Войтех Стеклач

Как убить золотого соловья

1

Меня разозлило, что ее нет дома.

– В восемь, Честик, – пообещала она мне тогда и обернулась к Бонди, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу. – Ты слышал?

– Угу, – буркнул стопятидесятикилограммовый Гуго Бонди, – до восьми поспеем.

– А где текст?

Я изо всех сил старался казаться невозмутимым, а Зузана – чрезвычайно милой, и обоим это не очень удавалось.

– Вот, – сказал я, подавая Зузане конверт, в котором был аккуратно сложенный листок папиросной бумаги с моей последней песней.

– Ну, поехали, – сказал Зузанин менеджер Бонди, бодро хлопнул меня по плечу и при этом еще успел взглянуть на часы.

И они укатили, а я выпил в костюмерной Дома трудящихся, где мы с ребятами сегодня играли, двойной кофе с двумя таблетками анальгина – с самого утра страшно болела голова.

– А я думал, вы с Зузаной уже не того… – Ко мне подкатился маленький банджист Брандейс и уставился своими вечно красными глазками.

– Отвали! – оборвал я его и отправился к нашему «капельмейстеру» Камилу. – На вечернюю репетицию я не приду.

– Это свинство, вот что это такое, – сухо ответил Камил и повернулся ко мне спиной.

– Не могу.

– Ах, не можешь? – протянул он. – А что, если тебе вообще все бросить, а, Честик?…

Замок был заперт на два оборота, и, поворачивая ключ, я не удержал футляр со скрипкой: он выскользнул и со стуком упал на выщербленные плитки лестничной площадки. Удар был не сильным, но подъезд в этом старом доме на Малой Стране обладал потрясающей акустикой.

Вот возьму и брошу, подумал я. Я играл во всех возможных и невозможных группах уже больше десятка лет, и все впустую. Чем глубже я осознавал, что медленно, но верно старею, тем больше молодела публика, а последние полгода, когда я завербовался к Камилу, совсем меня доконали. Аудитория наша состояла из одних шестнадцатилетних подростков, а что они могли понимать? Да ни черта они не понимали. Когда четырнадцать лет назад я начинал как бас-гитарист в «Нечистой силе», половина группы даже нот по-настоящему не знала. Ноты знал один Добеш. Но это было еще в Врбове, и страшно давно. Ребята гнусавили на плохом английском то, что слышали на пластинках и по радио, на нас валом валили такие же, как мы, юнцы, и очень часто мы выступали бесплатно и где попало. Понятно, я мог предполагать – и предполагал, – что все это не будет продолжаться вечно. И последующие годы подтвердили мои предположения. Только последние два, проведенные вместе с Зузаной, были счастливыми. Вернее, могли бы быть такими. Я поднял скрипку, вытащил ключ и открыл дверь. Привычным движением бросив футляр и пальто на кресло, я зажег свет. В длинном узком коридорчике, оклеенном обоями (розочки в стиле модерн), висело большое зеркало, рама которого свидетельствовала о самофетишизме хозяйки. За раму было засунуто множество Зузаниных фотографий, самая большая – с идиотским посвящением: «Зузанке – Зузана Черная».

Но такая уж она была. Из каждого турне сама себе посылала открытки с кучей горячих приветов. И как потом радовалась, извлекая их из ящика!.. А четырнадцать лет назад я знал другую Зузану. Районные конкурсы художественной самодеятельности, на которых мы сражались с фольклором, переполненные кабачки, агитпункты, клубы, вокзальные залы ожидания. Тогда, в врбовской гимназии, мы и основали ансамбль. Мы были одни из первых и не сомневались в том, что лучше этой замечательной, из пары аккордов состоящей музыки нет ничего на свете. Возможно, тогда так оно и было. Кое-кто из моих знакомых, к несчастью для себя, уверен в этом до сих пор.

– Зузана?

Дверь в комнату была только прикрыта. Свет не горел.

Ну а потом лучшие из нас стали играть джаз и джаз-рок, а самые умные занялись созданием чешской поп-музыки. Я никогда не принадлежал к числу лучших и особо умных. Я просто любил свою гитару. А за плечами у меня была только гимназия и два семестра юридического.

Теперь мы играем с Камилом фолк и кантри. Я солирую на скрипке, и мне тридцать. Уже четыре месяца, как мне тридцать. Очень опасный возраст, когда человек подводит итог тому, чего добился. В моем случае – ничего. То есть почти ничего. А между прочим, тридцать – это половина жизни. Или – половина жизни до пенсии. Но два года назад, всего два года назад, когда мы снова сошлись с Зузаной, я так не думал. Тогда меня еще не угнетали все эти шестнадцатилетние. Ужасно, как за два года человек может постареть. А ведь эти годы могли стать счастливыми. Но не стали.

– Зузана?

Все, что Зузана обещала, она всегда выполняла не более чем наполовину. Я от многих об этом слышал, так что исключений, кажется, не делалось ни для кого. В моем случае речь шла процентах о двадцати. Нам давно не шестнадцать лет. А то, что мы два года назад наобещали друг другу, не было выполнено и на эти двадцать процентов.

Я переобулся в серые тапочки для гостей. Свои вещи я уже вывез, у Зузаны осталось только несколько моих книжек и пластинок. Но их я забирать стеснялся. Зузана уже скорее всего не помнит, что это мои пластинки и мои книги.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. То, что она не появится в восемь, я предполагал. Но что она не придет вообще или придет бог знает когда… А у меня сегодня, между прочим, именины. И из глупых сентиментальных соображений я хотел их отметить с ней.

– Уж если расходиться, – утверждала Зузана, – то по-человечески. Оставаясь друзьями. Как-нибудь вечерком встретимся, посидим, ты мне вернешь ключи, и все будет славно, согласен?

Я был согласен. Из прихожей двери вели в кухоньку и в ванную. И еще в чуланчик, который Зузана превратила в мой кабинет. За эти два года я даже написал несколько довольно удачных текстов и одно либретто к мюзиклу, у которого были все шансы на успех до тех пор, пока в последний момент я не обнаружил, что мое творение – перепев одного старого иностранного мюзикла. Это, во-первых, подорвало мою дальнейшую творческую активность, а во-вторых, заставило задуматься над убожеством моего образования. А также существования.

Из всего ансамбля, что возник в врбовской гимназии, на тропе, ведущей к славе, удержалась одна Зузана. И Добеш. Да, еще Добеш. Непринужденность, с какой Зузана поднялась к вершинам поп-музыки, порою вызывала у меня недоумение, но я принимал это как факт.

Я прошел через кухню с коллекцией чешского фарфора и с невымытои кофейной чашкой на столе и открыл дверь в комнату.

– Как-нибудь вечерком встретимся, и все будет славно, согласен?

И вот этот вечер наступил. А Зузанка, видно для верности, все еще морально готовится к нашей встрече неизвестно где и неизвестно с кем. Половина десятого! Выключатель был вделан в дверной косяк и замаскирован обезьяньей мордочкой с выпуклым лобиком, на который следовало нажать. Я зажег свет. Широкоплечий битник с черными, как смоль, волосами, в развевающемся красном плаще настигал Зузанку на середине лестницы, сложенной из тяжелых белых плит и ведущей на золотой, отливающий синевой Олимп. Зевс-громовержец принял образ Луи Армстронга, мясистая Гера получила сладкую улыбку Эллы Фитцджеральд, а у одного из не поддающихся идентификации божков была лысина и острые глазки заслуженного артиста Карела Влаха.

Произведение модного художника Каи Вытлачила занимало всю полукруглую нишу площадью 4 на 2,5 метра и было написано прямо на стене. За три года, что минули с момента возникновения этой монументальной фрески, красота и блеск ее сочных тонов ничуть не потускнели. Мое внимание всегда привлекало выражение лица Зузаны. Во всесокрушающих объятиях битника она дрожала от стыда и одновременно блаженства. О первом свидетельствовали ее сопротивляющиеся руки, которые виднелись из рукавов сильно потрепанного нарядного платья, а второе подтверждал сладострастно приоткрытый рот. Со стороны Каи Вытлачила здесь не было никакого злого умысла. Но и дружеской шуткой это нельзя было назвать. Скорее, верным, рабски верным следованием легенде о жизни эстрадной звезды. Дома, перед тем как ненадолго прилечь, я просматривал старые фотографии. В том числе и врбовские выпускные. Гладко причесанные волосы, то же самое, только не потрепанное, нарядное платье и взгляд, выражающий бесхитростную наивность. Или, возможно, оптимистическое ожидание грядущих перемен. Всего того, что жизнь, этот добрый Дед Мороз, вынет из мешка и подарит Зузане.

Хорошо еще, что я перед тем налил себе немного рому. Ром – это единственное спиртное, которое способно направить мои мысли в другое русло. Ума не приложу, как эта гадость стала чуть ли не нашим национальным напитком. И хотя мне самому понятно, что мои мысли крайне примитивны, я допускаю и даже призываю их – наверное, потому, что они переключают мое раздражение на другой объект – сейчас, к примеру, на ром, – как объяснил мне однажды психолог-любитель Бонди.

Похоже все-таки, что два года назад Зузана снова полюбила меня. И что во всем виноват я сам. Что это я не оправдал ее ожиданий.

– Я не могу отвечать за твои комплексы, – грустно говорила она. – Что тут поделать, если у тебя комплексы из-за меня?

Теперь никаких комплексов у меня не будет.

В разрисованной нише стояла широкая низкая тахта под белым плюшевым покрывалом. А в углу тахты, опираясь о стену, сидел желтый мохнатый медвежонок и внимательно следил за мной своими пустыми кораллово-красными глазами.

Теперь комплексов у меня не будет.

Коралловые глазки медвежонка злорадно глядели на меня. Что, мол, ты сделаешь? Закричишь, потеряешь сознание, расплачешься?

Потому что на белом плюше лежала, безобразно вытаращив глаза, Зузана, а из ее черной бархатной блузы чуть ниже левой груди торчал нож с роговой рукояткой. Нож, который я отлично знал, поскольку на его черенке было неумело вырезано сердечко с моими и Зузаниными инициалами.

2

Вацлав Бубеничек, вышибала из «Ротонды», джаз-клуба, расположенного на Золотом перекрестке, в самом центре Праги, отдыхал в своей каморке, лишь тонкой стенкой отгороженной от зала, где, как обычно по понедельникам, шла дискотека.

– Привет, Честик, – сказал он сочувственно.

– Привет, – сказал я.

Многое изменилось в «Ротонде» за те девять лет, что Вацлав здесь проработал. Бубеничек ненавидел понедельники.

– Я прочел утром в газете.

– Жуткое дело, – отозвался я.

«I found my freedom…»[1] Зал за стеной сотрясался от равномерного топота, и картины в каморке вышибалы, которые держались только на тоненьких деревянных планках, угрожающе дрожали.

– Ясное дело, жуткое, – сказал он рассудительно. – Бедная девочка.

И перевел взгляд на стену с картинами. Я знал, что вышибала находит их отменными и даже прекрасными. Ибо писал их он сам. Серые и желтые полотна. На первом изображено бурное море, а на втором – волнующаяся хлебная нива.

Бубеничек в прошлом боксер, но не без образования – добывал он его собственным упорством, сидя по утрам в городской библиотеке. Он не пил и к работе, которую при своей корпуленции считал естественной и предопределенной, относился с любовью и в высшей степени ответственно. Он был вышибалой и нисколько не стыдился этого, хотя официально числился швейцаром. Его отец и дед тоже служили швейцарами и тоже без стеснения выполняли обязанности вышибал. Впрочем, между швейцаром и вышибалой есть разница. Какой швейцар имел собственный дом на Виноградах, как дед Бубеничека, и какой швейцар мог бы приобрести первый в Праге «мерседес», как это сделал отец Бубеничека? Вышибала – это своего рода церемониймейстер, говаривал Вацлав Бубеничек, размышляя о своем общественном положении.

– Но ведь вы уже с нею разошлись, – скорее констатировал, чем спросил Бубеничек.

– Разошлись, – кивнул я.

– Но как же тогда…

Сообщение, появившееся в понедельник, было лаконичным. В субботу трагически погибла Зузана Черная. Вот и все. Но пол-Праги наверняка узнало об этом еще в воскресенье. Не от меня. Только далеко за полночь ребята из угрозыска отпустили меня спать, да еще были столь любезны, что отвезли прямо домой. Домой, в мою однокомнатную квартиру на Петршинах. Я проглотил таблетку и проспал все воскресенье. На всякий случай даже телефон отключил.

– Я еще не успел вернуть ей ключи.

– Ага, – понимающе протянул Бубеничек. – Да, не повезло тебе. То есть не везет, – поправился он.

– В каком смысле?

– Но ведь это ты нашел, – невинно сказал Бубеничек. – Зрелище не из приятных.

– Что верно, то верно, – согласился я.

Сколь часто подобное зрелище приходилось видывать самому Бубеничеку, я на всякий случай уточнять не стал.

– Хорошая была певица, – сказал Бубеничек и с отвращением скривился, когда очередная волна децибелов сотрясла стену, – и могла стать отличной. Еще когда только начинала, так, бывало, заходила сюда на джаз-вечера.

Бубеничек прикрыл глаза и меланхолично вздохнул:

– Слышал бы ты ее тогда! Это было… – он начал загибать пальцы, а потом махнул рукой. – В общем, давно… Как-то она тут пела со стариком Фирмановым… Да, было дело… Но только ты тогда нечасто сюда заглядывал.

Тогда, пять лет назад, я и впрямь нечасто заглядывал в «Ротонду». В те годы образовалась элита чешской поп-музыки, в которую я не попал. Она-то и ходила в тогдашнюю «Ротонду».

– А ты играешь у Камила? – спросил Бубеничек, и его тон не оставлял никаких сомнений в том, что он невысокого мнения обо мне. Равно как и о Камиле. Ибо этот доморощенный художник был душою и телом предан джазу, и среди легенд пражского музыкального полусвета достойное место занимала история о встрече Бубеничека с Армстронгом. Когда старик Луи приехал в Прагу и стало известно, что на другой же день вечером он посетит «Ротонду», Бубеничек явился на службу уже с утра в невероятно торжественном черном костюме и с чемоданом, полным боксерских трофеев, которые он якобы развесил, отдраив до блеска, не только в своей каморке, но и по всей «Ротонде». Не знаю, оценил ли их Армстронг по достоинству, но известно, что Бубеничеку доверили держать приветственную речь, и потом, когда веселье было уже в разгаре, он угощал всех знакомых шампанским, да и сам изрядно напился. Говорят, в первый и последний раз в жизни.

– Каждый зарабатывает, как может, – сказал я неохотно. Как раз сегодня у меня не было особого желания пускаться в рассуждения о своей судьбе.

– Это верно, – примирительно подхватил вышибала, заметив мое раздражение. – Ибо сказано, – добавил этот образованный самоучка, – что только тем псы живы, что едят. Только тем они и живы, – повторил он многозначительно.

– Премного благодарен.

– Да я не тебя имел в виду, Честик, – заулыбался Бубеничек. – Слышишь?

Он показал на сотрясающуюся стену, и я кивнул.

– Слышу.

Не слышать было нельзя.

– Эти детки действуют мне на нервы.

Я кивнул. Просто еще раз кивнул, хотя в другое время охотно бы потрепался об этом с Бубеничеком. Но я пришел не за тем.

– Да, так чего ты пришел-то? – спросил Бубеничек, словно читая мои мысли.

Я неопределенно пожал плечами:

– А что мне оставалось, сидеть дома, уставясь в стенку?

– Да, – согласился Бубеничек, – понимаю. Минут через пятнадцать они кончат. Потом мы сможем посидеть. Может, кто-нибудь зайдет.

– Хорошо, – сказал я, – это то, что надо. – И как бы между прочим спросил: – А Колда тоже зайдет?

Богоушек Колда был тромбонистом из Зузаниного ансамбля.

– Может быть, – сказал Бубеничек, не моргнув и глазом, – может быть. Он каждый день здесь. И Бонди с Добешем.

Добеш, шеф Зузаниного ансамбля, самый удачливый из нас, врбовских сироток.

– Это то, что надо, – повторил я.

Мы помолчали. При этом Бубеничек поглядывал на меня с нескрываемым интересом. Наконец не выдержал и спросил:

– А зачем они тебе?

Я притворился, что не слышал:

– Вот что, не надо меня уверять, что ты узнал о Зузаниной смерти только сегодня. Вся Прага говорила об этом уже в воскресенье.

– Разве? – заинтересовался Бубеничек.

– Да как будто так, – сказал я.

– Ну, наверное, так оно и есть, – согласился Бубеничек.

– Скажи, а что именно говорят?

Бубеничек задумчиво потянулся и устремил восторженный взгляд на ржаное поле прямо перед собой. В своей страстной любви к изобразительному искусству он зашел так далеко, что разработал собственную теорию «посткинетизма», или же, в его изящном переводе, «живописи на ходу». Отнюдь не подражая абстракционистам, но стоя на совершенно реалистических позициях, он стремился запечатлеть в движении две, как он выражался, прастихии: море и нивы. Он называл их также источниками жизни, ибо море дает рыбу, а нивы – хлеб. Эффект подвижности должен был сообщить этим жанровым картинкам особый творческий метод Бубеничека – он сначала запечатлевал в памяти свои излюбленные объекты, сидя за рулем «фиата» с откинутым верхом. Не знаю, как другим, а мне эти картинки, как ни странно, в общем-то нравились.

– Что говорят? – задумчиво повторил Бубеничек. – Ну, говорят, что Зузанка не сама это сделала. Что ее кто-то… того, убил.

– Это правда, – подтвердил я. – Здесь они не врут.

– Да? – сказал Бубеничек. – Но это же ужасно, Честик! Бедная девочка…

– Бедная, – повторил я, – а что еще говорят?

– Что тебя замели, – вздохнул Бубеничек, – дескать, убил ее ты. Но это вряд ли. Так мне кажется.

– Вряд ли, – ответил я. – Это вряд ли.

3

– Да мы вам верим, – вежливо сказал капитан, – пойдемте лучше в кухню. Здесь вам, пан Бичовский, не стоит оставаться, – добавил он добродушно.

Я весь вспотел, и перед глазами у меня, как в тумане, плыли тени, шумно двигающиеся по комнате. Должно быть, я разочаровал медвежонка – не закричал, не потерял сознание, не расплакался. Это была совершенно особенная минута: мне казалось, что я робот, запрограммированный каким-то циником. Хотя во мне самом в тот миг ничего циничного не было. Только странная, парализующая тупость, исключающая любые сложные рассуждения и тем более – действия. Не прошло и тридцати секунд, как я уже набирал номер. Я знал, что она наверняка мертва, но вызвал «скорую». Врач с санитаром приехали через пятнадцать, нет, через тринадцать с половиной минут – я знаю это точно, потому что сидел в передней в кресле и, не отрываясь, смотрел на часы.

– Давайте все запишем, – предложил капитан. – Только спокойно. Выпьете кофе?

– Да, – ответил я.

– Сигарету?

Я послушно закурил. Пока мы еще не вышли из комнаты, я всякий раз вздрагивал, когда фотограф щелкал затвором, и окружающие меня предметы и люди начинали тонуть в еще более густом тумане.

– Я понимаю, для вас это был шок, – сказал капитан. – Так что ограничимся самым необходимым.

Сидя в передней и глядя на часы, я думал только о том, когда же появится «скорая».

– Итак, Честмир Бичовский, тридцати лет, профессия – музыкант.

Когда «скорая» приехала, врач вызвал милицию, а санитар остался стоять у двери. Он смотрел на меня как на сумасшедшего и, видимо, считал, что я попытаюсь сбежать. От кого? Впрочем, меня не интересовали мысли санитара.

– Я пришел около половины десятого, – произнес я, и капитан придвинул ко мне пепельницу. – Мы договорились на восемь.

– Почему вы опоздали?

Я усмехнулся:

– Надо было ее знать, – и махнул головой в сторону комнаты.

– Ну, я-то ее только по телевизору видел, – светски сказал капитан.

– Извините, – я глотнул кофе. – Если она сказала – в восемь, то прийти в полдесятого значило в самый раз… К тому же у нее была запись в «Беседе» – я с ней говорил после обеда.

– В «Беседе»?

– Нет, она приехала ко мне… Мы играли в Доме трудящихся.

– Но вы договорились на восемь.

– На восемь. На всякий случай я ей еще позвонил.

– Когда?

– Сразу после восьми.

– Сюда?

– Сюда.

– И ее не было дома?

– Нет, – покачал я головой. – Никто не взял трубку.

– А когда вы кончили выступать?

– В шесть, как обычно. Мы всегда по субботам кончаем в шесть, а потом с семи до девяти репетируем в малом зале. Новую программу…

– Значит, с семи вы репетировали, а чуть позже восьми звонили? – перебил меня капитан.

– Нет, – сказал я, и чашка задрожала у меня в пальцах. – Я не был сегодня на репетиции.

– Почему?

– Когда ко мне утром приехала Зузана, то я сказал нашему шефу, что не приду на репетицию… Потому что мы кончаем в девять, а то и позже.

– И где вы были?

– Дома.

– Так вы звонили сюда из дома?

– Да.

– Пан Бичовский, – с интересом посмотрел на меня капитан, – если вы после выступления поехали домой, то почему же не оставили дома инструмент?

Мой футляр со скрипкой лежал на столе.

– Я знаю, это выглядит глупо…

– Пан Бичовский…

– Мы собирались устроить небольшое торжество… Так договорились.

– И вы хотели поиграть для хозяйки? – понимающе спросил капитан.

– Ну да.

– А что это должно было быть за торжество, осмелюсь спросить? – в голосе капитана звучала ирония.

– Мои именины… Мы хотели их отметить. Я должен был вернуть ей сегодня ключи.

– Вот как, – протянул капитан.

– Вы все равно это узнаете, – сказал я нервно. – Дело в том, что мы уже разошлись.

Мы оба помолчали. Затем капитан задумчиво погасил сигарету.

– Дело обстоит не лучшим образом, – заметил он тихо. – Пан Бичовский, вы живете один?

– Один, – ответил я.

– Где?

Я лихорадочно соображал. После выступления я оказался дома примерно без четверти семь. Голова болеть перестала, зато донимал голод. В закусочной на Петршинах я съел два бутерброда. Да, это было где-то без четверти семь. Встретил ли я кого-нибудь из знакомых? Нет, никого.

– Значит, из дома вы звонили Зузане Черной только один раз. После восьми. Правильно?

– Да, – сказал я.

– Но пришли вы в полдесятого?

– Да, – сказал я.

– Видимо, были совершенно уверены, что к этому времени Зузана Черная вернулась домой?

– Я понимаю, это выглядит глупо…

– Вы это уже говорили, пан Бичовский.

– Я не был уверен! Просто мне не хотелось больше звонить.

– И вы решили, что даже если хозяйки не будет, то вы ее подождете. Как-никак ключи у вас были.

– Ничего я не решил, – закричал я. – А ключи у меня, понятное дело, были.

– Да вы успокойтесь, пан Бичовский, – любезно сказал капитан. – А этот нож, – он показал глазами в сторону комнаты, – этот нож – ваш?

4

Дискотечная публика освободила зал «Ротонды», и барменша пани Махачкова открыла свою лавочку. Обычно в «Ротонде» с восьми до полдесятого шла какая-нибудь программа, чаще всего ширпотреб, рассчитанный на молодежь, а с десяти «Ротонда» превращалась в джаз-клуб. Вместе с клубом открывался бар, и, хотя по понедельникам было затишье: джазовая программа не исполнялась, пани Махачкова работала, как всегда, с десяти вечера до двух ночи, обслуживая не только поклонников джаза. Было в порядке вещей, что в понедельник сюда набивалось довольно много народу – в основном музыканты и их друзья, которых у входа тщательно фильтровал Вацлав Бубеничек. Но на сей раз он этим заниматься не стал, только проверил кассу, перекинулся парой слов с девицей, которая в обклеенной афишами будке продавала билеты, и отправился со мной в бар.

– Да это никак Честик, – радостно воскликнула пани Махачкова, – а я уж думала…

Она осеклась.

– Чего люди не наболтают, – усмехнулся я, стараясь выглядеть как можно непринужденней.

Что именно пани Махачкова думала, мне было совершенно ясно. Убийца Честмир Бичовский перед судом… Убийство из-за поруганной любви… Кровавое злодеяние ослепленного страстью безумца… Обманутый скрипач заносит стальной нож… Подарок к свадьбе становится уликой… Сердце на рукояти ножа, нож по рукоять в сердце… В свободные минуты, когда торговля спиртным замирала, пани Махачкова, сидя за своей стойкой, запоем читала истрепанные книжечки, именуемые обыкновенно низкопробной литературой.

– А мы уж тут с паном Бубеничеком думали… – Махачкова не договорила. – Но я рада, Честик, правда, очень рада.

Предположим, подумал я.

– А что вам налить?

Я попросил вина, а вышибала Бубеничек, как обычно, апельсиновый сок. Мы пока были в баре единственными посетителями, и пани Махачкова, обслужив нас, вернулась на свое рабочее место в углу, где на электроплитке всегда бурлила вода для кофе и где она держала часть своей библиотеки – самые свежие, недавно добытые шедевры.

– И что вы об этом думаете? – спросила она сочувственно.

– Жуткое дело, – сказал я, поскольку Бубеничек молчал. Вопрос пани Махачковои, впрочем, и не относился к нему.

– Ведь правда? – обрадованно закивала эта заядлая книжная моль.

Я надеялся, что теперь-то она оставит нас с Бубеничеком в покое, но жестоко ошибся.

– Вас это, должно быть, страшно потрясло, Честик?

– Совершенно верно, – сказал я сдержанно, и тут она наконец заметила и молчание Бубеничека, и мое нежелание поддерживать разговор и, покачивая крутыми бедрами, отбыла в свой угол.

– Насколько я понимаю, – раздумчиво произнес Бубеничек, – если тебя не посадили, то ты, наверное, не виноват.

Я сделал глоток вина и встретил его внимательный выжидающий взгляд.

– Послушай, – сказал я, – я ведь любил Зузану.

– Знаю, – ответил Вацлав Бубеничек, – ходило много разговоров о том, как вы любили друг друга.

Иронизировал он или нет, я не понял. Да и не так это было важно.

– Сегодня их, наверное, допросили.

– Кого?

– Ребят из Зузаниного ансамбля, – сказал я, – у них в ту субботу была запись в «Беседе». Может, кто-то ее подвез домой, может, кто-то зашел к ней. Я пришел в полдесятого – и опоздал.

– Опоздал, – сказал Бубеничек, – а теперь ты хочешь поиграть в Шерлока Холмса.

– Зачем?

– Это я должен спросить – зачем, – усмехнулся Бубеничек, – не твоя это забота.

– Может, и моя, – отрезал я.

Бубеничек, сосредоточенно тянувший через соломинку свой сок, на мгновение задумался. У пани Махачковой, сидящей в уголке бара, лежала на коленях раскрытая книжка, а на цепочке висели очки. Бубеничек извлек из кармана пачку «Спарты», протянул мне, из другого кармана достал австрийскую зажигалку, и мы оба закурили.

– Она ведь тебя бросила. Вы не разошлись, нет, это она с тобой разошлась; кто-то ее пристукнул, так ты решил, что уголовка слабовата для такого дела, загорелся местью и захотел сам найти этого гада. Что, не так?

Хотя такая интерпретация моих чувств выглядела чересчур упрощенной, кое-что в ней все же было.

– Допустим, – согласился я.

– И если я хорошо тебя понял, то тебе пришлось бы по душе, – Бубеничек от удовольствия даже заерзал на своем табурете, – окажись злодеем Богоушек Колда.

– Ну, в такие детали я еще не вдавался.

– Ой ли?

– Серьезно.

Что касается Богоушека Колды, то играть в прятки смысла не было. Вот уже примерно полгода, как он пытался занять мое место рядом с Зузаной – и, кажется, небезуспешно. Это знали все, так что должен был знать и Бубеничек. Тем более, что вышибале было известно и такое, чего все знать никак не могли. Поэтому не стоило водить его за нос, если и я в свою очередь хотел что-нибудь выведать.

– Так, значит, ты действуешь только в интересах дела?

– В интересах справедливости, так сказать, – кивнул я, – хотя и из чисто личных соображений.

– Понятно, личные соображения всегда самые бескорыстные.

– Именно так, Вацлав, – ответил я, – ты меня раскусил.

– Ну, ты никогда не был особенно крепким орешком, – отразил удар Бубеничек. – Но если уж тебя отпустили, то вряд ли это сделал ты.

– Да вроде нет, – согласился я.

– Хотя отпускают не всегда только невиновных, – осклабился Бубеничек. – Мое крайне скудное правовое сознание подсказывает, что временно освобождают и тех, против кого нет достаточных улик.

– Серьезно?

– Да, – ответил Бубеничек, – и такие люди действуют обычно из самых бескорыстных личных соображений.

– М-да, ты не просто раскусил, ты растер меня в порошок, – засмеялся я, – так и есть, так оно и есть.

И оказалось, что так оно и было. Но продолжить нам не удалось, потому что в бар ворвался диск-жокей Анди Арношт.

– Здорово, Честмир!

Это именно он каждый понедельник проводил здесь, в «Ротонде», дискотеки. Он втиснулся между нами, и Бубеничек почти брезгливо отсел. Вышибала считал Арношта и ему подобных презренными наэлектризованными паяцами. Ибо все они, по мнению Бубеничека, оглупляли молодежь примитивной мелодикой, тем самым закрывая ей путь к вершине познания – джазу.

– Привет, – отозвался я, и мы с Арноштом обменялись рукопожатием.

Разумеется, Арношта звали вовсе не Анди. Анди – это был его сценический псевдоним. На самом деле его звали Арношт. То есть Арношт Арношт. Я не знаю, досаждала ли Арношту Арношту эта злая шутка родителей в юные годы, но меня его псевдоним ничуть не трогал. Хотя бы уже потому, что диск-жокея Анди в свой черед ничуть не трогали чаяния и заботы какого-то Яна Новака.

5

Капитан уже не старался сохранить видимость благожелательности.

– Да не я это сделал-, не я!

– А ключи?…

Он как раз их рассматривал. Один обычный, штампованный ключ от подъезда, а второй – изящный, непривычно длинный – от квартиры.

– Это ваши ключи, которые вы сегодня хотели отдать Зузане Черной?

– Да.

– А дверь была заперта.

Они взяли у меня отпечатки пальцев. На ноже, говорят, таковых вообще не оказалось.

– Кто-то же должен был это сделать!

– Кто-то да, а я ее любил. Разве, когда расходятся, обязательно убивают?

– Случается, пан Бичовский, – ответил капитан, – хотя вам это, наверное, странно.

– Но тогда я не стал бы вас вызывать, – возразил я зло.

– Вы вызвали «скорую», – поправил меня капитан.

– Это одно и то же.

– Не совсем. Может, вы думали, что она жива. Что ее еще можно спасти.

– Так вел бы себя только сумасшедший.

– Вовсе нет, – сказал капитан. – Большинство убийц совершенно нормальны.

– Да, но я…

– А нормальный человек, – прервал меня капитан, – в состоянии аффекта может стать убийцей. Потом, испугавшись, остывает, задумывается. Чаще всего сбегает.

– Но я же не сбежал, – упорствовал я.

– А другие, поприличнее, – не сбился с мысли капитан, – поддаются панике. Могут позвонить в больницу. Или к нам. Смотря по ситуации.

– Так нельзя, – произнес я растерянно, – вы просто не имеете права так говорить!

– Успокойтесь, пан Бичовский. Если ваша совесть чиста…

Всегда, когда я влипал в какую-нибудь историю, это надолго выбивало меня из колеи. Совесть! Интересно, какая же у меня все-таки совесть. И какова ей цена. Вечером в постели я обычно снова проигрывал ситуации, из-за которых попадал в историю. И останавливал ленту воспоминаний всегда там, где нужно было сказать или поступить по-другому. Иначе не мог заснуть. И бывало, прокручивал все по три-четыре раза.

– Допустим, пан Бичовский, пока наш разговор был чисто теоретическим.

– Допустим.

И эти свои ответы, когда я наконец доберусь до постели – если, конечно, вообще доберусь, – я тоже прокручу.

– Значит, договорились? – сказал капитан.

Одна из теней, которые двигались поблизости, отвела капитана в сторону.

– Минутку, пан Бичовский.

Я остался в кухне один. Усталость нарастала во мне несколько медленнее страха. Что они обо мне знают? Что знают о Зузанке? А вообще-то я капитана понимал и где-то даже ему сочувствовал. Выпутаться из скверной истории мне всегда было непросто.

Капитан вернулся.

– Итак?

– Что? – спросил я.

– Может быть, вы надумали что-нибудь новенькое, пан Бичовский?

– Ничего нового я надумать не мог.

– Посмотрим.

– Пожалуйста, – усмехнулся я, – можете подключить ко мне детектор лжи.

– Однако, – весело заметил капитан, – богатая же у вас фантазия!

– С сыщиками я до сих пор был знаком лишь по книжкам.

– И что, я вам не нравлюсь?

– Не особенно, – сказал я.

– Я вас никаким детектором не пугаю, – укоризненно произнес капитан, – так что вы могли бы быть повежливее.

– А мне это поможет?

– Еще как! Я за вас замолвлю словечко и буду носить вам в темницу шоколад с орехами.

– У нас еще есть темницы?

– Только для невежливых, пан Бичовский. Пай-мальчиков, которые ценят наш труд и не создают нам лишних хлопот, мы отправляем на ночь в отель «Ялта».

– А у меня сейчас какие шансы?

– У вас? – Капитан шутливо призадумался. – Ну, ночлег в отеле вам еще придется заслужить.

– Хорошо поговорили, – сказал я.

– Вот именно, – вздохнул капитан, – так как, ничего более интересного я от вас не услышу?

Я пожал плечами.

– Ладно. – Капитан, не вставая, повернулся к открытой двери в комнату: – Мирек, пойди сюда, составь с паном Бичовским протокол.

– А до утра нельзя отложить? – спросил я устало.

– Можно, – сказал капитан, – но вы мне так откровенно все выложили, что я боюсь, как бы до утра чего-нибудь не забыли.

Я покорно кивнул, капитан поднялся, и на его место уселся бледный верзила с тонкими пожелтевшими пальцами. У него была с собой портативная пишущая машинка; он виртуозно, быстрым движением открыл ее, заложил бумагу и вопросительно взглянул на меня.

– Поехали?

Капитан бережно прикрыл за собой дверь, но я слышал, как рядом Зузанка Черная поет «День как любой другой». Я очень долго провозился с текстом, который Зузана пела теперь на магнитофонной ленте под аккомпанемент фортепиано. Я гадал, кто бы это мог на нем играть, и машинально отвечал на вопросы верзилы.

Слезы слепят мне глаза, мой любимый, и я не прозрею,

Пока тебя нет, мой любимый, приди же скорее… —

нежно свинговала Зузана, и верзила вынужден был повторить свой вопрос.

– Простите, что вы сказали?

– Временное место жительства.

– В каком смысле?

– Вы говорили, что жили здесь, – терпеливо повторил верзила, – и я спрашиваю, были ли вы здесь прописаны.

Я покачал головой. Каждый, кто пишет что-либо, считает свое последнее сочинение лучшим или хотя бы не худшим из того, что он написал прежде. Если, конечно, он пишет всерьез. Во всяком случае, настолько, что не стыдится этого. А я уже не был на все сто процентов уверен, что мой «День как любой другой» – приличный текст. Как вышло, что искренняя грусть внезапно обернулась пошлой сентиментальностью, что слова, казавшиеся мне поначалу очень точными, сейчас теряли смысл и лишь упорно цеплялись друг за друга, подводя к рифме? Как это вышло?

– Да я здесь, собственно, по-настоящему не жил…

– Понятно, – сказал верзила. По всей видимости, он не находил в этом ничего предосудительного. Но для верности все же уточнил: – А когда вы развелись, пан Бичовский?

– Пять лет назад.

Удовлетворенно кивнув, он записал мой ответ.

Что же такое со мной, мой любимый, сегодня случилось,

Что плакать я вдруг, мой любимый, совсем разучилась?…

«Любимый!» Разумеется, я знал, отчего мой текст превратился в сплошное нытье. В нем не было иронии, той необходимой порции горькой иронии, которую я ощущал, к примеру, в Зузаниных словах: «Как-нибудь вечерком встретимся». Да только какая разница, что я ощущал, если передать это не сумел.

– Ну, хорошо.

Зузана рядом допела песню, и из магнитофона раздался ворчливый голос. Я, конечно, не ошибся, предположив, что Зузане аккомпанирует не Добеш. Тот, даже вдребезги пьяный, не мог наделать столько ляпов. Да, это был не Добеш.

Судя по голосу, который доносился из комнаты и который я узнал только по интонации, так как слов не разбирал, этим виртуозным аккомпаниатором был Гуго Бонди, менеджер Зузаны и одновременно группы Добеша. Бывший статист, а в настоящее время художественный руководитель «Ротонды». Толстый добряк Бонди, мой психолог-любитель.

– Что они там слушают? – спросил я у верзилы, кивнув в сторону комнаты.

Он пожал плечами, и до меня дошла вся бессмысленность моего вопроса. Скорее это должен был знать я.

– Готово, – сказал верзила.

– И что теперь? – поинтересовался я.

Он вновь пожал плечами и, не поднимаясь со стула, протянул руку, похожую на щупальца осьминога, к двери в комнату:

– Товарищ капитан!

То, что Бонди, расширяя область своей неуемной активности, вознамерился попробовать себя в роли аккомпаниатора Зузаны, меня особо не занимало. Меня занимало другое, и касалось оно моего текста. Ведь я передал его Зузане только сегодня после обеда. Это была песенка Добеша, которую я продержал у себя почти полгода. А это значит, что запись, которую слушали в комнате, могла возникнуть либо на репетиции в «Беседе», либо в этой квартире. Сегодня вечером.

