…

Попробовали договориться с кондуктором поезда, начальником станции, машинистом, полицейским, диспетчером. Никто не хотел брать английские фунты.

— Отдадим вам все пиастры, которые у нас есть, и оставим в залог фунты. На вокзале в Александрии, наверное, есть контора по обмену валюты, — уговаривали мы египтян.

Однако все наши усилия были тщетны. Только за минуту до отхода кондуктор поезда; наконец, смилостивился, разумеется за порядочный бакшиш. Чемоданы перенесли в вагон и на всякий случай посадили около них солдата с ружьем, чтобы мы не сбежали по дороге…

Поезд покачивало из стороны в сторону. По открытым вагонам непрерывно ходили египтяне в длинных галабеях,[29] перекликаясь из разных вагонов. Неожиданно с открытой площадки полетели мешки, котомки и тюки. Мы подумали было, что происходит драка, но оказалось, что багаж выбрасывали египтяне, не желавшие утруждать себя доставкой его от отдаленных станций к своим домам, разбросанным вдоль железнодорожного пути.

В нескольких километрах от Александрии характер местности изменился, как по мановению волшебного жезла. Без всякого перехода исчезла пустыня, и ландшафтом завладела сочная зелень. Поезд въезжал в плодородную дельту Нила. Сразу стало ясно, откуда берутся вошедшие в поговорку богатства Египта. Бесплодная пустыня занимает 96,5 процента территории этой большой страны. Казалось бы, такое соотношение между пустыней и плодородными землями должно было привести к постепенному вымиранию населения. Однако столетиями и тысячелетиями живут феллахи на одной и той же полоске земли вдоль Нила, и семьи их растут. На каждом квадратном километре земли между рукавами реки, которая несет жизнь из озера Виктория, со склонов гор Эфиопии и с бесконечных равнин Судана и Верхнего Египта, умещается 5200 жителей.

Необозримые поля кукурузы и хлопчатника. Финиковые пальмы. Рисовые поля. Гектары насаждений земляного ореха. Фруктовые сады. Банановые рощи. Земля, разделенная на маленькие квадратные поля. Мы увидели оборванных детей, вращающих ручку длинного деревянного барабана, опущенного одним концом в оросительный канал. Винтообразной спиралью поступает внутрь барабана вода, чтобы вылиться за невысокие глиняные насыпи и дать жизнь маленьким квадратикам земли. И тут же рядом на высоком берегу феллах черпал живительную влагу для обрабатываемых им участков земли примитивным журавлем — шадуфом — точно так же, как это делали его праотцы, которые должны были кормить строителей пирамид…

Между сплетениями каналов и лентами железных и шоссейных дорог вдруг с невероятной быстротой стали вырастать глинобитные дома с характерными плетнями из тростника и кучами вонючих отбросов. Предместье Александрии. Неожиданно нашим взорам открылись современные многоэтажные дома. Рядом с электрическими проводами висят гроздья дозревающих бананов, наполовину скрытые гигантскими зелеными листьями. Здесь дорожат каждым квадратным метром земли, так что бананы перебрались в самый центр Александрии. Но оттуда их скоро вытеснит строительная горячка. Находясь рядом с железобетонными наслоениями этажей, они создают такое же необычное для XX века сочетание, как и тяжелые двухколесные повозки, запряженные буйволами, рядом с современными пульмановскими автокарами, которые ежедневно со скоростью до 90 километров в час проносятся в обоих направлениях между Александрией и Каиром.

Город с крупнейшим морским портом Африки

Тысячи лет назад в древнем Египте обелиски с позолоченными шпилями встречали первые лучи восходящего бога Ра, а на склоне дня приносили к ногам фараонов его последние приветствия.

Сегодня гостя Александрии встречают не золотые шпили обелисков, а неоновые рекламы, которые брызжут светом с высоты двенадцатиэтажных зданий великолепной набережной Корниш. С последними лучами солнца начинают появляться на небе рекламы на арабском, английском и французском языках. Они гаснут поздно, уже в утренние часы, ибо Восток живет и ночью. Огромная реклама напитка, который, как половодье, залил весь Египет, — неоновая бутылка кока-кола — сияет в темноте ночи: выразительный предвестник Америки в стране пирамид.

На каждом углу можно увидеть красные киоски, торгующие этим напитком, который появился в Египте во время последней войны вместе с английскими и новозеландскими солдатами и американскими предпринимателями, выполнявшими тогда функции организаторов разведывательной службы. Продавцы этого универсального коричневого напитка протискиваются между пешеходами с жестяными ведрами, полными бутылок и льда, жонглируя запотевшими стаканами. На подножках переполненных трамваев висят египетские мальчишки в длинных галабеях и выкрикивают свое бесконечное «кука-кулааа…». Они постепенно вытесняют с улиц египетских продавцов местного лимонада и пива, получая за целый день труда лишь несколько жалких пиастров. Между тем американские акционеры вместе с крупными промышленниками удовлетворенно потирают руки, ибо Египет был первой страной на африканском континенте, куда проникла их «кока-колонизация», после того как она прочно обосновалась на четырех остальных материках земного шара.

Облик Александрии напоминает Нептуна, владыку морей. Порт живет шумной, вечно беспокойной и торопливой жизнью, составляющей несколько странный контраст с невозмутимым спокойствием, царящим за его воротами. Александрия — это самый оживленный порт Африки. У его причалов можно увидеть пеструю картину: флаги всех стран мира, представителей всех рас и самые разнообразные товары. Высокая плата за хранение грузов на складах и еще более высокие неустойки за задержку и простой — вот та невидимая дирижерская палочка, которая регулирует быстрый ритм портового муравейника.

Днем и ночью прибывают сюда все новые и новые суда: американские — с грузом машинного оборудования, чилийские — с селитрой, польские — за хлопком. Гигантские подъемные краны разгружают из трюма одного из судов сорокатонные пассажирские вагоны, которые всего за несколько недель до этого отбивали монотонный ритм по рельсам, увозившим их от родного завода к какому-нибудь из английских портов. Стенки их еще пахнут свежей краской. А рядом портовые рабочие осторожно освобождают из объятий крановых цепей огромные плиты итальянского мрамора, которые через некоторое время заблестят на одном из александрийских или каирских бульваров.

На причалах растут и исчезают громадные кучи строительного железа и траверс, горы мешков с цементом, километры труб для оросительных сооружений и плотины на Ниле, строительный лес, облицовочные материалы, тысячи плоских ящиков с оконным стеклом. В гигантские ящики, превосходящие размерами железнодорожные вагоны, упакованы гидротурбины, электромоторы и судовые агрегаты.

Египет сильно разбогател во время войны. Он стал кредитором Англии, платил своим поставщикам твердой валютой, широко открыв свои двери иностранным товарам, необходимым для промышленного строительства.

Александрийский порт и кипучая жизнь у его причалов могли бы многому научить всех тех, кто отправляет свои товары за границу. Нас ужаснуло, как небрежно зачастую упаковываются товары. Из разорванных мешков текут потоки зерна. Египетские портовые рабочие сгребают в кучу муку и пыль, потому что иностранные экспортеры забыли про ту цепь рук, кранов и транспортных средств, через которую должен пройти их товар. Валяются поломанные плиты асбеста. Стоят разбитые ящики со стеклом, слишком тонкие стенки которых не могли спасти стекло, несмотря на надписи на многих языках, предупреждающие о легко бьющемся товаре. В хрупкие ящики из тонких дощечек без необходимых креплений были упакованы отполированные до блеска автомобили. Огромные ящики были смяты, как спичечные коробки, и через многочисленные трещины можно было увидеть и машины, и вмятины на них. Экспортеры снова забыли о том, что ящики кладут один на другой как в трюмах кораблей, так и на таможнях. Вечная качка на море довершает дело, и в результате нагромождаются горы переписки между страховыми обществами, транспортными компаниями и потерпевшими. Мы видели партии фанеры из редких сортов бразильской древесины, от которой остались лишь кучи ненужных отбросов только потому, что хозяин производства хотел сэкономить на упаковке. Душа болела при виде смятых тюков дорогой меловой бумаги, которая превратилась в ничего не стоящий брак только из-за неряшливости или неопытности заморского экспортера.

Мы покинули Александрийский порт, но в наших ушах еще долго раздавалось гудение пароходных сирен и нескончаемое монотонное скандирование арабских рабочих, которые подбадривали себя, поднимая громадные тяжести:

«Маши, маши, маши…»

Волшебное слово, преодолевающее законы тяготения…

Угрожаемое положение А, Б, В

Над Александрийским портом уже давно нет сети тросов, на которых во время войны укреплялись аэростаты заграждения, охранявшие эту ахиллесову пяту воюющих армий от неприятельских налетов. С роскошной набережной Корниш, как и с портовых причалов на противоположном конце города, исчезли все зенитные батареи. Ушли из Александрии и английские войска. Их переместили немного подальше — в «выделенную» для них зону около Суэца.

Политическая жизнь Египта напоминает европейцу поверхность озера, расположенного где-нибудь среди гор. Время от времени из внешнего мира через высокие хребты к озеру проникают буйные ветры и будоражат всю поверхность. Другой постоянный возбудитель волнений — невидимые течения, скрытые в глубинах озера. С бешеной силой сталкиваются волны посреди озера, но круги на его поверхности постепенно расширяются и успокаиваются, а затем и совсем исчезают, чтобы на другой день появиться вновь в совершенно ином месте. Центры бурь — Александрия и Каир. В воздухе непрерывно чувствуется напряжение.

В 11 часов вечера мы вышли пройтись по александрийской набережной. Из открытых дверей кафе струились потоки света, и розовые блики плясали на белых гребнях волн, уходя далеко в море. На белоснежную шею Александрии набросили гирлянду сияющих огней, унизанную рубинами, сапфирами и смарагдами неоновых трубок. Шарбатли — уличный продавец — в длинной галабее с большой стеклянной бутылью охлажденного лимонада отбивал в такт шагам великолепные синкопы двумя медными тарелками.

Неожиданно перед нами объявился полицейский с дубинкой и на неразборчивом английском языке попросил как можно быстрее вернуться в гостиницу.

— Положение А, ожидается демонстрация… — пояснил он. — Опасно для европейцев.

Набегающий прибой доносил до нас дыхание моря за каменным барьером, которое смешивалось с ритмом джаза. Холодный ветер бросал в лицо миллионы мелких водяных брызг. Море катило тысячи тонн воды, неутомимо бросая волну за волной на глыбы бетона перед дамбой. Удар за ударом. Вспененная вода взметалась на десятиметровую высоту.

— Положение А. Немедленно возвращайтесь в гостиницу, сегодня власти не ручаются за вашу жизнь…

Мы уже пробыли некоторое время в Египте и поэтому хорошо понимали, о чем шла речь. Все начинается с небольшого скопления людей, перед которыми, обернувшись к ним лицом, шагает ведущий, выкрикивая лозунги. Собравшиеся с жаром подхватывают их. Через короткое время улицу затопляет стремительная лавина, которая останавливает движение и сметает все, что встанет у нее на пути. На арене появляется полиция с длинными дубинками и щитами, а на другой день читаешь в газетах краткое сообщение о столкновении полиции с демонстрантами в квартале Кармуз с указанием цифры убитых и раненых.

— В Александрии сегодня положение А! Немедленно покиньте улицу!.. Вчера было положение Б. На языке египетской полиции это означает, что по европейским кварталам можно ходить спокойно, но если необходимо посетить арабскую часть города, то следует брать с собой переводчика, который совмещал бы и обязанности проводника, то есть мог защитить, когда это потребуется. Без провожатого в арабских кварталах можно появляться лишь при положении В.

Ночная Александрия, казалось, выглядит вполне нормально. На набережной возле куч мусора спят дети. Проходят шарбатли с большими стеклянными бутылями и призмами льда. Лавочники поджаривают на раскаленных углях колосья дурры. Стоят продавцы с длинными бумажными пакетиками, наполненными жареным миндалем. Двухэтажные современные трамваи почти пусты. В полумраке улиц виднеются стройные минареты. На площади среди «американских гор» и качелей слышатся визгливые звуки арабской музыки. Над вращающимися каруселями развеваются зеленые государственные флаги с белым полумесяцем и тремя звездами. Бесконечные потоки автомобилей. На 25 километров протянулась асфальтированная мостовая, по одну сторону которой пенилось море, а по другую — возвышались фешенебельные отели.

Через час, а может быть, и через десять минут все вокруг остановится и стихнет, а затем улицы наполнятся суматохой и звоном стекла.

В Александрии сегодня положение А…

Чехословакия в Египте

Мы сидели в небольшом проекционном зале компании «Кодак» и готовили сопроводительный текст к кадрам, снятым во время пройденного пути.

— Не одолжите ли вы нам карандаш? — попросили мы молодого техника армянина, после того как безуспешно обшарили все карманы. Тот с улыбкой протянул нам карандаш. Начал работать проекционный аппарат, и при затемненной лампе листки стали заполняться стенографическими значками. В перерыве во время смены катушек, когда на минуту вспыхнул свет, мы увидели на карандаше надпись «Made in Czechoslovakia».

— Много ли здесь покупают чехословацких карандашей? — нарушили мы молчание.

— Конечно, только их почти и покупают. Они хорошо зарекомендовали себя и в Египте, собственно говоря, не имеют конкурентов…

— Эти карандаши с нашей родины…

— Вы чехословаки? — услышали мы удивленный вопрос. — Ваши товары вы найдете здесь повсюду. Загляните только на александрийскую пристань, сколько их там всегда выгружают…

Чехословацкий карандаш помог завоевать доверие молодого армянина. Он рассказал нам, что через несколько дней из Египта отправится большая группа армянских переселенцев в Советский Союз. Более 800 человек, которые прожили здесь долгие годы и добились определенного положения, изъявили стихийное желание возвратиться в Армянскую республику, чтобы своим опытом и знаниями способствовать послевоенным созидательным усилиям своей советской родины.

— Вы не могли бы рассказать немного о послевоенной русской кинопродукции?

Помолчав немного, он пояснил свой вопрос.

— В Египте вы не увидите русских фильмов. Сюда они не попадают. Египтяне пишут хвалебные статьи в газетах, когда советская делегация в Лейк-Саксессе поддерживает египетские требования, но русские фильмы в Египет не пускают.

Мы слушали с интересом.

— Я видел после войны единственный русский фильм, который показывали в советском посольстве. Он назывался «Каменный цветок». Мне хотелось бы знать, все ли русские фильмы так великолепны…

Завязалась беседа.

— Видите ли, — сказал наш собеседник в заключение, — вам, может быть, покажется странным, что я обо всем этом расспрашиваю. Но на следующей неделе на теплоходе «Победа» я возвращаюсь домой… то есть домой… я никогда там не был, я родился в Египте. Мне хотелось бы работать там в какой-нибудь кинолаборатории, потому что в кино я кое-что понимаю. Но если это и не удастся, я с охотой буду хоть щебень дробить на дорогах. Только бы быть среди своих…

Когда мы отправляли несколько авиапосылок на аэродроме в Новом Гелиополисе, перед таможенным складом остановился грузовой автомобиль и несколько служащих начали быстро выгружать тюки. Гора росла.

Один, два, пять, десять тюков со знакомой маркой «Тесла»[30] и надписью «Made in Czechoslovakia». Образцы украшений из Яблонеца. Образцы продукции чехословацких текстильных фабрик.

«Attention! Do not drop! Glass ware!» «Осторожно! He бросать! Стекло!»

И снова: «Сделано в Чехословакии». Мы тщательно осмотрели названия городов, куда направлялся товар. По одну сторону росла гора тюков, предназначенных для Египта. Другая была значительно больше: Иоганнесбург, Найроби, Дурбан, Кейптаун, Момбаса, Аддис-Абеба. И снова Иоганнесбург…

Мы узнали, что несколько минут назад на аэродроме приземлился самолет «Чехословацких авиалиний», как всегда полностью загруженный. Весь он был заполнен грузом товаров, искавших новых путей к богатому материку, испытывавшему в них огромную нужду. Дорогостоящие воздушные перевозки легко окупаются. Лишь несколько часов остаются тюки на таможенных складах. Их подхватывают другие руки, снова гудит мотор самолета, и вскоре от земли отрывается серебристый гигант. Это англичане стартуют на Кейптаун, увозя с собой товары, которые несколько часов назад им передали чехословацкие летчики. Оставшиеся тюки забирают на следующий день самолеты французской авиалинии, конечным пунктом которой является Мадагаскар. О нескольких тюках с надписью «Аддис-Абеба» позаботится авиационная компания Эфиопии.

Тесен мир…

Через четыре дня после того, как служащий в Рузине[31] приложит печать к накладной, тюки уже вскроет получатель на прилавке магазина, перед окнами которого будут останавливаться кудрявые жители Эфиопии с черными, как эбеновое дерево, лицами.

Александрийский порт — настоящая выставка товаров с клеймом «Made in Czechoslovakia». Автомобили, машинное оборудование, стекло, ювелирные изделия, бумага, текстиль, кожевенные изделия. Множество ящиков всех размеров, содержание которых нельзя угадать. Наши товары здесь известны. Получение грузов из Чехословакии в Египте так же обычно, как получение бразильской фанеры, американской пшеницы, английских железнодорожных вагонов или чилийской селитры.

И все же мы услышали два упрека. Еще за год до нашего приезда в Александрию прибывали грузы из Чехословакии с надписью «Nient sturzen».[32] Надписей на английском языке не было. Немецкие надписи вызывали злорадные комментарии у немцев-военнопленных, работавших в порту. Второй упрек был нам не менее неприятен, чем предыдущий. Случалось, что на партии товара чистый вес, указанный на ящиках, расходился на несколько килограммов с весом, проставленным в счете. Последовало трудоемкое перевешивание ящиков, потрачено было напрасно несколько дней, а в фактуре появилась значительная статья расходов за задержку, за оплату труда рабочих по доставке ящиков на склад, за распаковку, перевешивание и новую упаковку. И это все потому, что где-то в бухгалтерии большого завода кому-то показалось трудным снять телефонную трубку и узнать в экспедиции точный вес отправляемого товара. Таможенные органы во всех странах мира недоверчивы; нельзя, однако, оправдывать собственную небрежность этим недоверием.

Чехословакия ищет путей к заграничным рынкам, которые в течение шести лет были закрыты для нее войной. И она нашла их несмотря на все многочисленные препятствия, которые ставит перед ней политика дискриминации, проводимая западными конкурентами.

Глава IX

МИР ВВЕРХ НОГАМИ

Половина четвертого утра. Ротационные машины в типографиях выбрасывают тысячи экземпляров арабских и европейских газет. В затихших палатах больниц сменяются сиделки после ночного дежурства. Пекари сажают в печь последние буханки хлеба и противни с печеньем, чтобы вовремя доставить их на полки магазинов и на прилавки кафе-автоматов. Белый человек в арабских кварталах исламского мира отдыхает, чтобы набраться сил для нового знойного дня.

Зато арабский мир живет. Он славит рамадан — месяц поста.

Четыре недели голода и жажды

Утром 19 июля газеты и радио известили весь исламский мир от Пакистана у подножья Гималаев до самых глухих марокканских деревушек на берегах Атлантики, что начался рамадан, месяц, в котором Аллах ниспослал верующим на землю коран. С того момента, когда на ночном небосводе появляется серп молодого месяца, мусульманский мир на четыре недели переворачивается вверх ногами.

Ночь превращается в день, а день — в ночь.

От восхода до заката солнца верующим нельзя дотрагиваться до пищи и питья, курить и общаться с представителями другого пола. Фанатизм, с каким арабы[33] следуют этому строгому запрету, изумил нас. Мы видели, особенно в первые дни рамадана, арабов, которые перед закатом солнца едва передвигали ноги по раскаленным улицам. Трудно представить себе, какое непостижимое самоотречение требуется от человека, чтобы он не прикоснулся к воде в пятидесятиградусную жару. Лишь для детей, больных и беременных женщин делается исключение из этого жестокого закона. Разрешается напиться и арабам, которые целый день проводят в пути на верблюдах, но мы встречали людей, которые и в этом случае добровольно соблюдали рамадан. Нет сомнений, что когда-то такой пост имел характер профилактического мероприятия, которое хотя бы на время должно было ограничить чрезмерное употребление пищи и воды в жарком климате. Занесенный с необычайной строгостью в предписания религии пост мог, вероятно, столетия назад оказывать благотворное влияние. Но сейчас, когда быт мусульман во многом вошел в колею современного европейского образа жизни, рамадан приводит к пагубным результатам.

По пути из Триполитании в Киренаику мы делили кузов грузовика с группой арабских пастухов и солдат-сенуситов. Каждые пять минут они справлялись о времени, хотя солнце стояло еще высоко над горизонтом. Трудно было нашим спутникам дождаться конца вынужденной голодовки, особенно когда двое «неверных» на их глазах лакомились сочными фруктами.

Незадолго до заката солнца мы подъехали к Барке, небольшому городку в Киренаике, недалеко от Бенгази. Истомленные арабы молча стояли на улицах, сидели на земле у стен домов, перед небольшими кафе; они ждали. Однако их ожидание было не похоже на наше. Это было тихое ожидание изможденных голодом и жаждой людей. Но вот среди вечерней тишины завыли тревожные сирены. Хотя после окончания войны прошли годы, кровь застыла в наших жилах от этого звука. В Европе сирена оповещала нас о приближении смерти и разрушения, но в Киренаике она приносила арабам конец страдания. Сразу же вокруг нас замелькали черные фигуры, и все звуки потонули в шлепанье босых ног. Через минуту жизнь в Барке остановилась. На улицах не осталось ни одной живой души, лишь несколько пустых машин стояло перед домами. Несколько позднее слышался только приглушенный звон тарелок, кастрюль и стаканов…

Там, за окнами арабского мира, с заходом солнца началась жизнь…

Рамадан не связан с определенным месяцем. С каждым годом он передвигается на несколько дней вперед, так как арабский календарь не совпадает с христианским. Через каждые 33 года он приходится на один и тот же месяц. В зимние месяцы рамадан переносится легче благодаря более низкой температуре и меньшей протяженности дня между восходом и закатом солнца.

В летние же месяцы рамадан — чистая мука.

После захода солнца улицы начинают оживать. Пронзительные звуки арабской граммофонной музыки несутся из-за каждого угла. Голодные арабы теснятся вокруг продавцов фруктов и пирожков, плавающих в оливковом масле. Едят и пьют целую ночь. Те, у кого достаточно денег, чтобы во время рамадана днем не работать, укладываются спать на рассвете с переполненными желудками. Но таких очень мало среди бедноты, которая изо дня в день перебивается чем бог пошлет. Не выспавшись и не отдохнув, приступают утром арабы к работе, во время которой им нельзя ни подкрепиться, ни освежиться. В порту Тобрука мы видели арабских рабочих, занятых на погрузке тяжелых бочек с гильзами. Большинство их еле держалось на ногах. Люди были истощены до предела.

Едва после захода солнца оканчивается неумеренный ужин, которым арабы вознаграждают себя за целый день страданий, как начинается жизнь. Пьют, пируют и поют целую ночь. В арабских кварталах без устали звучит хриплая граммофонная музыка, однообразная до отчаяния. Где уж тут взяться свежим силам для нового трудового дня!

Мы спрашивали у некоторых арабов, почему они так строго придерживаются рамадана. Многие из них боятся наказания, которое может наложить глава общины — шейх. По понятиям мусульман, 81 удар по голому телу — хорошее предостережение нарушителям рамадана. Многие арабы вообще не ответят вам на этот вопрос, так как им просто не приходило в голову нарушить строгий завет пророка. Зато все мусульмане без различия скажут вам, что наградой за страдания на земле им будет вечное спокойствие, изобилие и праздник на том свете. Вы ужасаетесь, узнав, насколько мал процент арабов, не признающих рамадана. Но и они если выпьют воды или выкурят сигарету в течение дня, то сделают это тайком, боясь навлечь на себя презрение единоверцев.

Печальная история бессмысленного поста знает немало имен тех, у кого было больше воли или страха перед наказанием, чем физической выносливости. Однако строгая религия мусульман допускает все же исключения.

Нередко случается, что верующий после нескольких долгих часов поста падает в обморок. Тогда он может надеяться, что его страдания окончатся раньше, чем у остальных. В этих случаях все обходится очень просто. Те, кто чувствует себя несколько лучше, показывают изнемогающему два лоскутка — желтый и красный. Если он не различит цвета, значит на сегодня можно прекратить его страдания, не подвергая его наказанию.

Однако ни одна статистика не покажет, сколько арабов действительно теряет силы и сколько «лишается зрения» лишь для того, чтобы получить возможность смочить губы холодной водой.

Орудийные залпы над Каиром

В Ливии нам часто говорили, что в Египте придерживаются более прогрессивных взглядов на рамадан. Триполитанская молодежь, находившаяся под влиянием египетских фильмов, уверяла нас, что в Египте мы едва ли найдем их единоверцев, придерживающихся рамадана.

В самом Египте мы получили исчерпывающие разъяснения по этому вопросу.

На последнем этапе нашей одиссеи без «татры», в поезде из Александрии в Каир, мы завязали беседу с египтянином — кондуктором поезда. Он терпеливо ожидал заката солнца точно так же, как и миллионы бедных феллахов. Это был молодой интеллигентный египтянин, чемпион по поднятию тяжестей, защищавший цвета Египта на многих международных соревнованиях.

— Во время рамадана я нахожусь в значительно лучшей форме, чем обычно, — сообщил он нам. — Мне кажется, что именно очень строгий режим повышает мои спортивные показатели в это время…

Вот каким был ответ на вопрос, не является ли рамадан пережитком, сохранившимся лишь в менее развитых странах исламского мира.

Наши сомнения на этот счет были окончательно рассеяны 15 августа, в последний день рамадана. Празднование этого дня в Каире выходило за рамки даже самой изощренной фантазии. Когда в первые годы хиджры воинственный фанатизм толкнул арабов на победоносный поход из Мекки, Амр ибн аль-Ас, один из генералов Омара, остановился там, где теперь стоит Каир. На том месте, где он разбил свой шатер, позднее была выстроена мечеть, первая на территории Египта. В этой старейшей египетской мечети каждый год совершается богослужение, на котором присутствует сам король. Таким богослужением завершается четырехнедельный пост и начинается малый.

С самого раннего утра к мечети Амр ибн аль-Аса потянулись толпы верующих. Полицейские грузовики, почетный эскорт. Королевская конница, чистокровные жеребцы, блестящие мундиры, густой лес зеленых и красных вымпелов. Через каждые 100 метров были поставлены триумфальные арки. Железобетонные небоскребы, между которыми должна была проехать королевская процессия из Абдина, создавали причудливый контраст с пестро расшитыми балдахинами перед входом в мечеть. Тысячи полицейских в белых мундирах и красных фесках выстроились впереди шпалер зрителей. Все улицы, по которым должен был проехать король, были посыпаны желтым песком, привезенным из Александрии. Балконы домов и верхушки деревьев задолго до начала торжества в мечети были усыпаны любопытными.

Мы были единственными европейскими журналистами, которым удалось наблюдать это пестрое восточное зрелище в непосредственной близости.

Оставалось несколько минут до 12 часов. На просторной площади перед мечетью, которую так же, как и улицы, посыпали желтым песком, царила напряженная тишина. Временами звучали слова команды начальников королевской конницы, после чего следовали хорошо разученные перемещения и поднятия вымпелов. В мечеть собирались последние верующие. Время от времени у ее входа останавливался автомобиль, из которого выходил высокопоставленный государственный сановник. Вслед за ним подъезжал потрепанный таксомотор, из которого высыпалась стайка арабов с циновками подмышкой, на ходу вытаскивая из-под галабеи несколько пиастров для шофера.

Члены правительства, генералитет и представители общественности ожидали короля под пестрыми балдахинами у входа в мечеть. Ряд золоченых кресел, густые ковры, фраки и золотые эполеты. Напряженную тишину нарушал лишь шелест зеленых знамен, развевавшихся на высоких мачтах. Ровно в 12 часов послышались гудки машин королевской полиции, и вслед за ними на площади появилось несколько красных «виллисов» с белыми полосами на шинах. Через несколько секунд перед мечетью остановился высокий «роллс-ройс», которому король отдает предпочтение во всех официальных случаях.

За «роллс-ройсом» следовал длинный ряд «кадиллаков» и «паккардов» с черными крыльями и красными капотами, боками и планками между окнами. На хромированных дисках колес сияли золотом королевские эмблемы. Щелканье затворов и жужжанье киноаппаратов слились с краткими возгласами команд и военными рапортами, после которых правые руки взлетели к козырькам для воинского приветствия. Раздались звуки государственного гимна. Камергер несколькими ловкими движениями снял с ног короля туфли, чтобы он мог войти в мечеть в сопровождении членов правительства и самых высших сановников. Толпы на площади ликовали, а в сумраке колоннад мечети начиналось тихое богослужение по случаю последнего дня рамадана, того самого рамадана, который на четыре долгие недели вывернул наизнанку жизнь мусульман.

А вечером в этот день над небоскребами и стройными минаретами Каира гремели орудийные залпы в ознаменование конца рамадана. Мы размышляли об этом железном законе корана, когда вместе с последним выстрелом на балконах десятков минаретов потухли гирлянды электрических лампочек. Они сияли целые четыре недели рамадана и вновь вспыхнут через 11 месяцев, когда арабские звездочеты объявят, что на звездном небосводе появился серп молодого месяца, месяца рамадана…

Питьевая вода из стока нечистот

Сопротивляемость организма египетского феллаха непостижима. Врачебные руководства для туристов, путешествующих по Египту или Судану, настойчиво предостерегают от купания в Ниле. Живущий в Египте европеец не рискнет искупаться в Ниле, так как слишком велика опасность бильгарциоза — болезни, поражающей почки и мочевой пузырь. Болезнь эту вызывают паразиты, которые проникают через кожу, а затем по кровеносной системе попадают в организм, где и поселяются. Сотни тысяч египтян хронически страдают этой болезнью.

В сентябре и октябре подъем воды в Ниле достигает максимума. Река широко разливается, принося с собой множество ила, грязи и годовые наносы пыли из Верхнего Египта. Много раз видели мы, как египетские феллахи пили воду прямо из Нила. Несколькими метрами выше они купали своих буйволов. Смрадные нечистоты из сотен тысяч грязных жилищ стекали сюда же в Нил, из которого люди брали воду для питья и приготовления пищи. Органы здравоохранения, правда, пропагандируют пользование большими сосудами из пористой глины, которые механически задерживают нечистоты, находящиеся в воде. Однако это не обезвреживает множества находящихся в воде бактерий. Беспечность властей и недостаточные мероприятия по здравоохранению часто дополняются невежеством и отсталостью самого народа. Недалеко от Эль-Мансуры недавно были разрушены колодцы, вырытые здесь для того, чтобы феллахи перестали пить воду из Нила. Их разрушили фанатичные египтяне, которые так глубоко верят в животворную силу Нила, что приписывают колодезной воде губительные наследственные болезни и половое бессилие.

Сначала мы было подумали, что такое заблуждение свойственно лишь забитым феллахам. Однако это мнение рассеяла картина, которую мы увидели среди пальм на самом оживленном бульваре Каира. Рабочие городской управы поливали траву и цветы грязной водой. Ту же воду они с удовольствием пили во время работы, чтобы утолить жажду при невыносимой жаре. В нескольких шагах от них в каждом доме имелся кран с питьевой водой. Но нет, они предпочитали пить грязь из Нила. Нил несет жизнь…

Ни в какой статистике по Египту вы не найдете сведений о том, скольким людям ежегодно он приносит смерть!

Самолеты-истребители и ДДТ

Через неделю после появления в провинциях Шаркия и Кальюбия первых признаков эпидемии холеры все каирские газеты под аршинными шапками поместили сообщения о том, что на гелиополисском аэродроме приземлился самолет, доставивший первую партию противохолерной сыворотки. 80 тысяч ампулок с сывороткой отодвинули далеко на задний план политические и экономические новости из всех частей света. С 1902 года Египет был избавлен от этой напасти, которая за несколько лет перед тем, в 1882 году, причинила громадные потери его населению. 1500 человек умирало тогда ежедневно, и эпидемия, занесенная в Египет китайским моряком, свирепствовала непрерывно в течение восьми месяцев.

Когда мы проезжали через Исмаилию на пути из Порт-Саида в Суэц, мы и не подозревали, что именно в этом районе находится очаг инфекции. На следующий день было прекращено всякое сообщение в окрестных провинциях и запрещено передвижение египетских парусников по каналу Исмаилия. Многочисленные военные отряды получили в этот же день приказ оцепить деревню Мостород на канале Исмаилия, где было отмечено наибольшее количество заболеваний. В два часа утра 500 солдат оцепили все окрестности, чтобы воспрепятствовать любому передвижению жителей. Однако вскоре выяснилось, что при посылке воинских частей в угрожаемые районы не были приняты никакие санитарные меры и их направили даже без запаса продовольствия и питьевой воды. Солдаты были вынуждены питаться местными продуктами и пить зараженную воду. Только после того, как среди солдат было замечено несколько случаев заболевания и когда оппозиционная печать обвинила военное ведомство в преступной халатности, были приняты меры к «исправлению» ошибки. Военный министр отдал приказ отвести все части из окрестностей Мосторода и вернуть их в местные гарнизоны.

Тогда-то и началась страшная эпидемия, которая вызвала тревогу не только в Египте, но и во всех соседних странах и далеко за границей. Заразившиеся солдаты разнесли холеру из очага инфекции, и она с быстротой лавины распространилась по всей стране. Под давлением общественного мнения за границей, где внимательно следили в это время за спором между Египтом и Англией в Генеральном Ассамблее ООН, правительство ассигновало полмиллиона фунтов на борьбу с эпидемией. Через печать и по радио передавались призывы к населению соблюдать строгую чистоту, кипятить воду, ограничить продажу свежих фруктов и овощей, а также запрещение изготовлять мороженое и продавать холодные напитки. Однако все эти меры походили на злую иронию, потому что они могли охватить лишь жителей нескольких городов, в то время как сельское население, почти полностью неграмотное, оставалось без помощи.

За несколько дней до вспышки холеры видные деятели уверяли нас, что феллах никогда не пьет воду из Нила. 25 сентября газеты поместили сообщение о «грандиозной борьбе» против холеры и снимки с надписями такого рода: «Жители Мосторода впервые пьют настоящую питьевую воду». А под соседним снимком была надпись: «Насос, который установило министерство здравоохранения, чтобы не допустить питья воды из канала».

Каждый день газеты приносили сообщения о возрастающем числе жертв. Даже официальное агентство ежедневно отмечало свыше 100 смертей и десятки подозрительных случаев, а фактическое число жертв было во много раз больше. Правоверные мусульмане не подчинялись распоряжению властей о сжигании трупов, обходя его всевозможными способами. В самом Каире были случаи, когда трупы умерших от холеры провозили в город под овощами и фруктами, чтобы похоронить их в семейных склепах. Эпидемия быстро распространялась, достигла провинций Шаркия, Кальюбия и порта Исмаилия. Из Каира она перебросилась в Гизу и вслед за тем в Александрию. А через несколько дней первые случаи заболевания были обнаружены в Луксоре, находящемся на расстоянии 700 километров.

Все соседние государства дали своим представительствам указание о временном прекращении выдачи виз. Командир аргентинского военного судна, шедшего в Египет с визитом вежливости, выразил сожаление, что события не позволяют ему нанести визит, и изменил курс. Египетское правительство направило правительствам других стран просьбу о предоставлении возможно большего количества противохолерной вакцины для борьбы с эпидемией. Почти все посольства в Каире телеграфировали своим правительствам просьбу выслать самолетом вакцины для своего персонала. Цены на противохолерную сыворотку поднимались до фантастической высоты. В то же время правительство объявило награду за поимку лиц, пустивших в оборот большое количество поддельной сыворотки, изготовленной из соленой воды.

Мы видели, как народ штурмовал вход в здание медицинского учреждения на улице Шариа Фаллаки и требовал прививки против холеры. Это было в дни, последовавшие за сообщением печати о поступлении первых партий сыворотки из-за границы. Полиция разгоняла людей. Происходили душераздирающие сцены.

Всем поездам, проходившим через провинцию Дакахлия, было строго запрещено останавливаться или замедлять ход. Пресса сообщила, что возле Бенха был арестован и заключен в тюрьму машинист, который замедлил ход поезда в угрожаемом районе и дал возможность нескольким египтянам соскочить на ходу. Одновременно пришло сообщение из Палестины о том, что и там обнаружены первые случаи холеры, занесенной из Египта.

В начале октября положение временно улучшилось, но затем снова наступил поворот к худшему. Первоначальное число жертв, составлявшее около 100 человек в день, резко возросло, и однажды официальное агентство сообщило о 500 смертных случаях от холеры и нескольких сотнях подозрительных случаев. Просторные залы каирского вокзала опустели; чтобы воспрепятствовать дальнейшему распространению эпидемии, было прервано всякое сообщение. Над городом с утра до вечера гудели моторы. Самолеты распыляли над всеми его кварталами жидкий ДДТ для уничтожения насекомых. И все же болезнь распространялась. Оппозиционный журнал «Аль-Котла» обвинял правительство в халатности и несвоевременном принятии профилактических мер.

В эти напряженные дни мы особенно оценили один документ на французском и английском языках, который мы везли с собой из Праги. То была справка Пражского государственного института санитарии, удостоверявшая, что перед отъездом, в сроки, предписываемые международными правилами, нам были сделаны прививки против холеры, той самой холеры, которая на время приостановила дыхание целой страны под сенью пирамид.

Египет и Совет Безопасности

Среди двухмиллионного муравейника Каира рассеяна небольшая колония бразильцев. Годами ведет она здесь спокойную жизнь. Состоит она из торговых представителей, импортеров кофе, владельцев транспортных компаний и промышленников. На роскошном бульваре Солимана-паши вы найдете небольшое кафе, где, кроме кофе из блестящих кипятильников, можно получить и замороженный шоколад. Наверное, каждый, кто побывал в Каире, останавливался в этом изысканном уголке, над входом в который красовалась лепная надпись «Brazil coffee stores».[34]

Теперь это название кануло в прошлое. Несколько дней спустя после того, как бразильский делегат в Совете Безопасности внес предложение о том, чтобы спор Египта и Великобритании об эвакуации английских войск из страны и о ее объединении с Суданом был снят с повестки дня и решен путем непосредственных переговоров между обеими странами, в Каире было совершено нападение на бразильское посольство. Все бразильцы получили письма с угрозами мести за предложение бразильской делегации в Организации Объединенных Наций. Напряжение, создавшееся из-за непрерывных оттяжек решения щекотливого вопроса, решения, которого ожидал весь народ, нашло выход в нападениях на бразильцев. Полиция должна была взять их под свою охрану. Министр иностранных дел от имени правительства Египта принес официальное извинение бразильскому посланнику. Однако он не мог помешать тому, чтобы слово «Brazil» исчезло из названия знаменитого кафе. Полицейским, которым поручили охрану персонала кафе, пришлось на несколько часов переместиться с тротуара за хромированный прилавок, так как с фасада начала вдруг падать известка с массивными буквами названия этого заведения.

В воздухе висело напряжение и страх перед завтрашним днем. Во время нашего пребывания в Каире на его улицах непрерывно патрулировали грузовики с полицейскими. Возмущение общественности возрастало с каждым днем и достигло высшего предела, когда кабинет Нокраши-паши прервал переговоры с делегацией лорда Стейнсгейта и после четырехмесячного обсуждения 8 июля 1947 года обратился в Совет Безопасности с просьбой разрешить старый, затяжной спор с Англией в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций. У Египта, который англичане в 1914 году объявили своим протекторатом, а в 1922 году повысили до ранга «независимого королевства», чтобы через несколько лет, в 1936 году, связать его унизительным военным договором, оставалась надежда, что в конце концов он дождется признания своего права на независимость. Народ еще хорошо помнил день 4 февраля 1942 года, когда английские танки ворвались в королевский дворец Абдин в Каире. В тот день английский посол прошел мимо остолбеневшей от изумления королевской охраны прямо в рабочий кабинет Фарука и в ультимативной форме потребовал от короля, чтобы он или назначил Наххас-пашу председателем кабинета министров или отрекся от престола и немедленно покинул Египет на английском самолете. Под угрозой английских танков и пушек Фарук был вынужден капитулировать и поставить во главе кабинета Наххас-пашу, председателя националистической партии вафд. Весь народ воспринял вмешательство англичан как неслыханное нарушение государственного суверенитета, а оскорбительные действия в отношении короля — как свою личную обиду.

Не было поэтому ничего удивительного в том, что, когда после махинаций западных держав при голосовании египетские требования были сняты с повестки дня Организации Объединенных Наций и снова переданы на разрешение путем безнадежных двухсторонних переговоров, гнев народа вылился в систематические демонстрации против Лейк-Саксесса. Но самым трагичным оставался тот факт, что конечным результатом этих демонстраций, направленных против империалистических интересов западных держав, были разгромленные египетские магазины, убитые и раненые как среди египтян-демонстрантов, так и среди египетской полиции…

Конечная цель

Возмущение, вызываемое напряжением во внешней политике, во внутренней жизни зачастую идет по ложному пути по вине безответственных элементов или демагогов, которые используют наэлектризованную атмосферу для реакционных выступлений. Во время нашего пребывания в Египте правительство распорядилось, чтобы рабочие одного завода перестали носить длинные галабеи и во время работы надевали брюки. Это мероприятие было вызвано тем, что на заводе непрерывно росло число несчастных случаев с рабочими из-за широких галабей, попадавших в трансмиссии. Рабочие, спровоцированные безответственными элементами, воспротивились распоряжению правительства. Правительство же вместо того, чтобы терпеливо разъяснить им, что речь идет об охране их жизни и здоровья, послало на завод полицию.

И вот результат: убитые, раненые, уничтоженное имущество…

За последние годы, однако, все настойчивее прокладывает себе путь национально-освободительное движение, руководимое сознательной частью рабочего класса и группой прогрессивного студенчества, которой удалось освободиться от вредного влияния крайнего шовинизма. Это движение осуждает распыление сил в узконационалистических демонстрациях против иностранного вмешательства в англо-египетский конфликт, ибо такие выступления отвлекают внимание египетской общественности от основной проблемы — целеустремленной борьбы за национальное и социальное освобождение египетского народа.

Опытный наблюдатель не может не заметить, что кабальный договор с Англией был навязан Египту при помощи узкой группы египетских богачей и в их корыстных интересах. Эта группа, в конце концов, стала послушным орудием в руках иностранной державы. Попытки английского министра иностранных дел Бевина заключить тайное соглашение с правящими кругами Египта привлекли внимание прогрессивного движения, вызвали в 1946 году бурю возмущения и привели, в конечном счете, к отставке правительства Сидки-паши. За последние годы в Египте сменилось несколько правительств, но ни одно из них не ставило перед собой задачи добиться полного освобождения страны от английской зависимости. Во время недавних выборов, проведенных в условиях военного положения, большинство мест в парламенте получила партия вафд. В ходе предвыборной кампании она сумела привлечь на свою сторону голоса избирателей требованием немедленной эвакуации английских войск. Однако, когда эта партия пришла к власти, она ограничилась официальным требованием о выводе войск, приступив одновременно к подготовке переговоров, которые должны были повести к новому соглашению с Англией.[35]

В редкой стране можно найти столь резкие социальные контрасты, как в Египте. Беспримерная нищета феллаха, который живет той же примитивной жизнью, какую вели невольники древнеегипетских фараонов пять тысяч лет назад (неграмотный, лишенный собственной земли и самых элементарных санитарных условий), контрастирует в Египте с несметными богатствами знатных эфенди и королевской семьи. Личное состояние короля Фарука оценивается в два с половиной миллиарда чехословацких крон.[36] Кроме дворца Абдин, королю принадлежат четыре великолепных дворца в столице и множество других во всех уголках страны. Одну из своих летних резиденций он велел построить прямо у пирамиды Хеопса, чтобы подчеркнуть свое королевское величие. Мы видели в Каире, как вокруг одного из дворцов Фарука возводилась пятиметровая каменная стена протяженностью почти в 20 километров. Для того чтобы огородить принадлежащий королю земельный участок и изолировать его от народа, потребовались бесчисленные вагоны дорогостоящих строительных материалов. А египетские феллахи между тем ютились в глиняных хибарках и пили воду из Нила.

В беседе с несколькими представителями официальных кругов мы задали неожиданный для них вопрос: почему правительство не разрешило египетским делегатам принять участие в международном съезде студентов. Последовало неловкое молчание, а затем смущенное объяснение:

— Студенты нам доставляют много хлопот и без международных съездов. Они внесли бы в нашу внутреннюю жизнь направления, которые нам не нужны…

Да, направления, которые египетской буржуазии не нужны.