6

Анди Арношт полагал, что слывет душой общества. Он верил сам и уверял других в том, что с ним всегда очень весело.

– Факт, – изумляясь сам себе, пожимал он плечами, – такая уж у меня слава.

Эта его слава отнюдь не была чрезмерной, но Анди целеустремленно распространял ее. Жаль, что его ни разу не осенила догадка, как одинок он в этих своих титанических усилиях. Арношт был невыносимо болтлив. Если кто и веселился в его обществе, то исключительно по адресу самого Анди. И вот он-то, обняв меня за плечи, исторгал рыдания, которые могли бы тронуть разве что пани Махачкову. Но никак не меня. И не Бубеничека.

– Их это потрясло, факт, – всхлипывал Анди, – факт, пани Махачкова.

Анди интуитивно почуял в пани Махачковой единственно возможный объект своих мелодраматических излияний.

– Вы о чем, пан Арношт?

– О том, что случилось с Зузаной, пани Махачкова… Они там бесновались, а после того, как я поставил «Аве Мария» с Черной, три минуты стояла тишина. Три минуты, факт.

– Это было очень благородно с вашей стороны, пан Арношт.

Анди великодушно махнул рукой:

– А знаете, что я им потом сказал?

Мы с Бубеничеком обменялись взглядами. Взгляд Бубеничека был даже мрачнее моего.

– Что, пан Арношт?

Глаза пани Махачковой наполнились влагой, впитанной из хранящейся за стойкой литературы.

– Слышишь, Честмир, – Анди выкатил глаза, – я сказал им: умолкло пенье соловья!

Лицо Бубеничека, этого тонко чувствующего вышибалы, искривила болезненная гримаса. А я в глубине души пожалел, что не обучен его ремеслу. Анди ничего, очевидно, не заметил и продолжал очаровывать барменшу:

– Все поняли намек, все!

– Еще бы, – не скрыл своего отвращения Бубеничек, – все читают «Подружку».

Диск-жокей Арношт, совершенно не осознавая, до какой степени раздражает он всех присутствующих, за исключением, может быть, пани Махачковой, выдержал драматическую паузу, а потом с приличествующим похоронным выражением лица обратился ко мне:

– Видел бы ты это, Честмир!

К несчастью, в зрителях у него состояли, если не считать пани Махачкову, только мы с Бубеничеком. Поэтому надежда на то, что Арношт оставит нас в покое, была ничтожной.

– Конечно, конечно, – хмуро сказал я.

– А тебя это, должно быть, свалило с ног, – горячо произнес Арношт. – Скажи?

– Да, Честик нам тут уже рассказал… – вмешалась в разговор пани Махачкова. – Страшное дело! Это была моя первая мысль… Он и Зузанка, как я их обоих любила!

Ах ты, змея подколодная, подумал я. Да первой твоей мыслью было нескрываемое разочарование, что меня не посадили…

– А уже известно, кто?… – бесцеремонно выпалил Арношт.

Я снова посмотрел на Бубеничека, и Бубеничек безразлично отвел глаза. Анди переводил взгляд с одного на другого. Потом до него дошло.

– Может, у вас был какой-то важный разговор, а я тут влез…

– Нет-нет, – быстро сказал Бубеничек, опережая меня.

– Да и что вообще не важно, – глубокомысленно бросил наш говорун. – По сути дела, важно все.

Мы могли бы беседовать так до изнеможения, если бы Анди не посмотрел на часы:

– Ну, я побежал. Нет, ребята, не то чтобы я с вами не хотел еще посидеть, но у меня свидание.

Арношт многозначительно подмигнул, и пани Махачкова шаловливо погрозила ему пальцем:

– Кто эта счастливая, пан Арношт? Может, я ее знаю?

– Девочки, – вздохнул Анди. – Да разве у меня есть на них время? У меня встреча с Томом Гертнером. Его вы наверняка знаете, пани Махачкова. Он редактор из «Подружки».

– Гертнер? – наморщила лоб пани Махачкова. – Такой маленький, худой?

Томаш Гертнер, редактор из «Подружки», мой одноклассник, был на полголовы выше Арношта.

– Да, – недовольно кивнул Анди, болезненно относящийся к своему росту.

– Его-то я знаю.

– Так я побежал, – попрощался Арношт.

– Мы еще увидимся, – со вздохом сказал Бубеничек.

– Ну, если получится, я попозже опять заскочу, – пообещал Арношт. Наши унылые лица, видимо, вызвали у него жалость. – Смотря по тому, как дело пойдет. Мы… – он вновь дал нам насладиться театральной паузой, – мы вместе пишем мюзикл!

– Помилуй вас бог, – горячо произнес я.

– Что, отбиваем у тебя хлеб? – осклабился Арношт и, поскольку сегодня вечером его просто распирало от избытка философских мыслей – хотя и в пределах его скромных возможностей, – нравоучительно заметил: – «Поделись с ближним, и воздастся тебе».

– Ступай, Анди, – сказал я ласково, – да гляди не переутомись.

– Конечно, – кивнул Анди, – все должно быть в меру. Ну, я побежал.

Я не знаю, как Анди понял мои слова, но он, безусловно, не уловил моей озабоченности его душевным равновесием.

– Идиот, – прокомментировал Вацлав Бубеничек уход диск-жокея.

– Но хороший мальчик, – заступилась за него пани Махачкова.

Бубеничеку, к счастью, отвечать не пришлось, потому что бар стала заполнять шумная публика. Мы перебрались в угол. Новые посетители меня не интересовали. Да я никого из них и не знал.

– Послушай, – сказал Бубеничек, – что ты от меня конкретно хочешь?

– То есть?

– До прихода Арношта мы друг с другом вроде бы объяснились, – напомнил Бубеничек.

– Не в моих силах убедить тебя, – медленно произнес я. – Вот и милиция тоже – верит она мне или нет, не знаю.

Бубеничек кивнул.

– Только я ее не убивал! – продолжал я, подняв руку, чтобы Бубеничек меня не прервал. – Но то, что это знаю я, не имеет никакого значения. Я боюсь, понимаешь?

Бубеничек кивнул.

– Они придут за мной еще не раз и не два. Все время будут приходить ко мне, пока не придумают ничего лучшего. А я бы очень хотел, чтобы они придумали что-нибудь получше.

– Что? – спросил Бубеничек.

– Может быть… – я повертел в руке рюмку, – то, что я тебе сейчас скажу, ты назовешь трусостью и паникерством. Но нервы у меня все-таки не железные… Я хочу им помочь.

– Да, я назову это трусостью и паникерством, – подтвердил Бубеничек. – Говоришь, нервы шалят?

Я промолчал.

– Так я тебе скажу, что невинное дитя они не обидят. Его вообще никто не обидит.

– Постараюсь поверить. И что это я, право, время у тебя отнимаю?

– А то, – задумчиво произнес Бубеничек, – что ты, видишь ли, великий Зорро-мститель.

– Я? Я – псих, свихнувшийся музыкантишка, комплексующий трус, идиот с измотанными нервами!

– Гм, – сказал Бубеничек, глядя не на меня, а на девушку, которая сидела в другом конце бара и всхлипывала. Девушка не была пьяна, но парень, загорелый пижон в кожаной куртке и нелепых темных очках, сидевший рядом, настойчиво говорил ей какие-то явные гадости. Я давненько не видал никого, кто плакал бы от радости. И винил в этом только себя. Мне, наверное, не дано встретить человека, плачущего от радости. А если даже… в общем, неизвестно, станут ли после встречи со мной его слезы слезами радости.

Однажды Зузана сказала мне:

– Когда мы едва знали друг друга, ты говорил мне, что обожаешь, когда я смеюсь. Почему же теперь мы больше не смеемся вместе; Честик?

– Что значит – теперь? – разозлился я. – Тогда мы были детьми.

– Да и вообще, – медленно проговорила Зузана, – почему мы оба только и умеем, что действовать друг другу на нервы?…»

– Ты не идиот, – тихо сказал Бубеничек, – просто слишком много болтаешь и строишь из себя невесть что. Ты ее любил. Очень любил. Что, не так, циник несчастный?

7

Машина имела обычный номер, шофер был в штатском. Мы с капитаном сели сзади.

– Значит, едем в «Ялту»? – спросил я как можно более безразличным тоном.

– Домой, – любезно ответил капитан. – К вам домой. Пора в постельку. Ведь мы так вас задержали!

– Я мог бы и на такси.

– Конечно, – сказал капитан, – но мне страшно важно, чтобы вы, пан Бичовский, поверили, что вам повезло – случай свел вас с достойнейшим из пражских детективов.

– Я бы и в такси этому поверил, товарищ капитан. Зачем же такая большая жертва с вашей стороны?

– Что вы, – улыбнулся капитан. – Это мелочь. А мелочи и небольшие знаки внимания, как известно, рождают большую дружбу.

– Вот оно что, – протянул я.

– А кроме того, – добавил капитан, когда мы проезжали мимо стршешовецкой больницы, – мы ведь соседи. Я живу неподалеку от вас.

До самого моего дома мы молчали.

– Вот и приехали, – сказал капитан.

– А как же… – засомневался я.

– Никак. Можете спать спокойно, пан Бичовский. А если что вспомните… – Поколебавшись, он полез в нагрудный карман, вынул блокнот, нацарапал номер телефона, вырвал листок и подал мне. – Если вспомните что-то важное, пан Бичовский, позвоните. В любое время.

– Это ваш домашний телефон? – спросил я саркастически, взглянув на бумажку.

– Нет, – усмехнулся капитан, – что вы, не домашний.

– Ну да, конечно, – сказал я.

– Погодите. – Капитан опять улыбнулся, взял у меня листок и написал на нем еще один номер. – А вот это домашний, можете звонить. Моя фамилия Грешный.

– Звучит! – не удержался я.

– Ага, – кивнул капитан, – мне тоже нравится. До свидания, пан Бичовский.

– Прощайте, – сказал я и выполз из машины.

– Где там, – возразил капитан, – до свидания.

Едва я захлопнул дверцу, как машина тронулась с места. В комнате стояла невыветренная табачная вонь. Я распахнул окно. Больше всего провоняли шторы, к тому же приобрели какой-то серый оттенок. В понедельник надо повесить новые. Абсолютно банальные заботы. И их сменят другие. Еще более банальные. Дни похожи один на другой. Так я, кажется, писал? Эта история, однако, к разряду банальных не относится.,

А сегодняшний вечер… его я, наверное, никогда не забуду. И даже не из-за всего этого кошмара. Из-за боли, тупой боли. Я отключил телефон, вытянулся на тахте и закурил. Но вкус сигареты был мне неприятен, я облизал сухие, потрескавшиеся губы и погасил ее. Встав с тахты, я направился к холодильнику. Банка томатного сока, молоко и полбутылки «Охотничьей». Я доверху налил свой шикарный бокал с изображением бретонского крестьянина – это была небьющаяся баночка из-под французской горчицы – и вернулся на тахту. Жидкость, к счастью, не отдавала ни молоком, ни томатным соком.

Футляр со скрипкой вновь лежал на столе у меня перед глазами. Но теперь это был другой стол. Мертвый предмет меблировки казенного блочного жилища. Внизу на улице звякнул трамвай.

Я всегда неохотно возвращался домой, давно забыл, какое испытал облегчение, когда после семи лет поисков наконец нашел квартиру. Тем более неохотно возвращался я сюда в последние два года, когда я более или менее постоянно жил у Зузаны. Я отпил глоток и посмотрел на часы. Идея отключить телефон была как нельзя более счастливой. За окнами уже начинало светать. Я знал, что не усну, хотя отчаянно хотелось спать. Попытался вытянуть перед собой руку, в которой держал бокал. Она дрожала. Дрожала, как я ни старался держать ее неподвижно.

Умерла Зузанка.

Я вспомнил, как это было, когда умерла мама. За два дня до этого я был у нее в больнице.

– Все в порядке, я говорил с врачом.

Она лежала, как мне казалось, на невероятно большой кровати, бледная и исхудавшая. И улыбалась.

– Ты говорил с врачом?

– Через недельку тебя выпишут, но ты должна будешь следить за собой. Диета и все такое.

– Хорошо, – сказала она.

Я действительно поговорил с врачом.

– Вы должны быть готовы, пан Бичовский. Со дня на день. – Он пожал плечами.

Мне нужно было сказать ему, что я не верю. Что он ошибается. Или даже лжет.

– Да ведь я… – улыбнулась мама беспомощно. – Хотя ничего. – Она еще раз улыбнулась и взяла меня за руку. – Главное, что это не рак.

Это не был рак. А рак был единственной болезнью, которой она боялась.

Зузана…

– Ты должен больше верить в свои силы.

– Ты о чем?

– Ты все время чего-то боишься. Почему?

– А почему бы мне не бояться?

– Должны же быть какие-то основания. А у тебя их нет.

– Может, и есть.

– Ни малейших. Ты это нарочно. Нарочно все портишь.

– Что все?

– Все!

У Зузаны навернулись на глаза слезы. Не от жалости, нет. Напротив, от злости.

– Но я тебя люблю, Зузанка!

– Не любишь! Ты трусливый эгоист и больше всего хочешь, чтобы я была такой же.

– А ты не такая?

– Нет.

Боялась ли чего-нибудь Зузанка? Во всяком случае, не болезни. Кто же, кто мог ее… Я лежал с бокалом в руке, измученный и беспомощный. Я не знал.

– Я люблю людей, а люди любят меня. Поэтому мы не подходим друг другу.

А должен ли я был знать? Наверное, да. Потому что кому было знать, как не мне. Я, несомненно, был одним из самых близких ей людей. И несомненно, самым близким за последние два года.

– Что ты, собственно, про меня знаешь? Думаешь, я дура? Не догадываюсь, что ты обо мне думаешь?

– Ты не дура, Зузанка.

– Хам!

А что мне, в самом деле, известно о Зузанке Черной? То есть было известно? Когда я еще жил с родителями, у нас в книжном шкафу стояло несколько страшно длинных и занудных книжек. Мама их, кажется, никогда не читала. Может, отец. Так вот, я помню одну из них. Она называлась «Родная душа – потемки».

Что мы вообще знаем друг о друге?

Если бы Зузана знала меня хоть чуточку больше, то не корила бы постоянно из-за моих комплексов. Когда мы во второй раз сошлись, я о них, можно сказать, и не подозревал. И работал. Прямо-таки рвался работать.

– А почему ты, собственно, развелся? – спросила она меня как-то.

Я улыбнулся. Неискренне.

– Да мы, собственно, и не разводились. Скорее разошлись.

– Но ты разведен?

– Конечно.

– Тогда не болтай зря, – сказала она удовлетворенно.

Поначалу именно она нисколько не сомневалась в том, что мы поженимся.

Я подумал о своей бывшей жене. Стоило ей позвонить, Геда нормально восприняла бы мой звонок в такой час.

Я вспомнил, что отключил телефон. Бокал у меня в руке уже опустел. Последний проблеск сознания принес мне облегчение: я понял, что засыпаю.

8

Я даже не заметил, с чего все началось, а Бубеничек уже вмещался. Тот пижон в кожаной куртке разбил бутылку, а потом отвесил своей заплаканной девице пощечину. Пока вышибала огибал стойку бара, какой-то плечистый крепыш попытался утихомирить пижона, но тот оказался боевым малым – и вот уже крепыш зажимал платком разбитый нос.

– Ц-ц-ц, – возмущалась пани Махачкова, но пижона с заломленными назад руками уже без труда доставили к выходу.

Побледневшая девица, зареванная и побитая, собралась было бежать за своим мучителем, но кто-то из их компании остановил ее.

В «Ротонде» скандалы были редкостью. Во-первых, здесь в основном собирались люди, хорошо знакомые друг с другом, а во-вторых, все хорошо знали Бубеничека. Пижон в темных очках был о нем осведомлен явно недостаточно.

– Что вы сказали? – Я не расслышал вопроса пани Махачковой.

– Вы его не знаете? – повторила барменша.

– Этого? – Я обернулся к лестнице, по которой осторожно спускался Бубеничек.

– Того, в куртке.

Я покачал головой: «Не знаю».

– А ту девушку?

Девица больше не плакала, а крепыш с разбитым носом наливал ей вина.

– Нет, я никого из них не знаю.

– Хм, – высказала недовольство пани Махачкова, – я тоже.

Бубеничек с серьезным видом сообщил что-то девушке и крепышу. Говорил он шепотом; девушка пожала плечами, а парень нахмурился.

– Вот ведь нервные люди пошли! – Бубеничек опять вернулся на стул рядом со мной.

– И не говори, – кивнул я. – Однако дорого им обходится такая нервозность!

Бубеничек улыбнулся.

– Этот пижон посулил мне нож в спину. В следующий раз.

– Тебе это, наверное, уже многие сулили?

Бубеничек засмеялся:

– Да уж, наобещали порядком.

– Ты мужик хоть куда.

– Иди ты к черту, Честик.

– Да ладно, – сказал я, – я пошутил.

Бубеничек озабоченно поглядел на компанию в противоположном конце бара, в которую входили крепыш, побитая девица и еще несколько типов.

– Ты их знаешь?

– Меня уже пани Махачкова спрашивала – нет, не знаю, – покачал я головой.

– Не люблю новых людей, – пожаловался Бубеничек. – Старею, наверное. И что-то тошно все…

– С чего это?

– Да погода гнусная. Мне осенью всегда тошно. Не люблю зиму.

– Понятно.

Компания напротив собиралась уже расплатиться. Девица отгоняла назойливого крепыша, который пытался подать ей пальто.

Я посмотрел на часы:

– Наверное, никто не придет, а?

– Куда они денутся? Да вот, пожалуйста, – слегка наклонившись. Бубеничек вслушивался в шум на лестнице. Они уже спускались…

Бубеничек встал и дружески приветствовал ребят, а я, сидя к ним спиной, уткнулся в пустую рюмку.

– Еще, Честик?

Я кивнул, и пани Махачкова запустила руку под стойку. К своим завсегдатаям и знакомым она проявляла крайнее радушие. Это только посторонним да еще иностранцам случалось иногда – особенно при слабом наплыве посетителей – довольствоваться одним лишь красным французским или белым мозельским.

– Не может быть, – рука, принадлежащая обладателю глубокого баса, похлопала меня по плечу.

– Привет, – сказал я.

Это был Бонди.

– Кто бы мог подумать, – скорбно продолжил толстый менеджер и тяжело вздохнул.

– Салют, – сказал Добеш.

– Гляди-ка, Бичовский, – заголосил Милонь Пилат, соперник Зузанки по части зрительской любви и певческой славы.

Я машинально заметил, что при появлении Пилата компания, которая совсем было собралась уходить, застыла на месте, в первую очередь, конечно, ее женская половина, и вскоре пальто как-то сами собой снова оказались на вешалке.

Пилат был мой ровесник. И десять лет назад считался между знатоками звездой рока. Теперь же он пожинал славу, исполняя немудреные шлягеры, та-да-да-да-а и все такое. В отличие от Зузанки Черной Милоню на его крутой дороге вверх пришлось изрядно попотеть. Кроме этих троих, из спутников Бонди я знал еще Кодыша, музыкального редактора на радио, фолк-певицу Крутову, необычайно умную и уродливую девицу, и Томаша Гертнера.

– Привет, а я думал, ты будешь с Анди. Он ведь к тебе помчался. – И я повернулся к Бубеничеку, который что-то нашептывал в мясистое ухо Бонди.

Томаш в ужасе воздел руки.

– Не надо о нем, прошу тебя. Я избегаю его изо всех сил, а этот псих меня везде преследует. Вы незнакомы?

Рядом с Томом стоял седеющий щеголь в безупречного покроя пиджаке, рубашке в мелкую синюю и белую клетку и с лиловым платком вокруг шеи.

– Это мой новый шеф.

– Славик, главный редактор «Подружки».

– Честя Бичовский, мой старый друг, – представил меня Гертнер.

– А это моя жена. – Щеголь выловил из кружка, обступившего Пилата и Бонди, экзотически размалеванную красотку. Я решил, что эта парочка должна быть идеальной супружеской четой, если только красотке не мешает небольшая разница в возрасте. Лет эдак в тридцать.

– Славикова, Богуна, – послышалось из-под грима и пудры, – очень приятно.

Тон, каким были сказаны эти слова, оказывал то же действие, что анестезия у стоматолога. В кабинете вы ничего не ощущаете, а дома лезете на стенку. Она подала мне руку, и ее пожатие было подобно мине замедленного действия.

– Би… Бичовский, – покраснел я.

Нет, товарищ главный редактор вряд ли счастлив в браке – разве что страдает старческим маразмом и катарактой.

Я заметил, как подмигнул мне Том.

– Старый друг, новый шеф, – бодро вещал он, заполняя опасную паузу, когда я медленно и не без труда высвобождал свою руку из ладони пани Богунки. – Это знакомство надо отметить.

Славик улыбнулся, кивнул, и мы сели. Нет, слеп он явно не был: жену вклинил между собой и Томом.

– Честик, можно тебя на минутку? – остановился возле меня Добеш.

– Да, – я поднялся со стула и заметил, что Бубеничек и Бонди исчезли.

– Что это ты? – спросил Том и показал на мою наполненную рюмку.

– Пока ничего. Я скоро приду, ладно? – улыбнулся я супругам Славиковым.

Славик дружески кивнул, а Богуна прошептала: «Приходите». Так обольстительно это не выходило даже у Шарон Тэйт в известной комедии Поланского из жизни вампиров.

– Пошли к Бонди, – озабоченно сказал Добеш, – чтобы нам не мешали.

– Гм, – буркнул я.

О Зузане пока не было сказано ни слова. Но в кабинете нас ждал Бонди, и вышибала наверняка сообщил ему какую-то очень грустную весть, потому что лицо Бонди странным образом напоминало жабу.

– Так вот, – начал Бубеничек, – ты, кажется, хотел пообщаться с ребятами?

Я снова хмыкнул. Добеш тер себе лоб, а Бонди свирепо сохранял все то же нечеловеческое выражение лица.

– Меня допрашивали еще в субботу, – заговорил я, – вы ведь, наверное, знаете, что это я нашел Зузану?

Добеш перестал тереть лоб и кивнул.

– Ну а вас допрашивали сегодня, так? – Я вопросительно взглянул на Бонди.

Но Бонди не реагировал; он продолжал гипнотизировать меня своими выпученными глазками, и ни один мускул не дрогнул на его лице, как будто это была маска мумии.

– Да, – вынужден был отозваться Добеш, – нас туда сегодня вызывали. Всех.

– Всех?

– Ну, всех ребят из ансамбля, – объяснил Добеш. – Это кошмар, сплошной кошмар.

– Иди ты к черту, – усмехнулся я, – вот я бы тебе мог порассказать…

– Постой, – прервал меня Бубеничек, – тебе и невдомек, что имел в виду Добеш.

– Да, – медленно произнес Добеш, – ты, наверное, не в курсе, Честмир. Замели Богоуша.

– Колду?! – выкрикнул я.

Бонди и Добеш промолчали, а Бубеничек иронически улыбнулся мне.

– Мы с тобой как в воду глядели. Скажи?

9

Меня разбудило гудение пылесоса в соседней квартире. Интересно, сколько времени? Был полдень, двенадцать с минутами. Вставать не хотелось. Мне казалось, что я уснул только час назад и что все случившееся вчера еще продолжается; сон не принес необходимой передышки, не дал никакой надежды. Я несколько раз сглотнул, чтобы избавиться от неприятного вкуса во рту, и тем не менее закурил. Вдохнул едкий дым и закашлялся. Сколько раз я решал не курить на голодный желудок. Мне потом всегда плохо, когда-нибудь наживу себе язву и… Тут я разозлился на самого себя. Ипохондрик, эгоист! В такой момент, когда всего час назад… Но было воскресное утро, и то, что случилось, случилось вовсе не час назад. Все это было страшно давно, внушал я себе в отчаянии. Может, кто-нибудь позвонит…

Я вспомнил, что отключил телефон. Никто не позвонит. Надежды на то, что это окажется неправдой, нет. Все случилось час назад. Я нашел Зузану. Мертвую. Милиция допрашивала меня.

Страх. Они меня подозревают.

Это не я.

Кто же тогда?

Вы не смеете так со мной разговаривать.

Успокойтесь, пан Бичовский.

Плевать я хотел на вашу болтовню!

Тем более успокойтесь, Бичовский.

Честмир Бичовский, тридцати лет, профессия – музыкант.

Богема. Индивидуалист. Возможно, убийца.

Но это не я!

Успокойтесь!

А тогда кто?

Вы все равно узнаете. Мы с Зузаной уже расстались.

И вы решили на прощание сыграть ей на скрипке…

Вам не понять.

А в восемь вы звонили…

Кто это сделал?

А потом вы уже не звонили, просто пришли…

Это не я!

День как всякий другой. Это Бонди аккомпанировал Зузане. Найдите Бонди. Может, в восемь ее уже не было в живых. Поэтому она и не подошла к телефону. Бонди обещал, что к восьми поспеет. Прослушайте эту запись. Они приехали, когда восьми еще не было, и репетировали. Нет, подумал я вяло, этого я капитану не говорил. Но он же дал мне телефон.

Когда я встал с постели, у меня закружилась голова. Я потрогал лоб. Температура? Из аптечки в ванной я достал снотворное. Никому не стану звонить. Надо еще поспать. Завтра, может быть, завтра, посмотрим. Сигарета, которую я оставил на краю раковины, упала на пол. Я наклонился за ней. Из-под умывальника потянуло мышами. Но ведь здесь нет мышей…

– Значит, я постоянно чего-то боюсь. Все время боюсь и…

– Погоди, – перебила меня Зузана, – не передергивай.

– А что я передергиваю?

– Я про твой страх. Знаешь, это ненормально. Это патология.

– Да ну?

– Если ты никому не веришь, как же ты хочешь, чтобы люди верили тебе?

Вера, человечество, вселенная! Где он, этот лексикон наших восемнадцати лет?! Давно забыт, и одна только Зузанка упрямо пользовалась им. Потому что когда человеку немногим меньше или немногим больше тридцати, он в первую очередь думает о себе, а не о человечестве. Например, о своей работе. О ее смысле. И дело было именно в том, что в минуты горького отрезвления я в своей работе никакого смысла не находил. Для отрезвления же многого не требовалось. Хватало одного взгляда на книжную полку. Но хуже всего было то, что Зузанка никогда не могла этого понять. Она в этом видела лишь необъяснимые комплексы. Совершенно необъяснимые, потому что не умела судить обо всем этом иначе, чем с позиций восемнадцати телячьих весен. В общем-то ей можно было позавидовать. То, что мы стали почти вдвое старше, она просто отказывалась принимать во внимание. Да ее никто и не принуждал. А я – я так не мог.

Я знал, что не могу ничего поделать. Ведь мы были знакомы друг с другом именно с восемнадцати лет. А последние полгода здорово ссорились. Причем все время из-за одного и того же.

– Так больше продолжаться не может, – мудро изрекла Зузана.

Я знал это, конечно, знал и без нее. Расставаться с ней мне не хотелось. Но не мог ничего поделать с тем, из-за чего наша совместная жизнь стала невозможной.

О Бонди и о своем тексте я капитану не сказал. Но он дал мне телефон, и я могу позвонить. Хоть завтра, прямо с утра.

– Есть вещи нормальные, а есть ненормальные, – упорствовала Зузана.

– Например?

– Да хоть твой страх, например.

– Он ненормальный?

– Да, – уверенно ответила Зузанка, – нормальный страх – это, допустим, когда кто-то боится мышей.

Я рассмеялся.

– Я серьезно, – обиделась Зузанка, – а ты с твоим страхом – ненормальный.

– Я? Извини, но, может, я тоже боюсь мышей?

Под раковиной пахнет мышами. Это действительно ненормально. Ведь здесь городской микрорайон.

– Если ты и бываешь нормальным, то ненадолго. – Она искоса взглянула на меня. – Почему мы с тобой больше не смеемся?

– Странно, что мы выдержали вместе почти два года, – заключил я.

– Сама удивляюсь.

– Разве мы не любили друг друга?

– Не знаю.

– Вот как, не знаешь? – усмехнулся я.

– Сначала я думала, что знаю, – тряхнула она головой, – правда, Честмир.

(Когда она злилась, то всегда называла меня Честмиром.)

– Но я люблю тебя.

– Не любишь.

– Если для тебя это так очевидно, то нам не о чем больше говорить.

– Так собирай свои вещи и проваливай!

– Только, пожалуйста, без истерик!

Она зарылась головой в подушку и повторила:

– Проваливай!

(Таким Золотого Соловья не знал никто. Только я. В таком виде она никогда не показывалась на телеэкране. Хотя вполне могла бы стать актрисой. У нее были все данные. Мне всегда казалось, что когда она говорит, то слушает себя со стороны. В ней как бы совмещались артист и зритель. Первоклассный артист и благодарнейший зритель. Она даже оставляла паузы для аплодисментов. Жаль только, что, считая себя нормальной, так ни разу и не устроила себе овацию.)

– Значит, расходимся.

– Собирайся и уходи, ради бога, уходи! Сегодня ты не можешь здесь оставаться!

Было уже далеко за полночь. Зузана, как обычно, вернулась после концерта поздно, веселая и болтливая, – а я ее ждал.

Раньше она находила это восхитительным. Нормальным и естественным.

– Пока ты ждешь, можешь согреть мне тапочки, – смеялась она.

Неправда, что мы не были счастливы. Но когда все рушится, это в счет не идет. И из двоих всегда должен найтись кто-то один, кто отрекся бы от всего. Для того чтобы другой мог, с сожалением вспоминая, подводить итоги.

– Ты еще здесь?

– Ухожу, – сказал я.

Я собирался идти спать. Но Зузана опередила меня, ворвалась в мою каморку и начала без разбору выбрасывать вещи, книги, пластинки, одежду.

– Забирай все, забирай!

– Ты с ума сошла!

– Нет, я именно не хочу сойти с ума!

– Завтра…

– Я не хочу, чтобы у нас с тобой было еще какое-то завтра, ясно? И я отлично понимаю, почему твоя бывшая жена решила развестись с тобой!

Тут наконец и мои нервы не выдержали.

– Геду сюда, ради бога, не впутывай!

(В ту ночь я, естественно, от Зузанки не переехал. Только через три дня.)

10

– Чего уставился? – вывел меня из оцепенения голос Бубеничека. Из бара сюда, в кабинет Бонди, доносился звук включенного на полную мощность магнитофона. Это пани Махачкова служила благодарственную мессу в честь маэстро Пилата.

«Любовь… играет кровь… ты со мною вновь…» – пел Милонь.

Вот для кого легко писать тексты! Главное, чтоб было побольше гласных, – и восторженные поклонницы будут штурмом брать прилавки в магазинах «Супрафона».

– Не ожидал, – покачал я головой.

Маска мумии на лице Бонди наконец ожила, и мешки на его щеках задвигались.

– Что это Колда?

– Ну да, – сказал Климеш, – мы тоже.

– А это точно?

Добеш печально взглянул на Бонди, и тот заговорил:

– Помнишь, как ты позавчера договаривался с Зузаной?

Я кивнул.

– Вы договорились на восемь, верно?

– Верно.

– Так вот, мы поехали в «Беседу», – объяснял Бонди, – да только все сорвалось. Одна готовая песня отпала – ее уже успели записать для телевидения парни из Брно. Я про это не знал.

– Ну и что?

– А то, – сказал Бонди, – что эта песня шла в самом начале, понял^0

– Понял.

– Так что понадобилось ее заменить.

– И что дальше? – спросил я нетерпеливо.

– Подожди. У Зузаны был на телевидении контракт на шесть концертов в месяц, и строили мы их всегда так, что в начале шло что-то новое, а потом выборка из старых программ.

– Мгм, – я все еще не понимал.

– В ту субботу мы в «Беседе» должны были только репетировать, – тянул Бонди, – и тут я узнаю, что нашу песню записали в Брно и что эта программа будет показана в том же месяце, но на две недели раньше нашей. Тогда мы решили пустить что-нибудь новенькое. Зузана сказала, что у нее есть одна твоя песня на музыку Добеша.

– «День как любой другой»?

– Да, – сказал Бонди. – Тот текст, что ты дал ей после обеда. Во вторник ожидалась еще одна репетиция, и я сказал, что делать нечего, отложим до вторника, а мы с Добешем еще взглянем, как это вышло, и распустил ребят.

Понемногу до меня начинало доходить.

Бонди поколебался.

– Зузану отвез домой я… На своей машине. Приехали мы к ней где-то в полшестого. И без малого час я там пробыл. Зузана напела мне твою песню…

– А ты ей подыгрывал на фоно, – перебил я Бонди.

– Точно, – удивился он. – А ты откуда знаешь?

– Не важно, – махнул я рукой. – Продолжай.

Бонди невесело улыбнулся.

– Это все. Потом я поехал домой, а милиция говорит, что убийство произошло между восемью и девятью.

– Я звонил после восьми, – сказал я, – никто не подошел.

– Это еще не означает, – хмуро возразил Добеш, – что у Зузаны в тот момент никого не было.

– Даже если ее уже убили, – добавил Бонди.

– За что взяли Колду?

Бонди посмотрел на меня сочувственно.

– Наверное, его подозревают.

– Как и всех нас, я думаю, – усмехнулся я, – но вы-то, уважаемые, должны отлично знать, почему они подозревают Колду.

– Должны, – повторил Добеш. – Должны.

– Вы что, черт побери, не верите, что это не я убил Зузану?!

Бонди и Добеш смущенно переглянулись.

– Так верите вы мне или нет?!

– Не в этом дело, – застенчиво произнес Бонди, – ты спросил, за что взяли Колду?

– Да не тяни ты!

– Я не все тебе сказал, – покраснел деликатный менеджер, – я не хотел тебя того… ранить.

Глаза Бонди, которые он таращил на меня, были столь бесхитростны и совестливы, что я еле сдерживал желание врезать промеж них.

– Но если ты хочешь это знать, – опять вмешался Добеш, – то Гуго тебе сейчас все скажет.

– Так вот, – Бонди набрал воздуха и запыхтел, – почему я ушел от Зузаны…

– В четверть седьмого или около того, – нетерпеливо кивнул я.

– …потому, что кое-кто пришел, понял?

Бонди по-жабьи сморщил лицо в гримасе сострадания и шумно вдохнул, чтобы запыхтеть вновь.

– Колда?

– Да, – подтвердил Добеш и предложил мне сигарету. – Извини, Честмир. Закуривай.

Я взял у Добеша «Спарту», а Бонди услужливо поднес мне зажигалку.

– Все это так глупо.

– Ты должен понять, – сказал Добеш.

Я считал про себя до ста.

– За то, что вы, мальчики, так деликатны, большое вам спасибо. Но я, кажется, еще соображаю, что к чему. Зачем было вилять?

– Ну знаешь, – обиделся Добеш, – я думал, мы с тобой старые друзья!

Бубеничек, который молча нас слушал, должно быть, здорово веселился. Старые друзья! Красиво сказано, конечно, да мы-то скорее стареющие друзья, если быть точным и честным. Наше давнишнее знакомство ровным счетом ничего не значит. Добеш играет за высшую лигу, а я в лучшем случае за область. На сегодняшний день нас объединяет только Зузана – тоже игрок высшей лиги, – а вовсе не сентиментальные воспоминания. Во всяком случае, я, общаясь с Добешем, на старую дружбу никогда не ссылался. И он это, черт возьми, отлично знал.

– Ладно, – сказал я. – Значит, в четверть седьмого пришел Колда. А что потом?

– Потом, – обиженно отозвался Бонди, – потом я ушел, потому что мне показалось неудобным…

– Ясно, – кивнул я, – ты предоставил этим двоим возможность предаться испепеляющей страсти. Но зачем он это сделал? – покрутил я головой и непроизвольно поглядел на Бубеничека.

Бубеничек отреагировал на мой взгляд как профессиональный служитель похоронного бюро, который принимает жизнь такой, какая она есть, стремясь избежать возможных ошибок, проистекающих из поисков смысла человеческого бытия. Кто знает, читалось в его исполненной фатализма гримасе.

Бонди ослабил воротничок и галстук и изрек:

– Да, такие вот дела.

– А Колда уже…

– Признался?

Добеш снова растерянно переглянулся с Бонди и пожал плечами.

– Мы там были с утра, все, – сказал он, – после обеда репетировали, а Богоуш…

– Там остался, – договорил Бонди.

Было излишне пояснять, где именно. Мне тут же отчетливо представилось лицо капитана Грешного.

– Так что, кажется, уже все ясно, – вступил наконец в разговор Бубеничек.

– Ужасно, – вздохнул Бонди, – бедная Зузана.

Наконец-то вновь прозвучало ее имя. Как будто дело было во мне или Колде! И мне показалось, что Бонди искренне произнес этот некролог. Хотя… Они же пришли с Пилатом. Королева умерла, да здравствует король! Менеджер явно намеревался заманить Милоня в осиротевшую группу Добеша. В данный момент у Пилата не было своего ансамбля. Он записывался с Влахом или Точером, а группу собирал только для заграничных турне.

– Такие вот дела. – Бубеничек поднялся первым и тем самым дал сигнал к окончанию нашей панихиды.

– Я иду домой, – объявил Добеш и с вопросительно-намекающим видом обернулся к Бонди.

– Я тоже, – кивнул Бонди, – могу тебя подвезти.

– А я-то думал, – сказал я тихо и так же тихо рассмеялся, – а я-то думал, что увяз по уши.

– Значит, мы тебя порадовали. Пока, Честмир, – попрощался в дверях Добеш. В свои заключительные слова он постарался вложить как можно больше сарказма.

– Пока, – сказал я.

– Ты тоже уходишь? – спросил Бубеничек.

– Еще нет. Я обещал Гертнеру. Он ждет меня в баре с новым шефом «Подружки».

– Со Славиком?

Дверь за Бонди и Добешем уже закрылась.

– Ты его знаешь?

Бубеничек ухмыльнулся.

– Самого-то не очень. Скорее его жену, Богунку.

– Где он ее отыскал?

– Она встречалась с…

Бубеничек закашлялся, а потом устремил невинный взгляд куда-то мне за плечо.

– Ну, конечно, еще и ты будешь щадить мои чувства, чтобы я наконец расплакался, – сказал я.

– Встречалась с Колдой, – степенно докончил вышибала, не меняя направления своего взгляда.

– Ах, вот оно что!

Тут совершенно нечему удивляться. Чему, в самом деле? Шеф «Подружки» отбил подружку у Богоуша. А Богоушек в свою очередь у меня. Все в порядке вещей. Больше я об этом не думал. Значит, Богоушек Колда. Злодей Яго. Может быть, Зузана сказала ему, что все еще любит меня. Может быть. Кто знает?

– Что ты говоришь?

– Что эта Богуна. порядочная стерва.

– Гм.

– Так ты идешь? – осторожно поинтересовался Бубеничек. – Я бы тут закрыл…

– Пошли.

Когда я вернулся в бар, то сразу обратил внимание на слегка повышенную температуру царившего в обществе веселья. Разговоры, смех, включенный на полную мощность магнитофон – пани Махачкова так и сияла. Компания крепыша и побитой девицы растворилась в толчее вокруг Пилата. Только супруги Славиковы и Том держались несколько в стороне.

– Где ты пропадал?

– Два кофе, – щелкнул пальцами начальник Тома.

Я злорадно отметил, что пани Махачкова не услышала заказа.

– Мы уж думали, что вы о нас забыли, – пропела Богунка, стерва, по словам Бубеничека. А вышибала, конечно, знал толк в таких вещах. Супруг Славик сосредоточенно вертел левую запонку и одновременно каким-то завороженным взглядом смотрел на барменшу.

– У меня был разговор с ребятами, с Добешем, – объяснил я Тому.

Том удивленно поднял брови.

– Надеюсь, ты не собираешься играть у него?

– Нет, – улыбнулся я, – не собираюсь.

Гертнер должен был понимать не хуже меня, что подобный мезальянс невозможен, даже если бы я очень захотел. Опять-таки, высшая лига – областная команда. У Добеша теперь играли только первоклассные музыканты.

– Гм, – буркнул Том и больше уже не расспрашивал. Видимо, до него дошло, о чем мы могли беседовать с Добешем. И он не хотел быть бестактным и бередить мою рану – во всяком случае, такая у него была мина. По меньшей мере у пятого за сегодняшний вечер, подсчитал я, включив в список и пани Махачкову. Одна лишь жена Томова шефа, главного редактора «Подружки», похоже, не входила в их число. Как бы то ни было, только Богунка Славикова, эта стерва, вдруг ни с того ни с сего выпалила:

– А уже известно, пан Бичовский, кто убил Зузанку?

Славик оставил в покое манжету и укоризненно сказал:

– Ну что ты, Бодя…

Я пожал плечами, а шеф Тома спросил:

– Ведь вы были ее другом, да?

Я кивнул.

– Выпьешь с нами? – предложил Том.

Пока меня не было, кто-то опорожнил мою рюмку. Пани Махачкова принесла мне джин с тоником.

– Плачу я, – сказал Славик.

– Мы будем об этом писать? – спросил Гертнер у шефа.

У меня складывалось впечатление, что они большие друзья. С чем я Тома мог только поздравить. Дружба с начальством никогда не повредит.

– Нет, – сказал Славик, – бог его знает, чем это обернется.

– Вас тоже подозревают, правда, пан Бичовский? – не унималась Богунка, и Славик послал мне извиняющийся взгляд.

– Нет, не подозревают, – произнес я медленно, – теперь уже нет.

– А я думала – да.

– Почему?

– Дело в том, что я вас знаю.

– Вот как?

– То есть знаю вашу жену. Бывшую. Геду. Сегодня утром говорила с ней.

11

Стрелки показывали половину девятого, а за окнами уже было темно. Воскресный вечер. Таблетки помогли, и я смог подняться с дивана. Как фамилия этого капитана? Грешный. Надо бы позвонить, рассказать о той магнитофонной записи. Я вспомнил, что у меня все еще отключен телефон. В животе заурчало. Я поднял было трубку, но тут же передумал. Подождет до утра, а утром позвоню ему прямо на Бартоломейскую. А сейчас… знаю, кому могу сейчас позвонить!

Я по памяти набрал номер. Никогда не запоминаю телефонных номеров, помню только свой и еще самое большее два-три. Этот был номером Геды, моей бывшей жены. Мы развелись пять лет назад. Геда на год старше меня, наша семейная жизнь длилась три года, не считая тех двух, что мы встречались до свадьбы. Когда мы познакомились, Геде было двадцать, а мне девятнадцать. Она училась на факультете журналистики и пыталась заставить меня закончить юридический. В том же, что мне это не удалось, ее вины нет. Она всегда знала, чего хочет, и вот теперь Геда – всеми уважаемый и самостоятельный редактор ежемесячника «Подружка». Так же, как и я, она осталась одна, хотя причиной нашего развода (с моей стороны) были ее частые измены. Вначале я надеялся, что все как-нибудь утрясется: ведь мы хотели ребенка. А потом Геда передумала и попросту сообщила мне, что мы духовно чужды друг другу и что она, наверное, выйдет за третьего в нашем семейном треугольнике. Вот мы и развелись, но остались друзьями (ибо Геда на этом настаивала), а тот третий, тоже опутанный семейными узами, взял да и начхал на нее, и Гедины матримониальные планы не осуществились. Еще до того, как я сошелся с Зузаной, мы с Гедой попытались было опять сблизиться. Но оба чувствовали (во всяком случае, я думаю, что оба), что это больше не имеет смысла. Короче, мы остались друзьями, поддерживая отношения скорее как брат и сестра, чем как бывшие супруги, и я, откровенно говоря, порой искал у бывшей жены сочувствия. Сочувствие, кстати, было ее специальностью. В журнале она вела рубрику девичьих сердечных страданий с метким названием «Подружка не унывает»…

– Алло?

– Маркова.

После свадьбы Геда не захотела сменить фамилию.

– Привет, это Честмир.

На том конце провода наступила короткая пауза. Потом раздался тихий смех.

– С чего это ты вдруг звонишь?

– Ты одна?

– Почти.

– Как это?

– Гости как раз уходят.

– А-а, – заколебался я.

– Хочешь подъехать?

– Можно отложить на завтра, – пошел я на попятную, – когда у тебя будет время.

– Почему? – сказала Геда. – Если хочешь, приезжай.

– Не хочу мешать.

– Но я же говорю, что гости уходят. И потом, – в трубке опять послышался смех, – это не мужчина.

– Ну ладно, – согласился я, – спасибо. Через полчаса буду.

– Приезжай, – повторила Геда.

Спустя столько лет я, конечно, Геду не ревновал. И тем не менее если она кого-то принимала, то присутствие бывшего мужа казалось мне нелепым. Я оделся и посмотрел на часы. Закусочная напротив еще была открыта. Надо бы что-нибудь съесть. Но я сказал «через полчаса», а Геда жила на Виноградах, почти рядом с Ольшанским кладбищем. Даже на такси едва успею. Если вообще его поймаю.

На улице был туман и слегка моросило. Я поднял воротник пальто и перешел на другую сторону. Как ни странно, мне повезло – я не ждал и пяти минут. Рядом остановилась серая «Волга», возвращающаяся с Белой Горы.

– Куда ехать?

Я назвал адрес, и шофер согласно кивнул. Вечером таксисты не любят катать из одного спального района в другой. А Геда жила недалеко от центра. После свадьбы мы поселились у ее родителей. Ничего хорошего в этом не было. Но за три года мы так и не нашли другого жилья. Уже после развода Геда купила двухкомнатную квартиру на верхнем этаже небольшой виллы.

– Гнусная погодка, – сказал таксист.

– Гнусная, – согласился я.

– К девушке? – подмигнул он.

Это был краснолицый толстяк в коричневом берете и – хотя в «Волге» было очень тепло – в пальто. Я потянулся за сигаретами, но остановила табличка над пепельницей: «Просьба не курить».

Нет так нет. А ревновала ли меня Геда? Когда я снова стал встречаться с Зузаной, Геда часто приглашала меня к себе.

– Ты на ней женишься?

– Не знаю.

– А вы друг друга понимаете?

– Да, кажется, да.

– Я имею в виду – в духовном смысле.

А как же иначе? Для Геды всегда было самым важным духовное – впрочем, понимаемое достаточно широко.

– Ведь жизнь – это не только постель. Ты со мной согласен?

Я, конечно, был полностью согласен.

– У тебя есть еще твое дело, правда?

– Гм.

Геде было отлично известно, какого я мнения об этом своем деле. А то, что мы недосказали друг другу в течение трех лет нашей семейной жизни, выяснилось за годы нашей последующей дружбы. Геде не нравилась Зузана. Возможно, она к ней ревновала. Для меня это было совершенно непостижимо. Она как будто все еще хотела опекать меня. Глупенького, наивного Честика, который вернулся к своей студенческой любви.

– А ты смирился бы с ролью мужа, который держится в тени своей знаменитой жены?

Время от времени она обращалась ко мне в тех выражениях и тем же тоном, что и к читательницам своей рубрики. Да, последние два года я как-то избегал Геду. Всякий раз она пыталась отдалить меня от Зузанки. Но Геда всегда умела устроить нашу встречу, сервируя ее то как случайность, а то и как необходимость. Меня это раздражало.

– Тебе обязательно надо все время говорить о ней?

– Я чисто по-дружески, Честик, – пожимала она плечами, – вот увидишь, ничем хорошим это не кончится.

Да, ничем хорошим это не кончилось. Я представил себе, какое лицо будет у Геды, когда я расскажу ей, чем именно это кончилось.

– Теперь куда, шеф? – спросил меня таксист, когда мы выехали на площадь Чапаева.

– Сейчас налево.

Наверное, из-за того, что я не реагировал на его замечание о погоде и на вопрос о цели моей поездки, он всю дорогу обиженно молчал. Мне это не мешало.

Я вышел и расплатился. Перед виллой была миниатюрная клумба, из окон второго и третьего этажей исходило голубое свечение телевизоров. Подъезд был заперт; справа от двери шел ряд звонков. «Д-р Геда Маркова» – значилось под самым верхним. Я позвонил. Потом отошел от двери и посмотрел на ее окно в мансарде. Геда не выглянула, просто на лестнице зажегся свет и раздался стук каблучков.

12

Оказалось, что Богунка Славикова работала когда-то в «Подружке» секретаршей. Поэтому она и знала Геду.

– Так что ты тут говорил?! – спросил Томаш.

– О чем?

– Ну, что милиция тебя больше не подозревает.

Геда, видать, не скрыла ничего из нашего вчерашнего разговора. Ну и пусть.

Милонь что-то рассказывал, и заливистый смех поклонниц был для него одновременно заслуженной наградой и своеобразным допингом, поскольку говорил он все громче.

– Во дает, – после минутного колебания использовал Славик почти жаргонное выражение.

Я незаметно заглянул под стол. Любовный поединок не закончился, хотя нога Гертнера продолжала хранить целомудренный нейтралитет.

– За подружек! – бесхитростно обратился я к Славику, поднимая рюмку.

– Ваше здоровье, – поддержал тост Славик.

Богунка что-то проворковала, а Том выпил свою рюмку до дна и тотчас побледнел.

– Тебе плохо?

Шеф тоже заботливо взглянул на Тома и повторил вслед за мной, однако с должной долей оптимизма:

– Не по себе, Томаш? Ничего, пройдет.

Эти ободряющие слова явно были весьма кстати, потому что Томашу полегчало и судорога, исказившая его лицо, отпустила.

– Пройдет, – мужественно заявил он и тут же постарался набрать потерянные очки: – Я, знаете ли, не привык к спиртному.

– Конечно. – Славик занервничал и посмотрел на свою рюмку с крайней брезгливостью. – Это и неудивительно. Спиртное – пожалуйста, там, где оно необходимо, но только в разумных пределах. Мы с женой, – он запнулся, взглянул на Богунку, но потом все же закончил, хотя скорее предостерегающе, чем убедительно, – дома тоже не пьем, скажи, Бодя?

Богунка опять промурлыкала что-то вроде «гоп-ля!». Если она и могла в тот момент что-то демонстрировать, то никак не трезвеннические принципы своего мужа.

Общество на другом конце «Ротонды» пришло в движение, и к нашему столику нетвердым шагом приблизился Милонь Пилат, которого обнимал или, точнее, подпирал Добеш.

– Привет, – сказал я Добешу, – давненько не виделись. Ты не поехал домой?

– Да вот Милонь задержал, – смущенно объяснил Добеш. Мог и не объяснять. Еще в кабинете Бонди я начал кое-что понимать. Милонь должен был заменить Зузану. Да здравствует король, раз уж королева умерла. Ведь Гуго не только добряк, но и менеджер, а Добеш не только друг, но и руководитель группы.

– Как дела, шантрапа? – церемонно приветствовал нас Милонь, распрямляясь в объятиях Добеша.

Меня Добеш хотя бы похлопал по спине, а вот Том не удостоился и рукопожатия. А ему это было явно небезразлично.

– Привет.

Добеш сделал общий поклон, а если его глаза и задержались на ком-то чуть дольше, так это на Богунке. Тот короткий взгляд, которым он смерил Тома, мог быть с равным успехом направлен на начищенное до блеска стекло витрины. Безусловно, время сильно подточило отношения бывших друзей из Врбова.

– Спасибо, ничего, – вежливо ответил Славик Пилату. Богунка только хихикнула и подставила руку для поцелуя.

– Ах, женщины, нежные создания, – с тоской сказал Пилат, – сладкие бестии. Пардон. – И Милонь запечатлел на Богункиной руке сочный поцелуй.

– Бестии? – оживилась Богунка, и я, заглянув под стол, убедился, что с этого момента Томаш может быть спокоен, поскольку жена его шефа не то чтобы нашла, кем его заменить, но, во всяком случае, переключила внимание на очередной объект.

Пилат, однако, почти исчерпал запас своих эмоций, и Славик совершенно напрасно предостерег жену:

– Бодя!..

– Вы… почему я не узнал вас раньше? – с сожалением сказал Милонь и обернулся к девушке, чью руку он все это время сжимал. К девушке, знакомой мне по увертюре к сегодняшнему вечеру. Это была та самая побитая девица, подружка пижона в кожаной куртке и нелепых темных очках, с которым так беспощадно расправился доморощенный живописец Бубеничек. Вблизи она показалась мне много моложе, чем когда нас разделяла стойка бара. Мелкое личико все в веснушках – вылитая Map лен Жобер.

– Вот, – каким-то отяжелевшим голосом сказал Милонь, – разрешите представить вам мою невесту.

Девица выглядела испуганной, и наше внимание явно было ей не по душе.

– Очень приятно, – галантно произнес Славик и в свою очередь поцеловал руку этой жертве Милоня.

– А ты… ты кто такой? – спросил Пилат и бесцеремонно толкнул Томова шефа в грудь.

– Славик.

– Главный редактор «Подружки», – услужливо добавил Том и подмигнул Милоню. Тот, впрочем, не обратил на него внимания.

– А-а, вот как…

Он собирался сказать что-то еще, но Томаш, не надеясь больше на подмигивание, красноречиво наступил Пилату на туфлю.

– Что я, дурак, что ли? – отмахнулся Милонь и одарил Славика широкой улыбкой. – Между нами, «Подружка» – отличный журнал. Поздравляю вас, пан Хвалик!

– Спасибо, – кисло воспринял Славик его несколько топорную остроту.

Веснушчатое создание рядом с Милонем сохраняло все тот же испуганный вид.

– Так вы, значит, невеста. – Я постарался как можно более нахально и двусмысленно подмигнуть. – Ну-ну, а с женихами вы сегодня не хватили через край?

Девушка покраснела.

– Пардон, – влез между нами Милонь и сурово поднял палец, – вы тут не вздумайте обижать мою девушку. В таких делах я – зверь!

– Зверь! – хохотнула Богунка.

– Будь спокоен, – дружески толкнул я Милоня, которого тут же выровнял Добеш. – Меня зовут Честмир. – И я подал девушке руку.

– Ой, Честик! – заголосил Пилат. – Тебя-то я, парень, знаю, куда тебе, ты бы не посмел… Нет, послушай, Честик, ты видел, какой я бываю зверь?

– Яна, – шепнула девушка.

– Да, – сказал я, – доводилось. Дворняга подзаборная, вот что ты за зверь!

Томаш схватил меня за рукав пиджака.

– Не дури, оставь его, не провоцируй.

Я вырвался. И это король?! Этот должен занять место Зузаны?! Я взглянул на Добеша. Добеш прикрыл глаза и пожал плечами. А идите вы, ребятки, подумал я с досадой и, опомнясь, улыбнулся побитой девице:

– Так вас зовут Яна?

– Угу, – откликнулась она.

Сколько ей может быть? Семнадцать, а то и того меньше. Почти не была накрашена, только ресницы, и под глазами немного фиолетовых теней. Впрочем, может быть, тени – это и не грим. За столом воцарилась гнетущая тишина, и Пилат обиженно поднялся:

– Ну ладно, мы пошли назад.

Он по-хозяйски обхватил девушку за плечи и увел к своему редеющему кружку. Богунка хмуро уткнулась в пустую рюмку.

– Закажем еще? – Славик залихватски щелкнул пальцами: – Пани Махачкова, повторите, пожалуйста…

Но пани Махачкова не отреагировала, и главный редактор отправился к стойке сам.

– Ты же знаешь, – сказал Томаш, – какой это идиот. Чего ты с ним связался?

– Пошел ты…

– Идиот, – повторил Том, – и перед этим идиотом тебе не надо… тебе нет нужды, – поправился Том, – выставлять свои комплексы. Ты свое дело знаешь и играешь в высшей лиге – так откуда комплексы?

– Ты это о скрипке? – спросил я.

– Черта с два, – возмутился Том, – я говорю о твоих текстах!

– Ах, вот ты о чем!

– Именно, – сказал Том, – ну подумай, зачем тебе позволять доить себя?

– Ну да, наверное, ты прав. Может, из-за Зузаны… Сентиментальным стал…

– Пилат… – ухмыльнулся Гертнер, – послушай, да ведь он ничтожество!

– Пилат?

– Примитив, – сказал Том, – и если ребята думают, что он заменит Зузану…

– Похоже на то, – сказал я, – бьюсь об заклад, что так они и думают. Бонди-то уж наверняка, – улыбнулся я Добешу, который делал вид, что не слушает, но слушал. И чертовски внимательно.

– Да что такое Пилат в этой большой игре? Обычная шпана!

Богунка лениво перегнулась через стол, – как и Добеш, она все слышала, – и ее руки, которые чертили в воздухе какие-то замысловатые фигуры, вдруг сомкнулись перед глазами Тома:

– А ты кто такой?

. – Я? – удивился Томаш.

– Вы, пан Гертнер.

Ее супруг, главный редактор Славик, все еще вел переговоры с пани Махачковой. Барменша как раз соизволила им заняться, когда Богунка острыми когтями вцепилась Тому в шевелюру.

– Разумеется вы, пан Гертнер. Кто ты такой? – ледяным голосом повторила Богунка. В ее тоне не было ни капли легкомысленного кокетства, только трезвая, холодная ярость, о причине которой мне оставалось лишь догадываться.

– Я? – совершенно оторопел Том.

А догадаться мне позволяла замеченная под столом возня. Так что я мог ничему не удивляться.

– Ты…

– Ну, вот нам уже и несут… – воскликнул внимательно слушавший их диалог Добеш. Это предостережение оказалось весьма кстати. Если не для Тома, который лишь испуганно оглядывался, то, несомненно, для Богунки. Второпях она еще успела послать Славику улыбку. Лучезарная улыбка всепрощающему мужу. Спасибо, милый!

– Ты…

За долю секунды до этого Богунка отдернула руки от лица Тома, и пани Махачкова смогла спокойно поставить перед нами новые стаканы.

– На сон грядущий, – сказал Славик.

– Будем здоровы, – поднял свой стакан Добеш.

Конечно, я был на стороне этих двоих. Добеша и Славика. Нормальные люди.

– Что я? – сказал Том.

– Ты… – прыснула со смеху Богунка.

– Ну?!

Хотя мы, нормальные, составляли большинство, нам не оставалось ничего иного, как наблюдать за этими двоими.

– Ты суслик!

Богунка захлебывалась от смеха. Славик встряхнул ее:

– Хватит, Бодя!

Он повернулся к Томашу.

– Это нервы, Том, извини, ты ведь ее знаешь.

– Он суслик, – заходилась от смеха Богунка, пытаясь сбросить руку Славика. – Смешной суслик!

Томаш держал в руке рюмку, он снова побледнел – наверное, ему и впрямь было плохо.

– Пардон! – Он как во сне поднялся из-за стола, нашел в себе еще силы поклониться Богунке и поспешил в туалет.

– Ступайте за ним, – заботливо сказал Славик и обнял жену за плечи. – Он переутомился. Мы все переутомились. У нас в редакции страшная запарка.

13

У Геды всегда был вкус. Мы сидели в углу комнаты в удобных мешкообразных креслах, и между нами стоял низкий круглый столик с углублением посередине, частично заполненным бутылками «Отца Нормана», кубинского «Рондо» и фиолетового «Болса». Я представил себе, как этим последним Геда врачует сердца своих отчаявшихся читательниц. Свет полз в наш угол из другого конца комнаты. Его источником была змеевидная белая трубка. На столе стояла еще пепельница с рекламой пива «Туборг», хрустальная двухъярусная сигаретница и две чашечки кофе.

– Ужасно! – У Геды было серьезное, сочувствующее лицо; газовый камин, как настоящий, создавал уют.

– Думаю, я здорово влип.

– Но если ты не виноват…

Я пожал плечами:

– Факты я тебе изложил.

Она задумчиво курила. На ней были широкие черные бархатные брюки, розовая шелковая блузка со свободными рукавами и шарф – одним его концом она играла, а другой прикрывал глубокий вырез.

– Что будем делать? – спросила она деловито.

Я невольно улыбнулся. Вот ведь какой хороший товарищ моя бывшая жена! Итак, что же мы будем делать?

– Не знаю.

– А ты думаешь, Бонди…

Уже отдохнувший, я пытался описать Геде случившееся как можно вразумительней.

– Завтра я этому капитану позвоню.

– Нет.

– Почему?

– Бонди мог быть у нее вчера вечером, но мог и не быть. Ты думаешь, они это не выяснят?

– Не знаю.

– Лучше подожди. А самоубийство исключено?

Я кивнул. Все, что я рассказал Геде, я рассказал как нельзя точнее, но о некоторых подробностях все же умолчал. Например, о том, что на черенке ножа были вырезаны наши с Зузаной инициалы.

– Может, это сделал какой-нибудь сумасшедший?

– Как это? – спросил я недоверчиво.

– Ну, какой-нибудь отвергнутый поклонник.

– Глупости. Единственным отвергнутым поклонником там был я.

– Да, вы ведь, кажется, решили расстаться?

Она спрашивала, хотя отлично знала, что это так. И что она внесла в это немалый вклад.

– Но я не имела в виду никого из знакомых, – сказала Геда, – наоборот, кого-то совершенно неизвестного. Какого-нибудь увальня из медвежьего угла, который вырезал все ее фото, пялился на нее по телевизору, а жена у него сбежала с цыганом – вот он и помчался в Прагу предложить Черной руку и сердце.

– Ну да, а в сумке вез ей гуся, – перебил я Геду, – но так как Зузанка не хотела и слышать ни о замужестве, ни о гусе, этот увалень схватил нож для бумаги и убил ее… Так ты себе представляешь? – прибавил я иронически.

– Я размышляю, – сказала Геда. – Знаешь, сколько у известных людей безвестных поклонников?

– Не знаю, – отрезал я, – но считаю, что безвестные поклонники не ходят к своим кумирам с тем, чтобы убить их, а потом аккуратно стереть отпечатки пальцев и все такое…

– Во что была Зузана одета? – неожиданно спросила Геда.

– Одета?

– Когда ты ее нашел.

– В черную блузку и джинсы, расшитые сердечками и бабочками.

– А днем, когда заезжала к тебе в Труддом?

– Тогда на ней было платье, – вспомнил я. – Такое длинное, концертное. Для телевидения.

– А что она обычно носила дома?

Я не понимал, куда клонит Геда.

– Послушай, – сказала моя бывшая жена, – вот в чем, к примеру, ты пришел к ней?

Теперь я просто ничего не понимал.

– В обычном костюме. Синем в полоску.

– А сейчас на тебе свитер и старые джинсы, – критически оглядела меня Геда, – и, насколько я тебя знаю, так ты чаще всего и ходишь.

– Ну и что?

Разговор о моем скудном гардеробе и неумении одеваться, как подобает элегантному мужчине, казался мне бессмысленным.

– Почему ты надел тогда синий костюм?

– В смысле выходной?

– Да.

– Но мы же договорились торжественно отметить расставание, – произнес я невесело.

– Ага, – сказала Геда, – так что маловероятно, чтобы Зузана намеревалась составить тебе компанию в том, что на ней было: в джинсах с бабочками.

До меня начинало доходить. Геда с удовольствием убеждала себя, что она в свои тридцать, на мой взгляд, вполне еще юных лет – зрелая, опытная женщина, и одной из многих черт, которые она не переносила в Зузане, было чрезмерное внимание потенциального Золотого Соловья не только к своей внешности, но и к тряпкам. В течение одного концерта Зузанка могла, не колеблясь, хоть четырежды сменить наряд, и благодаря портнихам у нее не было проблемы свободного времени.

Нет, маловероятно, чтобы Зузанка собиралась принимать меня в том, в чем я ее нашел. Так она одевалась, только когда бывала одна. Мне вспомнился достаточно типичный случай. Как-то к ней заявились пионерки откуда-то из-под Праги. Мол, не споет ли она у них на новогоднем вечере. Две испуганные девчушки с альбомами под мышкой. Я говорил с ними в передней, и Зузана крикнула мне:

– Попроси подождать.

Я усадил их на кухне, поставил чайник, а вскоре Зузана позвала нас в комнату. Девчонки глаз от нее не могли оторвать, и Зузане это явно льстило. Великолепное платье (а минуту назад – джинсы и растянутый свитер), на левом виске цветок в распущенных волосах (а минуту назад – хвостик, стянутый резинкой). Она играла, и это доставляло ей наслаждение. Мне это не мешало. Она обожала эффекты. И случайности, которые, впрочем, всегда тщательно готовила. Причем последние приводили ее просто в восторг. Хотя у нее все дни были расписаны (да и как иначе перед Рождеством), она пообещала пионеркам, что приедет к ним и споет. И, естественно, обещание свое выполнила. Подобные обещания Зузанка выполняла всегда. Почему? Наверное, ради сияющих глаз, которые таращили на нее эти тринадцатилетние девчушки. Она говаривала, что у нее романтическая натура, всячески подчеркивала это в газетных интервью, любила, когда ее снимали с плюшевым медвежонком.

Нет, маловероятно, чтобы Зузанка Черная собиралась принимать меня в том, в чем я ее нашел. Предстоял наш последний вечер вдвоем. Незабываемый для обоих. Для каждого по-своему. Она наверняка хотела, чтобы в моей памяти остались блестящие серьги, строгий покрой вечернего платья, тихая музыка – ни в коем случае не поп, скорее Вивальди. Так примерно представляла себе Зузанка наше прощание.

– Так что же? – спросила Геда.

– Я тебя понял, – кивнул я. – Из «Беседы» она должна была вернуться довольно рано, дома никого. И тот, кто пришел, мог быть только хорошим знакомым. Случайные посетители отпадают.

– Либо этот кто-то был с ней все время, – сказала Геда.

– Тогда это опять-таки Бонди.

– Или любой другой хороший знакомый, исключая тебя.

– Да уж, – сказал я, – меня, пожалуйста, исключи.

– А это, я думаю, милиция выяснит, так что совершенно излишне звонить капитану.

– Добеш, Бонди, кто-то из ансамбля, – считал я на пальцах, не упоминая на всякий случай Колду, – наверняка кто-нибудь из них.

– Посмотрим, – сказала Геда.

– Завтра ребят обязательно допросят.

– Вот видишь. Можешь не волноваться.

Кофейная гуща на дне чашки покрылась трещинами и стала похожа на миниатюрное торфяное болото.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Может, включить музыку? – ободряюще спросила Геда.

Я кивнул. Она поднялась с кожаного мешка, который испустил душераздирающий стон, и включила проигрыватель. Это был Джимми Хендрикс. Я наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

– Что-то знакомое. Как это называется?

Геда взяла конверт:

– «In from the storm», то есть «Возвращение из бури».

– Точно, – сказал я, – точно.

Я слушал музыку и, прищурив глаза, наблюдал за Гедой. Моя бывшая жена напряженно размышляла, и мне вспомнилась одна странная супружеская пара. Они поженились, когда ему было двадцать четыре, а ей на год меньше. У них не было детей, и через восемь лет они развелись. Причем вовсе не из-за отсутствия детей. Она потом вышла замуж и прожила со вторым мужем два года. А спустя четыре года они снова поженились. Оба были тонкие, остроумные люди, и тот, кто их не знал, мог подумать, что отношения их длятся с юности. Они отлично дополняли друг друга. Более того, в этом возрожденном браке они произвели на свет дочь. Но я-то знал, как обстояло дело с этими двоими. Они остро нуждались друг в друге. Так дополняли один другого, что могли жить только вместе. И многие мои знакомые, которым их отношения были известны так же хорошо, как и мне, без колебаний называли это идеальным сосуществованием – любовью, если хотите. Я – нет. И в первую очередь потому, что мой брак с Гедой имел все шансы на такой же финал. Два верных товарища, которые чувствуют потребность друг в друге, – и вдобавок взаимная поддержка и терпимость. Ужас! Пара сонных рыб в аквариуме – одном на двоих. А раз уж мы так терпимы и чутки друг к другу, то почему бы не назвать это любовью? Назвать, конечно, можно, но только такой подход к чувствам будет подходом человека, который уже в восемнадцать подсчитывает, сколько ему осталось до пенсии. Но, отбросив все эти глупости насчет чувств, кто скажет, что два разнополых существа не могут быть друзьями? Мы с Гедой, если не принимать во внимание наше досадное семейное интермеццо, были тому ярким подтверждением.

– Перевернуть?

Я кивнул.

Геда перевернула пластинку, снова села на кожаный мешок, и мы продолжали размышлять.

– Мотив… – сказала Геда. – Я перебираю в уме окружение Зузаны, и знаешь, Честик, подходящего мотива не нахожу ни у кого. Или, наоборот, у многих.

– Многие – это слишком, – сказал я, – умерь пыл и объясни, кого ты перебираешь?

– Так, – согнула пальцы Геда, – значит, дольше всего были знакомы с Зузаной трое: Добеш, Гертнер и ты. А так как ты не в счет, то… послушай, а Томаш… что это за статьи он написал в последнее время о Зузане?

– В «Подружке»?

– Да.

– Хамские, – ответил я. Все шифры, которыми подписывался Гертнер, я, естественно, знал. И не я один. Борец за идею, Томаш, на радость согражданам, песочил не только Зузану. В своих крайне ядовитых заметках он громил, по существу, весь Олимп чешской и моравской поп-музыки.

– Вот видишь!

Я махнул рукой.

– Во-первых, он не одинок, а во-вторых, намерение оздоровить поп-музыку, убивая одного за другим ее законодателей, мне кажется довольно абсурдным. А тебе? – поинтересовался я.

Геда разжала пальцы и обиженно отозвалась:

– Я ведь сказала: либо мотив имеет любой, либо, наоборот, его нет ни у кого. А что, если это связано с Зузаниным контрактом?

– С каким контрактом?

– Как, ты не знаешь? – удивилась Геда, но я и впрямь не знал.

– Об этом много говорили в последнее время, – нервно объясняла моя бывшая жена, – ей предложили за границей ангажемент, на полгода и без ансамбля, неужто не слышал?

– Это смешно, – сказал я.

– Почему?

– Бонди бы не перенес… Если бы Зузана полгода пела за границей, группа бы сыграла в ящик. Добеш не продержится полгода на «варягах».

– Как раз Бонди и устроил Зузане контракт.

– Что? – недоверчиво спросил я. – Разве только он решился на самоубийство.

– Да нет же, – усмехнулась Геда, – не забудь, он имел бы с этого договора проценты.

– Черт возьми, – дошло до меня, – так что внакладе остался бы только Добеш. Именно Добеш!

– Ну, – Геда пожала плечами, – тут я бы не спешила с выводами. Насколько мне известно, Зузана тогда ничего не подписала, и вообще там возникли какие-то сложности.

– А теперь? – спросил я. – Существует этот контракт или нет?

– Не знаю, – растерялась Геда, – но могу выяснить. Ты думаешь, это важно?

– Разумеется, – воодушевился я, – ведь он мог послужить мотивом!

– Итак, снова Бонди.

– Или Добеш.

– Ну нет, – улыбнулась Геда, – я ведь знаю и Добеша, и Гертнера… так же, как тебя, Честмир.

Ее трезвый дружеский взгляд вернул меня к действительности. Неужели мы когда-то могли любить друг друга?

14

Томаш в туалете подставил лицо под воду, а потом стал шумно отфыркиваться в полотенце.

– Дурак, – сказал я.

Он растерянно обернулся, изображая удивление, хотя должен был видеть в зеркале, что это я.

– Чего тебе?

– Хочу поздравить, – улыбнулся я, – ярко выступил. Шеф с женой в восторге. Жди повышения.

– Оставь.

– Собственно, меня послал Славик. На тот случай, если тебе станет плохо.

Томаш начал усердно вытираться полотенцем – не слишком свежим, зато с монограммой треста «Рестораны и столовые Праги». Мокрые волосы свисали ему на лоб.

– А я ведь о тебе беспокоился, – забормотал куда-то в мыльницу Томаш, – и если и вел себя как-то не так, то только из-за тебя. Неужели ты этого не понял?

– Что?! А мне-то и невдомек! Так, значит, ты из-за меня так дергался?

– Я дергался? – непонимающе спросил Томаш.

– Дергался, – злорадно настаивал я, – когда маневрировал под столом.

– Ах, ты о Богунке.

– Да, – подтвердил я, – я о том, как ты дергался, отражая любовные наскоки шефовой жены.

– Богунка, конечно, шлюха, – целомудренно сказал Томаш и опять энергично схватился за полотенце.

– Ну, это ваше дело, – небрежно заметил я, – и я бы не упомянул, если бы ты не заявил, что печешься о моем благе.

– Не хочешь – не верь, – отозвался Томаш, – но это так. – Он изрек это точно таким же тоном, каким только что обозвал жену своего шефа особой легкого поведения.

– Ты думаешь, – добродушно продолжал я, – что я ничего не знаю?

– Может, и знаешь, – ответил Том, – но кое-что… кое-что тебе, наверное, неизвестно…

– Как бы не так, если ты, конечно, о Богунке. Томаш поправил галстук и застегнул воротничок.

– Не можешь же ты знать, что…

– Да знаю, знаю, дружок, – усмехнулся я, – и тронут твоим сочувствием.

– Да ну? – искренне удивился Томаш.

– Ну да, – сказал я, – Бубеничек говорил мне, что Богунка путалась с Колдой.

– Но это… – изумленный Гертнер не находил слов, – это же гнусно, в конце концов!

– О мертвых плохо не говорят.

– Я не о Зузане.

– Понимаю, – успокоил я, – ты лучше давай собирайся.

– А все-таки, разве тебе не ясно, как это гнусно?

Мне в тот момент и впрямь не было ясно, как поступить – разыграть из себя растроганного друга или негодующего Зорро-мстителя. Лютеранская натура Томаша, проявляющаяся в его рассуждениях, здорово меня раздражала. Ревновать к Богоушу Колде? Мы все, конечно, ужасно устали, и нервы у нас издерганы, но мы же взрослые люди.

– Отстань.

– Не понимаю! – Томаш вытаращил глаза.

– Может, вернемся?

– Да, – очнулся Томаш, – наверное, они уже ушли. Я хочу с тобой поговорить.

– О чем?

– Ты обещал, что расскажешь мне… о Зузане.

– А-а, – я вспомнил обещание, которое необдуманно дал, чтобы только отвязаться от Богунки Славиковой. – Потом.

– Поехали ко мне, а? – предложил Томаш.

– К тебе так к тебе… – согласился я.

Мы вернулись в бар. Уже издалека я заметил, как Славик уговаривает жену уйти.

– Ну и засиделись же мы, – сказал Томаш.

– А завтра снова на службу, – весело произнес главный редактор, краем глаза следя за Богункой.

– Ладно, – зевнула Богунка. – Пошли, что ли.

Томаш заговорщицки мне подмигнул. Видишь, мол, как я все устроил. Как и договорились.

Я кивнул:

– Да, на сегодня, пожалуй, хватит.

– М-да, уж вам-то досталось, – мрачно заметил Славик.

Компания Пилата тоже засобиралась. Но я не видел Милоня и той веснушчатой девицы. Неужели ушли вместе? Нет, это как-то не вязалось с ее обликом. У Милоня более чем известная репутация.

– Кого это вы высматриваете? – спросила меня Богунка и поднялась со стула. – Пошли?

– Пошли, – кивнул муж.

– А я, пожалуй, выпью еще кофе, – заявил Гертнер.

Перед нами появилась услужливая пани Махачкова:

– Кофе? Один?

– Мне тоже, – сказал я.

– Значит, два, – улыбнулась пани Махачкова.

Богунка двинулась к выходу, даже не попрощавшись, а Славик перед тем, как за ней последовать, молча пожал руку Тому и кивнул мне.

– Смотри-ка, – Томаш показал на другой конец стойки, – Милонь забыл сумку.