Передовой рабочий рука об руку с сознательным египетским студентом требует ликвидации бездонной пропасти, отделяющей эфенди от феллаха. Он добивается основных прав для самых широких слоев населения, которое живет в нечеловеческих условиях. Несмотря на строгую цензуру, за границу проникло сообщение Союза египетских студентов о действиях египетской полиции против студенческих демонстраций осенью 1946 года. Механизированные части применили оружие против студентов университетов имени Фуада, имени Фарука и университета Аль-Азхар. Против демонстрантов — слушателей Каирского медицинского факультета было направлено десять танков. Союз египетских студентов сообщал также, что после демонстраций более 170 слушателей Политехнического института в Каире было арестовано…

Египетское правительство усматривает значительно большую опасность в демонстрациях рабочих и передовых студентов против феодального строя, чем в демагогических протестах ультранационалистов против присутствия в стране англичан. Оно хорошо понимает, что в тот момент, когда египетский народ разрешит первую проблему — поставит во главе страны истинно демократическое правительство, — окончательно отпадет и вторая проблема, а Египет станет подлинно свободной страной, свободной от внутренних и внешних пут…

Глава X

ПОД КАИРСКИМИ МИНАРЕТАМИ

У стобашенной Праги есть серьезный соперник на африканском континенте.

Только над самым большим городом Африки господствуют не церковные башни в стиле ренессанса, барокко или готики, а стройные минареты. Из моря каменных и глинобитных домов, небоскребов и полуразвалившихся лачуг Каира поднимаются они ввысь, как бы вырезанные из слоновой кости, тонкой, как паутина, филигранной резьбой, хрупкие, ажурные, украшенные белыми зубцами, консолями, колоннами, похожими на сталактиты, куполами, балконами и полумесяцами.

Алебастровая мечеть

На пыльной площадке у Цитадели, под изящными минаретами мечети Мухаммеда Али, носится клубок игроков. Лишь у немногих есть настоящие бутсы и спортивные костюмы. Остальные играют босиком и в длинных галабеях, которые при каждом движении путаются у них между ногами. Тени минаретов ложатся на просторный двор самой большой каирской мечети, куда не проникает снизу пронзительный звук судейского свистка. На наружном дворе развевается зеленый египетский флаг, сменивший с недавних пор британский имперский флаг. Солдаты перед воротами улыбаются, а нашими ногами уже занялись смотрители мечети — алебастровой мечети Мухаммеда Али.

Наши ботинки исчезли в холщовых туфлях, и вскоре мы уже стояли под огромными сводами, напоминающими Айя-Софию в Стамбуле. Сквозь цветную мозаику окон, расположенных высоко на куполе в сумраке свода, как бы из рефлектора пробиваются переливающиеся всеми цветами радуги лучи света и мягкими пастельными тонами расплываются по богато украшенным стенам. Поток воздуха заставляет дрожать огромную хрустальную люстру, унося ее серебряный перезвон высоко к вершине купола. Время здесь остановилось. Звук шагов тонет в плотных циновках и густых коврах. Одинокий посетитель ничем не нарушит покоя верующего, который в нише мечети обратился лицом к Мекке, чтобы тихими сурами воздать хвалу пророку.

Гораздо ниже мечети Мухаммеда Али спустились две мечети, почти прилепившиеся к мощным зубчатым стенам Цитадели. Хотя их минареты и не господствуют над Каиром, они ни в чем не уступают алебастровой мечети. Когда вы проходите под ними по узкой уличке, у вас такое чувство, что в любой момент эти изящные, стройные причудливые каменные призмы могут обрушиться на вас. Из густой тени, которая уже давно опустилась в узкую шахту между стенами, минареты, как бы поддерживая друг друга, поднимаются несколькими ярусами высоко кверху, чтобы сияющие полумесяцы на их вершинах как можно дольше сохранили отблеск гаснущего дня. Здесь, под сводами мечети Сиди ар-Рафаи, в королевской гробнице нашел последний приют король Фуад, предшественник нынешнего властителя.

Недалеко от двух этих мечетей — Сиди ар-Рафаи и мечети султана Хасана — вы обнаружите в тесном соседстве с грязными домами и помойками интересное архитектурное сооружение — мечеть Ибн ат-Тулуна. Обнесенная двойной стеной и высокой колоннадой мечеть оставляет впечатление незаконченного произведения, строительного эксперимента, хотя она уже долгие столетия стоит, сохраняя первоначальную форму. Рассказывают, что ее основатель Ибн ат-Тулун был очень трудолюбив и никогда не терял времени даром. Во время одного из совещаний при дворе друзья застали его с листом бумаги в руке, устремившим отсутствующий взгляд в пространство. Не успел один из них упрекнуть его в потере времени, как Ибн ат-Тулун встал и подал придворному архитектору бумагу, свернутую трубкой.

— Ничего подобного, друзья мои, я не терял времени. Так будет выглядеть минарет мечети, которую вы начнете строить!.

Сегодня муэдзин поднимается по спиральной лестнице на внешней стороне минарета точно так же, как и столетия назад, когда постройка минарета была только что окончена.

Едва выйдешь из мечети, как тебя снова захватит бурный поток жизни окраинных кварталов с грязными тесными лавками, переполненными восточными товарами, чеканными браслетами, богатыми интарсиями,[37] шкатулками из слоновой кости, швейцарскими часами, шведскими примусами и американскими найлоновыми чулками. У трамвайной остановки сидит на земле продавец лимонада и сластей лет семи от роду. С наслаждением затягивается он догорающей сигаретой, затем изящным движением отбрасывает в сторону окурок, описывающий длинную дугу, и начинает облизывать расклеившийся за день целлофан, в который завернуты ломтики кокосового ореха. Мимо мчится дребезжащий трамвай. Вожатый выстукивает звонком бесконечный, однообразный ритм, оглушающий пешеходов, которые уступают ему дорогу только в самый последний момент. Лишь время от времени в шуме улицы можно различить певучий голос муэдзина, призывающего к молитве…

Со скрещенными ногами за учебой

В старом Каире в квартале Аль-Азхар находится один из интереснейших памятников арабского строительного искусства — мечеть и университет, носящие одинаковое имя. Еще столетия назад распространилась его слава далеко за границы страны пирамид. Мусульмане на берегах Атлантики, где-нибудь в глухом Марракеше, как и их единоверцы из сказочных стран «Тысячи и одной ночи» или отдаленных селений у Китайской стены, с одинаковым почтением произносят слово Аль-Азхар. Все народы мира, исповедующие веру пророка, посылают своих сыновей в далекий Каир, чтобы они принесли им веру и знания из источника живой воды…

После основания школы в 970 году Аль-Азхар стал одновременно и главной мечетью тогдашнего Каира. Свой строго духовный характер университет сохранял вплоть до двадцатых годов текущего столетия, когда впервые проявились стремления реформировать средневековую программу обучения. Эти стремления поддерживались требованием египетского правительства устранить из государственных органов английских чиновников и заменить их египтянами. В 1924 году правительство добилось того, что центральный совет университета Аль-Азхар разработал новое положение, согласно которому в учебную программу включалось изучение философии, риторики, права и педагогики.

Против реформ Аль-Азхара, поддерживаемых парламентом и правительством, выступили, однако, королевский двор и английский губернатор. Двор боялся усиления демократического движения, которое привело к значительному ограничению власти шаха в мусульманском Иране и к ликвидации феодального строя в Турции в двадцатых годах текущего столетия, когда, несмотря на присутствие иностранных войск в стране, султанат, этот «больной на Босфоре», был сменен республиканской формой правления молодого отечественного капитализма. Англичане энергично противились реформам, так как хорошо знали, что Аль-Азхар посещают студенты как из Индии, так и из других мусульманских стран Британской империи. Они поддерживали египетский двор в его борьбе против парламента и правительства, не желая допустить, чтобы образованные и националистически настроенные воспитанники университета усилили в своих странах движение за национальную, экономическую и политическую свободу. Эта борьба зашла так далеко, что в октябре 1929 года вынужден был подать в отставку ректор университета Мухаммед Мустафа-Мараги, который стремился сделать Аль-Азхар народным университетом, отвечающим современным требованиям. А через год судьба университета была решена. Аль-Азхар попал под неограниченную власть короля, который отстранил парламент и правительство от руководства университетом, оставив за собой право назначать профессоров и ректора, а также контролировать их деятельность.

Чтобы осмотреть Аль-Азхар, теперь требуется особое разрешение. Беспокойство и суета каирских улиц останутся позади вас, едва вы минуете ворота и войдете в просторный двор. Мрамор и алебастр. Лучшие образцы арабского орнамента. На соломенных циновках в тени аркад в одиночку и группами сидят молодые студенты со всех концов исламского мира. Они не оглянутся и даже бровью не поведут, когда вы остановитесь недалеко от них. Они занимаются. На коврике перед скрещенными ногами лежит потрепанный коран. Наклон вперед — назад, вперед — назад. Голова и тело раскачиваются без устали, как перпетуум-мобиле. Это — испытанное средство, чтобы сосредоточиться при заучивании наизусть. Они повторяют суру за сурой раз, десять раз, сто раз. Губы неслышно шевелятся, глаза устремлены куда-то вдаль. Быстрый отсутствующий взгляд на бесчисленное множество арабских знаков и снова сосредоточенность, производящая впечатление экстаза. Бесконечный маятник, направляемый железной волей…

В противоположном углу двора вы увидите группу студентов, среди которых на земле сидит профессор со скрещенными ногами, со сложенными руками, точно так же, как его слушатели. На ковриках разложены учебные тексты. Излагается смысл и сущность учения Мухаммеда. Колоннада ведет к студенческим общежитиям. Они разделены по странам, откуда прибыли слушатели. Высокие, статные марокканцы. Суданцы в белоснежных тюрбанах. Студенты, которые еще совсем недавно гуляли под «золотыми минаретами» в багдадском предместье Каземаин. Молодой житель Эфиопии, невысокий, худой юноша с лицом цвета эбенового дерева и черными кудрями над высоким лбом. Студенты из Пакистана. Смуглые сенуситы, похожие на тех, которых несколько недель тому назад мы встречали на побережье Киренаики. Египтяне в красных фесках, группа студентов с сильно выдающимися скулами и монгольскими чертами лица, сирийцы, армяне, иранцы. Калейдоскоп народов…

Поражает скромное, аскетически простое убранство общежитий. Четыре стены да соломенный или войлочный коврик, который служит и столом, и диваном, и постелью, местом работы и молитвы. Входишь в мечеть. Толстый красный ковер заглушает шаги. В полутьме алебастровых и мраморных колонн снова виднеется группа студентов за работой. Другие отдыхают или спят.

В Аль-Азхаре сейчас почти 17 тысяч студентов, около 600 профессоров и 200 преподавателей. Обширная библиотека насчитывает десятки тысяч томов, среди них много редких арабских рукописей. Когда проходишь мимо студентов, производящих впечатление абсолютно пассивных и вялых людей, с трудом верится, что именно здесь растут сейчас революционные силы. Редкая демонстрация в Каире обходится без студентов из Аль-Азхара. У его стен в любое время дня и ночи дежурят полицейские патрули и военные автомашины, приготовленные для расправы с азхарскими «возмутителями спокойствия».

Скопившаяся энергия, дремлющая под поверхностью Аль-Азхара, время от времени выливается в мелочные ссоры, в удары, направленные не туда, куда следует. Религиозный фанатизм, который издавна был характерным признаком ислама, теперь превращается даже в опасный шовинизм, ищущий повода к выступлению при любых обстоятельствах.

Однако в Аль-Азхаре растет сейчас и другое движение, опирающееся на широкую основу и направленное против тех, кто в странах арабского языка узурпирует до сих пор права, им не принадлежащие. Стремления к свободе и независимости расположенного на западе Марокко и расположенного на востоке Пакистана не случайно скрещиваются как раз посредине, на границе Африки и Азии под стройными минаретами Аль-Азхара…

Возвращение с другого берега

Если вы хотите познакомиться с настоящим Каиром, издавна служившим воротами Востока, этим истинно арабским городом, не ищите его ни на улице Каср эн-Нил, ни на улице Шариа Солиман-паша, ни на современных бульварах между высокими небоскребами. Муски, Аль-Азхар, Шубра и ряд других кварталов, занимающих огромную площадь в Каире, — вот те части города, которые до сих пор живут своей старой, нетронутой восточной жизнью. Однако в эти места рекламные брошюры вас не приглашают…

В Каире нет постепенного перехода от арабских кварталов к европейским. Стоит только свернуть с главной улицы, как через несколько секунд сразу попадешь в совершенно иной мир. Узкие кривые улички, потемневшие дома из камня и глины. Большинство их имеет на плоских крышах надстройку из дерева и прутьев. Резные деревянные эркеры, прилепившиеся к стенам домов, подвешены высоко друг над другом. Окна закрыты ставнями. Улички становятся все уже, как будто полуразвалившиеся глиняные дома ищут опоры друг в друге. Вы проходите под «триумфальными арками» из только что выстиранных галабей и рубашек, развешенных над улицами в несколько ярусов. Сумрак и тень царят здесь в течение всего дня, с утра до вечера. Лишь в полдень солнце на несколько минут пробирается до булыжной мостовой, а затем ее снова накрывает хмурый полумрак. Становится понятным, что кривизна и узость уличек — не случайное явление. Местами кажется, что строители этих кварталов умышленно выбрали ломаную линию планировки, чтобы задержать солнечные лучи и уберечь обитателей полутемных углов от зноя. Ведь эти улички служат скорее местом работы, чем транспортными артериями.

Ремесленники разложили свой инструмент прямо под ногами прохожих. Не ищите здесь тротуаров. По переполненной улице катится повозка на двухметровых колесах, которую тянет худой, усталый ослик. Восточные базары с беспорядочным сочетанием красок, запахов и форм. Египетские галабей, страконицкие фески,[38] итальянские очки от солнца, яблонецкие ювелирные изделия, бразильский кофе, аргентинские консервы, коллекции «настоящих» скарабеев и колье, американские безопасные бритвы, старое оружие из Судана, английские ножевые изделия.

Вот уличка золотых дел мастеров в Муски. Килограммы золота высокой пробы на небольших верстаках под руками арабских художников постепенно преображаются. Линия за линией, узор за узором вплетаются в мягкий благородный металл. Захватывает дух при виде этих изумительно красивых орнаментов, сочетающих в себе умение, талант, терпение, традиции и фантазию. Входите в старый дворец, превращенный в склады и мастерские антиквара. В первой комнате вы увидите великолепные ковры. Искусство древней Персии, Бухары, Самарканда, Туркестана; здесь лежат рядом изделия турецких, индийских и кашмирских мастеров. В соседнем помещении воскрешены произведения мастеров древнего Египта. Богатства фараонов, сенсационные находки из гробницы Тутанхамона, приводящие в изумление посетителей каирского музея, оживают здесь в пестроте красок и свежем блеске золота, перламутра и майолики. Это — точные копии произведений искусства, извлеченных недавно на свет после тысячелетнего сна.

Входите в мастерскую. Но это мастерская совсем не нашей эпохи! Как по мановению волшебной палочки, вы переноситесь на тысячелетия назад, во времена фараонов. Перед вами на низкой скамеечке сидит седовласый старец. В одной руке он держит маленький лук, веревочная тетива которого накручена на палочку из черного дерева. Заостренные концы палочки вставлены в брусочки из твердого дерева. Один брусок на земле, другой — в свободной руке. Лук движется то в одну, то в другую сторону, а эбеновая палочка вращается, как на токарном станке. Чувствительные пальцы левой ноги сжимают резец, направляют его острие, превращая кусок черного дерева в столбик, отделанный тонкой резьбой.

Рядом вы увидите другого араба, который терпеливо вытачивает из перламутра загадочные знаки иероглифов. Третий мастер из тысячи мелких кусочков перламутра сосредоточенно складывает изумительный орнамент интарсии. Четвертый — из куска тяжелой слоновой кости создает почти невесомое кружево отделки для королевского кресла. Вы покидаете полутемную мастерскую с чувством, что это единственное место в Египте, где еще до сих пор живут придворные ремесленники фараонов…

Через минуту вас уже снова захватывает восточная суета уличек. Вдруг вы останавливаетесь в изумлении: конка, настоящая конная железная дорога, такая, какую, вероятно, помнят лишь немногие из старых жителей Праги. Пытаетесь рассмотреть ее поближе, но единственное, что остается в памяти — это тощая лошадка, кучер и огромная, грохочущая и галдящая громада фесок и развевающихся галабей.

Вы останавливаетесь возле старика старьевщика, сидящего на брезенте от армейской палатки у входа в свою загроможденную кладовую. Старьевщик немедленно вскочит, лишь только увидит, что вы проявляете какой-то интерес. От входа в сарай косо поднимается вверх к потолку плотно утоптанная гора. Невыразимый хаос противогазов, спальных мешков, учебных гранат, походных палаток, тропических шлемов, авиационных измерительных приборов, канатов, запасных частей к военным автомашинам, белья, комбинезонов, походных сумок, противопесочных лент, посуды, столовых приборов, военных радиостанций, противомоскитных сеток, обуви, брезентовых мешков для воды. Голова идет кругом от всего этого. Все без разбору свалено в кучу высотою в несколько метров. По куче лазят случайные покупатели, копаются в ней, как кроты, ворошат ее и выбирают, что им нужно. Понадобился бы труд нескольких рабочих в течение двух недель, чтобы из этой свалки оставшихся от войны вещей выбрать ценные материалы. Но нет. Куда удобнее усесться перед лавкой и предлагать покупателям самим открывать все новые и новые сокровища. В этом есть ведь и своя прелесть…

Возвращаясь., как в трансе, из этого мира загадок и контрастов, нездорового полумрака и соблазнительной таинственности, подавленного «я» и беспредельного размаха творческого энтузиазма, вы остановитесь в тени мечети с таким чувством, будто вынырнули из омута давно ушедших веков в современность. На ступенях старой мечети сидит слепая старуха с протянутой рукой и поет. Взволнованная мелодия арабской песни, вызванная к жизни старчески надломленным голосом, разрастается в возбужденную гортанную трель и летит к каменному кружеву минаретов и еще выше к потемневшему небосводу, куда устремлены угасшие глаза…

А двумя улицами дальше бьется сердце «европейского» Каира, наполняя зеленым, желтым и красным эликсиром газосветные артерии расфранченного города.

— Последний выпуск «Бурс эжипсьен»!

— 460 жертв холеры за истекшие сутки! Правительственный кризис во Франции! Серьезные волнения в Палестине!..

Церковные служки в смокингах

Ислам — официальная религия Египта. Двор, большинство высокопоставленных сановников и представители «десятитысячной верхушки» исповедуют ислам подобно миллионным массам феллахов. В Египте действует законодательное положение о свободе совести, но, по неписаному закону, высокие, ответственные должности не могут занимать лица, исповедующие иную веру.

И все же в Египте проживает много приверженцев других религий. Наиболее многочисленна группа коптов.[39] Среди двадцатидвухмиллионного населения Египта насчитывается около трех миллионов коптов. Это — феллахи, мелкие ремесленники, рабочие, мелкие чиновники, торговцы, низшие служащие. В государственных учреждениях они, несмотря на более высокий уровень образования и развития, занимают лишь второстепенные посты. Это диктуется соображениями материального и политического порядка. Египет становится руководящим государством группы арабских стран, на щите которых начертан знак Мухаммеда. Этим объясняется и стремление закрепить в той же мере внутренние позиции ислама.

На первый взгляд копта не отличишь от мусульманина. Он носит такую же феску на голове и одевается в европейское платье, как любой египетский эфенди. Однако у копта более развито понятие о равноправии людей. Он отвергает деление общества на касты, ставит женщину на один уровень с мужчиной и не допускает многоженства. Во время нашего пребывания в Каире нам представилось несколько случаев поближе узнать жизнь коптского меньшинства и сравнить ее с жизнью ведущей группы исламского населения.

Едва ли бы нам представилась лучшая возможность для изучения быта коптов, чем коптская свадьба, на которую мы получили приглашение.

Около восьми часов вечера мы пришли в темную узкую улицу. Переулок вел от нее в тесный тупик и оттуда во двор. Спотыкаемся о камни и лишь в последний момент избегаем глубокой лужи. Узкая лесенка, облупленные стены. На каждой лестничной площадке керосиновые лампочки. Сверху до нас доносится разноречивый гул голосов, звонкие трели и смех.

Входим. Просторная чистая прихожая. За ней большая комната, в которой находится невеста с подругами, окруженная вниманием родных и приятельниц. В комнате только женщины. В конце концов мы попали в помещение, где должен был свершиться обряд. Знакомимся. Нас встречают приветливыми улыбками, проявляют внимание и гостеприимство.

По обычаю коптов, свадебный обряд совершается дома. В передней части комнаты было устроено возвышение с двумя позолоченными креслами, позади которых находился большой египетский государственный флаг. Вдоль стен стояло несколько стульев, здесь группами разместилась мужская половина родственников и друзей. В отдаленном углу комнаты находились одетые в европейское платье жених и отец невесты, оба в красных фесках на голове, а между ними сидел коптский священник в особом головном уборе, напоминавшем наполовину черный тюрбан, наполовину красную феску. На черную сутану с металлическим распятьем на груди спускается окладистая борода. Весело, дружески, без излишней формальности составляется брачное свидетельство. Наконец священник облачил жениха в плащ из золотистого бархата и остался в помещении один. Потекли минуты ожидания.

Вдруг до нас донеслось ликование, крик, знакомая звонкая трель, которую мы слышали, когда поднимались по лестнице, звуки дудки, нескольких ударных инструментов, мужское пение. В следующий момент в комнату вошли жених с невестой, подружки со свечками в руках, родители молодых, а за ними певцы и музыканты вместе с остальными участниками свадьбы. Необычный обряд начался с чтения по-коптски Ветхого завета. С молитвой смешивался, а временами и покрывал ее оглушительный рев молодых певцов и церковных служек. Это было нечто похожее на григорианский хорал, акклиматизировавшийся со временем в арабской среде. К сливающимся интонациям, звукам дудки и ударных инструментов снова примешивается таинственная звонкая трель. Мы, наконец, обнаружили, от кого она исходила. Ликующие звуки в высоком резком тоне издавали молодые девушки, придавая им вибрацию быстрыми, короткими движениями языка между зубами и губами.

Вокруг непринужденные проявления радости, смех и возбужденная жестикуляция. Голос священника, совершавшего обряд, тонет в шуме. Тем не менее глаза всех присутствующих устремлены на него. Непостижимый контраст всеобщему веселью создают важные, окаменелые лица молодоженов, которые, не шевелясь, сосредоточенно смотрят в галдящую толпу. Обряд продолжается более получаса. Затем переходят к благословлению, и тут на стул, поставленный посреди комнаты, забирается первый служка лет сорока от роду. Он торопливо через голову снял церковное облачение и остался перед затихшей компанией в безукоризненном смокинге и белоснежном воротничке. Его поздравительную речь то и дело прерывали вспышки веселья. Он напоминал скорее конферансье перед микрофоном в пестрой эстрадной программе, чем торжественного свадебного оратора. Заблестели глаза и у священника. В бороде мелькнула белая полоска зубов, и вскоре он уже смеялся вместе с остальными, хватаясь за живот.

Гости понемногу выходят в смежную комнату, где приготовлено легкое угощение.

Кто боится, тому нельзя в Муски

Каждого начинающего шофера-европейца следовало бы заставлять проехать обязательный километр по окраинным улицам Каира, прежде чем вручить ему водительские права.

Чтобы проделать это, недостаточно иметь только хорошие тормоза и сигнал не слабее сирены пожарной машины, нужно и неистощимое терпение, железные нервы и хотя бы некоторые способности к жонглерскому искусству. В послеполуденные и вечерние часы вся жизнь из домов, балконов, дворов и лачуг переходит на мостовую. Тротуары здесь или очень узки или их нет вообще. Тесные, кривые улички до отказа забиты детьми и взрослыми, передвижными ларьками и повозками, собаками, козами, овцами, кошками, ослами, а иногда стадом скота или караваном верблюдов.

По «магистрали» проезжаешь сквозь живую массу. Не спеша пытаешься обогнать трамвай, у которого ступеньки идут вдоль всего вагона, но видишь лишь его крышу, так как все остальное закрыто висящими пассажирами. Обгоняешь вагон, непрерывно сигналя. Однако 20 секунд непрестанного рева клаксона не мешают египтянину в галабее прыгнуть с трамвая на ходу в двух метрах от переднего буфера машины. Если удается затормозить в последнюю минуту или объехать его, он улыбается и совсем невинно произносит свое характерное «малеш» — ничего, пустяки…

Если заденешь такого прыгуна в галабее, то можешь прощаться с машиной. Все имеющие руки и ноги постараются сделать так, чтобы вы уже никогда больше не ездили. Не желая проделывать факирские трюки и испытывать судьбу, вы медленно следуете за трамваем до самой остановки. Там приходится остановиться и в течение нескольких секунд наблюдать волнующее зрелище: ссоры, крик, руки, жестикулирующие перед лицом соседей, рев. Арабы боролись за место на подножке даже и тогда, когда трамвай уже отъезжал от остановки. Обогнать трамвай нет никакой возможности. Наконец, вы дождались основной остановки на перекрестке. Трамвай останавливается у посадочной платформы, и теперь уже от вас зависит, сумеете ли вы осторожно пробраться сквозь живую стену человеческих тел, прежде чем трамвай снова вас обгонит.

По боковым улицам ездить не рекомендуется. На автомобиль, даже если у него громкий гудок, в непрерывном гаме никто не обратит никакого внимания, и вы, в конце концов, согласитесь с опытными владельцами автомобилей и пойдете пешком по боковым уличкам. Так будет быстрее и спокойнее…

Шоферы на загородных шоссе также не отличаются дисциплинированностью. Подъезжая к перекрестку глиняных дорог, вы издали видите грузовик, стоящий поперек пути. На всякий случай начинаете сигналить за полминуты до того, как подъедете. Люди около грузовика оглядываются на вас, но спокойно продолжают свое дело. Притормаживаете, непрерывно сигналя. Это, разумеется, не помешает шоферу грузовика неожиданно дать полный газ и попятиться прямо на вас. В конце концов вам станет ясно, почему из всех ремесленников в Египте самые довольные те, которые заняты ремонтом автомашин, и почему спрос на них особенно велик.

На террасе в Гарден-Сити

В Египте проживает несколько сот чехословаков. Большинство их сосредоточено в Каире и Александрии. Это — частные предприниматели или лица, занимающие руководящие должности в торговых и промышленных предприятиях, где они часто добиваются приличного положения. Во время войны чехословацкая колония в Египте была прибежищем для наших солдат, находившихся в странах Среднего Востока. Клуб «Лидице», многие чехословацкие семьи и чешский пансион Гарден-Сити на Каср-эль-Аини в течение всей войны старались обеспечить нашим солдатам после недель и месяцев, проведенных в пустыне, то, чего им больше всего недоставало: тепло и уют далекой родины. Окончилась война. Солдаты возвратились домой. Однако завязавшиеся в злую годину узы дружбы сохранились.

Вероятно, каждый побывавший в Каире чехословак знаком с уютной обстановкой чешского пансиона на Каср-эль-Аини. Сотрудники чехословацкого посольства, расположенного в нескольких шагах от пансиона, члены торговых и промышленных делегаций, случайные посетители и старые каирские переселенцы собираются на окруженной зеленью террасе на крыше пансиона, чтобы, глядя на очертания массивных пирамид, в дружеской беседе вспомнить о родине.

За широкими столами звучит чешская речь. Чешскими ватрушками лакомятся англичане и французы, а также все, кому надоела египетская кухня. Владельцы пансиона супруги Гайс служили чичероне, вероятно, для всех наших земляков, которые когда-либо попадали в город пирамид. Неутомимые в своей услужливости, вооруженные двадцатилетним опытом и совершенным знанием как древнеегипетских памятников, так и современного Египта, они забросали нас не только путеводителями, фотографиями и ценными коллекциями, но и предложениями показать все, что только заслуживает внимания.

— Поедемте, покажу вам Цитадель и монастырь дервишей Бекташи, — предложила нам госпожа Гайс, подавая последнее блюдо обеда.

А через минуту она уже побежала заводить свою «шкодовку», чтобы отвезти нас к минаретам, которыми мы ежедневно любовались с террасы пансиона. Через несколько дней мы уже не удивлялись тому, что египетский персонал пансиона понимает по-чешски. За долгие годы службы египтяне привыкли к гостям из далекой Чехословакии, и вы можете спокойно попросить египетского слугу в феске добавить вам абрикосовых кнедликов, не опасаясь, что он не поймет вас.

— Может быть, вам дать адреса в Китае? — спросил нас Вацлав Гайс, перебирая картотеку своих знакомых, которые в течение долгих лет проезжали через Каир, чтобы обосноваться на противоположных концах земного шара.

Мы не успевали записывать адреса его хороших знакомых в Иоганнесбурге, Вальпараисо, Найроби, Аддис-Абебе, Монреале, Булавайо, Ла-Пасе, Сиднее, делая пометки, кому передать сердечный привет из Каира и напомнить о первом осмотре пирамиды Хеопса или колоссов в Мемфисе.

Когда мы через несколько недель покидали пансион, чтобы продолжить свой путь, нам казалось, что мы расстаемся с родным домом. «Семейный стол» на террасе у супругов Гайс забыть нельзя…

Карусели в воде

Представьте себе, что вы купили билет на самолет до Софии или до Бомбея, а автобус «Чехословацких авиалиний» с площади Республики отвез бы вас вместо Рузине куда-нибудь к Вышеградской скале, на северный конец Цисаржского луга, на Влтавский аэродром.

К северу от каирского острова Гезира Нил разлился на огромном пространстве. Казалось, вода хочет поглотить все вокруг. Река превратилась в огромное озеро катящихся мутных вод с рядами фелюг и дахабий. У противоположного берега стоит на якоре белый многопалубный пароход с синей надписью «БОЭК»[40] на серебряном фоне. Посреди Нила — плавучие буи. Высоко в небе послышался рокот моторов. Блестящие крылья серебряного гидроплана растут на глазах, но затем самолет, сделав большую дугу, повернул обратно, а через минуту широкими спиралями стал спускаться к Нилу. Еще один круг, и огромные поплавки появляются в нескольких дециметрах над водой, и вот уже весь корпус самолета скрывается в туче водяных брызг. Несколько катеров и быстрых лодок с пограничными чиновниками, таможенниками и представителями службы здравоохранения несутся по водной глади к гигантской металлической птице, которая уже спокойно покачивается на волнах. А через полчаса на египетскую землю впервые ступают пассажиры из-за моря, первый взгляд которых в стране фараонов устремляется к животворному Нилу.

Другую достопримечательность Нила представляют его мосты. Все они, начиная от самых маленьких и кончая современным мостом Аббаса II в Каире, имеют посредине одно или несколько подвижных звеньев.

Когда вы подъезжаете к мосту, вам не приходит в голову, что вы не сможете переехать по нему на другую сторону. Лишь за несколько десятков метров от моста вы почувствуете что-то неладное. Галдеж, как в судный день: кричат люди, ревут ослы, гудят клаксоны. Вы выходите из машины на разведку. Два полицейских натягивают поперек моста канат с флажками. Не помогают ни просьбы, ни увещания, ни документы. Сообщение было прервано в соответствии с «графиком движения». Что же здесь произойдет?

Несколько египтян посреди моста воткнули в самый центр асфальтированной проезжей части ось ворота с четырьмя длинными горизонтальными рычагами. В следующий момент вокруг ворота уже шлепали босые ноги и развевалось восемь галабей. Середина моста отделилась от боковых частей, и все вместе начало медленно и величаво поворачиваться. Двигалась широкая проезжая часть с центнерами асфальта, тротуары, перила и фонари. С разрешения полицейского вы ныряете под канат с флажками и подходите к самому краю вырезанной дугой проезжей части, под которой неожиданно открылась пропасть. В шести метрах внизу катятся мутные воды Нила. Напротив стоит группа рабочих около ворота, равнодушно поглядывая на длинную очередь пузатых фелюг, которые скопились у моста, чтобы переплыть на другую сторону. На высоких мачтах надулись белые залатанные паруса, и через полминуты мимо вас проплывает процессия величавых треугольников. Груз сена и дурры, пирамиды обожженных глиняных горшков, зеленых арбузов, сахарного тростника, груды бочек…

Такая необычная картина заинтересует вас еще раза два-три, а потом при виде загроможденной дороги перед каким-нибудь из каирских мостов вы повернете назад и направитесь к следующему, который уже закрылся или еще только будет открываться.

Фелюги не спешат, как и египтяне…

Глава XI

НОЧЛЕГ НА ПИРАМИДЕ ХЕОПСА

Сквозь сеть телефонных проводов и лес антенн двухмиллионной столицы Хеопс с Хефреном и Микерином приветствуют изумленного путешественника, приехавшего в Египет посмотреть на седьмое чудо света посреди пустыни.

С плоских крыш одиннадцатиэтажных дворцов, мимо которых внизу катится сплошной поток звенящих трамваев, роскошных автомобилей, высоких двухколесных повозок и египтян в галабеях и тропических головных уборах, вы увидите на южной окраине Каира те самые каменные пирамиды, возбуждавшие изумление античных путешественников, а также новозеландских солдат, лагери которых около пирамид были свернуты лишь спустя долгое время после окончания войны.

Влажным теплым утром, когда солнечные лучи начинают постепенно пробиваться сквозь скопления паров над Нилом, горизонт над Каиром сливается в одну сплошную свинцовую тучу. По всем среднеевропейским приметам следовало бы ожидать грозы. Однако тепло восходящего солнца быстро высушивает избыточную влагу из насыщенной парами атмосферы, и через несколько минут покрывающий землю занавес поднимается.

На песчаном горизонте неожиданно появляется желтоватый наклоненный треугольник. Через минуту рядом с ним вырастает силуэт второго треугольника, темнее и острее первого, будто хочет поддержать его.

Из утренней дымки рождается пирамида, за ней вторая, третья, как это происходило каждое утро на протяжении тысяч лет. Через полчаса их контуры уже резко вырисовываются на чистом горизонте.

Таинственное очарование усыпальниц древнеегипетских фараонов влечет к себе неодолимо. В течение дня к пирамидам идет поток автобусов и трамваев, доставляющих путешественников со всех уголков земного шара. Здесь их ожидают десятки арабов-проводников с разукрашенными верблюдами и конями. Они знают несколько стереотипных фраз на десятке языков мира, знают технику фотографирования и умеют обращаться с затворами фотоаппаратов туристов, которые не могут устоять перед желанием увековечить себя при помощи собственного аппарата сидящими на горбу верблюда у подножия самой высокой пирамиды. Над потоком спешащих людей с путеводителями в руках время от времени прогудят моторы пассажирских самолетов. В стоимость билета, взятого на аэродроме где-нибудь на другом конце земного шара, включен полет по кругу между вершинами пирамид Хеопса и Хефрена. Почти можно сосчитать головы любопытных пассажиров, теснящихся у окон, чтобы не упустить ни на одну секунду вида покоренных пирамид. Трижды кружит над ними летающая крепость из стали и алюминия, а затем приземляется на близлежащем аэродроме в Новом Гелиополисе, расположенном недалеко от древнего города Он, где некогда египетские жрецы писали царские хроники.

Ночное восхождение

Выветрившиеся камни пирамид окутаны легкой предвечерней мглой. Как бы покрытые глазурью цвета охры горы Мукаттама на другом берегу Нила розовеют в отблеске заходящего солнца. Остро очиненные карандашики минаретов Цитадели бросают длинные тени на заброшенные каменоломни, из которых когда-то десятки тысяч рабочих и невольников добывали миллионы тонн известняка и ожидали осенних разливов Нила, чтобы переправить их на стройку на противоположный берег.

Путешественнику, который хочет избежать неприятной сутолоки, создаваемой туристами вблизи сфинкса и пирамид, не остается ничего иного, как отложить осмотр на ночное время. Правда, и ночью такое посещение связано с определенным риском, ибо арабские проводники рассчитывают и на таких редких путешественников и бывают еще более назойливыми, чем днем. Темнота помогает им. Дело доходит до того, что они насильно берут плату за непрошенное сопровождение. Избалованные во время войны крупными подачками английских солдат, приезжавших сюда коротать отпуск, проводники назначают немыслимые цены. Власти из соображений безопасности запрещают ночные восхождения на пирамиду. Однако в Египте даже самые строгие запреты отступают перед магическим словом «бакшиш», а в свой гонорар арабские проводники не забывают включать и взятку полиции.

Вечером в последний день перед полнолунием мы упаковали в спальные мешки кинокамеру, фотоаппараты, несколько плиток шоколада и свитеры и втиснулись в переполненный трамвай, шедший по направлению к Гизе. На каирские улицы опустилась густая тьма, а вдоль набережной сумрак прорезали гирлянды фонарей. Быстрые воды разлившегося Нила с шумом катились под арками моста Аббаса II, унося с собой тысячи тонн коричневого ила из Верхнего Египта и Судана.

На площади Аль-Ахрам ожидает трамвай № 14, который и доставляет нас почти к самому подножью пирамиды Хеопса. Над улицами, выдыхающими накопленный за день жар, все еще неподвижно стоит влажная, вязкая духота. Жара стала источником преуспевающего промысла. Тысячи уличных продавцов и десятки тысяч жаждущих египтян целый день повторяют одно и то же слово: «кука-кулаа, кука-кулаа…» С утра и до вечера звучит в каирских трамваях этот девиз жаждущих жителей Каира из уст маленьких продавцов в галабеях. Парнишки с ведрами, полными бутылок и льда, на ходу вскакивают в вагон трамвая, перебегают с площадки на площадку, а на следующей остановке спешат к трамваю, едущему в обратном направлении.

Мы не удержались и засунули в карманы по бутылке кока-колы, чтобы взять их с собой на вершину пирамиды.

От конечной остановки короткая асфальтированная дорога ведет к большому каменному острову посреди мягкого песка. Именно этот надежный фундамент тысячелетия тому назад выбрали древнеегипетские строители, чтобы наслоить на него пирамиды небывалых размеров. Гладкая облицовка пирамид давно исчезла с их поверхности, и обнаженные плиты дают возможность подняться по граням на самую вершину.

От заката до восхода солнца пирамиды в Гизе охраняются полицией. Гораздо бдительней охраняют их арабские проводники, опасаясь упустить заработок. Их можно встретить здесь в любое время дня и ночи. Они налетают на посетителя, как только он появляется у подножья, и не допустят, чтобы он совершил восхождение без их «охраны». Запрет совершать восхождения ночью отступает далеко на задний план, как только начинается разговор о размерах бакшиша. Он включает в себя и цену мнимого входного билета, которого, разумеется, вы никогда не увидите.

Мы начали восхождение по юго-западной грани напротив пирамиды Хефрена. Месяц уже высоко плыл по беззвездному ночному куполу, и огромные плиты известняка казались в его бледном свете еще более могучими.

Песчаный фундамент с надгробными камнями, похожими на скамейки, постепенно исчезал внизу под нами. Ступень за ступенью уходили к потемневшей земле зубчатые очертания плит. Далеко на востоке в густом бархате ночи засветилась серебристая лента оросительного канала.

Восхождение, возможно, утомительно лишь потому, что некоторые слои плит достигают почти метра в высоту. Нам пришлось осторожно поднимать впереди себя спальные мешки с хрупкими камерами, но, несмотря на это, весь подъем длился неполных 18 минут.

Ялла эмши![41]

Отправить проводника вниз с полпути нам не удалось, и мы прилагали все усилия, чтобы поскорее от него избавиться. Он, очевидно, не мог понять нашей незаинтересованности в добром совете. Мы же, со своей стороны, не могли понять его ломаного английского языка, на котором он предостерегал нас против тайной полиции. Поняли мы это только тогда, когда он начал подробно излагать замысловатый план нашего спасения.

Проводник принял нас за немецких военнопленных, скрывающихся на египетской территории. Короткие штаны, светлое хаки рубашек и спальные мешки подмышками пробудили в нем такие симпатии, что он не принял к сведению наших уверений, что мы не имеем с немцами ничего общего.

Некоторые египтяне симпатизировали нацистам, даже когда Роммель стоял перед Нильской дельтой или, может быть, как раз поэтому. Немецкая пропаганда была слишком заманчива. Она обещала, по меньшей мере, ускорить осуществление долголетних стремлений к изгнанию англичан из Египта и Суэца.

Об этих симпатиях хорошо знали пленные в лагерях Киренаики и Суэца. Они почти наверняка могли рассчитывать на помощь, едва лишь вырывались из рук английских военных властей.

— Завтра утром перед рассветом я приду за вами и отведу вас в безопасное место, в шатер шейха, — сказал проводник, указывая в пространство между сфинксом и пирамидой Хефрена, где вдали виднелись красные отблески лагерных костров.

— Мои друзья позаботятся о документах и одежде. Говорите всюду, что вы французы или греки, и вам ничего не будет, — продолжал проводник.

Мы слушали его с интересом.

— В Каире как механики или шоферы вы сможете зарабатывать по 25 пиастров в день. О пище и жилье можете не беспокоиться. А если вы захотите жениться…

— А как же египетская полиция? Что если нас поймают? — спросили мы нашего спутника, стараясь узнать побольше.

— Не бойтесь. Ни один египтянин не сделает вам ничего плохого. Если все же вас побеспокоит кто-нибудь, попросите его оставить вас в покое. Ялла эмши, понимаете? Ялла эмши, ялла эмши! Понятно?

После того как мы при нем повторили эти слова несколько раз, он удовлетворенно кивнул головой и начал медленно спускаться с пирамиды.

— Здесь недостаточно безопасно, сюда приходит много англичан, я приду за вами до рассвета… — донеслись до нас его слова, когда сам он уже исчезал под бледными плитами пирамиды.

Нам показалось, что наш «проводник» был несколько удивлен, когда мы на следующее утро, встретившись у подножья пирамиды, приветствовали его теми словами, которым он научил нас накануне вечером. Он домогался бакшиша, который уже получил вчера, и другого для брата, который якобы стоял вчера на страже с противоположной стороны пирамиды, чтобы нас во время восхождения не заметила полиция…

Прогулка через пять тысячелетий

Серебристый поток лунного света стекал по стенам пирамиды и сглаживал грани каменных блоков. Бесконечная цепь светящихся жемчужин убегала от конечной трамвайной остановки под пирамидами далеко к Каиру. Ролики миниатюрных коробочек высекали из проводов снопы искр. Одинокие огоньки уличных фонарей разбегались куда-то в сторону Гизы и сливались на горизонте с разноцветным заревом газосветных трубок.

Внизу в Мена-Хаусе на освещенной площадке под звуки испанского танго с неизменными кастаньетами танцевало несколько пар. Прожекторы, укрепленные на высоких стволах пальм, вычерчивали на темном фоне неба станиолевые вееры листьев, вероятно точно так же, как и несколько лет назад, когда в прохладных садах Мена-Хауса после длившегося целый день совещания отдыхали президент Рузвельт, Черчилль и Чан Кай-ши.

Далеко на горизонте в темноте ночи временами вспыхивал маяк гелиополисского аэродрома, перерезая белым конусом своего света гирлянду фонарей вдоль набережной, которая бесконечным светящимся пунктиром делила долину Нила на два разных мира. На юго-востоке за расплывчатыми контурами сфинкса из вечерней мглы выступали серебристые вершины дюн и их черные тени. Совсем близко в темноте ночи светились прямоугольники окон в предместье Гизы и звучали в тишине плачущие звуки арабской музыки.

Под нами недвижно лежали миллионы тонн камня, скрепленные почти пятью тысячелетиями.

Пирамиде было уже много более двух тысяч лет, когда сюда прибыл греческий репортер Геродот. Он сразу же стал измерять ее и написал затем сенсационную статью о седьмом чуде света…

Его нисколько не смущал тот факт, что интервьюировал он одних лишь своих земляков греков. Они давно уже не умели читать иероглифические надписи на стенах и наговорили ему примерно таких же небылиц, какие сейчас рассказывают туристам драгоманы на верблюдах…

Тем не менее его репортаж пережил две с половиной тысячи лет и был переведен на всевозможные языки…

Вплоть до короля Рампсенита, писал Геродот, Египет жил якобы в довольстве. Но Хеопс вверг страну в беду превеликую. Он закрыл все храмы, запретил египтянам приносить жертвы богам и заставил их работать на себя. Одним он велел дробить камни в каменоломнях среди пустыни, другим — перевозить глыбы на плотах через реку. Сто тысяч человек работало попеременно на строительстве, которое продолжалось 20 лет. Десять лет потратили рабочие на постройку дороги, по которой перевозили камни.