Мы уже остались наедине, и пани Махачкова поставила перед нами кофе.

– Да ведь он здесь, – подмигнула барменша, умерила поток децибелов, несущийся из магнитофона, и приложила к губам палец: – Тсс, слышите?

Из пустого зала, где недавно проводил дискотеку Анди Арношт, доносились звуки рояля и пение. Пел Пилат.

– Чего это он? – спросил Том.

– Он там с девушкой, – томно произнесла Махачкова, прилежная читательница бульварной литературы, – с той малышкой. – Многоопытная дама явно заметила юный возраст новой невесты Милоня.

– Завалимся туда, а? – ухмыльнулся Том.

К нему, похоже, возвращалось настроение.

– Зачем?

– Смеха ради.

– Глупо как-то…

Пока мы спорили, рояль умолк, и раздался звучащий резким диссонансом грохот. Стул, что ли, у них упал. За этим последовала звонкая пощечина.

– Вы бы заглянули туда, Честик, – озабоченно сказала пани Махачкова.

С веснушчатой близняшкой Марлен Жобер мы столкнулись в коридоре.

– Пожалуйста…

В дверях зала показался Пилат. Диалектика причин и следствий взяла свое. На сей раз багровым пятном на левой щеке был отмечен Милонь.

– Яна!

– Исчезни, – дружески посоветовал я Пилату; веснушчатое создание затаилось у меня за спиной.

– Ну ты…

– Исчезни, – повторил я.

И оскорбленный Милонь послушно исчез.

– Спасибо, – сказала девушка.

– Не за что. Вы, я вижу, и сами можете за себя постоять.

– Когда как, – возразила она.

– Верно, – кивнул я, – я и забыл о том парне в темных очках…

Комментировать мои слова она не стала, но и договорить мне не дала:

– Вы не могли бы вызвать мне такси?

– Это лишнее, – сказал я и взглянул на часы. – Перед «Ротондой» их сейчас целая куча. Да и дешевле обойдется, – добавил я отечески. Из сумки, висящей у нее через плечо, выглядывала «История античной философии». – Если хотите, я принесу ваше пальто.

Она заморгала в знак согласия. Томаш обнимал Пилата, а маэстро что-то тихо ворчал. Они даже не заметили, как я взял пальто несостоявшейся невесты – коричневую пелерину с капюшоном.

Девушка ждала меня у лестницы:

– Спасибо.

– Вдруг там уже заперто, – засомневался я, – подождите, я пойду с вами.

Заперто быть не могло, но я хотел ее проводить. Чтобы выглядеть в собственных глазах благородно. Мы поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Ну, и где же куча такси?

– Это Пилат нам портит музыку, – не слишком остроумно пошутил я.

– Что значит – нам?

Я растерялся:

– То есть…

– То есть вы хотели сказать, что, как джентльмен, поедете со мной? – язвительно закончила она.

– Вовсе нет.

– Но вы сказали…

– Постойте, – перебил я ее, кивая на учебник в сумке, – вы, наверное, не продвинулись дальше софистов?

– Вот как, джентльмен, я вижу, порядочно образован.

– Университет, как принято среди джентльменов.

– Тогда вы должны знать, что в этом учебнике, – она достала книгу из сумки, – софисты в самом конце.

– Как бы то ни было, – холодно сказал я, – уверяю вас, я не утверждал, что желал бы ехать с вами.

– Да вам бы все равно ничего не светило.

– Конечно, – усмехнулся я, – поэтому я и не высказывал подобного желания.

– Я знаю вас всего несколько часов, – продолжала девушка мягче, – а таких знакомых домой не вожу.

Если принять во внимание ее крайне юные годы, то слова эти прозвучали более чем смело. Как бишь она назвалась, эта бой-девица? Я вспомнил, как нас знакомили. Ах да, Яна. Интересно, она тоже запомнила мое имя?

– Едет! – Она ринулась на дорогу; я увидел зеленый огонек такси, идущего от Пороховой башни.

– Подождите!-

Она уже садилась, но подождала, пока я подбежал.

– Вот, возьмите! – Подложив свой учебник, она нацарапала на тетрадном листе свой телефон. – Позвоните мне завтра утром. Лекций нет, и я буду дома.

Хлопнула дверца, и такси тронулось с места. Я застыл посреди улицы, сжав в руке листок, на котором было написано имя «Яна» и семизначный телефонный номер.

15

Пани Махачкова свернула свою торговлю и перемывала рюмки. Она бережно ставила их на расстеленную салфетку; недоставало уже только трех. Моей, Пилата и Гертнера.

– Вот так, – втолковывал Милонь Томашу, – раз промахнешься – и конец… – Милонь провел ладонью по горлу, сопроводив этот жест коротким свистящим звуком.

– О чем это вы?

– Вот, Честик, пей, – придвинул ко мне Пилат свою рюмку взамен моей полупустой.

– О Зузанке, – грустно произнес Том.

– Да что ты об этом знаешь! – бросил я Пилату.

– Стоит только раз промахнуться. – Милонь поднял палец. – Дорого же ей это обошлось!

– Что ты об этом знаешь? – теперь уже подозрительно повторил я.

Неужели Пилат знал о Колде? Ну конечно, ведь я же видел, что в «Ротонду» он пришел с Добешем и Бонди. Они ему наверняка сказали. Да только им и самим известно не слишком много. Или они от меня что-то скрыли. Я вспомнил, как они растерянно переглянулись, когда я спросил, признался ли Колда. Ответили, что не знают. Якобы. А может, Пилату они рассказали больше, чем мне.

Томаш встал и направился в туалет. Пани Махачкова, домыв рюмки, взялась за книгу. Ее нисколько не волновало, что мы до сих пор не ушли.

– Все это сплошной мрак, Честмир, – нервно бормотал у меня над ухом Пилат, – мрак, чтоб я сдох. Стоит только один раз промахнуться…

– Ты знаешь про Колду? – перешел я к делу.

Милонь, конечно, был пьян, но кое-что еще соображал. Я молил бога, чтобы Томаш подольше не возвращался.

– Хм, – ухмыльнулся Пилат, – и ты на это клюнул?

– На что?

– Что Колда… – Он прыснул со смеху.

– Не понимаю.

– Тогда плюнь, – попытался Милонь замять разговор. Он, наверное, пожалел, что вообще мне на что-то намекнул. Но я не сдавался. Чуял, что Пилату кое-что известно. Не худо бы это кое-что знать и мне.

– Еще одну, пан Пилат?

Пани Махачкова сегодня явно была готова обслуживать своих постоянных клиентов до утра. Видно, не могла оторваться от своего чтива.

– Конечно, – ответил я за Пилата, – еще три, и за мой счет.

Барменша кивнула.

– А что это вы читаете? – крикнул я ей вслед, когда она пошла за новыми рюмками: в наших с Томом вино еще оставалось. Очередной заказ был сделан ради Милоня. Я хотел, чтобы он напился. Чтобы у него развязался язык и он выболтал то, о чем сейчас молчит.

– «Последнюю песню соловья», – зачарованно вздохнула барменша. – Вы читали, Честик?

С чувством глубокого сожаления пришлось признаться, что это во всех смыслах достойное произведение мне неизвестно.

– Я вам потом расскажу, в чем там дело, – горячо пообещала пани Махачкова и, обернувшись, злорадно спросила Пилата: – А куда же делась ваша девушка?

– Какая девушка? – отозвался Пилат, и в его взгляде сквозила полная апатия. Пожалуй, еще одна порция спиртного была для него лишней. К своей новой рюмке он даже не прикоснулся, вообще было похоже, что вот-вот заснет.

Но пани Махачкова не собиралась отказываться от занимательной беседы.

– Да та малышка.

– Ах, эта, – махнул рукой Пилат.

Она явно оказалась не на высоте требований, предъявляемых Милонем к сексуальной партнерше. Я поймал себя на мысли, что меня это радует. Хотя… хотя эта нахальная девчонка – до меня, наконец, дошло, – по существу, назначила мне свидание. Завтра утром я должен ей звонить. Вот еще! У меня и других забот хватает.

– Такое милое, нежное создание, – сказала пани Махачкова.

– Как же, – буркнул Маэстро. Безусловно, в его подсознании все еще отдавалась пощечина.

– За верных подружек! – Я поднял рюмку и заставил Пилата поддержать мой тост.

Пани Махачкова, обиженная нашим невниманием, ушла к себе в уголок.

– Так что ты тут болтал? – подзадорил я Милоня. – Не веришь, что это Колда?

– А почему это должен быть он? – хохотнул Пилат.

– А почему бы и нет?

– Дурак ты.

– Это я уже слышал.

– Колда! Нет, надо же такое придумать!

Пилат явно что-то знал, и у меня было ощущение, что я вот-вот сумею его расколоть.

– Во всяком случае, не я, здесь ты можешь не сомневаться.

– А я ничего такого и не говорю… Между тобой и Богоушем в этом деле в общем-то разницы нет.

– Как это нет? – подстрекал я. – Тебе ведь ребята наверняка уже рассказали, чем все кончилось с Богоушем.

– Да ни черта они не знают.

– Не заливай!

– Я? – обиделся Пилат. – Слушай, Честик, хочешь знать, как они обстряпали это дело с Зузаной?

– Кто?

– Они, – сказал Маэстро, – я их, гадов, хорошо изучил. Ты что, не веришь?

Да нет. Я верил. У Милоня была своеобразно проявляющаяся мания преследования. Он окружен анонимной армией жаждущих его крови врагов. Это они виноваты в том, что он выпустил никуда не годный диск, не выиграл «Золотую лиру», ну и так далее. Вот и тут – кто, как не они! Это я понял. И еще я понял, что Маэстро вдрызг пьян.

16

– А ты не перебрал?

После того как Пилат обнаружил свою несостоятельность, я решил ехать домой. Но тут наконец вернулся Томаш.

– Ну, пока, – распрощался Милонь и напутствовал меня: – Не будь дураком.

– Не буду, – пообещал я. Пилат ушел, и я спросил Тома:

– А не пора ли и нам?

– Может, допьем? – неуверенно предложил Том.

– Да ведь тебе плохо!

– Глупости.

Он геройски сделал глоток, но остался бледным, лишь на щеках выступили красные пятна.

Много же он пил, редактор из «Подружки»…

Мы решили не допивать и расплатились. Пани Махачкова заперла за нами дверь. Очевидно, собиралась читать до утра.

– Ну, бывай… – Я старался усилием мысли заставить Тома забыть наш уговор.

– То есть как это? Ты едешь со мной. Телепатия подвела.

– А не поздновато? – осторожно спросил я. – Мне надо выспаться, да и тебе тоже.

– Да ты, оказывается, сибарит, – стал подзуживать меня Томаш.

– Я серьезно…

– Знаешь, мне и впрямь плохо, – сменил он тактику, – да и надо с тобой поговорить.

Он остановил такси, потрепанную «шкоду», и я сдался. Мы поехали к нему. К счастью, он жил на Смихове, и добраться оттуда ко мне на Петршины было не слишком сложно. Я собирался сократить свой визит до минимума.

– Приехали.

Этот таксист тоже пытался завязать разговор (Том занял место рядом с ним, а я одиноко восседал сзади), для начала хотя бы о погоде, и тоже не преуспел.

Я хотел расплатиться, но Том меня остановил:

– Ты что, я же тебя пригласил.

Тем лучше. И впрямь, где мне взять на ежедневное катание по Праге в такси.

– Да, ты же еще ни разу у меня не был, – сообразил Томаш, когда открыл дверь своего полуподвального жилища.

– Кофе хочешь?

В квартиру вел длинный, тесный коридор, в самом начале которого посетителей встречали доспехи. Причем любопытные вроде меня, подняв забрало, обнаруживали внутри череп с искусственными глазами.

– Пожалуй, – согласился я.

Этот полуподвал, очевидно, был когда-то частью большой котельной. Из-под штукатурки на потолке и обоев на стенах коридора проступал причудливый узор отопительных труб.

– Ну, как тебе? – Томаш, почти отрезвевший, дал мне насладиться открывающимся из скромно обставленной кухни видом комнаты.

– Потрясающе, – сказал я.

Его жилье напоминало резиденцию восточного вельможи. По стенам огромной, неправильной формы комнаты висели ковры, на антресолях под потолком была замаскирована стереосистема, и весь этот интерьер разнообразили беспорядочно разбросанные подушечки и пуфы. Томаш Гертнер явно предполагал принимать здесь множество гостей.

– Ты тут устраивайся, а я сделаю кофе.

Пока Том возился на кухне, я разглядывал комнату, удобно расположившись в единственном кресле – старинном, вольтеровском, которое стояло возле импровизированного письменного стола. Упомянутый стол составляла лишь полированная доска на грубых козлах.

– Тебе покрепче?

На столе лежала кипа нот, а сверху – черная папка с тесемками.

– Что? – рассеянно спросил я.

– Кофе!

Я, собственно, вовсе не хотел кофе. А задумался я о том, водил меня Пилат за нос или нет. Неужели что-то знает?

– Я вообще не буду кофе.

– Тогда я сделаю только для себя, – отозвался Томаш из кухни. – А в ящике справа от тебя рюмки и выпивка.

В ящике, который, вероятно, поддерживал козлы, и впрямь были спереди рюмки, а сзади – бутылки с пестрыми этикетками. Я вытащил початый грузинский коньяк и налил две рюмки. По правде говоря, мне не хотелось ни кофе, ни коньяка. Интересно, который час? Я посмотрел. Уже начинался вторник. Из любопытства я раскрыл ту черную папку с тесемками. «Звезда летит в небо. Мюзикл в пяти действиях. Автор текста Том Гертнер». А вверху на титульном листе – надпись от руки: «Малая сцена – Жижков».

Жижковская Малая сцена – это театрик для любительских трупп. Неужели какая-то из них решилась ставить мюзикл? Впрочем, почему бы и нет, если авторами его были Анди с Томом. За что я ценил Гертнера, так это за трезвую оценку собственных возможностей. Это он основал тогда в гимназии наш ансамбль, но вскоре предусмотрительно передал руководство Добешу. Однако дебютировали мы песней, которую сочинил Том. Музыка, конечно, была всего лишь подделкой под то, что тогда играли по радио, этакий заурядный рок-н-ролл, зато текст, который пела Зузанка, бесспорно принадлежал Гертнеру, так же как и неумелое соло на гитаре. Саксофон Добеша и мое поэтическое дарование одержали победу уже потом. И должен сказать, Том вел себя в этой ситуации по-спортивному. «Мы – одна команда», – комментировал он наступившие изменения. Так же безупречно он, впрочем, держался и позднее, когда мы все вновь встретились в Праге. Недоучившись, как и я, он бросил якорь в культурном отделе «Подружки» и в музыкальную жизнь уже вмешивался лишь как теоретик.

– Так вы хотите ставить свой мюзикл на Малой сцене в Жижкове?

Томаш, вошедший с большой красивой чашкой ароматного кофе, рассеянно поглядел на черную папку с тесемками.

– Что? А-а, ну да. Это идея Анди: попробовать сперва там. Пара спектаклей на Жижкове, а потом можно еще кое-что отшлифовать и отдать в Карлин.

– Черт возьми! Высоко же вы метите! Томаш пожал плечами.

– Я где-то читал, что даже хороший писатель способен создать только одну настоящую книгу. Все остальное, что он пишет и издает, – лишь подготовка и немногого стоит.

– Вот как? – с сомнением отозвался я. – Может, и верно, но не для всех.

– Разумеется, – терпеливо пояснил Томаш, – но не станешь же ты спорить с тем, что есть люди, которые вынашивают великий замысел. Один-единственный. Главный в своей жизни.

– Да, – сказал я, – бывает. – Спорить с этим я и впрямь не мог, уже потому, что сам себя к таким личностям не относил.

– У меня тоже есть такой замысел. – Гертнер улыбнулся. – Ты даже не представляешь, Честик…

– Почему же, – вставил я, – представляю!

– Да нет, я хотел сказать, что ты и представить себе не можешь, о чем этот замысел.

Томаш сидел передо мной на полу скрестив ноги и помешивал ложечкой кофе.

– Ну-ну, так о чем же?

– О нас, – ответил Томаш, звякнув ложечкой о блюдце, – хотя в нашей теперешней ситуации это звучит диковато.

– О нас? – переспросил я озадаченно.

– О нашей старой компании из Врбова. О том, как мы начинали в гимназии.

– Гм, – сказал я, – а звезда, которая летит в небо… Это что, Зузана?

– Ну, это только такое шутливое название, – оправдывался Томаш, – но вообще-то да.

– Сделать сейчас мюзикл о Зузане – это будет бомба…

Томаш смотрел отсутствующим взглядом мимо меня, куда-то на оклеенный обоями потолок.

– Ты, наверное, считаешь, что я слишком занесся, но я и вправду уверен, что смогу пробиться в карлинскии театр.

– Что ж, – осторожно сказал я, – в конце концов, если это о Зузане, то очень может быть…

– Глупости, – усмехнулся Том. – Зузану я в этой вещи видел в первую очередь исполнительницей главной роли. Я давал ей читать, и ей понравилось. Она сама вызвалась договориться о постановке в Карлине.

– Неужели? – Я был в замешательстве.

Этого я от Зузанки не ожидал. Благотворительность в деловой области совершенно не была ей свойственна. Мне она порой возвращала кое-какие тексты – правда, не сама, а через Добеша, – и я знал: из-за того, что они кажутся ей слабыми. И чаще всего мне приходилось самокритично признать, переборов злость, что так оно и есть.

– Значит, для тебя ее смерть обернулась двойной потерей, – горько заметил я. – Будь Зузана жива, протолкнула бы твой мюзикл в Карлин, да еще и сыграла в нем главную роль.

– Да, – подтвердил Томаш.

Бедняжка, подумалось мне: я и на миг не мог допустить, что Том способен создать что-то стоящее. А еще говорят, что нет на свете высшего милосердия! Отныне и навсегда Гертнер будет уверен, что злая судьба, погубив Зузанку, не дала им с Анди проникнуть на чешский Бродвей. Теперь-то этот мюзикл им из Карлина непременно вернут… Непременно.

– Так уж в жизни бывает, – произнес Томаш, – ну да наплевать. Рассказывай.

Я рассказал все, что знал сам и что он, видимо, рассчитывал у меня выведать. Почему было не рассказать? Умолчал лишь о заграничном контракте. Во-первых, потому, что знал не слишком много, а во-вторых, подозревая, что и Томашу кое-что известно. Полезно будет, думал я, попридержать козыри.

– Значит, Колда?

– Наверное, – сказал я, – хотя Пилат внушал мне, что нет. Так, как будто что-то знает.

– Скажите, пожалуйста… – протянул Томаш.

– Конечно, это с пьяных глаз, но я понял, почуял, что он знает больше, чем говорит. Когда тебе было плохо и ты пошел в туалет, он…

– Трепался, – пренебрежительно отмахнулся Том, – только и знает, что трепаться. Поверь мне, уж я-то его изучил.

Я пригубил коньяк:

– И все-таки.

– Пилата оставь в покое, – категорично заключил Томаш. – А что касается Колды, так его мотивы мне неясны.

Как я говорил, комнату декорировали уютные ковры, развешанные по стенам. К этим коврам, выдержанным в едином, абстрактно-восточном стиле, были приколоты плакаты. А напротив импровизированного письменного стола висела небольшого формата фотография, подписанная в углу. У меня зоркие глаза. И я часто упражняюсь, разбирая издали всевозможные надписи. Вот и сейчас прочитал красивые, витиеватые буквы: «Тому – Зузана». Это было фото Зузаны, вставленное в картонную рамку, и ее почерк. «Anno domini 1962»… В тот год в гимназии был основан наш ансамбль. И в тот же год я написал свой первый текст. Как там было?

«Ты марки звал меня смотреть, и мы смотрели.

Пока старались повзрослеть, мы постарели.

Ты называл морщины

Приметою мужчины…»

Начало было такое, это я еще помнил, а дальше шел смех Зузаны. Но мы это редко исполняли, Томаш заметил мой взгляд.

– Прости, Честмир, я понимаю, все это так тяжело для тебя.

– Да уж…

Прошло совсем немного времени, а у меня в ушах уже не раз отдавались такие слова, и я знал, что еще не раз Услышу их и увижу похоронные, сочувствующие физиономии. Сострадание окружающих вообще страшная вещь, а тут вдобавок всем известно, что за отношения были у меня с Зузаной и как влип Богоушек Колда.

«Вот ужас-то, а?» – «Не говорите…» или «Не говори…» – «Ужасный конец!» – и дружеское рукопожатие. «Еще хорошо, что этот мерзавец Колда…» – и ободряющее подмигивание.

Но только зачем он это сделал? Вопрос Гертнера был абсолютно логичным. Тот же вопрос должен был задать капитан Грешный. Может, он уже знает и ответ. Я снова посмотрел на фотографию. Зузана смеялась. Она смеялась почти на всех снимках, за исключением тех, где была со своим любимым плюшевым медвежонком. Жаль, что у Томаша нет такого снимка. Зузана только на таких карточках имела вполне серьезный, более того, ностальгически-сентиментальный вид.

– Зачем у тебя тут эта фотография? – обронил я, переводя взгляд на плакаты.

На одном были Саймон и Гарфункель, на другом – зубы Боба Дилана, оскаленные над губной гармошкой.

– Да так, – булькнул Томаш, вливая в себя коньяк.

Я развеселился, вспоминая, как перед шефом он прикидывался трезвенником. Кто знает, может, его бледность в «Ротонде» была лишь игрой? При известной подготовке… В самом деле, затевать шашни с женой начальника – опасное занятие. Ну а Томаш Гертнер вовсе не любитель авантюр. Скорее наоборот.

– Так какой был у Колды мотив?

Я хмыкнул.

– Кто его знает. – А сам подумал: будем надеяться, что это знает тот капитан с ветхозаветной фамилией.

– Ведь Зузану все… или почти все, – поправился Томаш, – любили. Почему именно Колда? Скорее можно подозревать меня, или тебя, или Добеша, или Бонди.

– Тебя-то с какой стати? – удивился я.

– А чем я лучше других? – заскромничал Том.

Я опять хмыкнул.

– Хотя я тоже любил Зузану, – добавил Том, – уважал ее.

Ну конечно, о мертвых плохо не говорят. Но от правды – крайне нелицеприятной дамы – никуда не денешься: кто не переставая перемывал кости потенциального «Золотого Соловья», так это «Подружка» в лице редактора ее культурной странички Гертнера. А Зузанка ревниво следила за тем, что о ней писали. Лучшие отзывы о себе даже посылала отцу и школьным подругам в Врбов. И я готов биться об заклад, что в этой почте не было ни одного отзыва, авторством которого мог бы похвастаться Том. Если же пан Черный читал иногда «Подружку» – а скорее всего, читал, ведь его, нашего бывшего классного руководителя, всегда отличал живой интерес к проблемам подрастающего поколения, – то он, безусловно, с неудовольствием вспоминал ученика Гертнера.

– Чего ухмыляешься?

Я выпил еще глоток коньяку, потому что Том вновь наполнил мою рюмку. Себе он между тем успел налить дважды.

– Я подумал, что хвалебные заметки о Зузане ты, должно быть, писал под иными псевдонимами, чем все остальное. На моей памяти она всегда с негодованием высказывалась о «Подружке». То есть о тебе.

– Знаю, – подавленно сказал Томаш и жалобно поглядел на меня. – Этого я и боюсь. Что милиция тоже докопается. А ведь я… я в самом деле любил Зузану, но дороже всего была для меня истина.

– Вот и объяснишь им.

Я наконец понял, зачем Том зазвал меня к себе. Почему он хотел говорить со мной. Он боялся. Добропорядочный, солидный редактор Томаш Гертнер боялся!

Это было смешно. Ибо как раз зерно истины в его писаниях, где он ставил задачи, вскрывал тенденции и бичевал позорные явления чешской поп-музыки, Зузанку, как и большинство ее коллег, совершенно не интересовало.

В этом мирке была своя шкала ценностей – мерило популярности и успеха. На первом, нижнем ее делении значилось: пусть обо мне пишут мало и чаще всего плохо, но пишут! Второе деление: пишут много, хотя всегда плохо. Третье деление: пишут много. И четвертое, желанное: пишут много и обычно хвалят. Абсолютной отметки, то есть безоговорочного одобрения своей продукции, в этой отрасли то ли искусства, то ли товарного производства не достигал почти никто.

– Что ты болтаешь! – сказал Томаш.

Зузане, ясное дело, было важно, чтобы о ней по возможности писали хорошо. А Гертнер портил ей музыку. «Подружка» – один из самых читаемых журналов, по крайней мере среди той части населения, которая с большой охотой и без зазрения совести тратит политые трудовым потом родительские денежки.

– Но если бы Зузана всерьез на меня злилась, она не обещала бы мне блат в Карлине, – возразил вполне логично Том.

Стоп! А что, если Зузанка вздумала оказать услугу Тому, чтобы оградить таким образом свой репертуар от его острого обличительного пера?

– Тебе видней, – пожал я плечами.

Я не питал иллюзий насчет характера Зузанки, особенно в последнее время. И если уж она ему посулила, что поможет попасть в Карлин, то, скорее всего, из корыстных побуждений.

– Почему же Колда это сделал? – Том наморщил лоб.

– Мне тоже непонятно.

– Но должна же быть какая-то причина. Ни с того ни с сего не убивают. И мне кажется, Честмир, что тебе эта причина известна!

– Мне? Не смеши меня, Том. Последние полгода… – Я запнулся.

– Понимаю, – Том с состраданием кивнул. – Тут не надо слов, – ободряюще добавил он.

– Пойду. – Зевая, я поднялся. – Твое любопытство я как будто уже утолил.

– Нет, погоди. Когда ты в последний раз видел Зузану живой?

– В субботу после обеда, когда она заехала ко мне с Бонди.

– А до того?

– Да недели две назад.

– Когда я с ней говорил… – стал бессвязно объяснять Томаш, – в общем, странно как-то мне это… Ну, что Колда… Мне показалось, что она ему доверяет.

– Очень может быть.

– Так почему же он это сделал?

– Скоро мы узнаем, почему. Ты выпустишь меня?

– Да, – вздохнул Томаш. – Женщины, скажу я тебе, темные лошадки. Кстати, я вставил в мюзикл одну твою песню.

– Сентиментальные воспоминания? – улыбнулся я. – Ну, спасибо за коньяк. Будь здоров.

17

Спал я недолго. Меня разбудил телефон.

– Пан Бичовский?

– Кто говорит? – спросил я сонно и посмотрел на будильник. Он был заведен на одиннадцать. Я мог себе это позволить: репетиция назначена на два. Но сейчас только половина девятого, и голос в трубке мне незнаком.

– Не узнаете? – послышался тихий смех. – Это Грешный.

– А-а, это вы, товарищ капитан. – Я быстро пришел в себя.

– В десять вас устроит? – любезно спросил капитан. – Или раньше?

– Что устроит?

– Повидаться со мной, – пояснил капитан.

– Ах да, – забормотал я, – в десять так в десять. Я еще не встал.

– Хорошо живете!

– В каком смысле?

– Что можете так долго спать.

Я был еще сонный, скорее – невыспавшийся, и не нашелся что ответить. До постели я добрался только в три, и пяти с половиной часов сна мне явно не хватило. Моей нормой были восемь часов, а после гастролей – и того больше.

– А куда мне явиться? – спросил я не без опаски. – В «Ялту»?

Капитан явно пребывал в превосходном настроении.

– Не знаю, какой доход у вас, у меня же… Разве только вы меня пригласите.

– Как-нибудь в другой раз, – решительно уклонился я. – Сейчас у нас несколько не те отношения.

– Вы, кажется, намекаете, что встреча со мной вам будет не по душе… – грустно заметил капитан.

– Что вы, – хмыкнул я в трубку, – я бы не посмел.

– Значит, в десять. Вы еще успеете почистить зубы.

– А не стоит ли мне прихватить зубную щетку? – решил уточнить я.

– Нет, и пижаму тоже не надо. А то ее, не дай бог, будет видно из вашей сумки, когда мы встретимся.

– И где же?

– «У Петра», – ответил капитан. – Знакомо вам такое бистро?

– Это напротив вашей работы.

– Точно. Так что не заблудитесь. Буду с нетерпением ждать встречи.

– Я тоже, – сказал я и повесил трубку.

Надеюсь, сегодня мне наконец скажут, как это случилось. Почему Колда… Я встал под душ. Вчерашняя усталость уступила место жгучему любопытству. В девять с минутами я на лифте спустился вниз. В молочном кафе через улицу проглотил завтрак – два йогурта и блинчики с повидлом. Без пяти десять я вышел из трамвая у Национального театра и ровно в десять оказался в бистро «У Петра».

– Здравствуйте.

Капитан был уже тут. Бистро открыли совсем недавно, и, за исключением двух девушек, склонившихся над стаканами сока, мы были единственными посетителями.

– Здравствуйте, – отозвался капитан.

Я сел напротив, испытывая неловкость от того, что не знал, как мне его называть. Товарищ капитан или пан Грешный? Вдруг он не хочет, чтобы к нему здесь обращались «товарищ капитан»? Из затруднения меня вывел официант. Смерив меня испытующим взглядом, он безучастно сказал:

– Слушаю вас.

– Кофе, – попросил я.

– И вам еще кофе, товарищ капитан?

Одну чашку он успел уже выпить.

– Нет, хватит. – Капитан оглянулся на девушек. – Дайте мне тоже сок.

Официант отошел, а я не сдержался и отпустил замечание:

– При вашей-то профессии… Странно, что вас здесь знают.

– Гм, – произнес Грешный, – я работаю в розыске пятнадцать лет, а этот официант здесь, должно быть, еще больше. Прага невелика, молодой человек.

– Да я так, – пожал я плечами и оглядел капитана. На сколько он тянет? Лет на сорок, может, на сорок с небольшим. Он хорошо выглядит, а я – не так уж и молодо.

Я ждал, когда он начнет. Капитан помедлил, пока официант, принеся и поставив перед нами заказанное, не ушел.

– Итак, – приступил он к делу, – вам ничего не пришло в голову, вы ничего не вспомнили и незачем было звонить мне.

– Именно… – А ведь я собирался позвонить ему уже в воскресенье вечером. Насчет песни «День как любой другой». И насчет Бонди. Хорошо, что мне отсоветовала моя бывшая жена. Уличили-то Колду!

– Ну а мы времени даром не теряли, – продолжал капитан, – и кое-чего добились.

Он помолчал и пристально посмотрел мне в глаза. Сейчас скажет, спокойно ожидал я. О Колде.

– В понедельник я допрашивал молодых людей из оркестра Черной.

– Знаю, – не удержался я.

Грешный поднял брови:

– Значит, и вы не потратили вчерашний день впустую.

Я улыбнулся. Знал бы он, как я его потратил!

– Так вот, мы кое-чего добились, – хмуро повторил капитан. – Вы же больше не можете добавить ничего интересного, не так ли?

Я не понимал, зачем он опять возвращается к моим показаниям.

– Так, – подтвердил я.

– А как вы относитесь к Богуславу Колде? – вдруг выпалил капитан.

Вот оно! Наконец-то! – подумал я с облегчением, подыскивая подходящий ответ.

– Не то чтобы мы большие друзья. – Я изобразил улыбку. – Вам небось известно – почему.

– Да, – кивнул капитан. – У Черной были причины расстаться с вами.

Ясно, куда клонит Грешный. Вступать с ним в прения относительно причин и следствий сейчас не стоит.

– Из-за пана Колды, так?

– Помимо всего прочего, – ответил я.

– А вы, разумеется, ревновали…

– Скорее злился, – осторожно уточнил я, – а вы бы на моем месте не злились?

– Это вопрос формулировки, – заявил капитан, – я бы, например, ревновал.

– Пусть будет так, – согласился я, – если дело лишь в формулировке, то можно считать, что я ревновал.

– Тем самым в вашем отношении к Черной, гм… появился новый оттенок.

– Да нет, – покачал я головой.

– Как это нет?! – возмутился капитан. – Уж коли мы строим из себя психологов-дилетантов, так не внушайте мне, что, когда она сошлась с Колдой, а вам был дан от ворот поворот, вы ее за это стали любить еще сильнее.

– Я так не говорил, – возразил я.

– Еще бы, – сказал капитан, – да вы ее должны были люто возненавидеть. Признайтесь, пан Бичовский…

– Не возьму в толк, зачем к этому снова возвращаться, – ответил я неохотно. – Я рассказал вам все о наших с Зузаной взаимоотношениях. Все как было. Почему же сейчас…

– Эти два дня мы не сидели сложа руки, пан Бичовский.

– Знаю. И еще знаю, что вы посадили Колду. Почему же…

Капитан меня перебил.

– Вас кто-то разыграл, молодой человек… Пана Колду мы вовсе не посадили, как вы это называете. Наоборот!

– То есть как наоборот? – непонимающе пробормотал я.

– Допейте свой кофе, – сказал капитан, – время – чрезвычайно драгоценная вещь, а нас с вами ждет еще масса дел. Вам известно, что такое очная ставка?

Допив кофе, я почувствовал, как сжался мой желудок, и извлек из кармана сигарету.

– Не стоит, – остановил меня капитан. – Расплатимся. У меня в кабинете тоже есть пепельница.

18

Мы с Колдой сидели почти рядом на стульях, капитан – напротив, за столом, а у окна, возле низкого столика, склонился над машинкой верзила, который снимал с меня показания в ночь с субботы на воскресенье.

– Продолжайте, – произнес капитан, обращаясь к Колде.

На Богоуше не оказалось полосатой одежды, к которой не положен галстук. Он был хорошо выбрит, опрятен и одет с присущей ему продуманной элегантностью.

– Это, собственно, все, – сказал Колда и виновато поглядел на меня. Я снова увяз по самые уши. Колда показал, что после ухода Бонди он оставался у Черной примерно полчаса и около семи тоже ушел. И если бы только это…

– Ну, что скажете, пан Бичовский?

Что мне сказать! Кошмарнее всего то, что Зузана, по словам Колды, попросила его остаться. На весь вечер. Дожидаться моего появления. Якобы боялась быть со мною наедине. И это мог подтвердить Бонди. Она сказала это еще при нем. Как там вчера вечером говорил Гертнер? Женщины – темные лошадки.

– Но это же полнейшая бессмыслица, – возразил я беспомощно. – В субботу я вам выложил все начистоту.

– И только по рассеянности забыли упомянуть, что Черная вас боялась!

У Колды, по мнению капитана, было безупречное алиби. Начиная с семи и вплоть до полуночи. Три человека, на которых он сослался, допрошенные поодиночке, не преминули засвидетельствовать это. Потому Колду и задержали в понедельник допоздна. Проверяли его алиби.

– Я не мог у нее остаться, – понурясь, говорил Колда, – то есть если бы знал…

– Причем Черная, очевидно, имела какие-то основания для страха, – повернулся ко мне капитан. – Может быть, вы ей угрожали? Только больше не пытайтесь мне втолковать, – он постучал по папке, что лежала на столе, – будто собирались провести приятный вечерок, оживляя его игрой на скрипке, ладно?

– Но когда я пришел к Зузане, дверь была заперта, – сказал я невпопад.

– Это верно, – ответил капитан. – Кстати, других ключей, помимо ваших, в квартире не найдено.

– Вот видите, – отчаянно защищался я. – А у Зузаны ведь были свои! Где же они?! Я… слушайте, а что, если убийца… как-никак он должен был запереть за собой! Он их и взял. У меня была только моя связка.

– Пан Бичовский, – с состраданием сказал капитан, – это для вас слишком слабая зацепка. Другие ключи вы могли просто выбросить. Время на это у вас было.

– Я могу уйти? – спросил Колда.

Грешный кивнул.

– Можете, только скажите коллеге, – указал он на верзилу, – где вас можно найти. На случай, если понадобитесь нам.

– Значит, сегодня вечером я буду в «Букашке», – озадаченно начал вспоминать Колда, – утром…

– Да нет, – прервал его верзила, – нас интересует только, не выедете ли вы в ближайшие дни из Праги. Сможем ли мы застать вас по вашему адресу. – Он начал перебирать бумаги перед собой.

– То есть дома? – сообразил Колда. – Ну да. На этой неделе вся группа будет безвылазно в Праге.

– Этого вполне достаточно, – сказал верзила, и Богоушек Колда с облегчением поднялся со стула.

– До свидания, – попрощался он вежливо сначала с верзилой, а потом с капитаном. Меня он не удостоил вниманием.

– И что бы вам не признаться, – через какое-то время произнес капитан. – Вам не кажется, что это было бы самое разумное?

– Не знаю, – ответил я, – что вы тут усмотрели разумного, только в смерти Зузаны я не виноват.

– Не виновен, – машинально, скорее для порядка, поправил меня капитан.

– Да, не виновен, – повторил я.

– Но ведь ваше алиби… – Капитан невесело покачал головой.

– В другой раз буду внимательнее, – отрезал я, – и постараюсь запастись более надежным. Почем мне было знать…

– Перестаньте кричать, – сказал капитан, – этим ничего не добьетесь. Попробуем лучше, если вы не против, бросить свежий взгляд на все то, что нам известно.

Я кивнул, и капитан зашуршал бумагами в своей папке.

– Я буду строго следовать показаниям, – поднял он глаза от документов, – вашим и всех остальных. Если что-то напутаю, не откажите в любезности поправить меня.

– Хорошо.

– Так вот, все происходило приблизительно так. Суббота, вторая половина дня, точное время пока не имеет значения. Черная и Бонди беседуют с вами в Доме трудящихся. Вы договариваетесь с Черной, что встретитесь в восемь часов. Кстати, – капитан снова оторвался от бумаг, – пан Бонди это подтвердил. Дальше. Черная должна была записывать в «Беседе» программу для телевидения, но запись по техническим причинам, как объяснил пан Бонди, сорвалась. Поэтому она уехала домой вместе с Бонди. В квартире Черной они были, по словам Бонди, в полшестого. Бонди находился там примерно три четверти часа, пока не пришел Колда. Бонди подтвердил, что Черная просила Колду провести у нее весь вечер. Она объявила, что позвала вас, так как вы этого хотели, но боится вашей встречи. Колда отговорился тем, что у него на семь часов назначено важное свидание, и обещал ей позвонить.

– И что же, – прервал я капитана, – позвонил? Капитан покачал головой.

– Нет. При допросе он пояснил, что сказал это просто так, чтобы Черная не боялась. – Капитан грустно улыбнулся. – И вообще, он заявил – и это говорит в вашу пользу, пан Бичовский, – что считал опасения Черной несколько, гм, преувеличенными. По его мнению, она любила преувеличивать. Видите, я ничего от вас не скрываю. – Капитан вопрошающим взглядом посмотрел на меня.

– Я от вас тоже.

– Продолжим. Гуго Бонди ушел от Черной примерно в четверть седьмого. Богуслав Колда каких-нибудь полчаса спустя. А убийство, – капитан закрыл свою папку, – убийство было совершено, согласно медицинской экспертизе, между восемью и девятью.

Я молчал.

– Так что у нас возникает подозрение…

– Значит, подозреваете меня не только вы?

– Не надо придираться к формулировкам. Вы же понимаете, дело это нешуточное.

Я понимал. Черт возьми, я отлично понимал, что тут не до шуток.

– Слово за вами.

Я вспомнил разговор с Гедой.

– А что было на Зузане до ухода Бонди и Колды? То же, в чем она заезжала ко мне в Дом трудящихся? Такое платье…

Капитан не дал мне договорить.

– Да вы прирожденный частный детектив! Мы знаем, в каком платье была Черная, когда встречалась с вами. И если вам это интересно, то так же она была одета и тогда, когда они с Гуго Бонди разучивали вечером вашу песенку.

– Ясно, – выдохнул я.

– Я не хотел вам об этом говорить, но… Когда пан Бонди ушел, – капитан откашлялся, – Черная, гм… переоделась. То, что было на ней в момент ее смерти, она надела… скажем так, в присутствии Богуслава Колды.

Не имело смысла указывать капитану на то, что перед моим визитом Зузана, по логике вещей, должна была снова переодеться. Но уже не успела. Алиби Колды, надо думать, неуязвимо.

– Так что скажете?

Я сознавал, что молчание мне не слишком поможет, и дал ход теории своей бывшей жены.

– Я бы немного уточнил заключение этой вашей медицинской экспертизы. Убийство было совершено никак не позже, чем, скажем, без четверти восемь. Я ведь не имел обыкновения опаздывать. – И я развернул перед капитаном теорию Геды, живописуя Зузанину суетность.

– Любопытно, – сказал капитан. – Заметно, что эти два дня вы не потратили впустую.

– Это все моя жена, – пожал я плечами, – я был у нее в воскресенье вечером.

Капитан недоуменно поднял брови.

– То есть, – поправился я, смутясь, – моя бывшая жена.

– Вы все еще поддерживаете отношения со своей первой женой? – с интересом спросил капитан, дав мне прикурить.

– Вам это странно?

Верзила в своем углу сосредоточенно стучал по клавишам пишущей машинки. Я как-то перестал обращать на него внимание.

– Не знаю, – ответил капитан. – Мне это кажется несколько необычным. Да и вы сами…

– Кем же я вам кажусь?

– Не знаю, – повторил капитан, – безусловно, вы особого склада человек.

– Возможно. Но не убийца.

19

В конце концов меня отпустили, любезно предупредив, что если я вдруг вздумаю, например, отправиться на прогулку в Шарку или Суходол, то обязан об этом сообщить. Счет времени, что прошло с того момента, когда я нашел Зузану, все еще можно было вести на часы. Был вторник, двенадцать часов двадцать семь минут. Ровно. Люди на улицах, по-видимому, шли обедать. Значит, Зузана не хотела оставаться со мною наедине. Боялась. А перед тем она занималась любовью с Колдой. Это было ясно из намеков капитана. А может, Бонди с Колдой сговорились? Да нет, чистая фантазия.

В два часа меня ждет встреча с ансамблем в Доме трудящихся. Концерта у нас сегодня нет, но мы собирались обсудить, что петь в этом году на очередной «Лире». По словам Камила, мы ее пару раз почти выиграли, с третьей же попытки выиграем наверняка.

– Ой, это ты, привет!

В меня врезался и теперь скороговоркой извинялся Анди Арношт.

– Я тебя чуть не убил!

Он, как всегда, преувеличивал.

– Привет, – Сказал я и добавил злорадно: – Ну как, потрудились вчера с Томом над мюзиклом?

Анди состроил скорбную гримасу.

– И не спрашивай! Этот негодяй не появился. А я из-за него обегал всю Прагу. Все кабаки!

У меня не хватило совести сказать Анди, где провел Гертнер вчерашний вечер. Он еще успеет это узнать от барменши в «Ротонде».

– Я просто в ярости, – с жаром объяснял Анди, – у меня ведь музыка написана! А как давно она во мне! – постучал он себя по голове, чтобы облегчить мне возможные поиски.

– Серьезно? – заинтересовался я.

Анди слегка поколебался.

– Послушай, Честмир, ты знаешь это Томово либретто?

– Да, немного.

Хотя, подумалось мне, я должен был бы его знать досконально. Этот великий замысел Гертнера. Единственный, который творец вынашивает всю жизнь. О том, как мы начинали, наша старая компания из Врбова. Короче, о звезде, летящей в небо.

Впрочем, нет, тут же дошло до меня, я-то эту историю знаю несколько иначе, чем Томаш. И иначе знает ее Добеш. И иначе знала Зузана.

В интервью для печати она неизменно восхваляла наш Врбов. Деревня как на открытке, музыкальный папаша – все это крайне трогало публику. А наша бит-группа выглядела на подобном фоне этаким кружком «патриотов из глубинки», которые на досуге читают одноименное сочинение Раиса и развешивают дома картинки из народной жизни Йозефа Лады.

Вот это и называется «индивидуальный образ объективной действительности». И было совершенно бесполезно говорить Зузане:

– Ты что, забыла, как раздражала нас эта дыра? Городок, где все заглядывают друг другу в тарелки и под кровать. Где можно желать только одного – бежать отсюда! Что мы все в конце концов и сделали.

Но Зузана об этом не помнила – или не хотела помнить. Да и в ее репертуаре, особенно в последний период, когда она стала целенаправленно добиваться трона и короны чешской поп-музыки, хватало клюквы в духе «Избушек под горами». Родные просторы были в моде.

– Нет, знаешь ты это либретто или не знаешь? – наседал Анди.

– Да говорю же тебе: немного, в общих чертах.

– Ну ладно, – милостиво заключил Анди. – А то я нарочно спросил. Чтобы Тома не подвести, понял?

– Нет.

– Боже мой, – с сочувствием вздохнул Анди, – а вдруг бы ты украл его идею?

– Да что ты, не украду, – пообещал я. Великодушие не позволило мне объяснить Анди, что, как говаривали предки, грешно обирать нищего, тем более когда это твой товарищ. И откуда только Зузанка взяла, что я не люблю людей!

– Уверен, это будет сенсация! – набрал новую порцию воздуха Анди. – Молодой певец, лауреат «Кокоржинского дрозда», едет, видишь ли, в Прагу. Сам он из деревни, но у них там есть ансамбль… Ребята, конечно, не профи…

– Не профи? – переспросил я.

– Ну, не профессионалы, – снисходительно пояснил малыш Анди. – Но группа что надо. И вот этот козел…

– Какой козел?

Любовь Анди к жаргонным словечкам меня несколько сбивала с толку.

– Ну, козел, который выиграл «Дрозда», ясно?

– Ага.

– В общем, он думает, что он звезда, второй Готт или, к примеру, Пилат. Понял?

Это я понял. Любой из жрецов поп-музыки с радостью заменил бы Маэстро. До сих пор я следил за полетом творческой мысли Анди без особого напряжения.

– Ну вот, – сказал Анди, – значит, этот идиот в Праге. Так, да?

– Тебе виднее, – заметил я. То, что козел превратился в идиота, от меня не ускользнуло.

– Само собой, – заявил Анди. – Думает, его там только и ждали.

– Да ну? – Меня разобрало любопытство. – А его, ясное дело, никто не ждал?

– Точно, – обрадовался, почуяв мой интерес, Анди, – в этом-то вся и штука!

– А потом он возвращается в родную деревню к своему комбайну, и каждое воскресенье эти лабухи играют на танцах… – предложил я приемлемую, на мой взгляд, развязку душераздирающего сюжета.

– К какому комбайну? – растерялся Анди. – Я что, сказал, что он комбайнер?

– В общем-то нет, просто…

Анди присвистнул.

– А я и забыл, что у этого типа должна быть профессия… Постой, может, сделать из него механизатора?

– Годится, ловкий ход.

– Но главное впереди, – ликовал Анди, – главное – интрига!

– Как, это еще не все? – притворно ужаснулся я. На самом деле бред диск-жокея меня искренне забавлял.

– Да что ты! В этой дыре, где он, стало быть, работал механизатором, у него была девица!

– Маруна, – предложил я, но в голове Анди созрела другая идея.

– Да не Маруна, а Итка. Эта его девица тоже пела с теми лабухами. А когда он дернул в Прагу…

– Кто, козел? – перебил я.

– Ну да, этот идиот, – продолжал Анди. – Их, как говорится, развела судьба, и вот Итка получает письмо от одной популярной певицы: перестань, мол, зариться на своего дружка, мы, мол, с ним собираемся пожениться. Потому как она знаменитая и этот тип тоже таким станет.

– Но ведь она, эта твоя знаменитость, не могла знать…

– Чего? – забеспокоился Анди.

– Прославится козел или нет.

– И не знала, – горячо начал объяснять Анди, – но ведь она в него втюрилась.

– Так что бы ей, при ее-то блате, не помочь ему? – поинтересовался я, злорадствуя, что Анди заблудился в дебрях собственного сюжета.

– Э-э, ты ее не знаешь, – глубокомысленно подмигнул Анди, – такая, между нами говоря, стерва!

– Кто? Маруна?… То есть нет… Итка?

– Да нет же, – сказал Анди, – я про певицу. Она представляла себе дело так, что этот тип пробьется сам.

– А когда он не пробился…

– Ну да, – закончил Анди, – она его бросила.

– Зараза, – подытожил я.

– Не говори, – согласился Анди.

– И чем же это все кончится?

– Что – все?

– Да эта история с козлом и Иткой, которой та зараза написала письмо.

. – Они поженятся, – восторженно объявил Анди, – Итка его простит.

– Обалдеть, – я был просто сражен, – ничего не скажешь, Анди, здорово закручено.

– Правда? – обрадовался диск-жокей. – Меня, понимаешь, тошнит от всяких там подделок под Шекспира и компанию.

– Верно, – сказал я. – Оригинальное творчество – великое дело.

– Не прибедняйся, Честик, ты тоже кое-что можешь!

– И мне так казалось, – голос мой окрасился скорбью, – но вашему сюжету остается только завидовать.

– Смотри не укради!

– Боже сохрани, – развеселился я, – честное слово, не украду.

– Ты настоящий друг, – похвалил меня Анди. – На премьере в Карлине мы с Томом оставим тебе место в нашей ложе.

– Спасибо, – растрогался я.

– И тут такой прокол, – погрустнел Анди. – Я-то думал, что Итку, этого самородка из глубинки, будет играть Зузана.

Зузана… Слова Анди вернули меня от беспечной болтовни к горькой действительности. Так вот как выглядит мюзикл, который, согласно вчерашним откровениям Гертнера, был списан с нашей истории. У меня не было причин не верить простодушному Анди. Да, узнать нашу историю во всем этом мог бы, сняв слой всевозможных напластований, только искушенный психоаналитик. И Томаш еще мечтает о Карлине! Какое счастье, что Зузана Умерла…

– Я думал, у вас дело на мази, – сказал я Анди, – ведь ваш мюзикл вроде бы ставят в Жижкове на Малой сцене?

– Ну да, мы репетировали в субботу допоздна, но это все еще в процессе становления, ясно? «Работа в процессе», Джойс, понял?

Речь Анди пестрила этими двумя словечками, «ясно» и «понял» со знаком вопроса, хотя ничего такого, что требовало бы приложения усилий для уяснения и понимания, он не высказывал. Всякий раз, когда с языка Анди слетало: «И вот я перешел улицу, понял?» – мне хотелось вставить: «Как не понять, Анди, ты перешел улицу!» Впрочем, моя душевная чуткость никогда не позволяла мне вести себя так недостойно, и я трусливо уверял себя, что тут виновата скорее наша родная речь, чем интеллектуальные потенции ее осквернителя.

– Как бы то ни было, Зузане эту Итку уже не сыграть, – хмуро сказал я.

– Прости, – застонал Анди, – я, наверное, натрепал много такого, что тебе больно слышать! Но все же имей в виду, Честмир: если не в Карлин, то на Малую сцену, на премьеру, ты просто обязан прийти.

20

– Cui bono? – спросила Геда. – Кому на пользу? Было начало второго. Мы сидели в комнате Геды в редакции «Подружки».

– Это все теория, – возразил я. – В нашем случае ответ звучит: никому.

Я точно воспроизвел Геде свой сегодняшний разговор с капитаном. Вернее сказать – допрос.

– Погоди, – сказала Геда. – Старайся видеть вещи объективно. Вот, допустим, я…

– Ну уж ты-то тут вообще ни при чем.

– Ты думаешь? – улыбнулась Геда. – Судя по тому, что ты мне говорил, этот твой грешный капитан, – скаламбурила она, – вполне может рассуждать так: они разведены, но все еще поддерживают отношения. Он больше не женился, она тоже пока не вышла замуж. Почему? И первым человеком, с которым он поспешил поделиться и посоветоваться, была его жена.

– Чтобы она потом в свою очередь поделилась с половиной Праги, – саркастически заметил я.

– Что ты хочешь этим сказать? – смешалась Геда. Я кивнул в сторону канцелярии:

– Богунка.

Моя бывшая жена слегка покраснела:

– Это к делу не относится. Дай мне, пожалуйста, договорить.

– Молчу, – уступил я.

– Ну вот, – продолжала Геда. – Этот твой капитан вполне может рассуждать так: появилась опасность, что ты во второй раз женишься, и я…

– Да, но капитан знает, – возразил я здраво, – что мы с Зузанкой разошлись. Уже полгода назад. А еще ему известно, что мое место занял Богоуш Колда и что в тот вечер, прежде чем должен был прийти я, он с Зузанкой… занимался любовью, – благопристойно закончил я.

– Конечно, – кивнула Геда, – я только хотела показать, как сложна объективная оценка. Ты делаешь ошибку, ломая голову над тем, кто мог убить, потому что…

– Извини, – перебил я, – но если это ошибка, я ее делаю из-за того, что подозревают меня. И кажется, только меня одного.

– И эта мысль тебе не дает покоя, у тебя в голове засело, что ты не убивал. А если не исходить из самозащиты, надо мыслить иначе. Тогда, может быть, ты что-то вспомнишь, что-то такое, что тебе пока кажется не стоящим внимания, малозначительным, но что на самом деле и есть главное.

– И как же мне действовать?

– Представь себе, – предложила Геда, – что ты мог это сделать. Теоретически. Ты, как любой другой. И сопоставляй свои возможности и свои мотивы с шансами всех других.

– Но я это и делаю!

– Нет, – сказала Геда, – ты подозревал то Бонди, то Колду. А когда оказалось, что зря, попал в тупик. Тебе больше некого подозревать. Нет, это никуда не годится.

– Точно, – горячо поддержал ее я.

– Постой, – не дала сбить себя Геда. – Пойми меня правильно. Я хочу убедить тебя, – она запнулась, – в твоих же интересах, разумеется… рассуждать иначе. Объективно.

– Это не так легко, – возразил я. – Ведь передо мной скорая и единственная перспектива быть арестованным, если я…

– Именно, – сказала Геда, – убийство вообще-то вещь немудреная, но далеко не всегда. Сегодня вторник, а это случилось в субботу. Завтра тебя вряд ли арестуют. Ухватись за то, что побуждает тебя задуматься, что вызывает малейшее сомнение. Это единственно разумное Решение.

И я принялся прикидывать:

– Убийца, конечно, не я, ну да ладно. Прежде всего, когда я пришел к Зузане, было заперто. Других ключей, кроме тех, что милиция забрала у меня, в квартире не нашли. Значит, у кого ключи, тот и убийца, потому что у Зузаны, насколько мне известно, были только две связки. Ту, что держал у себя я, она хотела получить у меня обратно.

– Не бог весть что, – оценила Геда. – Скажу тебе точь-в-точь как этот твой капитан. Убийца забрал Зузанины ключи, запер дверь, выбросил их во Влтаву и спокойно пошел спать.

– Не то чтобы капитан сказал именно это, – усмехнулся я, – но…

– Но смысл такой. Я же, Честмир, знаю, что ты невиновен.

Честмиром Геда называла меня в те давно прошедшие времена в знак особой любви. Она усвоила, что усечение моего имени мне не по нутру. Впрочем, может, и не от любви. Чем-чем, а тактом Геда не обделена.

– Ну ладно, положим, эта версия не годится. Но Колда… Что значат его слова – а я, конечно, не верю, что так сказала Зузана…

– Какие слова?

– Будто она меня боится.

– А, ну да.

– Все осложняется тем, что это подтвердил Бонди. Но ведь они могли сговориться, и Бонди покрывает Колду.

– Погоди, – встрепенулась Геда, – а может, дело в Бонди? Вдруг это Колда покрывает Бонди? Что, если Бонди вызвался – ведь он же был при этом! – раз Богоуш занят, побыть с Зузаной? Какое у Бонди, собственно, алиби?

– Вот-вот, – обрадовался я, – похоже на то. Причем легко найти причины, по которым Колда может покрывать Бонди. Например, я. Ненависть ко мне. Скажем, Зузанка думала со мной помириться…

– Гм, – нахмурилась Геда, – тебе виднее.

– Что еще? – вслух размышлял я. – Ну, убийцу-психопата я исключаю. Тут моя фантазия бессильна.

Геда кивнула.

– С другой стороны, – продолжал я, – если Бонди и Колда не лгут, то от семи до без пятнадцати восемь к Зузане мог прийти кто-то третий.

– Да, – поддержала мою мысль Геда, – если эти двое не лгут, то, может, Зузана после ухода Колды позвонила кому-нибудь и позвала его, сказав, что не хочет быть с тобою наедине.

– Либо она позвонила еще при них обоих или же только при Колде, который это отрицает, по каким-то соображениям решив молчать.

– Ну что же, – согласилась Геда, – примерно так все, наверное, и было. Но cui bono? – кому на пользу? От чего мы ушли, к тому и вернулись…

– Послушай-ка, тут мы, правда, оказываемся в области головокружительных домыслов, но все же… Группа Добеша – это высший класс, так? Не в пример, скажем, той, где играю я с Камилом. Ну а в «Ротонду» в понедельник вечером Бонди и Добеш пришли с Милонем…

– С Пилатом?

– С кем же еще! Вот и подумай. Новым солистом группы наверняка станет Милонь. Чем тебе не cui bono? И мало того, Пилат завел со мною невнятный разговор – перед тем, правда, здорово набравшись, – что, мол, он-то знает о смерти Зузаны побольше, чем все другие, вместе взятые.

– Но зачем нужна Пилату группа Добеша? – возразила Геда. – Это скорее Бонди…

– Да хоть бы и так, – улыбнулся я. Для меня не были тайной экономические итоги менеджерской деятельности Бонди. Пилат за свои зарубежные гастроли никогда не загребал столько, сколько под началом Бонди имела Зузанка.

– Бонди и Колда, – сказала Геда, поднимая трубку зазвонившего телефона, – вот кем тебе надо заняться.

– Займусь, – пообещал я.

– А вы уверены, что дело так серьезно? – спросила испуганно Геда после достаточно продолжительной паузы, нарушаемой лишь сочувственным поддакиванием.

Я встал. У Геды были часы ее телефонных аудиенций, а у «подружек» – свои проблемы.

– Если, конечно, он и впрямь такой садист… – говорила возмущенно Геда.

– Пока, – шевельнул я губами.

Она прикрыла трубку:

– Позвони!

Уже в дверях я услышал:

– Нет, такого позволять нельзя. В случае чего вызывайте милицию.

21

– Все, уважаемые, успокойтесь, – грозно произнес Камил, – не то у меня лопнет терпение.

У ребят возникли разные мнения насчет нашего конкурсного репертуара. Единодушны они были лишь в неприятии идей Камила. Наконец мы сошлись на компромиссе. Этот компромисс был интересен для меня тем, что на период фестиваля я фактически оказался свободен. А если верно истолковал недомолвки Камила, то, возможно, не только на период фестиваля. На кой черт возражать и сопротивляться? Все еще остались, а я ушел. Никто меня не удерживал. Был вторник, полвосьмого вечера. Меня интересовали Бонди и Колда. Помнится, в кабинете у капитана Колда говорил, что вечером будет в «Букашке». «Б-клуб» имел многолетнюю историю. До войны в подвальчике на Малой Стране выступал, бывало, Э. А. Лонген, захаживал сюда Карел Ламач и прочая киношная братия. Здесь сменяли друг друга литературные кабаре. Едва ли не во всех мемуарных сочинениях поминался этот подвальчик. Сегодняшний «Б-клуб», однако, не имел почти ничего общего с традициями литературного кабаре. Почти. Ибо с вездесущими дискотеками здесь за место под солнцем сражалась клубная культура высокого класса, поощряемая Союзом молодежи, который стал шефом «Б-клуба». Мим Бридлер – на него я наткнулся перед входом в толпе юнцов – был из тех энтузиастов, которые верили, что эта публика, штурмующая сегодня дискотеки, будет спустя год, а то и раньше, рваться на поэзию и пантомиму. Почему бы и нет, в конце концов? Я видел программу Бридлера в память недавно умершего русского клоуна Енгибарова: в «Букашке» был, можно сказать, аншлаг.

– Чего это тебя занесло сюда сегодня? – поинтересовался я вместо приветствия.

– Салют! – Бридлер широко улыбнулся. Все внесценическое поведение и облик этого обладающего необычайным носом, большеротого и бледного человека казались частью то ли задуманного, то ли исполняемого этюда. – В девять я тут выступаю.

– Как это? – изумился я. – Мне казалось, сегодня дискотека.

– Да, – сказал Бридлер, – но с двадцатиминутной порцией культуры.

– А-а, – протянул я. Вот ведь что выдумали, ловкачи! Яд культуры, вливаемый по каплям, должен исподволь подорвать всеобщее обожание однообразного, доводящего до идиотизма хаоса децибелов.

– Нам бы еще внутрь попасть, – кивнул я на запертую входную дверь с табличкой «Билеты проданы».

– Разрешите. – Бридлер прокладывал путь среди покуривающих подростков, которые как будто ожидали, что произойдет чудо и они окажутся внутри, а я шел за ним.

Бух, бух! Звонка не было, так что Бридлер стучал кулаком, а подростки смотрели на него полными надежды глазами. По ступеням шумно поднялся собрат Бубеничека Саша Лютых, один из первых горячих популяризаторов каратэ в Чехии. Комментариев это, очевидно, не требует. Узнав нас, он помахал, развел руками и потопал по лестнице вниз.

– Забыл ключи, – коротко перевел мне мим на язык слов жестикуляцию вышибалы.

– Возьмите меня с собой… – попросила Бридлера озябшая девчушка лет шестнадцати в мини-юбке и с густо накрашенными губками – настоящее яичко к Пасхе.

– А что скажут папа с мамой? – ласково осадил ее мим. Губки ответили грубостью, и девица исчезла в толпе позади нас.

Лютых повернул ключ, приоткрыл дверь, и мы проскользнули в щель. Старания нескольких акселератов проникнуть вслед за нами были наперед обречены на неудачу. Мастер каратэ Саша Лютых знал свое дело.

– Что, Колда здесь? – спросил я, пока мы спускались по винтовой лестнице. На стене, которая в прежние времена, насколько мне помнилось, была декорирована конвертами от пластинок, теперь красовались рисунки какого-то молодого художника.

– Здесь, – кивнул Саша, – в кабинете у шефа. Шефом в «Букашке» был Вашек Крапива. Если к подвальчику начала потихоньку возвращаться память о его лучших днях, то это во многом было заслугой Вашека. Перед директорским кабинетом мы разошлись. Бридлер направился в гримерную, а Саша в бар, где, впрочем, в отличие от «Ротонды», подавали только безалкогольные напитки. Я постучал и открыл дверь. Крапива и Колда были в кабинете не одни. Возле низкого столика сидел на ящике еще один мой знакомый – Добеш.

– Привет.

Все трое смотрели на меня как на привидение. Первым опомнился Крапива.

– Как, ты еще жив?

– А ты меня похоронил?

– Ребята сказали мне, – Крапива мотнул головой в сторону Добеша и Колды, – что тебя замели.

– То же самое Добеш говорил мне вчера о Колде, – усмехнулся я.

Добеш расхохотался:

– Эх вы, душегубы, хоть бы руки друг другу подали!

– Дурацкая шутка, – запротестовал Колда.

– Я того же мнения, – согласился я. – Бонди не придет?

– А что? – забавлялся Добеш. – Настал его черед?

– В каком смысле?

– Я про ваш гангстерский синдикат.

Черный юмор Добеша заметно нервировал Богоуша.

– Ты надолго?

Я кивнул:

– Да, побуду… Так что Бонди?

– Не знаю, – пожал Колда плечами, – может, посидим в баре? – предложил он как бы невзначай.

– Ладно, – сказал я, а Добеш крикнул нам вслед, когда мы выходили из кабинета:

– Смотрите там поосторожнее с певицами, не то я останусь без ансамбля.

В углу бара стояли три столика для исполнителей. Я сел за один из них, а через минуту ко мне присоединился Колда с двумя стаканами лимонада. Я ждал, когда он начнет.

– Злишься на меня? – осторожно спросил он. – Мы с тобой никогда не говорили об этом, но…

– Погоди, – сказал я, – из-за чего мне злиться? Из-за твоих показаний?

– Нет, потому что я увел у тебя Зузану.

– Распространяться об этом не имеет смысла, – я глотнул лимонада, – про все это сейчас можно смело забыть.

– Ладно… – с заметным облегчением отозвался Колда.

– Принимаю просто как факт. Ведь мы все равно разошлись с Зузаной, уже полгода тому назад, ты же знаешь. Но, так сказать, остались друзьями.

– А я с ней… встречался… три месяца.

– То-то и оно. Ты, конечно, думал, что я с ней разделался из ревности?

Богоуш кивнул:

– Кто же еще мог ее убить?

– А выходит, мы с тобой в одинаковом положении, – сказал я. – Да, я смирился с тем, что потерял Зузану. Но что привело меня в бешенство, так это как ты подставил меня, бессовестно наврав, будто Зузана меня боялась.

Колда обиженно завертел головой:

– Нет, не наврал, спроси у Бонди.

– Похоже, вы с Бонди сговорились вырыть мне яму!

– Да точно она так сказала, – настаивал Колда.

– Тогда будь любезен передать все дословно.

– Я стоял в дверях, когда об этом зашел разговор. То есть… надо было забрать из машины пакет с нотами. Зузана его там забыла.

– Почему же не пошел Бонди? – подозрительно спросил я. – Ведь это его машина.

– Ты же знаешь, у него одышка от подъема по лестнице!

– Понятно.

– А Зузана и говорит: в восемь придет Бичовский. Взять свои вещи и поболтать. Ты останешься, Богоуш? Я ей сказал, что не могу, что в семь меня ждут.

– А Зузана?

– Разозлилась. Что, мол, я буду делать одна с этим психом, – Колда, извиняясь, пожал плечами, – боюсь оставаться с ним с глазу на глаз.

– Так в точности и сказала?

– Так и сказала. А я ей – ну ладно, я тебе звякну и, если он вздумает приставать к тебе, приду и хорошенько врежу ему… А потом я спустился к машине Бонди, она напротив дома была, на другой стороне, там, где разрешена стоянка.

– А когда вернулся?

– О тебе мы больше не говорили. Бонди наигрывал на фоно ту твою песню, а Зузана пела.

– И они записали ее на магнитофон.

– Может быть, – сказал Колда, – я не знаю, я читал. Но очень может быть, потому что еще в «Беседе» Бонди обещал Добешу, что он это потом сможет послушать.

– Но запись оставил у Зузаны, – отметил я вскользь, скорее для себя. – А дальше?

– Ну, Бонди ушел, а я…

– А вы с Зузаной занялись любовью, – помог я Колде выйти из затруднения.

– Верно, – целомудренно опустил глаза Богоуш. -

Потом я тоже ушел.

– А пока ты был у Зузаны, не звонила она кому-нибудь? Понимаешь, Богоуш, я вот что подумал: раз она меня боялась и не хотела остаться со мной наедине, может, позвала кого-то еще?

– Нет, не звонила она, – покачал головой Колда, – пока я там был – не звонила.

– А не вышло ли у нее с кем-нибудь в последнее время ссоры или, скажем, скандала? Ведь у того, кто это сделал, должна же быть, черт побери, причина!

– Не знаю, – Колда выглядел потерянным, – насколько мне известно – нет.

Внезапно его осенило:

– А знаешь, Честмир, кажется, нам так все время и придется ходить в подозреваемых!

– Ясное дело, – сказал я скептически. – У тебя хоть есть твердое алиби на время после семи вечера.

– Это верно, – покраснел Богоуш.

– Слушай, а что это за алиби?

– А разве тебе капитан не сказал? – Лоб Богоуша покрылся капельками пота.

– Не-ет.

– Ну, я это… Зузане сказал, что буду в «Ротонде», и если что, так она туда может позвонить… но в «Ротонде» не был… я… нет, капитан тебе и впрямь не говорил?

– Да нет же, он сказал только, что твое алиби подтвердили трое. И что это алиби – с семи до полуночи.

– Я был у Пилата, – выдавливал из себя Колда, – мы договорились… устроить вечеринку…

До меня понемногу стало доходить. О бурной личной жизни Милоня Пилата ходило множество темных легенд.

– А ваши… гм… дамы – кто они?

– Одну ты должен знать. Это Богунка.

– Славикова?!

– Мне… – Богоуш сглотнул, – мне очень стыдно, поверь, Честмир!

– Знаешь, что я о тебе думаю?

То-то бы ликовал сейчас Томаш Гертнер! Гнусный тип. Таков был его диагноз.

– Честмир! – взмолился Богоуш.

– Ладно, – устало сказал я, – а о Зузанином заграничном контракте ты ничего не знаешь?

– Ничего, – воспрянул Колда, обрадованный переменой темы. – А что такое?

Он явно не притворялся. А я с огорчением подумал, что и сам мало что знаю. И забыл спросить у Геды – может, она что выведала?

– Да так, ничего.

– Ну, Честмир, твою руку в знак того, что ты больше не злишься!

Но рука Колды повисла в воздухе, в полосе отчуждения, отделявшей меня от него. Это было выше моих сил.

22

– С тех пор как у вас на шее оказалось это убийство, вы что-то приуныли, мальчики, – цинично подкалывал нас Добеш.

Мы сидели в зале, где еще не отзвучали аплодисменты в адрес завершившего свое выступление Бридлера. Сигаретный дым в снопах света, заливавшего подмостки, создавал душную фиолетовую завесу. За этой завесой кланялся мим. Рядом с нами остановился Крапива.

– Ну, ребята, что скажете?

Я понимал, что его вопрос относится не к выступлению Бридлера, а к реакции публики.

– Хорошо, – сказал я, – просто предел мечтаний.

Детишки в зале едва не отбили себе ладони.

– Пусть после этого скажут, что такого не бывает.

– Бывает, – Вашек польщенно заулыбался, попыхивая трубкой, – еще как бывает!

Добеш и Колда не возражали. На сцене меж тем появились ведущий Коубек и его коллега Мертлик. Эта пара выделялась на фоне диск-жокеев типа Анди Арношта своей интеллигентностью. Шоу любой ценой не было их целью. Они без суеты вели свою юную публику, которой годились чуть ли не в отцы (в отличие от кудрявого Кубы Коубека Мертлик даже щеголял солидной лысиной), туда, куда считали нужным. И куда считал нужным Вашек Крапива. И Бридлер. Мне это было по душе. Они выдумали для дискотеки веселое название «свистопляска». И этот термин постепенно входил в обиход.

Свистопляска – это встряска

душ и тел, и наш дуэт

ей дает зеленый свет…

«Букашку» осветили попеременно загорающиеся огни цветных ламп, и молодежь мигом вскочила с мест. А Мертлик и Коубек, как нарочно, начали с Фирманова. Мне вспомнился Бубеничек:

– Зузанка выступала тут как-то со стариком Фирмановым…

Фирманов был родом из России. Он еще после войны пел вместе с Влахом – исключительно на английском, потому что по-чешски не умел. А потом Мертлик поставил «Эмброуз систерз». Старый, добрый свинг. За роялем – Чарли Кунц. Подростки были явно озадачены и оживились, только когда настал черед тоже в свое время шестнадцатилетнего Поля Анки и старины Билла Хейли с их «Роком вокруг часов». Тут-то они завелись, но их танцевальные телодвижения были всего лишь имитацией буги-вуги, танца, которого они вовсе не знали и знать не могли. И в моей памяти всплыл один из первых перенятых нами образцов рока того же Хейли с текстом моего, двумя годами старше, товарища Эди:

Мой сладкий сон растаял вмиг:

милая звонила

и поехать на пикник

с нею заманила…

Ну и так далее. Это играли «Спутники», едва ли не первая широко известная группа, за которой потянулись «Мефисто», «Олимпик» и все другие. Добеш ушел, и мы с Колдой остались вдвоем.

– Может, пойдем к Вашеку в кабинет? – предложил Колда. – Там поспокойнее.

– Давай, – согласился я.

– Я тут кое-что вспомнил, – медленно проговорил Богоуш. – Добеш меня надоумил.

– Это насчет чего?

– Насчет Бонди.

– А-а, это когда Добеш трепался про третьего в нашем гангстерском синдикате?

– Ну да, – усмехнулся Богоуш.

– Разрешите вас пригласить?

Голос-то я слышал, да как-то не воспринял его. Он совершенно сливался с гомоном вокруг меня. Лишь после того, как вопрос был задан снова, я поднял глаза. Надо мной склонялась веснушчатая девушка, которая вчера показалась мне близнецом Марлен Жобер. Она упиралась руками в коленки и улыбалась.

– Я подожду тебя в кабинете, – осклабился Колда.

Я встал. Точно, это была она, побитая девица, позднее невеста Милоня. Нас втянула толпа танцующих.

– А вы, Честмир, мне так и не позвонили, – с упреком сказала она.

Надо же, помнит, как меня зовут.

– Яна, не так ли? – Я попробовал изобразить сложное танцевальное коленце на тему из «Как это глупо!» Фрэнка Синатры.

– Вы запомнили мое имя?

– Так вот, скажи, ты не многовато себе позволяешь? И кстати – где этот твой садист?

– Кто?!

– Извини, это я так окрестил того парня, что вчера врезал тебе в «Ротонде». Ну того самого, в кожаном пиджаке.

– Ах, этот, – усмехнулась Яна, – да вот он.

И она ткнула пальцем куда-то мне за плечо. Я оглянулся. Действительно, садист в темных очках подпирал стену поблизости от диск-жокейского пульта.

– Это твой парень?

– Мои парни меня не бьют.

– Вот как? – я недоумевал. – Так кто же он?

– Он был моим парнем, – ответила Яна, – а ты что подумал?

– Подумал, может, брат.

– К сожалению, я единственный ребенок…

– …несознательных родителей, – закончил я. – Дети – наше богатство!

– Ну уж, кто-кто, а мои родители на редкость сознательные.

– Как видно, не очень. Но если ты так за них заступаешься, то, наверное, ты хорошая дочь.

– Да, я такая, – кивнула Яна. – Может, посидим немного?

– Где?

– Да хоть у бара, – выбрала место Яна, но от меня не укрылся полный триумфа взгляд, который она метнула в сторону темных очков. Я рассудил, что староват для таких забав.

– Да нет, пожалуй, – уклонился я, – у меня дела. Было очень мило, – добавил я более мягко, – как-нибудь позвоню, и договоримся о встрече.

– Ты это и вчера обещал, – возразили навязчивые веснушки, – меня это злит. Нельзя ли конкретнее?

– Пожалуйста, – произнес я, не проявляя инициативы.

– Значит, так: завтра в одиннадцать ты ждешь меня у факультета. У нас как раз кончается семинар по античке.

– У какого факультета?

– У медицинского, Честмир, ведь где еще быть античке, как не там?

– Понял, у философского.

– Правильно, на площади Красноармейцев.

– Мой факультет был поблизости.

– Ты учился на юридическом?

– Учился, – кивнул я и пожал веснушчатой девице руку. – Смотри хорошенько выспись перед семинаром.

– Ладно, – сказала она, – раз ты настаиваешь…

– А как же. – Я помахал ей на прощание и направился в кабинет Вашека Крапивы к Богоушу. Он был там один.

– Ну что? – спросил я с порога.

– А что такое? – Он озадаченно поглядел на меня.

– Ты же говорил, что из-за болтовни Добеша тебя осенило насчет Бонди.

– А-а, – протянул задумчиво Колда, – тут такое дело… Знаешь, о чем мне вспомнилось? Когда я вышел от Зузаны, – мне это только что пришло на ум, – машина Бонди все еще стояла на другой стороне улицы.

– Но ведь…

– Вот-вот, – подхватил Колда. – Ушел за полчаса до меня, а машину оставил.

– А где он живет?

– Не глупи, – хохотнул Богоуш, – как и ты, на Петршинах.

23

– Так тебе и впрямь понравилось?

Мы с Бридлером стояли возле «Букашки» и ждали такси.