На пирамиде, сообщал далее Геродот, древнеегипетским шрифтом обозначено, сколько денег было израсходовано на редьку, лук и чеснок для рабочих. Переводчик, мол, прочел ему надпись, из которой он узнал, что на это дело было израсходовано 1600 серебряных талантов. Хеопс якобы дошел до такого позора, что, не имея больше денег достроить пирамиду, отправил собственную дочь в публичный дом, наказав ей заработать определенную сумму денег. Указанную отцом сумму дочь собрала, но решила при этом и о себе оставить память. Поэтому каждого, кто приходил к ней, она просила подарить ей один камень. Из этих камней и выстроена будто бы средняя из малых пирамид, стоящих перед восточной стеной Большой пирамиды. Рабочих, которые строили пирамиду, так же как и крестьян, доставлявших им хлеб, непрерывно подгоняли палками и пальмовыми розгами. Провинившихся надсмотрщики будто бы связывали, доставляли к ближайшему каналу и, избивая их все время, окунали головой в воду. Некоторым для острастки отрезали уши и нос…

А потом, через две с половиной тысячи лет после Геродота, объявился вдруг Шампольон и внес ясность в сенсационные сообщения «отца истории». Вдруг заговорили загадочные письмена, покрывавшие все колонны и стены, заговорили папирусные свитки, которые никто не понимал в течение нескольких тысячелетий…

Заговорили иероглифы, освобожденные от пыли и песка, наносившихся в течение долгих веков. Ожили загадочные измерительные приборы и строительные инструменты, ожили люди, создавшие эти бессмертные творения. Ожил каменный фундамент вокруг теперешней Гизы. Древнеегипетские строители расставляют на нем свои остроумные астрономические приборы, чтобы в соответствии со странами света точно определить местоположение будущей гигантской гробницы еще не умершего фараона. В районе стройки вырастают обширные поселения. В них размещают воинов, отбывающих на стройке трудовую повинность. Каждое лето из далеких окрестностей приходят сюда добровольно сезонные рабочие, крестьяне; поля у них затоплены Нилом, и они в период половодья хотят заработать на пропитание. Иногда стражники пригоняют караваны военнопленных или осужденных за тяжелые преступления, которых должны использовать на самых тяжелых работах. А в соседних поселках устраиваются на житье привилегированные ремесленники, каменотесы, полировщики гранита, художники, скульпторы, инженеры, землемеры, плотники, строители подъемных машин, механики и знаменитые писцы, которым поручалось высекать исторические надписи на каменных плитах, на стенах, пилонах и колоннах храмов.

И вот стройка превращается в человеческий муравейник. Сотни рабочих при помощи деревянных клиньев добывают камень из скал Мукаттама и обрабатывают его бронзовыми долотами. Сотни других доставляют каменные глыбы на лодках через разлившийся Нил к самой стройке. Сотни и тысячи доставляют каменные плиты рабочим бригадам, которые при помощи остроумной системы блоков, рычажных подъемников, наклонных плоскостей и вспомогательных стенок поднимают их все выше и выше, с этажа на этаж. Специалисты шлифуют гладкие гранитные плиты для облицовки поверхности пирамиды, другие работают в подземельях нижних ярусов над сооружением потайных ходов и погребальных залов. Среди всех этих рабочих и ремесленников снуют торговцы и поставщики продуктов питания, привозящие припасы из далеких районов, чтобы рабочие не голодали…

Чтобы не голодали и не начали бунтовать.

Сфинкс.

Только несколько лет тому назад был расшифрован папирус, который рассказал о массовом протесте рабочих против мошеннических махинаций чиновников фараона при выплате натуральной заработной платы. Рабочие прекратили работу, пока им не выплатили заработанное…

Вероятно, это была первая забастовка рабочих в истории человечества…

20 тысяч железнодорожных составов камня

На вершине пирамиды Хеопса вы сейчас найдете площадку в несколько квадратных метров. Ее вершина теперь на десять метров ниже, чем была после завершения стройки.

Во время последней войны на вершине пирамиды был даже оборудован военный наблюдательный пункт, так как это самая высокая точка во всей округе.

Первоначальная облицовка Большой пирамиды не сохранилась в отличие от соседней пирамиды Хефрена, стены которой в нескольких метрах от вершины до сих пор защищены гранитной оболочкой. Эта древняя облицовка образует навес, который почти не позволяет совершить восхождение на вершину.

Несколько лет назад с пирамиды Хефрена сорвался известный английский альпинист. Он выиграл не одно соревнование по восхождениям на самые опасные пики альпийских великанов. И, в конце концов, нашел смерть в песке у подножья стотридцатиметровой искусственной горы.

В тридцатых годах с пирамиды Хеопса упал смиховский[42] врач Myсил, тело которого было позднее извлечено из могилы и сожжено на примитивном костре посреди пустыни.

Размеры Большой пирамиды трудно себе представить. Все три пирамиды в Гизе обращены передними стенами точно на восток. Ширина грани Большой пирамиды у основания равна 227 метрам, высота еще и сейчас достигает 137 метров, а длина наклонных граней, по которым поднимаются на вершину, — 173 метра. Объем пирамиды достигает головокружительной цифры — 2,6 миллиона кубических метров.

Археологи постарались выразить эти цифры в более доступных понятиях. О нечеловеческом труде древних египтян лучше всего, вероятно, говорит тот факт, что для того, чтобы перевезти строительные материалы, в наши дни потребовалось бы более 20 тысяч железнодорожных составов из 30 вагонов каждый. Если из всех этих вагонов составить один поезд, то его длина равнялась бы протяженности всего североафриканского прибрежного шоссе от Касабланки до Каира или, если хотите, удвоенному расстоянию по воздушной линии между Парижем и Сталинградом. Если из камней одной этой пирамиды сложить стену вдоль всей чехословацкой государственной границы, то эта стена при ширине в 30 сантиметров достигала бы высоты почти в два с половиной метра.

Для перемещения пирамиды потребовалось бы в шесть раз больше железнодорожных вагонов, чем их было в домюнхенской Чехословакии. Еще труднее, разумеется, представить себе, какая бы потребовалась армия рабочих, вооруженных самыми современными подъемными кранами, чтобы осуществить такие гигантские перевозки.

Над Нилом восходит солнце

Вскоре после полуночи в нашем необычном лагере была смена караула. На плоских плитах небольшой площадки некуда спрятать дорогие кинокамеры и фотоаппараты, а арабским проводникам ничего не стоит забраться наверх несколько раз за ночь, чтобы улучить удобный момент и стащить какую-нибудь вещь.

За несколько часов, которые мы провели наверху после наступления темноты, увлекательное зрелище под пирамидами совершенно изменилось. Поредели гирлянды огней над Каиром, погасла подкова электрических ламп в Мена-Хаусе и прямоугольники окон модной виллы короля Фарука под северо-восточной гранью пирамиды. Красное зарево бедуинских костров превратилось в угасающие огоньки с синеватыми дымками, медленно поднимавшимися к небу. Отзвучали последние такты волнующей мелодии арабской песни, утих далекий вой шакалов в пустыне.

Где-то вдалеке зарокотали моторы самолета. Их гул приближался сквозь тишину ночи вместе с пучком света в окнах, обрамленных красными, зелеными и белыми звездочками. По пустыне, скользя по дюнам, неслась темная тень, приближаясь к Большой пирамиде. Вот она перескочила одним прыжком через ее вершину и в расплавленное серебро лунного света вторглись черные тусклые контуры металлических крыльев. Мерцающий свет белого и красного блуждающих огоньков постепенно исчезал вдали, пока не слился на горизонте со звездами. Глубокую тишину ночи нарушали изредка лишь летучие мыши.

Небо между тем покрылось островками облаков, и месяц плыл между ними, как перламутровый челн среди опалового моря. По волнистым пескам пустыни гонялись друг за другом колеблющиеся тени, сливаясь с темной зеленью садов на противоположной стороне пирамиды. Спальные мешки покрылись липкой ночной влагой. Холода мы не чувствовали. Лишь резкий ветер, отбрасываемый огромным треугольником наветренной стены, набрасывался на нас, когда мы приближались к краю. Искусственный склон действовал, как гигантский насос, всасывающий воздушный поток из пропасти.

Около пяти часов тьма начала редеть. Восточный край горизонта на несколько минут окрасился сапфировым цветом, который начал быстро бледнеть. Восковые, прозрачные облачка над Мукаттамом вдруг порозовели и зарделись красным отблеском горящей степи. Как пять тысяч лет тому назад, над Нилом выплыл, победоносно поднимаясь по небосводу, гигантский диск бога Ра, сплющенный сверху и снизу, как будто только что вышедший из-под невидимого молота.

Золотая глазурь далеко разлилась по широким просторам пустыни, взбежала по ступенькам соседней пирамиды и бросила длинные треугольные тени на правильные ряды мастаб[43] времен Древнего царства. Клочья утреннего тумана неслись вдоль восточной стены Большой пирамиды и таяли где-то далеко над пустыней. Чудовищная голова каменного сфинкса равнодушно взирала на солнце, восход которого она уже видела столько раз. Далеко внизу вновь заблестели ленты каналов. Время от времени их мерцающую гладь пересекал караван верблюдов, исчезая затем под зелеными кронами деревьев. Асфальтированная лента дороги на Александрию резко отделяла буйную зелень нильской долины от мертвой желтизны пустыни, которая волнами убегала от этой искусственной границы на запад в необозримую даль.

Над Египтом вставал новый день…

Бессмысленное уничтожение

Древний возраст пирамид и многочисленных построек, разбросанных в их окрестностях, оставил на этих монументальных творениях неизгладимые следы разрушения. И все же, кажется, тысячелетия, запечатленные на их поверхности, не оказали столь губительного влияния, как рука человека.

Здесь уничтожали и грабили не только древнеегипетские искатели золота, но и римские наемники, фанатичные христианские монахи, одержимые арабы и, наконец, бесчисленные собиратели древностей. Когда археологи впервые проникли в Большую пирамиду, они нашли ее пустой. Вход был обнаружен много веков назад мусульманами. Единственное, что они увидели в пирамиде, было имя Хеопса, написанное красной краской на колоннах.

Поиски в пирамиде Хефрена, вход в которую был впервые открыт Бельцони в 1818 году, также оказались бесплодными. Там нашли лишь пустой саркофаг да арабскую надпись на стене погребального зала, повествующую о том, что здесь уже побывал каирский султан, преемник Саладина, который якобы не обнаружил ничего заслуживающего внимания. Значит, зал был разграблен задолго до него.

Третью пирамиду, пирамиду Микерина, постигла та же участь. Однако в ней все же был найден прекрасный саркофаг из камня и кедровый гроб для мумии с именем погребенного фараона. Эта единственная находка была погружена на корабль и отправлена в Англию. Но у испанских берегов, недалеко от Картахены, корабль потерпел крушение. Саркофаг, весивший свыше трех тонн, безвозвратно ушел на дно морское, а гроб фараона несколько дней плавал по волнам, пока не был выловлен и доставлен в Британский музей.

В XII веке после падения династии Фатимидов власть над Египтом захватил Саладин, по приказу которого в Каире стали строить дворцы и укрепления. Все мечети как в то время, так и позднее были выстроены из материалов, доставленных из сооружений древнего Египта. Мемфис был почти снесен с лица земли, так как фанатичные мусульмане перенесли в новый город не только порталы, колонны и троны, но и камни из стен древних храмов.

Такая же судьба постигла и каменный сфинкс, стоящий в отдалении перед пирамидой Хефрена. Эта гигантская каменная статуя изображала фараона Хефрена с львиным телом, символизировавшим его могущество и силу. Человеческая голова статуи также изуродована. Самые тяжелые повреждения ей нанесли мамлюки, которые, придя в Египет, стреляли по лицу статуи из пушек, не сумев уничтожить ее иным способом. Отбитый нос придает сфинксу чудовищный вид. Статуя еще недавно была занесена песком, и лишь огромная пятиметровая голова торчала над пустыней. Ветер снова и снова наносит на нее массы песка, которые приходится кропотливо счищать. Постамент сейчас укреплен каменными плитами, которые когда-то также были повреждены. Восстановлены и огромные лапы, протянутые навстречу восходящему солнцу. Статуя длиной 57 метров достигает высоты 20 метров. Длина одного уха равна 137 сантиметрам.

При «прогрессивном» правительстве Мухаммеда Али в 1820 году были снесены многочисленные памятники древнего Египта и триумфальные арки римских времен. Все они были использованы как строительный материал для новых сахарных заводов, принадлежавших этому магометанскому диктатору.

Однако разрушениям, которые причинили мусульмане, предшествовали другие, не менее опустошительные. Монахи времен раннего христианства, которые в монументальных египетских статуях видели дерзновенные творения дьявола, систематически уничтожали эти памятники, в чем им помогали толпы фанатиков. Этого безрассудного уничтожения избегли лишь статуи из самого твердого камня — гранита, порфира, полевого шпата, а также постройки, которые к тому времени были уже погребены под песчаными наносами.

Старый и новый Египет

Через час после восхода солнца мы опять стояли у подножья Большой пирамиды, на вершине которой провели целую ночь. Внизу нас снова ожидали проводники с разукрашенными верблюдами, разочарованные нашим непонятным равнодушием к катанию на кораблях пустыни. Мы прошли мимо опустевшего отеля Мена-Хаус, где официанты стелили на столы белые скатерти для завтрака.

Нам вспомнилась группа земляков, с которыми мы в этих местах провели один из наших первых каирских вечеров, и рассказ о каком-то бравом фабриканте из Ганы.[44] Сидя здесь в один прекрасный вечер и задумчиво глядя поверх стакана виски с содовой на каменное величие Хеопса, он вдруг меланхолично заявил:

— Чорт побери, это у них здорово вышло! Поставить такую пирамиду как раз перед отелем…

Двухмиллионный город у подножья пирамид пробуждается к новому дню. Двумя потоками между полосами асфальта уже опять бегут белые вагоны трамваев. На лавочке против нас сидит молодая женщина и спокойно кормит грудью ребенка. Сморщенный старец рядом с ней обматывает голову длинной лентой тюрбана. Современные автомобили обгоняют высокие двухколесные повозки, запряженные буйволами. Египтянки в черных накидках спешат по узкой меже с большими кувшинами на головах. Но вот как-то сразу мы очутились среди домов. Элегантные виллы каирских миллионеров и современные павильоны киностудии. Многоэтажные дома и глухие грязные закоулки. Суета, движение большого города, люди, спешащие на работу. Вот перебежал улицу мужчина с двумя сверкающими призмами льда на плечах. Он торопится, чтобы утреннее солнце не превратило его ношу в воду.

Но тут мы перестали обращать внимание на окрестности, так как в прицепном вагоне вспыхнула ожесточенная ссора. Взволнованно жестикулируя, люди оглушительно кричали сразу в несколько глоток. Резкий свисток кондуктора — и трамвай остановился при нараставшем реве.

Мгновенно драка перекинулась на другую половину вагона. Мы не понимали, что происходит. Вздутые вены, глаза, налитые кровью, голосовые связки, напряженные до предела. А время идет. Второй и третий трамвай остановился вслед за первым. Росла толпа зрителей. Из встречного трамвая вышел полицейский с невозмутимо важным лицом и с винтовкой в руке. Несколько секунд он равнодушно приглядывался к взбудораженному клубку людей, потом обошел ряд стоящих вагонов, чтобы без помехи ознакомиться с ситуацией на другой стороне. Проделав это, он спокойно, без единого слова сел в стоящий трамвай. В тот, где было тихо.

Вокруг дерущихся теснилась плотная толпа зрителей. Неожиданно блеснул нож. Мы перескочили через перила площадки прицепа и покинули опасное место. Нам удалось еще увидеть, как коллега кондуктора из моторного вагона несколькими подзатыльниками приводил в себя одного из противников, потерявшего сознание от предыдущего удара.

От египетского чиновника, ехавшего с нами в одном вагоне, мы узнали, что драка началась из-за двух милем. Нарушенное уличное движение, ряд непрерывно звонивших трамваев, сотни людей, которые не могли вовремя попасть в мастерские и в учреждения.

Красные гроздья акаций как бы стряхивают капли людского гнева в возбужденную толпу. Их листья печально колышатся в легком утреннем ветерке. Сквозь шахту улицы на это малоприятное зрелище взирают каменные треугольники пирамид в Гизе…

Глава XII

ДВУЛИКАЯ СТРАНА

Было солнечное каирское утро. По асфальту бульвара Солимана-паши медленно двигался поток современных автомобилей. Машины притормаживали, объезжая статую Солимана-паши на круглой площади близ Гроппи. Выходя из уругвайского консульства на улице Шариа Антихана, мы вдруг услышали необычный шум. Вслед за тем из-за угла показалась голова процессии, которая чинно двигалась к главной каирской улице. Мы впервые увидели мусульманскую похоронную процессию на самой оживленной улице европейского квартала крупнейшего города Африки. По тротуарам по обе стороны процессии шествовали плачущие женщины, закутанные в черные покрывала, — наемные плакальщицы. Вслед за головной частью процессии несколько мужчин несли на плечах гроб, обернутый в полотно лимонно-желтого цвета.

Похоронная процессия и шпионы

У нас случайно оказался с собой фотоаппарат. Пока мы поспешно обгоняли процессию, Мирек на ходу готовился к съемке. Быстро сделал он два снимка процессии спереди, затем отошел на несколько шагов в сторону и, когда мимо нас проносили завернутый гроб, сделал третий снимок. Для наблюдений времени не осталось. Мы еще не успели закрыть футляр аппарата, как нас сразу окружила толпа возбужденных мусульман, увлекла за собой и начала оттеснять к стене ближайшего дома. Мы не могли понять, что происходит. Злобные взгляды, ругательства, угрожающие жесты, возбужденные выкрики, плевки. Затем последовали первые удары. Вырваться из этого герметически закрытого круга не было никакой возможности. Мы отступали назад. Похоронная процессия остановилась, и все внимание сосредоточилось на нас.

Покойник остался в одиночестве на мостовой посреди улицы, в то время как два десятка рук тянулись к нашим лицам и к камере.

Нам в конце концов удалось отступить к близлежащим магазинам и укрыться в одном из них. Владелец магазина энергично протестовал против нашего присутствия, так как справедливо опасался, что толпа разгромит его имущество. Он безуспешно пытался удалить из магазина разъяренных участников процессии, которые тем временем проникли сюда вслед за нами. Шум нарастал. Напрасно мы давали объяснения на французском, английском и арабском языках. Дело принимало серьезный оборот. У нас было еще свежо в памяти сообщение, которое через несколько дней после нашего приезда в Каир появилось во всех газетах. Фанатичная толпа напала на двух сотрудников американской миссии в Тегеране, которые, проводя отпуск в Египте, хотели заснять несколько кадров в Нильской дельте. Их спасли от линчевания только в самый последний момент.

Наконец в магазине появилось несколько шауишей[45] с дубинками в руках. В полицейское отделение нас повели сквозь строй галдящих мусульман, протестовавших против того, что полиция предоставила нам охрану. На нас смотрели, как на преступников. Почему? Ведь мы всего-навсего фотографировали похоронную процессию.

В отделении нас благосклонно принял молодой офицер. Он встретил нас улыбкой и выслушал отрывистый рассказ двух полицейских и одного из родственников покойного, который пришел в качестве общественного обвинителя. Мы начали энергично объяснять, что на нас напали, когда мы делали снимки для газеты. Офицер во время нашего рассказа спокойно пришивал пуговицы к своему мундиру. Он заметил с улыбкой, что нас сюда доставили только для того, чтобы защитить наши интересы.

— Через две минуты здесь будет капитан. Обо всем случившемся вы должны будете рассказать начальнику отделения…

Прошло четверть часа. Количество пуговиц на мундире заметно увеличилось. Господин лейтенант облекся в белый китель и с удовольствием смотрелся в зеркало. Наши протесты и просьбы, чтобы нас отпустили, не производят на него никакого действия. Наконец появился капитан.

Снова милые улыбки, горячие приветствия, и тотчас же приступают к составлению протокола. Затем следует длинный телефонный разговор с кем-то, кто, видимо, дает капитану указания, как с нами поступить. Капитан перекладывает трубку из одной руки в другую, следует поток непонятных слов, долгое «аааааа», и уголки рта опускаются.

Начался новый допрос. Мы объяснили, что нигде в мире полиция не препятствует журналистам делать любое количество снимков похоронных процессий.

— Хорошо, допускаю, но вы находитесь в иной стране! Наш народ очень чуток ко всему, что касается его религиозных обычаев, — сказал капитан, указывая на сердце. — Здесь вам не Европа!

Один из родственников покойного прервал наш разговор на английском языке и нетерпеливо и гневно заговорил по-арабски, указывая при этом на «этарету»,[46] которая торчала у Мирека из кармана.

— Итак, — обратился к нам капитан, — я получил распоряжение конфисковать ваш аппарат и направить его контролирующим органам.

Мы снова протестуем. Завтра нам уезжать в Судан, а мы знаем, как решаются вопросы в учреждениях.

— Эти люди принимают вас за шпионов, — пытается оправдать свои действия капитан.

— С каких это пор шпионы занимаются фотографированием похоронных процессий?

— Это я вам скажу, — произносит капитан, вставая и опираясь ладонями о стол. — В последнее время в иностранной печати появляются ложные сообщения, направленные против нас. Они стремятся очернить нашу репутацию как раз в тот момент, когда мы боремся за свои права в Организации Объединенных Наций. Вы знаете, что в Египте сейчас свирепствует холера. Снимки похоронной процессии такого рода можно преподнести в связи с ложными сообщениями о жертвах эпидемии. Сожалею, но у меня есть распоряжение свыше. Гарантирую, что аппарат вы получите обратно еще сегодня.

Трудно было подыскать худшее объяснение и оправдание. Как раз в эти дни все египетские газеты под аршинными заголовками помещали сообщения о сотнях жертв холеры. Цифры сообщались официальными египетскими учреждениями и передавались информационными агентствами всего мира. Но по поводу логики капитана оставалось лишь пожать плечами.

— Дайте нам, пожалуйста, подтверждение о конфискации аппарата.

Последовала торжественная, чуть ли не церемониальная упаковка «этареты» в специальную бумагу. Проставлены большие печати, обертку заполнили справа налево арабские знаки еще одного описания случившегося происшествия, и вот мы вместе с протоколом и шауишем с закрученными усами отправляемся в следующее отделение. Аппарат, разумеется, несет шауиш. Новый допрос. Все повторяется сначала. Вечером — третий допрос, на этот раз уже непосредственно в канцелярии губернатора. Здесь внимательно изучают акты и протоколы, составленные днем. Подозрительные взгляды. Дело направляется к следующему чиновнику. Прошло много времени, прежде чем тот возвратился и проводил нас к начальнику.

На письменном столе лежала наша опечатанная «этарета». Чиновник внимательно просматривает наши заграничные паспорта, затем встает и подает нам неразвернутый аппарат. Он взламывает на наших глазах печати и в учтивых выражениях извиняется за оплошность, происшедшую по неосведомленности полицейских в первом отделении.

— Простите, что задержали вас на целый день. — С этими словами он церемонно проводил нас до самых дверей кабинета.

Мы оглянулись. На столе осталось несколько других опечатанных аппаратов. Какая судьба постигла их владельцев? Фотографировали ли они тоже похоронную процессию?

Пробужденные иероглифы

В нескольких километрах от Каира русло Нила перехвачено двумя плотинами. Они задерживают миллионы кубических метров воды во время осенних паводков и в засушливое время и снабжают живительной влагой огромную площадь дельты к северу от Каира. Вниз от плотин Нил делится на два главных рукава. Вся дельта между Розеттским и Дамиеттским рукавами представляет собой необозримый лабиринт зелени, изрезанный паутиноподобной сетью стокилометровых каналов, оросительных канав и узких глиняных лотков, которые проходят высоко над уровнем квадратных земельных участков.

На конце западного рукава Нила расположен небольшой поселок Розетта. Здесь после шести тысяч километров пути от границ Кении, от берегов озера Виктория, с горных склонов Эфиопии и с суданских равнин мутные воды Нила сливаются с лазоревой синевой Средиземного моря. Здесь, в Розетте, заканчивает свою миссию животворный Нил, которому миллионы феллахов, как и много веков тому назад, ежедневно приносят свою благодарность.

И здесь, в этой самой Розетте, далеко от Мемфиса и от Фив, была высечена искра, из которой возгорелось пламя, осветившее таинственные гробницы фараонов, нерасшифрованные папирусы и загадочные иероглифы, заполняющие стены храмов, пилоны, обелиски и колонны древнеегипетских строений.

В 1799 году солдаты Наполеона нашли в Розетте загадочный камень, исписанный тремя различными видами письма. Целых 23 года пытались расшифровать их многие ученые, но без успеха.

Много месяцев потратил французский ученый Шампольон на тщательное исследование копии камня. Уже долгие годы изучал он иностранные языки, знал древнееврейский, арабский, коптский, сирийский, санскрит и начал заниматься персидским и китайским.

Найденная в Розетте каменная плита была исписана иероглифами, демотическим[47] и греческим письмом. Иероглифы и демотическое письмо до того времени никто читать не умел. Из греческого текста ученые узнали, что речь идет о законе фараона Птолемея Епифана, написанном по-египетски и по-гречески. Египетский текст был изображен в одном случае монументальным письмом-иероглифами, которые употреблялись, когда требовалось высечь на камне религиозные и исторические тексты, в другом случае — демотическим письмом, которое было намного ближе тогдашним египтянам, так как им писались договоры и делались другие записи в повседневной жизни. При помощи этой надписи, а главное путем сравнения ее с другими иероглифическими текстами, копии которых он изучал, молодому гениальному Шампольону удалось постепенно расшифровать отдельные иероглифические знаки и восстановить систему этого письма. Коптский язык — язык египетских переводов библии, при которых пользовались греческим письмом, — помог затем Шампольону расшифровать и язык древнеегипетских надписей.

Загадочные надписи на стенах храмов и на папирусах раскрыли свои тысячелетние тайны в 1822 году. Мало кто из осматривающих египетские памятники знает, что всего лишь 130 лет назад вокруг них ходили самые знаменитые ученые и не знали, как в них разобраться. Но Шампольон не закончил своего славного дела. Он умер очень молодым, успев, однако, выполнить свою историческую миссию. Только благодаря ему в библиотеках всего мира появились тысячи томов, раскрывающих поистине невероятно насыщенную драматическими событиями историю жизни в долине Нила тысячи лет назад.

Современная Розетта — это маленький незначительный порт. Каждый день рыбаки забрасывают здесь сети в мелкие прибрежные воды. По берегам Нила на всем его протяжении до самого устья рабочие формуют из нильских наносов, смешанных с сухой травой, серые кирпичи и обжигают их в больших цилиндрических печах. По пути из Розетты в Александрию дорога проходит около соленого озера Идку. Далеко впереди в ярких солнечных лучах блестят кучи кристаллического белого вещества, напоминающие разбросанные сугробы снега. Все делается ясным при виде красноватого зеркала мелкой воды, из которой торчат сверкающие белые конусы мокрой соли. Босые рабочие, стоя в соленой воде, жестяными граблями сгребают выкристаллизовавшуюся соль в кучи, конусообразные склоны которых отражаются в неподвижном водяном зеркале, как веретена с хлопковой пряжей. Двухметровые кучи этого белого золота ровными рядами тянутся вдоль дороги, как у нас кучи щебня. Время от времени здесь проходят караваны верблюдов или ослов с джутовыми мешками на боках, и кучи исчезают. Грязь и пыль дороги не имеют значения.

Любой рыбак охотно постоит перед кинокамерой и выполнит вашу просьбу не смотреть в объектив. Феллах у поющей сакии[48] встретит вас улыбкой и подгонит свою корову, чтобы получился хороший снимок. Рабочие с землечерпалки, которая роет новый канал между полями дурры, пригласят вас на чашку кофе в каюту и постараются превзойти друг друга в проявлении доброты и дружелюбия, хотя как следует и не поймут вас. Они решительно откажутся от чаевых и ни за что на свете не произнесут слова «бакшиш», так как будут считать вас своими гостями, гостями из далекой Чехословакии, о которой у них нет точного представления, но о которой они слышали кое-что хорошее.

Рабочие на соляных промыслах, дорожные рабочие на шоссе, гончары, рабочие, изготовляющие канаты, и лодочники, когда вы к ним зайдете, соберутся вокруг, приветствуя вас широкими улыбками, дружелюбно, с неподдельной радостью.

Здесь в деревне у вас исчезнет неприятное чувство неуверенности, которое появляется, когда вы попадаете в арабские кварталы городов. Там на вас недоверчиво косятся всегда подозрительные люди, которые привыкли смотреть на европейца, как на врага, откуда бы он ни пришел. Они не разбираются в различиях. Газеты преподносят им каждый день выдержки из речей, которыми их руководящие государственные деятели на международном форуме добиваются прав для Египта, и они чувствуют, что египетские представители встречают отпор со стороны западных держав.

Вы беседуете с людьми, которые откровенно говорят, что не любят американцев, потому что те вмешиваются в дела Палестины и всей Африки.

А Палестина и вся Северная Африка — это ведь прежде всего дело арабов! Они не любят французов, ибо уже однажды, во время наполеоновских войн, испытали тяжесть французской оккупации и знают о незавидной жизни своих единоверцев во французских колониях. После такой беседы вы сразу поймете, почему простой человек смешивает в одну кучу всех, кто не носит фески на голове. В нем живет чувство ущемленности, поддерживаемое большей частью прессы правящих партий. Вы уже не будете удивляться множеству ненавидящих взглядов, которые в конце концов вы начнете интуитивно чувствовать и за своей спиной.

Оруженосцы на асфальте

Полицейские на каирских улицах представляют собой явление, достойное внимания. Работа полицейских, регулирующих уличное движение в Каире, весьма необременительна. По большей части полицейский стоит посреди перекрестка боковой и главной улиц, отдыхая у вращающегося примерно двухметрового столбика, на конце которого крест-накрест прикреплены четыре дощечки. Две противоположные дощечки окрашены с обеих сторон в зеленый цвет, две — в красный. Время от времени полицейский поворачивает столбик на четверть оборота, на чем его работа и кончается.

Каирские полицейские — создания своеобразные и многообразные. Все они носят белый мундир с черной портупеей и золотыми пуговицами. Некоторые носят белые тропические шлемы и стоят у своих столбиков. Другие носят стальные каски и сидят перед учреждениями и большими магазинами на чем-то среднем между пушкой и кремневым мушкетом. Есть еще полицейские в обычных шлемах, с длинными палками и щитами. Все вместе они называются шауишами, однако у преемников средневековых оруженосцев с турнирных ристалищ имеется, кроме того, таинственное наименование «булук эль-гафар». И, наконец, в Каире есть еще шауиши с короткими деревянными дубинками и с щитками на руках. Все они страшно серьезны, строги и важны. Если вам захочется посмотреть поближе на дубинки, они сейчас же потребуют у вас паспорт и осведомятся о вашем местожительстве. По-видимому, оружие их представляет служебную тайну.

Когда в Каире спокойно, полицейские попадаются вам на каждом шагу. Чуть только что-нибудь стряслось, столпы порядка каким-то чудом исчезают из виду. Успокоилось все — и они появляются сразу со всех сторон.

Другая не менее важная достопримечательность — это египетские драгоманы. Их основное занятие — облегчать перегруженные карманы иностранцев. Иногда, но очень, очень редко, за солидный бакшиш они окажут вам какую-нибудь услугу. Есть профессиональные драгоманы и драгоманы-любители. Первых можно встретить возле всех египетских древностей и достопримечательностей. Любителей вы найдете, точнее говоря, они найдут вас, на каждом шагу, в любом закоулке.

Стоит машине остановится у тротуара, как кто-нибудь из них уже открывает дверцу. Иностранец заплатит за услуги пиастр. К машине с египетским номером драгоман никогда не подойдет.

Выйдя где-нибудь на улице из машины, оставляешь ее на попечение «официального», патентованного караульщика. Большинство их ничем не отличается от остальных драгоманов. Они находятся на улице не для того, чтобы сторожить машину. Если не запрешь дверцы машины, то распрощаешься с ее содержимым. Свою обязанность караульщик видит в том, чтобы придержать дверцу, когда вы вернетесь, и поклониться. За это он получает пиастр. У иностранца, разумеется, он потребует десять пиастров. Если он их получит, то домогается дополнительного бакшиша. Если ему дадут официально установленную плату полпиастра, он поблагодарит и исчезнет, так как поймет, что его жертва уже знакома с египетскими порядками.

На вокзалах драгоманы особенно энергичны. Профессиональный носильщик возьмет у вас чемодан, донесет его, назовет плату, в пять раз превышающую официальную, и горячо начнет убеждать вас, что именно столько ему полагается. Даете ему сумму, указанную в прейскуранте, вывешенном на каждом столбе, и добавляете еще столько же в качестве бакшиша.

Подходит второй. Он, видите ли, помогал первому поднять чемодан. Еще бакшиш.

Подходит третий. Тот первый, мол, поставил чемодан плохо, с ним могло что-нибудь случиться. Еще пиастр.

Появляется четвертый. Этот следил, чтобы те двое не отобрали у первого чемодан. Бакшиш, господин!

Как волшебное заклинание действуют два словечка: «Ялла эмши!»

Исчезает и четвертый, а вместе с ним и те, кто уже получил заработанное и незаработанное или еще только нацеливался на вас. Они исчезают прежде всего потому, что этими словечками вы им ясно сказали, чтобы они оставили вас в покое, а кроме того, они думают, что вы хорошо владеете арабским языком и знаете местные порядки.

Египетская полиция очень строго преследует драгоманов за недобросовестность, чтобы уберечь иностранцев от неприятностей и сохранить хотя бы видимость репутации.

В знойный день вы заходите в приличный ресторан, чтобы выпить стакан охлажденного лимонада. Расплачиваетесь у столика крупной банкнотой. Официант уносит ее разменять, хотя у него все карманы набиты мелочью. Ждете пять минут. Допили лимонад. Ждете еще десять минут. Об официанте ни слуха, ни духа. Он стоит где-нибудь за колонной и следит за каждым вашим движением, надеясь, что за дружеским разговором вы забудете про сдачу или махнете на нее рукой, чтобы не ждать. Ваш приятель, каирский старожил, лишь улыбается. Стоит ему хлопнуть в ладоши, как появится старший официант, а через пять секунд после него над вами уже склоняется ваш официант и с любезной улыбкой возвращает вам мелочь. Если при этом вы упомянете о полиции, старший официант тут же при вас отчитает его. Достаточно заявить о такого рода случае в полицию, и владельца заведения оштрафуют.

Вы приходите к пирамидам. Толпы драгоманов налетают на вас, как стервятники на падаль. Один хочет сопровождать вас, второй — покатать на верблюде, третий — на лошади, четвертый — сфотографировать вашим же аппаратом, пятый — продать открытку, шестой — погадать на руке. Следующий предлагает вам «настоящих» скарабеев, которые он «нашел внутри пирамиды Хеопса». Другой держит в руке связку ключей и тянет вас за рукав, предлагая отпереть подземные гробницы. Он отстанет только тогда, когда вы скажете ему, что там нет никаких дверей.

Репертуар драгомана очень ограничен, но зато он владеет им на десяти языках мира. Он объяснит вам, что гора камней перед вами — это пирамида, что ее выстроил фараон Хеопс, что это было ужасно давно и что в ней страшно много камней.

Затем драгоман осведомится о вашей национальности и в любом случае заверит вас, что египтяне — ваши родные братья. Он еще спросит, нравится ли вам в Египте, и предложит погадать на руке. Когда вы, наконец, захотите выяснить, сколько он хочет получить за сопровождение, драгоман положится на доброжелательность и щедрость уважаемого иностранца. Сколько бы вы ему ни дали, он захочет вдвое. Если вы все-таки ждете, чтобы он назначил вознаграждение сам, то он попросит полфунта. Получив от вас пять пиастров, он попросит еще бакшиш и уйдет.

Дерево и вода в скалах

Картина современного Египта вводит наблюдателя в смущение, если не в полное замешательство. В редкой стране найдешь рядом столько контрастов, столько двойственности. Здесь можно видеть одновременно и расшифрованные иероглифы, начертанные в отдаленные тысячелетия, и установки по подслушиванию телефонных разговоров, оснащенные новейшими приборами. В нескольких километрах от каменных памятников Древнего царства блестят стальные конструкции и широкие окна сборочных цехов и современных машиностроительных заводов. Рядом с библейской двухколесной повозкой стоит комфортабельный лимузин обтекаемой формы, отделанный с величайшей роскошью.

Но эти контрасты в области техники — только внешнее проявление важнейших анахронизмов, с которыми борется Египет. Европейские кварталы Каира производят такое впечатление, будто вы находитесь где-нибудь в Западной или Центральной Европе. Но это мимолетное впечатление длится только, пока мимо вас катится поток американских автомобилей между пятнадцатиэтажными дворцами с мраморными фасадами.

Взгляд на тротуар неизбежно возвращает вас к египетской действительности. А еще несколькими улицами дальше вы уже попадаете не только на другой континент, но и в другой век. Бывают дни и часы, когда вам кажется, что вы вернулись к временам Людовика XIV. Феодальный строй в самом неприкрытом виде, канувший для Европы в прошедшие века, сохранился в северной части страны, которая познала его еще в те времена, когда обитатели Европы одевались в звериные шкуры или ходили нагишом.

Блеск и великолепие королевского двора создают слишком резкий контраст с потрясающей нищетой миллионов феллахов. В этом современный Египет, по сути, не отстает от империи фараонов.

В стране, однако, пробуждаются новые силы. Вырастает новая, до сих пор не известная прослойка, которая прибирает к рукам развивающуюся промышленность и торговлю. Эта прослойка прежде всего демонстративно выступает как носительница самого крайнего национализма и панарабского шовинизма, которыми так насыщена общественность современного Египта. Только благодаря этой личине «патриотизма» группа промышленных и торговых предпринимателей смогла встать во главе общенародного движения за изгнание из страны иностранных империалистов.

Экономические и политические соображения вынуждают правительство всемерно поддерживать развитие этой прослойки. Оно стремится к тому, чтобы новые промышленные отрасли, выросшие при военной конъюнктуре, перешли в руки египтян.

Теперешние хозяева Египта все настойчивее проводят политику министров Людовика. Они также преклоняются перед золотом. Ими руководят те же соображения, хотя, вероятно, они об этом и не подозревают Они любой ценой стремятся при помощи экспорта привлечь в страну как можно больше золота, но приходят к противоположным результатам. Техника XX века во много раз превосходит мощность мануфактур Людовика XIV и требует значительно более высокого процента квалифицированных и ответственных работников. Подготовка таких работников и, кроме того, требования, которые они предъявляют, ставят перед египетскими правящими кругами ряд проблем, не встававших перед меркантилистами в прошлом.

В отношении техники Египет становится новой страной. Строятся заводы, фабрики, дороги, дворцы торговли и промышленности, совершенствуются старые плотины и проектируются новые. В пригородах вырастают роскошные кварталы особняков.

Городское население Египта постепенно начинает понимать, что плоды этого технического прогресса попадут по-прежнему в руки немногочисленной группы египтян, как это было с незапамятных времен, когда знать присваивала плоды рабского труда миллионов неграмотных феллахов. Оно понимает, что социальная структура промышленности и торговли Египта, в конце концов, как две капли воды похожа на традиционную структуру его сельского хозяйства, этой основы экономики страны. Египет достиг формальной независимости от Британской империи, но его социальный строй в связи с этим совсем не изменился.

В сельском хозяйстве сохраняются старые традиции. Большая часть земли с незапамятных времен принадлежала египетской знати, то есть немногим избранным. Миллионы феллахов тысячелетиями работали в рабской, а позднее в крепостной зависимости, которая и поныне почти не изменилась.[49]

Сохранению такой системы способствует и техническая отсталость египетского земледелия. За все время нашего пребывания в Египте мы не видели на полях ни одного трактора. Даже обычный железный плуг здесь редкое явление. Несмотря на невиданный размах сельскохозяйственного машиностроения во всем мире, феллахи почти по всей стране знают лишь свои традиционные примитивные орудия: деревянную соху вместо плуга, винт Архимеда, шадуф и сакию вместо насосных станций, сальный светильник вместо электрической лампочки, буйвола вместо дизеля. С примитивными орудиями и устарелым способом ведения хозяйства передается по наследству и весь образ жизни. А коран, рука об руку с египетским правительством, постоянно стремится сохранить невежество феллаха.

Однако нарождающаяся отечественная промышленность — это что-то совершенно новое, необычное для Египта. Это революция в технике производства.

Вместе с ней не только растет потребность в инженерах и техниках, но и неизбежно пополняются ряды заводских рабочих, которые уже не удовлетворяются узким кругозором феллаха. Однако они еще влачат за собой оковы искусственно сохраняемой неграмотности, закоснелых традиций и мусульманского фанатизма.

Но эти оковы уже перестают быть для них чем-то само собой разумеющимся. Несовместимые анахронизмы сталкиваются друг с другом непосредственно в их сознании, на их рабочем месте. Под этими ударами начинает колебаться стена предрассудков и инертности. Рождаются профсоюзные организации. Растет молодое поколение техников, которое не обременено долгими годами изучения корана в Аль-Азхаре. С модернизацией техники и ростом промышленности в Египте исподволь рождается новая общественная сила, которая становится носителем социального прогресса и предвестником бурных, коренных перемен в устаревших формах египетской экономики.

Прогресс в Египте медленно, но настойчиво ищет щелей, через которые можно проникнуть в прочную крепость предрассудков и традиций. Этот процесс напоминает добычу каменных плит из известняковых скал Мукаттама для строительства пирамид. Для этого также достаточно было узкой щелки, в которую вкладывали безвредный на вид сухой кусок дерева. Только потом его поливали водой. Дерево разбухало и с неудержимой силой вырывало огромные глыбы из горной утробы.

Дерево и вода в скалах!

Такой же действенный клин, забиваемый в гору традиций и предрассудков, представляет собой технический прогресс, неудержимо проникающий в страну пирамид.

Налево Африка, направо Азия

Представьте себе, что вы едете из города Градец-Кралове в Прагу, придерживаясь дорожных указателей с надписью «Испания».

В Египте вы сталкиваетесь с подобным курьезом. Вы выезжаете из каирского предместья, направляясь ко второму по величине порту Египта Порт-Саиду. Ближайшая и, собственно, единственная, хотя и не прямая, дорога ведет к нему через Исмаилию вдоль Суэцкого канала.

За Каиром перед вами появится дорожный указатель с большой надписью «Палестина». Вы не верите собственным глазам, но, в конце концов, все же успокаиваетесь, так как эти надписи уверенно поведут вас вдоль канала Исмаилия навстречу азиатскому континенту. Бесконечная полоса воды с характерными треугольниками египетских фелюг, следующих друг за другом. Но вот ваш путь на час преграждает мост, железнодорожная колея которого служит одновременно проезжей частью для машин. Согласно расписанию, наступила очередь фелюг, дахабий, кораблей, лодок, землечерпалок и буксиров, и вам не остается ничего иного, как ожидать в течение целого часа, ибо на протяжении десятков километров нет другого моста. Но вот мост поворачивается на 90 градусов вокруг своей оси, железнодорожные рельсы снова вытягиваются двумя прямыми линиями, и путь в Азию открыт. Пройдет еще час езды, прежде чем на вашем пути встанет другое препятствие. Это снова вода, но она не имеет ничего общего с Нилом. Эта вода — здесь «переселенец», но своего соперника она оставила далеко позади.

В 1869 году Фердинанд Лессепс открыл шлюзы своего грандиозного творения, в котором ожила давнишняя идея Нехо и Дария. Где-то посреди этого широкого искусственного русла, прерываемого озером у Исмаилии, встретились воды Средиземного моря и Индийского океана. Наступил переворот в многовековых традициях судоходства. Азиатский континент снова откололся от африканского. Расцвели новые порты, зачахли старые. Курс акций компании Суэцкого канала стремительно поднимался вверх. Великие державы сосредоточили свое внимание на серебристой полоске воды, которая суживается в тонкую нитку на картах Ближнего Востока.

Соленая вода Суэцкого канала смешалась затем с кровью человека. У Исмаилии из песка пустыни, которая вгрызается в дамбу канала, вздымаются два громадных гранитных пилона. Они напоминают о жертвах первой мировой войны, сложивших здесь свои головы. На противоположном конце канала вы найдете памятник индийским солдатам, отдавшим здесь жизнь за цели, которых они не понимали и которые были им так же чужды, как Южный полюс. Чуть-чуть не пролилась здесь кровь человека и несколько лет назад, когда Роммель перед Эль-Аламейном готовился к решающему удару по жизненно важной артерии Британской империи. Бесконечные ряды белых военных палаток, стволы орудий и колючая проволока вдоль Суэцкого канала свидетельствуют и сейчас о том, что англичане не намерены слишком быстро разлучиться с последней полоской земли, которая осталась им от всей египетской базы.

Мы попытались на время забыть статистические данные о тоннаже грузов, которые ежедневно проплывают здесь, направляясь из отдаленных частей земного шара в европейские порты. Гладкая лента асфальтированной дороги следовала параллельно дамбам канала, расположенным за высоким тростником. На каждом десятом километре появлялись мачты и сигнальные посты, а потом несколько пальмовых рощ сменило узкую полоску зелени на левой стороне. На противоположном берегу канала пылал полуденный зной пустыни, в котором колыхались далекие контуры Синайских гор. Там начиналась Азия. Два громадных континента, отделенных друг от друга полоской соленой воды…

Перед Порт-Саидом песок неожиданно уступает место воде. От него остались всего три полоски, разделяющие водную стихию. Солончаковые топи на азиатской стороне, полоса пустыни, соленая вода Суэцкого канала, узкая полоска суши с проезжей дорогой и, наконец, приподнятая поверхность пресноводного канала и третья полоска земли. А дальше бесконечная топь, которая где-то далеко сливается со Средиземным морем.