– Понравилось, – ответил я.

Бридлерова пантомима называлась «Часы». Оборванец-мим, по-утиному ковыляя, выходит на сцену (как тут не вспомнить Чаплина!). Из кармана он извлекает большие часы-луковицу и смотрит на циферблат. Диапроектор, который обслуживает Вашек Крапива, отбрасывает на экран за спиной мима изображение ночной улицы в гигантском городе. Горят лишь неоновые огни, около многоэтажных домов громоздятся, подобно баррикадам, разбухшие мусорные баки.

Время на часах не нравится миму. Он подносит их к уху, встряхивает – идут ли? Однако тиканья часов не слышно из-за бурчания, в животе. Чтобы понять, идут часы или остановились, мим должен сначала поесть. Он подскакивает к экрану, к мусорным бакам, и жадно что-то глотает. Издалека приближается звук сирены то ли «скорой помощи», то ли полицейской машины. Мим жует все торопливей. Скорченный и испуганный, он пережидает оглушительный вой сирены. По мере того как вой ослабевает, страх сменяется восторгом простака, поверившего, что он перехитрил сильного. На экране взамен общего плана возникает деталь мусорного бака. Звучит отбиваемая на крышке торжественная барабанная дробь. Ритм постепенно становится спокойнее, затихает – как, впрочем, и мучившее мима чувство голода, – барабанный бой переходит в нечто лирическое – и вдруг новая тревога, трепет, смущение: появляется девушка.

Мим, застигнутый у мусорного бака, стесняется безучастно минующей его девушки, но стремится любой ценой обратить на себя внимание. Он пытается извлечь из пасти бака цветок. Но каким может быть цветок, попавший в отбросы? Когда герою наконец удается отобрать добычу у бака, он внезапно замечает, как жалок его подарок, и, робея, роняет цветок за спиной на землю, но тут же, в порыве плебейской гордости, театральным жестом предлагает прошедшей было мимо него девушке поужинать вместе. Отбросами из разбухших мусорных баков! Девушка, конечно, не голодна, но предложение бродяжки ее забавляет. И возбуждает любопытство. Однако вокруг слишком грязно, и девушка слегка воротит нос. И пища тоже нечистая. Девушка колеблется, взвешивает плюсы и минусы и наконец – скорее всего, из безрассудного каприза – принимает приглашение. Герой сознает, как временна и случайна прихоть девушки, беспокоится, что потеряет ее, боится за свою мечту и надежду. Он лихорадочно кидается к бакам, откуда извлекает замусоленные салфетки, поломанные вилки и ножи, битые тарелки – все это он с трогательной нежностью преподносит девушке, та же берет его роскошные подарки с искренней радостью. Пир можно начать. Блюда приправляются, превращаясь в настоящие лакомства, кетчупом со дна пустых бутылок и остатками перца и соли, сохранившимися в выброшенных баночках. Мусорный бак служит столом, и это уже настоящий бак, который мим «вырвал» из экрана. Девушка счастлива, но все-таки ей чего-то не хватает. И мим, чувствуя себя хозяином, понимает, чего. Он снова поднимает цветок, который обронил вначале, и ставит его в вазу. На мгновение, всего на одно мгновение, цветок становится настолько пышным, что, стоя посреди стола, мешает этим двоим смотреть в глаза друг другу.

Но вот они вылизывают тарелки. А дальше? Что дальше? – страстно допытывается у девушки мим. И тут девушка пугается. Который час? Мим достает свою луковицу, явственно слышится тиканье, маленькая и большая стрелки постепенно совмещаются, а секундная подползает к двенадцати. Мим держит часы перед собой, циферблат виден на экране: ровно полночь – и раздается мощный взрыв. Адская машина, а не часы! Картина гибнущего города. Мим с девушкой в испуге падают на колени. А потом на экране начинают мелькать изображения вещей, которые выброшены взрывом из мусорных баков. Старый башмак, оббитая кружка без ручки, ржавая консервная банка, вилка с выломанными зубьями, смятый комок газет, картофельные очистки, испорченный бритвенный прибор, выпотрошенная игрушка, безрукая кукла с глазами из бусинок. Девушка в ужасе убегает. Проектор высвечивает знаменитый кадр из эйзенштейновского «Броненосца „Потемкина"»: коляска, катящаяся по лестнице. И тишина. Мим все еще распростерт на земле, один, без девушки, которую он угостил царски щедрым ужином. Он тянется за цветком, который стоял в вазе посреди праздничного стола. Жалкие останки цветка, который, увы, уже не пахнет и не цветет! Но мим не верит в это. Он поднимается, и на экране вспыхивает картинка Длинной исчезающей вдалеке дороги. Микроскопический человечек в начале пути. Черный силуэт смешного существа, по-утиному шагающего с цветком в руке.

По ходу пантомимы в зале то и дело слышался смех и аплодисменты.

– Я все прикидывал, – наморщил лоб Бридлер, – какими должны быть эти часы. Будет это луковица или, скажем, строгий хронометр. Теперешние наши часы меня отпугнули своим примитивным практицизмом, понимаешь? Я не мог бы с уверенностью утверждать, что понял его, и наугад ответил:

– Луковица давала людям чувство надежности, покоя, радости – словом, рождала ощущение солидного мира буржуа.

– Буржуев, – поправил меня довольный всем остальным Бридлер, – это я и имел в виду.

Больше мы сказать друг другу уже не успели: одновременно подкатили три такси.

Я ехал домой, и дорогой меня обуревали невеселые мысли. Например, такая: есть люди, которые знают, что делают. Эти люди бывают биты, но они борцы. А есть люди, которые плывут по течению… Я именно такой пловец. Но мне это не по нутру. Уже перед самым своим домом я подумал: нет, это еще не все, что жить, мол, надо… Это неправда, что жить надо уметь. Правда в том, что надо жить хотеть. Хотеть чего-то и знать, зачем. Впрочем…

От хмурых возвышенных мыслей меня отвлек таксист:

– Значит, так: девятнадцать крон да за ночное время три кроны, всего двадцать две.

– Эка хватили, – сказал я, – двадцать две кроны с Малой Страны на Петршины.

– Вы что, контролер? – уставился он на меня красными колючими глазками.

– Нет.

– Так гоните деньги – и можете записать мой номер! Плевать мне…

Я поспешил заплатить и выскочил из машины.

24

Я проснулся под «Wasserstand an der Elbe».[2] Вчера перед сном забыл выключить радио. Я сполз с дивана и по дороге в ванную выслушал еще и сводку погоды на сегодня.

Открыв банку грейпфрутового сока, разбавил его водой и нарезал хлеб для гренков. Не успел покончить с завтраком, как зазвонил телефон. Пришлось приглушить радио, которое от прогноза погоды перешло к передаче для детей. Более того, для самых маленьких. Это была леденящая кровь сказка о пряничной избушке, и садистка баба-яга визжала так, что трудно было расслышать собственный голос.

– Бичовский, – сказал я.

– Вы уже встали или я вас опять вытащил из постели?

Сегодня я уже не гадал, кто это звонит.

– У меня для вас интересные новости, – сказал капитан. – Думаю, они вас обрадуют.

– У меня тоже найдется для вас кое-что интересное, – отозвался я, – когда мне подъехать?

– Гора не всегда сама идет к Магомету, бывает, что Магомет идет к горе. Буду у вас через пять минут. Звоню из дома.

– Этой горе пора бы свалиться с моих плеч! – пошутил я.

– Неплохо, – засмеялся Грешный, – с вами не соскучишься. Покуда я добираюсь, заготовьте анекдот посмешнее.

Ровно через пять минут он позвонил в дверь. Я между тем успел только застелить диван и убрать остатки завтрака.

– А у вас тут мило, – огляделся капитан. – Разуться?

– Не обязательно.

Я поставил на газ чайник.

– Кто начнет – я или вы?

– Вы, – сказал капитан и удобно уселся в кресле, – мне больше нравится слушать.

Я пересказал свой вчерашний разговор с Богоушем Колдой. О Бонди и о Зузаниных словах насчет ее страха передо мной. Почти все выложил капитану, умолчав только о Зузанином заграничном контракте. Один подозреваемый лучше, чем два, а кроме того… Они сами наверняка дознаются.

– Так-так, – покивал головой капитан, когда я кончил. – Кстати, вода, должно быть, давно кипит.

Я побежал в кухню. Вернувшись с чаем и кофе, обнаружил, что капитан раскрыл на коленях блокнот и что-то быстро пишет.

– Ну-с, – сказал Грешный, захлопывая блокнот, – все это очень интересно, пан Бичовский. У меня тоже есть Для вас интересная новость… или даже две, – капитан сгладил улыбкой свою запинку. – Сперва о том, что касается вас.

Я отпил кофе, поглядывая, не дрожит ли рука, в которой держу чашку. Нет, не дрожит.

– Оказывается, есть свидетели того, как в субботу вы вернулись сюда, а потом ушли из дому.

Я недоверчиво наморщил лоб.

– Без четверти семь вас видели в кафе напротив, – капитан махнул рукой в направлении окна, – видели, как вы ели бутерброды, запивая пивом. У вас была с собой скрипка, а потом вы пошли к себе.

– Да? – улыбнулся я. – Вот видите, а я-то думал, что не встретил никого из знакомых.

– Это девушка из кафе, – пояснил капитан, – она запомнила вас из-за скрипки, говорит, время от времени вы забегаете туда поесть.

– Верно.

– Ну вот, а другой свидетель – инженер Визнер. Он встретил вас перед домом ближе к девяти: вы все с той же скрипкой мрачно шагали к остановке.

– Кто такой инженер Визнер?

– Ваш сосед.

– Сосед?

– Сосед, живет под вами, – капитан ткнул пальцем вниз.

– Но я его не знаю.

– Зато он вас знает, – сказал капитан. – Этот человек говорит, что они как-то жаловались на вас в домоуправление, когда вы тут устроили шумную вечеринку.

– Но это было больше года назад, и кляузничала тогда какая-то баба, – я вспомнил, как ходил в домоуправление извиняться и клялся, что больше это не повторится – иначе меня могли и выселить.

– Пани Визнерова, – сказал капитан, – и есть эта баба, как вы выражаетесь. Короче, она и ее муж вас знают.

– Здорово! – На радостях я закурил. – Значит, вы меня больше не подозреваете?

Капитан усмехнулся.

– Послушайте, молодой человек, в тех временных границах, которые мы обозначили, вы бы без труда успели убить, но то, что вы нам в субботу не говорили явной неправды, уже говорит в вашу пользу. Мне это приятно и…

Я не выдержал и перебил капитана. Меня покоробили его слова, что, мол, я не говорил явной неправды. Да я не сказал ничего, кроме правды!

– Вот как, вам приятно… что-то не очень верится. Все было так просто…

– Мы ищем убийцу, – оборвал капитан сухо. – К сожалению, ни на ком не написано, убивал он или не убивал… У вас есть еще претензии?

– Да нет же, – осекся я, – только… вам, наверное, трудно понять, как это неприятно, когда невинный почти не может защитить себя.

– Ну, уж не так вы и беззащитны, – возразил капитан. – Кто-кто, а вы, несомненно, все эти дни не сидели у себя дома, раздавленный горем, скорее наоборот. Я не прав?

Конечно, Грешный был прав.

– А теперь другая новость, которую мне хочется вам сообщить, – сказал капитан и взглянул на часы. – У нас не так много времени. То, что вы рассказали мне о Бонди, очень интересно. Так вот, в порядке взаимности… Вы часто бываете в «Б-клубе»?

– Да бываю иногда.

– Когда вам доведется побывать там снова и вы вдруг повстречаете пана Добеша, спросите его о двух вещах: во-первых, о дне его свадьбы, а во-вторых, о том, как было дело с заграничным контрактом Зузаны Черной.

– Так вы знаете о контракте?

– Естественно, – сказал капитан.

– А Добеш собрался жениться?

– У вас такое лицо, будто вы не допускаете такой возможности.

– Этот бойскаут? – Я передернул плечами. – И кто же его избранница?

– Вот и выясните, – поддел капитан, – раз уж играете в частного детектива. И подробности контракта тоже. Вам ведь о нем пока мало что известно, не так ли?

– Так. Жаль, товарищ капитан, что вы были со мной столь деликатны. Жаль, например, что не сказали мне, какое алиби у Колды.

– Я стараюсь, – капитан был воплощенная любезность, – да и мы все стараемся быть деликатными по отношению к клиентам.

– Ну что ж, – я задумался, – раз так – спасибо. Попытаюсь выяснить все это.

– И при случае, – произнес Грешный, вставая, – почитайте старые номера «Подружки». Статьи о Черной… Подвезти вас в город? – Как и все жители окраин, капитан называл центр городом.

Я наморщил лоб:

– Вообще-то неплохо бы… мне куда-то надо было…

– И куда же? – спросил капитан.

В первое мгновение у меня совершенно вылетело из головы, куда мне было надо, и капитан забавлялся при виде моей растерянности.

– У вас, наверное, свидание?

И тут я наконец вспомнил. Ну конечно, свидание.

25

На набережной я попросил остановиться.

– Отсюда пешком можно.

– Кстати, – со смешком сказал капитан, – кое о чем мы все-таки забыли.

– О чем?

– Об анекдоте, который вы обещали. – Капитан кивнул на прощание и уехал.

Я не спеша шагал по набережной. Здесь, как и по всей Праге, реставрировались фасады. Вот угол Душной улицы, где лежала в больнице мама… Старая Прага рождала у меня самые разные ассоциации…

– …Вы встречаетесь со своей бывшей женой, жили с Черной, а сейчас снова летите на свидание. Быстро же вы пришли в себя, пан Бичовский.

Капитан не скрывал насмешки.

– Не забывайте, что с Черной мы расстались полгода назад, – возразил я.

– Это, конечно, ваше дело, – улыбнулся капитан, – но интересно, с кем у вас сейчас свидание, не с вашим ли Ватсоном?

– Вы о моей жене?

Капитан кивнул.

– Нет, – замотал я головой, – а что касается Геды и Ватсона… так Ватсон – это скорее я.

– Не прибедняйтесь!

Кто повторял мне это до бесконечности? Конечно, Зузана. Пока я это хорошо помню, но буду ли помнить через десять-пятнадцать лет?

Молодая мать склонилась над коляской:

– Станешь плохо себя вести – отдам тебя вон тому дяде!

А действительно, что это я прибедняюсь? В худшем случае еще сгожусь как пугало для маленьких детей. И я кисло улыбнулся молодой мамаше.

Мне всегда не по себе, когда доводится проходить мимо юридического факультета. Вполне понятное ощущение. Может быть, если бы мама не умерла, я бы доучился. Чтобы не огорчать ее. Хотя юриспруденция меня ничуть не занимала. К философскому факультету я подошел с двадцатиминутным опозданием. Мне было совершенно безразлично, ждет меня навязчивое веснушчатое создание или нет. Оно ждало.

– Привет, – сказал я.

– Целую ручки, – ответила она.

Мы помолчали.

– Вот, – сказал я.

– Джентльмены обычно извиняются, если опаздывают на свидание, – изысканно попеняла мне Яна.

– Разве? – удивился я. – А леди не извиняются?

– Есть такие, которые не опаздывают.

– Ну, значит, мне всю жизнь не везло… Знавал только таких… – тут я запнулся. К примеру, Зузанка. Что объяснишь этой девочке?…

– Интересно, куда ты меня поведешь? – любопытствовала Яна.

Кажется, она обманулась в своих ожиданиях; когда я молча завернул в кондитерскую, у нее вытянулось лицо.

– Ты что?

– Почему сюда?

– Потому что я на десять лет старше, и у меня с этой кондитерской связаны кое-какие воспоминания, – сообщил я загадочно. Она больше не протестовала.

Отыскать свободный столик оказалось не так-то просто. Кондитерская была невелика, и к полудню ее всегда заполняли старушки. Вот и на этот раз…

У каждого столика стояли четыре стула. В конце концов мы подсели к бабуле, читающей с помощью лорнета «Сельскохозяйственную газету». Перед бабулей была пустая тарелочка и недопитая чашка кофе.

– Эта вроде бы скоро отвалит, – шепнула мне Яна.

В свои девятнадцать она еще могла не знать, что старушка, погруженная в проблемы сельского хозяйства, способна отвалить часа через два.

– Вы не возражаете?

Такой вопрос был предписан правилами хорошего тона. Старая дама опустила ворох газет, скрепленных деревянной планкой, и отвела лорнет.

– Ах, пожалуйста, – воскликнула она любезно.

Только я помог веснушчатой надоеде снять пальто и мы сели за столик, как появилась официантка.

– Девушке грог, – заказал я, – а мне можно сухой мартини.

– Его нет, – официантка покачала головой. – Вермут?

– Давайте, – согласился я.

– А грог, – седая официантка улыбнулась, – грог без воды?

Она помнила меня. И в ее улыбку закралась грусть. На сей раз рядом со мной была не Геда. Мои воспоминания… Мои сентиментальные воспоминания…

– Как это… без воды? – удивилась Яна.

– Обычный грог. – И я послал официантке ответную улыбку.

Сюда мы ходили с Гедой в наш первый год. Сидели здесь вместе над учебниками. И навсегда остались преданы этой кондитерской. Из какого-то суеверного чувства благоговения, что ли. Хотя меня это потом стало раздражать. Но я твердо знал: если спустя столько лет мне когда-либо и удавалось доставить Геде настоящее удовольствие, так это когда я звал ее сюда. Удовольствием, однако, это было лишь для нее.

Раскусила ли нас седая официантка? Скорее всего – да, хотя, может быть, и нет, ведь все те годы мы могли ей казаться не более чем скучающей супружеской парой. А Геда всегда заказывала чистый горячий ром. В последнее время, правда, пани редактор Маркова пила не простой, а импортный «Кей».

– Что с тобой? – спросила заботливо Яна.

– А что? – встрепенулся я.

– У тебя такое лицо…

– Извини.

Она пожала плечами:

– Это твое дело… если ты ходишь со мною по своим заветным местам. Пустился в воспоминания, да?

– Угадала, – сказал я, – тебя это задевает?

– Не знаю, – ответила Яна, – смотря о чем ты вспоминал. Ты не пьешь грог?

– Нет.

– Ага, – сказала надоеда, – значит, это твоя подруга любила чистый ром.

– Соображаешь, – похвалил ее я.

– Вредная привычка, – не дала себя сбить Яна, и ее передернуло: – Бр-р, чистый ром. Она, должно быть… – наступила пауза.

– Что ты хотела сказать?

– Меня иногда заносит, – мудро заметила Яна.

– Вот, пожалуйста. – Официантка поставила перед нами вермут в узком высоком бокале и пузатый дымящийся сосуд с грогом.

– Спасибо.

– Пирожные закажете?

Эта официантка всегда спрашивала насчет пирожных. Я вопросительно взглянул на Яну. Она капризно надула губы.

– Выходит, что нет, – сказал я.

Официантка отвернулась.

– Не люблю сладкое, – пояснила Яна.

Старушка с лорнетом внезапно отложила газеты:

– Подождите, я расплачусь.

Геда тоже не любит сладкое.

– До свидания, – попрощалась с нами старушка. И мне показалось… мне показалось, что она подмигнула Яне.

– А с этим своим парнем ты в самом деле покончила? – спросил я. – Или вчера просто так сболтнула?

– А тебе действительно интересно?

– Разумеется.

– Тогда сбавь обороты, – усмехнулась Яна, – не собираешься ли ты после двух дней знакомства меня ревновать?

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду? – Она слегка подула на свой грог, он еще не успел остыть.

– Да так, – сказал я. – Что ты вообще за человек?

– У меня есть одна неприятная черта, – кокетливо ответила Яна, – я ужасно люблю мистифицировать.

Девица начала мне надоедать.

– Извини, – я взглянул на часы, – у меня дела. Оставлю тебе деньги, ладно? – Я достал купюру, положил ее на красноватый блестящий стол и допил свой вермут.

– А как же… – выдохнула она смущенно.

– Что – как же?

– Я купила на завтра на полшестого билеты в кино… Для нас.

– Что это тебе вдруг вздумалось? – Я невольно засмеялся.

– Я решила…

– А куда? – нетерпеливо спросил я, надевая пальто.

– В «Бланик», – пискнула Яна.

– Ну ладно, – сказал я. – Пока!

– Так ты придешь?

– Я тоже обожаю мистификации, – состроил я страшное лицо, – так что посмотрим.

26

– Ах, как все запуталось! – горестно покачала головой пани Махачкова. – И кто бы мог подумать… Но так уж, Честик, заведено. По-другому и не бывает. Нет, не бывает – и все тут! – пессимистически заключила она.

Было еще не так поздно, около половины девятого, и в зале за стеной шла дискотека. Мы говорили вполголоса.

– А в шутке-то, пожалуй, была доля правды, – произнес задумчиво Добеш, – я ему сегодня после обеда весь телефон оборвал. Пропал, просто-таки испарился.

– Не может быть, – зашептал Гертнер. – Почему именно Бонди?

– Все так странно, – пожал плечами Богоуш Колда, – с одной стороны, я ничего не понимаю, а с другой – абсолютно ничему не удивляюсь.

– Точно, – кивнул я, – со мной тот же случай.

– Ну, да вы же и проходите по этому делу на пару, – вежливо заметил Бубеничек.

Добеш, Колда, Гертнер, Бубеничек и я – в таком составе сидели мы в тот вечер в «Ротонде».

– Когда я в последний раз говорил с Грешным… – начал я. – Это было сегодня утром, в общем, до обеда. Он делал такие странные намеки.

– Какие? – заинтересовался Бубеничек.

– Да вот на Томаша намекал, – сказал я, – на его статьи о Зузане в «Подружке».

– Ну да? – сглотнул Том.

– Смотрите-ка, – обрадовался Добеш.

И напрасно, так как я тут же добавил:

– О тебе он тоже говорил. Что, мол, ты собираешься жениться, а главное – о Зузанином контракте.

Это подействовало – Добеш мгновенно помрачнел и взорвался:

– Какая чушь! Они хотят нас поссорить, вот и провоцируют!

– Зачем, – деловито возразил Бубеничек, – зачем бы им это делать?

– Потому что они ничего не знают, – вырвалось у Добеша, – и надеются, что кто-то из нас проговорится!

– А кто может проговориться? – невинно осведомился Бубеничек.

– Не цепляйся к словам, – проворчал Добеш. – Послушайте, а что, если нам восстановить день за днем Зузанину последнюю неделю? С позапрошлой субботы до дня ее убийства.

– Идет, – кивнул Богоуш.

– До воскресенья мы были в Либерце, так что Зузана все время была у нас на глазах.

– И ничего такого не случилось? – спросил Том.

Колда покачал головой.

– Стойте, – поднял палец Добеш, – чтобы нам ничего не упустить… Богоуш, как насчет вечера накануне нашего отъезда из Либерца?

Колда покраснел:

– Ерунда.

Добеш, адресуясь ко мне, пояснил:

– Все же для порядка: Зузана не пускала Богоуша к себе, и он говорил, что у нее там кто-то есть.

Богоуш заерзал на стуле:

– Она сама мне сказала, что не может меня впустить. Что у нее важная встреча.

– Она сама тебе так сказала?

– Ну да, только могла это выдумать, – покорно объяснял Колда, – может, это была отговорка, чтобы от меня избавиться, потому что я был пьян.

Я про себя отметил, как поспешно увильнул Добеш от разговора о Зузанином заграничном контракте и до чего ловко подставил Колду.

– А Бонди был тогда с вами в баре? – настороженно спросил Томаш Гертнер.

– Не-ет, – протянул Добеш, – Гуго никогда допоздна не засиживается. Ранняя пташка!

– Ты думаешь… – Бубеничек, который до того почти не вмешивался в разговор, тревожно поднял брови.

– Да, – ответил я за Томаша, – эта возможность не исключается, во всяком случае, стоит ее обмозговать.

– Но Бонди толстый и противный, – трезво заметил Томаш, – что в нем могла найти Зузана?

– Монеты, – подсказал Богоуш, – меня, например, Зузана… извини, Честмир, – Колда виновато покосился в мою сторону, – укоряла за то, что я все время без гроша. Как-то… было дело… ей даже пришлось заплатить за меня, – Колда усмехнулся, – так потом она три дня со мной не разговаривала.

– Ну да, – сказал я, – а меня она вечно попрекала недостатком честолюбия.

– Тогда она еще не знала, что ты заделаешься частным детективом, – пошутил Добеш.

– Ну а что было дальше? – обратился я к Добешу.

– В понедельник, – сказал Добеш, – мы вернулись из Либерца и до среды отдыхали. В среду мы мотались в Писек, потом, в четверг, был Оломоуц, в пятницу – Острава, а оттуда мы сразу же двинули в Прагу: на субботу была назначена та запись на телевидении. Обычная выездная неделя.

– Но в ней есть дыра, – отметил Колда, – после нашего возвращения из Либерца. С двух часов в понедельник До семи утра в среду мы не виделись.

– Вот как? – засмеялся Добеш. – А я-то думал, что относительно понедельника и вторника сможешь внести ясность ты.

Добеш, в отличие от Богоуша, ничуть меня не берег.

Колда пожал плечами.

– Мысль, конечно, интересная. Но ничем помочь не могу. Я позвонил Зузане только во вторник утром. Она собиралась отсыпаться весь понедельник.

– А что во вторник? – спросил Гертнер.

– Я у нее не был, – ответил Колда, – она сказала, что весь день будет в бегах и лучше нам повременить и встретиться с утра в среду.

– Занятно! – воскликнул Добеш. – Что же, связь событий кажется ясной. Зузанка в Либерце закрутила с Гуго, в Праге с ним провела два вечера – в понедельник и во вторник, после чего пресытилась и спровадила Бонди, а он ее за это в субботу кокнул. Все сходится, верно?

Бубеничек весело потер руки:

– Тютелька в тютельку, умники вы мои, да вот незадача…

– Нечего язвить, – вскинулся Добеш. – Сходится так сходится!

– Дал бы ты мне договорить, а? – пожурил его Бубеничек. – Посмотри-ка, кто к нам пожаловал!

Мы обернулись почти одновременно. По ступенькам величественно спускался Бонди.

Колду и меня это явление несколько выбило из колеи, но Добеш мгновенно опомнился.

– Где тебя носило, старик?

– А что, меня кто-нибудь искал? – пробурчал Бонди и смерил Богоуша холодным взглядом.

– А как же, – усмехнулся Добеш, – у нас тут сегодня учредительное заседание Клуба убийц Зузанки Черной. Правда, приглашения мы разослать не успели, поэтому я с обеда тебе названивал.

– А я с обеда, – теперь Бонди перевел ледяной взгляд на меня, – общался с вашим симпатягой капитаном… А из списков этого самого Клуба меня будьте любезны вычеркнуть.

– Да ну? – удивился Том.

– Именно так, – сказал Бонди, – хоть вы, как я слышал, очень хлопотали о моем членстве.

– Это как же? – запротестовал Бубеничек.

– Честик и Богоушек, – обличительно ткнул в нас пальцем Бонди, – что, не так? Хулиганы, разве это дело – топить дядюшку Бонди?

– Расскажи же, как ты выпутался! – вмешался Добеш. – Судя по тому, что говорили Бичовский и Богоуш, я решил было, что нам придется искать себе нового менеджера.

– Хулиганы, – повторил Бонди. – Но у меня есть алиби, да получше, чем у любого из вас.

И Бонди радостно развалился на стуле и щелкнул пальцами, подзывая пани Махачкову.

– Коньяка мне для поднятия духа, ведь мне едва удалось отстоять свободу!

27

Добравшись к себе на Петршины, я нашел в почтовом ящике телеграмму: «Срочно позвони. Геда». Пока я ее читал, со мной кто-то поздоровался. Я машинально ответил. Как знать, может, это был инженер Визнер.

Алиби Бонди оказалось настолько вероятным, что мне безумно хотелось смеяться. Бонди было около пятидесяти, и был он закоренелым старым холостяком.

В квартире я даже не переобулся и сразу направился к телефону. Что потребовалось от меня Геде?

Каждый старый холостяк крепко блюдет свои привычки. У толстяка Бонди был вполне естественный обычай время от времени вкусно и плотно поесть.

Я набрал Гедин номер. Было занято. Что-то поделывает сейчас моя неугомонная бывшая жена?

Один-два раза в месяц Бонди позволял себе довольно своеобразное наслаждение, которое для удобства обозначил условным наименованием «Акция, Дог"». Она представляла собой чрезвычайно сложный гурманский ритуал. В определенный час толстяк подавлял в себе активность менеджера и совершал паломничество по лучшим пражским ресторанам и винным погребкам. Обычно это бывал один и тот же маршрут – незначительные отклонения диктовались капризами пищеварения Бонди. Начинал он обычно с какого-нибудь гостиничного ресторана, где попивал аперитив, куря сигару и читая газету. Затем наступала очередь гриль-бара, где он брал легкую закуску и стаканчик соответствующего вина.

Я отнес чашку с кофе к телефону и снова позвонил Геде.

– Маркова. -

– Это Честмир.

– Слава богу, – сказала с облегчением моя бывшая жена, – ты можешь ко мне приехать?

– Прямо сейчас?

– Немедленно!

Удивленный, я положил трубку. Она никогда не была паникершей и едва ли могла измениться за несколько дней. Выходит, очередной вечер этой странной недели для меня еще не кончился. Я снова натянул пальто и одним глотком допил кофе.

После закуски Бонди совершал серию набегов на вторые блюда, заботливо следя за неуклонным возрастанием крепости напитков. К концу вечера «Акция „Дог"» по спирали возвращалась в бар какого-нибудь отеля, где Бонди вновь курил сигару и смаковал коньяк. Набегов этих, а следовательно, и ресторанов, было четыре-шесть.

Вся Прага мысленно делилась толстяком на несколько гастрономических районов. В том, что самым любимым из них была Малая Страна, я не видел ничего особенного. Так же как и в том, что последняя «Акция» пришлась как раз на тот субботний вечер, когда убили Зузанку. Вот уже три недели, как Бонди держал пост в связи с напряженной гастрольной и фестивальной программой группы Добеша. Алиби Бонди подтвердила вереница официантов из семи малостранских кафе и ресторанов.

Понятно, почему он оставил машину перед домом Зузанки…

Я надел более теплое пальто, чем то, в котором был днем, и поднял воротник. К остановке мне пришлось бежать, потому что как раз подходил трамвай. Он был полупустой и холодный. В кармане пальто я нащупал журнал: недельной давности «Подружка», которую я еще не читал. Обычно я начинал с седьмой страницы, с рубрики, которую вел Томаш и которая повествовала о событиях в мире пражской популярной музыки.

«И конечно, весьма проблематичной представляется необходимость участия профессиональных звезд, – писал Том о фестивале политической песни, – возникает вопрос, не должны ли в рамках фестиваля состязаться лишь самодеятельные группы? Кроме того, внимание должно уделяться – пусть и к неудовольствию известной части публики – смысловой стороне исполняемых текстов, а не, к примеру, эффектным нарядам певцов».

Томаш не упускал возможности уколоть. Неудивительно, что Зузана не любила его. И не она одна. Свои претензии к публицистике Тома, посвященной музыкальным фестивалям, не скрывал и Милонь Пилат. По ассоциации мне пришла на ум позавчерашняя невеста Милоня. Как бы мне найти себе такую вот нормальную девушку… Если, конечно, эту можно считать нормальной…

Я самокритично вынужден был признать, что не подошел ни редактору Марковой, ни – пусть и по другой причине – Зузанке Черной. Хотя… Подобные рассуждения всегда портили мне настроение. Дочитав статью Гертнера, я перевернул страницу. Рубрика «Советы тетушки Беты». «Если вас бросил парень…» Над письмами, адресованными читательницами «Подружки» тетушке Бете, работала практически вся редакция. Только этим мог объясняться тот факт, что в одном номере «Подружки» тетушка Бета советовала отчаявшейся девице упрятать с помощью соответствующих организаций коварного парня за решетку, а в другом рекомендовала проявить терпение и снисходительность. Причуды Беты зависели от того, кто водил ее пером. Это могли быть, к примеру, Томаш или моя бывшая жена. А в том, что в сердечных делах воззрения Томаша сильно отличались от взглядов терпимой Геды, сомнений быть не могло. Сомнения оставались на долю читательниц «Подружки», глотающих тетушкину страничку.

На Вацлавской площади пришлось подняться с места, потому что трамвай был уже переполнен. Я снова засунул журнал в карман и попытался представить себе, зачем это я так срочно понадобился моей бывшей жене. Она, очевидно, начала меня разыскивать после обеда, потому что до одиннадцати я был дома и общался с капитаном.

Я вышел из трамвая и направился по пустой улице к Гединой вилле. У нее горел свет, и я позвонил. Она мгновенно сбежала вниз, накрашенная и одетая явно не по-домашнему.

– Ну и долго же ты, – укоризненно приветствовала меня Геда.

– Кататься на такси никаких денег не хватит, – объяснил я, – а на трамвае с Петршин – это всегда долго.

– Проходи же, – Геда примирительно взяла меня за руку, – у меня гости.

Эти самые гости должны были, очевидно, иметь какое-то отношение ко мне, а иначе зачем бы Геде звать меня? Я хотел ее спросить, но мы уже стояли у входа в Гедино гнездышко.

– Вы знакомы?

– Конечно, – улыбнулся я, пожимая руки Богунке и главному редактору Славику и абсолютно ничего не понимая.

– Ну, что новенького? – блеснула зубками Богунка. – Что изменилось с понедельника, пан Бичовский?

– Да будет тебе, – пожурил ее супруг и в порыве внезапного вдохновения пошутил: – Разве что погода несколько испортилась. Подмораживает.

Богунка засмеялась, Геда тоже, тогда и я в свою очередь улыбнулся. Я заметил, что перед этой троицей, сидящей вокруг круглого столика, стоят пустые рюмки. Причем чистые. Геда перехватила мой взгляд.

– Мы только что сели. Я было подумала, что это ты.

Славиковы намека не поняли, а мне стало ясно, что Геда их не приглашала.

– Во всяком случае, мы все одинаково трезвы, – светски заметил я, и Богунка захихикала.

– Посмотрим, надолго ли!

Геда поставила рюмку для меня и налила «Рондо». Славик, куривший вставленную в позолоченный мундштук сигарету, привычно сделал жене внушение:

– Послушай, Бодя, ты ведешь себя так, что можно подумать, будто ты ужасно много пьешь.

Бодя, не среагировав, одним глотком выпила кубинский ром. Глаза у нее полезли на лоб, и она икнула. Дали себя знать семьдесят градусов.

– Мы даже не чокнулись, – укоризненно произнес Славик, адресуясь для разнообразия к Геде.

– Сейчас исправим, – улыбнулась элегантная хозяйка и налила Богунке новую порцию спиртного. – За что будем пить?

– Пусть у вас все ладится в новой должности, – изящно поднял свою рюмку товарищ главный редактор.

Я удивленно заморгал.

– Понимаешь, – повернулась ко мне Геда, – ты еще не в курсе. Меня тут повысили.

– Теперь это моя заместительница, – добавил Славик.

– Как раз сейчас в трамвае, по дороге сюда, – нашелся наконец я, – я читал «Подружку». Поздравляю.

Надеюсь, прозвучало это сердечно, без иронии, то есть так, как приличествовало в светском обществе. Любопытно, что могло подтолкнуть Славика к повышению Геды, но толчок, очевидно, был мощным, потому что Геда проскочила как минимум место заведующей собственным отделом.

– Значит, за твою карьеру, – поднял я рюмку.

– За наш каторжный труд, – поправила меня Геда.

– Я ставлю на молодежь, – с достоинством кивнул Славик, – а уж человеку с вашими способностями, – польстил он Геде, – всегда открыта зеленая улица.

– Спасибо, – сказала Геда.

Богунка опять все выпила, но это ее нимало не смутило, и она снова сама себя обслужила.

Геда виновато на меня покосилась. Так, чтобы не заметил Славик. Но тот как раз рассеянно взглянул на жену, которая, видно, решила испытать на себе, что такое белая горячка.

– Не пей столько, Бодя…

– Заткнись, – ответила Бодя вежливо.

Славик откашлялся и устремил пламенный взгляд на Геду.

– Вы сможете приступить с первого? Думаю, сможете.

– Да, – кивнула Геда, – я уже говорила об этом с моей начальницей.

– Я рад, – потер Славик руки, – очень рад, что не стал подыскивать другую кандидатуру на это место. Поспешишь – людей насмешишь.

– Это не всегда верно, – вмешался я в беседу: надо же хоть как-то проявить себя в Гедином салоне, а сейчас мне как раз показалось, что разговор приобретает отвлеченный метафизический характер.

– Всегда, – горячо сказал Славик и засмеялся. – Всегда, Честик. Знаешь, – провозгласил он, – есть старая пословица: семь раз отмерь, один раз отрежь.

– Кто здесь кого будет резать? – сострила Бодя.

Засмеялась только хозяйка.

– Хочешь еще? – подмигнула Геда Богунке и взяла бутылку.

– Обожди, – сказала Бодя, – я сама. Ты мне нальешь мало, и я потом буду все время подливать, а все подумают, что я алкого-голик. – И она снова икнула.

Славик почему-то не обратил на это внимания и взял Геду за руку. Это было нетрудно, потому что сидели они друг напротив друга, а бутылкой, игнорируя общество, завладела Богунка.

– Как раз с первого у нас добавляется восемь страниц. Большие возможности для новых замыслов.

– Меня это радует. – Геда легонько высвободила свою руку.

– А что будет на этих восьми страницах? – спросил я. – Какие жанры?

– Ну, – улыбнулся Славик, – ты, к примеру, что у нас любишь читать больше всего?

Искренний мой ответ звучал бы – «ничего», но причин для конфликта не было никаких, да я и не очень-то к нему стремился.

– Все подряд, – выпалил я, – вот сейчас в трамвае я как раз читал статью Гертнера о фестивалях.

– А-а, – сказал Славик, – но это не последний номер. Это было неделю назад.

– Гертнер, – скривилась презрительно Богунка, – суслик – вот он кто.

– Конечно, – снисходительно согласился Славик, – но…

– Какие еще «но»! – Бодя явно рассердилась. – Если я говорю, что он суслик, значит, суслик, и Геда это подтвердит. Правда, Геда?

– Ну да, – улыбнулась моя бывшая жена.

– Но это еще не значит, что тебе надо так много пить, – отечески сказал Славик, пытаясь отобрать у Богунки очередную рюмку. Но он потерпел неудачу.

– Отстань! Суслик бы этого не посмел!

– Но я-то не суслик. – Славик элегантно сдвинул густые брови. – И сколько можно тебе повторять, что…

Я слышал только начало семейной сцены, потому что от продолжения меня отвлек Гедин шепот:

– Подождем, пока они выкатятся. Я должна тебе кое-что рассказать об алиби Бонди. А днем я брала интервью у Пилата. Узнала кое-что интересное…

28

Голова у меня раскалывалась, и я просто мечтал о воде. Об обычной, лучше всего ледяной и кристально чистой воде из колодца. Правда, в многоэтажном доме колодца не было, был только водопровод. Я с трудом поднялся с дивана. Свою вчерашнюю дорогу домой я помнил не слишком отчетливо.

Прежде всего я жадно напился, а потом уже с ужасом взглянул на будильник, который вчера вечером, а точнее, сегодня утром забыл в ванной. Здорово же я поспал. Сейчас четверг, половина одиннадцатого… Но то, зачем Геда позвала меня и что она не хотела говорить по телефону, я прекрасно помнил. В первый раз она позвонила мне вчера после того, как рассталась с Милонем. Но не застала меня дома. Милонь пригласил ее пообедать в «Палас-отеле» и был, как обычно, весьма общителен. Первая новость, которую я услышал от Геды, меня, к явному ее неудовольствию, не шокировала. Известие касалось алиби Пилата и Колды на субботний вечер. Я честно объявил Геде, что знаю обо всем от Богоуша, рассказ которого подтвердил капитан.

– Ну ладно, – кивнула Геда, – а о том, что Зузане кто-то угрожал, ты тоже слышал?

– Нет, – сказал я.

Что-то было все-таки в этой болтовне Пилата в понедельник в «Ротонде», но он был пьяный и не хотел говорить ничего определенного, так что я имел все основания считать – как оказалось, абсолютно ошибочно, – что Милонь ничего не знает.

Утолив жажду, я залез под душ. Под холодный душ: хотя я никогда не считал себя моржом, это сейчас был единственный выход.

Пилат, так же как и Зузанка, ездил в Либерец. И он рассказал Геде о том самом воскресенье, о котором я слышал от Добеша и Богоуша Колды. Да только то, что рассказывал Милонь, было наверняка не известно ни Колде, ни Добешу.

Я вытерся, причесался, почистил зубы – и при всех этих манипуляциях, к сожалению, видел себя в зеркале. Красные глаза, помятая физиономия и щетина, покрывшая подбородок. Надо обязательно побриться… И я, конечно, порежусь, потому что бритва новая, а кожа У меня после пьянки всегда приобретает особую чувствительность.

Зузана якобы призналась Милоню, что она все время боится. Что ей кто-то угрожает. Романтик Милонь доверительно поведал Геде, что эти угрозы имели, скорее всего, эротический характер, и тактично намекнул, что подозревает мою скромную персону.

– Что ты на это скажешь?

– Геда, – в порыве откровенности я взял свою бывшую жену за руки, – верь мне, это не я. Ты же меня знаешь!

– Я тоже думаю, – тихо сказала Геда, – что это не ты.

– Но постой, – осенило меня, – если Зузана открылась Пилату именно в Либерце… и если она была, как утверждает Пилат, взволнована, то не был ли это кто-то из тех, кто ездил с ней в Либерец?

– Гм, – сказала Геда, – итак, продолжаю. Я знаю об алиби Бонди, об этой самой «Акции „Дог"». – Она усмехнулась. – Далее. Заграничный контракт в «Прагоконцерте». Зузана его вначале подписала – на полгода, – но в тот понедельник, когда вернулась из Либерца, отправилась в «Прагоконцерт» и расторгла договор. Это еще можно было сделать, потому что его не успели отослать.

– Это тот самый понедельник, который она якобы, по словам Колды, весь проспала. Значит, опять Бонди и Добеш.

– Добеша можешь исключить, – тихо сказала Геда. – А тебе не приходило в голову, что Гуго во время своего гурманского турне по Малой Стране мог выкроить несколько минут, чтобы заскочить к Зузане?…

Я побрился, как ни странно, не порезавшись, оделся и стал размышлять, приготовить ли мне завтрак, а точнее, обед из того, что отыщется в холодильнике, или же отправиться в кафе напротив.

После ухода супругов Славиковых – если только можно так корректно назвать завершение их визита – мы с Гедой продолжили тот алкогольный марафон, бешеный темп которому задала непослушная Богунка. Но она же Первая и поплатилась. Ссора с мужем кончилась было относительным примирением, но через минуту, когда этот бесенок предложил мне перейти на ты и обменяться телефонами, вспыхнула с новой силой.

У меня бурчало в животе, и я выбрал кафе. К консервам душа как-то не лежала.

Геда предложила, естественно, чтобы я оставался. Это было уже после того, как она выпроводила супругов Славиковых, которые тумаками гнали друг друга вниз по лестнице. Но я отказался. Ни разу не ночевал у своей бывшей жены. И сейчас не стал.

Мы говорили уже не только об убийстве. Мы говорили обо всем. О том, например, почему Геда не хочет работать в «Подружке». И о ее литературных амбициях. Она писала вполне приличные рассказы, и некоторые из них были опубликованы. Собиралась писать роман о проблемах молодежи. Материала благодаря «подружкам» было предостаточно. Так она, во всяком случае, уверяла.

У каждого должна быть цель в жизни… Вера в себя… Деньги, в конце концов… У меня все как-то перемешалось в голове. Я был злой. И грустный. И пьяный.

Улицу заливало полуденное солнце, было холодно, и я сначала съел обжигающий суп, а потом взял гуляш и пиво. Между прочим, это выгодно – питаться в кафе, а не дома. Хотя бы ради алиби, подумал я с усмешкой.

Из кафе я вернулся в начале первого, закурил свою первую на сегодня сигарету и сварил кофе. На столе все еще стояла не вымытая со вчерашнего дня чашка – так я торопился к Геде. Я включил магнитофон, на столе передо мной лежал чистый лист бумаги, и я слушал музыку, на которую должен был написать тексты. Меня ни с того ни с сего обуяло желание взяться за работу. Дело пошло. Меньше чем через час первый текст уже был готов, причем самый важный для меня текст, тот, который по рекомендации Вашека Крапивы заказала мне одна начинающая группа. И тут же я занялся вторым текстом. Группа хотела тексты под чужую музыку. Это были баллады Леонарда Коэна и Булата Окуджавы.

«Хорошие произведения искусства всегда страшно похожи друг на друга, но при этом каждое выглядит по-особому». Кто и когда это сказал? Я не мог вспомнить. Был четверг, два часа дня.

Я подумал о Яне, об этой веснушчатой девице, которая будет ждать меня в полшестого перед кинотеатром «Бланик». Пойти туда? Но есть еще Бонди… Прошлое. Зузана. Я взглянул на часы. В который уже раз сегодня с момента моего неприятного пробуждения… В это время Бонди наверняка в «Ротонде».

29

– Продолжай, Честмир, – Бонди неторопливо попыхивал сигарой. – Тебя интересно слушать.

– Бонди, – слова давались мне с трудом, – Бонди, будем откровенны.

– Придет время – будем, – иронически произнес Гуго, – а ты пока давай дальше.

– Тебе этого мало?

– Мало, – сказал Бонди, – расскажи мне, пожалуйста, все, что пришло тебе в голову. С самого начала. И на этот раз, – Бонди, подтрунивая, поднял руку с сигарой, – все по порядку!

И я рассказал Бонди историю о компании ребят из маленького, полудеревенского городка, который назывался Врбов, и о девушке. Девушка эта, может быть, не во всех своих поступках бывала права, но она жила – и умерла. Умерла бессмысленно. По-другому не умирают в этом возрасте, когда человек многое еще может сделать.

– Труднее всего оказалось отыскать мотив, – сказал я, с высоты своих двух метров пристально глядя в глаза толстому менеджеру. – Но потом я его нашел.

И я отвел глаза, мне не хотелось больше рассказывать – ведь я не видел своими глазами продолжения, только догадывался, как все произошло, и мне было плохо от этих догадок.

Но Бонди ждал, и я заговорил снова:

– Бывает, что несколько ручьев образуют реку. Прямо на глазах у человека они, извиваясь, сливаются в единый поток, а его-то человек и не замечает.

– Поэт, прирожденный поэт! – не удержался Бонди от комментария, заерзав в кресле.

– Какой там поэт, – сказал я, – у всех остальных были только мотивчики, зато у тебя – мотив. Заграничный контракт. Зузанка, – я вел с ним честную игру, – а мне известно об этом от Геды, должна была подписать на полгода контракт – без ансамбля.

– В Амстердам, – уточнил Бонди.

– Да, – сказал я. – И она это сделала. Может, ей и самой это вначале понравилось. Она посмотрит мир – ведь амстердамский договор позволял ездить с концертами по всему Бенилюксу, да еще в Западную Германию и Англию. Прямо-таки единственный в своем роде шанс. Так это Зузанке наверняка кто-то изобразил. А иначе она могла задуматься и понять, что тем самым, по сути дела, уничтожает свою собственную, то есть Добешеву, группу, что ставит на карту больше, чем у нее есть. Этот кто-то Должен был убедить ее, что игра стоит свеч. Причем этот кто-то действовал так потому, что Зузанин контракт сулил ему выгоды, а рисковать бы ему не пришлось ничем. Рисковала бы только певица. Но она все поняла. Не так она была глупа. Решила, что аннулирует свою подпись на контракте. И конечно, должна была сказать об этом тому человеку, который втянул ее в это дело. Должна, потому что это была наивная, порядочная девушка – и она сказала. В Либерце. Поэтому Богоуш Колда и не смог попасть к ней в воскресенье вечером. У Зузанки и впрямь была важная встреча. А Милонь Пилат незадолго перед тем слышал от нее, что ей кто-то угрожает. Но все произошло не так, как он замышлял. Зузана в понедельник все-таки отказалась от контракта. Этот человек постарался еще раз переубедить ее – скорее всего, во вторник. Может быть, она пообещала ему подумать. Может быть, он дал ей какое-то время. До субботы. А потом оказался наедине с ней в ее квартире. Он кричал и угрожал. Все было напрасно. Пришел Колда, и этот человек, когда Богоуш отправился забрать из его машины ноты, которые там забыла Зузана, сказал ей, что сейчас уйдет, но потом опять вернется. Это не меня, а его боялась Зузана, да только Колда не понял. Между словами о том, что Зузана боится, и о том, что должен прийти я, была пауза. Это были две фразы. Объединив их, Колда сбил на время со следа милицию. Колда ушел меньше чем через час после этого человека, потому что у него была назначена встреча с Пилатом. И до самой смерти себе этого не простит.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Бонди.

– Не преувеличиваю. Этот человек вернулся. Тот, которого так боялась Зузана. И убил ее в приступе ярости. И это был ты!

Бонди показал на телефон на своем столе:

– Ты настолько во всем уверен, что можешь позвонить?

– Кому?

– Капитану.

– Да, – сказал я, – могу позвонить, Бонди.

– Так за чем же дело стало? – придвинул ко мне Гуго телефон, и я, когда он наклонился над столом, заметил, как погрустнели его глаза.

– Жду, – сказал я, – жду, что скажешь ты. Бонди отодвинул телефон и стряхнул пепел.

– И правильно делаешь. Интересная история. Ты ведь хотел откровенности. Так вот, кое-что ты угадал. В тот воскресный вечер я в самом деле был в номере у Зузаны в Либерце и разговаривал с ней о контракте, – улыбнулся грустными глазами Бонди. – Но не только о контракте… Ну а о том, что со слов Пилата рассказывала Геда, я не знал. Что же, Честмир, будем откровенны.

– А это еще имеет смысл? Почему я теперь должен верить тебе? – поднялся я.

– Сядь, – сказал Бонди, – хотя, впрочем, я не собираюсь переубеждать тебя. Просто ты хотел слышать правду.

Я снова сел.

– Спасибо, – с иронией сказал Бонди. – Этот заграничный контракт, естественно, заключал я. Ради Зузаны. Чтобы ей помочь. Но только я думал, что это и впрямь будут концерты, выступления… а не пение в баре! А именно так все и обернулось. Это я и объяснял Зузане в Либерце в тот вечер. И она пообещала, что послушается меня и аннулирует свою подпись. Так она в понедельник и поступила.

– Менеджер-филантроп, – усмехнулся я, – а как же твои деньги?

Бонди сделал обиженное лицо:

– Деньги сюда, пожалуйста, не впутывай. Но могу тебя заверить, что Зузана вовсе не хотела отказываться от контракта, хотя я и сказал ей, какая гадость ее ждет.

– И я должен тебе верить?

– Да, – сказал Бонди, – я откровенен. Добрый дядюшка Бонди повел себя как филантроп.

30

Перед кинотеатром никого не было. А я вышел из трамвая около статуи святого Вацлава в двадцать семь минут шестого. Я разозлился. Скорее всего, потому, что обманул самого себя. Закурив, я стал рассматривать кинорекламу. Что хоть идет? Оказалось, французский фильм, экранизация какого-то детектива с парадоксальным названием «Без мотива». Могу ли я верить Бонди? Может, нужно было позвонить капитану Грешному и все ему рассказать? Не лгал ли мне Бонди, был ли он действительно откровенен?

Без двадцати шесть я докурил сигарету. Ждать дольше явно не имело смысла. Все билеты проданы, около касс толпилось еще немало желающих. Может, Яна пошутила. Может, вчера у нее никаких билетов еще не было и она сказала мне о кино просто так. Только потому, что я собирался сбежать из кондитерской.

– Какой ты милый!

Я обернулся. Она вовсе не выглядела запыхавшейся. На ней была короткая белая шубка.

– Ты не слишком рано? – раздраженно спросил я и показал ей на часы. Она вытащила из сумки билеты. Мы молча прошли через вестибюль. Места наши были на балконе, да еще и в Последнем ряду. Двое влюбленных, усмехнулся я. Навязанные этой веснушчатой девушкой правила игры просто приводили меня в отчаяние.

Когда мы проходили мимо буфета, я не удержался:

– Тебе мороженого или леденцов?

Она молча взглянула на меня, и я осекся: у нее в глазах стояли слезы.

– Извини, – пробормотал я.

Наши места были в середине, и нам пришлось ждать конца документального фильма. Журнал уже показали, а этот фильм рассказывал о каком-то затерявшемся возле Австралии островном рае.

Я попытался успокаивающе положить Яне руку на плечо, но она вывернулась и стала искать что-то в сумочке.

Наконец зажегся свет, и я заметил, что Яна уже успела надеть очки. Мы уселись.

– В очках ты выглядишь совершенно по-другому, – примирительно заметил я.

– Еще противнее, да?

Руки она сложила на коленях, села неестественно прямо и стала мять в пальцах платочек. Она и раньше тайком утирала им слезинки, но все было бесполезно. Глаза у нее опять повлажнели.

– Я думал, – тихо сказал я, – что это детектив. Но, наверное, нам покажут мелодраму… Раз ты заранее плачешь… Ты это уже видела, да?

Свет снова погас. Пока шли титры, я украдкой попытался взять девушку за руку. Она не сопротивлялась. Но ее рука лежала в моей холодная и мертвая. Я быстро отпустил ее.

– И вовсе ты не стала противнее в этих очках, – прошептал я, – они тебе, кстати, идут.

Она ничего не ответила. И мы, невзирая на места в последнем ряду балкона и на поведение некоторых парочек, сидевших рядом с нами, стали смотреть фильм. Что касается меня, то мне он понравился. Когда фильм кончился, то нам – благодаря удобным местам в середине – пришлось выстоять длинную очередь в гардеробе.

– Ты сердишься? – спросил я.

Яна покачала головой.

– Мне только неприятно, что…

Она не договорила и передернула плечами.

Мы с ней составляли исключение, потому что в очереди стояли в основном мужчины, а женщины ждали в сторонке у зеркал, где прихорашивались или с вызовом зевали. Семейные и влюбленные пары. Она стояла рядом со мной.

– Что тебе неприятно?

– Ты вчера тоже опоздал. И больше, чем я… – сказала она с упреком.

– Ладно, – примирительно ответил я. Но прикоснуться к ней уже не решился.

Я помог Яне одеться, и мы вышли на улицу. Я закурил. Курю я вообще-то не много, но после кино меня всегда тянет к сигарете. Прохожие торопились на трамваи и на ужин. Было около восьми.

– Что дальше? – спросил я.

Она так и сжалась в своей шубке.

– Что же еще… Мне очень жаль, что я опоздала… Ну, пока.

Быстро сунув мне руку, она пошла на остановку.

– Подожди!

Она даже не оглянулась и продолжала идти. Мне пришлось догнать ее.

– Я так обидел тебя?

– Я не сержусь, – сказала Яна, – и оставь меня. Я еду домой, я…

– Ты торопишься? – спросил я. – Но ведь еще не очень поздно… Восемь. Ты что, к восьми должна быть дома?

– Это зависит от того, – строго сказала Яна, – с кем я и где, понимаешь?

С меня было достаточно. Не хотелось больше играть роль жестокого обидчика.

– Ах, вот как? – сказал я. – Родители, значит, отпускают тебя гулять хоть на всю ночь, но с условием, что кто-нибудь надает тебе в «Ротонде» пощечин, так ведь получается?

Она рванулась к подъезжающему трамваю, но я схватил ее за руку.

– Пусти. Больно!

Как только трамвай отъехал, я ее отпустил.

– Уй, – сказала она с досадой, растирая запястье. – Ты что, псих?

– Не знаю, – сказал я, – мне еще этого никто не говорил. Но если хочешь, могу на эту тему подумать. – Я усмехнулся.

– Вчера было холодно тебе, а сегодня мне. Пойдем со мной, может, я и расскажу кое-что об этом. Но не здесь, здесь дует.

– А где? – спросила она осторожно.

– Есть масса возможностей, – я огляделся по сторонам. – Только не говори, что ты ужинала.

– Нет, – улыбнулась Яна, – но сбитых сливок мне не хочется.

– Как это? – подозрительно взглянул я на нее.

– Я просто болтаю, – она снова улыбнулась, – да и вообще все кондитерские уже закрыты.

До меня наконец дошло.

31

Мы поужинали в «Ядране», недалеко от Карловой площади, и выпили две бутылки розового югославского вина.

– У тебя была девушка, а у меня парень, – простодушно сказала Яна. – Или ты думал, что я девственница?

– Постой! – торопливо перебил ее я. – Мы же не о том говорили…

– Я думала, что тебе это важно.

– Теленок ты, – резюмировал я, – сущий теленок.

– Мне уже…

– Знаю, – не дал я ей договорить, – тебе девятнадцать, и никакой ты не теленок… Я говорил о том, что название было неподходящим.

– Они же и впрямь никак не могли докопаться до мотива, – сказала Яна, – значит, все правильно.

– Но докопались, – не сдавался я, – и, по-моему, все было ясно почти с самого начала.

– А по мне, конец был неожиданный, – сообщила Яна.

– Надуманный, – сказал я, – абсолютно надуманный.

– Так всегда бывает в детективах, – возразила Яна, – настоящие убийства обычно примитивные.

– Ты думаешь? – Я был ироничен.

Она кивнула.

– Парень убил свою подружку… Другой разрешил все проблемы топором… Еще одна отравила его и себя… А у кого-то увели девчонку, и он пустил в ход нож… – Яна усмехнулась. – Ты что, не читаешь «Черную хронику»?

– Читаю, – сказал я, – но я не говорю сейчас о всяких элементарных убийствах… А в детективах всегда есть своя логика: там, например, преступник должен пару раз появиться и в середине, а не только в самом конце, правильно?

– Конечно, – сказала Яна и посмотрела на часы.

– Тебе пора? – спросил я.

Она завертела головой:

– Нет, но, может, я тебя задерживаю?

Я улыбнулся.

В глубине зала мелькнула фигура старушки, продающей гвоздики.

– Хочешь?

– Не-е, – сморщила Яна нос.

Я купил ей букетик из трех гвоздик.

– Спасибо, – улыбнулась она мне.

Я поднял свою рюмку.

– За что? – спросила она.

– За… – я помедлил, – да нет, фильм вообще-то был хороший, но вот…

– Это такой тост? – Она с упреком наморщила лоб. – Я знаю, ты думаешь о настоящем убийстве…

– О каком убийстве? – удивленно перебил я Яну.

– Об убийстве Зузанки Черной, – спокойно сказала она, – а что, разве не так?

– Ты-то что об этом знаешь? – спросил я.

– Как ни странно, немало.

– Да уж, странно. Яна улыбнулась:

– Но ты же этого не делал… Правда, Честмир, ты ведь не имеешь к этому никакого отношения?

Я покачал головой.

– Но откуда ты знаешь?… Тебе рассказал об этом в понедельник Пилат?

Она пожала плечами.

– Я много чего знаю. – Яна сказала это очень многозначительно и, подняв рюмку, чокнулась со мной: – Все будет хорошо.

Эта девушка очень быстро вторглась, вернее, втерлась в мою жизнь. И не то чтобы меня это раздражало. Скорее забавляло.

– А что же ты еще обо мне знаешь?

– Мы больше не будем говорить о детективах? – спросила она с усмешкой.

– Я тебе задал вопрос.

– Ну а я, может быть, не желаю на него отвечать, – сказала она. – Ты что-нибудь имеешь против?

– Почему же?

– Вот видишь, – сказала Яна, – так что давай сменим тему.

– Да нет, – сказал я, – «почему» не в том смысле, что я не против, если ты не ответишь… Наоборот… Я имел в виду, что не понимаю, почему ты не можешь мне ответить.

Я пригубил вино, в ресторанчике тихо играла музыка, и Яна спросила:

– Это ты с Зузанкой Черной ходил в ту кондитерскую?

– Нет, – покачал я головой, – не с ней.

– Много же у тебя было женщин.

Я снова покачал головой:

– Ошибаешься, теленок.

– Будь любезен, не называй меня так, – помрачнела она.

– Хорошо, – поправился я, – не теленок.

– Ас кем же ты туда ходил?

– Со своей бывшей женой, но это было давно.

– Все равно, у тебя были женщины, так что ты не можешь меня упрекать.

– А я тебя разве кем-то попрекал?

– Тем парнем в «Букашке».

– Я вовсе не попрекал, – вежливо объяснил я, – я просто спросил.

– Да, – настаивала Яна, – у каждого из нас свое прошлое, ведь так?… У каждого человека есть какое-то прошлое, и, по-моему, надо его уважать.

– Это зависит еще и от того, – усмехнулся я, – в каком возрасте человек начинает приобретать себе прошлое.

– Ты это о чем? – с беспокойством спросила Яна. – О том, сколько лет тебе, а сколько мне?

– Да хотя бы и об этом.

– Глупости, – сказала она неуверенно, – мы же взрослые люди, правда?

– Тебе виднее, насколько ты взрослая, – улыбнулся я.

– Значит, я не ошиблась, когда записала тебя в итальянцы, – Яна горестно покачала головой, – еще тогда, в понедельник, в «Ротонде».

– Да что же, черт возьми, во мне итальянского?

– Ты никогда не смотрел итальянских фильмов?

– Конечно, смотрел, ну и что?…

– Итальянцы тоже ужасно ревнивы, – объяснила мне Яна. – Сами вытворяют что хотят, но если девчонка потеряет невинность, так…

Я рассмеялся, и Яна обиделась.

– Ты! – блеснула она гневно глазами. – С этим не цепляйся ко мне больше, ладно?

– Хорошо, – согласился я, – не буду к тебе цепляться. Но мне все еще непонятно, откуда ты обо мне столько всего знаешь.

– И с этим тоже ко мне не цепляйся, – отрезала Яна. – Если не хочешь, чтобы я сию же минуту ушла, давай говорить о чем-нибудь другом.

– А ты думаешь, – усмехнулся я, – мне не стоит хотеть, чтобы ты ушла?

Она покраснела, но набралась-таки смелости:

– Да, думаю, что не стоит.

– Звучит многообещающе, – сказал я раздумчиво, – и даже обязывающе.

Ее лицо окончательно залил пурпур.

– Перестань, Честмир, а то я и правда уйду.

– Моя жена, – сказал я, – всегда называла меня Честмиром, когда особенно любила.

– Зузанка Черная?

– Нет, Геда, та, с которой я развелся. Зузанка, наоборот, звала меня Честмиром, когда злилась.

– Интересно, – саркастически сказала Яна. – А как звучит имя Честмир у меня?

Я пожал плечами.

– Откуда я знаю? Время покажет.

– Ты что-то слишком самоуверен.

– Да нет, – сказал я, – ничего подобного. Но ведь всем известно, что рано или поздно тайное становится явным.

– Как же, как же, – сказала студентка первого курса философского факультета, – даже кантовская «вещь в себе» познаваема в тех отношениях, в каких она является нам.

– Очень может быть, – сказал я, пожав плечами. – Я-то учился на юридическом…

– И окончил?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне было неинтересно.

– А то, чем ты занимаешься, тебе интересно?

– А чем таким я занимаюсь? – спросил я осторожно.

– Ты играешь и пишешь тексты, – сказала Яна, – насколько мне известно. И это, значит, тебе интересно.

– Этого я не говорил. Но ты, кажется, знаешь обо мне все.

– Не все, – сказала Яна, – но кое-что. Совсем немного. Не знаю, например, сколько девушек было у тебя до меня.

– А ты моя девушка?

– Не знаю, – рассудительно сказала Яна, – не знаю, стану ли ею.

– Уф, – выдохнул я, – для меня это слишком. – Я посмотрел на свою пустую рюмку. – Закажем еще?

– А что, – Яна осторожно отодвинула обе наши рюмки, – у тебя дома разве нечего выпить?

32

– Да у тебя целая куча клевых записей! – радовалась Яна, стоя на коленях и роясь в ящике, который обычно был засунут под тахту.

– Хочешь потанцевать?

После того провокационного вопроса, который она задала мне в «Ядране», мы практически больше не сказали друг другу ни слова. Дальше шло все четко и в быстром темпе. Я расплатился, мы взяли в гардеробе наши пальто и поехали ко мне на Петршины. В такси я попытался обнять Яну. Она не протестовала, пока моя рука лежала на ее плечах, но, когда эта рука попыталась соскользнуть на талию, Яна меня оттолкнула.

С одной стороны, я был раздражен, с другой – не понимал, чего эта девица добивается.

– Так ты танцуешь?

– Ну конечно, – сказал я.

– Тогда я врублю Джеймса Ласта? – Она вопросительно обернулась ко мне.

– Но это же совершенно тупая музыка, – устало возразил я. – Она тебе нравится?

Записей у меня и впрямь было много. Кассета с Ластом оказалась среди них только потому, что я переводил для Пилата два его текста.

– Но под нее хорошо танцевать.

– А ты действительно хочешь танцевать? – удивился я. – Здесь?

Моя однокомнатная квартирка подходила для чего угодно, но все-таки до танцзала ей было далеко.

– А ты нет? – Яна разочарованно вложила кассету и включила магнитофон.

Когда мы вышли из такси, она спросила только:

– Вот, значит, где ты живешь?

– Да, – ответил я, – микрорайон Петршины, дом гостиничного типа, и мы должны вести себя тихо. Дом панельный, а у меня кошмарные соседи.

Я вспомнил об инженере Визнере.

– Над чем ты смеешься? – спросила в лифте Яна.

– Ты меня, наверное, не поймешь, – сказал я. – Просто иногда человеку может очень пригодиться то, что у него любопытные и вредные соседи.

– Уже десять, – посмотрел я на часы, – во сколько ты должна быть дома?

– Не бери в голову.

– Ты же мне рассказывала, какая ты примерная дочь.

Лифт остановился на моем девятом этаже. К сожалению (на случай, если бы мне на этот вечер тоже понадобилось алиби), мы никого не встретили.

– Как у тебя противно! – провозгласила решительно Яна, едва я зажег свет.

– Это же почти общежитие, пойми, – сказал я.

– Все равно противно, – настаивала она. – А что мы будем пить?

С воскресенья я пополнил запасы в холодильнике.

– Розового нет, но, может, ты выпьешь красного?

– Гм. – Она опять приняла крайне глубокомысленный вид. – Я бы выпила виски.

Тем не менее для начала она решила потанцевать.

– Сделай тише, – попросил я.

Под белой шубкой на Яне был брючный твидовый костюм, а под жакетом – облегающий жилет; шею охватывал металлический обруч.

– Ну, иди же, – сказала она и протянула ко мне руки.

Безо всякого энтузиазма я поднялся с кресла и обнял веснушчатого распорядителя бала.

– Яна…

– Не прижимайся ко мне, – нахмурилась она, – это глупая музыка, я поставлю что-нибудь быстрое…

Она выскользнула из моих объятий и стала возиться с магнитофоном. Ко мне подбиралась усталость, которую усугубляла активность этой девицы.

– У тебя такой вид, будто ты хочешь спать… И ты зевнул, – обиделась она.

– Ну и что? – буркнул я. – Может, я действительно устал, и, может, есть целая куча причин, чтобы…

Это была быстрая мелодичная музыка, и мы не касались друг друга.

– Может быть, – сказала Яна. – В твоем почтовом ящике что-то лежит, если это тебя интересует.

– Ты вычислила мой почтовый ящик? – искренне удивился я.

– Пока ты искал ключ от лифта, – пожала Яна плечами, – я на него взглянула.

– А вдруг там что-то страшно важное? – нахмурился я.

– Так иди посмотри.

– А когда тебе надо домой? – намекнул я и вновь откровенно зевнул.

– Не сейчас, – сказала Яна, – так что не волнуйся и иди. Я подожду.

Я пошел. И опять ни на лестнице, ни внизу в вестибюле никого не встретил. Теперь я уже обращал внимание на такие детали. В ящике лежала сложенная телеграмма. Неужели опять от Геды? Нет, не от Геды. На этот раз от Камила. «В пятницу в десять запись на радио.

Я покрутил головой. Вылетать из группы Камила как раз тогда, когда она наконец-то начинает записываться… Мятую телеграмму я сунул в карман и поехал наверх. Дверь я оставил полуоткрытой. Как будто ничего не изменилось. Я видел узкую щель, но в квартире было темно. Может, Яна убежала, пока я поднимался на лифте?

– Я здесь, – раздалось из темноты. – Не зажигай свет.

Я закрыл дверь и услышал шорох. На кресле лежал твидовый костюм, а тахта была расстелена. Медленно, ни о чем не думая, я разделся.

– Нет, – прошептала Яна.

Я влез к ней под одеяло и тут же попытался ее обнять.

– Расскажи мне что-нибудь интересное, – сказала она тихо и отодвинулась к стене, – и веди себя хорошо.

33

Проснулся я не очень поздно, но рядом со мной никого не было. Часы показывали восемь. На столе все еще стояли две рюмки. Когда же она ушла? Выбравшись из-под одеяла, я в недоумении застыл на ковре. Между рюмками лежали ручка и салфетка, на которой было написано: «Люблю, ты вел себя хорошо. Позвони».

Постепенно мне припомнились события прошедшей ночи. Как только она мне отказала, я вылез из постели, надел пижаму и закурил. Потом позвонила Геда. Яна, должно быть, слышала каждое мое слово.

– Что нового?

– Ничего, – сказал я.

– А ты говорил с капитаном?

– Я не могу так сразу, – объяснил я.

– Ты случайно не плюнул на это дело? – с беспокойством осведомилась моя бывшая жена. – Ты же сказал мне, что отыщешь капитана и…

– У меня сейчас нет особого желания разговаривать, – грубо перебил я ее, – завтра созвонимся.

– Ты один?… – Она недоумевала.

– Нет, – сказал я.

И услышал, как на другом конце провода она швырнула трубку.

– Это звонила твоя бывшая жена?

– Да, – сказал я, – Геда.

– Не надо было так… – сказала Яна и, заметив мои взгляд, натянула одеяло по самый подбородок.

– А разве я хамил? – спросил я. – Меня просто разозлило, что…

Она не дала мне договорить.

– А со мной ты так никогда не будешь обращаться?

– Конечно, нет, – улыбнулся я и неловко попытался расстегнуть ей лифчик.

– Честмир, – протянула она и свернулась под одеялом калачиком, – я очень хочу стать твоей девушкой.

. – Да я же тоже этого хочу! – чуть ли не прорычал я.

– Это не одно и то же, – улыбнулась Яна, – ты ужасно глупый…

– Ну, извини, – сказал я и уже во второй раз за этот вечер встал с постели.

Пожалуй, стоило оставить сигареты, спички и пепельницу возле себя. По крайней мере до тех пор, пока это создание не уснет. Создание, однако, и не собиралось спать.

– Расскажи что-нибудь, – попросила она, погладив меня по щеке.

– Например, сказку?

– Например.

– Жил-был один тип, – начал я саркастически, – которому не давала житья милиция, подозревая в убийстве…

– Это не то, – сказала Яна, – ты обещал сказку, а эту болтовню я слушать не желаю…

– Хорошо, тогда по-другому, – сказал я, – стояла избушка в Черном лесу!

– А дальше?

– Ив этой избушке в Черном лесу, на серебряном лужку варила кашку мышка по прозвищу «норушка».

Яна, которая сидела на постели скрестив ноги, захлопала в ладоши:

– Ну, и что было потом?

– Не перебивай меня, пожалуйста… мышка варила кашку и тому ее давала из своих детишек-шалунишек, кого сочла достойным, но все равно всем не хватило, поскольку мышиное семейство было большим и…

Сказка успешно продвигалась, и я изо всех сил старался ее усовершенствовать…

Яна исчезла, не оставив никаких следов, ничего не забыв. Во сколько же она ушла?

Я не имел ни малейшего понятия. Когда я выгонял ее, °на не хотела уходить. И я вспомнил, что действительно самым грубым образом выгонял ее. Другая на ее месте обиделась бы и ушла. Когда же все-таки Яна исчезла?

Я уснул на середине. «Люблю, ты вел себя хорошо. Позвони».

Мне вспомнились Гедины упреки. Она была права. Я Действительно запустил это дело, а вдруг…

Я стал жарить яичницу. Сегодня пятница, без четверти восемь. Подозреваемый Бичовский – по делу об убийстве Зузанки Черной – жарит яичницу…

Прежде всего мне надо позвонить Грешному. В десять нужно быть на радио, я же получил телеграмму от Камила.

Я достал записную книжку, в которую вкладывал всякие листочки с телефонами. Здесь была визитная карточка зубного врача, записка Яны и телефоны капитана. Два телефона. Второй из них – домашний. Сейчас, взглянул я на часы, капитан еще мог быть дома.

– Это Бичовский, доброе утро. – (Наконец-то!)

Там долго молчали. А потом…

– Ты думаешь, я бы не узнала тебя по голосу? – тихо засмеялась Яна.

Это был шок, испуг, ужас. Трубка выскользнула у меня из руки и упала на ковер.

34

Я все еще тупо разглядывал листочки с телефонными номерами. Янин и капитана Грешного. Три номера, два из которых совпадали. Хотя Грешный в свои сорок выглядел отлично, Яна тем не менее могла быть лишь его дочерью. Я машинально положил трубку на место. И телефон тут же зазвонил.

– Слушаю.

– Ты почему повесил трубку? – интересовалась Яна. – Я не верила, что ты позвонишь, но…

– Что – но? – спросил я.

– Я тебя люблю, – быстро проговорила Яна, – мама идет, не сердись.

И послышались короткие гудки.

На листочке капитана был еще один номер, и я его набрал. Сначала коммутатор, потом добавочный.

– Здравствуйте.

– А-а, пан Бичовский.

– Да, это я. Мне нужно с вами поговорить.

– Отлично, – обрадовался капитан.

Знали бы вы, товарищ капитан… Я решил все ему рассказать.

– Это действительно важно.

– Неужели? – спросил капитан. – Поверите ли, и У меня есть кое-что важное. Когда увидимся?

– В десять у меня запись на радио, – сказал я, – так что можно в два, заодно пообедаем.

– Где? – спросил капитан.

– Да хоть в «Ялте», например, – усмехнулся я.

– Ха-ха…

– Нет, серьезно, и если уж на то пошло, так я вас приглашаю.

– Нет, – сказал капитан Грешный, – буду вам признателен, если мы сохраним наши прежние взаимоотношения. Так что лучше в два «У Петра», хорошо?

– Хорошо, – согласился я, – значит, «У Петра».

И я повесил трубку. Телефон тут же зазвонил, и я сразу догадался, кто это.

– Мама пошла по магазинам, – сказала Яна. – Я так рада, что ты позвонил!

– Ты сонная. Скандала дома не было? Яна засмеялась.

– Еще какой! Папа меня отшлепал, но я…

– Что ты? – спросил я.

– Я ждала, что ты позвонишь, – сказала Яна, – и ты и вправду позвонил.

– Ну конечно, ведь ты же написала на салфетке, – пробурчал я. – Только забыла назвать свою фамилию…

– Фамилия у меня ужасно смешная, – сказала Яна. – Ты не поверишь.

– Поверю, Грешная.

Мне уже давно стало ясно, почему эта девушка столько про меня знает.

– Ну конечно, – грустно произнесла Яна, – выходит, нам с тобой больше не о чем разговаривать…

В этом вопросе прозвучал не только упрек, но и печаль.

– Ты, наверное, удивишься, – усмехнулся я, – но нам с тобой еще очень даже есть о чем поговорить.