Это хинтерланд второго по величине порта Египта Порт-Саида. Его молы и ненасытные подъемные краны были еще далеко от нас, когда в русле канала начала вырастать перед нами чудовищная громада трансокеанского парохода. Казалось, он прокладывает себе дорогу по песку пустыни. Вот он приближается. Все отчетливее вырисовывается его башня, сдвинутая к самому краю правого борта палубы. Затем на корме вырисовываются пропеллеры и сложенные крылья самолетов. На расстоянии вытянутой руки проходят мимо нас ряды круглых иллюминаторов кают, любопытные лица моряков в белой форме, взлетная дорожка и английский военный флаг. Авианосец посреди пустыни…

Глава XIII

САКИИ МОЛЧАТ

В Египте окончились наши блуждания по североафриканскому побережью без «татры». Из нашей одежды и багажа выветрился запах дегтя, нефти и керосина, запах овец и коз, вместе с которыми мы проделали две с половиной тысячи километров в кузовах грузовиков.

После многодневных блужданий по лабиринту египетских учреждений и бюрократических предписаний перед нами, наконец, открылись ворота Александрийского порта. В дальнем углу одного из складов под грудами ящиков и мешков отдыхали три запыленных ящика с «татрами-87».

«Продолжайте путь на одной из трех восьмерок, которые находятся в порту Александрии!» — так звучало указание пражской дирекции завода «Татра». Прошло, однако, пол дня, прежде чем мы освободили из плена первый ящик. К двум оставшимся мы бы пробирались, по меньшей мере, еще целый день.

В этом первом ящике была упакована серийная машина, на выбор которой не могли оказать влияния ни завод «Татра», ни мы сами. Лишь случай и заведующий складом Александрийского порта определили машину, которая первой должна была пройти одна, без сопровождения другой машины, путь по африканскому континенту от берегов Средиземного моря до самого мыса Доброй Надежды и дальше, по дорогам и бездорожью Латинской Америки.

Неделей позже первоначальная черная окраска новой восьмерки была перекрыта серебряной, а у ее фар на новых флагштоках появились чехословацкий государственный флаг и флажок АКРЧ.[50] На этом закончилась подготовка. Машина была готова к старту. Пробный пробег ей придется пройти на самом тяжелом участке пути — в Нубийской пустыне…

Направление — мыс Доброй Надежды

К неизменным термосам с ледяной водой, которые вы найдете почти в каждом каирском отеле и пансионе, в гостиницах Асьюта добавляются противомоскитные сетки над кроватью. Они напоминают балдахины над кроватями времен французской революции. Их защитные качества вы оцените только тогда, когда сможете спокойно уснуть, хотя вокруг вас пищат десятки комаров и мух. Насекомые сопровождают вас здесь целый день, избавиться от них нельзя. Асьют находится меньше чем в 400 километрах от египетской столицы. И все же вы вдруг чувствуете себя в другом мире. Здесь начинается другая Африка.

Мы начали свой путь на юг солнечным октябрьским утром. Старт пришлось отложить на несколько дней, так как суданские власти не удовлетворились даже двумя подтверждениями о противохолерных прививках, сделанных в Праге, и они угрожали нам длительным карантином на суданской границе, если мы не возобновим прививок в Каире с соответствующим контрольным сроком.

Пирамиды в Гизе и минареты под Мукаттамом закрыли от нас горизонт Северной Африки. Глиняная дорога, над которой вздымались облака пыли, определила наше направление вниз, на юг, градус за градусом, параллель за параллелью. За их условной сеткой, далеко за экватором находится конечная цель нашего африканского пути — мыс Доброй Надежды и Кейптаун со Столовой горой. Сегодня мы покинули Каир…

Наряду с несколькими асфальтовыми дорогами Египет имеет густую, постоянно поддерживаемую в порядке сеть глиняных дорог. Узкую извилистую полоску хорошо укатанной глиняной дороги окаймляет почти непрерывный ряд глиняных деревень и обособленных жилищ феллахов. Поверхность глиняных дорог ничем не хуже асфальтированных. Несмотря на коварные повороты, они позволили бы развивать высокую скорость. Однако глиняные дороги в Египте таят иного рода опасность. Каждую минуту на них попадаются группы полунагих дорожных рабочих, которые с утра и до вечера с трудом вытягивают воду из канала возле шоссе и ведро за ведром выливают ее на дорогу.

Сухой фундамент благодаря такому заботливому уходу не утрачивает прочности, а на влажной поверхности легко сглаживаются даже самые незначительные неровности. Однако мягкая глина и илистая нильская вода превращают дорогу в каток, более опасный, чем гололедица. Немало машин окончили свой путь по Египту в каком-нибудь судоходном или оросительном канале. Полив водой и заделывание выбоин нильскими наносами — это, в конечном счете, самый дешевый и эффективный способ поддержания в порядке дорог в стране, где сооружение прочного дорожного фундамента на мягкой глинистой почве было бы связано с невероятными трудностями и расходами.

К тому же содержание глиняной дороги почти не связано с расходами. Нильская вода и ил совершенно ничего не стоят, а труд феллаха сейчас, как и тысячи лет назад, — почти ничего…

Разграбленное кладбище священных быков

На границе западной пустыни по левому берегу Нила тянется редкий пояс древних кладбищ и пирамид. Легендарные пирамиды в Гизе, которые для всего мира стали символом Египта, — это лишь начало целого ряда других сооружений.

Завиет эль-Арьян, Абу-Сир, Саккара, Дахшур, Эль-Махарракка, Мей-дум, Хавара — эти названия привлекали к себе в течение долгих тысячелетий сотни тысяч путешественников, хотя их затемнила слава Хеопса, Хефрена и Микерина.

Самое сильное впечатление производит Саккара — некрополь Мемфиса, первой столицы Верхнего и Нижнего Египта. Обширные кладбища тянутся на протяжении свыше семи километров по краю пустыни. Египтологи всего мира открывают все новые и новые сокровища в мертвом городе.

Высоко над пустыней господствует легендарная ступенчатая пирамида, воздвигнутая над гробницей фараона Джосера. Она старше пирамид в Гизе. Вход в гробницу, однако, частично завален обломками. К северо-западу от ступенчатой пирамиды находится Серапеум, кладбище быков, посвященных богу солнца.

Ослики переносят вас по глубокому песку от пирамиды к Серапеуму. Взяв масляные светильники в руки, вы вступаете в длинный темный коридор. В скале попеременно налево и направо высечены просторные помещения; посреди каждого из них находится гранитный саркофаг — высокий массивный каменный блок длиной свыше пяти метров и высотой три с половиной метра. Кочевники из пустыни разграбили саркофаги задолго до того, как их нашли современные египтологи. Остается лишь удивляться искусству грабителей. Они не только обнаружили точное местонахождение саркофагов глубоко под землей, но проникли к ним с поверхности земли и открыли невероятно тяжелые крышки, не повредив саркофагов. Вытащив на свет божий все содержимое, они тщательно замели за собой следы.

Лишь один-единственный саркофаг остался нетронутым. Вероятно, ворам помешали, и они не захотели еще раз рисковать всем дерзким предприятием из-за одного гроба. Этот единственный не доставшийся грабителям саркофаг столетия спустя открыли египтологи. Он же оказался единственным, который был разрушен при вскрытии. Ученые, вооруженные всеми средствами современной техники, не смогли сдвинуть тяжелую крышку и вынуждены были выломать одну стену, чтобы добраться до содержимого.

Не менее удивителен тот факт, что невероятно тяжелые колоссы были доставлены глубоко под землю без малейшего повреждения. Современные исследователи попытались вынести на поверхность один из небольших саркофагов. Он был сдвинут лишь на несколько метров к коридору, где и стоит поныне, отмеченный многочисленными следами неумелого обращения.

После осмотра домика Мариэтта[51] мы вошли в гробницу высокого сановника времен пятой династии. В подземной гранитной гробнице, к которой ведет низкий коридор, мы нашли прекрасные рельефы и барельефы, картины и иероглифические надписи. Трудно отделаться от впечатления, что древнеегипетский мастер только вчера отложил свой инструмент, чтобы сдать властителю готовое произведение.

Над гробницей до сих пор стоит храм, в настоящее время реставрируемый. Большая часть фресок сохранила до наших дней первоначальные краски. Живые и яркие, они поражают современного посетителя той же выразительностью, какой привлекали к себе античных поклонников.

Картины сменяются перед вашими глазами, как во сне. Пирамида Джосера, окруженная развалинами храмов, мощная колоннада, вделанная в стены, тесные проходы и каменные гробницы в пирамиде Вениса, стены которой покрыты иероглифами. Подземные гробницы персидских царей, к которым ведет винтовая лестница в 133 ступеньки. Гробница принца со стенами, сияющими в отблеске светильника свежими приятными красками. Сколько изумительных творений, какое совершенство форм и сколько неизмеримых веков над всем этим.

Опускается занавес над некрополем Царства Верхнего и Нижнего Египта, и вы приближаетесь к местам, где легендарный египетский фараон Мин построил город Меннофер, названный позднее Мемфисом. Город из глины и необожженного кирпича, лишь позднее превратился в резиденцию древнеегипетских фараонов.

Ничтожно мало сохранилось от знаменитого Мемфиса. Посреди пальмовой рощи блестит поверхность небольшого «озерка». Так именуется оно в туристских справочниках. На самом деле это грязная лужа, поверхность которой зарастает зеленью среди развалин строений, некогда олицетворявших величие фараонов. Из воды в беспорядке торчат могучие каменные плиты, развалины храма бога солнца и несколько изуродованных торсов колоссов.

А на берегу феллахи сухими стеблями пальмовых листьев молотят просо, деревянными лопатами и плетенками подбрасывают его вверх по ветру, чтобы очистить от мякины, точно так же, как они это делали столетия назад…

Древний Мемфис покоится под полями хлопка и сахарного тростника, затоптанный и забытый. Лишь камень пережил века и необузданную разрушительную страсть человека. Гранит и алебастр. Туристы не перестают удивляться и с настроенными объективами фотоаппаратов бегают по мосткам вокруг лежащего колосса Рамсеса II, который уставил свои каменные глаза в лазурь египетского неба.

Алебастровый сфинкс посреди пальмовой рощи поет вечернему ветру трогательную песню древнего Египта…

«Ява П. О. 2878»

Берега Нила по всему Верхнему Египту окаймлены бесконечными полями сахарного тростника. Его крепкие двухметровые стебли глубоко укоренились в нильском иле, а сочная зелень длинных мечевидных листьев создает удивительный контраст с желтизной пустыни, которая притаилась за границами нильских разливов, готовая задушить все живое.

Под Луксором вы найдете крупнейший в Египте сахарный завод, перерабатывающий одну треть египетского сбора сахарного тростника. Мы застали завод в разгаре подготовки к новому рабочему сезону, который начинается примерно на рождество. Дети вдоль запыленных дорог обламывали и жевали сладкие стебли созревшего тростника, а на сахарном заводе в Наг-Хаммади механики чистили транспортеры, которые вскоре начнут глотать по шесть тысяч тонн тростника в день. Ни на секунду не смогут остановиться колеса огромного предприятия, перерабатывающего за сезон 670 тысяч тонн сырья.

Почти семь тысяч вагонов сахара-сырца отправляется из Наг-Хаммади на рафинадные заводы Нижнего Египта. Завод имеет собственную электростанцию, несколько сот километров узкоколейной дороги, 50 паровозов и более 1200 вагонов для доставки тростника. Самое интересное на заводе — это выработка тепловой энергии. Около 15 лет назад администрация завода закупила две тысячи тонн угля в Индии. Эти запасы остаются почти нетронутыми и по сей день. Уголь служит для топки котлов лишь в течение двух или трех первых часов производственного процесса после начала рабочего сезона на заводе, пока не появится первая партия выжатых измельченных отходов тростника. Эти отходы и используются для топки котлов так же успешно, как и уголь, а кроме того, применяются для производства строительных материалов и калийных удобрений. Тростниковая патока служит таким же ценным сырьем для винокуренных заводов, как патока из сахарной свеклы. В скором времени шведские специалисты должны были закончить подготовительные работы к пуску в Наг-Хаммади предприятия по производству оберточной и газетной бумаги из отходов тростника, остававшихся несожженными и непереработанными.

Пятьдесят лет назад в Египет была завезена первая партия семян сахарного тростника с острова Ява. Высокопроизводительный сорт быстро вытеснил несколько сортов отечественного тростника, который сейчас используется лишь на корм скоту. Египетский тростник «касаб балади» отошел на задний план, а его место занял тростник с другого конца земного шара — «Ява П. О. 2878».

Египет прекратил ввоз сахара из-за границы…

В вихре 50 тысяч крыльев

В том месте, где у Луксора большая излучина Нила уходит в северо-западном направлении, вы найдете небольшое селение Эль-Каср. Высокие трубы современного сахарного завода в Наг-Хаммади, находящегося всего в нескольких километрах, немного нарушают библейскую панораму. Однако в Эль-Касре вы увидите картину, о которой не упоминает ни один справочник и которая, несмотря на это, не имеет себе подобной нигде в мире. Она скрыта от любопытных глаз людей за высокими стенами, напоминающими покинутую военную крепость. В нескольких десятках шагов от них вы увидите два круглых домика с конусообразными крышами, спрятанных в тени могучих пальм-дум. Сюда время от времени заглядывает принц Юсуф Камаль эд-Дин, чтобы отдаться своей необычной страсти.

Если вы приедете в Эль-Каср около девяти часов утра или ранним вечером, когда солнце уже заходит за кроны пальм, то увидите тысячи голубей, слетающихся на берег Нила, чтобы напиться перед вечерним кормлением. Затем перед вами откроются узкие ворота таинственной постройки, и в следующий момент вы окажетесь в тайфуне бесчисленных голубиных крыльев. Вы не увидите ничего в двух метрах от себя, так как тысячи голубей будут кружиться у вашей головы, станут садиться на плечи и башмаки, неистово бить крыльями прямо в лицо.

С трудом пробираешься через невообразимое множество голубиных крыльев и напрасно ловишь момент, чтобы в вихре пуха открыть объектив камеры и щелкнуть затвором, прежде чем на линзу сядет слой помета. Но вот на момент наступает затишье, так как в живой массе крыльев и голов появляется фигура работника, который в корзине и огромном переднике несет голубям зерно. Туча крыльев опускается на землю, и просторный двор голубиного дворца превращается в беспокойную, волнообразно перемещающуюся массу. Серые голубиные крылья образуют единый волнующийся поток. Когда вы пробираетесь среди них, голуби не обращают на вас никакого внимания, и приходится быть очень осторожным, чтобы не наступить на одного из них. Знаменитые голуби в Венеции имеют здесь солидных конкурентов.

Вы осматриваете удивительный лабиринт замысловатого строения, которое велел соорудить для своих любимцев принц Юсуф Камаль эд-Дин. В отдельные помещения «голубиных казарм» приходится почти вползать на коленях между глиняными стенами с бесчисленными перегородками и выступами. Тысячи глиняных яйцевидных сосудов, напоминающих снаружи круглые дренажные трубки, вделаны в стены на небольшом расстоянии друг от друга. Получается необычное помещение с экономным использованием площади, так как голубиные каморки расположены с обеих сторон. Голубки, которые сидят на яйцах, не проявляют никакого беспокойства и с любопытством высовывают головки из гнезд. Свыше 10 тысяч голубиных гнезд вделано в стены фермы Камаля. Никто, однако, не знает количества голубей, так как многие гнездятся снаружи и прилетают лишь тогда, когда на дворе появляются корзины и фартуки с зерном.

Когда мы вышли из помещения, чтобы сделать еще несколько снимков с крыши фермы, вновь поднялся ураган голубиных крыльев. Проходя через узкие двери, соединяющие оба двора, нам пришлось защищать лицо от неистовых взмахов крыльев. Голуби здесь предпочитают вылетать наружу через дверь, чем проделывать более длинный путь, перелетая через глиняную стену. Когда мы вышли к Нилу, берег был буквально усеян серыми голубиными телами.

— Сколько голубей вы еженедельно отправляете на базар? — попытались мы получить от служителя хотя бы одну конкретную цифру после того, как он не смог назвать нам точного количества своих «нахлебников».

Он улыбнулся и изумил нас неожиданным ответом:

— Ни одного. Меня уволят, если принц Камаль узнает, что я хоть одному голубю помял перышко. Это его страсть…

Теперь мы поняли, почему голуби в Эль-Касре такие ручные. Поняли мы также, почему голодающие феллахи в Эль-Касре не любят ни принца Камаля эд-Дина, ни его голубей…

Сантиметры, от которых зависят миллионы жизней

Когда проезжаешь по Нильской долине в районе Асьюта во время осеннего паводка, то напрасно ищешь реку как таковую, ибо ее воды простираются повсюду — от золотистых дюн пустыни, отстоящих на несколько километров к западу, до коричневых склонов гор Мукаттама на востоке. Волнистую поверхность вздувшегося Нила пересекает узкая полоса дороги, едва выступающая из воды. Лишь кроны пальм, распустивших зеленые вееры над мутной водой, отмечают берега главного русла Нила.

Наверное, ни одна страна в мире не может похвалиться тем, что на всей ее территории есть только одна река. В Египте к этому добавляется и другой факт: его единственная река является одновременно самой длинной рекой земного шара.[52]

Огромная территория Египта на ваших глазах суживается до размеров ленточки зелени, вклинившейся между скалами и пустыней. Только этим можно объяснить непрекращающуюся отчаянную борьбу египетского феллаха за воду. В период, когда уровень воды в Ниле начинает повышаться, миллионы глаз прикованы к Каиру, к «ниломеру» — этому прославленному индикатору судьбы страны. Газеты систематически помещают сообщения, на сколько сантиметров поднялась вода за последние сутки. Результаты международных футбольных состязаний или доклады на сессии ООН в это время отходят на задний план. Ведь мутная вода Нила — это альфа и омега, от нее зависят жизнь и смерть.

Если в других странах наводнение приносит с собой гибель, то египетские феллахи ждут половодья, как милости. Питательные соки в колосьях хлебов и в тоненьких стебельках риса, сладкий сок манго, аромат апельсиновых деревьев и ослепительную белизну распустившихся коробочек хлопка — все это несет Египту Нил.

Каждый год, когда уровень воды в реке достигает наивысшей точки, вся страна отмечает «Праздник Нила». Радость и признательность проявляются в благодарственных молебнах, торжественных богослужениях, шествиях и пестрых фейерверках. Король, окруженный представителями общественности, отдает почести «священной реке» на ее каирском берегу под огромным шатром, отделанным с восточным великолепием, а толпы бедных людей в это время наблюдают с обоих берегов за волшебным зрелищем фейерверка.

Ни один из этих бедняков, любующихся ослепительным зрелищем, не знает, сколько иностранных монополий заинтересовано в «священной реке» Египта. Редкая река в мире представляет столь прибыльный объект спекуляций, а заодно и такой мощный политический рычаг в руках иностранных империалистов, как Нил.

Когда просматриваешь статистику египетского импорта, наталкиваешься на такой невероятный факт, что Египет вынужден ввозить зерно из-за границы, чтобы его населению не угрожал голод. Как можно совместить это с вошедшим в поговорку плодородием египетской почвы? К объяснению вы придете окружным путем через… Нил.

Английские текстильные промышленники, чтобы избавиться от тяжелой зависимости от американского хлопка, обратили свои взоры к Египту и предприняли в начале нашего столетия строительство нескольких плотин на Ниле. Они не собирались при этом индустриализировать страну. Совсем наоборот! Благодаря строительству плотин, которое потребовало огромных расходов и принесло неслыханные барыши английским компаниям, они еще теснее связали страну как путами процентов по займам и налогов, так и тем, что могли самовольно распоряжаться посевами на орошаемых землях. Они принудили египетских феллахов выращивать хлопок вместо хлеба. И вот теперь хлопок составляет от 80 до 85 процентов всего египетского экспорта, а страна оказалась перед необходимостью ввозить зерно из Индии, Канады и Австралии при посредничестве английских хлеботорговцев и английских транспортных компаний.

Ни одна из крупных египетских плотин не используется для выработки электроэнергии, даже самая большая из них — Асуанская, построенная в 1903 году и позднее усовершенствованная. И это несмотря на разницу в высоте между Каиром и Асуаном, составляющую 76 метров. Такой разницы более чем достаточно, чтобы миллионы тонн падающей воды превратились не только в питательный сок растений, но и в киловатты энергии, которые впряглись бы в машины и насосы и зажгли бы электрические лампочки.

Ничего подобного не произошло! Английские капиталисты предоставляют египетскому феллаху возможность любоваться фейерверком в день праздника священной реки, следить за делениями каирского «ниломера», смотреть на водную поверхность, уровень которой в октябре начнет спадать. На остальное время года, до наступления нового паводка, они оставляют феллаху только его мозолистые руки.

Вода, задержанная во время паводка плотинами, растекается по миллионам метров каналов, оросительных канав и узких глиняных лотков к квадратам и прямоугольникам полей. Однако она не приходит к ним сама. С утра до вечера у оросительных каналов вы увидите исхудалых и оборванных детей, стоящих по пояс в воде и вертящих рукоятку винта Архимеда. Эти дети тоже понятия не имеют о том, что коварная болезнь — бильгарциоз — проникает в их организм из грязной воды.

По спирали внутри деревянного барабана более пяти метров в длину вода из оросительного канала поднимается на несколько дециметров выше, к тростниковым полям, ненасытная глинистая почва которых днем и ночью поглощает воду, смешанную с потом. У феллаха здесь нет ни осла, ни коровы. Человеческие руки, главным образом руки детей и женщин, доставляют почве воду таким же способом, как и тысячелетия назад, когда никто не знал еще ни турбин, ни дизелей.

Чем больше удаляешься от Нижнего Египта, от плоской дельты Нила, тем чаще встречаешь другой образец водного черпака. Здесь тоже единственной двигательной силой служат мускулы человека. Монотонный, бесконечный, изнуряющий труд. На высоких, поднимающихся зачастую на несколько метров берегах оросительных каналов вбиты два столба, слепленные из глины и стеблей тростника. Об их концы опирается поперечное бревно, на котором укреплены два длинных коромысла. Примитивные кожаные мешки и глиняные сосуды, подвешенные к одному концу коромысла, при каждом напряжении мышц поднимают наверх несколько литров воды. На отлогих берегах каналов вы увидите египетские журавли-шадуфы, расположенные в два и три этажа. Глубокая яма под средним шадуфом служит примитивной промежуточной станцией, где вода остается лишь до тех пор, пока феллах, стоящий у самого высокого коромысла, не зачерпнет ее кожаным мешком и не выльет в канаву, ограничивающую его поле.

Если вы услышите резкие звуки сакий, это будет означать, что вы попали в более богатый край, где хотя бы у черпаков буйволы или коровы заменили труд человека. От восхода солнца до заката механически, до изнеможения ходят они с завязанными глазами вокруг деревянного зубчатого колеса. В сосудах, подвешенных к ободу другого, вертикально поставленного колеса, из глубины постепенно поднимается вода, капля за каплей…

В осенние месяцы, когда уровень воды в Ниле начинает резко повышаться, шадуфы и сакии на время утихают. Наступает момент, которого феллах ожидает долгие месяцы. Его поле на несколько недель исчезает под водой. Огромные шестерни сакии на время перемещаются на высокие насыпи вдоль дорог и жилищ, чтобы их не унесло водой. Стройные стволы пальм кокетливо любуются собой в покрытом рябью зеркале воды. Далеко отсюда на берегах «великой реки» под хрупкими минаретами Каира в присутствии короля отмечается «Праздник Нила».

Сакии молчат…

Главa XIV

ОТ КАРНАКА ДО ДОЛИНЫ ЦАРЕЙ

Спидометр показывал 180 километров от Наг-Хаммади, когда под колесами нашей машины после почти 700 километров глиняных дорог появился асфальт.

Судя по карте, это еще не мог быть Луксор. Тем не менее неожиданно исчезли оросительные каналы, нагие рыбаки, феллахи, дорожные рабочие с ведрами воды, а по обеим сторонам дороги появились дома. Луксорская фабрика содовой воды. Проехав несколько улиц, мы невольно нажали на тормоз, очарованные неожиданно представшей перед нами картиной. Могучий поток Нила катил свои воды справа от шоссе в широком русле, окаймленном зеленью. У берегов фелюги, эти типичные нильские парусники, а на них рыбаки, отдыхающие после целого дня работы.

По левую руку от дороги за железной решеткой возвышались одетые в пронизанную розовым отблеском заходящего солнца охру каменных глыб огромные колонны и архитравы знаменитого луксорского храма.

Такого сюрприза мы не ожидали…

Царский некрополь с диадемой из зелени

Бессмертные памятники Аменхотепа III и Рамсеса II, насчитывающие свыше трех с половиной тысяч лет, а в 50 метрах от них — асфальтированное шоссе, по которому мчатся современные автомобили. Ни в каком другом месте Египта, за исключением, может быть, пирамид в Гизе, любопытные иностранцы не добились такого назойливого сближения с тысячелетним величием древнеегипетских памятников, как в Луксоре. Огромный внутренний двор с двойным рядом колонн в форме связок стволов папируса и с расчлененными капителями оставляет неизгладимое впечатление изящества, несмотря на то, что массивные архитравы возвышаются в 20 метрах над вашей головой.

В некоторых местах песок под фундаментами, на которых покоятся тысячи тонн камня, осел, и выпавшие каменные глыбы над капителями колонн-папирусов вызывают впечатление неустойчивости. Потребовалось, однако, три с половиной тысячи лет, чтобы математическая точность древнеегипетских архитекторов отступила перед более сильной природой. Возможно, что эти доказательства их изобретательности и искусности сохранились бы в неизменном виде, если бы их разрушение не было ускорено сильным землетрясением, которое произошло в Верхнем Египте в 27 году до нашей эры. Ведь современные археологи, вооруженные точнейшими измерительными приборами, исследовав окружность колонн, символизирующих связки папирусов, нашли отклонение всего лишь на несколько миллиметров от правильного круга. А ведь эти колонны имеют в окружности более восьми метров.

Однако Луксор — это не только тысячи тонн камня, преобразованного в колонны, архитравы, колоннады, гипостили[53] и поваленные колоссы, изображающие фараонов. Чудесны окрестности Луксора. Сочная зелень на обоих берегах широкой Нильской долины, как живая диадема, обрамляет угасшую славу древних Фив и огромного некрополя фараонов. Кроны пальм, среди которых только что открывался вид с луксорской набережной на коричневые, оттенка сиены, горы Гебель-эль-Курна, постепенно уходят во тьму, а на правом берегу появляются одинокие огоньки. Луксорские отели еще пустуют. Только в половине декабря их залы откроются для иностранных туристов, которые охотно заплатят за номер тысячу крон в день, чтобы осмотреть с проводником Луксор и близлежащий Карнак.

Посреди Нила светятся три плавучих буя, предупреждая египетские суда, направляющиеся из Судана к дельте, о затопленном острове. Через 20 дней после того, как справа от них исчезнут силуэты Луксора, суда будут плыть вдоль освещенной каирской набережной и остановятся у вращающихся арок моста Аббаса II, который откроет им путь дальше, к Средиземноморью. Так же медленно здесь когда-то проплывали суда, нагруженные громадными колоссами из каменоломен Асуана. Только тогда на их пути не было еще ни плотин, ни мостов.

В самом большом храмовом зале мира

В «Илиаде» Гомер назвал славный город Фивы — древнеегипетский Весет — «городом ста врат». Но это название не было абсолютно точным. Как и другие египетские города, Фивы не были укреплены и обнесены стенами. Прежде всего фараоны считали это излишним, так как ни один из ближайших соседей не мог угрожать их столице. Но главным препятствием к сооружению городских стен был непрерывный рост города, ибо каждый фараон пристраивал все новые и новые храмы. Давая название городу, Гомер, по-видимому, имел в виду входы в эти храмы, а не входы в ограду укреплений.

Именно мир, долгие столетия не нарушавшийся иностранными вторжениями, позволил расширить столицу Нового египетского царства до таких размеров, что у нее нет соперников и сейчас, по истечении более трех тысячелетий. В древние времена Фивы превосходил размерами лишь «лабиринт» Аменемхета III, фараона двенадцатой династии, которой построил гигантский храм недалеко от современного Файюма в Нижнем Египте. Но от этого строения не осталось и следа, так как при римском владычестве оно превратилось в каменоломню, ибо в этом краю ощущался постоянный недостаток в прочном строительном материале. Между тем фиванские властители, которые почти за две тысячи лет до наших дней строили Карнак, располагали неисчерпаемыми запасами известняка, песчаника, а главное, гранита в расположенных поблизости каменоломнях Гебель-Силсила и в Асуане.

В глубокой древности Фивы не были столицей Верхнего Египта, как и Мемфис не был столицей Нижнего Египта. Вплоть до двенадцатой династии славу Фив затмевал близлежащий Эрмонт, город бога войны Монца. Сейчас от этой первой столицы не осталось почти никаких следов. То, чего не смогли уничтожить долгие столетия, исчезло под штукатуркой сахарного завода в Арманте, построенного на обломках и из обломков древнеегипетского Эрмонта.

Все исторические даты и тысячи книг на самых различных языках мира, которые когда-либо были посвящены описанию Карнака, отступают на задний план, как только вступаешь на его землю. Фантастические размеры и массивность подавляют и ошеломляют вас. Временами, когда немного приходишь в себя от первого потрясающего впечатления, возникает вопрос, как мог человек создать такие изумительные творения. Вы проходите по самому большому храмовому залу в мире. Мягкий песок скрипит под ногами, и звук шагов замирает где-то в последних рядах Большого гипостиля…

Главные ворота при входе в храм Аммона имеют такие размеры, которыми не может похвалиться ни один храм мира: 113 метров в ширину и 43 метра в высоту. Вся площадь Собора Парижской богоматери лишь на одну пятую больше, чем один храмовый зал в Карнаке. Лес колонн без крыши вызывает головокружение. Проводники и рабочие, которые реставрируют остатки строений, едва достают головами до второго слоя каменных блоков, уходящих к небу. Вот уже четвертое тысячелетие, как путешественников приводят здесь в растерянность 134 колонны. Высота колонн по обеим сторонам центральной колоннады составляет лишь 13 метров, тогда как 12 их гигантских соседей в центре оси храмового нефа поднимаются на 23,5 метра, а их диаметр достигает четырех метров. Блоки каменных архитравов, соединяющих вершины колонн, весят от 60 до 70 тонн.

Как и тысячи путешественников до нас, мы поднялись по узкому туннелю лестницы в трехметровой южной стене храма на ее верхний край. Образуя правильные углы, убегали одна за другой колонны Большого гипостиля, закрытые с обеих сторон гигантскими крыльями пилонов Рамсеса II. Высоко над стенами храма сияли в ярких лучах полуденного солнца обелиски царицы Хатшепсут и Тутмоса I. Каменное море развалин переливалось через узкую протоку пилонов на юго-восточной стороне к центру храма Аммона Ра, бога солнца, и отражалось в мертвой поверхности священного озера около храма фараона Тахарка. На южной стороне вздымались к небу валы пилонов, один мощнее и величественнее другого. Между этими пилонами тысячелетия тому назад проходили торжественные процессии во главе с фараоном, чтобы принять участие в праздничных жертвоприношениях в близлежащем луксорском храме.

Мертвая, тяжелая тишина висит сейчас над покосившимися пилонами, изуродованными статуями и поваленными колоннами. Перед первыми южными пилонами стоят гранитные статуи сверхчеловеческих размеров. У них нет имени, может быть они изображали какого-нибудь фараона восемнадцатой династии, может быть даже самого деспотичного Рамсеса II, который прогуливался среди этих колонн в течение 67 лет своего царствования.

Только расшифрованные иероглифы помогли раскрыть истинное лицо этого коронованного обманщика, которому в течение 30 столетий удавалось дурачить весь мир. Вымыслы, порожденные ложью придворных льстецов, хвастовством, необузданным честолюбием и чванством, выдавал он потомкам за подлинные факты и приказывал соскабливать имена фараонов на более старых строениях, чтобы вписать туда свое собственное имя и делать надписи, свидетельствовавшие о его героизме. В древних описаниях героических подвигов нет, вероятно, такого бесстыдного хвастовства, которое могло бы сравниться со «сверхчеловеческими» подвигами Рамсеса II. Описывая одну из битв Рамсеса II, его придворный поэт утверждает, что фараон в этом бою был отрезан от главного отряда своих воинов и окружен двумя с половиной тысячами военных колесниц и несметным количеством врагов. Совершенно один, благодаря силе своих рук, фараон побил множество врагов, а остальных обратил в бегство.

Одна из статуй Рамсеса лежит в Карнаке посреди моря развалин без головы. Обезображенная голова валяется у ног колосса как символ его безголовой мании величия и безумного стремления к славе и бессмертию…

86 тысяч карнакских статуй

В 1902–1909 годах французский египтолог Легрен нашел в надворье между южным входом в Южный храм Аммона и первым пилоном 779 каменных статуй и сфинксов и более 17 тысяч бронзовых статуэток. Длина этого надворья около 50 метров, а ширина — неполных 40 метров.

И все же эта удивительная находка представляла собой лишь часть того богатства, которое было здесь некогда собрано. Согласно Большому папирусу Гарриса, в Карнаке насчитывалось 5164 изображения богов и 86486 статуй. Теперь эти свидетельства славы Фив заполняют многочисленные витрины и помещения музеев во всем мире. Лишь те из них, для перевозки которых в нашем веке не нашлось транспортных средств, остались там, где их поставили тысячи рук рабочих древнего Египта и изобретательность нескольких гениальных архитекторов и инженеров.

Хотя современный путешественник, осматривая Карнак, лишь с трудом может представить себе безмерный труд и напряжение людей, под руками которых выросли эти чудеса зодчества древних веков, непреложным остается тот факт, что стремление фараонов Нового царства превзойти своих предшественников и оставить монументальные памятники собственной славы дало толчок к воспитанию тысяч художников, скульпторов и искусных ремесленников. В течение долгих столетий украшали эти художники с исключительным терпением стены храмов и поверхность колонн, архитравов и потолков художественными орнаментами, тонкость и изящество которых заставляют забыть о гнетущей тяжести несметных тысяч тонн камня, скрытых под ними. Благодаря этим художникам стены храмов и свитки папирусов покрылись историческими записями, которые внесли ясность в тайны истории и в отличие от многих других давно погибших культур вновь оживили мертвый камень… Мы покидали Карнак.

В самой южной части этого большого античного города расположены второе священное озеро и развалины храма богини Мут, которые находятся в самом жалком состоянии. Это забытое кладбище статуй еще ждет своего открытия. Мы видели часть огромной гранитной статуи, голова и грудь которой торчали из песка. Все остальное было погребено под сыпучими наносами тысячелетий, которые, вероятно, до сих пор прячут еще много удивительных тайн. На берегах священного озера стоят грязные и смрадные хижины феллахов, слепленные из глины. Безмолвно остановились мы перед этим убогим окружением. В мутной воде озера валялись свиньи, а чуть подальше вылезали из воды чумазые мальчишки. Они удобно расположились на нагретом солнцем гранитном постаменте, где когда-то стояла статуя фараона выше человеческого роста.

Сколько исторической закономерности открылось нам вдруг в этой простой картине. Более чем три тысячелетия назад могущественный фараон, стремясь к бессмертию, велел поставить здесь этот памятник. Его мумия распалась в прах, его статую поглотила трясина священного озера. А египетский феллах, потомок древних строителей Карнака, живет и сегодня, как жили его предки за сотни поколений до него. На наших глазах символ его бессмертия устроился по воле случая на том самом постаменте, на котором когда-то возвышалась статуя фараона. Эти чумазые голые ребятишки не имели ничего общего с гордым величием гранитных колоссов, но в них была жизнь.

Без пафоса и королевского великолепия живет в них сам Египет, бессмертный, как Великая река.

Тайны гробницы Тутанхамона

Более чем через тысячу лет после того, как Хеопс, Хефрен и Микерин построили свои гигантские гробницы на равнине в Гизе, фараоны и высшие государственные сановники начали строить гробницы напротив столицы Верхнего Египта — Фив, посреди известняковых скал в горах Гебель-эль-Курна.

Лишь широкое течение Нила, который в летние месяцы разливался до самых границ погребальных храмов, отделяло знаменитую столицу живых от не менее знаменитых погребений, где с течением времени находили свое последнее успокоение не только фараоны, но и тысячи их царедворцев и служителей. Однако строители гробниц очень хорошо знали судьбу творений их предшественников в Нижнем Египте и понимали, что высокие пирамиды сами призывали грабителей воспользоваться сокровищами, уложенными в гробницу вместе с набальзамированными трупами. Вместо того чтобы возводить искусственные горы над телами мертвых фараонов, они додумались до более быстрого, дешевого и эффективного способа и начали прорубать посмертные жилища в горах, созданных природой. Для этой цели они нашли долину среди скал, где под их руками и начали расти длинные коридоры, таинственные залы, глубокие шахты и пещеры. Сюда после смерти фараона переносили все его богатства, накопленные в течение жизни.

Каменистая дорога от луксорского перевоза напротив отеля «Уинтер-Палас» ведет мимо дома, в котором в свое время жил знаменитый египтолог Картер. Дорога вгрызается в зубчатые скалы, склоны которых покрыты огромными каменными глыбами и обломками. Несколькими зигзагами поднимается она на гору и кончается у сторожевой будки и шлагбаума. И вот мы в знаменитой Долине царей, которая столько раз приковывала к себе напряженное внимание не только узкого круга ученых, но и всей мировой общественности.

Последний раз это название послужило поводом для заполнения длинных столбцов газет всего мира четверть столетия назад, когда из узкого коридора на свет божий выносили сокровища, бесценные как по своему историческому значению, так и по стоимости. От небольшой площадки за сторожевой будкой, где посетителей приветствуют смуглые суданцы в форме египетской полиции, между откосами обломков и осыпи в разных направлениях расходятся тропинки. От каждой из них ответвляются в разные стороны ходы, ведущие к подземным гробницам фараонов. Выветрившиеся скалы первой Долины царей скрывают 62 гробницы. Во второй до сих пор найдены только две гробницы. Третья долина погребения была отведена лишь для цариц и принцесс.

В полдень 4 ноября 1922 года Говард Картер по указанию своего работодателя лорда Карнарвона дал распоряжение рабочим прекратить раскопки.

Он был расстроен долголетними безрезультатными поисками гробницы Тутанхамона, имя которого упоминалось в надписи, найденной в другой гробнице. Рабочие, видевшие отчаяние Картера, продолжали работы вопреки его распоряжению. К вечеру они обнаружили под камнями несколько ступенек. Побуждаемый ожившей надеждой на успех, Картер возобновил работы. Это было началом его славы и в то же время очередным камешком в богатой мозаике, которая позволила ученым воскресить картину жизни египетских фараонов и их двора.

26 ноября был обнаружен длинный коридор, ведущий в гробницу. В конце его нашли просторное помещение, заполненное предметами огромной ценности.

Золотой царский трон, множество предметов, предназначенных для жертвоприношения, амфор, продуктов питания, мелких золотых украшений, монет и оружия. Вся это было беспорядочно разбросано и не оставляло ни малейших сомнений в том, что гробницу когда-то навестили воры, которые были вынуждены поспешно покинуть ее, так как им помешали. Об этом свидетельствовали оригинальные печати, наложенные царскими инспекторами после того, как они убедились, что из гробницы ничего не украдено. И эти печати в самом деле на долгие столетия запечатали тайну.

Зал, где находились похоронные принадлежности и множество других предметов, не имел выхода, за исключением небольшого помещения напротив входа с лестницы. Картер, однако, не позволил ввести себя в заблуждение массивностью каменной стены с правой стороны, покрытой царскими эмблемами. Он велел проломить ее, и 16 февраля 1923 года глаз человека впервые спустя 32 столетия увидел богатые саркофаги, в которые было уложено тело молодого фараона Тутанхамона. Мир узрел несметные сокровища и получил представление о том, какие богатства хранили гробницы знаменитых фараонов, которым их долголетнее царствование позволило подготовить свою посмертную резиденцию с надлежащей пышностью. Молодой Тутанхамон не был знаменитым властителем, так как умер после девятилетнего правления в возрасте 18 лет. Тем не менее в его гробницу были положены предметы, которые давали представление о расточительной роскоши египетских дворов.

В огромный деревянный ящик, обитый снаружи и внутри чеканным золотом, был вложен второй ящик, меньших размеров, но с такими же великолепными украшениями. Он скрывал в себе третий подобный же ящик, который открывался, как и оба предыдущих. Оказалось, однако, что третий ящик скрывал в себе еще и четвертый.

Только открыв четвертый ящик, обнаружили саркофаг из желтого кристаллического песчаника с гранитной крышкой. Каменный саркофаг содержал три гроба, один богаче другого. Большое количество золота, самоцветов, фаянса и стекла украшало рельефные золотые изображения мертвого фараона, набальзамированное тело которого было уложено в третий гроб, из чистого золота. В непосредственной близости от умершего фараона было положено множество драгоценных предметов, которые он любил при жизни.

Теперь помещения гробницы пусты. Лишь каменный саркофаг остался на своем месте в том же зале, куда он был некогда водворен. В нем сохранился один из трех гробов, в которые была заключена мумия фараона. Через стеклянную крышку гроба видны освещенные слабыми прожекторами застывшие черты.

Давящая тишина этого погребального помещения производит волнующее впечатление на посетителя.

Все остальное богатство из подземелья в скалах Гебель-эль-Курна перекочевало в каирский музей, где и заполняет всю переднюю часть верхнего этажа, который тщательно охраняется усиленными дозорами. Около застекленных витрин прохаживаются полицейские с винтовками. Помещение, в котором хранятся два других гроба и многочисленные золотые предметы из гробницы, снабжено крепкими решетками и надписью на трех языках, запрещающей находиться здесь одновременно более чем 20 человекам.

Итак, Тутанхамон дождался того, что во время туристского сезона перед новым вместилищем его золотых гробов и царских сокровищ ожидают очереди те, кто хочет хотя бы несколько минут посмотреть на его золотую маску в зеркальной витрине музея. Над первоначальной его резиденцией, расположенной в 700 километрах к югу, покоятся тонны камня, у которого вырвана тайна более чем трехтысячелетней давности.

Сотни страниц посвящены описанию таинственных случаев, связанных с проклятиями, якобы тяготевшими над нарушителями покоя фараонов. В Египте распространен слух, что открывший гробницу Тутанхамона Картер, который вступил в нее первым, вскоре после этого умер при «загадочных обстоятельствах». Однако Картер умер лишь в 1939 году, 17 лет спустя после своего знаменитого открытия. При укладке в витрину каирского музея мумии другого фараона рука мумии резким движением выпрямилась и ударила по стеклянной крышке. Ученые, разумеется, нашли этому явлению трезвое объяснение в воздействии тепла, изменившейся влажности и света на ссохшиеся соединительные ткани, привыкшие за тысячелетия к абсолютной тьме. Но египтяне, служители музея, которые пришли в панический ужас при виде «ожившего» фараона, бросились бежать сломя голову, и один из них был затоптан в поднявшейся суматохе. Суеверные египтяне и эту смерть приписали могуществу фараонов, проявляющемуся даже спустя тысячелетия.

Рыбаки у Колоссов Мемнона

В центре некрополя на западном берегу Нила, под огромными скалами Гебель-эль-Курна, от домика Картера, через террасообразный храм царицы Хатшепсут, через гробницы знати и знаменитый Рамессеум вплоть до массивного храма Мединет-Хабу разбросаны одинокие домики местных жителей. Деревня носит то же название, что и зубчатые скалы над ней, — Эль-Курна.

Странно выглядят слепленные из глины домики среди столетних храмов — этих мертвых свидетелей роскоши и пышности фараонов. В них живут потомки ремесленников, жрецов, художников, ювелиров, скульпторов и бальзамировщиков, которые когда-то занимались убранством посмертных резиденций своих божественных повелителей. Непонятно, как исконное население сохранилось здесь, на том же самом месте, и не смешалось с другими феллахами с противоположного берега Нила. В их речи до сих пор сохранился целый ряд выражений, необычных для народных египетских диалектов арабского языка. У них сохранились также свои характерные песни, которые отличаются от фольклора современного Египта. И не в последнюю очередь унаследовали они от своих предков их удивительный талант умельцев.

Случается, однако, что они используют этот талант таким образом, что ставят в затруднительное положение даже знаменитых египтологов.

Раскопки одного из английских египтологов подвигались к концу. Рабочие, которые чувствовали, что иссякает источник их дохода, боясь лишиться заработка, постарались, чтобы раскопки продолжались. Они сделали гранитную статую, точно скопировав стиль древнеегипетских мастеров, и зарыли ее в песок и обломки камней. Потом они «случайно» обнаружили статую. И как раз вовремя, ибо группа ученых уже готовилась к отъезду.

Возбуждение в связи с находкой столь великолепного произведения искусства привело к продолжению работ в широких масштабах, что, разумеется, оказалось безрезультатным. Между тем каменное творение было «идентифицировано» и водворено в каирский музей. Лишь несколько лет спустя случайно узнали, что оно представляет собой весьма искусную подделку. Статуя незаметно исчезла с витрины, но ее создателей так и не нашли.

После открытия гробницы Тутанхамона появилось множество подделок различных найденных в ней предметов. Они выходили из мастерских золотых дел мастеров в Эль-Курне и пользовались неслыханным спросом у богатых американцев, плативших за них бешеные деньги.

Но даже обнаруженные гробницы не были в достаточной безопасности от людей, живших поблизости от некрополя. Охранявшие отдельные гробницы сторожа, набранные из жителей Эль-Курны, превращались часто в ловких грабителей, и их впоследствии пришлось заменить охраной из суданцев. Под давлением ведомства раскопок правительство решило переселить всех жителей Эль-Курны на безопасное расстояние и уничтожить их жилища, чтобы они «не портили вида храмов и погребений».

Мы видели новую деревню, строящуюся недалеко от канала на западном берегу Нила. Пересекающиеся под прямым углом улицы. Мечеть. Просторные, отвечающие санитарным требованиям жилища. Крытый бассейн с глубоким колодцем и хорошей питьевой водой, базар. Помещения для скота, отделенные от жилища. Административные здания. Полустанок железной дороги, которая свяжет новую деревню Эль-Курна с сахарным заводом в Арманте.

С интересом наблюдали мы за рабочими, которые обтесывали белые известняковые глыбы и укладывали их на раствор, приготовленный из нильских наносов и отходов кукурузных и тростниковых стеблей. На каменных основаниях росли стены из необожженного кирпича. Из такого же материала строил когда-то свою резиденцию Аменемхет III, когда сооружал в Нижнем Египте свой знаменитый «лабиринт». Из этого же материала сложены царские амбары и склады недалеко от Рамессеума, удаленного от новой деревни Эль-Курна всего на несколько сот метров. Здесь жизнь некогда остановилась, но вдруг сделала скачок на несколько тысяч лет вперед в непосредственном соседстве с Долиной царей. Дети феллахов из новой Эль-Курны будут скоро ходить к колодцу, из которого воду подает дизельмотор, будут ездить в школу поездом, а их отцы, возможно, начнут перепахивать плодородные нильские наносы современным трактором.

Недалеко от строящейся образцовой деревни стоял когда-то так называемый Аменофеум — погребальный храм Аменхотепа III. Сейчас от него ничего не осталось, кроме двух гигантских колоссов, которые уже утеряли имя своего создателя. Во многих справочниках и научных работах вы до сих пор встретитесь с наименованием «Колоссы Мемнона», которое им дали древние греки. Сын эфиопского царя мифический воин Мемнон, который выступил на помощь осажденной Трое, вступив в бой с Ахиллесом, оставил свое имя огромным каменным статуям, превосходящим по своим размерам даже знаменитую статую Рамсеса II в недалеком Рамессеуме. А эта вытесанная из цельной каменной глыбы статуя весила две тысячи тонн до того, как она была разрушена землетрясениями в начале нашей эры.

Колоссы Мемнона также сильно пострадали во время этого землетрясения. Монолиты превратились в склеенные с трудом статуи Аменхотепа III в сидячем положении, лишенные знаков царского величия. Долгое время после землетрясения статуи издавали особые звуки, которые походили на звук лиры. Их производил поток нагревающегося после восхода солнца воздуха, проходя сквозь щели в камнях. Античные путешественники считали, что этими звуками Мемнон приветствовал свою мать, богиню Эос, отвечая ей, когда она каждое утро обращалась к нему, бросая на него первые лучи солнца. Потом эти таинственные звуки утихли навсегда, когда образовавшиеся в результате землетрясения трещины были заделаны, чтобы уберечь статуи от полного разрушения.

Во время осенних разливов Нил заливает всю окрестность бывшего Аменофеума, и каменные близнецы любуются собой в неподвижном водном зеркале от первых лучей солнца и до вечерней зари. Лишь иногда взволнуют серебристую гладь зеркала сети рыбаков, которые приходят к самому пьедесталу великанов, чтобы взять у Нила свою добычу, вероятно точно так же, как их праотцы, доставившие по течению Нила эти каменные колоссы из Асуана в центр Аменофеума. На 21,5 метра поднимаются над водной гладью Колоссы Мемнона, лишенные царских корон. Их ступни достигают трех с четвертью метров в длину. А около них маленькие человечки медленно забрасывают в мелкую воду трехгранные сети и терпеливо ждут.

Время от времени в их сетях забьется серебряная рыбка…

50 фунтов

В 1943 году генеральный инспектор античных раскопок в Верхнем Египте Мухаммед Захария Гонейм начал раскопки в Фиванском некрополе недалеко от здания, принадлежащего нью-йоркскому музею «Метрополитен». По сведениям, содержавшимся в одном из папирусов, в окрестностях некрополя должна была находиться могила Херуафа, министра царицы Теи.

После долгих подготовительных работ в процессе которых были перемещены тонны мелкого камня и песка, нашли засыпанный подземный ход. Очистив его, пробили отверстие, которое, как оказалось, открывало доступ в просторное помещение, где человек побывал последний раз во времена Птолемея. Переднее помещение было покрыто толстым слоем сажи. Очевидно, когда-то здесь бушевал сильный пожар, который уничтожил не только содержимое гробницы, но и цветные надписи и барельефы на стенах.

В гробнице были обнаружены следы большой перестройки. Вся левая стена была выстроена заново. Первоначальные массивные колонны с канелюрами, напоминавшими дорический стиль греков, были безжалостно обтесаны, чтобы уравнять стены в новом помещении. Соседняя гробница содержала хорошо сохранившиеся надписи и прекрасные рельефы, воспроизводящие классические танцы египтян.

Дальнейшие работы были прекращены. Неоконченными остались опорные колонны, поддерживающие потолок, который грозил обвалом. В широкой трещине потолка установлены гипсовые смычки, чтобы проверить, продолжается ли осадка; трещина увеличивается.

Половина гробницы за стеной со времен Птолемея ждет раскопок и новых находок произведений искусства. Трехлетний труд, энтузиазм, неиссякаемое терпение, все новые и новые попытки и радости по поводу возрождения погребенных творений — все это не принесло плодов. Нехватило кредитов. Всего лишь 50 фунтов было израсходовано на зарплату рабочим, камень, дерево, цемент и краски. И все-таки этих 50 фунтов хватило, чтобы еще одно новое доказательство прибавилось к бесчисленным свидетельствам тонкого вкуса мастеров древнего Египта.

Было успешно закончено более половины работ. Еще 50 фунтов с лихвой хватило бы на раскопки второй, более ценной и не поврежденной пожаром половины гробницы. Однако в Египте нет средств на научную работу археологов. Большинство знаменитых египтологов приезжало сюда из-за границы. Они работали по собственной инициативе и на собственные средства или на деньги предприимчивых музейных компаний, которые просто-напросто увозили большую часть богатств древнего Египта в парижские, лондонские и нью-йоркские музеи. Остальное они продавали или сбывали с аукциона менее предприимчивым музеям всего мира.

В самом Египте, в местах раскопок и в каирском музее, осталась лишь незначительная часть этих исторических памятников, прежде всего, разумеется, те, которые по техническим причинам нельзя было вывезти в заморские страны. Это произошло лишь потому, что Египет никогда не мог содержать своих собственных археологов и широко раскрывал ворота древних столиц и погребений предприимчивым иностранцам.

И сейчас в Египте нет 50 фунтов для завершения дела всей жизни Мухаммеда Захарии Гонейма. На ум невольно приходят воспоминания о помпезном убранстве каирских улиц в день окончания рамадана, о тысячах конных и пеших полицейских, о балдахинах над главными магистралями города, о тоннах мелкого морского песка, которым усыпали мостовые перед проездом королевской процессии. Перед глазами мелькают огромные суммы денег, поглощаемые ежегодно для поддержания архаического королевского великолепия, которое, безусловно, является безнравственным пережитком, особенно в стране такой безграничной нищеты миллионов людей, как Египет.

Египет не располагает 50 фунтами для окончания раскопок гробницы министра царицы Теи…

Мы молча стояли с Захарией Гонеймом в «его» гробнице. Астральные фигуры древнеегипетских танцовщиц выступали из мягких контуров рельефов на стене и выстраивались друг за дружкой в ряд, чтобы показать свое хореографическое искусство, как они это делали когда-то в отдаленные тысячелетия. После долгого молчания мягкий приглушенный голос нарушил могильную тишину.

— Вы слышите их пение и музыку?.. Время от времени я хожу сюда послушать древнеегипетскую лютню и канун…[54]

Веки под толстыми стеклами очков несколько раз странно вздрогнули. Захария Гонейм молча вышел в пустыню, расстилающуюся у скал Эль-Курны.

Аллаху, яхсин…

Над Луксорской долиной угасал еще один знойный день. Рыбаки причалили к берегу свои лодки и отдыхали. Южные стены храма Мединет-Хабу с хвастливыми надписями об удалых подвигах фараона Рамсеса покраснели в лучах заходящего солнца. Далеко к Нилу над полями дозревающего тростника неслось высокое тремоло цикад. На другом берегу реки ложились длинные тени посреди гигантских гипостилей Карнака и Луксора. Как всегда по вечерам, среди колонн скользили тени голодных шакалов, изображения которых еще в далекие времена высекали на стенах храмов древнеегипетские скульпторы.

Мы сели в нильскую фелюгу с болтающимися парусами на высокой мачте. Два гребца подали нам руки, когда мы осторожно переходили по узкой доске с болотистого берега в лодку. Затем они сели за весла, уперлись ногами в противоположные сиденья, и мягкие всплески воды нарушили вечернюю тишину.

Вскоре к этим ритмичным звукам прибавился голос, за ним другой. Старый египтянин-лодочник, чей резко очерченный профиль запал нам в память еще с утра, скандировал под ритм весел подбадривающие слова, обращенные к сыну. Нам удалось уловить лишь несколько слов его выразительного, ритмичного арабского языка. Они потрясли нас.

— Будь сильным, сын, будь сильным! Вперед, вперед к другому берегу! Пусть наши гости не поминают нас лихом. Вперед, вперед!

— Аллаху, яхсин, аллаху, яхсин, Аллаху, яхсин… — звучало ритмично из уст сына, как ответ на призыв отца. — Аллах, о покровитель лодочников, Аллах, о придающий силы…

Приближались огни другого берега. Около борта фелюги промелькнули светящиеся буи, в нильское топкое дно несколько раз воткнулись длинные шесты с железными наконечниками, а затем снова ритмично заплескалась вода под сильными ударами весел.

— Мин хена, угрус, угрус!

— Берись за весла, вперед, будь сильным!..

Когда мы вечером сидели перед открытыми дверцами «татры» в саду луксорской дирекции ведомства раскопок и слушали после чешских последних известий радиоконцерт из Праги, в его музыку невольно вливался правильный ритм, услышанный на фелюге. «Аллаху, яхсин, угрус, угрус, Аллаху, яхсин — мин хена, Аллаху, яхсин…»

Притушенные фары машины выхватили из мрака сада две статуи, которые привез сюда с раскопок Захария Гонейм: Рамсес II и богиня Сахмет с львиной головой.

Внизу у берега тихо пели рыбаки.

Глава XV

ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПОХОРОНИЛ ИХ

Дорожные карты Египта заканчиваются Луксором.

Однако лишь немногие посетители древнеегипетских памятников отваживаются проделать на машине путь от Нильской дельты до Верхнего Египта. Почти все туристы предпочитают пыльной дороге спальные вагоны экспрессов, кабины самолетов или быстроходные экскурсионные пароходы.

За Луксором кончается и эта дорога. Она еще бежит несколько десятков километров вдоль канала, превращающегося постепенно в высыхающие лужи, затем через подозрительный мост, который кажется нам неодолимым препятствием, вдруг поворачивает к Исне в виде узкой запущенной колеи. Выходим из машины и, опасаясь за ее шасси, измеряем взглядом огромные обломки скал перед ступенчатым въездом на мост. Потом осторожно преодолеваем расстояние в 20 метров между высокими берегами канала, переезжаем через насыпь узкоколейной железной дороги и без всякого перехода попадаем в пустыню. Пыльная колея, которая послушно повторяет изгибы рельефа, — последнее воспоминание о приличной дороге в европейском смысле этого слова. Здесь уже не встретишь автомобилиста. Лишь редкая машина время от времени отправляется к Асуану, самому крайнему бастиону Верхнего Египта.

Зубчатые скалы, огромные гранитные глыбы, которым ветер и столетия придали причудливую форму, создают вдоль пути фантастические кулисы. Термометр показывает 36 градусов внутри машины, а на солнце стрелка останавливается на 52. У дороги валяются выбеленные солнцем скелеты верблюдов. Затем колея на время приближается к Нилу, и в Агабе встречается с железной дорогой. Вслед за тем перед вами снова появляются горы, напоминающие изображения Китайской стены в школьных учебниках. Дорога ныряет бесчисленными зигзагами между выветренными скалами точно так же, как и плоский гребень стены, которая когда-то служила защитой Китаю от нападения монголов с севера.

Солнце постепенно склонялось к западу, когда мы миновали живописную деревню, строения которой террасами буквально лепились к скале. Вскоре перед нами снова появился Нил, а в сумерках мы выехали на асфальт. Кажется странным, что на этом куске асфальта кончается дорога на юг. В Асуане заканчивается и железная дорога. Единственным транспортным средством, соединяющим север Африки с югом, остается нильский пароход.

Вакуум между Каиром и Кейптауном

Во время подготовки к путешествию вокруг света, когда мы кропотливо собирали карты из всех возможных источников, нам удалось запастись довольно точной информацией о состоянии, километраже, проходимости в различные времена года и трассе дорог почти всех стран, через которые лежал наш путь. В нашем архиве имелась копия карты дорожной сети на Суматре и вновь строящихся участков стратегического шоссе в Бирме. Мы заранее изучили диаграммы подъемов на дорогах Эфиопии, отдельные высоты горной дороги у Памира и недостроенные участки южноамериканской автострады, соединяющей Бразилию и Аргентину с Мексикой.

Лишь наземное сообщение между верхнеегипетским Асуаном и суданским Хартумом оставалось для нас таинственной загадкой. Ни в одном из десятков новейших описаний путешествий не было никаких упоминаний о том, возможен ли проезд по этому участку. Все экспедиции, которые когда-либо направлялись с севера на юг, доходили до Асуана, а дальше поднимались только по Нилу. Ни в специальных библиотеках, ни в комплектах дорожных карт не было ни малейшего намека на подробные данные о местности, расположенной к югу от Асуана. Попытки заполнить этот вакуум протяженностью более чем в тысячу километров терпели неудачу.

Лишь в американском военном атласе 1945 года на очень крупномасштабной карте Африки была нанесена коммуникация между Асуаном и Вади-Хальфой по западному берегу Нила, но и на этой карте она занимала каких-нибудь 12 миллиметров. О доступности и характере местности не было никаких упоминаний.

Поэтому незадолго до отъезда из Каира мы побывали у английского полковника Ле-Блана, который был начальником транспортной группы штаба маршала Монтгомери во время североафриканской военной кампании и считается одним из лучших знатоков транспортных условий в этих местах. Несколько месяцев тому назад он закончил пробную поездку по Египту и Судану. От Асуана ему удалось добраться на двух «виллисах» до Вади-Хальфы, следуя по восточному берегу Нила, однако при этом пришлось испытать необычайные трудности, несмотря на то, что он ехал на специально оборудованных для бездорожья машинах. Напрасно добивались мы в Каире через Суданское агентство разрешения суданского правительства на проезд по пустыне к югу от египетской границы. После длившихся несколько недель хлопот нам пришлось удовольствоваться обещанием, что ответ будет сообщен нам по телеграфу в Асуан. В соответствии со строгими предписаниями суданских властей проезд между Вади-Хальфой и Хартумом разрешался лишь в особых случаях колоннам автомашин, да и то только с начала октября и до конца июня, то есть в бездождный период. Отдельным машинам разрешения вообще не выдавались.

Первые общие сведения о Нубийской пустыне мы получили от Суданского агентства в Каире, однако подробных карт нельзя было получить и здесь. В Египетском автоклубе мы достали отрывочное описание пути, проделанного Ле-Бланом, с примерным маршрутом и перечнем самых трудных участков дороги по восточному берегу Нила. Частные сведения, полученные от отдельных лиц, с которыми нам приходилось сталкиваться, были настолько противоречивы, что ни одно из них нельзя было принять всерьез.

Вступление на «ничейную землю»

По европейским дорогам не принято ездить с компасом на коленях.

Не ездят так и в Африке, во всяком случае, на северном побережье, где автомобилист сейчас может наметить точный маршрут от Касабланки до Александрии и не отклоняться от него, ибо путь, превышающий шесть тысяч километров, он проделает по асфальту, хотя местами и дырявому, причем его будут вести более или менее приличные дорожные указатели.

Ездить с компасом не принято и у египетских границ на юг от Асуана.

После окончания войны такие поездки совершали отдельные группы демобилизованных южноафриканских солдат, которые хотели попасть домой, не дожидаясь, пока их через год или два доставят туда ставшие редкими океанские пароходы. Несколько колонн специально оборудованных машин, нагруженных главным образом лишь необходимым запасом воды и бензина, проделало этот путь, но потом это не удалось двум экспедициям. Прошло несколько дней, прежде чем аскеры на верблюдах отыскали полузанесенные песком грузовики. В пустыне выкопали общую могилу, а возвратившись в Шеллаль, аскеры направили военному министерству в Каире краткое служебное донесение о случившемся.

Не удивительно поэтому, что теперь автомобилисты вместо того, чтобы ездить с компасом на коленях, предпочитают спокойно опираться о борт нильского парохода, пробирающегося вверх по течению самой большой реки в мире. При такой поездке у них достаточно времени как для созерцания коварной пустыни, так и для разработки плана продолжения пути по суше от Хартума на юг.

Вот почему мы потратили долгих шесть дней в Асуане на переговоры с египетскими властями, на телеграммы, объяснения, доказательства, убеждения, снова телеграммы и ожидание…

— О, это трудно, — сказал нам асуанский мудир, глава административной власти Верхнего Египта, прочитав в своей канцелярии рекомендательное письмо из Луксора. — Очень трудно. Все, что я могу сделать для вас, это поговорить с капитаном пограничной стражи. У него свои инструкции. А разрешение из Каира у вас есть?..

— Нет. Там нам сказали, что разрешение выдается в Асуане…

— Это неверно. Лишь военное министерство в Каире вправе выдать такое разрешение. Попытайте счастья у командования пограничной стражи. Я позвоню туда…

В нескольких километрах за Асуаном на восточном берегу Нила на краю пустыни расположился последний опорный пункт Египта — Шеллаль. Одинокий форт с канцелярией таможенного пункта, где на стенах развешаны подсумки с боеприпасами и несколько винтовок. Кругом пусто и уныло. Лишь жаром пустыни пышут белые стены, остывающие немного за несколько ночных часов перед рождением нового дня.

Один из самых удивительных таможенных пунктов в мире. Здесь вы не увидите пограничного шлагбаума, неизбежного на любой таможне. Напрасно искали бы вы и его двойника где-нибудь за углом в соседней стране, в нескольких стах метрах по песчаной тропе.

Шеллаль является воплощением finis terrae.[55]

Самый близкий суданский пограничный пункт удален от него на расстояние 350 километров. Кажется, будто две неприятельские армии боятся встречи на «ничейной земле», на земле мертвенно желтой пустыни жажды и медленной смерти.

Покой и мертвая тишина царят в форте Шеллаль. Их нарушают время от времени лишь вооруженные дозоры аскеров на верблюдах, когда они возвращаются с обхода, да прибытие речного парохода, который очень редко бросает якорь внизу у нильских берегов.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что люди в стенах форта потеряли чувство времени.

— Good morning, — не торопясь ответил на наше приветствие капитан пограничной стражи, когда мы вошли в его канцелярию. Он с шумом отодвинул стул и снял со стены портупею, чтобы надеть ее на полотняную униформу. — Мне уже звонили снизу. Чего вы, собственно, хотите?..

Мы повторяем свою просьбу о разрешении продолжить путь на юг. Мы хотим провести длительное испытание машины в условиях пустыни…

— Это исключено. Вы ведь знаете, что здесь недавно погибли две автоколонны. С тех пор правительство запретило проезд…

— Но ведь полковник Ле-Блан проехал здесь в апреле этого года на двух «виллисах»…

— Откуда вы это знаете? — спросил удивленно капитан.

— Мы беседовали с ним три недели назад в Каире и получили от него всю необходимую информацию о самых трудных участках. Кроме того, мы основательно подготовились к переезду. У нас с собой запасные части, так что необходимый ремонт мы сможем провести сами на месте. У нас есть хороший авиационный компас со «спитфайра», месячный запас консервов, два брезентовых мешка с 80 литрами воды, запас бензина. У нас с собой также специальные военные «sandchannels» — брезентовые пояса с бамбуковыми палочками для подкладывания под колеса на мягком песке. Нам не нужно брать с собой запаса воды для охлаждения мотора, так как у него воздушное охлаждение. А посмотрите на наши шины — они ничуть не сносились…

— Сколько поедет машин? — перебил наши разъяснения капитан.

— Одна, — прозвучал краткий ответ.

— В таком случае нет смысла и разговаривать. Египетское правительство вам не даст разрешения, потому что оно не сможет поручиться за ваши жизни.

— Мы поедем на собственный риск и страх…

Краткое молчание, а затем резкая команда на арабском языке. В комнату вошел высокий мускулистый суданец в форме сержанта и энергично доложил о своем прибытии.

— Этот человек хоронил в пустыне людей из двух автоколонн. А они все также подписали у меня обязательства, что едут на свой риск и страх, — сказал капитан, сопровождая свои слова выразительным взглядом. — Вы еще молоды. Я ведь вам добра желаю…

— Но полковник Ле-Блан ведь проехал же на двух машинах. Дадите ли вы нам разрешение, если мы достанем вторую машину?..

— Напишите заявление на английском языке на имя командующего пограничной стражей и подпишите обязательство, что всю ответственность берете на себя, — строго ответил капитан, недоуменно качая при этом головой. — Но знайте, что если вы вовремя не доедете до Вади-Хальфы, на поиски будут посланы отряды аскеров, а из Нижнего Египта — наблюдательные самолеты…

Полковник нас, наконец, принял, но просьбу немедленно отклонил.

— Капитан вам уже сказал, что обе последние колонны на восточном берегу потерпели неудачу. Западный берег настолько непроходим, что и полковника Ле-Блана с его «виллисами» нам пришлось вытаскивать из песка. После этого он отдал предпочтение восточному берегу.

После долгого разговора полковник помолчал, не спеша затушил окурок сигареты и вдруг поднялся со стула:

— Ну что же, поезжайте, но с тремя условиями. Вы достанете сопровождающую машину, испытаете при мне обе машины в пустыне и дождетесь разрешения из Каира. На свою совесть я этого не возьму.

18 колодцев на территории в 170 тысяч квадратных километров

После обеда к нам в маленькую гостиницу «Сент-Джемс» пришел заместитель коменданта полиции майор Насиф Искандер и привел с собой незнакомого человека.

— В мудирии вы говорили, что ищете машину, которая отправилась бы с вами в Вади-Хальфу. Я спрашивал по всему району, но никто не хочет рисковать. Вот Абу Сайд Исмаил, возможно, согласится, если сойдетесь в цене…

Торговались мы долго, как это обычно бывает в Египте.

— Итак, вы мне платите 35 фунтов, хотя это и цена как для родного брата, — сказал в заключение Абу Сайд с сокрушенным видом, стараясь скрыть радость по поводу выгодной сделки. — Я уступил вам 15 фунтов, чего бы никто другой не сделал. А что, если мой «форд» там останется? Кто мне за него заплатит?..

35 фунтов были царской платой за проезд до Вади-Хальфы и возвращение оттуда на барже вниз по течению Нила. Можно было голову дать на отсечение, что шоферу и проводнику, которые должны были сопровождать нас, Абу Сайд не заплатит и трех из своих 35 фунтов.

На следующий день три машины отправились по направлению к Асуанской плотине, за которой расстилалась пустыня. Безбрежная, сияющая самоуверенностью, молча поднимала она перчатку, вызывавшую ее на поединок.

— Что же, покажите мне в пустыне, на что способна ваша машина, — сказал капитан и велел шоферу своего «виллиса» ехать вперед. — Поезжайте за мной!..

Испытание прошло так успешно, что к вечеру в Каир была направлена телеграмма военному министерству с рекомендацией дать разрешение на переезд через Большую северную пустыню, учитывая исключительные обстоятельства и технические данные машины.

— Не пойму только, как может ездить автомобиль без воды, — покачал головой капитан и добавил: — Не забудьте сказать Абу Сайду, чтобы он дал шоферу домкрат получше. «Форду» он будет чаще требоваться, чем вам… — Он оказался прав.

На третий день утром в форте царило оживление.

В тени перед входом сидела группа мужчин из племени бишарин. Полунагие, с беспорядочно торчащими курчавыми волосами, с шрамами на лицах, они возбужденно размахивали руками и быстро говорили. За поясом в ножнах торчали длинные изогнутые кинжалы. Полковник долго совещался по-арабски с адъютантом. Затем он подошел к висевшей на стене большой карте Верхнего Египта и Северного Судана и дал команду, вслед за которой в комнату вошел один из бишаринов.

Посыпались вопрос за вопросом. Ответы полковник проверял по карте. Затем наступила очередь второго бишарина, третьего, шестого. Мы поняли, что начальник выбирает проводника, который взял бы на себя ответственность за наш переезд до Вади-Хальфы. Пять бишаринов были отвергнуты. Наконец полковник выбрал одного, который назвал ему наизусть все ориентиры на западном берегу Нила на расстоянии более 300 километров.

— Завтра для него и шофера вам нужно будет получить в мудирии справку о том, что против них не имеется возражений со стороны органов безопасности и таможни для получения пропуска в Судан. От вас я потребую также письменную справку таможенного пункта о том, что вы прошли досмотр.

— Нельзя ли нам скопировать карту тех участков, по которым мы поедем? — спросили мы у полковника, за спиной которого на стене висела карта. — Мы доверяем проводнику, но все-таки хотелось бы проконтролировать основные ориентиры.

— Сожалею, — коротко ответил полковник, — но это военная карта.

— А что если проводник потеряет дорогу? К чему нам хороший компас, если не будет возможности проверить направление по высотам, которые обозначены на этой карте? Это единственное пособие, которое вы нам можете дать с собой. К тому же она и не столь уж ценна, ведь ее масштаб 1:500000. Сантиметр здесь означает пять километров. Разве это можно назвать военной картой?

— Хорошо, — согласился полковник, — скопируйте себе основные ориентиры.

Мы подошли к карте. Она изображала территорию площадью более полумиллиона квадратных километров. В нижнем левом углу были перечислены все 18 источников, из которых лишь половина давала воду в достаточном количестве. Рядом с географическими данными у большинства колодцев имелись дополнительные пометки «brackish water» или «very brackish water» — «соленая вода» или «очень соленая вода»…

Все эти источники были разбросаны на площади в 170 тысяч квадратных километров, то есть на территории, на одну треть превышающей площадь всей Чехословакии. Пунктирная линия вела от Асуанской плотины в юго-западном направлении к горам Гарра и поворачивала потом к югу в 20–24 километрах от подножья гор Син-эль-Каддаб. Затем около прямой линии мы нашли мелкую надпись по-английски «Approximative direction» (приблизительное направление). Далее следовало несколько ориентиров, из которых лишь у немногих были отметки, к западу от гор Каддао была краткая пометка: «Неизвестные, неисследованные места».

Нам невольно вспомнились старинные карты Африки с белыми пятнами и пометками на латинском языке «Hic sunt leones».[56] Единственный колодец на северном отрезке нашего пути находился в 30 километрах от трассы и был обозначен точными географическими координатами «23° 54́ N, 32° 19́ E». Нил в некоторых местах удалялся от трассы более чем на 100 километров. Это означало бы для нас многодневный переход за водой при жаре в 50 градусов.

На следующий, четвертый, день нашего пребывания в Асуане к нам в гостиницу пришел майор и вполголоса сообщил, что из Каира только что получена телеграмма, разрешающая проезд по пустыне.

— Не говорите только полковнику, что вы уже знаете об этом, — сказал он с улыбкой и ушел.

Жребий, таким образом, был брошен.

Час спустя позвонил полковник и предложил нам закончить последние формальности и утром следующего дня вместе с сопровождающей машиной быть перед таможней.

— Вам повезло, что пришел положительный ответ из Каира. Я этого не ожидал.

Началось хождение по мукам в Асуане. Мудир-губернатор Асуанской области, начальник полиции, санитарный инспектор, пограничный врач, офицер, ведающий паспортным отделом, представители суданских учреждений, таможенники и бог знает кто еще. Везде нас ожидали длинные разговоры и расспросы. Вечером нас пригласили в офицерский клуб на собрание и для прощания. В Асуане это было, видимо, событием для местного общества. Мы чувствовали себя, как в генеральном штабе перед битвой. С одной стороны советы и подбадривания, с другой — предостережения и скептические реплики.

— Если вам случится заблудиться, не теряйте голову, — сказал майор, который с самого начала произвел на нас впечатление очень серьезного человека. — Не горячитесь и не пытайтесь искать нужное направление в возбужденном состоянии. Выспитесь спокойно и лишь на следующий день принимайте решение…

Получаем новые справки о прививках, удостоверение из таможни, свидетельства из полиции и мудирии и, наконец, соответствующие печати в наши паспорта. Выезд из Египта оформлен, но от его южных границ нас еще отделяет 200 километров пустыни. После всех разговоров нам стало ясно, что никто в Асуане не знает дороги до Вади-Хальфы на всем ее протяжении ни по левому, ни по правому берегу. Проводника хотя и проверили по картам, но он ничего не может сказать об условиях для автомобиля на этом участке. Большинство советовало нам ехать по западному берегу, хотя никто не мог сказать — почему. Разговор впустую.

— Если что-нибудь случится с вами в первый же день пути, когда вы будете проезжать самый трудный участок, то ищите помощи в Асуане. Вы доберетесь сюда пешком не дольше, чем за день. В путь, однако, пускайтесь не днем, а ночью, ориентируясь по звездам.

Поздно вечером мы вышли из офицерского казино и побрели напоследок по асуанскому базару, который только пробуждался к ночной жизни. Разорванные, с заплатками балдахины над узкой уличкой в отблеске мерцающих керосиновых фонарей принимают причудливый вид. Между грудами пестрых товаров в толпе смешались эфенди в белых костюмах европейского покроя, арабы в галабеях, египетские солдаты и полицейские, оборванные полунагие кочевники из пустыни и несколько любопытных туристов в коротких штанах. Запах жареной бараньей печенки смешивается с запахом дыма древесного угля и с едким ароматом кадила, которым кудрявые подростки окуривали за бакшиш одну лавку за другой. К журчащим низким тонам арабской, греческой и английской речи время от времени примешивается рев ослов. А над всем этим доминирует резкая граммофонная музыка из арабских кафе.

Мы невольно направили свои шаги к мудирии, где во дворе стояла одинокая «татра», которую мы после обеда подвергли последнему осмотру. Подтянули масляный фильтр, сменили масло, добавили вазелин в масленки, отрегулировали два клапана, очистили ребра цилиндров и воздушные фильтры от остатков пыли с нижнеегипетских глиняных дорог. Мотор работал, как часы.

— Бензина нам наверняка хватит, — убеждали мы друг друга в правильности своих расчетов. — 55 литров в баке, четыре канистра по 20 литров и четыре запаянных жестяных бидона по 18 литров. Всего 207 литров бензина. При нормальном расходовании этого хватило бы на 1700 километров.

— По песку расход будет больше, может быть 15, а то и 20 литров на 1000 километров. Но и в этом случае нам должно хватить, даже если в Вади-Хальфе не оказалось бы ни капли бензина…

В волнах Нила у Асуанской набережной покачивается отражение молодого месяца. Его тусклый свет отражается от гребней мягкого песка на противоположном берегу.

За дюнами нас ждет пустыня, тихая, таинственная, незнакомая…

Первый этап

Было прохладное утро, утро в пустыне 24 октября.

У солнца не было времени для торжественного театрального выхода, и оно отказалось даже от карминового ореола, с которым вчера укладывалось в песчаные перины на противоположном берегу Нила. Поспешно вышло оно из-за агатового края горизонта и быстро побежало по бархатистым пескам, размягченным долгой теменью и влажной глазурью ночи.

Пустыня была, как четырехнедельный львенок: такая же светло-желтая, такая же безвредная, такая же игривая. Это львенок, который не догадывается, что к тому времени, когда солнце достигнет зенита, его неповоротливые ноги вырастут в могучие лапы с острыми когтями, а мягкий ротик превратится в кровожадную пасть.

Лучше было не ждать, пока утренний львенок вырастет в полуденную львицу.

Обе машины стояли перед фортом, готовые к старту. Мы хотели выехать в пустыню как можно раньше, чтобы проехать самый трудный отрезок, пока поверхность мягкого песка еще скреплена утренней росой. Однако мусульманский праздник Большой байрам внес решающую поправку в наши расчеты. Нам пришлось несколько часов ожидать начальника, пока он вернулся с богослужения.

Еще один час ушел на формальности, фотографирование и мудрые советы.

— Если вы доберетесь до Вади-Хальфы одни, я буду вынужден отдать приказ о вашем аресте за невыполнение правительственных предписаний. В случае, если вторая машина выйдет из строя, вы должны будете оставить ее экипажу достаточный запас воды и продуктов питания и возвратиться по собственным следам в Асуан, даже если это произойдет около самой Вади-Хальфы. Распишитесь, что вы приняли к сведению эту инструкцию…

Последние снимки, пожелания успеха, старт.

Внимательно следим за первой машиной, которая идет впереди на расстоянии 100 шагов. Мы опасаемся за ее низкий дифференциал и мягкие рессоры. Судьба этой машины отныне является и нашей судьбой. Проезжаем последние семь километров асфальтированной дороги, которая кончается на гребне Асуанской плотины. На протяжении двух километров разносится ритмичное постукивание машин, едущих по гребню водосливной плотины, которое тонет в гуле тысяч тонн воды, с оглушительным ревом низвергающейся в тридцатиметровую глубину. Последний контроль на другом конце плотины, и мы выезжаем на открытую местность. Мирек с компасом и картой на коленях так же внимательно следит за дорогой, как и Иржи, который ведет машину.

Крутой склон, перерезанный полосами песчаных наносов, глубокая занесенная долина, опоясанная двойным рядом плоских камней, новый склон, и вот перед нами сразу открывается бесконечная плоская пустыня. Совсем не такая, какую мы привыкли видеть в Тунисе, Ливии или Нижнем Египте. Небольшие каменистые бугры, песок, щебень, валуны и снова песок и камни. Ряд телеграфных столбов, показавшихся было за плотиной, побежал далеко влево, отняв у нас надежду использовать их как ориентир.

Сопровождающая машина вдруг начинает проваливаться, колеса отбрасывают каскады песка, машина скользит налево и — стоп. Мы быстро переключаем нашу машину на низшую скорость, даем газ и объезжаем восьмицилиндровый «форд». Но в следующий момент и колеса нашей машины безнадежно увязают в песке. С трудом разгребаем песок, поднимаем машины, подкладываем противопесочные пояса под колеса. Помогая друг другу, делаем пять-десять метров вперед, и снова машины садятся в песок по самые оси. Узкие шины «форда» зарываются в песок и там, где мы проходим хорошо. Снова и снова подкладываем брезент под колеса, преодолеваем несколько десятков метров и опять останавливаемся.

К двум часам дня мы проехали едва семь километров от плотины. Термометр показывает 42 градуса в тени. Солнце палило голову, минуты и метры заполнялись потом и терпением. Пустыня, этот утренний светло-желтый львенок, превратилась в львицу, подкарауливающую свою добычу. Она сбросила с себя длинные тени и облачилась в циничную ядовитую желтизну, которая жалит и при соприкосновении и при взгляде. Как раз в этом месте несколько раз застревал полковник Ле-Блан, после чего он возвратился, изменил направление пути и подался на восток от Нила. Мы не будем следовать его примеру. Выдержать!..

На четырнадцатом километре мы попадаем на лучший грунт. Мелкий щебень без песка позволяет передвигаться несколько быстрее. Временами наталкиваемся на колеи военных грузовиков и гусеничных машин, которые в свое время пытались страшно дорогой ценой доставлять североафриканскому фронту военные материалы, когда подводные лодки в Средиземном море особенно угрожали сорвать снабжение. Время от времени минуем кучку камней, сложенную на возвышенном месте. Это одинокие указатели направления. Далее появляется волнистая равнина, пригорки которой покрыты твердым щебнем. На них мы набираем скорость, чтобы проскочить песчаные наносы в низинах.

В половине третьего на полчаса останавливаемся, чтобы дать немного отдохнуть моторам. Указатель температуры масла поднялся до 110 градусов. Опасаемся, как бы не пострадали подшипники. «Форд» кипит. Температура воздуха достигла 46 градусов в тени…

Вдали перед нами начинают вырисовываться контуры хребта Гебель-Гарра. Сверяемся по наброску карты и авиационному компасу и при помощи чехословацкого «аэронара»[57] вычисляем расстояние. Все три египтянина с «форда» — шофер, механик и проводник — видят компас впервые в жизни, так же как и бинокль. Они не перестают удивляться, когда мы по очереди называем отдельные высоты и указываем правильное направление на Вади-Хальфу. Они никак не могут понять, откуда мы знаем эти названия, если ни разу здесь не были. Кажется, компас и бинокль снискали у них соответствующее уважение, ибо на каждой следующей остановке они стали подходить к нам, чтобы посоветоваться.

После 4 часов дня мы потеряли колею.

Бишарин становится все беспокойнее, меняет направление «форда» резко налево, а затем вдруг поворачивает направо. Все чаще и чаще вылезает он во время езды на подножку и оглядывается. Сомнений нет, он потерял направление. Наконец «форд» останавливается. Когда мы подъехали, его трехчленный экипаж горячо спорил. Из бурного потока арабской речи мы уловили лишь отдельные слова, но поняли, что спор идет о направлении, а не о том, сколько на кого приходится из вознаграждения. Спор все более разгорается. Механик машет руками по направлению к горам Куркур. Вены вздуваются на его висках, когда он обрушивает на голову проводника водопады арабских слов. Бишарин все оглядывается на компас, как бы прося о помощи.

Ориентируемся на низком ребристом холме, откуда открывается хороший вид. В бинокль четко видна большая песчаная равнина на восточном склоне Гебель-Гарра. Хребет Куркур идет в юго-западном направлении. От ближайших отрогов гор мы всего лишь в шести-восьми километрах, в то время как карта показывает дорогу в 15 километрах от их подножья. Следовательно, проводник нас завел слишком далеко на запад. Берем круто влево и осторожно проезжаем каменистой седловиной между двумя холмами.

За несколько минут до захода солнца мы снова натолкнулись на старую колею. Бишарин довольно улыбается и одобрительно постукивает по стеклянной крышке компаса, под которой бегает загадочная стрелка по не менее загадочным черточкам на металлическом круге, как только кто-нибудь из белых сейидов покрутит таинственную коробочку на ладони.

— Когда ты здесь проезжал в последний раз? — спрашиваем мы бишарина.

— Это было давно, господин, очень давно. Около 10 лет назад. Тогда я вел здесь караван верблюдов в Вади-Хальфу.

— И с тех пор ты не был в этой пустыне?

— Нет, господин, не был. Никто не хотел водить верблюдов. Было мало воды, и верблюды гибли…

Дым нашего костра поднимается к звездному небу. Шофер «форда» принес два стакана крепкого арабского чаю и предлагает еще. При свете фонарика осматриваем «татру». Воздушные фильтры совершенно закупорены мелким песком, хотя только вчера еще мы тщательно промыли их бензином и слегка смочили маслом. В отстойнике карбюратора почти пятимиллиметровый осадок мелкой песчаной пыли, смешанной с парами масла из пароотводной трубки.

— Будь добр, налепи на манжету карбюратора липкий пластырь из аптечки. Изолента на нем не держится. А то завтра там будет снова много сора и он попадет в цилиндры. А я тем временем допишу дневник…

В затухающем костре, отблеск которого падает на лист бумаги, догорают несколько веток и высушенный верблюжий помет, которые экипаж «форда» везет с собой.

«Первый день в пустыне Верхнего Египта. 24/Х 1947 года. За семь часов езды пройден 71 километр, средняя скорость 10,1 километра в час. Минимальная температура воздуха — 28 градусов, максимальная — 46, максимальная температура масла — 110 градусов. До Вади-Хальфы, согласно карте, остается почти 300 километров…»

Ночь выдыхала накопленный пустыней жар. Высоко над головами мерцали миллиарды звезд…

Эстафета верблюжьих трупов

Нет на свете отеля, который мог бы сравниться с пустыней. Здесь с тебя сваливается забота о подыскании гаража, не мешают соседи хлопаньем дверей, беспрерывный поток неоновых реклам на фасаде противоположных домов не режет глаз. Не нужно даже открывать окна спальни, чтобы освежить затхлый воздух.

Ночлег в пустыне — о, это совсем не то! Выбирай — пустыня твоя. Здесь, там, нет, еще в нескольких шагах впереди, где приподнимается бархатистый песчаный нанос. Зачем утруждать себя разборкой постели и взбиванием подушек, когда это уже сделал хамсин.[58] Ляжешь на спину, повернешься разок-другой с боку на бок, и вот уже готова постель, лучше которой не найти. Хочется поиграть с мягким бархатом пустыни и ночи, погладить выпуклые очертания дюн и пропускать сквозь пальцы ручейки песка, горсть за горстью, как в песочных часах. Нигде не слышно ни шелеста травы, ни шума деревьев. Лишь звездный купол над головой хранит гордое молчание. Воплощенное величие.

В Нубийской пустыне можно не опасаться, что, обувая утром ботинок, найдешь спрятавшегося в нем ядовитого скорпиона или обнаружишь змею возле своей головы. Здесь не услышишь даже противного жужжанья комаров. Над песчаными равнинами царит бесконечная тишина. Тишина и смерть без воды…

К утру нас разбудил холод.

Рубашки и спальные мешки, в которые мы забрались после полуночи, стали влажными. Лежащий на песке термометр показывал 12 градусов. Через несколько часов он подскочит до 45…

С восходом солнца мы снова пустились в путь. На четыре пятых пути, которые оставались еще до Вади-Хальфы, мы наметили затратить два дня. Снова побежала назад пустыня. Проезжаем одно за другим несколько вади. Вместо желтизны песка под колесами вдруг оказалась коричневая равнина, усеянная мелкими шариками, похожими на дробинки, которые, кажется, только что вышли из патронного завода. Их создали песчаные бури, которые до тех пор гоняют их по пустыне, пока совершенно не обточат. Кропотливая работа, символ бесконечного пространства и бесконечного времени.

Вчера мы кое-где видели «указатели», поставленные здесь во время войны. Небольшие пирамидки, сложенные из нескольких собранных вдалеке камней. Кучка камней, а за ней на несколько десятков километров пробел. Колеса свистят, и в стальной низ машины бьют смерчи каменных зарядов. Стрелка компаса остановилась на курсе 198, заданном ему картой.

— Сбавь на минутку газ и посмотри направо. Я подержу руль. Похоже, что там ряд указателей. Почему столько сразу?

— Мы должны миновать горы Син-эль-Каддаб у их восточного подножья, а эти указатели уводят на запад. Надо посоветоваться.

Сигналим шоферу «форда», чтобы он остановился. Компас, бинокль. Совещание, однако, оказалось излишним.

— Это скелеты верблюдов, — сказал бишарин, — воды не было. Молча продолжаем путь. Все новые и новые указатели, поставленные смертью, появляются перед нами из-за горизонта. Они выплывают из желтизны песка и в ней же пропадают. Целые громадные скелеты, туго обтянутые кожей, которую солнечный жар и сушь законсервировали, как пергамент. На этом пергаменте пустыня написала свой неумолимый приговор. Пожелтевший свиток длиной во много километров.

Снова вади, которые становятся все реже и реже, пока вдруг не исчезают совсем. Грунт улучшается с каждым километром, и вот уже в необозримую даль бежит гладкая твердая равнина без границ, от горизонта до горизонта. Никогда мы не испытывали такого абсолютного чувства свободы за рулем. На десятки километров вправо и влево — везде одна и та же идеально ровная поверхность, как будто специально созданная для автомобильной гоночной трассы. Перед нашими глазами уже не раскаленный песок, он превращается в нашем воображении в бесконечную снежную равнину, по которой мы летим на лыжах.

В первом часу останавливаемся на час для отдыха, обеда и осмотра машины. Мотор покрыт слоем песка, фильтр уже снова наполовину забит. Выбиваем песок стальной ручкой домкрата, потому что на разборку и промывку в бензине нет времени. Аппетита нет. На песчаной скатерти пустыни появляются лишь несколько сухарей и фруктовые консервы. Четверть часа отдыхаем, улегшись головами под передок машины. Это единственное место, где чувствуешь некоторое облегчение. Под задней частью машины уже не то: сверху жар от раскаленного мотора, а снизу — горячий песок, на который с утра беспрепятственно направляло свои лучи солнце.

В 13 часов 20 минут старт. С рассвета мы уже прошли 118 километров!

Горизонт вдали перед нами начинает подниматься, и на его краю появляются темные конусы скал. До них может быть и пять и десять километров. Неизвестно. Расстояние в пустыне определить невозможно. Скалы как будто все время отступают перед нами. Мы уже проехали 15–20 километров, а они все еще маячат на краю равнины, как убегающий мираж. Наконец после 25 километров езды мы оказались среди них. Диковинный край, как будто сошедший со страниц фантастических романов Уэллса: мертвый дикий лунный ландшафт. А уже в следующий момент фата-моргана преподносит нам точную копию Гибралтара. В спокойной водной глади отражается отвесная стена скалистого бастиона. За ней, налево от этого Гибралтара, на поверхности озера вырастают два-три пригорка. Через минуту «форд» уже катится по серебристой глади впереди нас. Удивительное ощущение. Кажется, что от колес вот-вот начнут отлетать каскады воды. Хочется разбежаться и нырнуть с головой в воду. Прямо перед собой ясно видишь воду и все-таки знаешь, что это не вода. Рука тянется к воде, а глаза инстинктивно опускаются к карте, которая действует отрезвляюще.

С обеих сторон приближаются конусообразные скалы. Долина между ними становится все уже, вьется вокруг них, глубже становится песок, увеличивается количество высохших русел. Мягкий песок возвращает нас к трезвой действительности и напоминает о том, что мы одни в пустыне и что нас ожидают еще полторы сотни километров пути до ближайшей цели. С подветренной стороны скалистых стен сползают песчаные дюны и преграждают путь нашим машинам. «Форд» снова несколько раз увязает в песке по самые оси. Проезжаем глубокую раздвоенную долину, дно которой изрезано потоками воды еще с периода дождей. Вихри уложили твердый песок глубокими волнами. Когда мы наконец выехали из опасной долины, солнце скрывалось за темными скалами и на пустыню снова опускалась ночь.

Мы остановились недалеко от скалы, господствовавшей над окрестностями. Казалось, ее отделяло от нашего импровизированного лагеря каких-нибудь 10 минут ходьбы. Где-нибудь там, за ней, должна уже быть долина Нила, вдоль которой проходит остаток нашего пути. Идем четверть часа, полчаса, час. На востоке из-за причудливых скал поднимается ясный диск месяца и заливает пустыню бледным светом. Наконец после полутора часов ходьбы мы у подножья огромной скалы. Двадцатиминутный подъем. Когда мы достигли вершины, на востоке местность была закрыта серебристым вечерним туманом. Вероятно, где-нибудь здесь проходит зеленый пояс мощной артерии, которая победно несет жизнь далеко на север, к Нильской дельте. В лагерь возвращаемся поздно ночью, утомленные ездой и походом…

С рассветом две запыленные машины начинают двигаться в юго-восточном направлении. Последний круг поединка — суровый, трудный заключительный этап. Спускаемся в долину. С трудом отыскиваем проезд в скалистых ущельях и высохших руслах рек. Извилистые обрывы заставляют нас резко поворачивать то влево, то вправо. Огибаем последний выступ скалы, и перед нами открывается столь желанный вид. Глубоко в долине узкая полоска воды, окаймленная двумя прерывистыми поясами зелени. За рекой снова поднимается к горизонту переплетение скалистых гор и песчаных дюн.

Впервые за два дня перестаем экономить воду. Устраиваем торжественное умывание и прощаемся с мягкими, бархатистыми дюнами, вздымающимися на несколько десятков метров вверх и похожими на снежные склоны гор. Теперь, когда у нас хоть на время рассеялся страх перед мягким коварным песком, неодолимо потянуло забраться на острый гребень самой высокой дюны, убегавшей вдаль, к долине. Нас охватывает детское желание поваляться в этой стихии, сразу изменившей свое лицо. Делаем несколько шагов по склону дюны, и уже течет вниз сыпучая лавина. Не беда, что в волосы, в башмаки, в карманы коротких штанов набивается песок. Мы не можем отказать себе в удовольствии еще и еще раз на животе, головой вперед, съехать вместе с этим бархатистым, зыбучим потоком. Снова забираешься вверх, ставишь ногу на острый край песочного закрома, любуешься видом миллиардов искрящихся зернышек, приходящих в движение правильными слоями, наконец, бросаешься в сыпучий золотой поток, чтобы он унес тебя на несколько десятков метров вниз, к подножию желтой горы, где стоят три египтянина и захлебываются от смеха. Они думают, уж не помутилось ли в голове у их спутников, ведь еще час тому назад они так напряженно склонялись над стеклянной коробочкой с загадочными черточками и смотрели вдаль сквозь странные очки…

Еще несколько десятков километров по глубокому пыльному песку долины Нила. Колеса теряют опору, моторы ревут. Сотни метров идем на первой и второй скоростях, иначе не продвинешься ни на шаг. Приходится постоянно останавливаться, чтобы хоть на несколько минут охладить перегретые моторы. У «форда» уже второй раз вылетает пробка радиатора от напора пара.

И вот нас приветствуют первые жители Судана, изумленные, улыбающиеся, гостеприимные. С тех пор как окончилась война, здесь не видели автомобиля, поэтому мы, естественно, оказываемся в центре внимания. Из глинобитных построек выбегают люди, стайка детей сопровождает нас по всему поселку, пока мы, наконец, не останавливаемся на высоком берегу Нила. Напротив, за рекой, Вади-Хальфа…

— Здесь нигде нет перевоза, — говорит смущенно молодой суданский учитель, которого мы долго разыскивали в деревне. — Вам нужно на лодке перебраться на тот берег и попросить администратора переправить вас пароходом…

Как всегда, мы предоставили решение жребию.

Мирек сидит на узкой каменной стенке около «татры» и держит на коленях пишущую машинку. Он должен сторожить машину, записать первые впечатления и все даты. Его окружила толпа ребятишек. Сосредоточенно смотрят они на раскрашенные черные кнопки, которые прыгают под пальцами, не отрывают глаз от таинственных клювиков, которые выскакивают вновь и вновь и подталкивают лист бумаги в сторону. Каждый раз, когда звонит звонок, они вздрагивают, а потом вдруг разражаются оглушительным смехом. Какой удивительный музыкальный инструмент! Столько кнопок, столько шума и только по временам что-то звякает! Через четверть часа у нас появился конкурент. Кудрявый парнишка уселся в песок, положил на колени примитивный барабанчик и по натянутой коже заскакали деревянные палочки.

Смеющиеся рты, блестящие глаза. Громкий стук прерывается не металлическим звонком пишущей машинки, а ясным, серебристым смехом счастливых детей…

Многопалубные нескладные суда с плоским килем, глубоко осев в воду, тихо стоят на якоре у противоположного берега, замершие, неподвижные. Их оригинальный внешний вид еще подчеркивается ходовыми колесами, расположенными на корме и прикрытыми широкими барабанами. Эти ветераны еще помнят первые дни англо-египетского господства в Судане. До сих пор не окончился Большой байрам, команды кораблей не работают. Маленькая парусная лодка переправила, в конце концов, Иржи на другой берег. Всеобщее удивление. Иржи является в канцелярию окружного комиссара (District Commissioner) и к офицеру связи египетского правительства. Спустя несколько минут в эфир полетели точки и тире. Через час в Шеллале будут знать, что мы доехали. Предъявляем паспорта, наши и автомобиля, медицинские заключения, справки из каирского министерства здравоохранения о противохолерных прививках. Затем следуют переговоры в канцелярии управления порта.

— Моторного судна у нас тут нет. Придется подождать, пока мы соберем кочегаров и рабочих. Иначе на другой берег вам не попасть…

Через два часа из трубы речного пароходика уже валил густой дым, а суданские рабочие прикрепляли прочные мостки к буксирному понтону. С трудом спускаем машину с крутого берега Нила, уровень которого спал на несколько метров. Мы цепенеем от страха при мысли, что ветхий канат, на котором 60 мускулистых рук удерживали нашу «татру», может перетереться и она покатится прямо в Нил.

Река плещется у бортов понтона, впитывая в себя последние лучи солнца, склоняющегося постепенно к западу.

Вечером в небольшую греческую гостиницу «Пассиурас» нам принесли счет за переправу — 7 фунтов 35 пиастров. По отдельным статьям это выглядело так:

«За 1250 килограммов угля по 4,40 фунта……. 562 пиастра

За 30 рабочих…………………… 173 пиастра»

Глава XVI

ВАКУУМ БЫЛ ЗАПОЛНЕН

В Вади-Хальфе мы встретились с теми же затруднениями, что и в Асуане.

Окружной комиссар, глава политической власти в северной части Судана, когда мы пришли к нему в канцелярию с просьбой разрешить нам ехать дальше на юг, пытливо посмотрел на нас и произнес категорическое «нет».

— Оформляя визы, Суданское агентство в Каире дало вам информационную брошюрку, из которой вы могли узнать, что автомобилям проезд через пустыню вообще не разрешается…

— Да, но в то же время нам там обещали выхлопотать для нас специальное разрешение и телеграфировать об этом сюда, в Вади-Хальфу.

— Ничего подобного я не получал, — коротко ответил окружной комиссар.

Последовало продолжительное разъяснение. Повторилось все то, что уже имело место в Асуане.

— Мы хотим проехать по суше всю Африку, от Каира до самого Кейптауна. В Асуане нам дали проводника, а он чуть было не заблудился в пустыне. Нам пришлось ему помогать по компасу и карте. Самое большое наше преимущество состоит в том, что машина не нуждается в воде. У нее нет радиатора…

— Как это нет радиатора? Что вы этим хотите сказать? — повысил голос комиссар и нахмурил брови.

— У нас мотор воздушного охлаждения…

— Где ваша машина? — перебил нетерпеливо комиссар.

— Перед зданием. Не хотите ли посмотреть?..

Официальная строгость покинула окружного комиссара, и он сразу превратился в страстного автомобилиста.

— Так, так, этого я еще не видел, турбовентиляторы! И что же, вам их хватает для охлаждения этого проклятого пекла над пустыней? — спросил он и лег на живот, чтобы осмотреть «татру» снизу.

— Максимальная температура масла была 110 градусов, что равняется… одну минуточку… что равняется каким-нибудь 230 градусам по Фаренгейту. Мы несколько раз вынуждены были ждать, пока у «форда» не остынет вода в радиаторе. Обороты наших турбин не зависят от скорости движения машины. Мотору хватает воздуха и тогда, когда машина еле-еле ползет по песку.

Комиссар отряхнул колени, повернулся к нам и кивнул головой.

— Позвоню в Хартум, посмотрим, что можно сделать. На вашу беду еще продолжается Большой байрам. Может быть, разыщу начальника дома.

Хартум отозвался через пять минут. Последовали объяснения, спортивные восторги.

— Рекомендую решить вопрос положительно. Жду завтра депеши.

— Well, boys.[59] Теперь я могу только пожелать вам успеха, — распрощался с нами комиссар. — Как только получу ответ, позвоню вам в гостиницу.

28 октября мы вошли в канцелярию комиссара, сгорая от нетерпения и волнения. Он встретил нас улыбкой, и не успели мы присесть, как уже поняли, что поедем.

— У вас есть какой-нибудь информационный материал о южном отрезке пустыни?

— Полковник Ле-Блан дал нам в Каире свое описание маршрута. Комиссар порылся в бумагах на столе.

— У меня есть последнее официальное описание маршрута, составленное по поручению суданского правительства, может быть, оно вам пригодится. Географической карты, к сожалению, я вам дать не могу.

Мы снова даем подписку, что отправляемся в путь на собственный страх и риск.

— До самого Абу-Хамида держитесь железнодорожной линии и сверяйтесь по маршруту, с какой стороны пустыня более проходима. За Абу-Хамидом будет самый тяжелый участок пути. Я тем временем пошлю депешу, чтобы там подготовили проводника, который доедет с вами до Абу-Диса. У вас найдется место в машине?

— Это совершенно исключено. Машина перегружена вдвое. С запасами питьевой воды и бензина у нас свыше тонны. Никто больше в машине не поместится.

— Что же, тогда поезжайте одни, но учтите, что вы ставите свою жизнь на карту. От Нила вы уйдете далеко в пустыню, а ориентиров вы там нигде не найдете.

Телеграфные сообщения на два контрольных пункта, составление графика пути, крепкие рукопожатия, и вот путь на юг открыт. Лучшего подарка к национальному празднику мы и пожелать бы не могли.

— Good luck to you,[60] буду рад услышать в скором времени ваш голос по телефону из Хартума.

Десять безымянных станций

Брезентовые мешки, в которые мы вечером для проверки налили воду, не пропустили за ночь ни одной капли. Остается решить вопрос, куда их поместить. По пути из Асуана они лежали, привязанные веревками, на подножках «форда».

— В Копршивницах об этом не подумали, когда в 1936 году стали выпускать «татру» без подножек. Внутрь машины они ни в коем случае не войдут, на крышу их тоже поместить нельзя.

Остается единственная возможность — передний буфер. Но здесь есть опасность, что мешки при непрерывной тряске протрутся или о края буфера, или о значки автоклубов, прикрепленные к буферу. Выбор несложен. Без воды ехать нельзя, следовательно, значки надо снять. Брезентовые мешки с 40 литрами воды в каждом прикрепляем к флагштокам и прочно привязываем к ручке запора переднего капота над решеткой масляного радиатора. В последний раз осматриваем мотор и с опаской поглядываем на заднюю часть перегруженной машины, которая низко оседает к земле…

Открывается новая страница путевого дневника. «Спидометр — 090, время — 6 часов 40 минут, высотомер — 270 метров над уровнем моря, термометр — 28 градусов, бак и четыре запасных канистра полны, в запаянных банках на всякий случай еще восемь галлонов. Солнце над горизонтом, настроение в зените».

С удовольствием проезжаем 14 километров асфальтированной дороги по направлению к аэродрому Вади-Хальфы. Старые следы ведут и дальше, но над ними висит колючая проволока. Видно, запрет проезда соблюдается добросовестно. Осторожно поднимаем необычное препятствие, и «татра» снова проскальзывает в пустыню, на этот раз одна.

Первый участок пути за Вади-Хальфой проходит поблизости от железнодорожной линии, ведущей на юг через Хартум в Сеннар, где она разделяется на две ветки — западную, ведущую к Эль-Обейду, и северо-восточную, доходящую до Порт-Судана на Красном море. Большую излучину Нила, прерываемую тремя могучими водопадами, стягивают 460 километров стальных рельсов железной дороги. На этой дороге есть 10 нумерованных станций, предназначенных скорее всего для того, чтобы дать отдых обслуживающему персоналу поезда, пассажирам и паровозу. На станциях, затерянных в сотнях километров в глубине пустыни, никто не садится, и ни у кого нет охоты покидать надежный поезд…

Еще утром мы поняли, что участок пути на всем его протяжении не представит для нас особого интереса. Мягковатый песок, на нем старые колеи, плоская поверхность, слегка повышающаяся к горизонту, да две узкие полоски железа. И так километр за километром, десяток километров за десятком. Через 33 километра показалась первая станция: небольшое строение, начальник станции с лицом цвета черного дерева, несколько кудрявых ребятишек. С любопытством смотрят они на необычную машину и машут нам рукой на прощанье. С обеих сторон появляются голые пригорки, но равнина перед нами остается неизменной, лишь постепенно поднимаясь. Далеко впереди в песке что-то зашевелилось, а потом недвижно замерло. Приблизившись, мы вскоре различаем редкого обитателя пустыни — небольшую газель. Это животное невероятно пугливо, не боится оно лишь автомобиля. Вероятно, любопытство заставляет газель остановиться в ожидании. Мы приблизились к ней на расстояние всего нескольких метров, и только тогда она бросилась бежать многометровыми скачками и через минуту скрылась из глаз.

В девять часов мы уже у станции № 3, почти в 100 километрах от Вади-Хальфы. После многих километров хорошего пути начинают появляться первые препятствия. К самой станции подходят скалы, вокруг которых навеян мягкий песок. Поскорее переводим машину на вторую, а затем и на первую скорость, чтобы избежать буксовки колес и не прибегать к испытанному средству — противопесочным лентам, применение которых стоит обычно пота и дорогого времени. В мягком песке нет камней, и нам не нужно опасаться ни за рессоры, ни за картер. Но песка все больше, он становится мягче, увеличивается количество мелких вади в нем. Вади имеют лишь два-три дециметра в глубину и едва два метра в ширину, однако их острые края прорезают местность, не отличаясь по окраске от окружающей среды. Глаза, утомленные резким солнцем, замечают их лишь в самый последний момент. При этом нам все время приходится повышать темп езды, чтобы не увязнуть. Плохую проходимость местности подтверждает и английское описание маршрута, полученное нами от комиссара. Слова heavy sand (тяжелый песок) на каждом шагу превращаются в действительность. У станции № 4 мы еле-еле выбираемся на мягкую насыпь около полотна дороги.

Температура воздуха поднялась до 40 градусов, высотомер — до 530 метров.

Неожиданная встреча в пустыне

Мы отдыхаем и подкрепляемся.

Тут на горизонте появляется облако дыма. Оно приближается, усиливается далекий гул, и через четверть часа на станцию въезжает длинная цепь белых вагонов. Из них выглядывает несколько голов, а потом из поезда выходят первые любопытные, чтобы посмотреть нашу «татру». Начинаются длинные расспросы и объяснения. Даже машинист покидает свой паровоз.

— Почему вы не летите, раз у вас есть тайяра?[61] — смеется кочегар. — Интересно знать, куда вы спрятали крылья своего самолета…

— Как бы охотно мы воспользовались крыльями в этой вашей пустыне, если бы только могли…

В душе мы завидуем машинисту, у которого есть две ленты колеи, уверенно ведущие его через пустыню от горизонта к горизонту. Его не беспокоят ни мягкий песок, ни скалы, ни глубокие вади, ни перегруженные рессоры. Он знает только свое расписание, и когда выезжает из Хартума, то твердо уверен, что доедет до Вади-Хальфы. Выйдет из строя локомотив, ему пришлют другой. Торопливо делаем два снимка, раздается свисток паровоза. Трогаемся. Поезд на север, мы на юг.

В тот момент мы не предполагали, что через несколько месяцев, получив сообщение из Праги, узнаем, что в эти мимолетные минуты в сердце Нубийской пустыни состоялась символическая встреча двух образцов чехословацкой продукции — вагонов и автомобиля. Стоило нам тогда нагнуться к осям вагонов, и мы бы прочли на них ту же самую марку «татра», которую пассажиры поезда рассматривали на переднем капоте нашей машины. Вагоны, поставленные Египту более 20 лет назад, до сих пор выполняют свое назначение в Судане, выстукивая унылый, однообразный ритм среди не менее унылой желтизны пустыни.

Дорога по пути к пятой станции становится все хуже. Уезжаем от железнодорожного полотна далеко в пустыню, где грунт тверже, но и там попадаем в переплетения вади и хоров.[62] Они насчитываются десятками на каждом километре, а за ними опять скалы. Осторожно, медленно минуем их и вновь выезжаем на равнину с высохшими руслами. Лишь по другую сторону железнодорожного полотна группы скал слились в дикие, рассеченные хребты. И все же наша сегодняшняя дорога бесконечно уныла. После предыдущих шумных дней нам кажется почти невероятным, что пустыня может быть так однообразна на протяжении целых сотен километров. Резкий, слепящий свет, жара и сосредоточенное наблюдение за местностью впереди машины чрезвычайно утомляют нас. Единственная отрада — спидометр, который зафиксировал, что с утра мы уже оставили за собой свыше 160 километров.

И тут на горизонте перед нами появляются белые треугольные паруса нильских фелюг. Это же невозможно, ведь Нил удален от нас не меньше чем на 200 километров! Однако зрение подтверждает, что белые паруса плывут по водной глади более четко и более определенно, чем в мираже. Паруса не передвигаются, они лишь растут с каждым километром. Только когда мы приблизились к ним на несколько сот метров, под парусами выросли красные кирпичные цоколи, а вода быстро исчезла, как будто сразу впиталась в песок. Это были запасные железнодорожные склады с белыми конусообразными крышами.

Станция № 5…

Мы уже находимся на высоте почти 700 метров над уровнем моря. Воздух, раскаленный до 43 градусов, дрожит в лучах полуденного солнца, однако мотор охлаждается хорошо. В лицо дует резкий, но и горячий, как из печи, ветер. Металлические части машины раскалены, губы у нас потрескались, ноздри горят, как в огне.

Еще через два часа минуем вспомогательную станцию. То были трудные два часа. Хор следовал за хором. Местами попадались невысокие скалы, острые камни, а затем снова путь пересекали вади. Тормоз, газ, тормоз, газ — иначе нельзя, а не то увязнем и придется потратить долгие утомительные часы, пока выберемся.

— А господин Ле-Блан в своем маршруте еще отмечает эти места как pas mauvais…[63] Как же будет выглядеть наш путь, когда он станет mauvais?[64]

— Может быть, он ехал по другой стороне железнодорожного полотна и забыл пометить это. Проверим другую сторону, как только железнодорожная насыпь станет пониже…

Лишь после трех часов мы добрались до станции № 6, находящейся более чем в 200 километрах от Вади-Хальфы. Это — самая большая станция на всем пути до Абу-Хамида, единственная, где есть цистерны с водой.

Здесь мы и пополняем свои мешки мутной, теплой водой. За станцией нам впервые попалось удобное место, где можно переехать через железнодорожное полотно на восточную сторону. Однако через несколько сот метров мы уже внимательно отыскиваем место, где бы можно было вернуться обратно, так как грунт здесь намного хуже. Нам с трудом удалось выехать оттуда в самый последний момент, оставив за собой колею глубиной 15 сантиметров. Только к вечеру натолкнулись мы на хорошо укатанную старую колею. Скорее всего эта широкая колея оставлена военными грузовиками, а может быть, грузовиками, ездившими здесь, когда ремонтировалось полотно железной дороги. Проезжаем широкие поля острого щебня. Камешки отлетают от шин и ударяются о шасси машины. Хотя солнце уже клонится к горизонту, воздух в пустыне пылает, как в горне. Перед закатом проезжаем станцию № 7. Пора подумать о ночлеге. По соображениям безопасности мы не хотим ночевать вблизи станции и, отъехав несколько километров, раскладываем спальные мешки в закрытом ущелье между скалами.

На западе еще не погас багрянец, а на востоке уже показался красный диск месяца. Лишь через час он принял свою естественную форму и окраску. Мы заранее предвкушали удовольствие от заслуженного ночного отдыха, но уснуть не смогли. Когда солнце садилось, термометр показывал 38 градусов.

Мы не стали даже разводить костер.

Ночь была ясная. Лишь несколько звезд сияло высоко на небосводе, когда мы включили приемник и невольно настроились на тот пункт Северной Африки, откуда регулярно слушали передачу из Праги. Слышимость ухудшалась с каждой сотней километров нашего продвижения на юг. С трудом удалось поймать вечерний выпуск последних известий. Приходилось напрягать слух, чтобы не упустить ни одного слова…

— В заключение прослушайте прогноз погоды Государственного метеорологического института. Температура днем в Чехии — 12 градусов тепла, ночью — около градуса мороза…

Посмотрели на наш термометр — 32 градуса через три часа после захода солнца…

Прагу больше не слышно. Машинально ловим другие станции. Из приемника вдруг раздались звуки флейты и скрипок — вступление к «Влтаве» Сметаны.

Музыка торжественно плыла в тишине Нубийской пустыни, удаленной на тысячи километров от серебристой Влтавы, нежная, как ласка матери. По зарябившейся глади реки тихо скользили плоты, осенний ветерок гнал к излучине охапку пожелтевших листьев, и вот уже запела Влтава победный хорал Вышеграду…

Раздается английская речь: «Радио Иерусалима. Оркестр Чешской филармонии». И мы слушаем «Девятый Славянский танец» Дворжака.

Последний этап

Перед восходом солнца было 26 градусов!

Мы увязали спальные мешки и стали ждать рассвета, чтобы продолжить путь. Предстоял новый бой с пересохшими руслами. Едва мы выбрались из сети глубоких хоров, как их сменили песчаные наносы, прорезанные острыми скалами и каменными глыбами, а затем открытая местность с кочками высохшей травы, над которыми образовались твердые конусы из песка. Продвигаемся с большим трудом. Острые камни и песчаные наносы не позволяют ехать быстро. Стрелка приближалась к 10 часам, когда впереди из песка вынырнула группа чахлых деревьев и несколько строений. Наша первая цель — Абу-Хамид.

Пока мы доливали бензин из запасных канистров и добавляли масло в картер мотора, к машине сбежались люди. Местный шейх приглашает нас на чашку арабского чая. Отказаться нельзя. Суданцы дают нам ценную информацию. Двое из них пытаются начертить примитивную карту четырех больших вади, которые нам нужно пересечь, чтобы попасть в Абу-Дис. С большим вкусом расписанные чашки, наполненные густым арабским чаем, пустеют вторично. Из любопытства мы переворачиваем блюдца и с удивлением читаем надпись: «Made in Soviet Union». Русский фарфор в Судане! Хозяин араб с вниманием прислушивается к чешской речи, пока мы совещаемся над раскрытой картой. Сообщаем по телефону в Бербер о том, что проехали Абу-Хамид и после двухчасового отдыха продолжаем путь.

Быстро расстаемся мы с обозначенной колеей и выезжаем на открытую местность. Через 40 километров появляются первые препятствия. На твердой песчаной поверхности, укатанной бурями, поперек дороги вырастают длинные полосы острых скал. Их становится все больше и больше с обеих сторон. Острые, как бритвы, торчат они из мягких наносов, образуя ряды, похожие на зубья пил. Это выветрившиеся края косо залегающих под песком твердых пластов, проходящих на расстоянии всего лишь нескольких метров друг от друга. Проезжаем одну пилу за другой, охваченные страхом за шины.

Другого пути вперед нет, как нет и возврата. Вылезаем из машины и расходимся в разных направлениях на поиски проходимой дороги. Нам кажется, что мы попали в зеркальный лабиринт Петржинского парка: поворачиваем налево, потом направо, шаг вперед, два назад, пока не находим выхода на открытую местность через пересохшее русло. На 45 километре минуем Гебель-Гассари, и вскоре нас уже ведет более надежный ориентир — скалистые вершины Гебель-Бург-эль-Анага. Через час мы уже находимся у его подножья.

Это была самая высокая точка на местности — могучие черные скалы, на которые с наветренной стороны нагромождены до самой вершины стометровые дюны. Искушение слишком велико. Делаем попытку подняться с камерами к вершине. Зыбучий песок поддается под ногами, осыпается, и мы съезжаем вниз. По голым обочинам скал мы все же взбираемся на вершину. Кругозор между скалами расширяется, завеса падает. Какие красоты открываются вдруг у наших ног!

На запад убегают мягкие очертания бархатистых дюн. Между ними виднеются низкие скалистые хребты, а вдалеке — узкая полоска растительности, посреди которой блестит зеркало Нила. Чарующая симфония красок и форм. Это уже не мертвая пустыня. Как нежное кружево, переливаются песчаные волны по стройным склонам дюн. Игра света и тени ежеминутно меняет их форму и очертания.

Далеко под нами блестит маленький серебряный жучок — «татра». И снова нас охватывает чувство беспредельного одиночества, которое порождает пустыня, жестокая и враждебная ко всем, кто вторгается в нее из другого мира.

Колея, которая хоть иногда подтверждала правильность избранного нами направления, исчезла за Гебель-Бург-эль-Анага под твердым слоем песчаных наносов. Проезжаем по идеальной поверхности не то 10, не то 20 километров, не видя далеко вокруг ни одного ориентира. Равнина в конце концов превращается в море щебня, который становится все крупней. Ровная поверхность расчленяется скалистыми хребтами, и они вздымаются все выше и выше. На смену щебню приходят каменные глыбы. За каждой каменной волной — хор. Осматриваем местность с самого высокого пригорка, но куда ни кинешь взгляд — везде одна и та же картина. Сюда колея не могла привести.

Скитание с двумя бутылками чаю

Правильная дорога проходила, вероятно, куда-нибудь на восток, вглубь пустыни. Но не заблудимся ли мы, если уйдем слишком далеко от Нила и углубимся в такие места, откуда, возможно, не выбраться на машине и не дойти пешком до воды? Пробиваемся между скалами метр за метром. Перед заходом солнца в последний раз ориентируемся, поднявшись на самый высокий холм. Далеко на западе виднеется узкая полоса растительности, а на юге, не то в 30, не то в 60 километрах, сверкает излучина Нила, около которой, наверное, и проходит дорога к Абу-Дису. Быстро делаем набросок местности и уже в сумерках определяем примерное направление на завтрашний день: курс 155. Недалеко от Нила между прибрежными скалами проходит старая караванная тропа. Если в этом будет необходимость, мы дойдем до самой реки, чтобы пополнить запасы воды и произвести более точную ориентировку. В данный момент мы находимся примерно на 18˚ 50́ северной широты.

Рано утром подсчитываем запасы воды и вводим ограниченную дневную норму. Вопрос о еде нас не волнует, так как при такой жаре нам и смотреть не хочется на мясные консервы. Снова с большим трудом начинаем пробираться по труднопроходимой местности. Иногда кажется, что «татра» дальше не пойдет, что она застрянет между скалами. Расчищаем дорогу, пробираемся через пересохшие русла и песок, лавируем между скалами и песчаными дюнами, чем дальше, тем больше теряем ориентировку, инстинктивно стремясь лишь держаться поближе к западу, к водам Нила.

Во время одной из коротких остановок мы с ужасом заметили, что из смятого брезентового мешка течет ручеек. Наши последние запасы воды исчезали в песке. От непрерывной тряски мешок протерся об острые края отверстия, которое мы просверлили в кузове, находясь в Каире, чтобы прикрепить скобы для значков автоклубов. Остаток воды быстро переливаем в фляги и кипятим. Затем подводим печальный баланс — две банки фруктового сока и два неполных литра чаю. А на какое время их должно хватить?

В глубоком песке подкладывание поясов под колеса уже не помогает. Каждый раз, как машина увязает, ее приходится вытаскивать с большим трудом. Узкая пята домкрата проваливается при каждом повороте. Выручают лишь пустые канистры из-под бензина. Около 4 часов наталкиваемся на широкое русло с высоким сухим кустарником. На одном из кустов машина застревает безнадежно. Полчаса выгребаем из-под нее центнеры песка. Глаза болят, ноздри и губы горят, как в огне, язык прилипает к небу.

Наконец, машина поставлена на свертывающиеся пояса. Неподвижно лежим рядом с «татрой» и набираемся сил. Голова кружится от истощения, однако при одной мысли о еде выворачивает желудок. Трогаемся и уже в следующий момент снова увязаем в песке. Работаем уже чисто автоматически, не думая ни о чем. Только сгустившаяся тьма категорически заставляет нас выключить мотор. За целый день от восхода до заката солнца мы проехали всего лишь 73 километра. Однако это было высшим достижением «татры» за весь пройденный путь.

Измученные, с руками, распухшими от непрерывного откапывания машины, улеглись мы на песок около «татры». Впервые в жизни у нас совершенно пересохло во рту, язык прилип к небу. Мы разделили две последние бутылки чаю…

Перед глазами проходят скалистые ущелья, песчаные вади, следы машины перекрещиваются на звездном небосводе и возвращаются обратно к горизонту, над которым начинает разливаться красное зарево. Мысли причиняют боль. Они жгут, как будто зажженные отблеском диска, появившегося над горизонтом и понемногу поднимающегося по вспыхнувшим искрам звезд. Тишина. Тяжелая, осязаемая, причиняющая физическую боль тишина.

Что будет завтра? Что — послезавтра? Приедут ли аскеры на верблюдах или над нашими головами покажется самолет? Расплавятся ли подшипники в моторе или лопнут рессоры перегруженной машины? Или, может быть, мы изрежем протекторы шин на все более труднопроходимой местности и останемся без помощи посреди пустыни? Какой, в конце концов, толк от того, что нам не нужно жертвовать последние капли воды для охлаждения мотора, как это должны были бы делать другие автомобилисты на обычной машине?..

Дуновение ветра вдруг донесло к нам едва уловимое далекое завывание собаки.

Нет, это галлюцинация! Возбужденные нервы, мираж! Но завывание слышится снова, отчетливее. Не рев ли это осла? Вдруг в мертвой тишине пустыни раздался протяжный свист.

Мы оба одновременно вскочили на ноги. Вдалеке слышалось ритмичное пыхтение локомотива. Грохот стальных колес приближался, а через четверть часа поезд уже гудел где-то за недалеким холмом перед нами. Где-то там должна быть Нильская долина. Мы должны быть где-то недалеко от правильного пути!

Небосвод сразу прояснился, высоко на небе запрыгали звезды и заблестели веселей.

Мы выпили чай до последней капли.

Утром мы с новыми силами пустились в путь и через час достигли колеи железной дороги. С волнением выскочили мы из машины и поспешили прочесть название станции на другой стороне полотна. — Гананита.

— Карту!

— Мы на 20 километров впереди Абу-Диса, в который мы должны были попасть прямо из пустыни…

Ужин с шакалами

Мы едем вдоль новой линии железной дороги на расстоянии каких-нибудь трех-четырех километров. Перебираемся через высокую насыпь старой, заброшенной линии. За ней появились хорошо различимые следы. А вот и первые верблюды, первые люди, первая машина — послы жизни в Судане. Возникает желание как-то поблагодарить всех их за то, что они выросли вот так из пустыни, как символ возвращения к жизни.

Проезжаем через все чаще попадающиеся населенные пункты и останавливаемся в первом большом поселке перед зданием почты. Бербер, Абу-Дис, который был для нас заветной целью в течение двух дней блуждания, мы проехали, даже не заметив. Из Бербера отправляем необходимые телефонные и телеграфные сообщения в Вади-Хальфу и Хартум и тотчас же продолжаем путь.

Следы машин разбегаются перед нами на огромном пространстве. Пять, десять, двадцать дорог идут рядом, одна лучше другой. Они расходятся и соединяются, как рельсовые пути на сортировочной станции. Шоферы здесь, видимо, ездят каждый своей дорогой. А когда дорога перестает шоферу нравиться, он прокладывает себе другую. Достаточно проехать по своим же следам на местности — и дорога готова.

В 9 часов 20 минут мы уже в Атбаре, главном узле на железной дороге между Вади-Хальфой и Хартумом. На восток от него идет линия к Красному морю, к единственному суданскому порту — Порт-Судану. Впервые за долгое время мы попадаем в благоустроенный городок. На широких асфальтированных улицах целый день лежит тень от старых аллей. Большинство жилых домов и учреждений утопает в зелени садов. Когда мы стали искать место, где бы можно было сменить масло и провести беглый осмотр машины, нам с охотой предложили помощь суданские государственные железнодорожные мастерские. Представители властей охотно выполняют формальности, связанные с отметкой пройденного пути и с завершением последнего его участка. «Татра» — в центре заслуженного внимания. Ведь перед войной этот путь проделало всего лишь несколько военных транспортов на специально оборудованных машинах, а во время войны здесь проходили большие автоколонны, пока союзное командование не решило прекратить все дальнейшие попытки пересечения пустыни. Но наша машина была первым легковым автомобилем, который проехал по пустыне один, без сопровождения.

В нашем распоряжении оставался только час времени, чтобы превратиться в цивилизованных европейцев. Заросшие, запыленные, усталые и измученные жаждой, мы с благодарностью принимаем гостеприимство общественного приюта для путешественников. Нет больше необходимости экономить воду. Сколько ее тут было во всех кранах, в душе, в ванне. Чистая, как хрусталь, и теплая и холодная. Моемся, купаемся, принимаем душ, бреемся, пьем досыта. После полудня нас ждет еще отрезок дороги, а завтра, быть может, весь бесконечный путь через пустыню останется позади…

Медленно переправляемся через реку Атбару. Суданские перевозчики с любопытством рассматривают «татру», советуются друг с другом, а затем, смеясь, подходят к нам выяснить, не умеет ли «тайяра» также плавать по воде. К чему, мол, их помощь, если у нас амфибия.

За Атбарой мы почувствовали физическое облегчение, когда машина снова пошла плавно, без напряжения и ничто нам не угрожало. Машина отдыхала вместе с нами. Лишнего груза уже нет. Воды везем с собой лишь несколько литров, содержимое канистров и запаянных жестянок почти все перешло в бензобак. Влажный воздух охлаждает мотор лучше, хотя он так же горяч, как и сухой воздух на пройденных отрезках пути. Проезжаем мимо многочисленных деревень, стад скота, полей кукурузы и сахарного тростника. Теперь нам доставляет хлопоты лишь множество дорог и следов от проехавших машин. Позавчера еще мы мечтали об одной-единственной колее, а сегодня не знаем, какую выбрать. Одна колея незадолго до темноты привела нас к Нилу, но там неожиданно кончилась. Под развесистыми деревьями у реки мы застали группу суданцев и картину вечерней идиллии. Несколько негров у костра готовили ужин, остальные заканчивали вечернее купание в реке. Под развесистыми деревьями неслышно текла река, дрожащая песня цикад сливалась с тихой мелодией, напеваемой старым негром. Нам почти неловко за то, что мы нарушили очарование мирного вечера.

Около 6 часов вечера мотор утих. Мы, наконец, нашли удобное место для ночлега. На флагштоки натягиваем противомоскитные сетки, так как вблизи реки множество комаров, которые противно пищат прямо в уши и жалят, как бешеные.

Нашу дремоту вдруг прервал слабый шорох. Мы схватились за пистолеты, которые вечером положили около спальных мешков.

— Слышишь?

— Слышу…

С того места, куда мы вечером выбросили пустые банки из-под мяса, доносится сухое похрустывание: утихнет на миг и раздается снова. В ясном свете месяца мы увидели две тени. Собаки? Нет, не похоже, у них не такие лохматые хвосты. Животные беспечно подходят к банкам, лежащим ближе к нам. Теперь мы отчетливо рассмотрели наших необычных ночных гостей.

Два голодных шакала доедают остатки нашего ужина.

Чехословацкая автомашина — первая и единственная

Остаток пути до Хартума проходит по оживленной местности.

Пальмовые рощи, сельскохозяйственные культуры, буйная растительность, которая зачастую забирается прямо на узкую дорогу, стирая с боков машины последние следы песка. Время от времени она сдирает и немного полировки, но воспрепятствовать захвату таких «трофеев» нет возможности. Также трудно сопротивляться нам и гостеприимству шейхов проезжаемых деревень. Они и слышать не хотят о какой-то спешке…

В Шенди наносим очередной визит окружному комиссару. Сидим в его канцелярии и пытаемся осмыслить картину, которую мы видели в небольшой прихожей. У стены сидел суданец в разорванных полотняных штанах. В руке он держал веревку, пропущенную через окно в соседнюю комнату. Суданец дергал веревку и отпускал ее, дергал и отпускал, раз за разом, как живой автомат. Вторую половину картины мы увидели лишь в канцелярии окружного комиссара. У потолка висела большая тростниковая рама, на которую было натянуто полотно. К ней и была прикреплена веревка из соседнего помещения. Комиссар сидел за столом. Листы служебных бумаг под каменным пресс-папье слегка шевелились при каждом движении рамы. Живой вентилятор! А между тем на столе стояла электрическая лампа. В этот момент мы поняли, что трудно найти более наглядное свидетельство высокомерного снобизма, проявляемого колониальными администраторами по отношению к презираемым ими неграм. Горсть кукурузы и черных бобов для такой живой машины стоят еще меньше, чем дешевый вентилятор, который берет всего несколько капель нефти из горючего, потребляемого старым дизель-мотором.

Дорога за Шенди была намного хуже, чем мы думали, судя по карте и по близости столицы. Местами опять стал попадаться песок, а потом появились десятки зажатых берегами высохших русел. Отвесные трехметровые берега были серьезным препятствием. Некоторые из них мы были вынуждены переезжать очень медленно, сантиметр за сантиметром. Не очень приятное испытываешь ощущение, когда ты стоишь на педалях тормоза и сцепления, а в следующий момент уже лежишь на спинке сиденья, а капот машины торчит кверху перед лобовым стеклом. У некоторых хоров спуск был настолько крут, что машина передним буфером упиралась в землю. Следы этих «спотыканий» видны и на номерном знаке машины: стальная табличка согнулась о край буфера. К вечеру мы, наконец, выехали на лучшую колею, волнистую, но безопасную. Еще засветло мы увидели отроги романтически дикого Гебель-Сулейка, а затем конусы фар уже выхватывали из темноты лишь полосу пыльной дороги впереди нас.

Через два часа после захода солнца вдали показались огни Хартума. А еще через полчаса колеса зашуршали по асфальту. Появились густые шапки деревьев. Перед нами Хартум — столица еще не знакомой нам страны. Проезжаем по аллеям, по широким современным улицам и останавливаемся наконец на берегу Нила перед «Гранд-отелем». Мы как во сне. Не верится, что все опасности, солнечное горнило, страх за машину, песок, коварная местность, жажда, неопределенность и сотни километров пустыни остались позади. Однако размышлять некогда…

В несколько минут нас окружила толпа людей. Приветливо улыбаясь, жмут нам руки журналисты, которых власти известили о нашем приезде. Люди с любопытством лезут в машину, под капоты, напрасно отыскивая там радиатор или конденсаторы. Машина без воды и Большая северная пустыня! Первая автомашина, которая после окончания войны проехала от Асуана до Хартума, и вообще первая легковая машина, которая одна добралась от Каира до места слияния Белого и Голубого Нила. И то была чехословацкая машина!

Африканский вакуум между севером и югом был заполнен. Не удивительно, что вопросы журналистов касались и наших шин. Ведь и они в значительной мере способствовали тому, что в газетах вместо интервью об успешном переезде через пустыню не появилось более краткое сообщение о том, как в песках остались два человека, которые, заблудившись, погибли от нехватки воды.

Только на следующий день, осматривая машину, мы обнаружили, что протекторы шин в нескольких местах, как ножом, прорезаны острым шифером. Однако нигде они не были пробиты до корда.

— Как вы ухаживали за шинами? — удивили нас журналисты неожиданным вопросом.

— Никак, — прозвучал короткий ответ, после чего последовали объяснения.

Единственный уход за шинами заключался в снятии защитных кожухов у задних колес, чтобы обеспечить лучший доступ воздуха и чтобы шины не перегревались чрезмерно при высокой температуре. Другая мера, которую мы принимали в местности с глубоким песком, заключалась в ослаблении давления в шинах. Мы частично спускали воздух, чтобы шины оседали на песок более широкой поверхностью и не зарывались в него. Однако на протяжении большей части пути мы не могли прибегать к этому методу из опасения прокола шин острыми камнями, по которым нам приходилось ехать, не заботясь ни о «татре», ни о шинах, если мы вообще хотели выбраться оттуда. При высокой, едва переносимой температуре во время ограниченного сроком переезда в Хартум не было возможности выпускать воздух перед песчаными отрезками пути и снова подкачивать шины ручным насосом на каменистой местности.

— Какова была температура воздуха?

Справляемся по дневнику, где имелись точные пометки во время всего пути, продолжавшегося вместе с двухдневным ожиданием в Вади-Хальфе десять дней.

— В первый день — 46 градусов в тени, во второй — 39, в третий — 41, в последующие семь дней — 42, 42, 40, 46, 43, 46 и 44 градуса…

Сообщать суданским журналистам о расстояниях не было нужды. Они их знали слишком хорошо.

Все расстояние от Луксора в Египте до столицы Судана составляет 1646 километров. Из них 957 километров приходится на путь между Асуаном и Гананитой, где автомобилистам, если они вообще получат разрешение египетского и суданского правительств ехать на собственный риск и страх, не остается ничего иного, как следить за компасом, сравнивать весьма схематичные наброски карт с ориентирами, бороться с препятствиями в труднопроходимой местности, страдать от жажды и надеяться, что все это кончится благополучно…

Глава XVII

СУДАН НА РАСПУТЬЕ

Прибыв в Судан наземным путем с севера, вы даже не заметите, где вы, собственно, пересекли границу этой большой страны, площадь которой равна четверти Европы. Почти вся граница проходит по условной линии вдоль 22-й параллели, а пустыня по обеим ее сторонам абсолютно одинакова. Пограничные пункты и таможни находятся на расстоянии свыше 300 километров друг от друга. И все же как только вы попадете в Вади-Хальфу, то сразу почувствуете, что находитесь в совершенно иной стране. В ваших ушах еще звучат пропагандистские лозунги египетских ораторов, которые на международном форуме внесли официальное предложение об объединении обеих стран долины Нила под египетской короной.

Жилища местных арабов[65] мы впервые увидели еще на берегу Нила, напротив Вади-Хальфы. Строительным материалом здесь служит та же глина, что и в Египте. Однако в Северном Судане вы не увидите полуразвалившихся трущоб и грязных, оборванных детей, протягивающих руку за бакшишем, несмотря на то, что их от вас отделяют пять метров воды оросительного канала. Чистые жилища обнесены высокими глиняными стенами. Над дверями и узкими окнами, напоминающими скорее летки ульев, видны орнаментальные украшения из фарфора и майолики. Дети здесь здоровые, веселые и чистые. Они не пьют воду из Нила, как это делают всюду в Египте. Они обращаются к нам на изучаемом в школе английском языке и с любопытством спрашивают, почему у нашей машины мотор сзади…

Дорога от Абу-Диса идет вдоль железнодорожного полотна и параллельно течению Нила; она окаймлена непрерывной полосой арабских жилищ. Время от времени вы читаете на карте различные названия деревень, но практически они ничем не отличаются друг от друга и между ними нет границ. Но вы не видите здесь густой сети оросительных каналов, рвов и арыков, при помощи которых египетские феллахи отводят воду на свои маленькие поля.

В Северном Судане население скучено на узкой полосе вдоль Нила, так как оно не имеет права свободно распоряжаться нильской водой. Чтобы построить метр оросительного канала или зачерпнуть галлон воды, требуется разрешение суданского правительства, связанного международным договором с Египтом.

Египет зависит от Нила. Этот аргумент он выдвигает в качестве основного довода, требуя, чтобы Судан был поставлен под его полный контроль, несмотря на то, что истоки Нила не находятся на суданской территории. Соглашением о нильских водах река была разбита на 55 водных единиц. Лишь пять единиц было выделено Судану, на территории которого сливаются оба рукава реки — Голубой и Белый Нил.

Мы видели также и результат этого парадоксального водного хозяйства. В Хартуме сады поливают питьевой водой, которая дорого стоит и которую с трудом достают из колодцев, лишь потому, что вода из Нила, протекающего рядом с этими садами, нормируется.

Государственная казна для всеобщего обозрения

Судан может похвалиться редкостью, которой мог бы гордиться министр финансов любого капиталистического государства. Начиная с 1912 года государственный бюджет сводится без дефицита. В 1929–1933 годах, когда весь капиталистический мир страдал от экономического кризиса, Судану пришлось отступить от укоренившейся традиции создавать резервный фонд за счет бюджетных поступлений. В те годы сумма доходов по бюджету точно совпадала с суммой расходов, но дефицита все же не было.

В стране нет подоходного налога в его обычном виде. Однако об этом, как и о всей системе государственных финансов, говорят с удовлетворением лишь представители суданской информационной службы да иногда еще жители северных, мусульманских районов страны.

Дело в том, что государственные средства Судана складываются прежде всего из прямых налогов. Налоги взимаются с финиковых пальм, с жилищ, с души населения. По нашим масштабам ставки налогов невелики. С финиковой пальмы ее хозяин платит ежегодно в переводе на чехословацкую валюту четыре кроны. Но именно эти четыре кроны и являются символом несправедливой налоговой системы. В северных районах, в Хартуме и Ом-дурмане, для большинства суданцев-мусульман эта сумма незначительна. Однако для негров южных районов, практически изолированных от остального мира и его рынков, она является целым состоянием. Поэтому налоговое бремя в Судане ложится главным образом на слои бедного населения, на негров юга страны.

Впервые увидели мы те различные мерки, с которыми суданская администрация подходит столь благожелательно к арабскому северу и так жестко к черному югу.[66]

Судан — страна неиспользованных ресурсов. Огромные площади на восток от Хартума, между Нилом и границами Эритреи, необычайно плодородны. Об этом свидетельствуют отдельные поля дурры, которая обходится долгие месяцы без дождей, питаясь лишь теми запасами воды, которые собираются в почве во время дождливого периода. Мы вспомнили о сотнях артезианских колодцев в Ливийской пустыне, создавших искусственные оазисы посреди бесплодных песков. В Судане нет и намека на что-либо подобное. В окрестностях Порт-Судана есть месторождения золота, которые не разрабатываются. В южной части страны были, говорят, обнаружены залежи нефти и угля, однако к их разработке правительство до сих пор не приступило.

Несколько лет назад обсуждался вопрос о строительстве обширной оросительной сети, сооружение которой потребовало бы около 750 тысяч египетских фунтов. Внутренний заем мог дать лишь 200 тысяч египетских фунтов. От строительства, в конце концов, отказались, несмотря на то, что резервный фонд, созданный за счет превышения доходов над расходами, составляет сейчас 11 миллионов египетских фунтов.

Снова перед нами непостижимая на первый взгляд загадка политики суданских властей.

Однако взгляд на карту Африки подсказывает разгадку. Остальное досказывает история последних пяти лет прошлого столетия.

Судан представляет собой в настоящее время самое чувствительное звено в непрерывной цепи захваченных англичанами территорий, которые протянулись с севера до юга Африки. Но он был камнем преткновения также и в конце прошлого столетия.

Уже тогда Судан был типичной ареной безудержной экспансии французских и английских империалистов в Африке. Для них это была территория, заманчивая как с военной, так и с экономической точки зрения, ладья на шахматной доске колониальной стратегии. Империалистам и в голову не приходило задумываться над тем, что они находятся на чужом континенте, на чужой земле, населенной миллионами людей. Их не смущал тот факт, что они посягали на жилища этих людей, ломали их жизнь и лишали их родину независимости и богатств.

В Судане столкнулись лбами войска двух агрессивных империй. Французы послали с берегов Атлантического океана Маршана, который должен был пробиться к Нилу и приблизить границы французских колоний между 7-й и 14-й параллелями к левому берегу реки. Правитель Эфиопии Менелик, вдохновленный победой над итальянцами под Адуа, должен был обосноваться на правом берегу. Тем самым французы намеревались овладеть непрерывной цепью африканских территорий, которые протянулись от Атлантического океана через Нил, через находившуюся под сильным французским влиянием Эфиопию и через французские владения в Сомали до самого Индийского океана. Таким образом, они перерезали бы Африку с запада на восток непрерывным поясом подчиненных Франции территорий.

Представитель хищного британского империализма в Африке Сесиль Родс провел, однако, поперек французской линии, с севера на юг, линию своих интересов (от Александрии до Кейптауна). Против Маршана выступил лорд Китченер. У Фашоды полетели искры, однако у французов не хватило сил.

Они уступили.

Для англичан представляло теперь опасность лишь «фанатичное сопротивление суданских дервишей».[67] И оно было сломлено.

Англичане понимают, однако, что они будут владеть Суданом только до тех пор, пока его население останется слабым в экономическом, а значит, и в политическом отношении.[68] Юг можно экономически эксплуатировать и без капиталовложений. Для этого достаточно установить жесткую систему закупок сельскохозяйственной продукции у черных крестьян через компанию, получившую в свои руки монополию, которая подтверждена и обеспечена колониальными властями.

Северный Судан имеет прежде всего стратегическое значение. Англия не ждет от него ни золота, ни дешевой рабочей силы. Для нее намного важнее спокойствие и пассивность Северного Судана. Полвека тому назад Англия показала ему свою силу, поставила его на колени. Теперь она время от времени поглаживает его по головке, защищает его от болезней. Иногда даже подслащивает ему жизнь, чего не делает по отношению к другим своим вассалам. Она устраивает ему образцовые школы, сына вождя дервишей Махди признает главой одной из двух политических партий, однако действительную власть из рук не выпускает. И не допускает, чтобы суданцы, пусть даже узкая группа богатых торговцев и религиозных вождей, слишком окрепли в экономическом отношении.

Англия хочет, чтобы северная часть страны оставалась слабой и послушной. Она была вынуждена вывести войска почти из всего Египта. Из последних сил держится она еще в области Суэцкого канала и в Киренаике. Но Судан — Северный Судан — является последним камнем, поддерживающим всю конструкцию английских колоний в Африке. Заменить его нечем. Поэтому Англия проявляет такую заботу о самых чувствительных его нервах, Хартуме и Омдурмане, принимает санитарные меры, дает большой части суданцев ощущение относительной свободы и избавляет их от налогового бремени за счет юга.

Англия, разумеется, не хочет, чтобы те, кто еще живо помнит кровавую борьбу мятежных дервишей против теперешних хозяев страны, почувствовали свою силу. Некоторые из суданцев участвовали в жестокой битве, и их тела до сих пор сохранили следы английской шрапнели. Они уступили силе. И англичане не хотят возвращать им утраченную веру в себя. Поэтому они и не заинтересованы в экономическом и техническом прогрессе страны.

Одним из основных продуктов страны наряду с кунжутным семенем, хлопком, дуррой и знаменитым гуммиарабиком является особый вид кукурузы с мелкими зернами золотистого цвета. От урожая кукурузы зависит жизнь Северного Судана. В сухие годы, когда ее родится меньше, стране грозит голод. Как раз в такие периоды суданское правительство получает возможность убить двух зайцев одним ударом. Предотвращая спекуляцию, оно поддерживает в стране доверие и спокойствие, препятствуя в то же время обогащению местных мелких торговцев. Обеспечивает оно это тем, что держит в запасе около 50 тысяч тонн кукурузы, хранимой открыто, так что каждый может ее в любое время осмотреть. В эту кукурузу вкладывается большая часть государственных средств.

Если войти в северное предместье Хартума, то можно увидеть нечто, напоминающее остравские и витковицкие отвалы. Под открытым небом за несколькими рядами колючей проволоки поднимаются огромные пирамиды кукурузы, стоящие на бетонированных фундаментах с водоотводной дренажной системой. Стаи голубей, кружащихся время от времени над этим государственным казначейством, являются добрым знаком для тех суданцев, у которых нет желания ежедневно на месте убеждаться в том, что им не грозит голод.

Суданский солдат, стоящий на страже у открытых ворот, встречает нас широкой улыбкой. Положив на землю винтовку, он охотно становится к кукурузной пирамиде, чтобы дать нам возможность сделать сравнительный снимок этой местной диковинки. Мы невольно вспомнили о замысловатом сигнализационном оборудовании и подземных сейфах, в которых хранится государственная казна в других странах. Когда мы возвращались, солдат быстро обогнал нас, чтобы успеть поднять винтовку и застыть на несколько секунд в воинском приветствии в то время, как мы будем проходить через ворота.

На пирамиду, сложенную из кукурузы, снова слетались голуби…

Хизб-аль-Умма против аль-Ашикка

Когда летом 1947 года голосованием в Лейк-Саксессе была принята резолюция Организации Объединенных Наций, отклоняющая египетское предложение о присоединении Судана к Египту, в Судане отпраздновала свою победу партия независимых Хизб-аль-Умма, хотя результат голосования в Лейк-Саксессе далеко не отвечал требованиям ее программы.

Судан сейчас разделен на два лагеря, границы которых примерно соответствуют естественному географическому и экономическому разделению страны. Север резко отличается от юга. На юге утверждения египтян о том, что Судан населяют родственные им племена, звучат неправдоподобно. Это утверждение мало соответствует истине даже на севере, который все же ближе к исламскому миру. Но и здесь население постепенно смешалось с негритянским, обладающим совсем иным складом характера, религией, цветом кожи, языком и обычаями.

Другая часть суданцев заселяет весь юг страны до самых границ Кении, Уганды, Бельгийского Конго и Французской Экваториальной Африки. Суданцы на юге живут до сих пор племенами и ведут зачастую весьма примитивный образ жизни охотников, скотоводов и земледельцев, ходят нагими или полунагими. Они ничего не знают о проблемах, стоящих перед правительством в Хартуме, и действуют всецело в интересах англичан и по их указке.[69]

Черное население Южного Судана мало вмешивается и в борьбу основных политических соперников Северного Судана — партий Хизб-аль-Умма и аль-Ашикка. Большинство людей на юге вообще не имеет представления об окружающем мире, не умеет ни читать, ни писать и всецело идет на поводу у старейшин и вождей племен, которые, разумеется, находятся под влиянием англичан. С помощью англичан эти вожди повышают свой авторитет среди собственных племен, прибегая к арбитражу англичан при разладах и трениях с соседями. Они продажны, и англичане подкупают их надуманными титулами и должностями.

Сторонников Египта представляет партия аль-Ашикка, у которой есть также и другое, английское название «Нейшнл фронт» («Национальный фронт»). Во главе ее стоит религиозный вождь, «потомок пророка», Эль-Саид Али Миргани-паша.[70] Программой партии является достижение автономного управления, не зависимого от англичан, но под покровительством египетской короны. Большинство руководящих деятелей этой партии — представители торговых кругов, ожидающих от объединения с Египтом экономического подъема страны и повышения своих собственных прибылей.

Сильную фракцию в руководстве двух соперничающих партий аль-Ашикка и Хизб-аль-Умма образуют высокопоставленные религиозные вожди, которые используют влияние корана на мусульманское население Северного Судана в своих политических целях.

Партию аль-Ашикка открыто поддерживает Египет. Во время религиозных праздников она раздает участникам еду, напитки, платье и мелочи, необходимые в обиходе. Эти методы ничем не отличаются от тех, которые применяются во время предвыборных кампаний в Египте. Власти умышленно ограничивают открытие новых египетских школ в стране, боясь, что именно в них образуются новые очаги усиливающегося влияния Египта. Но это не единственное опасение.

В деятельности партии аль-Ашикка есть и другой, положительный и прогрессивный момент, содействующий культурному подъему страны и мешающий англичанам, как бельмо на глазу. Члены партии в свободное время разъезжают по деревням и бесплатно обучают население читать и писать. Они делают это, возможно, для того, чтобы население когда-нибудь смогло читать на арабском языке египетские газеты, а также пропагандистские брошюры партии…

При разговоре с молодым сельским учителем, который уверял, что он не состоит членом ни одной из двух партий, мы поинтересовались его мнением относительно влияния Египта в стране. Он помолчал немного, а затем на прекрасном английском языке дал удививший нас ответ:

— Видите ли, нельзя удивляться тому, что говорящее по-арабски население поглядывает на Египет. Вся литература на арабском языке и большая часть газет, которые мы получаем, приходят из Египта. Вся местная интеллигенция, занимающая руководящие посты, получила образование в Египте. У нас до сих пор нет университета. Поэтому суданская молодежь должна отправляться на учебу в Каир…

В Судане проявляется и другое влияние партии аль-Ашикка, влияние не всей партии, а лишь ее самых ценных, передовых элементов. Основная линия партии направлена на присоединение Судана к Египту. Но некоторые члены партии, получившие образование в Египте, принесли в страну идеи сопротивления феодальному строю Судана и Египта. Они принесли новые сведения о широком прогрессивном движении во всем мире и о его растущем влиянии в Египте.

Эти люди прежде всего учат неграмотных суданцев читать и писать. Затем они знакомят их с внешним миром, с колониальной проблемой, которая так непосредственно касается Судана, с вопросами борьбы за экономическую и политическую независимость народов. Эти передовые люди отклоняются от главной линии партии аль-Ашикка, но они выполняют в Судане чрезвычайно важную миссию.

Некоронованный король

Программой второй партии, которая примерно так же сильна, как первая, является полная независимость страны. Лозунг «Судан для суданцев» написала на своем щите партия Хизб-аль-Умма, созданная в стране, колониальная история которой фактически насчитывает не более 50 лет. Мы побеседовали с некоторыми членами этой партии «независимых».

Суданцы, хорошо говорившие по-английски, тщательно подбирали каждое слово для своих ответов.

«Мы стремимся к мирному урегулированию наших претензий на международном форуме и хотим любой ценой избежать повторения истории конца прошлого столетия».

Этот ответ сразу же достаточно ясно дает понять, что англичанам с этой стороны нечего опасаться. В партии Хизб-аль-Умма есть, правда, и другие влиятельные лидеры, которые придерживаются программы более радикальной: независимость любой ценой, если не внутренним мирным путем, то давлением извне, международным арбитражем или революцией. Но под этим подразумевается не революция в нашем понимании этого слова. Члены партии Хизб-аль-Умма далеки от всякой мысли о построении социалистического общества в независимом Судане. Они хотят перенять власть и экономические позиции англичан и египтян в собственные руки, в руки немногих сильных вождей партии. В этом случае говорящий по-арабски Северный Судан, возможно, стал бы развиваться быстрее. Черный же юг остался бы на том же нищенском уровне. Переменились бы только его властители и деспотичные эксплуататоры.

Главным лидером партии Хизб-аль-Умма, влияние которой ощущается сильней всего на западе и в южной части Северного Судана, является родной сын «божественного вождя» фанатичных дервишей Махди. Шестидесятидвухлетний Сайд Абд ар-Рахман аль-Махди — это, собственно, некоронованный король Судана, хотя за ним идет менее половины тех, кто активно участвует в политической жизни страны.

Мы были приняты в его хартумском дворце с пышным церемониалом. Когда мы после предварительного доклада вошли в приемный зал, Сайд Абд ар-Рахман аль-Махди как раз кончил совещаться с лидерами партии Хизб-аль-Умма в саду дворца. Нас встретил его сын. Тридцатилетний Сайд Сиддик аль-Махди незадолго до нашего приезда возвратился из Соединенных Штатов, где он в качестве неофициального представителя Судана участвовал в заседаниях Организации Объединенных Наций, когда обсуждался вопрос о его стране.

Он заявил, что в целом удовлетворен ходом заседаний, ибо отклонение египетских требований было косвенным успехом партии Хизб-аль-Умма.

— У меня было впечатление, что на нашей стороне много симпатий, — докончил поспешно Сайд Сиддик и церемонно поднялся с места, так как в это время входил его отец Абд ар-Рахман аль-Махди. Последовало взаимное представление. Затем мы услышали английский перевод из уст сына: «Его превосходительство искренне рад приветствовать вас в своем доме».

Высокий, с седой бородой Абд ар-Рахман аль-Махди был одет в белоснежное одеяние с широкими рукавами и зеленым шелковым поясом вокруг талии. Рассудительный, самоуверенный, остроумный, он внимательно следит за каждым словом задаваемых на английском языке вопросов и после их перевода отвечает на чистом классическом арабском языке. Внешне он нам порою казался очень похожим на Сократа.

Нас удивил интерес, который Абд ар-Рахман аль-Махди проявил к Чехословакии. Он знал и резко осуждал историю Мюнхена, интересовался немецкой оккупацией во время войны, восстановлением чехословацкой промышленности и устранением ущерба, причиненного войной. От участия Чехословакии в борьбе с нацизмом и фашизмом он перешел к проблемам своей страны.

— Демократия, равенство, свобода и независимость — вот то, за что недавно боролся весь культурный мир. Я желал бы, чтобы результатами этой величайшей в истории человечества борьбы могла воспользоваться и наша страна, — закончил Абд ар-Рахман аль-Махди.

Он говорил о понятиях, которые так часто фигурировали в печати западных стран во время войны и после ее окончания. Но Махди и остальные лидеры партии Хизб-аль-Умма вместе со словами перенимали и их толкование по западному образцу. Они хотят независимости страны. Они хотят экономического сотрудничества с развитыми индустриальными государствами прогрессивного мира, которые вместе с машинами не посылали бы в страну колониальных стратегов. Махди хочет достигнуть экономического подъема Судана. Однако думает он при этом, в конечном счете, лишь об интересах небольшой части богатых и честолюбивых суданцев. Он стремится перехватить власть из рук англичан и египтян в свои руки. Черного земледельца с юга Махди так же мало считает человеком, как нынешние английские властители страны.

Тем временем на прекрасном газоне в саду дворца представители партии Махди заканчивали вечернюю молитву. Мягкий свет садовых фонарей падал на ряды ковров, на которых склонились перед пророком лидеры партии, желающей дать Судану независимость.

Им не мешали даже вопросы Абд ар-Рахмана аль-Махди, который в нескольких шагах от них расспрашивал нас об особенностях конструкции чехословацкого автомобиля…

Хобот слона

В музее халифа Абдаллаха, фанатичного вождя мятежных дервишей,[71] мы увидели несколько выцветших фотографий Хартума конца прошлого и начала нового столетия. Пятьдесят лет прошло с тех пор, когда на месте теперешней элегантной набережной с асфальтированной мостовой и новым «Гранд-отелем», перед которым останавливаются автомобили, доставляющие туристов с аэродрома, на месте, где теперь тенистые сады окружают дворец губернатора, медицинский институт Китченера и множество красивых вилл правительственных чиновников, была голая земля с несколькими примитивными хижинами. Правда, Хартум был тогда всего лишь незначительной деревней. Главным городом страны был Омдурман, расположенный на противоположном берегу Нила.

Давно нет уже прежней резиденции губернатора, на ступенях которой за несколько дней до прихода английских войск был убит дервишами генерал Чарльз Джордж Гордон. По хартумским улицам, где еще и теперь, за исключением центра города, нет тротуаров для пешеходов, проезжает время от времени трамвай с двумя прицепными вагонами, на которых висят гроздьями арабы-пассажиры точно так же, как и на переполненных каирских трамваях.

Город построен по продуманному плану, который удачно разрешил вопросы транспорта. В плане город похож на английский флаг. Правильные прямоугольные блоки перерезаны диагональными магистралями, сбегающими к круглым площадям, так что весь город разрезан на большие правильные треугольники.

Административные здания и большая часть жилых домов спроектированы, как одноэтажные строения. Они тонут в зелени садов. Только в центре города есть несколько многоэтажных домов. Большую часть года люди спят на открытых верандах или в садах под открытым небом.

Хартум насчитывает всего 60 тысяч жителей. Здесь живут высокопоставленные английские чиновники, солдаты, много египетских торговцев, многочисленная колония греков, несколько сирийцев и индусов и даже три чехословака. Большинство населения, однако, составляют суданцы: ремесленники, торговцы, государственные служащие и военные. Англичане изолируют себя от представителей других национальностей. У них есть свои собственные клубы, и они придерживаются хоть и не писаного, но железного закона не принимать в эти клубы представителей других наций. Ни суданцы, ни представители европейских национальных групп в Хартуме не скрывают, как их задевает это высокомерие, столь типичное для англичан в колониях.

Греческая колония проникнута совсем иным духом. Она живет своей особой жизнью, но не изолируется за высокими стенами клубов. Солидарность греков в Судане вошла в поговорку. У них есть свои школы, спортивные и общественные организации, благотворительные учреждения и библиотеки. Тем не менее они принимают каждого, кто может сжиться с их средой.

Во всем остальном, однако, Хартум в культурном отношении — буквально мертвый город.

Название «Хартум» по-арабски означает «хобот» и происходит от формы мыса у места при слиянии Белого и Голубого Нила. На противоположном берегу находится вторая половина самого большого города Судана, состоящего из двух частей. Это — Омдурман, соединенный с Хартумом мостом современной конструкции. В нем сейчас свыше 120 тысяч жителей, почти исключительно мусульман. Этот крупнейший город Судана живет совсем иной, нетронутой европейским влиянием жизнью. Его жители говорят по-арабски точно так же, как и люди на узких зловонных уличках марокканского Феса, шумного Танжера, алжирской Касбы или каирского квартала Муски, хотя отдельные диалекты и отличаются друг от друга.

Омдурман, без сомнения, самый привлекательный и самый чистый город арабской Африки. Суданцы на его улицах улыбаются вам на свой особый манер, показывая улыбкой, что они считают вас гостем в своей стране, а не врагом. Улицы Омдурмана несравненно чище улиц любого другого города арабского Востока. Когда вы проходите мимо рынка, где торгуют овощами и фруктами, вам кажется, что вы в зоологическом саду. Но это, разумеется, лишь на миг, пока вы не рассмотрите вблизи продавцов, которые стоят за высокой железной изгородью и подают через нее товар покупателям. Покупатели могут рассматривать товар только сквозь решетку изгороди и уже не смеют возвратить его, если до него дотронутся. Так санитарные органы ограничивают распространение болезней. И продавцы и товары перед открытием базара подвергаются очень тщательному санитарному осмотру.

Английская администрация, безусловно, принесла самому большому суданскому городу существенное улучшение санитарных условий. Мы часто видели, как английские представители пытались проломить стену недоверия, которая стоит между ними и представителями мусульманского Омдурмана. Действительная столица Судана, Омдурман, являет собой как бы заряд динамита, от которого заботливо и осторожно удаляют фитиль. Еще полстолетия тому назад от его стен ринулась на армию Китченера лавина в 60 тысяч фанатичных дервишей. Суданский народ до сих пор не забыл о них. Поэтому ему надо дать почувствовать, что новые правители пришли с добрыми намерениями. В нем дремлет страшная сила, и англичане это хорошо понимают.

Характерную особенность Омдурмана представляют его ремесленные мастерские. Мастера золотых дел в открытых лавках чеканят на мягком металле фантастические узоры, один тоньше другого. У них нет ни образцов, ни моделей. Врожденные способности, унаследованные от предков, направляют их искусные руки, создающие причудливые орнаменты чрезвычайно тонкой работы. В тесном трудовом содружестве с ними живут чеканщики по серебру. Маленькие молоточки, долотца, керны и резцы ловко превращают полоски серебра в тонкие, как паутина, филигранные пряжки, брелоки, серьги, цепочки, кольца, браслеты, спирали и фигурки. Прутик раскаленного серебра, который помощник вращает над небольшим горном перед тем, как подать его старому, бородатому, на вид семидесятилетнему мастеру в очках, превращается в руках старца в богато украшенную спираль. Скоро, возможно, ее унесет суданская красотка на лодыжках босых ног.

Долго стояли мы около девятилетнего мальчика, под руками которого на примитивном рабочем столике вырастали фигурки верблюдов, газелей, слонов, ослов, крокодилов и носорогов, а также браслеты из мелких скарабеев, пряжки к платьям, ножи для разрезания конвертов, вееры и ручки, брошки и застежки. Материалом, из которого родилась вся эта сказочно тонкая красота, которой мы любовались перед этим в витрине мастерской, была слоновая кость. Охота за рабами и безудержное истребление слонов еще столетие назад ассоциировались с Суданом в представлении белых. Теперь это безвозвратно ушло в прошлое, как и корабли, груженные слоновыми бивнями из Судана, за которые на европейских рынках платили головокружительные суммы. Слоновая кость исчезает теперь понемногу под руками резчиков в Омдурмане, улыбающихся и трудолюбивых.

Мы возвращались в Хартум вдоль трамвайной линии. Над нашими головами кружились 15 серебристых самолетов, о прилете которых накануне сообщили суданские газеты. Вечером мы встретились с командиром эскадрильи, шведским инструктором авиации Эфиопии., который совершал перелет с новыми машинами из Стокгольма в Аддис-Абебу.

Одновременно со шведскими летчиками на хартумском аэродроме приземлился самолет «Британской трансатлантической компании», пролетающий здесь ежедневно по пути в Кейптаун. А незадолго до этого стартовал в обратном направлении французский самолет, возвращающийся с Мадагаскара в Париж. Заголовок самой крупной английской ежедневной газеты в Хартуме «Судан стар» гласит: «Хартум — узел воздушных путей Африки», — и действительно, Хартум, «город слоновьего хобота», становится сейчас узлом воздушных путей Африки. В то же время он остается тем узлом, где переплетаются интересы двух империй, звезды которых закатываются. Под его взлетными дорожками заложен динамит.

Фитиля пока еще нет.

Молодые суданцы в анатомических залах

По данным суданской статистики, читать и писать умеют около 13 процентов населения страны. Но это — официальная статистика!

Между тем вы узнаете, что школы в Судане посещают едва 90 тысяч учеников, то есть немногим больше одного процента населения страны. Нам захотелось поближе посмотреть, как выглядят имеющиеся в Судане школы.

Нас пригласили осмотреть частную школу Ахфад в Омдурмане. В ней сейчас учится несколько сот учеников, начиная от самых маленьких, занимающихся в детском саду, и кончая взрослыми студентами, которые быстро набрасывают на доске формулы углеводородных соединений.

Когда мы с директором школы вошли в класс, из-за низких парт в восьмиугольном классе поднялись 50 маленьких смуглых суданцев. Арабская учительница встретила нас смущенной улыбкой и несколькими английскими приветствиями.

По стенам класса были развешаны картинки, в большинстве своем вырезанные из газет и иллюстрированных журналов. На них изображались самолеты, подводные лодки, автомобили и мосты, а рядом — части одежды и человеческого тела, животные, деревья и мечети. Над каждой картинкой стоял арабский знак заглавной буквы, с которой начинается наименование изображаемого предмета. Когда маленький мальчик с лицом цвета черного дерева и крепкими белыми зубами ходил вдоль стены с указкой в руке и быстро отвечал арабскую азбуку по картинкам, мы вспомнили «Школу в картинках» Коменского.

— Алиф, ба, та, за, джим, га, ха… — отчетливо произносил он, в то время как указка прыгала вдоль стены.

Нас удивила энергия этих маленьких суданцев. Мы задумались над стихийной, неукротимой волей тянущихся к знаниям детей. Запомнилось характерное движение, которым они старались обратить на себя внимание учительницы, чтобы она вызвала их отвечать. Мальчики вскакивают с места, высоко поднимают правую руку, воинственно вытягивая кверху указательный палец. Еще и еще раз. Это не робкая просьба детей, желающих показать свои знания. В жилах этих ребят течет горячая кровь отцов и дедов, которые всего 50 лет назад сжимали в руках копья со стальными наконечниками, отравленными ядом, выстраиваясь к бою под знаменем Махди. Теперь эта энергия зажата среди школьных парт. В глазах детей мы увидели неукротимое честолюбие и тягу к знаниям. А в глазах восьмидесятисемилетнего основателя школы, когда он спокойным, тихим голосом разговаривал с нами в учительской, мы прочли чувство удовлетворения.

Шейх Бабекр аль-Бадри основал когда-то эту школу для своих многочисленных внуков, после того как не смог добиться у английских властей разрешения на открытие общественной школы. И поныне она остается единственной прилично оборудованной школой в Омдурмане, частной школой, о которой не смеют мечтать дети большинства населяющих город людей. А дети суданцев на большей части территории страны, равной по величине четверти Европы, даже не знают о существовании такой школы.

В 1924 году в Хартуме для молодых суданцев был открыт медицинский институт. Он носит английское название «School of Medicine». За четверть столетия, прошедшего с момента открытия института, через его аудитории прошли 185 студентов, окончивших курс обучения. Лишь 95 из них было присвоено звание и они получили диплом врача, какой выдают в европейских университетах. 95 врачей на восемь миллионов населения за четверть века!

Директор института доктор Р. М. Бьюкенен дал нам несколько сбивчивые пояснения:

— Суданская молодежь проявляет необычайный интерес к учебе в нашем институте. Однако, чтобы сохранить высокий уровень подготовки, мы должны выбирать лучших из способнейших. Ведь мы готовим врачей, выходящих от нас с университетскими дипломами, которые равноценны дипломам любого английского университета!

Мы побывали в аудиториях, в научной библиотеке, в лабораториях, в анатомическом зале. Здесь, в этих помещениях, воспитываются немногие привилегированные представители суданской молодежи, которые тянутся к высшему образованию, мечтают поднять родной народ на более высокую ступень культуры, науки и материального благосостояния. Их, однако, слишком мало.

— Какое у вас сложилось мнение о суданских студентах? — спросили мы декана.

— Лучшее, чем вы могли бы ожидать. Они необычайно понятливы. Студенты знают, зачем пришли сюда, их не нужно заставлять работать. Между прочим, вас, может быть, заинтересует, что в текущем году мы приняли на учебу двух девушек. Это первый случай в истории института.

В тот момент мы вспомнили девушек, исповедующих ту же веру и говорящих на том же языке, девушек, которые цепями суеверия и эгоистических традиций прикованы к четырем стенам и решетчатым окнам триполитанских домов, вспомнили женщин, которым разрешено смотреть на мир лишь одним глазком сквозь щель в традиционном «хаули» и которые понятия не имеют о культуре и прогрессе, женщин, чье достоинство задушено искаженными принципами того же корана, который исповедуют две первые студентки-медички в Судане…

Но мы вспомнили также и о тысячах суданских юношей и девушек, таких же умных и способных, как и счастливчики, ставшие хартумскими студентами. Вспомнили мы и о словах врача, который проверял наши медицинские справки в Вади-Хальфе, когда мы вступали на суданскую территорию. За время всего пути по Африке мы мало встречали таких образованных и вместе с тем таких простых людей, как этот врач. Умные, глубоко человечные глаза на его лице цвета черного дерева смеялись, когда он поверял нам свою мечту:

— Судан когда-нибудь будет здоровой, сильной страной. У него богатые природные ресурсы, способный народ, своя культура и традиции. Ему нужны школы, бесплатные, хорошие школы для всего народа. Тогда над нами не будут властвовать пришельцы, а друзей мы будем выбирать себе сами. Таких друзей, которые не будут вкладывать свои капиталы в Судане лишь для получения прибыли и укрепления своего политического господства, а будут сотрудничать с нами, как равный с равным…

Мы покинули медицинский институт Китченера, и перед нашими глазами снова возникли образы честолюбивых семилетних школьников из школы Ахфад в Омдурмане. Семь врачей выходят каждые два года из медицинского института с латинским дипломом «medicinae universae doctor». Когда подрастут маленькие черноглазые мальчики из омдурманской школы, может быть, уже настоящие суданские университеты будут выпускать сотни врачей ежегодно. Судану они нужны.

Свадьба без молодоженов

Во время нашего пребывания в Омдурмане там происходило интересное событие. Праздновалась свадьба молодых представителей двух знатных суданских семей. Нас пригласили на вечернее свадебное празднество. Уже в сумерках остановились мы у стены дворца, внешне ничем не отличавшегося от соседних глиняных зданий. Лишь праздничные фонари окаймляли арку входных ворот. Нам интересно было ознакомиться с бытом и свадебными обрядами, о которых мы слышали много туманных намеков, но которые никто из европейцев не мог, а никто из арабов не хотел нам объяснить.

Входим в празднично украшенный двор. Ряды столов, мягкие кресла и диваны, толстые персидские ковры на песке и холеном газоне. На большой открытой веранде играет военный оркестр. Однако всюду вокруг видны лишь европейцы. Здесь хартумский окружной комиссар, представители различных ведомств, военные, журналисты, торговцы и «туристы», то есть почти все те, кто представляет в Судане английское колониальное господство, как экономическое, так и политическое. Среди них лишь отдельные представители из суданских правящих кругов. Вечер был точной копией официальных приемов в европейском стиле. Только европейская музыка звучит как-то неестественно на инструментах арабских солдат.

В течение вечера мы узнали, почему вокруг нас так мало суданцев. Сама свадьба празднуется даже в самых богатых семьях очень тихо и в узком семейном кругу. Но свадебному обряду предшествует обручение, на котором родители жениха и невесты подписывают брачный договор. По этому случаю устраиваются пышные празднества, продолжающиеся зачастую две, а то и три недели. Каждый вечер собирается другой круг людей. На эту свадьбу в первый вечер были приглашены местные жители. На второй вечер собрались представители знатных суданских родов из Хартума и Ом-дурмана. А третий вечер, на котором мы побывали, был устроен для английских властей и европейцев, проживавших в Судане. Прием кончается в 10 часов. После него только женщинам разрешается мельком взглянуть на невесту. Молча, недвижно сидит она в празднично убранной комнате в доме своего отца, не смея обменяться ни единым словом ни с одной из посетительниц.

На самих торжествах, которые продолжаются до ночи и связаны с характерными национальными танцами и обрядами, европейцам нельзя присутствовать. Судан лишь приоткрыл нам свое новое, незнакомое лицо.

Придет ли новый Махди?

В омдурманском халифском музее рядом с дневником Гордона, описывающим период его пребывания в Китае, ультимативным письмом халифа Абдаллаха английской королеве Виктории и неограниченным выбором суданского оружия вы увидите рельефную карту окрестностей Омдурмана. Карту тех мест, где в утренние часы 2 сентября 1898 года развиралась историческая битва, положившая конец правлению дервишей и фанатичному сопротивлению Судана и давшая начало суданскому кондоминиуму под англо-египетским управлением.

Битва бушевала лишь три с половиной часа, но за это короткое время пало свыше 10 тысяч дервишей, а 5 тысяч было взято в плен. Англичане и египтяне потеряли 49 человек.

Одним из офицеров кавалерийского полка и военным корреспондентом, посылавшим сообщения о суданском походе, был не кто иной, как Уинстон Черчилль, английский премьер-министр в период второй мировой войны. Тот самый Черчилль, который за год перед этим участвовал в качестве английского офицера в «карательной» экспедиции против мятежных индусов, который перед Пешаварским перевалом жег урожаи, уничтожал оросительные сооружения, засыпал колодцы и разрушал дома восставших индийских племен и который год спустя воевал против буров в Южно-Африканском Союзе. Тот самый Черчилль, через всю жизнь которого, с ранней молодости и до глубокой старости, тянется непрерывный ряд военных авантюр или подготовки к ним, который и поныне считает весь мир ареной, где люди — это лишь пушечное мясо, пешки, расставляемые на шахматной доске для защиты или нападения на английского короля. Мы видели номера английских газет с репортажами Черчилля. А рядом лежала его толстая книга «The River War»,[72] последняя страница которой поставила точку на надеждах фанатичных борцов за свободу Судана.

В ноябре 1947 года в окрестностях Хартума вспыхнули серьезные волнения, направленные против суданского правительства. Свыше 30 тысяч сторонников партии Хизб-аль-Умма вышли на улицы Хартума. Однако накопившееся недовольство в конце концов вылилось в столкновение между членами двух самых сильных политических партий: Хизб-аль-Умма и аль-Ашикка, — в результате которого было восемь убитых и несколько раненых. От многих людей и даже от сторонников партии Хизб-аль-Умма мы слышали, что суданцы «не чувствуют ненависти к англичанам». Они якобы не удовлетворены правительством. «Они хорошо видят результаты стремлений Англии в области культуры и цивилизации и поэтому уважают её». Они якобы приветствуют постепенную суданизацию, замену английских административных чиновников суданцами, и лишь не согласны с медленными темпами, которыми она осуществляется.

А некоторые члены партии Хизб-аль-Умма утверждали, что если бы дело действительно дошло до устранения англо-египетского влияния, то это наверняка привело бы к кровавым схваткам между сторонниками партий Хизб-аль-Умма и аль-Ашикка.

Именно это и проповедует Великобритания, как и другие колониальные державы, стремящиеся затормозить неудержимое развитие колониальных и полуколониальных стран, если его уже нельзя остановить. Англичане искусственно разжигают вражду между обеими сильнейшими суданскими партиями, возбуждая в них одновременно эгоизм, чтобы доказать необходимость выполнения третейских функций и сохранения британского господства в Судане.

В руководстве обеих партий слишком много людей, у которых руки связаны соглашениями с англичанами и египтянами. Передовые суданцы видят это и знают, что ни та, ни другая партия не приведут страну к действительному освобождению. Эти люди хорошо понимают цель мелких уступок англичан. Они видят, что благодаря таким уступкам англичане могут поддерживать относительное спокойствие в Северном Судане и беспрепятственно продолжать беззастенчивое разграбление богатств Южного Судана. Они могут покупать на юге кунжутное семя по 15 фунтов за тонну и продавать по 75, сохранять «государственную монополию» на закупку всех сельскохозяйственных продуктов в Южном Судане и карать каждого, кто попытается обойти агентов государственных, то есть английских, заготовительных компаний.

Как раз во время нашего пребывания в стране передовые суданцы готовились к решительному шагу. Они намеревались либо привлечь на свою сторону большинство партии аль-Ашикка — Национальный фронт — и направить в дальнейшем ее политику на полное освобождение Судана и его народа, или же организовать третью, республиканскую партию, которая выполнила бы эту задачу, борясь против двух старых партий и решительно отказавшись от реакционных планов, согласно которым английского короля в Судане должен сменить лишь другой король, египетский или суданский.

Судан находится на распутье.

Какое направление он изберет?

Глава XVIII

ЧЕРЕЗ ЭРИТРЕЮ К КРАСНОМУ МОРЮ

От Хартума до центра Британской Восточной Африки Найроби по прямой наземной дороге через Джубу немногим более трех тысяч километров.

Хотя Южный Судан совершенно отличен от Северного и несмотря на то, что все африканские экспедиции всегда выбирали дорогу через Джубу, мы выехали из Хартума в необычном направлении — на восток. Мы намеревались пересечь Эфиопию с севера на юг и в Моиале, на южной границе страны, вступить на землю Кении. Нас привлекало великое историческое прошлое Эфиопии и стремление увидеть народ, который в 1935–1936 годах почти безоружный оказал сопротивление агрессорам. Мы сознавали также, что во всей Африке уже не найдем другой такой возможности проверить техническую приспособленность машины к высокогорным условиям, какая представлялась нам в Эфиопии.

Итальянцы в своих предвоенных пропагандистских брошюрах утверждали, что они построили в Эфиопии новую сеть автострад. Мы надеялись, что это обстоятельство существенно облегчит нам преодоление высоких гор и огромных расстояний. Впервые за весь путь нам предстояло подняться на высоту более 3000 метров над уровнем моря.

Мы и не предполагали, что пропаганда, относящаяся к 1938 году, не соответствует действительности на рубеже 1947 и 1948 годов.

Альпинистский кроссворд посреди степи

Ландшафт Судана к востоку от места слияния Белого и Голубого Нила резко отличается от ландшафта северных областей. Жилища человека попадаются здесь лишь изредка. На великолепных, наклеенных на коленкор картах, которые мы достали в Хартуме, есть много белых пятен. Не потому, что эти места до сих пор не исследованы. На протяжении многих десятков километров мимо вас тянется одна лишь высохшая степь, однообразная до отчаяния, с разбросанными местами группами колючих седаров[73] с вывернутыми наизнанку зонтами плоских крон. Время от времени песчаную колею пересекает высохшее вади, о котором нас еще издали предупреждает более густая растительность. Долгие месяцы живет она водой, накопленной в период дождей. Неожиданно колея превращается в две полоски укатанного песка, отделенные друг от друга высоким гребнем сухой травы. По обе стороны видна лишь высокая высохшая трава, белая степь, выжженная, изнуренная, которую лишь иногда оживляют одинокие стада полудиких верблюдов. Дорога пересекает ее прямой линией от горизонта к горизонту.

После 100 километров однообразной езды встречаем первую машину. На дороге стоит старый грузовик марки «фиат». Наш естественный долг побуждает нас остановиться и предложить людям помощь. Однако они в ней не нуждаются. Люди отдыхают. Мы было заговорили по-арабски, но наших познаний недостаточно для оживленной беседы, особенно когда мы коснулись деталей машины.

И тут черный шофер грузовика заговорил на безукоризненном итальянском языке. Это был умный паренек, а в моторе он разбирался получше любого европейского водителя такси. Он расспрашивает нас о технических деталях «татры», голова его исчезает то под капотом, то под машиной. По-итальянски он научился в Эфиопии и Эритрее, но он не хуже говорит и на обоих трудных языках эфиопов — амхарском и тигрé. По восточноафриканским дорогам он ездит уже много лет. Мы немедленно используем возможность, чтобы заручиться сведениями о состоянии дорог, расстояниях, о возможностях заправки горючим и маслом. Правда, у нас есть уже печальный опыт со случайными информаторами, но этот внушал нам доверие. Прежде всего мы спросили его о дороге в Кассалу, откуда он как раз ехал. Он определял расстояния с точностью до километра, заявил с полной уверенностью, что реку Атбару мы сможем спокойно переехать вброд прямо за ближайшей деревней Асубри, и точно описал весь дальнейший маршрут до самой Асмары, только что не пересчитал нам по порядку всех зигзагов и дорожных столбов на горной дороге. Семь дней назад он выехал из Асмары.

На первых же километрах мы убедились, что в одном отношении нет разницы между шоферами на суданских и североафриканских дорогах. Знает шофер дорогу или нет, он считает своей святой обязанностью лучше поднять ваше настроение, чем дать хороший совет.

Проехав 400 километров, на заходе солнца мы добрались до реки Атбары, которую мы уже однажды пересекли на севере, подъезжая к Хартуму. Пологий берег реки усеян конусообразными шапками хижин. Это уже не чистые, красивые улицы Омдурмана. Да и люди, населяющие Асубри, существенно отличаются от тех суданцев, с которыми мы познакомились на севере страны, в Омдурмане и Хартуме. Это худые полуголодные скотоводы, беспризорные дети в лохмотьях. Ими суданское правительство уже не интересуется, так как с их скудных пастбищ нечего взять, к тому же они не представляют собой такого воинственного и мятежного элемента, как потомки омдурманских дервишей.

Несмотря на свою бедность, суданцы из Асубри охотно предложили нам пристанище. Не успели мы и оглянуться, как нам освободили одну из хижин, а в ней — две примитивные кровати, представлявшие собой деревянные рамы, переплетенные тонкими ремешками. Затопленный брод на реке Атбаре спутал все наши расчеты и в значительной степени удлинил наш путь в Эритрею. Единственный мост железнодорожной линии из Эль-Обейда в Порт-Судан переброшен через реку далеко к югу от деревни Асубри. Нельзя было терять ни одной минуты. Только поздно вечером въехала «татра» в обширные саванны в 20 километрах севернее моста через реку Атбару. Усталость от целого дня пути превозмогла страх перед змеями и скорпионами, о которых нас так настойчиво предупреждали европейцы в Хартуме. Два спальных мешка брошены рядом с машиной, петли противомоскитной сетки наброшены на флагштоки, два глотка сгущенного молока, и уже через 10 минут многочисленные впечатления дня переходят в первые беспокойные сны.

Вскоре после восхода солнца под колесами «татры» загремели железные плиты между рельсами на мосту Бутана, и вот машина уже съехала с крутой насыпи на восточный берег Атбары.

Едва переехав мост, мы натолкнулись на небольшой караван кочевников, готовых отправиться в путь. На обвешанных горбах верблюдов среди семейного скарба восседают, как на смотровых вышках, мужчины, женщины и дети. В трех метрах от земли поперек мешков с водой и груд различной утвари привязана длинная доска. Посередине восседает старый бородатый кочевник, а рядом с ним по обе стороны его гордость — двухлетний и трехлетний сыновья. Младшему еще нужно бы сидеть на коленях матери, но он ведет себя на своей живой вышке вполне спокойно.

Караван покидает одно из своих временных жилищ у моста, группу конусообразных хижин из травы и веток. Он направляется через реку, на запад, а наш путь лежит на восток — к восходящему солнцу.

Сразу за мостом перед нами на пространстве в несколько сот квадратных метров открылась как бы миниатюрная рельефная панорама швейцарских гор: глина, смешанная с песком и камнями, изборождена множеством глубоких долин, по которым потоки в период дождей пробивают себе дорогу к реке.

Дорога бежит на северо-восток вдоль железнодорожного полотна, прямая, как линейка. Вдалеке перед нами неожиданно показались контуры гор, которые мы долго принимали за лохматые грозовые тучи. Медленно выступают они из-за горизонта и окаменевают горным хребтом причудливой формы. После многих тысяч километров, пройденных по египетским и суданским равнинам, мы впервые увидели настоящие горы, могучие, фантастически расчлененные, с округлыми вершинами, будто отлитые в одну огромную цельную глыбу краснобурого гранита. Посреди них расположена наша последняя промежуточная цель в Судане — Кассала.

Докладываем о прибытии, нам проставляют печати в паспорта, меняем оставшиеся египетские пиастры на восточноафриканские шиллинги, пополняем запасы бензина, и вот мы выезжаем к границам новой страны — Эритреи.

Бегут километры, солнце уже клонится к западу, но массивные громады Гебель-Кассалы все еще следуют за нами. Еще и еще раз бросаем мы взгляд на эти величественные куполы, выросшие на границах Судана как противовес бесконечным песчаным равнинам и степям, из которых они поднимаются к небу. Их гладкие крутые склоны бросают перчатку самым отважным альпинистам. Несмотря на все усилия, центральная вершина гор Кассала была взята лишь один раз, хотя она на 250 метров ниже Снежки.[74]

После четырех тысяч километров пути снова асфальт

За Кассалой дорога делится на несколько веток. Тут уж не поможет ни компас, ни карта. Перед вами на выбор несколько дорог, каждая из которых ведет в Тессеней, пограничный поселок в Эритрее.

С опаской выезжаем мы навстречу горам, которые могучим венцом заслонили от нас весь горизонт. В памяти еще слишком свежи безобидные склоны холмов в Северном Судане с бесчисленными пересохшими руслами, которые превращают дорогу в поле для военных учений с искусственными противотанковыми препятствиями. Кажется, что где-нибудь посреди этих гор дорога заведет вас в тупик, из которого не будет выхода.

На несколько минут нас задержала суданская стража в коротких юбочках, напоминающая шотландских волынщиков. Пограничники тщательно записали номер машины на обтрепанном листе бумаги и поставили нас в известность о том, что через три километра мы покинем территорию Судана. В голове промелькнули цветные кадры наших приключений: первый переезд суданской границы на севере, отчаянные блуждания по пустыне с двумя бутылками чаю в запасе, езда черепашьим шагом по скалистой местности, противопесочные ленты. Со страхом ждем, как-то нас встретит Эритрея.

«Татра» еще несколько раз подскакивает на размытых ухабах, и вслед за тем перед нами появляется дорожный столб. Самый обыкновенный дорожный столб. Но для нас он — первый после Нижнего Египта. За ним следуют первые метры твердой дороги с высокой насыпью, укрепленной против оползней, первые белые бетонные мосты, перекинутые через многочисленные глубокие вади. Первые безошибочные признаки того, что мы снова в одной из стран, где когда-то правили итальянцы.

Налево ответвляется дорога на Сабдерат, направо — на Тессеней. Колебаться не приходится ни секунды. Дорожный указатель с большими цифрами 34 и маленькими — 383 гласит: «Bivio Tessenei». Около 400 километров отделяет нас от главного города Эритреи Асмары, куда как раз прибыла комиссия из представителей четырех великих держав, чтобы решить судьбу одной из бывших итальянских колоний в Африке. Мы невольно вспомнили безупречное шоссе на африканском побережье, связывающее Тунис с Египтом, и что-то подсказывает нам, что в итальянских колониях, собственно, никогда не существовало дорожной проблемы. Дороги были чем-то само собой разумеющимся, даже если их приходилось создавать из ничего, пробивать в скалах и обносить предохранительной балюстрадой над стометровыми обрывами.

Километры бегут под гребнями гор с точностью хронометра. Здесь не нужно неотрывно смотреть на дорогу впереди и все время дрожать от страха за рессоры, шины и шасси.

Солнечные лучи на прощание ласкают круглые вершины Гебель-Кассалы, которые приветствуют нас из Судана, похожие на караван верблюдов, связанных друг с другом невидимой веревкой.

Судан окончательно прощается с нами.

В Тессенее нас приветствуют на хорошем итальянском языке эритрейские таможенники в гарибальдийских фуражках горных стрелков. Они порекомендовали нам перевести часы на час вперед и охотно показали дорогу к полицейскому отделению. Мы бы и без них нашли его, так как огромные указатели с надписями из призматических стеклышек не оставляют сомнений.

Потом мы протираем глаза от изумления: машина бесшумно въезжает на гладкий асфальт, напоминающий лучшие европейские шоссе на французской Ривьере или широкую ленту превосходной дороги в Марокко. Пальмы окаймляют шоссе, и лишь указатели с точным километражем говорят о том, что это не сон, что еще утром мы увязывали спальные мешки на степной траве, а затем глотали облака пыли.

Живые трупы на шоссе

В Тессенее у нас сначала возникло такое ощущение, будто мы на Диком западе США. Это типичное колониальное гнездо со всеми следами поспешного роста.

Домики, выстроенные из гофрированного железа, — явное наследство войны. Соломенные крыши. Кинотеатр — это собственно всего лишь бетонная будка для киноаппарата да высокая ограда, окружающая ряды скамеек. Шумит проекционный аппарат, а над головами у вас сияют звезды и темная мягкая, как бархат, африканская ночь отвлекает ваше внимание от старого примитивного итальянского фильма и уводит мысли куда-то далеко за кроны пальм.

Потом вас вдруг ослепляет свет, назойливо, грубо, и открывает перед вами лицо страны, на земле которой вы проводите первые часы. Несколько итальянцев, оборванных, с равнодушными, устремленными в пустоту взглядами, видимо вспоминающих о временах благополучия, надежд и ожидания многообещающего будущего. Остальные зрители — негры в полотняных коротких штанах с военных складов и в «туниках», подпоясанных вокруг бедер ремнем или веревкой. С блестящими глазами напряженно ожидают они следующих кадров фильма, который на европейских экранах демонстрировался, вероятно, два десятка лет назад.

Мы пытаемся угадать, о чем думают люди вокруг нас, и невольно вспоминаем слова таможенника, которыми он встретил нас на земле Эритреи:

— Никогда не останавливайтесь, если увидите на дороге лежащего человека. Закон сострадания здесь не действует. Лежащего попробуйте объехать, а если это не удастся, переезжайте его!

Мы не поняли, то ли это жестокая шутка, то ли серьезный совет.

Только позднее мы узнали, что таможенник говорил с нами серьезно. В Эритрее после войны развелось много банд грабителей, поджидавших автомобилистов в местах, где приходится сбавлять скорость. На ровных дорогах грабители прибегали к несколько рискованным, но по началу эффективным методам.

По неписаному закону в малолюдных районах Эритреи каждый шофер обязан непременно остановиться, встретив застрявшую машину, водитель которой возится с мотором. Может быть, ему нужно помочь советом или даже запасной частью. Вы и не подумаете, что поломка мотора может быть лишь предлогом, чтобы остановить машину и дать тем самым возможность банде грабителей, притаившейся в нескольких метрах, напасть на вас.

Другой, почти непостижимый способ, который в Африке снова напомнит вам Дикий запад США, также рассчитан на чувство сострадания. Трудно проехать мимо, не обратив внимания на человека, который лежит посреди дороги и производит впечатление мертвого или раненого пешехода. Однако мертвый сразу оживает, как только вы остановитесь, чтобы оказать ему первую помощь. Вместе с ним оживает кустарник, окаймляющий большинство дорог западной Эритреи, и банда грабителей преподает вам наглядный урок того, что слово «сострадание» отсутствует в их словаре.

Само собой разумеется, что за действия нескольких таких беззастенчивых индивидуумов расплачиваются шоферы, которые действительно попадают в затруднительное положение. Им трудно надеяться, что водитель другой машины отзовется на их отчаянные призывы и одолжит им ручной насос или кусок резины на заплатку для шины. Хотя за несколько дней пребывания на территории Эритреи нам не пришлось встретиться с живыми трупами, тем не менее мы никогда не останавливались, когда видели на дороге стоящую машину, особенно с тех пор, как после нашего приезда в Асмару все газеты поместили весьма убедительное сообщение о нападении на автобус, ехавший по горной дороге между Асмарой и Массауа. Несколько человеческих жертв было гораздо более реальным фактом, чем успокоение общественности посылкой усиленных полицейских отрядов на поимку преступников, которые с добычей укрылись в горах…

На запад от Асмары

Эритрейский Керен — это интересное горное гнездо. Если бы за долгие месяцы мы не привыкли к мысли о том, что находимся в Африке, мы почувствовали бы себя, как на второй день пути в Альпах. Маленький городок, чистый, аккуратный, укрылся в широкой долине, окруженной крутыми гребнями гор. Здесь есть даже церквушка на холме со стройной белой колокольней.

Местность вокруг Керена усеяна большими коричневыми пятнами старых баобабов. Некоторые из них доживают свой век, и их огромные полые стволы постепенно превращаются в труху. Один из них обратил на себя наше внимание необычной толщиной и особым украшением. Ему обязаны жизнью 16 итальянских солдат. Это случилось во время последней войны в дни тяжелых боев за Керен между английскими и итальянскими отрядами. Атака английских самолетов застигла группу итальянцев вблизи полого баобаба. Все 16 солдат скрылись в дупле. Бомба, сброшенная низко летевшим самолетом, пронеслась над их головами сквозь ствол дерева и разорвалась рядом. Два широких отверстия и трещины на стволе свидетельствуют о правдивости этой истории. Все солдаты остались невредимы.

Сейчас в баобабе устроена маленькая часовня, которая стала местом паломничества черных и белых христиан из далеких окрестностей.

Сероватая лента дороги, теряющаяся на востоке среди гор, ведет нас дальше, вглубь Эритреи. Дорога вгрызается в отвесные склоны, скользит с перевала на перевал, а затем снова скрывается в тени апельсиновых деревьев, пальм и папай в глубоких долинах, извиваясь среди пестрых шпалер бугенвиллий. Она чем-то напоминает дороги французской Ривьеры, но ее очарование усиливается обрамлением диких гор Эритреи. В нескольких километрах от Керена за обширными полями белых крестов солдатского кладбища машина взбирается на высоту свыше 2000 метров над уровнем моря, а затем снова резко спускается к извилистому руслу высохшей реки и опять поднимается по горным серпентинам под облака. На обочине дороги, дерзко повисшей над стометровой пропастью, торчат огромные экземпляры Euphorbia candelabris, которые мы сначала приняли за древовидные кактусы.

Но на этой романтической дороге автомобилиста поджидают многочисленные опасности. Много путников трагически поплатилось за излишнюю отвагу. Мы невольно притормаживаем перед каждой черной табличкой, с которой на нас смотрят пустые глазницы черепа над скрещенными костями. За каждой из них скрыта своя трагедия. Понемногу осваиваемся с резкими зигзагами и пропастями под нами. Ведь это еще только начало. Сама Асмара находится на высоте 2400 метров над уровнем моря. А от нее к морю до Массауа ведет знаменитая высокогорная дорога.

На этой дороге на протяжении сотен километров встречается очень мало поселений — лишь несколько тукулей да небольшие чистенькие городки Баренту, Агордат и Керен. И больше ничего на всем пути от суданских границ до самой столицы Эритреи. Зато каждую минуту вы встречаете на дороге многочисленных путешественников. Тянутся караваны верблюдов и стада скота. Большинство местного населения ведет в этих районах кочевой образ жизни. Когда-то здесь в долинах были селения оседлых смуглых эритрейцев, но они уже давно забыли о своих старых домах. Их выжили оттуда первые итальянские колонизаторы, создавшие здесь громадные латифундии, где и поныне, после поражения Италии в последней войне, на бывших главарей итальянского фашизма работают сотни эритрейских невольников.

Эритрейцы восточных районов — в большинстве своем стройные высокие люди, с кожей цвета черного дерева. У них узкие, продолговатые лица с очень красивыми правильными чертами, прямой узкий нос, высокий лоб, окаймленный прядями кудрявых волос. В большинстве своем они ходят полунагими и всегда вооружены кривым мачете и длинным копьем. Когда они рассматривают машину или беседуют группами, то стоят обычно на одной ноге, опираясь на ее колено ступней другой ноги. Молодые эритрейцы чрезвычайно пугливы. Стоит им услышать мотор автомобиля, как они испуганно убегают далеко от дороги.

По пути в Баренту у нас случился прокол шины, третий раз за все время после выезда из Праги. Меняя шину, мы вдруг заметили недалеко от дороги молодого эритрейца. Он с любопытством разглядывал диковинную машину. Потребовалось много времени, пока он с нами сдружился настолько, что приблизился к машине и взял сигарету. Кончилось тем, что он стал просить подвезти его.

Представители представителей четырех держав

Картины меняются одна за другой так неожиданно, что не успели мы и оглянуться, как перед нами выросли первые белые дома Асмары.

И вот мы в столице Эритреи, бывшей итальянской колонии, временно управляемой английскими военными властями. Широкие современные улицы, белые здания в типичном итальянском колониальном стиле, большой, выстроенный из красного кирпича собор, в котором строитель объединил черты романского стиля с современной архитектурой.

Густые рощи эвкалиптов. На улицах царит оживленное движение. Масса автомобилей, большей частью старых ветеранов итальянского производства. Витрины магазинов полны товаров. Однако при более близком знакомстве убеждаемся, что это все второсортные товары, продающиеся по фантастическим ценам. Худые и оборванные итальянцы и местные жители ходят около витрин и пожирают глазами груды товаров, но никто не покупает их. Магазины зияют пустотой. Все вокруг свидетельствует о застое.

Эритрея ждет. В эти дни решалась ее судьба.

Когда мы приехали в Асмару, смешанная комиссия из представителей четырех великих держав, которая должна была представить в ООН предложения по вопросу о судьбе страны, принимала одного за другим представителей политических организаций и национальных групп, проживающих в Эритрее. За колючей проволокой, опоясывавшей отель бывшей «Итальянской компании гостиниц Восточной Африки», известной по всей стране под сокращенным названием «КИААО», с утра до ночи работала многочисленная группа делегатов Советского Союза, Великобритании, Франции и Соединенных Штатов. Их рабочее время было заполнено совещаниями, беседами с представителями политических групп, выражавших диаметрально противоположные интересы, заседаниями за закрытыми дверьми. Коротковолновые передатчики каждый вечер передавали по эфиру результаты секретных переговоров, в то время как местные журналисты безуспешно пытались заставить членов отдельных делегаций нарушить интригующее молчание и сообщить конкретные сведения о будущей судьбе страны.

Ведущий асмарский журнал «Эритреа нуова» встретил приезд комиссии жалобной и в то же время агрессивной статьей под названием: «Представители представителей Четырех в Эритрее». Мы вспомнили то время, когда итальянские оккупанты не спрашивали мнения эритрейского народа. Теперь, однако, они жалуются: «Бедная, старая, дорогая наша Эритрея! Даже этот аэродром, на котором сегодня приземлились самолеты с делегатами и на котором развеваются флаги английских воздушных сил, — это творение тех самых итальянцев, которые 60 лет назад взяли тебя за руку и с любовью повели навстречу счастливому будущему, которое сегодня становится предметом несправедливого обсуждения… Разместиться в комфортабельном отеле — а ведь и он построен руками итальянцев — это не то, что высадиться с корабля на пустом побережье с двумя литрами питьевой воды в запасе и разбить лагерь посреди Сабергумской пустыни или пробиваться шаг за шагом, оставляя частенько на пути две скрещенные веточки над именем лучшего друга, которого задушило кровавое дыхание хамсина…»

Меланхолическая статья заканчивалась многозначительными словами, которые сразу квалифицировали всю обстановку «временной» оккупации: «Никому до сих пор не пришло в голову убрать с величественного дворца губернатора, стены которого будут единственными свидетелями закрытых заседаний представителей представителей Четырех, итальянскую надпись, высеченную при закладке здания итальянским вице-королем: «Народы и земли царства Абиссинского поставлены под абсолютный и непоколебимый суверенитет Итальянского Королевства». Кто знает, умеет ли хоть один из членов комиссии читать по-итальянски…»

Мы вспомнили об этой статье ведущего итальянского журнала несколько дней спустя, проезжая через городок Декамере, расположенный в нескольких десятках километров от эритрейско-эфиопской границы. По обе стороны дороги тянутся бесконечные ряды казарм. Выцветшие итальянские надписи «Zona proibita».[75] Эта территория была закрыта от всех глаз, так как именно здесь фашисты Муссолини построили мощную базу для военного нападения на безоружную Эфиопию. Отсюда в 1935 году перекатилась через границу волна итальянских войск раньше, чем мировая общественность познакомилась с географическими названиями на карте Эфиопии и узнала о самолетах, танках и бомбах с отравляющими газами, брошенных против войск негуса.

С одной стороны — превосходные дороги, кое-где школы для эритрейского населения, а с другой — типичная колониальная эксплуатация невольников на плантациях избранных переселенцев и строительство военной базы для нападения на соседа, — таков итог шестидесятилетнего господства итальянцев в Эритрее. Смешанная комиссия четырех великих держав прибыла сюда подвести баланс. Впрочем, и в ее составе были представители трех великих держав, в колониях которых еще и поныне нет даже ни школ, ни дорог…

Споры об Эритрее

В Эритрее, занимающей примерно такую же площадь, как Чехословакия, по официальной оценке, насчитывается около 800 тысяч жителей. Но даже официальные источники подчеркивают, что речь идет только об оценке, ибо в этой горной стране с многочисленными кочевыми племенами просто невозможно получить надежные статистические данные.

На территории Эритреи наряду с европейцами проживает около дюжины различных народностей, которые отличаются друг от друга не только племенными особенностями, но и языком. Только нилотская группа полуязычников говорит на нескольких диалектах. На низменностях Бени-Амер проживает примерно 60 тысяч скотоводов-мусульман, говорящих на языках тигрé и беджа. На восток от этого племени в горах передвигаются с места на место кочевники-мусульмане. На берегах Красного моря вы услышите чистый арабский язык, но уже в нескольких километрах дальше вглубь страны вдоль залива Зула вы не поймете ни одного слова, ибо племена в этой местности говорят на своем языке сахо. Кочевое племя данакиль, копты-христиане, племя билин около Керена, потомки смешанных браков европейцев и арабов — вот лишь краткий перечень прочих расовых и языковых групп страны.

Политическое положение в Эритрее настолько сложно, что трудно провести точную грань между интересами отдельных групп, не желающих и слышать о компромиссе. Наряду с либеральной партией, программой которой является достижение полной независимости страны, существует многочисленная Мусульманская лига, стремящаяся забрать власть в свои руки даже в тех районах, населению которых ислам совершенно чужд. Наряду с этими партиями претензии на участие в решении судеб страны предъявляет и партия, поддерживаемая правительством Эфиопии. Приводя в качестве довода исторические справки, она требует присоединения всей Эритреи к Эфиопии. Позже на арену вышла новая партия, которую поддерживают итальянцы, и она требовала восстановления итальянского господства. Когда решалась судьба страны, свое мнение старались высказать и четыре неэритрейские группы населения: итальянская, греческая, индийская и еврейская.

Мы присутствовали на пресс-конференции представителей отдельных партий и были свидетелями тех методов борьбы, которые применяют друг против друга политические противники в Эритрее. По их мнению, дважды два — это ни в коем случае не четыре. Представитель Мусульманской лиги с абсолютной уверенностью утверждал, что за программу его партии стоят ровно 731260 приверженцев. На замечание о том, что во всей стране насчитывается лишь 800 тысяч жителей, он ответил, что статистические сведения неверны, а у него есть точные данные.

Партия, поддерживающая требования итальянцев, которая была основана за 40 дней до прибытия комиссии представителей четырех держав, не менее тщательно подсчитала своих приверженцев. Она не допускала, что их меньше 300 тысяч…

«У лжи лишь одна нога, — сухо заметил один из противников, — потеряв ее, она перестанет бегать». Эта пословица тигрé, произнесенная спокойно и обдуманно, немедленно стала поводом для резкого спора. Вершиной всего был аргумент Мусульманской лиги, представитель которой, нападая на члена проэфиопской партии, заявил: «Знаем мы ваших приверженцев, вы причисляете к ним всех асмарских проституток и покойников…»

Эритрея оказалась как раз в том состоянии, в каком ее желали видеть английские военные власти. В стране не было ни единства, ни общей цели. Ее раздирали трения, драки и споры между политическими группами, которыми в большинстве случаев руководят честолюбцы или прислужники жадных соседей и колониальных держав. Английские военные власти всячески поддерживали это состояние, чтобы, в конечном счете, остаться единственным авторитетом в стране. А большинство эритрейского народа, ведущего примитивный образ жизни скотоводов-кочевников, осталось без настоящего представителя, разобщенное эгоистичными спорами эритрейских лидеров.[76]

2500 поворотов на 113 километрах

Столица Эритреи Асмара расположена среди живописных гор на высоте 2400 метров над уровнем моря. А ведь расстояние от нее до берегов Красного моря не превышает 70 километров по воздушной линии. Даже в Швейцарии, стране, которая славится прекрасными горными дорогами, вы не увидите такого захватывающего зрелища, какое представляется автомобилисту, едущему из Асмары к эритрейскому порту Массауа.

Современная улица быстро выросшего города сменяется прекрасной аллеей высоких эвкалиптов. Дорога поднимается еще на несколько десятков метров вверх, и затем внизу неожиданно открывается панорама, от которой на секунду захватывает дух. Вдали, куда ни бросишь взгляд, видны хребты гор, окутанные легкой дымкой, сквозь которую пробиваются солнечные лучи. В крутых склонах гор высечена узенькая ленточка асфальтированной дороги, которая бесконечными петлями кружит над отвесными пропастями. Под одним отрезком дороги на расстоянии нескольких сот метров ниже виден другой отрезок. Ящерицей проскользнул по высоким изящным аркам моста дизельный поезд и сейчас же скрылся в туннеле.

Покрытая росой паутина телеграфных проводов, сверкая в лучах утреннего солнца, спускается глубоко в долину, а через минуту вы уже видите, как близ дороги она легко взбирается по склонам между огромными эвфорбиями, зачастую под углом более 60 градусов. На телеграфные провода не распространяются законы архитекторов и строителей дорог о максимально допускаемом подъеме, радиусе поворотов и углах наклона. Они выбирают прямое направление, не считаясь с пропастями, горными склонами, туннелями и растительностью.

На дороге между Асмарой и Массауа протяженностью 113 километров вы насчитаете свыше двух с половиной тысяч поворотов. Это серьезное испытание для нервов и для машины.

В самых опасных местах, где внизу зияет пропасть глубиной в несколько сот метров, край дороги защищен массивными столбами и железной изгородью. Тем не менее вам не хочется думать о том, что произойдет, если откажут тормоза или управление. Повороты в некоторых местах превышают дугу в 180 градусов, так как дальше своего крайнего пункта петля дороги продолжает вгрызаться в ту же скалу, по которой вы только что ехали несколькими метрами выше. Склоны гор у дороги хорошо защищены от оползней и тропических ливней. Здесь построены бетонированные отводные каналы и защитные стены против обвалов. В тех местах, где дорога на время вытягивается в прямую линию, она гладка, как стол. Эти отрезки сменяются наклонными поворотами, заставляющими быстро проводить по ним машину; у вас такое впечатление, что машина с высокой посадкой непременно опрокинется, если остановится посреди петли.

В Судане водитель часто может выбрать себе дорогу, свернув на 10–20 метров вправо или влево. Не нравится ему дорога, он свернет на несколько метров в сторону, так как местность всюду одинаково ровная, одинаково изборожденная пересохшими речками. На дороге же между Асмарой и Массауа, если вам попадается встречный грузовик, то приходится рассчитывать сантиметры с обеих сторон. Заметные издали черные таблички с нарисованными на них белым черепом и скрещенными костями не редкость на этой горной дороге. Подъехав поближе, вы увидите английскую надпись: «Slow down! Fatal accident here 12.06.1944».[77] Даты меняются, но слова остаются все теми же, все такими же печальными: «Сбавьте скорость! Здесь тогда-то произошел роковой случай». Невольно прислушаешься к скрипу тормозов и поскорее отворачиваешься от бездонной глубины, открывающейся внизу. Может быть, на ее дне погиб шофер, который недостаточно точно рассчитал радиус поворота или у которого не выдержали нервы. Несмотря на все это, на дороге от Асмары до Массауа царит оживленное движение. Из-за поворотов часто выскакивают встречные машины. Их водителям нет никакого дела до того, что мы едем здесь впервые: они проезжают этим путем на тяжелых грузовиках в сотый раз…

Нападение обезьян

На карте Эритреи есть городок Нефазит, обозначенный таким же шрифтом, как и любой другой населенный пункт, насчитывающий несколько сот жителей. От него отходит боковая дорога на Декамере, продолжением которой служит автострада на Аддис-Абебу. Если вы увидите это безвестное местечко по дороге из Асмары на Массауа, оно врежется вам в память раз и навсегда. В обратном направлении, от Красного моря, городок, вероятно, и в самом деле не интересен и привлекает внимание лишь живой изгородью из эвфорбий да полунагими ребятишками. Если, однако, вы увидите Нефазит с высоты птичьего полета, то невольно затормозите на ближайшем ровном куске дороги, подъедете осторожно к краю и достанете бинокль. Возможно, только вид с самолета может сравниться с этой захватывающей картиной.

Глубоко внизу вы увидите маленькие коробочки домов, выстроившихся в ряд вдоль блестящего ручейка асфальта, извивающегося бесконечной змеей. Время от времени он скрывается за серой массой скал, ныряет в тучную зелень деревьев и кустарников и снова выходит на свет, как Пунква в Моравском красе.[78] Иногда по асфальтовой речушке скользнет миниатюрное каноэ, но линзы бинокля превращают эту загадочную лодочку в прозаическую стандартную американскую восьмицилиндровую машину или в военный грузовик. Никак не наглядишься на этот вид; нет никакого желания спускаться в долину.

Но вот машина начинает медленно облизывать бесконечные петли дороги, а затем мы долго едем туннелем из эвфорбий по дну долины, окаймленной с обеих сторон отвесными скалами. Их вершины тонут в облаках, проносящихся с невероятной быстротой. За Нефазитом минуем небольшую площадку среди скал, на которой скотоводы из окрестностей как раз собираются на рынок скота. Мы ожидали, что за долиной Нефазита дорога опять начнет подниматься, однако увидели, что ниже рынка с лежащими верблюдами и бегающими кочевниками в ущелье между торчащими к небу скалами открывается еще одна бездонная долина, к которой ведут новые десятки смелых серпентин.

Неожиданно мы увидели на склонах у дороги стадо существ, движения которых издали напоминали походку человека. Но они быстро вскочили на деревья, и вслед за тем рядом с машиной упало несколько камней, чуть было не задевших капот. На нас напали обезьяны. Мы подумали, что этому дурному обычаю они научились у банд грабителей, которые время от времени находят приют в этих скалах, когда спасаются от полицейских отрядов. С деревьев падают большие коричневые тела обезьян и скрываются в густом кустарнике; от их быстрых скачков срывается несколько камней. Они увлекают за собой другие, а через минуту где-то за нами обрушивается вниз каменная лавина. Наше счастье, что первая встреча с африканскими обезьянами не окончилась хуже.

После трехчасовой езды перед нами затрепетала сверкающая поверхность Красного моря. Мы в Массауа, в самом жарком восточноафриканском порту, и задерживаемся, к нашему счастью, лишь на несколько часов, необычно прохладных для этих мест. Термометр показывает всего лишь немногим больше 30 градусов в тени.

В Массауа европейцы обычно не задерживаются. Дело не только в высокой температуре, достигающей нередко 60 градусов, но прежде всего во влажности воздуха и в совсем незначительной разнице между дневной и ночной температурой, которые у менее выносливых белых уже через несколько месяцев вызывают полное физическое и духовное истощение.

Все же и Массауа привлекает своим особым обаянием, столь типичным для восточноафриканских портов. Легкие лодки мягко покачиваются на голубоватых волнах, белые гребешки которых ласкают мол пристани. Поодаль стоят на якоре под парами океанские пассажирские пароходы. Завтра они отправятся в путь за Столовую гору или в узкую полоску соленой воды между Суэцом и Порт-Саидом. Бесконечное море…

За равнинными подступами к Массауа, в нескольких десятках километров от него, горные орлы кружат над отвесными стенами пропастей, где неутомимо ползут вверх к облакам петли горной дороги.

А за скалистыми гребнями скрываются зубчатые грозные горы Эфиопии, через которые наша «татра» должна пробиться к сердцу Африки.

Примечания

1

Пршикоп — улица в Праге. — Прим. ред.

2

Премного благодарны (нем.).

3

Дни освобождения Праги от гитлеровских захватчиков Советской Армией. — Прим. ред.

4

Коносамент — документ, удостоверяющий принятие груза для перевозки по морю. — Прим. ред.

5

По конституции 1946 года Алжир является особым генерал-губернаторством, состоящим из трех департаментов (Алжир, Оран, Константина), а протектораты Марокко и Тунис — присоединившимися государствами. Под мощным давлением национально-освободительного движения правительство Франции в последние годы провело этих странах ряд ограниченных политических реформ; летом 1954 года Тунис получил право внутренней автономии. Тунисский народ продолжает борьбу за полную независимость. — Прим. ред.

6

В странах Северной Африки Франция держит наемные военные формирования, состоящие из деклассированных и преступных иностранных элементов. Впервые Иностранный легион был создан в Алжире в 1931 году. — Прим. ред.

7

Шарль Буайе — французский киноартист и предприниматель, проживающий в США. — Прим. ред.

8

По курсу 1948 года.

9

Андрокл — герой древнего мифа, североафриканский раб, бежавший от своего господина в пустыню, где встретил льва, у которого в лапе была заноза. Андрокл вылечил льва, и тот привязался к нему. Впоследствии Андрокл был схвачен и брошен на арену на растерзание льву. Случайно оказалось, что это был именно тот лев, которому он ранее спас жизнь. Лев начал ласкаться к рабу, и присутствовавший в цирке император помиловал Андрокла. Сюжет этого мифа был позднее использован многими писателями и драматургами. — Прим. ред.

10

Суда с пятью рядами весел. — Прим. ред.

11

После изгнания итало-германских войск из Северной Африки северная часть Ливии была оккупирована английскими властями, а южная часть, Феццан, — французскими. 24 декабря 1951 года, согласно решениям Организации Объединенных Наций, Ливия провозглашена независимым государством. Английские, американские и французские монополии по-прежнему занимают в Ливии командные позиции. — Прим. ред.

12

«Балилла» — организация фашистской молодежи в Италии; «passo romano» — римский шаг (итал.).

13

«Здравствуйте, как поживаете» (итал.).

14

Большой Бен — часы на башне парламента в Лондоне. — Прим. ред.

15

Арабы никогда численно не превосходили берберов; составляя незначительную часть населения, они растворились в массе берберов, но навязали им свой язык и свою религию. В настоящее время арабоязычное население Северной Африки является в своей основе берберским, хотя говорит по-арабски и исповедует ислам. Лишь в некоторых горных районах Атласа и в отдаленных оазисах берберы сохранили свой язык и свои доисламские верования. Вражда между берберами и арабами разжигается сейчас искусственно колонизаторами с целью укрепления своего господства. — Прим. ред.

16

Город в Чехословакии, где находится автомобильный завод «Татра». — Прим. ред.

17

Поехали, господа (итал.).

18

Сенуситы — религиозное братство, основанное в начале XIX века бербером Мухаммедом бин Али ас-Сенусси (родился в 1791 году). В настоящее время лидер сенуситов Мухаммед Идрис — король Ливии. — Прим. ред.

19

Вооруженные силы Киренаики (англ.). — Прим. ред.

20

Мы победим! (итал.).

21

Вади — пересохшее русло.

22

Подсобная дорога «оси».

23

Сангар — наскоро построенное укрепление в пустыне, обложенное песком.

24

Чешское уменьшительное имя. — Прим. ред.

25

Британская военная, морская и авиационная снабженческая организация (Navy Army Air Forces Institution).

26

«Опасный груз» (англ.).

27

Это не проблема. Столько, сколько захочу (нем.).

28

Куда идешь? (лат.)

29

Галабея — туника из бумажной ткани синего или белого цвета, разновидность рубашки с широкими, свободного покроя рукавами, без воротника и пояса, застегнутая доверху и спускающаяся до лодыжек. — Прим. ред.

30

«Тесла» — наименование чехословацкого государственного предприятия, объединяющего заводы слаботочной электротехники. — Прим. ред.

31

Рузине — пражский аэродром. — Прим. ред.

32

«Не бросать!» (нем.). — Прим. ред.

33

Называть египтян арабами неправильно. Основу современной египетской нации составляют автохтонное, коренное население древнего Египта. Арабы, переселившиеся в Египет в VII веке нашей эры, смешались с египтянами, передав им свой язык и религию. Наряду с египтянами и арабами в состав египетской нации вошли берберы, нубийцы, турки и др. Собственно арабов, сохранивших свои специфические черты и ведущих кочевой образ жизни, сейчас в Египте немного. — Прим. ред.

34

«Бразильские кофейные склады» (англ.).

35

Несправедливый договор 1936 года, навязанный Египту Англией, был денонсирован египетским парламентом в 1951 году.

После того, как авторы были в Египте, там произошли большие политические перемены. 26 июня 1952 года король Фарук был низложен; 18 июня 1953 года Египет был объявлен республикой. — Прим. ред.

36

По курсу 1948 года 100 чехословацких крон равнялись 10.6 рубля. — Прим. ред.

37

Интарсия — отполированная мозаика из разноцветных кусков дерева различных пород. — Прим. ред.

38

Страконице — город в Чехословакии, где находится фабрика по производству фесок. — Прим. ред.

39

До арабского завоевания в Египте было распространено христианство. С течением времени христианство было вытеснено исламом. Копты — потомки древних египетских христиан, сохранивших старую религию. Во всех других отношениях они ничем не отличаются от египтян. Даже христианские обряды коптов приобрели многие мусульманские черты. — Прим. ред.

40

«Бритиш оверсис эйруэйс компани» («Британская заокеанская авиационная компания»).

41

Ради бога, отойди (арабск.)

42

Смихов — район Праги. — Прим. ред.

43

Древнеегипетские гробницы с плоскими надстройками, в которых захоронены чиновники и дворяне.

44

Гана — район в Чехословакии в Оломоуцкой области с развитой пищевкусовой промышленностью. — Прим. ред.

45

Шауиш (арабск.) — полицейский.

46

«Этарета» — фотоаппарат чехословацкой марки.

47

Демотическое письмо — форма египетской скорописи, применявшаяся с VII века до нашей эры по VIII век нашей эры. — Прим. ред.

48

Сакия — примитивное приспособление для подъема воды.

49

В 1952 году в Египте проведена аграрная реформа, которая, правда, не уничтожила феодальных отношений, но несколько смягчила остроту аграрного вопроса. — Прим. ред.

50

Автоклуб Республики Чехословакии. — Прим. ред.

51

Мариэтт — известный французский египтолог (1821–1881). — Прим. ред.

52

В некоторой зарубежной географической литературе принято вычислять длину Миссисипи без ее притока Миссури, вследствие чего река Нил считается самой длинной в мире. — Прим. ред.

53

Гипостиль — крытое помещение, потолок которого покоится на колоннах. — Прим. ред.

54

Канун — восточный музыкальный инструмент, напоминающий цитру.

55

Конец земли (лат.). — Прим. ред.

56

«Здесь львы» (лат.) — Прим. ред.

57

«Аэронара» — бинокль чехословацкой марки.

58

Хамсин (арабск.) — пятьдесят; так называют песчаную бурю, которая якобы продолжается 50 дней.

59

Ладно, ребята (англ.). — Прим. ред.

60

Желаю удачи (англ.). — Прим. ред.

61

Тайяра — самолет (арабск.).

62

Хор — высохшее русло (арабск.).

63

Неплохие (фр.). — Прим. ред.

64

Плохой (фр.). — Прим. ред.

65

Называть жителей Северного Судана арабами так же неправильно, как и жителей Египта. В Северном Судане арабы тоже никогда не составляли значительной части населения. Здесь еще в XIX веке сложилась суданская народность, которая создала свою специфическую культуру. — Прим. ред.

66

Трудно сказать, где английский колониальный режим был более жесток. И на севере и на юге страны население испытывало тяжелый гнет; различны были только его формы. Говорить о благожелательном отношении английских колониальных властей к «арабскому северу» нет оснований. — Прим. ред.

67

Так английские империалисты именуют героическое сопротивление народов Судана установлению английского империалистического господства—махдистское восстание 1881–1898 годов. В результате махдистского восстания было создано независимое суданское государство, которое более десяти лет противостояло английской колониальной экспансии. — Прим. ред.

68

1 января 1956 года состоялось провозглашение Судана независимой республикой.

69

Даже в 1947 году это утверждение было правильно только по отношению к родоплеменной верхушке. Народы Южного Судана никогда не терпели безропотно английское господство. Сейчас они втягиваются в общий фронт национально-освободительного движения. В стране созданы первые профсоюзы. — Прим. ред.

70

Здесь авторы ошибаются. Национальный фронт и аль-Ашикка — это две различные организации, правда, с очень сходной политической ориентацией. Основатель и лидер партии аль-Ашикка — Исмаил аль-Азхари. — Прим. ред.

71

Абдаллах — один из лидеров махдистского движения, преемник Махди.

72

«Война на реке» (англ.). — Прим. ред.

73

Седар — вид акаций с плоской кроной и длинными колючками, встречающийся в тропическом и субтропическом поясах.

74

Снежка — вершина в горах Крконоше (Чехословакия) высотой 1605 метров. — Прим. ред.

75

«Запретная зона» (итал.). Прим. ред.

76

Будущее Эритреи в течение длительного времени было предметом торга между империалистическими державами. Пятая сессия Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций в декабре 1950 года приняла решение образовать из Эфиопии и Эритреи федеративное государство под общим управлением эфиопского правительства и предоставить Эритрее широкую автономию. — Прим. ред.

77

«Сбавьте скорость! Здесь 12.06.1944 г. произошел роковой случай» (англ.). — Прим. ред.

78

Пунква — река в Чехословакии; Моравский крас — район в Чехословакии с карстами. — Прим. ред.

Content

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд
Африка грёз и действительности
Том I

От редактора

Глава I К МАРОККАНСКИМ БЕРЕГАМ

По Германии и Швейцарии

Индокитайцы в Авиньоне

Между Европой и Африкой

Танжерская прелюдия

Касабланка — «белый дом»

В лагере Иностранного легиона

Люди двух миров

Глава II ПО АЛЖИРУ И ТУНИСУ

Над пропастями Константины

На алжирских виноградниках

Касба кинофильмов

Вода и пустыня

Бу-Саада

Арабский мир

Тунис

Развалины двухтысячелетней давности

Тунис — французский протекторат

Глава III СТРАНА, ВЫЖЖЕННАЯ СОЛНЦЕМ И ВОЙНОЙ

Пустыня и война

Смена хозяев

Бегство с перенаселенного полуострова

50 градусов в тени

Три дня убийств и грабежей

Мельничное колесо без воды

Триполийские сутки

Театр на краю пустыни, вмещающий пять тысяч зрителей

Глава IV ЗА НЕВИДИМОЙ ПРЕГРАДОЙ КОРАНА

Селения под землей

Лечение раскаленным железом

В плену догм

Взгляд на мир через щель в «хаули»

Кавалерийский хлыст при выдаче заработной платы

Глава V БЕЗ «ТАТРЫ» К ПИРАМИДАМ

Авария в пустыне

В Египет

Глава VI ТОБРУК ОБВИНЯЕТ

Отступление пятью колоннами

Vinceremo!

По следам Чехословацкого батальона

Форт S19 — «Гонза»

Затишье перед бурей

Притаившаяся смерть

Симфония Дворжака «Из нового света» на развалинах Тобрука

80 тысяч могил

Глава VII QUO VADIS, ЛИВИЯ

Немощная стратегия

Как делаются короли

Кто кого?

Кто сеет ветер

Глава VIII В ДЕЛЬТЕ НИЛА

Необычный прием

Банановые рощи среди домов и трамваев

Город с крупнейшим морским портом Африки

Угрожаемое положение А, Б, В

Чехословакия в Египте

Глава IX МИР ВВЕРХ НОГАМИ

Четыре недели голода и жажды

Орудийные залпы над Каиром

Питьевая вода из стока нечистот

Самолеты-истребители и ДДТ

Египет и Совет Безопасности

Конечная цель

Глава X ПОД КАИРСКИМИ МИНАРЕТАМИ

Алебастровая мечеть

Со скрещенными ногами за учебой

Возвращение с другого берега

Церковные служки в смокингах

Кто боится, тому нельзя в Муски

На террасе в Гарден-Сити

Карусели в воде

Глава XI НОЧЛЕГ НА ПИРАМИДЕ ХЕОПСА

Ночное восхождение

Ялла эмши!

Прогулка через пять тысячелетий

20 тысяч железнодорожных составов камня

Над Нилом восходит солнце

Бессмысленное уничтожение

Старый и новый Египет

Глава XII ДВУЛИКАЯ СТРАНА

Похоронная процессия и шпионы

Пробужденные иероглифы

Оруженосцы на асфальте

Дерево и вода в скалах

Налево Африка, направо Азия

Глава XIII САКИИ МОЛЧАТ

Направление — мыс Доброй Надежды

Разграбленное кладбище священных быков

«Ява П. О. 2878»

В вихре 50 тысяч крыльев

Сантиметры, от которых зависят миллионы жизней

Главa XIV ОТ КАРНАКА ДО ДОЛИНЫ ЦАРЕЙ

Царский некрополь с диадемой из зелени

В самом большом храмовом зале мира

86 тысяч карнакских статуй

Тайны гробницы Тутанхамона

Рыбаки у Колоссов Мемнона

50 фунтов

Аллаху, яхсин…

Глава XV ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПОХОРОНИЛ ИХ

Вакуум между Каиром и Кейптауном

Вступление на «ничейную землю»

18 колодцев на территории в 170 тысяч квадратных километров

Первый этап

Эстафета верблюжьих трупов

Глава XVI ВАКУУМ БЫЛ ЗАПОЛНЕН

Десять безымянных станций

Неожиданная встреча в пустыне

Последний этап

Скитание с двумя бутылками чаю

Ужин с шакалами

Чехословацкая автомашина — первая и единственная

Глава XVII СУДАН НА РАСПУТЬЕ

Государственная казна для всеобщего обозрения

Хизб-аль-Умма против аль-Ашикка

Некоронованный король

Хобот слона

Молодые суданцы в анатомических залах

Свадьба без молодоженов

Придет ли новый Махди?

Глава XVIII ЧЕРЕЗ ЭРИТРЕЮ К КРАСНОМУ МОРЮ

Альпинистский кроссворд посреди степи

После четырех тысяч километров пути снова асфальт

Живые трупы на шоссе

На запад от Асмары

Представители представителей четырех держав

Споры об Эритрее

2500 поворотов на 113 километрах

Нападение обезьян

Примечания