– Серьезно?

– Серьезно, – ответил я.

– А когда? – нетерпеливо спросила Яна. – Я сейчас еду на факультет…

– В четыре… в четыре ты уже освободишься?

– Да, – сказала Яна, – в четыре освобожусь.

– Значит, «У Голема», хорошо?

– Договорились.

В трамвае, идущем к центру, на меня наткнулся Брандейс, наш банджист.

– Привет, Честик!

– Привет, – отозвался я, – что происходит, скажи на милость, что это за исторический рубеж?

Наш ансамбль никогда еще не играл на радио.

– Это все Камил, – таинственно объяснил Брандейс. – он договорился с Пилатом. Что мы сыграем несколько народных песен.

– Народных? – ужаснулся я.

– Да, – сказал Брандейс. – Тех, которые Камил аранжировал, – добавил он, видя мое выражение лица.

В рамках фолк и кантри Камил аранжировал «Гельпу» и «Залужицкое поле». Я сжимал футляр со скрипкой, и во мне крепло ощущение, что бояться нечего. Но неужели Пилат? – покрутил я головой. Мы вышли у радиоцентра и поспешили внутрь. Было почти десять. И весь оркестр в сборе. Камил с очень важным видом переходил от одного к другому.

– Не психуйте, ребятки, с нами будет петь Пилат, и если… – размечтался он, – если мы сами себе не подгадим, – вернулся он на землю, – то из этого можно сделать настоящий шлягер.

– Из чего? – спросил барабанщик Маца.

– Из «Гельпы» и «Залужицкого поля», – сообщил Камил, – ну неужто не справимся? – гордо прибавил он, стремясь подбодрить своих поденщиков.

– Наверное, – пробурчал Маца, – я просто о том, что мы это с Пилатом никогда не репетировали.

– У нас есть время до часу, – торжествующе объявил Камил, – а мы-то с вами уже сыграны.

Милонь примчался в пол-одиннадцатого. Единственный, кого, кроме Камила, он почтил своим вниманием, был я.

– Ну что?

– Ничего, – сказал я. – Отыграем, а потом поговорим.

Маэстро кивнул.

В четверть первого два наших опуса были готовы. Милонь отвел меня в сторонку:

– Пошли пожрем вместе, я плачу, ладно?

– Ладно, – согласился я, – хочешь – плати.

Покачиваясь от усталости, мы выбрались из здания.

– Пойдем в «Палас»? – предложил Милонь.

Это было недалеко от радио. Около четверти часа ходьбы. И всю дорогу до Панской улицы мы молчали.

– Что ты будешь? Выбирай, – подал мне Милонь меню.

Я быстро его проглядел.

– Почки, – сказал я.

Долго ждать нам не пришлось… Мы подняли глаза от тарелок:

– Знаешь, что я хотел у тебя спросить?

Пилат как раз заглатывал почку:

– Надеюсь, то же самое, что и я у тебя.

– Не уверен, – сказал я. – Мне интересно, что ты делал вечером в прошлую субботу.

– Так вот что тебя занимает?! – рассмеялся Милонь. – Слушай, Честмир, брось эти глупости и поинтересуйся-ка лучше, кто у Добеша невеста. А больше не прибавлю ни слова, потому что я не сплетник какой-нибудь, – добропорядочно заявил Милонь Пилат.

35

– Точны, как всегда, – похвалил меня капитан, и прозвучало это как неприятное подтверждение того, что наши контакты успешно развиваются. Сегодня бистро было переполнено, и, кажется, только благодаря связям Грешного нам отыскали столик на двоих.

По дороге из «Паласа» в бистро ничего заслуживающего внимания и мудрого в голову мне не пришло, и я отнюдь не мог приписать это усталости или же интеллектуальному изнеможению.

Вырванный из относительного покоя печальным событием, я был втянут в головокружительный водоворот.

– Вы что-то не в своей тарелке, – сказал капитан, – что с вами опять случилось?

Он даже и не предполагал, насколько точен его вопрос, а вернее, насколько точно угадал он мое состояние.

– Я хотел встретиться с вами, чтобы поговорить об одном деле, которое вы должны знать. Это касается Бонди…

– Меня больше интересует Гертнер, – вежливо перебил капитан, – Гертнер с его мюзиклом.

– Он не имеет к Зузане никакого отношения, – махнул я рукой, – просто этот бедолага слишком занесся. Если вы слышали, что Зузана обещала ему протолкнуть его мюзикл в карлинский театр, так это…

– Почему же вы этому не верите? – спросил капитан.

– Мгм, – иронически отозвался я, – а если бы она не сдержала слова, Том бы, наверное, стер ее в порошок на страницах «Подружки», да?

– А разве нет?

– Конечно, нет! Потому что если они о чем-нибудь таком когда и говорили, так оба должны были понимать, что у Томаша нигде, кроме «Подружки», и строчки не возьмут – не то что мюзикл!

– Ага, – сказал капитан, – какое счастье, что вы, Друзья из Врбова, так хорошо знаете друг друга.

– Я хотел-о Бонди…

– Бонди меня не интересует, – покачал головой капитан, – продолжайте-ка ваш рассказ.

– О мюзикле?

– Ну, о вас, врбовских сиротках.

– Так нас всегда называл Бонди, – нахмурился я.

– Я в курсе, – сказал капитан, – разговаривал с Гуго. Причем недавно.

– Значит, вас абсолютно не интересует, что я хотел вам о нем рассказать?

– Абсолютно, – ответил капитан.

– Ладно, не стану навязываться. Но что бы вам ни наговорили, учтите – если бы даже Зузана вознамерилась помочь ему, то она не была настолько сумасшедшей, чтобы не понять, что претворить это свое намерение в жизнь она не сможет.

– Да что вы? – сказал капитан Грешный. – А может, ей это было очень важно? Чтобы «Подружка» писала о ней лучше.

– Не волнуйтесь, – усмехнулся я, – у Томаша тоже есть голова на плечах. Если бы «Подружка» всю свою критику сосредоточила только на Зузане, то он бы в момент вылетел. Я немного знаю эту редакцию.

– Вы все время пытаетесь играть в детектива. Я вас просто спрашиваю, а вы тут же начинаете додумывать или заниматься дедукцией, – улыбаясь, сказал капитан, – решите еще, что я подозреваю Гертнера.

– А разве нет?

– Вы будете удивлены, – продолжал капитан, – но, представьте себе, он уточнил нам время убийства. Правда, только сегодня, и по нему было заметно, что особой охоты говорить у него нет либо же он очень напуган.

– Как это?

– Он оказался последним, кто разговаривал с Черной. В половине девятого. Он ждал в «Ротонде» такси, когда та позвонила. Она разыскивала Колду и попросила Гертнера, чтобы к ней приехал хотя бы он. Она, мол, боится.

– А Томаш все это не выдумал?

– Нет, – сказал капитан, – этот разговор слышал и Бубеничек. И все подтвердил.

– Так почему же Гертнер не поехал к Зузане?

– Потому что спешил на репетицию мюзикла. Не успел он положить трубку, как подъехало такси. И чтобы вы не сомневались в нашей тщательности, могу добавить; что мы нашли и таксиста. Гертнер не солгал. Так что мы теперь точно знаем, что убийство произошло между половиной девятого и девятью. Застал я вас врасплох с этой новостью, правда?

Нет, врасплох он меня не застал, и уж если бы мы устроили с ним аукцион сюрпризов, то кое-что было бы для него припасено и у меня: «А вы знаете, где ночевала вчера ваша дочь?»

36

– Ты больше не сердишься?

– Нет, – сказал я, – не сержусь.

Яна заказала вино, а я сок.

– Папа и вправду добрый.

– Конечно, – сказал я, – но пойми, для меня это был шок. Что ты… что он…

– Плевать, – перебила меня Яна, – я все равно ему этого пока рассказывать не буду.

– Пока? – усмехнулся я. – Уж пожалуйста, будь добра, никогда ему об этом не рассказывай.

– Посмотрим, – улыбнулась она, – мы еще посмотрим, как у нас с тобой все сложится.

– Как будто у нас с тобой уже что-то сложилось, – с иронией заметил я, – прошлой ночью…

– Погоди, Честмир, а взаимная симпатия? – не сдавалась веснушчатая девица.

– Ну, это да, это конечно.

– Вот видишь, – торжествующе заявила Яна, – так оно и должно быть. Постепенное развитие отношений, нарастание интимности и так далее. Ты не читаешь тетушку Бету в «Подружке»?

– Это для меня слишком сложно.

– Отговорки. Ты отлично знаешь, что, если что-нибудь будет тебе непонятно, всегда сможешь спросить меня.

– Правда? – обрадовался я.

– Ну конечно, – сказала Яна. – Кстати, погляди незаметно вот на тот столик в углу. Это создание все время подает мне какие-то странные знаки. А я его не знаю, хотя лицо вроде бы немного знакомое…

Я обернулся. Подмигивающим созданием оказался не кто иной, как чертов мыслитель и диск-жокей Анди Арношт. Он в одиночестве сидел возле столика и что-то писал, а перед ним были разложены какие-то папки и бумаги. Поймав мой взгляд, он многозначительно подмигнул.

– Здорово, Честмир! – На это деликатное восклицание обернулся весь зал.

– Это Арношт, – объяснил я Яне, – в понедельник ты должна была видеть его в «Ротонде». Он диск-жокей. Подмигивал, наверное, мне, а не тебе, потому что…

Я не договорил. Анди стоял над нами во весь свой неприметный рост и глубоко кланялся.

– Я сначала не хотел вам мешать, но… если не помешаю, можно мне присесть? – Выпалив это, Анди тут же уселся, так что подыскать подходящий ответ я не успел.

– Это Яна, – представил я свою спутницу, – а это Анди Арношт, в настоящее время еще и талантливый сочинитель мюзиклов.

Опухшие глазки Анди заблестели.

– Ну да, – скромно согласился он.

– Очень приятно, – нейтрально произнесла Яна.

– Представь себе, – обратился ко мне Анди, – для меня было страшно полезно тогда с тобой поговорить.

– Мы говорили о мюзикле, который пишет Анди, – объяснил я Яне.

– Слушай, – продолжал Арношт, одарив нас лучезарной улыбкой, – ты помнишь, как там было?

– Еще бы, – сосредоточенно кивнул я, ошеломленный перспективой, что Анди еще раз повторит свой творческий замысел. – Это про то, как один идиот… то есть козел…

– Вот-вот, – перебил Арношт, – но постой! Кончалось все тем, что он возвращается к этой своей Итке, так?

– Так, – сказал я.

– Понимаешь, – Анди принял задумчивый вид, – мне пришло в голову… А тебе это не показалось чуток схематичным?

– Ты думаешь? – осторожно поинтересовался я.

– Ну да, – горестно заявил Анди, – такой конец кажется мне избитым, таким, знаешь ли, стереотипным.

– А Томаш придумал другой?

– Да, – ответил Анди, – вот интересно, что ты скажешь… Вам это еще не надоело? – накинулся он внезапно на Яну.

Она покачала головой:

– Продолжайте, я люблю слушать умные разговоры.

– Это большая редкость у женщин… – бесхитростно похвалил Анди веснушчатую девицу. – Мы подумали, а что, если Итка отправится за козлом в Прагу, ну, когда она получит письмо от той знаменитой певицы, что, мол. забудь о козле, что мы с ним поженимся.

Я с удовлетворением наблюдал, как у Яны перехватывает дыхание даже после столь краткого погружения в сюжет. Она совсем было собралась задать вопрос, но я ее опередил:

– Ага, она, значит, объявляется в Праге, и на тебе! – становится знаменитой?

– Да, – просиял Анди, – точно! Видно, что это все было как-то заложено в структуре сюжета, ну, этот мотив, – раз ты все понял так, как надо!

– Наверное, – согласился я, – наверное, оно там и впрямь было заложено.

– Отлично, – с облегчением произнес Анди, – и конец, значит, меняется. Мужик опять в деревне и работает механизатором, но при этом знает, что Итка его простила и что, скорее всего, вернется к нему.

– Как это – скорее всего?

– Ну, кончается все тем, что Итка уезжает на смотр молодых талантов, а что потом будет – неизвестно. Такой, понимаешь ли, открытый финал, чтобы это не была схема.

– Нет, теперь уж точно не будет, – горячо согласился я; – какая там схема! Это будет сама жизнь. Такая хорошая, реалистичная, ну, серьезно, – быстро добавил я, потому что по лицу Анди пробежала тень подозрения.

– Мы все еще над этим работаем, – озабоченно сказал Анди, – а завтра уже премьера. Да, чтобы не забыть. – Анди порылся в бумажнике и положил перед нами два красиво отпечатанных приглашения. – Обязательно приходите.

– Придем, – пообещала за нас обоих Яна, – начало в семь?

– В семь, – сказал Анди, – но это еще тот, старый вариант. Постепенно станем переделывать. Будем прислушиваться к мнению публики, как говорит Томаш… Да! – ударил себя по лбу Анди, – черт побери, чуть не забыл еще одну вещь. Он сказал, если я вдруг тебя увижу, чтобы ты к нему обязательно зашел. Что-то страшно важное.

– Спасибо, Анди, – кивнул я, – обязательно заскочу к Томашу.

Чего он от меня хочет? Наверняка это как-то связано с сегодняшним допросом. И касается Бонди.

– Ну ладно, – поднялся Анди, – я полетел. Завтра увидимся, – многообещающе подмигнул он. – Рад был познакомиться, Яночка. Будь здоров, Честмир!

– Я тоже, – сказала Яна, и мы с Анди обменялись рукопожатием.

– Расплатимся, ладно? – предложила юная Грешная. Уже на улице ее передернуло:

– Тяжелый случай, правда?

– С ним бывает так весело, – возразил я. – Во всяком случае, я всегда веселюсь.

Яна пожала плечами.

– Ты меня проводишь?

– Если хочешь.

Она, оказалось, жила совсем недалеко от меня. Мы в нерешительности остановились перед подъездом.

– В это время обычно возвращается папа.

– А-а, – сказал я, – тогда пока!

Я протянул Яне руку и внимательно огляделся по сторонам. Она засмеялась:

– Поцелуй меня, Честмир.

Я сдержанно поцеловал ее в лоб и медленно направился обратно на остановку. Поеду к Гертнеру.

37

– Выпьешь?

Томаш протянул мне рюмку. Под глазами у него были круги, и рука дрожала.

– Честмир, я должен с тобой посоветоваться.

– Ну так говори.

– Сегодня с утра меня допрашивал Грешный.

– Знаю. – Я сел в кресло.

– Значит, ты знаешь, что я ему сказал. И не сердишься на меня?

– За что?

– Ну, что не сказал тебе.

– Не я же расследую убийство.

– Конечно, – гнул свое Том, – но я мог сказать тебе об этом еще в понедельник.

– Наверное, у тебя была какая-то причина промолчать. – Я посмотрел на Зузанину фотографию за спиной Томаша.

– Это правда, причина была, – голос у Тома задрожал, – и я расскажу о ней только тебе.

– Постой, – недоумевал я, – ты же все рассказал капитану, или не так?

– Нет, – покачал головой Том, – не все. Только половину.

– Как это?

– Послушай, – у Тома возле краешков губ пролегли складки, – не догадайся я кое о чем вовремя, так молчать мне, скорее всего, до самой смерти!

И Томаш живописал мне то, о чем я уже узнал от капитана. В субботний вечер Гертнер уходил из «Ротонды» в полдевятого. На лестнице он услышал, как в будке Бубеничека звонит телефон. Он поднял трубку, так как Бубеничек в тот момент ловил ему на улице такси. Звонила Зузана. Она хотела говорить с Колдой, а потом попросила Томаша, чтобы к ней подъехал хотя бы он, потому что она ужасно боится. Что к ней вот-вот кто-то нагрянет и…

– Я решил, это она только так болтает, – задумчиво объяснял Том, – просто в припадке ревности разыскивает Колду, чтобы устроить ему сцену. Извини.

– Не стесняйся!

– Я собирался повесить трубку, – сказал Том, – потому что вернулся Бубеничек и крикнул, что на улице меня ждет такси. Я торопился на Малую сцену. Но тут услышал в трубке еще кое-что… о чем не сказал капитану.

Гертнер в раздумье глядел на свою рюмку. Мне было интересно, что он поведает мне, скорей всего, ничего веселого.

– Он уже здесь, сказала Зузанка, точнее, вскрикнула.

– Кто?

Гертнер покачал головой:

– Она положила трубку.

– А-а, – разочарованно протянул я, – так что ты не знаешь, кто к ней пришел.

– Не совсем так. Зузана опустила трубку мимо телефона, – сказал Томаш, – и, перед тем как ее положили на место, я услышал: «Кому ты звонила?»

– И ты узнал голос?

– Думаю, что да. – Томаш сжал губы. – Поэтому так долго молчал. И если бы не то, что…

– Постой. – Я поднялся с кресла. – Черт возьми, Том, кто это был?

– Добеш.

– Почему же ты не сказал этого Грешному, идиот?!

– Не мог, – Томаш медленно покачал головой, – как ты не понимаешь?

– Что я должен понимать?

– Мы были одна команда, – бескровными губами вымолвил Том, – вместе начинали. Ты, Зузана, Добеш и я. Хорошие были времена!

– Были, да сплыли! – закричал я. – Разве до тебя еще не дошло, что в этой команде объявился убийца?

– Я надеялся, что ошибаюсь. Что, может, это голос не Добеша.

У Тома на лице было написано отчаяние, а я лихорадочно соображал. Ну конечно! Даже если Бонди не солгал мне насчет заграничного контракта Зузаны, это все равно ничего не меняет. А Бонди, скорее всего, не солгал. Зузана аннулировала свою подпись в понедельник. Но Добеш до конца недели мог этого так и не узнать. Может, У Зузаны была какая-то причина держать язык за зубами. Без нее группа пошла бы ко дну. Но почему, почему Зузана не сказала, что остается? А если сказала, какие были у Добеша мотивы, чтобы ее… Нет, он наверняка не знал, что она никуда не едет. Почему же Зузана скрыла это от него? Пилат! Я вспомнил о нашем обеде в "Паласе»: «Поинтересуйся-ка лучше, кто у Добеша невеста!»

Может, в этом все дело? Не тут ли кроется причина, по которой Зузана не хотела сказать Добешу, что расторгла контракт? Кто же эта таинственная невеста?

– Знаешь, что я сейчас сделаю? – закричал я на Томаша. – Возьму и поеду к Грешному!

– Делай что хочешь, – покорно согласился Томаш. – . Мне просто нужно было кому-то это выложить. Но не ему, не ему! Мы же были одна команда…

38

– А сейчас, ребятки, малость разомнемся! – воскликнул Анди Арношт. По его лицу метались адские отблески мигающих цветных огней.

– «Леди Бамп»!

Меня обхватили чьи-то руки. Я не поехал к Грешному. Когда позвонил из автомата, дома его не оказалось. «Он на работе», – любезно ответила мне мать Яны.

– С тобой я тут столкнуться не ожидала. Пошли?

– Ты тоже не знаешь, где сейчас может быть Добеш?

Богунка завертела головой. Мы отправились танцевать. К дискотечным понедельникам в «Ротонде», похоже, добавились еще и пятницы. Как быстро летит время!

Добешу я, само собой, тоже звонил. Но безуспешно. Скорее всего, он этот вечер решил провести наподобие Грешного. В лучшем случае, подумалось мне, они коротают время на пару, и на Добеша примеряют полосатые одежды.

– Мог бы мне как-нибудь звякнуть, – с намеком сказала Богунка, когда я проводил ее обратно к столику. Я огляделся по сторонам. Товарища главного редактора нигде не было и в помине.

– Ладно, звякну, – улыбнулся я, – но теперь мне пора домой.

– Чао! – крикнула вслед Богунка.

Отпирая дверь своей квартиры, я слышал телефонный звонок. Но пока добрался до телефона, чтобы снять трубку, аппарат онемел. Я распахнул окно.

Свежий воздух с несколько сниженным в этот поздний час содержанием смога ворвался в комнату. В глазах защипало от тумана.

Я надел джинсы и майку и включил магнитофон. Завтра неделя с того дня, как убили Зузану. Одна из ее фотографий валялась под журнальным столиком. Я, как зачарованный, смотрел на нее с дивана, и тут позвонили в дверь.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, товарищ капитан.

– Можно войти?

– Разумеется, – гостеприимно сказал я. – Чем мне вас угостить?

– Мне передала жена, что вы меня искали, – объяснил Грешный, снимая пальто. – А угостить меня в такое время можно чем угодно, кроме кофе.

– Хорошо, – кивнул я, усаживая капитана. – Так вот, я был у Гертнера и должен вам кое-что сообщить.

– Слушаю.

Я подошел к окну. Ночная улица была пуста. Почти. Если не считать седого пижона перед моим домом. Наверное, ночное свидание, подумал я… А потом рассказал капитану то, что узнал от Томаша Гертнера.

– Гм, – серьезно отозвался капитан, когда я кончил, – благодарю вас, пан Бичовский.

– Не стоит.

– А теперь послушайте меня. Предоставьте, пожалуйста, все дальнейшее ведение следствия нам. Вы порадуете меня, если до воскресенья и носа не высунете из своей квартиры. И не принимайте незваных гостей, – сказал капитан и поднялся.

Я проводил его к двери.

– И не забудьте: никаких неожиданных посетителей!

– Это предостережение?

– Да, – серьезно подтвердил Грешный.

– Беспокоитесь о моей безопасности? – пошутил я, вызывая лифт.

– Беспокоюсь, – так же серьезно сказал капитан и подал мне руку. – До скорого свидания.

– Можно еще один вопросец? – остановил я капитана. – Кто невеста Добеша?

– Вы еще не знаете? – проговорил капитан, скрываясь в кабине лифта. – Это же будущий заместитель главного редактора «Подружки», Геда Маркова, ваша бывшая жена.

Я вытаращился на сомкнувшиеся дверцы лифта, с трудом приходя в себя. Значит, Геда, моя бывшая жена, но как это понимать?

Я пошел закрыть окно. Седой пижон все еще торчал у дома. Вот появился капитан. И направился к пижону. Я видел, как сблизились обе фигуры. Зажглись огоньки сигарет. И мне стало ясно, что капитан предостерегал меня всерьез. И что с этого момента меня взяли под наблюдение, точнее, охраняют. Капитан быстро зашагал к служебной «Волге». Мой ангел-хранитель поглядел наверх. Я медленно закрыл окно. На столе стояли две нетронутые рюмки с красным вином. Я машинально опрокинул в себя сначала одну, а потом и другую. Как скривилась бы Геда! Кто так пьет вино…

Я снова включил магнитофон. Это была кассета с песнями Зузаны. И я прибавил громкость до максимума, чтобы заглушить все эти бессмысленные слова и слышать только ее голос.

Не знаю, сколько прошло времени до тех пор, как мне опять кто-то позвонил в дверь. Я встал с дивана и выглянул в окно. Пижон спокойно прогуливался перед домом.

«Черт побери, что он, не видел, что ко мне кто-то идет?» – раздраженно подумал я.

Звонок повторился, причем теперь звучал еще настойчивее. Я быстро огляделся. Увы, в квартире с центральным отоплением по руку не попадется кочерга… Я схватил тяжелый медный подсвечник и пошел открывать.

– Послушайте! Что же это такое, молодой человек?! Как при таком грохоте прикажете спать?

На пороге стоял сонный инженер Визнер в полосатой сине-белой пижаме, в серых тапочках и с горящими в праведном гневе глазами.

– Ах, это вы!

Инженер Визнер замер, и его колени под пижамой задрожали.

– Пардон… Не буду вам мешать, иногда, бывает, поспешишь… Чудесная музыка! Слушайте, сколько вам хочется.

Я какое-то время непонимающе смотрел на соседа. Лишь потом до меня дошло, что моя рука напряженно сжимает подсвечник. Меж тем инженер пятился по коридору, не сводя с меня внимательного опасливого взгляда.

– Извините, – пробормотал я, опуская подсвечник.

– Ничего-ничего, вам не за что извиняться, это мне следовало бы… Спокойной ночи, – лепетал сосед, и я слышал, как он с облегчением захлопнул дверь.

На мгновение я закрыл глаза, потом поставил подсвечник на полочку и только после этого набрался сил запереть входную дверь. Затем вернулся в комнату, сел на диван и, спрятав лицо в ладонях, истерически расхохотался.

39

– Видел бы меня папа, – поежилась Яна.

– А что ты ему сказала?

– Что иду на «Проданную невесту».

После обеда я заходил к Добешу. Мне открыла его мама.

– Надо же – Честик!

– А Карела нет дома?

– Нет, Честик. – Пани Добешова всплеснула руками. Они уехали в Карловы Вары покупать стекло.

– А вы что же, в гости?

– Так свадьба же, – доверительно сообщила пани Добешова, – свадьба в воскресенье, надо помочь готовить. Только не делай вид, что ничего не знаешь, – улыбнулась мама Добеша, – Карел и Геда тебя, конечно, пригласили. В Врбове, как про это узнали, тут же пошли разговоры… Известно, люди всегда болтают, когда невеста второй раз замуж выходит. Городок-то маленький, а Гедушку все помнят твоей женой!

– А вы не знаете, пани Добешова, – я старался выглядеть по возможности естественно, – когда они вернутся?

– Да поздно, – озабоченно ответила пани Добешова, – вечером они ведь должны идти на премьеру…

– На премьеру?

– Ну да, – кивнула пани Добешова, – Карлик сказал, раньше полуночи нас не жди, мол, у Томика Гертнера нынче премьера.

– Понятно, – сказал я, – большое спасибо.

– Не за что, Честик. Может, передать что?

– Спасибо, пани Добешова, не надо. Я тоже буду вечером на премьере.

И вот мы пришли сюда с Яной, и я с сожалением отдавал себе отчет в том, что пренебрегаю советами капитана. Перед входом в помещение жижковской Малой сцены в освещенной витрине висела от руки написанная афиша: «ТОМ ГЕРТНЕР – АНДИ АРНОШТ. ЗВЕЗДА ЛЕТИТ В НЕБО». А в скобках значилось: мюзикл в двенадцати действиях с антрактом после действия шестого.

– Видел бы меня папа, – усмехнулась Яна и показала на афишу.

Я не мог ручаться, что эти ее опасения не подтвердятся. Уже в трамвае мне почудилось, что вместе с нами на Жижков едет кто-то знакомый. Он стоял на задней площадке, был элегантно одет и седовлас. И я бы сказал, что вид у него был невыспавшийся.

Перед зрительным залом в небольшом помещении теснились раздевалка и буфет. В одном из углов к тому же были свалены поломанные стулья. А в дверях зала стоял Том в новом смокинге и встречал входящих сияющей улыбкой. Яна потянула меня за рукав:

– Вон тот человек мне как будто знаком.

Я оглянулся в том направлении, куда мигнула Яна. Там стоял Милонь Пилат. Он кивнул, приветствуя меня, Яну же игнорировал. Ему, видно, просто не пришло в голову, что он ее может знать… Впрочем, это было вполне понятно.

– Привет. – Я подал Тому руку.

– Привет, – отозвался Том и заулыбался. – Твоя песня идет у нас в самом начале.

– Я рад. Добеш вроде тоже хотел прийти, – добавил я, понизив голос, – его еще нет?

– Добрый вечер, – поздоровалась Яна.

Я отдал ей билеты.

– Пожалуйста, пойди займи места.

Томаш испуганно взглянул на меня:

– Еще нет… Слушай, Честмир, может, я не расслышал, может, ошибся?

Мимо нас в зрительный зал прошествовал седеющий пижон. И не один. С ним было еще двое поклонников любительских мюзиклов, и предъявил он сразу три билета.

– Теперь это их дело, – пожал я плечами.

Компания седеющего пижона скрылась в зале.

– А ты говорил с Грешным?

– Говорил.

– Ну ладно, – вздохнул Томаш. – Сейчас начнется. Ты думаешь, Добеш явится?

– Должен, – сказал я. – Ну, ни пуха тебе и Анди!

– К черту…

Я оглядел зальчик. Он насчитывал около ста мест и был почти полон.

Занавеса не было; декорация на сцене изображала, скорее всего, провинциальный вокзал. На заднике, вблизи от нарисованных на нем стрелки и шлагбаума, даже клевали что-то три курицы.

– О чем ты с ним беседовал? – спросила меня Яна. Свет уже начал гаснуть.

– О прошлом, – правдиво ответил я и посмотрел на дверь в зал. Последние опоздавшие… Потом поискал глазами седеющего пижона. У него и его команды были отличные места: посреди зала и по краям. Они, как мне показалось, тоже украдкой поглядывали на дверь.

– О господи! – охнула Яна.

– Что такое?

Яна сжалась в кресле:

– Папа!

Среди опоздавших я и правда заметил капитана Грешного. А за его спиной – Геду с Добешем.

Прожекторы осветили сцену, и из двух колонок динамиков по обеим ее сторонам полилась увертюра.

– Он не должен меня видеть, обними меня, или нет, лучше не надо, – застонала Яна, прячась под креслом.

С последними тактами увертюры на сцену выбежала девушка. Она держала в руке чемоданчик и беспокойно металась. Я следил, куда сядут Добеш и Геда. Они сели через два ряда от нас. Капитан же остался стоять у входа.

Девушка на сцене какое-то время изображала отчаяние. Потом ее обступила толпа сельских жителей. Кто-то ее одобрял, а кто-то бранил. В эту сумятицу влился танцующий человек с бабочкой и столиком. Ага, официант, подумал я. И действительно, сцена сейчас имитировала вокзальный ресторан. Издалека донесся гудок поезда, и девушка села за столик, как только официант подтанцевал к ней со стулом. Она положила чемоданчик на стол, а голову на руки. Но в одиночестве оставалась недолго, так как официант, танцуя, внес еще один стул, на котором, совершив несколько мощных прыжков, очутился молодой человек. Он тоже вначале обхватил руками голову, а потом осмелел и завладел чемоданчиком. Тут наконец заиграл оркестр. Я насчитал в нем всего пять инструментов. А мелодию я знал.

Девушка горестно вырвала свой чемоданчик из рук молодого человека и запела немного дрожащим, но чистым голосом:

«Слезы слепят мне глаза, мой любимый, и я не прозрею,

пока тебя нет, мой любимый, приди же скорее…»

Из-под сиденья рядом со мной послышался такой же дрожащий голос:

– Где сидит папа?

Девица на сцене семенящими шажками подошла к рампе. Юноша, которого она покинула, прижался лицом к крышке чемодана.

«Что же такое со мной, мой любимый, сегодня случилось,

что плакать я вдруг, мой любимый, совсем разучилась?…»

Но ведь это, дошло до меня, это… невозможно! Я оглянулся на Добеша, и Геда мне кивнула. «День как любой другой!» Мой последний текст для Зузаны! Я поднялся с места.

– Где Гертнер?

За кулисами я наткнулся на Анди.

– Вот, – показал Анди, – вот он идет.

40

– Ты рехнулся, Честмир. – На лице Гертнера проступил испуг.

Мы были в костюмерной. Масса металлических полок и крюков, а на них, подобно повешенным, полиэтиленовые мешки с нарядами.

– Эту песню знали только четверо. Зузана, Бонди, я и… убийца! Ты, Томаш! Ты мог найти ее только в квартире у Зузаны. В тот субботний вечер.

– Она сама дала мне ее, – выдохнул Томаш.

– Значит, ты был там?

Он поздно сообразил, что проговорился. И начал медленно пятиться от меня.

– Я не хотел убивать ее, Честмир!

– Не хотел? – сказал я. – Так это ты угрожал ей! Ты всерьез считал, несчастный, что она поможет пристроить твой мюзикл в Карлин?! Творец вынашивает в себе один великий замысел, каждый писатель способен создать только одну стоящую книгу… – насмехался я, – а ты-то так в себя верил!

– Не говори так, Честмир, не смей! – прошептал Томаш, глядя на меня лихорадочно блестевшими глазами. – Мы же были одна команда! Разве ты этого не помнишь?

– Да вот только, когда ты извел ее своими угрозами, она, наверное, взяла и сказала тебе правду, – продолжал я, – сказала, что нам уже давно не восемнадцать. Поэтому она и должна была умереть, так?

– Сама виновата, – тихо отозвался Гертнер, – не надо было мне ничего обещать.

– Да если она тебе когда-нибудь что и пообещала, так ведь только из жалости, ты что, и в самом деле не понял?

– Нет, – сказал Том, – это… это неправда. Я создал нашу группу в Врбове… Я! А этот мюзикл?! У меня всегда было отличное чутье, нюх, понял, ты, идиот? Только я мог сделать из нее настоящего Золотого Соловья, если бы… – Том перешел на яростный шепот, – если бы она только кивнула. Ни из кого из вас ничего бы не вышло, не будь меня! Но вы не относились ко мне всерьез… вы все! – с трудом выдавливал из себя Гертнер. – То, что мог сделать для Зузаны я, никогда не смог бы ни ты, ни Добеш. Только я мог сделать из нее Золотого Соловья!

– Брось. – Я все ближе подходил к Гертнеру, который больше не двигался с места. – Брось, ты, богом обиженный! Меня тошнит от тебя…

– Жаль, Честмир, – Томаш опирался о широкий стол, заваленный тряпьем, – я тебя в общем-то… можно сказать… любил.

В его руке блеснули ножницы. Длинные портновские ножницы, которые он ощупью отыскал на столе.

– Не сходи с ума, – сказал я, – здесь полно милиции. Это бессмысленно, Томаш!

– Я не верю тебе, ты просто боишься, – шептал Гертнер, – вы все меня всегда боялись. Боялись, что я как-нибудь отплачу вам, что я вам покажу! Мне все равно пришлось бы убить тебя, слышишь, Честмир?

– Но на этот раз тебе уже не выкрутиться. – Я отступил к стене.

– Как бы не так, эти ножницы найдут в машине Добеша.

– Голова у тебя работает. – Я почувствовал, как у меня пересыхает в горле. – С алиби ты тоже ловко придумал. Этот телефонный разговор с Зузаной. Уточнение времени убийства. Но я-то знаю, как все было. Ты убил Зузану и поехал в «Ротонду». И попросил Бубеничека найти такси. Побыстрее. А потом, когда Бубеничек спускался по лестнице, ты сжимал в руке телефонную трубку. И делал вид, что говоришь с Зузаной, которая уже была мертва. Бубеничек попался на удочку. Отличное алиби. Переносит время убийства на половину девятого. Но милиция-то наверняка уже обо всем знает.

– Правильно, – улыбался Томаш Гертнер, – так все и было. Но только ничего она не знает, а эти ножницы найдут в машине Добеша!

В ту же минуту дверь костюмерной распахнулась. Я стоял у стены. Гертнер оглянулся на дверь, и я ударил его.

41

– Бичовский, – спросонья я на ощупь отыскал трубку, – с кем говорю? А-а, – я зевнул, – я было подумал, товарищ капитан, что все уже кончилось.

– В общем да, – ответил Грешный, – а как вы спали, мой храбрый юноша?

– Не выспался, – ответил я, – но вы ведь хотите зайти ко мне, правда?

– Настоящий детектив, – порадовался за меня капитан, – значит, через пять минут.

Я повесил трубку и отправился в ванную. Шишка на виске за ночь приобрела фиолетовый оттенок. Я почистил зубы, а не слишком эстетичную шишку залепил пластырем. Под глазами у меня были круги.

– Здравствуйте.

Капитан крепко пожал мне руку. И у него под глазами тоже были круги.

– Как дела? – указал он на мой пластырь.

– Ничего, все могло кончиться намного хуже.

– Надо было меня слушаться, – сказал капитан.

– Верно, – покаянно отозвался я, – но что делать, если я такой дурак.

– Но вы его здорово отделали, – усмехнулся Грешный, – он выглядит куда хуже. Кстати, уже подписал протокол.

– Все равно, – я покрутил головой, – верится с трудом. И надо же мне было вести себя так по-идиотски! Ведь если бы не песня… А вы, вы-то знали?

– Окончательно я уверился во всем позавчера, когда был у вас, – кивнул капитан. – Когда узнал, что он попытался бросить подозрение на Добеша, да еще через вас. Поймите, я не мог рассказать вам всего. Мы проверяли, разумеется, в котором часу он в ту субботу появился в «Ротонде». Хотите кофе?

– Еще как, – ответил я.

– Сидите-сидите, – сказал капитан, – я тут уже немного ориентируюсь.

– Кстати, – вспомнил вдруг я, – как раз позавчера я отпирал дверь, а тут названивал телефон, и потом пришли вы. Это вы звонили?

Капитан покачал головой. Он стоял в дверях кухни с дымящимся кофе в руках.

– Скорее, он. Вы же уехали от него, пообещав, что немедленно все сообщите мне. Вот и хотел проверить.

– Какой сегодня день?

– Воскресенье.

– Гм, свадьба. – Я осторожно дотронулся до лба. – Меня все равно не пригласили.

– Меня тоже, – засмеялся капитан, – хотя и Добеш, и ваша бывшая жена должны мне быть благодарны.

– А мне нет?

– Ну конечно! – Капитан чокнулся со мной чашечкой кофе. – Конечно, вам тоже!

– Гора с горой не сходится, а человек с человеком встретится обязательно, – мудро изрек я.

– За ваше здоровье, – сказал капитан и отпил кофе.

Я вздрогнул, услышав телефонный звонок.

– Бичовский.

– Ты сказал, что лучше мне самой звонить, – раздалось на другом конце провода, и я как можно дальше отодвинул трубку от ушей капитана. Это была Яна.

– Ну ладно. – Грешный, улыбаясь, поднялся. – Я пойду. Надеюсь, эта ваша девушка не доставит нам столько хлопот.

Я нервно хмыкнул, прижимая трубку к плечу.

– Будем надеяться.

Примечания

1

Я обрел свободу (англ.).

2

Уровень воды в Эльбе (нем.).

Content

Войтех Стеклач
Как убить золотого соловья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания