Наталья Резанова

Шестое действие

Два всадника скачут, их тени парят.

Над сонной дорогой все звезды горят.

Копыта стучат по заснувшей земле.

Мужчина и женщина едут во мгле.

Иосиф Бродский

Часть первая

Не связанные верностью

1. Она. Бегство Золушки

Карета подъехала на удивление тихо для такого тяжелого рыдвана, так что стражник заметил ее, лишь когда лошади стали. Впрочем, почему «рыдван»? Вполне пристойная карета, только очень большая, подумал стражник. А тихо подъехала из-за этих новомодных рессор…

Это была последняя застава за городскими воротами Аллевы, по кинкарской дороге. Дальше за поворотом начинался лес. Вечерело, и, хотя до темноты еще оставалось часа два, небо было настолько серым и промозглым, что казалось, уже наступили сумерки и сейчас не лето, а середина осени. Такая погода не редкость для Эрда, но радостней от этого не становится. Поэтому стражники, подчиненные магистрату Аллевы, боролись с сыростью и тоской проверенным веками способом. Они резались в кости в караульной будке, прикладываясь попеременно к баклаге, а нести дозор выпадало проигравшему.

Бедолага, продувший жалованье за неделю вперед, ежился от холода у обочины песчаной дороги. Аллева – город небольшой, тихий, и о том, чтобы замостить дорогу, в ратуше даже не задумывались.

Неумолимая сырость пробивала кожаный дублет и шерстяную фуфайку, заставляла ежиться и хлюпать носом. А тут еще того гляди дождь пойдет. Лето, лето, а вовек не отогреешься. И о том, чтоб после стражи в трактир завалиться, мечтать не моги: денег нет…

Городские стены Аллевы, скрывающие нехитрые провинциальные соблазны, тонули в сизой дымке по левую сторону от заставы. По правую, заглатывая дорогу, чернел лес. Именно в ту сторону временами боязливо поглядывал стражник. Не то чтоб для этого были какие-то поводы… Но кровавые легенды прошлого века, в которых крупица правды растворялась в неисчислимых нелепых домыслах, и еще более кровавые воспоминания о десятилетии смуты, где в сочетании со словом «лес» слова «ведьмы» и «оборотни» сменились на «засеки» и «засады», – все это заставляло местных жителей с подозрением относиться к дубравам и ельникам. Отчасти поэтому, а не только по торговой и хозяйственной надобности вокруг Аллевы вырубили лес, еще тридцать лет назад подступавший к самому городу. Теперь можно было не опасаться, что обнаглевшая разбойничья шайка или наплевавший на воинскую дисциплину вольный отряд подберутся к Аллеве незаметно. Да и уже уничтожили, пожалуй, в Эрде все такие разбойничьи шайки, что способны были захватить город, и, уж конечно, вольные отряды. Но все равно, каждый здесь шкурой чувствовал необъяснимую угрозу, исходящую от леса.

Однако карета ехала не оттуда. Она ехала из города. Чинно, неторопливо. И, как положено, остановилась у сторожевого поста.

Карета была явно не из почтовых, но герба на дверце стражник не заметил. Наемная, наверное. Неудивительно – в Аллеве мало кто держал собственный выезд. Она была запряжена четверкой темно-гнедых лошадей, высоких, крепких, выносливых. Кучер, опустивший поводья, был облачен в темно-зеленый кафтан. Воротник он поднял, а шляпу надвинул на самый нос. И продрогший стражник, в общем, его понимал. На запятках кареты громоздился вооруженный гайдук. Оба, кучер и гайдук, молчали, не требуя скорее пропустить карету, и это почему-то разозлило стражника.

– Подорожную!

Он собирался рявкнуть, но в сыром воздухе голос расползся сипением. Его, однако, услышали. Оконце в двери кареты распахнулось, и стражник, чертыхаясь, заглянул внутрь. И остолбенел.

В карете сидела знатная дама. Стражнику нечасто приходилось видеть знатных дам. По правде сказать, никогда. Но сомневаться в том, что это именно дама, а не нарядившаяся в лучшее платье жена купца или чиновника, не приходилось. У купчихи просто не могло быть такого платья, хотя стражник не сумел бы описать – почему. Но все это великолепие из переливчатого шелка и атласа, сияние которого приглушал бархатный плащ, подобали знатной даме, и только ей. И золотые локоны, небрежно упавшие на плечи, ничем не напоминали ухищрения куафера, словно улеглись так сами по себе. В руках у дамы был букет из невиданных в Аллеве цветов – не роз, не лилий, даже не тюльпанов, по которым нынче с ума сходила половина империи, – с круглыми головками из длинных, густых, лохматых лепестков. Букет она отложила и протянула стражнику свернутый лист с гербовой печатью.

– Вот, милейший.

Стражник был не шибко грамотен, и мелкие буквочки, начертанные на бумаге, никак не складывались в слова. Он еще подумал: надо бы остальных позвать, хватит им прохлаждаться… тьфу, то есть греться. Но прежде, чем он успел открыть рот, в ладонь стражника из шитого золотом кошелька скользнул металлический кружок.

– За труды, милейший, – небрежно произнесла дама.

Еще не видя, стражник понял, что монета – высокого достоинства. Такая дама не носит с собой мелочь. Но когда увидел полновесный золотой нобль с профилем его императорского величества Карла-Сигберта, он мгновенно вернул подорожную владелице и махнул рукой.

– Проезжайте, сударыня! Все в порядке!

Воспоминание о проигранном жалованье развеялось, как легкое облачко. Теперь все мысли стражника были лишь о том, как укрыть золотой от остальных караульных. Ведь это была и их смена, и они могли потребовать свою долю.

На карету, отъезжавшую столь же неторопливо, как и прибыла, стражник не смотрел. И, разумеется, не задавался вопросом, почему особа, занимающая высокое положение в свете, путешествует в сопровождении только двоих слуг и даже без горничной по дороге, пользующейся дурной славой. И с чего она двинулась в путь на ночь глядя – ведь до темноты она не доберется не то что до ближайшего города, до приличного постоялого двора?

Тем временем карета достигла леса и скрылась за поворотом. Как не было. Растворились в набрякших сыростью сумерках и четверка гнедых, и кучер, и гайдук. Лишь очень зоркий глаз различил бы сжавшуюся в ком человеческую фигуру.

Женщина обхватила колени руками и поджала босые ноги. Ее светлые волосы потемнели от пота, а загорелое лицо, напротив, залила бледность. Ибо чтобы навести такой сложный морок, да еще держать его продолжительное время, требуется большое напряжение сил.

Она вымоталась. Это поспешное бегство, сутки без сна… а теперь еще тащиться до ближайшей деревни, раздобыть жратву, обувку и, желательно, ночлег – слишком уж мерзостно ночевать нынче в лесу. Потому что монета, брошенная тому дураку у заставы, была настоящей, равно как и розданные у выезда из города. Иначе деньги исчезли бы сразу, как только она скрылась из глаз, и стражи порядка, вместо того чтобы помалкивать о проехавшей даме, начали бы орать о злой колдунье и дьявольском наваждении. А та монета была вдобавок и последней.

Да, умение наводить морок – дело хорошее, но сам по себе морок не наполнит пустое брюхо, не согреет в холода. Заменить башмаки в слякоть он тоже не способен.

Эту свою способность (еще ее слушались животные – но таково свойство почти всех наделенных Даром) она, после первых недолгих переживаний, не считала ни благословением, ни проклятием. Для нее это был способ заработать на жизнь и возможность путешествовать в сравнительной безопасности (только не на корабле – чему есть множество причин).

Ее авантюрная жизнь уже много лет катилась гладко – отчасти из-за выработавшейся привычки никому не доверять, отчасти из-за того, что люди, с которыми она общалась, следовали правилам, ими же установленным.

До вчерашней ночи, когда последний клиент подослал к ней убийц.

Услышав осторожные шаги на гостиничной лестнице и слабый стон половиц в коридоре, она сразу поняла, что это не агенты императорской полиции и, конечно, не городская стража Аллевы. Те явились бы днем. И не церковники – эти могли прийти за ней и ночью, но предпочли бы действовать открыто, им нужно явить благой пример… Нет, тем, кто стоял за дверью ее номера, важно было одно – чтоб она не успела на них посмотреть. Теперь она догадывалась, что в вино, которое принесли ей с вечера, подмешали сонное зелье и к приходу гостей ей полагалось впасть в бесчувствие. Однако по своей подозрительности она старалась не есть и не пить там, где ночевала. И кувшин на столе остался нетронутым.

Прежде чем засунутый между дверью и стеной клинок поддел задвижку, она в чем была, подхватив пояс с пристегнутыми кинжалом и кошельком, вылезла в окно. Хорошо, что из-за проклятых холодов, навалившихся на Эрдскую провинцию посреди лета, она улеглась в постель одетой. А вот башмаки, увы, пришлось оставить.

Затаившись на карнизе, она сумела разглядеть тех, кто, обнаружив ее отсутствие, выбежал на крыльцо, и похвалила себя за предусмотрительность. Их было не меньше десятка. Наемники, и наверняка не местные. Из Эрденона, может даже из Тримейна. Они не растерялись и действовали довольно слаженно. Двое вернулись в гостиницу, один полез на крышу (но ее на карнизе не увидел, вернее, увидел не ее, а кошку, подбиравшуюся к голубю); остальные рассыпались по окрестным улицам.

И сегодня – те двое еще ждали в засаде, предполагая, что она может вернуться в гостиницу за вещами (напрасно: жизнь она ценила больше, чем барахло). Другие искали ее по улицам и притаились у ворот, пытаясь определить, чей облик она сумела принять. Да, ребятам явно рассказали о ее даре. Но они не знали всех ее возможностей, иначе не приглядывались бы исключительно к одиноким пешеходам…

Черт, а может, она погорячилась, поспешив вырваться из Аллевы? Учила ведь ее матушка в детстве уму-разуму: «Сперва думай, а потом уж делай». А она, как нарочно, действовала не размышляя, а потом сердилась и думала: что, собственно, я натворила?

Так что же на этот раз? И почему тот сукин сын попытался ее убить? Или сукина дочь – только сейчас до нее дошло, что она понятия не имеет, кем в действительности был клиент, – они всегда общались через посредника. А дело-то представлялось вполне чистым. Не безопасным – иначе к ней не стали бы и обращаться, – но, в сущности, безобидным и совершенно бескровным. И она в точности выполнила все условия договора. В этом она была уверена. Так где же промахнулась?

А может, наплевать на все? Скрыться не составит труда, а денег она в любой стране заработает. Уехать куда-нибудь подальше… от этой сырости и слякоти, гнетущего низкого неба, долгих морозных зим… Что бы там ни говорили, Эрд – не ее родина.

В задумчивости она нарисовала пальцем на мокром песке цветок, никогда не произраставший в империи Эрд-и-Карниона. Похожий не то на взлохмаченную голову, не то на распушившийся клубок шерсти.

Плюнуть на все и уехать, хотя ярость диктует иное. Однажды она поступила, повинуясь порыву, и это дорого обошлось и ей, и тем, кто был ей близок.

Ну уж нет! Нечего вспоминать прошлое. А если и вспоминать, то лишь для того, чтоб усвоить: никто не смеет обидеть ее и остаться в живых.

Она стерла рисунок на песке и подняла голову. Солнце давно провалилось за деревья, и багровые полосы заката размазались по набрякшему небу. Наступила ночь.

Велика ли важность, что ей неизвестен убийца? Это нетрудно узнать.

– Ты у меня черными слезами зальешься! – пробормотала она в пространство. Потом встала и побрела через лес.

2. Он. Сделка

Каждый из двоих мужчин был по-своему неприметен. Но первый, осознав всю мощь и опасность оружия, каковым может быть неприметность, употребил для ее достижения немало времени и сил. А поскольку он был еще молод и привлекателен, это далось не без труда. Он не становился ни уродливее, ни ниже ростом, но каким-то образом научился уходить в тень, всегда предоставляя собеседнику возможность блеснуть во всей красе. Однако с этим собеседником ему явно не повезло. Тому дар незаметности дан был от природы. Сух, сер, среднего роста и сложения. Без возраста. Слуга, о каком мечтает каждый господин. Верный, исполнительный, ненавязчивый. Вполне способный благоденствовать по нынешним временам, но никогда не поднимающийся выше управляющего в замке либо старшего приказчика в торговом доме. Впрочем, именно он начал разговор.

– Господин Мерсер? – осведомился он, прикрыв за собой дверь.

– Он самый. С кем имею честь?..

– Мое имя вам ничего не скажет. Впрочем, извольте – Стефан Вендель. Но я – всего лишь посланец некоей особы, которая желает прибегнуть к вашим услугам.

– И откуда эта особа узнала о моем существовании?

– Мой господин вхож в круги, в которых обсуждалась история с наследством канониссы из Менца… вы понимаете, о чем я. И там было названо ваше имя. А то, как вы раскрыли похищение в Камби, – это, по словам моего господина, просто чудо.

– Ну уж и чудо. Однако садитесь, господин Вендель. Хотите выпить?

– Не стоит беспокоиться. Может быть, потом, когда обсудим дело…

Помимо кресла, в котором расположился хозяин, в комнате был только один стул. Гость отодвинул его подальше от окна и лишь потом сел. Хотя, возможно, он просто боялся сквозняков. Да и вид из окна особой живописностью не отличался: Вальграм – город торговый, промышленный и красотой не блещет. Единственной отрадой была синева над черепичными крышами домов. Лето, казалось бы захлебнувшееся дождями, снова вернулось в Эрд, и не верилось, что ненадолго.

Комната, в которой они находились, не ласкала и не оскорбляла взора. Выцветшие обои, костяное распятие и круглое зеркало на стене, на столе – старомодная оловянная посуда. Безликая чистота сдаваемой внаем квартиры для приличных одиноких жильцов.

– Так в чем же состоит ваше дело?

– Прежде всего… Мой господин получил сведения, будто вы беретесь за некоторые деликатные поручения, к которым избегают привлекать императорскую полицию либо службу генерал-губернатора. Что, действуя против преступников, вы не боитесь немного нарушить закон. И что вы не смеетесь над предположениями, которые некоторым людям кажутся странными и дикими.

– Допустим, вашего господина не обманули. Тогда что?

– Мой господин предлагает вам сумму вдвое больше той, что вы получили в Камби, – это за вычетом расходов. Аванс выплачивается сразу же по достижении устной договоренности.

– Щедро. Но в чем, собственно, заключается поручение?

– От вас требуется разыскать некую женщину. К месту, которое вам назовут, вы доставите ее живой, но связанной по рукам и ногам, с завязанными глазами и кляпом во рту.

– Фу, как некрасиво, – протянул Мерсер. – Женщин можно убивать, но зачем же при этом обращаться с ними грубо?

– Если б это была обычная преступница, мой господин нашел бы ловкого и небрезгливого полицейского чиновника и не стал бы затруднять вас. А эта женщина… в прежние годы ее назвали бы колдуньей, но теперь времена просвещенные. Тех, кто верит в магию, высмеивают… поэтому просто скажем, что она обладает умением заставлять видеть то, чего нет. И не дай бог ей заподозрить, что вы ее ищете. Она может явиться кем угодно: братом, лучшим другом, женой или старенькой матушкой.

При всей сдержанности, за этими словами крылось живое чувство – но какое? Гнев, страх, обида?

– Оборотень? – иронически уточнил Мерсер.

Но Стефан Вендель был невозмутим.

– Отнюдь. Это все наваждение, обман зрения. Представьте себе огонь, который не жжется, но выглядит как настоящий… Впрочем, вы, возможно, относитесь к подобным вещам как к сказкам суеверного простонародья, недостойным внимания образованного человека.

– Вовсе нет. Я, как вы догадываетесь, не домосед. И в своих странствиях сталкивался с явлениями, которые не объяснишь иначе, как вмешательством сил… мне не хотелось бы употреблять выражение «сверхъестественных», ибо кто из нас, грешных, возьмется определить границы естества? Но существование того, о чем вы рассказывали, готов допустить. И здесь позволю себе встречный вопрос. Если все обстоит именно так, почему вы не прибегли к помощи Церкви? У нее свои методы выявления людей с подобными талантами.

– О, да, и весьма эффективные. Но в наше время боязнь показаться смешным в глазах окружающих сильней страха перед вечными муками, и яд скептицизма поразил уже многих служителей Церкви. А кто не поддался ему, те впали в другую крайность.

Взгляд Венделя лишь на мгновение переместился в сторону окна, но Мерсер это заметил.

– Вы имеете в виду епископа Деция и ангелистов?

Секта приверженцев Ангела-Мстителя, в просторечии ангелистов, мало у кого в Эрде вызывала сочувствие. Но справиться до конца с этой заразой, возникшей во времена гражданской войны, то есть свыше тридцати лет назад, пока не удавалось. Среди беднейших жителей Эрда – и крестьян, и городской голытьбы – нет-нет да и находились желавшие последовать заветам Ангела-Мстителя. Не так давно ангелисты обнаружились в Вальграме. А епископ Деций, переведенный в самый северный порт империи из Дальних Колоний, принялся возвращать сектантов на путь истинный теми же методами, что привык применять к дикарям по другую сторону океана. Останки главарей секты сожгли на рыночной площади либо прибили по частям над всеми воротами Вальграма.

– Их тоже. Можно привести и другие примеры. Вот в чем суть: эта женщина украла у моего господина очень ценную вещь. Ценную лично для него, понимаете? И он желает вернуть ее либо узнать, для начала, местонахождение этой вещи. Но опасается, что, если виновная попадет в руки служителей Церкви, добросовестно исполняющих свой долг, от нее уже ничего нельзя будет узнать. Никогда. Хотя, если эти рассуждения кажутся вам неприемлемыми или ранят ваши религиозные чувства, заверяю: после того как мы получим нужные сведения, мы передадим преступницу Церкви.

Мерсер ни на миг не усомнился, что собеседник лжет. Но это его не волновало.

– Вы заинтриговали меня. Хотелось бы знать о вашей преступнице побольше. Например, имя.

– Она называет себя Анкрен.

– Хорошее, старинное эрдское имя.

– Да, если оно настоящее. А я в этом не уверен.

– Анкрен, а дальше?

– Дальше ничего. Ни фамилии, ни прозвища.

– А как она выглядит, известно? Или она постоянно скрывает свою внешность, наводя морок?

– Тут дело не так безнадежно. Ей на вид лет тридцать или около того. Роста довольно высокого, скорее худощавая, чем плотная. Волосы – простите за просторечие – белобрысые, иначе не скажешь. Нос прямой, губы узкие. Глаза… – он задумался, – глаза, пожалуй, карие.

– Вы не порадовали меня, господин Вендель. Если б я попросил вас набросать портрет типичной уроженки Эрдской провинции, получилось бы именно это. Тут ни маскироваться не надо, ни морок наводить – все равно таких женщин в здешних краях двенадцать на дюжину.

– Но что поделаешь, коли так и есть?

– Вот что, господин Вендель. Из того, как вы ее описали, у меня создалось впечатление, что вам доводилось ее видеть.

– Вы угадали.

– Не заметили ли вы каких-то характерных примет? Особых, отличающих ее от других одиннадцати из дюжины? Я не стану предполагать, что она демонстрировала вам родимые пятна у себя на теле или что вы не разглядели у нее горба или шести пальцев на руках. Но нечто особенное можно найти почти в каждом человеке. В походке, манере говорить, держать голову.

– Нет. Все вполне заурядно. Хотя… вы правы. Я как-то упустил из памяти. У нее шрам на мочке левого уха. Ниже того места, которое обычно прокалывают для серьги.

– А серег она не носит?

– Не носит. Я даже не помню, проколоты ли у нее уши. По-моему, она их обычно прикрывает волосами.

– При нынешней моде это несложно… Продолжим. Что еще известно о вашей Анкрен? С кем она связана? Родня, сообщники, любовник… или любовники?

– Никого. Совсем никого.

– Так ли? Ведь как-то ваш господин сумел не просто с ней познакомиться, но и разузнать о ее талантах! Кстати, кто он?

– Этого я вам не скажу. Мой господин желает сохранить инкогнито. Это необходимое условие соглашения.

– Это сильно затруднит мою работу.

– Но и оплата будет соразмерна трудностям.

– Ладно. Предположим, я не стану расспрашивать, кто ваш поручитель и что за делишки у него с этой Анкрен. Но вы с ней тоже встречались. Возможно, так же, как и со мной – по чьей-то рекомендации. Есть определенный разряд людей, которые служат как бы связующим звеном между преступным миром Эрда и добрыми платежеспособными гражданами, предпочитающими, чтоб грязную работу за них исполнил кто-то другой. Я прав? Вот, для начала, хоть какие-то связи Анкрен. Если вы назовете мне тех, кто вывел ее на вас или на вашего господина… возможно, они знают ее привычки, убежища…

– Я бы не советовал вам разыскивать этих людей. Не потому, господин Мерсер, что ставлю вам какие-то условия. Просто это пустая трата времени. Боюсь, встретиться с ними уже невозможно.

– Даже так? – Мерсер внимательно посмотрел на серого человека в углу комнаты.

Тот выдержал его взгляд, не мигая.

– Серьезный человек ваш поручитель.

– Более чем.

Разговор, до того протекавший плавно, несмотря на изобилие подводных камней, прервался. Мерсер раздумывал. Вендель следил за ним, возможно надеясь прочесть решение на его лице. Не преуспев в этом, он сказал:

– Сударь, я изложил вам все обстоятельства, которые мне было дозволено открыть. Даже те, что способны оттолкнуть вас. Мы еще не заключили соглашения. И если в деле вас что-то пугает, я не стану изыскивать путей к принуждению. Сделка должна быть честной. И вы вольны отказаться.

Мерсер встал, подошел к окну. Омытое дождями небо сияло чистотой, недоступной низменной тверди. И обещало несбыточное тем, кто поднимает голову не только для того, чтобы высмотреть непогоду. Мерсер отвернулся.

– Можете считать, что сделку мы совершили. Подробности обсудим после того, как я получу задаток. А что до ваших опасений относительно тех способов, которыми Анкрен может ввести меня в заблуждение, то они напрасны. Мои родители умерли, я не женат, и у меня нет ни братьев, ни друзей.

3. Анкрен. На развалинах герцогства

Гравюра называлась «Нимфы Эрденона». Три упитанные девицы, одетые весьма условно, покачивая тяжелыми боками, плясали на лужайке, окруженной мощными высокими дубами. За деревьями виднелись, весьма похоже изображенные, стены и башни Эрденона. Правда, в окрестностях Эрденона уже лет пятьсот не было ни одного дуба, но это мелочи. Ниже красовались каллиграфические строки:

Се нимфы Эрдския

В сени дубрав ликуют

И мира возвращение

При мудром правлении торжествуют!

У второй гравюры, налепленной на стену постоялого двора, название и высокоморальная подпись были оторваны, по всей вероятности намеренно. Но поскольку обе гравюры были сделаны с картин стипендиата генерал-губернатора, эрденонского художника Питера Кнаппертсбуша, скончавшегося пару лет назад, и широко распространились по всей провинции, Анкрен не раз их видела.

Вторая картинка называлась «Отцелюбие римлянки», и насколько Анкрен могла припомнить, содержание ее заключалось в том, что великовозрастная дочь спасала своего умирающего от голода отца, накормив его собственным грудным молоком. При оторванной подписи гравюра, где бородатый старец жадно присосался к обнаженному бюсту пышной блондинки, приобретала откровенно непристойный характер.

Анкрен не нравилась гравюра, не нравился Кнаппертсбуш (хотя она его никогда не встречала) и не нравился сюжет. Не считая этого, все складывалось более или менее неплохо. Она была сыта, раздобыла новую одежду и обувь, и в кошельке кое-что позвякивало. При этом почти не пришлось тратить силы. Никаких покушений на ее жизнь не происходило. И вдобавок распогодилось, стало даже жарко по северным меркам.

Вся эта благодать, однако, не поколебала ее решимости. То, что ее потеряли из виду, – не повод расслабляться, а преимущество нужно использовать, иначе на что оно годится? Не исключено, что бравые ребятки все-таки сумели вычислить, в каком облике и по какой дороге она покинула Аллеву. Тогда они должны предположить, что намеченная жертва направила стопы свои в Кинкар либо в сторону Южного тракта. Но она-то движется в прямо противоположном направлении – в Бодвар.

Притом она тревожилась больше, чем хотелось бы. Дело было не в возможной погоне – это рутина. И путешествовать в одиночку она привыкла. Может, тревожило то, что каждый шаг приближал ее к побережью?

Избегать портовых городов, живя в Эрде, она не могла, да и не стремилась. Но море всегда оставалось запретным. И, как все запретное, влекло.

Не потому ли она истратила большую часть обретенной наличности на покупку лошади? (Могла бы и увести, знала ведь, что животное надолго у нее не задержится. Но не стоило. Легко пришло, легко уйдет.) Конечно, не кровного скакуна, а обычного низкорослого и мохнатого конягу, неприхотливого и с хорошей рысью, так что дорога к цели сокращалась на несколько дней.

А, чепуха все это. Она и впрямь спешила, но не любоваться морскими пейзажами. Настолько спешила, что немного не рассчитала время и вечер застал ее в пустошах. Ночевать на открытом пространстве не хотелось, и она предпочла добраться до постоялого двора в Мурвейле, чтобы, снявшись на рассвете, к полудню достичь Бодвара.

Правда, уехать так рано, как собиралась, не выходило. Слуги на постоялом дворе ползали, как осенние мухи, и в ожидании, пока отопрут ворота и выведут средство передвижения, она коротала время в пустом зале и рассматривала налепленные на стену творения Кнаппертсбуша.

Ее предшественники, менее сдержанные в проявлении чувств, имели привычку расписываться на чем ни попадя либо просто ставить закорючки на грудях и ягодицах нимф и отцелюбивой римлянки, благо места было много и еще оставалось. Но Анкрен не стала участвовать в народном творчестве.

Солнце, высушившее утреннюю росу на траве в пустошах, застало ее уже в пути.

Леший – так барышник назвал лохматого конька – шел ровно, не сбоил, и оставалась надежда, что утренняя заминка никак не скажется на продвижении к цели.

На дороге в эти часы Анкрен никого не встретила. А говорят, бывали времена, когда тракт кишел каретами и всадниками. Особенно летом. Это было, когда Бодварский замок служил летней резиденцией герцогам Эрдским и придворные устремлялись туда вслед за своим повелителем, а город Бодвар жил тем, что потрафлял их нуждам. Но где те герцоги и те придворные? Бодвар нынче – обычный портовый городишко. А замок… Ну, можно сказать, что от замка кое-что осталось. Уничтожить его не так легко.

Бодварский замок строили вовсе не для приятного отдохновения от государственных трудов. Он был заложен чуть ли не во времена Эрдских конунгов, а по-настоящему укреплен герцогом Гарнего I вскоре после эпидемии Черной Смерти – той самой, что выкосила пол-Европы. Но герцог искал прибежища вдали от столицы вовсе не от чумы. Теперь уж никто в точности не помнил, кого он боялся – то ли сторонников убитого им старшего брата, то ли своего шурина, императора Йорга-Норберта, но замок при нем стал одним из самых мощных оплотов Севера. Здесь Гарнего I и провел остаток своих дней. Он настолько не любил бывать в Эрденоне, что, когда возжелал сделать своего сына Рутгера соправителем, пренебрег стародавними обычаями и вызвал в Бодвар примаса Эрда, дабы тот в часовне замка вручил Рутгеру драгоценные регалии герцогства, переданные Мелгой Благодатным Йосселю Храброму вместе с титулом. Вскрости после этого Гарнего I, не дождавшись нападения извне, скончался от апоплексического удара во время ссоры с тем же Рутгером. Злые языки, впрочем, утверждали, что Рутгер нанес родителю удар собственной десницей. Что не помешало ему, когда пришло время, венчаться на герцогство в том же в Бодварском замке. С тех пор так и повелось.

Крепости над Бодварским заливом за последующие столетия не раз приходилось отбиваться от врага и с моря, и с суши, благо положение ее было чрезвычайно выгодным и там был сильный гарнизон. И лишь в прошлом веке, по окончании Пиратских войн, когда на Севере воцарилось относительное спокойствие, герцоги Эрдские стали наведываться в Бодвар ради отдыха, развлечений и морских купаний. Тогда замок снова был перестроен в соответствии с новыми вкусами и предназначением. Он украсился садами, башенками и галереями. О роскоши внутреннего убранства ходили легенды, а часовня если не величиной, то красотой, богатством и обилием священных реликвий превосходила кафедральный собор в Эрденоне. И в этой часовне епископ Эрдский венчал герцогской короной каждого нового герцога Эрдского.

И все это ныне пошло прахом.

В тех самых пустошах под Бодваром, где сейчас проезжала Анкрен, тридцать пять лет назад разыгралось одно из первых сражений гражданской войны, почти уничтожившей Эрд. Незадолго до того самозванец Гейрред Тальви, захвативший власть после смерти Гарнего V, последнего из Йосселингов, в соответствии со всеми правилами и обычаями венчался на власть в Бодварском замке. И здесь же, под Бодваром, потерпел сокрушительное поражение от Сверре Дагнальда, поддержанного императором. Дагнальд тоже принял герцогский титул, но уже в Эрденоне, и в Бодвар никогда не возвращался. Он продержался у власти и на этом свете дольше остальных – почти два года, но после его смерти новые претенденты появлялись как грибы осенью. В те смутные годы Бодварский замок неоднократно переходил из рук в руки – не потому, что неприступная твердыня вдруг утратила оборонительные качества, а потому, что никому в голову не приходило ее защищать.

Последним, кто захватил замок, а также последним, кто объявил себя герцогом Эрдским, был некто Рейнмар Шембарт. Свои претензии на трон он мотивировал не происхождением от Йосселингов (истинным или мнимым), не древностью рода, не богатством и могуществом, как его предшественники. Единственным доводом Шембарта было то, что он владел Бодварским замком, – лишь там, по освященной веками традиции, может произойти коронация герцога Эрдского.

К тому времени почти вся территория Эрда была занята войсками императора. Северяне, измученные междоусобицами, жаждали хоть какого-то порядка и не оказывали сопротивления. Поэтому отряды, предводительствуемые имперским полководцем графом Рондингом, беспрепятственно дошли до Бодвара. И встали. У Шембарта было совсем немного людей, но Рондинг выбрал тактику выжидания. Как показали последующие события, верную. Бодварский замок, даже сильно поврежденный за время войны, можно было долго защищать и с горсткой воинов – при достатке пищи и воды. Меж тем в предшествующие годы были разграблены не только легендарные богатства герцогской резиденции, но и съестные припасы. Шембарт со товарищи с самого начала жили тем, что ловили рыбу в заливе, спуск к которому был перекрыт. И если смерть от жажды осажденным не грозила – дожди в Эрде не редкость, то провизия, в отличие от воды, с неба не падала. Через пару недель осады сторонники Шембарта заговорили о сдаче. Тот упорно стоял на том, что не уступит, чем и подтвердил давно зревшее предположение о своем помешательстве. Дело завершилось грандиозной потасовкой между вконец обезумевшим Шембартом, несколькими соратниками, сохранившими ему верность, и всеми прочими, желавшими сдаться. Шембарт был убит, Рондинг без единого выстрела вступил в замок, плюнул, увидев, во что превратилась гордость Эрдских крепостей, отпустил пленных восвояси и воротился в Тримейн.

Впрочем, все это было давно и Анкрен нисколько не волновало.

Городок Бодвар у подножия замковой горы, полностью разрушенный войной, сумел возродиться – но в новом качестве. Здешний залив всегда был славен богатым уловом, поэтому теперь в городе ловили, солили и вялили рыбу на продажу. Корабли традиционно заходили в Бодвар, чтобы заправиться провизией и починить снасти. Поэтому здесь отстроили несколько мельниц, ткацких и канатных мастерских. Существовал еще один промысел, ради которого Анкрен сюда и ехала.

Сколько она ни заезжала в Бодвар, здесь всегда бывало ветрено, даже в самый жаркий день. По небу редкой цепочкой бежали облака, с моря тянуло дымком: там, на берегу, конопатили лодки. Этот запах мешался с другими: соли и рыбы, копченой, вяленой и свежей, – недавнего улова. Колыхались гирлянды из селедки и трески, вывешенные под крышами домов и складских помещений, сети, протянутые между столбами для просушки. На Анкрен никто не обращал внимания. Люди были заняты и не отрывались от дел для того, чтобы глазеть на приезжих.

В Бодваре, при его нынешнем состоянии, имелось несколько кабаков для рыбаков и матросов и одна гостиница для публики почище – у северной окраины города. Она была выстроена взамен сгоревшей довоенной и унаследовала от предшественницы название – «Слон и замок».

Здесь Анкрен спешилась и оставила Лешего у коновязи гостиницы. Лишний расход, но туда, куда она собиралась, верхом не добраться. Хотя раньше, говорят, к замку вела прекрасная дорога, равно пригодная для пешеходов, всадников и экипажей.

Да, Бодварский замок никуда от залива не делся. И в нем были обитатели.

Новым правителям Эрда, помимо разрушенных городов, сгоревших церквей и впавшей в кому торговли, досталось и другое наследство. Северный предел империи и при Йосселингах, во времена относительно мирные, славился своими ворами, мошенниками и контрабандистами, а за годы гражданской войны этой публики развелось видимо-невидимо. Вообще-то правление генерал-губернаторов на фоне действий некоторых претендентов на герцогский титул выглядело сравнительно мягким. Неминуемая казнь угрожала только грабителям и убийцам. Остальные могли отделаться галерами, ссылкой в Дальние Колонии и на принудительные работы. Но главные города провинции, в первую очередь Эрденон и Свантер, были основательно вычищены. Уцелевшие от облав преступники кинулись искать новое прибежище. Таким и стал брошенный на произвол судьбы Бодварский замок.

В то время Бодвар отстраивался заново, и жители его были уже не те, что до войны. Когда жулье, расположившееся в бывшей герцогской резиденции, попыталось поживиться за счет города, злодеям ясно дали понять: с ними поступят так же, как граф Рондинг поступил с людьми Шембарта, – перекроют все выходы и уморят голодом.

Итак, грабить горожан оказалось себе дороже, а работать подобно прежним новые обитатели замка не умели и не хотели. Нужно было искать какое-то иное решение. И оно нашлось.

Контрабанда всегда процветала на Северном побережье. Даже честнейшие среди моряков и рыбаков не брезговали побаловать себя беспошлинным табаком, а жен – обновками. В этом отношении беглецы могли предложить горожанам богатый опыт и знания по части потайных троп, укрытий, а также связей с другими провинциями. Это было весьма кстати, поскольку в Бодвар снова стали заходить корабли. Так с тех пор и повелось.

Хотя жизнь в больших городах вошла в спокойное русло, Бодварский замок не оставался без обитателей. Кто-то не поладил со своими беззаконными собратьями в других местах, кого-то влекли сюда деловые интересы. Благопристойный город и замок-притон превосходно уживались. Правительство в Эрденоне смотрело на местные развлечения сквозь пальцы. Имперские чиновники достаточно просидели в замиренной провинции, чтобы понять: окончательно искоренить контрабанду нельзя, а пар иногда выпускать необходимо.

Только однажды какой-то не в меру ретивый ландхевдинг (новая администрация поощряла исконно эрдскую терминологию, которой, в сущности, никто не помнил) решил единым наскоком уничтожить преступный очаг над Бодваром. Дело кончилось позорным провалом. Обитатели замка заблаговременно узнали о приближении конных жандармов и успели подготовиться к встрече гостей. Как раз тогда и уничтожили то, что оставалось от довоенной дороги, оснастив ее всеми пренеприятнейшими для кавалерии сюрпризами – ловушками, завалами, «чесноком». Жандармам пришлось спешиться, однако им приказано было идти на приступ. Последовавшая потом жалкая пародия на штурм закончилась бегством поборников закона. Карательной экспедиции в отместку за посрамление не случилось: то ли кто-то из больших людей в столице провинции имел свой процент с предприятий Бодварского замка, то ли там просто не любили дураков.

Произошла эта история лет пятнадцать назад – уже на памяти Анкрен, но не в ее присутствии. В Бодварский замок она впервые попала гораздо позже – чтобы увидеться с человеком, на встречу с которым нынче направлялась.

С Прокопом Гейстером, больше известным как Волчья Пасть, Анкрен познакомилась, когда стояла на той грани, что отделяла ее прошлую жизнь от нынешней. Он был одним из немногих людей в провинции – и единственным в Бодваре, знавшим, что она собой представляет. И способным понять, что обеспечивать Анкрен работой и получать с этого постоянный процент выгоднее, чем выдать ее кому бы то ни было. Раньше Прокоп жил в Свантере, но уже лет семь, как перебрался в Бодварский замок. Деловые люди побережья по-разному оценивали этот поступок. Одни считали это тонким ходом: в Бодваре старине Волчьей Пасти удобней держать в руках концы всех нитей. Контрабандой его интересы никогда не исчерпывались. Другие, наоборот, полагали, что Прокоп с возрастом теряет хватку и удалился, пока его не сожрали конкуренты. И только Анкрен, пожалуй, догадывалась об истинной причине.

Прозвище Волчья Пасть Гейстер получил не за душевные качества. Его лицо с детства было изуродовано волчанкой. И выжил он потому, что появился на свет в благословенные довоенные времена, когда денег в Эрде водилось достаточно, а у матерей хватало времени и сил выхаживать даже увечных детей. А потом… в кругах, где вращался Прокоп, мужчина считался мужчиной, если мог прикончить противника, переспать с бабой и в кошельке у него звенело – пусть даже он горбатый, кривой, прокаженный или вовсе безногий. Прокоп Волчья Пасть пользовался полным уважением, и никто не догадывался, что он страдает из-за своего уродства. Анкрен тоже, пока однажды уже здесь, в замке, Прокоп, будучи крепко пьян, не сказал ей:

– И зачем тебе этот Дар? К чему личность переменять, когда у тебя рожа и так чистая? Прожила бы как-нибудь. Несправедливо это. Вот если бы тому, кому оно взаправду нужно…

Тогда она поняла, что Прокоп убрался сюда затем, что здесь его видит меньше народа и в безумной местной обстановке его наружность не так бросается в глаза.

Анкрен не подала виду, что запомнила его слова, Прокоп тоже никогда не возвращался к этому разговору. А нынешней весной, еще до Пасхи, она, наведавшись в Бодварский замок, услышала:

– Ищет тебя один человек. То есть не тебя, а кого-нибудь с твоим талантом. Я не знал, где тебя носит, и поэтому холуя его в Свантер перенаправил. Ты знаешь, с кем там встретиться…

Она последовала совету Прокопа… и все закончилось нападением в Аллеве.

Зависть к умению как угодно изменять свой внешний вид – могла ли она служить достаточным основанием для предательства?

Анкрен пока не знала, как вытрясет из Прокопа признание. В одном она была уверена: угрожать Волчьей Пасти не станет. Этим от старика ничего не добьешься. Он такого в жизни навидался, что ни ножа, ни пули не боялся.

Навидался… Это мысль. Вот где его слабость… соблазн видимости. Анкрен не любила тратить свой Дар без особой надобности, но, может, стоит показать Прокопу что-нибудь этакое… поиграть с его внешним видом?

Во всем остальном она полагалась на вдохновение.

За размышлениями она успела подняться на вершину замковой горы и оказалась перед распахнутыми створками ворот. Подлинные ворота замка, те, что были при Йосселингах, дубовые, обитые бронзой, пропали вскоре после войны, и никто не мог сказать, что за умелец их вывез. Анкрен не спрашивала, были ли нынешние ворота теми, что пережили атаку жандармов, но похоже было на то. Створки дверей сколачивались безо всякой оглядки на красоту, они должны были только защищать дверной проем. Сверху донизу их покрывали вмятины, выщербины, следы огня. Кое-где светлели заплаты.

Ворота, сколько помнила Анкрен, были открыты почти всегда. Сейчас тоже, и Анкрен спокойно прошла под навеки приржавевшей к арочному проему решеткой. Ее никто не окликнул, при том что за ней, возможно, наблюдали. Но в Бодварском замке не стали бы поднимать тревогу из-за одинокого путника, тем более – путницы. К тому же Анкрен шла не торопясь, а значит, никаких опасных вестей не несла.

Как выглядел замок, будучи воинской твердыней или дворцом, Анкрен не представляла, да и не пыталась. Действительность же превосходила всяческое воображение. Если основа – стены и главные башни, – несмотря ни на что, сохранила свой прежний вид, то все постройки последних столетий – оранжереи, висячие башенки, лестницы, балконы – сильно пострадали, разрушенные случайно или преднамеренно. Когда беглецы из портовых городов пришли в замок, они поначалу держались кучно, ночевали вповалку в большом зале дворца, разводя костры прямо на мраморном полу. Со временем они расползлись по всему замку, захватывая помещения по своему вкусу, благо места хватало. Сейчас, пожалуй, хватило бы у них и денег, чтобы привести замок в порядок, но об этом никто не заботился. Жили как хотели и где хотели: в башнях и погребах, кухнях и бывших господских покоях. Перекрытия и лестницы чинили подручными средствами либо, наоборот, рушили. Делалось это не столько для удобства, сколько для безопасности – временами между жителями замка вспыхивали стычки, и каждый старался, чтоб его жилье было в недосягаемости. Прокоп в этом отношении не стал исключением. Вместе со своей сожительницей Калли он облюбовал башенку на северной стороне, нависавшую над морем. Каменный переход к ней вдоль крепостной стены обрушился черт знает когда, и его заменили дощатым настилом, а доски, говаривал Волчья Пасть, всегда легко убрать.

И так по всему замку: уродливые надстройки, зияющие провалы, лестницы, уводящие в никуда…

Ворота, как и прежде, были одни, но Анкрен не поручилась бы, что это единственный выход из замка. Кроме того, здесь учли опыт последней осады и выдолбили в отвесной скале лестницу, по которой можно было спуститься к морю. Об этом Анкрен рассказывали, но лестницу не показывали, уверяя, что посторонний ее никогда не найдет.

Когда она ступила за ворота, в нос ей ударило горелым. Анкрен не беспокоилась: дымом здесь пахло всегда. От мусора в замке избавлялись, сжигая его во дворе, пуская на растопку. Пахло и еще кое-чем. Обитатели замка давно обзавелись мелким домашним скотом: свиньями, козами, изредка овцами, а также курами и гусями. Выпасали их большей частью на склоне горы, когда он покрывался травой, а иногда и во дворе, благо от брусчатого покрытия осталась едва ли половина.

Сейчас по двору бродили тощие поросята, в песке топтались куры, несколько женщин готовили еду. Одна доила козу, другая помешивала в котелке, кипевшем на костре, какое-то варево, остальные тоже сосредоточились на подобного рода полезных занятиях.

Женщина у костра с оханьем разогнулась и потерла спину. Щурясь, посмотрела на Анкрен. Ее звали Цинтия, в недавнем прошлом она была проституткой в Эрденоне, но прирезала своего сутенера. Если б Цинтия бежала в какой-нибудь другой город, это могло бы плохо для нее кончиться. Но Бодварский замок имел особый статус, отсюда никого не выдавали ни властям, ни преступному сообществу. Цинтия нашла себе среди контрабандистов «постоянного» и осталась. Похоже, ничего за пределами замка ее не интересовало. Конечно, развлечений по сравнению со столицей провинции здесь было маловато, но она была уже в тех летах, когда больше развлечений женщина ценит покой.

Она пару раз разговаривала с Анкрен, но не спрашивала, чем та занимается, – в замке это не принято.

– Привет, – благодушно сказала она.

– И тебе привет. Не знаешь – Волчья Пасть внизу или у себя в гнезде?

Второе предполагало необходимость подниматься на стену, Анкрен предпочла бы это. Лучше встретиться с Прокопом без свидетелей.

– Так ведь нет же его, – тем же тоном ответила Цинтия.

Анкрен удивилась. Насколько ей было известно, Прокоп избегал покидать замок. Неужто ее подозрения оправдались: Волчья Пасть прознал, что она жива, и ударился в бега?

– Он уехал?

Цинтия вытаращила глаза.

– А тебе чего, не сказали? Умер же он!

Этого еще не хватало. И здесь, где стены не чета гостиничным… хотя Цинтия не сказала «убит».

– Что стряслось? Он же вроде не болел. То есть волчья пасть у него была, но с этим сто лет прожить можно.

– Угорел… – Цинтия шумно вздохнула. – Да, такие вот дела. И он, и Калли.

– Когда?

– Дней пять назад… или семь? Точно уж не помню. Холодно же было, зуб на зуб не попадал, прямо как зимой, право слово. Ну и грелись все, как могли. Печки топили, жаровни: ну и пили вовсю. Вот и Прокоп тоже. Огонь развел, выпил, а Калли туда же, куда и он. Хочешь поглядеть, что с башней стало?

Анкрен кивнула. Конечно, она и одна не заблудилась бы, но Цинтии прискучило мешать в котле и захотелось размять ноги. Она подозвала другую женщину – приглядеть за варевом – и решительно двинулась по двору, отпихнув ногой задумчиво стоявшую на ее пути свинью.

Та часть башни, что была видна со двора, не выгорела, но на нее как бы легла тень. Вот почему так сильно воняло дымом.

У подножия стены валялась груда обгорелых досок, а наверху, посреди выгоревшего проема, была уложена приставная лестница.

– Ну да, – сказала Цинтия, проследив за взглядом Анкрен. – Пока в башне все тлело, никто и не замечал. А как проход на стене занялся, народ и сбежался. А подойти – никак. Все ж таки огонь сбили, лестницу протянули, вытащили их… но они уже задохнулись.

– Чужие в тот день в замок приходили? – спросила Анкрен.

– Конечно. В ненастные дни самая работа, патрули на дороги не выходят… – Она изумленно вздернула выцветшие брови. – Ты чего, на них думаешь? Глупости. Наши сказали – все заначки Прокопа были не тронуты. Ежели бы его кто-то нарочно подпалил, деньжишки бы подчистили. Здесь народ тертый, толк в этом деле знает. Пить надо меньше, вот что.

Анкрен не спешила с ответом. Прокоп и впрямь основательно выпивал, и печурка у него в башне была такая, что не дай бог… Если бы в сырой день все тамошнее барахло тлеть начало, задохнуться можно запросто.

Вот именно. Прокоп и Калли не сгорели, они задохнулись. А деревянный проход в стене, похоже, пылал вовсю. Словно кто-то, уходя, постарался, чтоб старый жулик и его сожительница не смогли убежать… или им не успели оказать помощь.

– Налюбовалась? Пошли, обедать скоро.

– Ладно…

Они побрели обратно. Облака развеялись, в воздухе колыхалось полуденное марево. Из развалин часовни доносился унылый мужской голос, выводивший каторжанскую песню:

Справедливая пуля, прерви мою жизнь,

Сократи отбывание срока…

Расспрашивать далее Цинтию или кого-нибудь еще было бессмысленно. Народ здесь недоверчивый, вопросов не любит. С другой стороны, здесь поработали так, что даже эта подозрительная публика не усомнилась в том, что пожар произошел случайно.

– Прощевай пока, – сказала Анкрен.

– Прямо так и уйдешь?

– А что делать? Прокопа нет, не из могилы же его выкапывать.

Цинтия хихикнула.

Разумеется, Прокоп за свою долгую и неправедную жизнь мог приобрести немало врагов. Расправиться с ним ни по имперским, ни по воровским законам было невозможно… пришлось бы исхитряться… и все же это не обязательно было связано с последним заказом Анкрен… если бы не время пожара. Неделю назад или около того… как раз тогда, когда на нее напали в Аллеве.

Что же, у этого (этой) кровопийцы везде свои люди?

Быть не может.

Но есть еще Свантер. В Свантере они появятся обязательно. Если она поспешит, то, возможно, успеет.

– А то пообедала бы с нами, – без особого радушия, просто ради приличия, сказала Цинтия. – Посидели бы, пива выпили… как-то не по-людски получается…

– Потом как-нибудь, – ответила Анкрен и двинулась к воротам. – Не в последний раз видимся!

Она вовсе не была в этом уверена.

4. Мерсер. Полезное с приятным

Мерсер не сразу покинул Вальграм. Тех сведений, что сообщил Вендель, было недостаточно для начала работы. И при новой встрече с посредником он постарался выжать из него кое-что дополнительно. Вендель также принес задаток – частично наличными, частично в аккредитивах на банк Сигурдарсона.

– Вы не возражаете, если по окончании дела гонорар вам будет выплачен также через Сигурдарсона? – осведомился он. – Это надежный финансист.

– Я знаю. Вы, однако, слишком радужно настроены. Кто даст гарантию, что я вообще заслужу этот гонорар?

– Мой господин в вас верит.

– Ну-ну. Кстати, в случае благополучного развития событий я должен знать, как с вами связаться. И куда доставить нашу подопечную.

– Я полагаю, мой господин вместе с деньгами разошлет в представительства Сигурдарсона письма с инструкциями для вас.

– Неплохо придумано. Но у этого остроумного плана есть недостаток. Хотя Сигурдарсоны уже изрядно потеснили Кортеров, их конторы имеются далеко не в каждом городе.

– Сожалею, но здесь вам придется искать решение самому.

– Мне придется искать Анкрен. А решение я как-нибудь найду.

Запасшись деньгами, Мерсер засобирался в дорогу. Его багаж был несколько необычен равно и для слуги закона, и для наемника. Во-первых, он прихватил с собой «дорожную аптечку». В ней имелись снадобья, способные усыпить, обездвижить и произвести иные полезные действия. Ядов и афродизиаков там не было – Мерсер ими не пользовался.

Засим – оружие. Без него он, как человек, много путешествующий и вынужденный подвергать свою жизнь опасности, обойтись не мог. Разумеется, при нем были шпага и кинжал. Но вот его стрелковое оружие тоже многих бы сбило с толку – во всяком случае, на Севере, где давно позабыли, что такое арбалет, тем более малый, либо отнеслись к нему как к дамско-детской игрушке. Иное дело – на Юге. В конце прошлого века парламент Карнионы законодательным порядком запретил частным лицам ношение «балестра, сиречь малого арбалета, как оружия, способствующего совершению преступных деяний». Проще говоря, балестр считался классическим оружием наемных убийц, и ни пистолеты, ни мушкеты не могли с ним соперничать. Однако в эпоху гражданских междоусобиц довольно просто было уверить, что ты не частное лицо, а исполняешь, например, особое поручение правительства. А поскольку постановление запрещало носить арбалет, но не владеть им, при обыске всегда можно было заявить, что в доме сей предмет хранится исключительно в качестве украшения либо семейной реликвии. Поэтому южные оружейники продолжали производить балестры и совершенствовать их конструкцию. Современные малые арбалеты заряжались не стрелами, как в прошлые века, а свинцовыми шариками, производившими тот же эффект, что и пистолетные пули. Правда, балестр требовал лучшего глазомера, чем пистолет, и чтоб достичь меткости в обращении с ним – требовалось больше времени. Однако Мерсер мог, не хвастаясь, сказать, что владеет этим оружием лучше многих. А нынешняя мода на кафтаны со свободными рукавами и широкими обшлагами позволяла держать оружие при себе, не вызывая подозрений.

Его ничуть не смущало, что и зелья, и пули могут быть употреблены против женщины, равно как и само поручение. Мерсер всегда считал, что женщина способна быть таким же противником и таким же союзником, как мужчина. Окружающие полагали такой образ мыслей величайшим цинизмом, почему – Мерсер даже не пытался понять.

Кроме того, он бросил в дорожную сумку последний роман капитана Бергамина. Его подарил Мерсеру вальграмский наниматель, оказавшийся восторженным поклонником писателя. Чтобы не усугублять восторгов, Мерсер не стал упоминать, что знаком с автором – точнее, встречался с ним несколько раз в Эрденоне. Романы капитана Бергамина, впрочем, на досуге он почитывал, а пролистать этот (под названием «Связанные верностью») времени пока не было.

Конечно, он предпочел бы, чтобы в сумке вместо книжонки Бергамина лежал серьезный труд, посвященный наваждениям и морокам. Мерсер не солгал посреднику: он действительно верил в явления, в обыденной жизни именуемые «колдовством» либо «дремучими суевериями», и в природе некоторых из них неплохо разбирался. Но в том, что касалось мороков, знаний ему не хватало. Как жаль, что аббатство Тройнт, в оны времена славившееся лучшим на Севере собранием книг и манускриптов, так сильно пострадало во время войны, – наверняка там можно было найти что-нибудь трактующее этот вопрос. Хотя на хождение по библиотекам все равно не было времени.

Вендель сказал, что последний раз Анкрен видели в Аллеве, в гостинице «Полумесяц». Мерсер был уверен, что женщины давно нет ни в гостинице, ни в самой Аллеве. Тем не менее он решил туда отправиться. С чего-то надо начинать. Пусть будет Аллева.

И двинулся – верхом, благо погода наконец установилась. В пути можно размышлять не хуже, чем где-то еще.

Анкрен. Это имя сообщил Стефан Вендель, но вряд ли она назвалась так в гостинице. Имя исконно эрдское, по-настоящему старинное, не то что всякие Гумерсинды и Леодины, кочующие по страницам романов и поэм. Слишком древнее. Архаичное. В быту оно давно не встречается.

О чем это говорит? Возможно, о знакомстве с древнейшими хрониками, что уже подразумевает некоторую образованность. А может, о претензиях на происхождение от старой аристократии, на чистоту эрдской крови? (Мерсер, таких претензий не имевший, относился к ним иронически.) Но не исключено – и даже более вероятно, что «Анкрен» – искаженное от «Анкен», простонародная форма имени Анна, распространенная в приморских городах. И вместо образованной аристократки перед нами вмиг оказывается портовая девка. Или она так шутит. Нарочито многозначительное игровое имя – вполне в духе дам из литературных салонов, почитательниц капитана Бергамина…

Образ не складывался.

Ситуацию еще более запутывал анонимный работодатель – человек, по всей вероятности, богатый и знатный. И по этой причине не желающий, чтоб простые смертные знали о его делах. Весьма грязных и кровавых, как он успел, услышать. Если Вендель не соврал. И похоже, что в чем в чем другом, а в этом Вендель не врет.

Ладно, видывали мы и не такое. А если бы все складывалось и прояснялось сразу, было бы очень скучно жить.

Почти все побасенки, которыми жители Эрда стращали друг друга в течение тысячи лет, можно было разделить на две категории: лесные и морские. На море честных купцов подстерегали бури и кровожадные пираты (если забыть, что древние эрды все без исключения были кровожадными пиратами). В лесах таились дикие звери и разбойники, из-за лесов подходили к городским стенам вражеские армии. Что тут, казалось, поделаешь – Эрд страна приморская и наиболее лесистая в империи. Но если море и связанные с ним истории в ближайшее время не должны были претерпеть изменений, то за леса, особливо после того, как герцогство Эрдское стало провинцией, взялись основательно.

Легендарные вековые дубравы, где древние эрды приносили кровавые жертвы жестоким богам, стройные колоннады сосен, угрюмые ельники – отрада браконьеров, – все-все безжалостно шло под топор, на потребу верфей и городов. Их место занимали пашни и пастбища, ухоженные огороды, а в последнее время северяне старательно принялись высаживать яблони и груши. Впрочем, Эрдская провинция пока в этом отношении сильно отставала от Карнионы, где на многие мили можно было не встретить ни одного вольно растущего дерева: только виноградники, сады, оливковые и апельсиновые рощи. И дорога от Вальграма до Аллевы большей частью еще пролегала среди лесов, суровых и мрачных, как в стародавние времена. Однако вблизи Аллевы вмешательство человека вновь стало заметно. Так получилось, что в своих многочисленных разъездах Мерсер ни разу не попадал в Аллеву. Но ему были известны кое-какие истории про этот город – из тех, что рассказывают на ночь глядя. И у него создалось впечатление, что Аллева со всех сторон окружена густыми лесами – ан уже нет, оказывается.

К городу стало труднее подобраться, из него стало труднее выскользнуть. Это обстоятельство необходимо было учитывать.

Почему Аллева?

Кто из них подстроил другому ловушку – Анкрен или ее наниматель?

Город Аллева, несмотря на свою провинциальность, оказался не такой дырой, как ожидал Мерсер. Главные улицы были даже вымощены. И немало имелось гостиниц, постоялых дворов, харчевен и пивных. Может, это осталось с тех времен, когда в Аллеве квартировал драгунский полк – в прошлом веке для борьбы с разбойниками, в нынешнем – для утверждения порядка после прихода к власти генерал-губернатора. А может, из-за ежегодной ярмарки в Михайлов день. Это было достижение послевоенной эпохи. Сначала сюда съезжались лесоторговцы, а потом стали торговать разной полезной в хозяйстве утварью. Соответственно, появились в городе столярные, шорные и гончарные мастерские. Была и одна стеклодувная. Нынче не только в мещанских, но и в зажиточных крестьянских семьях принято было обзаводиться для праздничных случаев стеклянной посудой. Конечно, не цветной – такая была простолюдинам не по карману, да и не умели в Аллеве делать цветного стекла. Вот белого – сколько угодно.

Набор стеклянной посуды – графин, блюда и бокалы – Мерсер увидел за спиной владельца «Полумесяца». Судя по слою пыли, посуда была для красоты, должна была свидетельствовать о благосостоянии и местном патриотизме, а пользовались постояльцы, вероятно, глиняными кружками и оловянными мисками.

«Полумесяц» был приличным и тихим заведением в трех кварталах от Ратушной площади – по здешним понятиям, далековато. Первоначально Мерсер намеревался расспросить хозяина гостиницы, но одного взгляда на этого человека хватило, чтоб изменить планы.

Мерсер хорошо знал подобный тип эрдского обывателя: «ничего не видел, ничего не знаю». Выбить из такого нужные сведения можно было лишь шантажом либо угрозами с применением физической силы, но на шантаж у него не было времени, а пытать хозяина он не собирался. Поэтому он просто снял номер. Попутно выяснилось, что в Аллеве еще не завели обычая записывать постояльцев в особую книгу. Следовательно, простейшая возможность узнать, под каким именем здесь останавливалась Анкрен, отпадала. Однако круглое девичье лицо в обрамлении белого чепца, мелькавшее в дверях, покуда Мерсер договаривался с хозяином, внушало определенные надежды. Дверь, судя по всему, вела на кухню, а девица была служанкой. Наверняка она что-то видела. Даже если она не знает, что видела.

Хозяин цыкнул, служанка исчезла, а Мерсер поднялся в отведенный ему четвертый номер. Гостиница была устроена как большинство подобных заведений в провинции, то есть в два этажа. На первом располагались зал с распивочной, кухня и хозяйское жилье, на втором – номера. Окна выходили на улицу. Обстановка была более чем скромная, однако в номере не так давно убирали. По крайней мере, если не удастся найти никаких сведений, гарантирован нормальный ночлег…

Мерсер поставил на стул сумку и выглянул в окно, на пустынную улицу, освещенную солнцем. Долго ждать не пришлось. Давешняя служанка с корзиной в руках вышла из дверей и двинулась туда, где, как успел заметить Мерсер, в Аллеве располагался рынок. Теперь главное – не упустить случай. А это зависит только от него.

Он не ошибся – завязать знакомство не составило труда. Служанка – ее звали Тильда – не имела ничего против внимания привлекательного постояльца. Работа в гостинице отучила ее от излишней застенчивости, но все же Аллева был слишком провинциальным городом, чтобы бойкость заменить наглостью. Она премило болтала о разных пустяках и как дитя обрадовалась медовой коврижке, которую купил ей Мерсер с лотка. Сам он сказал, что приехал по делам, связанным с наследством, и не знает, сколько ему придется остаться в Аллеве.

– А у вас тут, наверное, тишь да гладь да божья благодать? Поди, и не случается ничего? – бросил он наугад. И ему повезло.

– А вот и нет! – поспешила возразить Тильда. – Тут у нас недавно такие страсти творились!

– «У нас» – это в городе?

– Да в гостинице же! Прямо в том номере, что вам отвели… Ой! – спохватилась она и прикрыла рот ладонью. – Хозяин меня убьет, ежели узнает, что я проговорилась…

– А он не узнает, – подбодрил ее Мерсер. – Рассказывай, я люблю, когда страсти.

Обрадованная тем, что нашла родственную душу, Тильда принялась повествовать. И Мерсер узнал, что в прошлом месяце («ну, еще когда дожди были, холодина») в том самом номере как-то поутру ни с того ни с чего оказалось полно чужих людей. Она, Тильда, пыталась за ними подсмотреть, но ее прогнали. Все же она видела, как «эти самые» ходили вокруг «Полумесяца», как на страже. А Йонас, привратник, по секрету рассказал, что они пришли среди ночи, и впустил их хозяин, и поднялись в тот номер, а потом выскочили оттуда, как ошпаренные, и выбежали на улицу. А потом снова вернулись. Но не все. И пробыли два дня, а после ушли совсем. А до того в номере жила какая-то тетенька, приезжая. И Йонас говорил, что не видел, как она уезжала или уходила, и никто не видел, а только не было ее больше в гостинице. Как сквозь землю провалилась. Что за тетенька? А бог ее знает. Некрасивая, немолодая. Тильда с ней и не говорила ни разу, хозяин сам подавал в номер и еду, и вино. Но она, наверное, непорядочная – без прислуги была.

– Может, ангелистка? – подал идею Мерсер.

Этого Тильда не знала. В Аллеве ангелистов сроду не было, слышали только, что они очень злые. И слуг будто бы вера не велит им держать. Может, и правда? Видно, потому ее и схватить хотели. А когда те люди ушли совсем, хозяин велел ей все там вымыть, прибрать и никому не рассказывать, что было. Но она ведь ничего не видела, так что рассказать можно, верно? И вот что смешно – посреди комнаты валялся башмак. Женский. А больше там ничего не было. Тильде башмак не подошел, а продать его удалось только старьевщику, потому что кому нужен один башмак? Чудно, правда? Нет, Йонас сейчас не в гостинице. Он так испугался, что запил, и до того допился, что заболел и в лазарет попал. А чего бояться-то? Пусть ангелисты боятся, а не честные люди.

Потом Тильда с сожалением вспомнила, что ее послали за покупками, и они простились, договорившись сызнова увидеться в «Полумесяце». Мерсер еще немного походил по городу, присмотрелся, где собирается люд. С наступлением вечера он вернулся в гостиницу и с улицы новым взглядом окинул фасад «Полумесяца» и окно своего номера.

Итак, она жила здесь, спала на той же постели, где предстоит спать ему. Забавно. Совпадение ли?

Хозяин сам подавал ей обед, хотя любезностью явно не блещет. И сам впустил тех, что пришли за Анкрен. Правильно сделал Мерсер, что не стал его выспрашивать. Особенно если учесть, что дверь этого номера, даже запертую, по-видимому, легко открыть снаружи.

В том, как она исчезла из номера, ничего сверхъестественного нет. Прыгать оттуда на мостовую высоковато, а вот на крышу из окна человек, обладающий некоторой ловкостью, проберется. Важно то, что было потом.

Она спешила. Ей некогда было обуваться, вероятно, бросила еще какие-то вещи. А преследователи забрали их, намереваясь пустить по ее следу собак. Для этого оба башмака не нужны.

Короче, что произошло в «Полумесяце», довольно ясно. Но не больше.

Мерсер перекусил в общем зале, поднялся к себе. Спать не хотелось. Номер выглядел подозрительно, вдобавок у Мерсера было предчувствие, что еще до полуночи к нему наведается Тильда. Он не обольщался насчет своей мужской неотразимости – многие служанки так зарабатывают себе на приданое. Мерсер усмехнулся. В одной из тех страшных историй про Аллеву, что он помнил, главным действующим лицом была гостиничная служанка, убивавшая постояльцев. Было бы забавно, если б Тильда решила продолжить традицию.

Он зажег свечу и стянул сапоги. Улегся и раскрыл «Связанных верностью».

С титульного листа глянул на Мерсера гравированный портрет автора: унылая физиономия, весьма похоже изображенная, латный нагрудник, лавровый венок. Под гравюрой строки сонета, в котором капитан жаловался, что его ратные и прочие труды остаются без должной награды. Сонет, в отличие от романа, был откровенно плох, стихотворец из Бергамина получился никудышный. К счастью, стихами он читателей потчевал редко. Начинал же Бергамин как драматург, и весьма неудачно. Даже и теперь, в промежутках между романами, он сочинял трагедии, спектакли по которым неизменно проваливались, несмотря на популярность Бергамина-романиста.

Сам он был человеком отнюдь не светским, угрюмым, неразговорчивым; служил комендантом крепости где-то в Открытых Землях и действительно имел звание капитана. Однако, изредка приезжая в Тримейн и Эрденон, он был принят в лучшем обществе. Ибо не было сейчас в империи писателя популярнее капитана Бергамина. В его романах все происходило в вымышленных странах и в незапамятные времена, в них действовали мудрые маги, коварные волшебницы, летучие гении, могущественные духи и чудовищные монстры. В то же время в персонажах без труда узнавались люди света – посетители столичных салонов и даже придворные под прозрачными псевдонимами, каковые в силах был разгадать любой читатель, мало-мальски наслышанный о столичной жизни. Собственно, в разгадывании отчасти и заключалась прелесть чтения Бергамина, иначе чем бы его книги отличались от обычных листков со светскими сплетнями? Отчасти, но не только. Дамы обожали Бергамина за обилие запутанных любовных сюжетов и яркое описание возвышенных нежных чувств, мужчины – за не менее красочые картины поединков, происходивших едва ли не на каждой странице, а также кровопролитных сражений. Кроме того, к романам прилагались подробные карты его вымышленных стран с указанием маршрутов, коими следует по ним путешествовать, и достопримечательностей. Это было ново, увлекательно и приятно ласкало воображение, не захватывая его полностью.

И сейчас Мерсер, рассеянно пробегая глазами упоительное описание того, как принц Маугрин пронзал скользкое чудовище своей алмазной шпагой (ибо только таким оружием, превосходящим прочностью всякое иное на свете, можно было освободить принцессу Иснельду из заточения в Железной Твердыне), не переставал размышлять о деле, которое привело его сюда.

«Она украла у моего господина очень ценную вещь, – сказал Стефан Вендель и добавил: – Ценную лично для него». Подразумевалось, что для кого-то иного похищенное большой цены не имеет.

По роду своей деятельности Мерсер был наслышан о кражах и ограблениях. И он больше остальных знал о наиболее значительных преступлениях этого рода, случившихся за последний год. И ничего из того, что было ему известно, он не мог соотнести с Анкрен, наводящей мороки. Либо ограбленный не дал распространиться слухам (а делает он это радикальными методами), либо… никакой кражи вообще не было.

Мерсер не склонен был особо доверять версии Венделя. Причем не считал его лжецом. Вендель – человек подчиненный: что ему велели, то он и излагает. А что там на самом деле было, это еще предстоит выяснить.

Но если кража имела место – что такого могла похитить Анкрен? Наверное, то, что легко унести и спрятать. А выбор тут широкий – от фамильных драгоценностей до бумаг с государственными секретами.

Черт возьми, почему Анкрен не поставила свой Дар на службу государству? Любой шпион полжизни отдал бы за умение менять облик по желанию, а тайная полиция Тримейна оградила бы человека с такими свойствами от любых обвинений в колдовстве. В Тримейне и даже в Эрденоне, что бы ни твердили злопыхатели, встречаются светлые головы. Кое с кем Мерсеру приходилось работать. И потому он имел основания считать: людей, подобных Анкрен, у тайных служб Тримейна не имеется.

А может, она и служит государству, внезапно подумал Мерсер, только… Только не империи Эрд-и-Карниона. Другому. А его используют втемную.

Это возможно. И крайне неприятно. Но слишком сложно, даже для тайных служб.

Вернемся к «Полумесяцу». Анкрен выбралась через окно, вскарабкалась на крышу. Дело происходило ночью – ненастной ночью, необходимо добавить, – а следовательно, она могла уйти от погони, не меняя облика, просто под покровом темноты. А дальше? Те, кто пришел за ней, двое суток просидели в засаде, искали ее с собаками – и все напрасно. А она бежала. Босиком, может, даже в одной рубахе. И никто на подобное явление в ближайшие дни – холодные и ненастные – внимания не обратил. Или Анкрен быстро обзавелась новой экипировкой, или столь же быстро покинула город. При том что Аллева хорошо охраняется. Мерсер это заметил. Тут Анкрен действительно пришлось прибегать к необычным мерам. Любопытно, морок на дорожную пошлину распространяется?

Пока что можно утверждать: что бы ни представляла собой Анкрен, действует она скоро и решительно. А что должен предпринять такой человек – мужчина ли, женщина, безразлично, – когда на него напали?

Правильно. Анкрен попробует нанести ответный удар. Или отомстить тем, кто мог навести на ее след врагов.

Вендель назвал двух человек, служивших посредниками между Анкрен и его нанимателем. Один жил в Бодварском замке, другой в Свантере. И оба, если верить Венделю, были мертвы.

Но Анкрен-то этого в ночь нападения знать не могла. К тому же, вероятно, тогда они были еще живы…

Кстати, почему он вдруг поверил, что убийца – наниматель, а не Анкрен? Только потому, что Вендель на это намекнул?

Нет, скорее Вендель не обманывал. Ему выгодней было представить Анкрен исчадием ада, виновной во всех мыслимых преступлениях. Наверное, она способна на убийство, хотела его совершить, но не успела. По крайней мере, оба. В двух местах сразу ей оказаться не под силу. А вот для того, кто сам не марает руки, а подсылает наемников, это не помеха.

Следовательно, она первым делом должна метнуться в Бодвар, до него ближе, чем до Свантера. А потом, если не возжелает бежать за границу, должна направиться в Свантер. Хотя в это время года уплыть за границу из Свантера проще, чем из любого другого порта Эрдской провинции.

В Свантере Мерсер и будет ее искать.

В Аллеве можно задержаться на день, не больше. Он уже выяснил, в каком кабаке коротают время городские стражники, свободные от караула. Следует поставить им кувшин-другой и послушать повесть о трудностях караульной службы. Вывести из запоя впечатлительного привратника. И, может быть, еще раз потолковать с Тильдой.

В дверь тихонько постучали. Мерсер встал с постели. Хотя шпагу он отстегнул, кинжал был при нем. И он подошел к двери так, чтобы можно было отразить нападение, если б оно последовало.

– Кто там?

– Сударь, не желаете ли выпить перед сном?

Ну вот, стоило подумать о Тильде, как она тут как тут. Это все же могло быть ловушкой, и, откинув щеколду, Мерсер был настороже. Тильда возникла на пороге с подносом, прикрытым довольно чистой салфеткой.

– Я знаю, сударь, что вы не заказывали, но решилась отнести сама… Здесь пиво и пироги, только из печи… Можете заплатить после…

Сообразительная девушка. Конечно, она не собиралась услаждать его бесплатно. Но нашла возможность обставить дело так, чтобы получить деньги и не выглядеть шлюхой. И он, разумеется, оплатит не только пироги и пиво.

Тильда поставила поднос на стол и шагнула к постели. Остановилась, бросила на Мерсера взгляд не столько зазывный, сколько вопросительный: уже пора?

Не так скоро, милая. Сперва сведения, а для прочего время всегда найдется.

– Я тут думал про то, что здесь случилось, – сказал Мерсер, усаживаясь на табурет. – Про людей, что сюда приходили, и про женщину… ангелистку, или кто она там была. А вдруг они убили ее? Ты же знаешь, что ангелистов разрешено убивать, за это не карают. Может, даже на этой постели…

Тильда вздрогнула и отшатнулась от постели. Испуг ее был неподделен, но, падая, она прицельно плюхнулась на колени Мерсера.

– А ты знаешь, они могли, – пролепетала Тильда, прижимаясь к нему. – Они же все с оружием были, и странным таким… хотя нет. Крови же не было – я все здесь мыла. Но, если вспомнить… – В задумчивости она схватила с блюда кусок пирога и принялась жевать. Мерсер плеснул в кружку пива и протянул ей, поощряя к дальнейшим воспоминаниям.

Девушка ему нравилась. Она могла быть полезной. И не глупа, при том что мыслит совсем о другом, чем он. А дальше… полезное всегда можно совместить с приятным.

Он понимал, что Тильда относится к нему точно так же. И это его устраивало. Услуга за услугу – лучше, чем освобождать из замков пленных принцесс.

5. Все пути ведут в Свантер

Если обитатель Эрдской провинции по роду своей деятельности имел какое-то отношение к коммерции, а не сидел на земле (неважно, крестьянином или помещиком), то рано или поздно судьба забрасывала его в Свантер. Конечно, Эрденон издавна был тоже торговым городом, но с развитием мореходства положение Свантера оказалось выгоднее. Времена, когда графы Свантерские (бывшие в родстве с Йосселингами, а через них и с императорской династией) пытались привить своему городу рыцарский дух, забылись. Свантер стал городом рыцарей наживы, аристократов коммерции, патрициата от верфей, мануфактур и банковского дела, принцесс из кофеен и рестораций. Конечно, большинство промышляющей в Свантере публики к аристократии не относилось, однако носы они задирали не ниже. К тому же Свантер меньше Эрденона пострадал во время смуты. После установления императорского правления здесь даже пару лет располагалась главная резиденция генерал-губернатора, и поговаривали, что Свантер сделают столицей провинции. Правда, нарушать вековую традицию не стали, и после того, как бывший герцогский дворец в Эрденоне был заново отстроен, генерал-губернатор перебрался туда. Но свантерцы и это обстоятельство умудрились истолковать в свою пользу. Подумаешь, столица провинции! Вот в прежние времена, когда Эрд был настоящим государством, звание его столицы что-то значило. А сейчас нам такой чести и даром не надо.

И в отличие от многих других провинциальных городов, живших прежней славой, Свантер, оправивишись от потрясений, остался таким же, как до войны, – деловитым, наглым, бурлящим жизнью.

Следует заметить, что еще до войны Свантер считался заповедным краем для воров, мошенников и грабителей. Сейчас, когда в город снова вернулись большие деньги, количество преступников, возможно, еще не сравнялось с довоенным, но неуклонно к этому стремилось. Имперские законы, более строгие по сравнению с герцогскими, ничего не могли с этим поделать.

Мерсер бывал в Свантере неоднократно и неплохо знал город. Правда, доселе дела приводили его в наиболее респектабельные кварталы города. Примитивная уголовщина, царившая в Старой Гавани и на прилегающих к ней улицах, его не занимала. Однако местные нравы ему были известны достаточно, чтоб рискнуть направиться в этот рассадник порока.

У Мерсера не было в Свантере прибежища, где бы он останавливался в каждый приезд. Вообще-то постоянного места жительства у него не было нигде. Он привык к гостиницам и съемным комнатам и не видел причины менять что-либо. В этот приезд он в гостиницу не пошел, благо что в Свантере этого добра было больше, чем в любом городе провинции, а снял комнату у матушки Кинран – пожилой вдовы шкипера.

Почтенная дама от многих сверстниц отличалась одним полезным свойством: она не интересовалась делами своих жильцов, если те платили вовремя и не скупясь.

Сколько придется пробыть в Свантере, Мерсер даже не прикидывал. Но в отделение банка Сигурдарсона заходить не торопился. Это успеется. Для начала нужно узнать, объявлялась ли в городе Анкрен и когда.

Дополнительные сутки в Аллеве особых результатов не дали, но были потрачены не зря. Люди, приходившие в гостиницу, перепугали привратника чуть не до обморока – тот был уверен, что они намеревались прикончить постоялицу, не арестовать, не похитить, а именно убить. Больше ничего Йонас о них не знал, да и хозяин, бывший с ними в сговоре, тоже – только по этой причине, полагал Йонас, они с хозяином остались в живых. Возможно, привратник был прав. А вот первоначальное и вполне естественное предположение Мерсера насчет того, что Анкрен искали с собаками, очевидно, было ошибочным.

Никто ни о чем подобном не ведал в славном городе Аллеве и его окрестностях – это было ясно из разговоров в любимом кабаке стражей порядка; разговоров, которые Мерсер подогрел пивом и аквавитой. И никто не видел босую, легко одетую женщину. А вот упоминание о знатной даме в карете четверней, что направлялась по кинкарской дороге, промелькнуло.

Что знатной даме делать в таком городе, как Аллева?

Анкрен – если это была она – могла бы выбрать себе обличие поскромнее. Но, видимо, женское тщеславие пересилило.

Ее преследователи, убийцы, похитители – неважно, как назвать, раз у них все сорвалось, – не обратили внимание на несоответствие. Иначе Вендель не сказал бы, что след потерян. Но человек иного склада, чем те головорезы, обязан был заметить: что-то не так.

А может, она на это и рассчитывала?

Кинкарская дорога ведет прямо в противоположном направлении, чем дорога в Свантер и Бодвар. Те – на побережье, а Кинкар расположен ближе к Эрдскому валу. Что, если Анкрен нарочно постаралась привлечь к себе внимание именно на этой дороге? А сама, скрывшись из глаз, свернула на другую.

Не слишком ли он все усложняет?

Стефан Вендель без всякого смущения упоминал об убийствах, уже совершенных по приказу его господина, и тех, что должны были произойти. Но когда он говорил об Анкрен, его хладнокровие не смогло пересилить страха. Это не был страх суеверного обывателя перед ведьмой. Это был страх человека перед образом мыслей и действий, ему недоступным.

Они предполагали, что Анкрен направится в Свантер или Бодвар, и обрубили там концы. А Мерсер должен сообщить своему нанимателю сведения, что Анкрен двинулась к Эрдскому валу.

Не выйдет, сударыня. Хотя надо отдать дань вашему умению запутывать следы. Все равно единственной зацепкой оставался тот свантерский посредник, о котором сообщил Вендель.

Его звали Тобиас Мозер, и Мерсер кое-что о нем слышал. Странно, но в Свантере, где обожали давать людям прозвища, к этому человеку оно не приклеилось. Его имя никогда не связывали ни с одной женщиной, впрочем, мужчинами и мальчиками он тоже не интересовался. Мозер любил только деньги. Начинал он свою деятельность после войны и вполне законно – был то ли строительным подрядчиком, то ли купеческим приказчиком, то ли совмещал оба занятия и приобрел некоторые полезные знакомства. Подобным образом вступали в деловую жизнь многие нынешние уважаемые негоцианты. Однако Мозер предпочел переместиться в область грязных сделок между различными представителями преступного сообщества Эрда, а также тех, кто желал прибегнуть к их услугам. В каком-то смысле репутация у него была безупречная. Мозер не брезговал ничем, но если клиент честно оплачивал его услуги, то мог быть уверен в молчании. Формально Мозер не был замешан ни в чем противозаконном, и полиция за два десятка лет ни разу его не потревожила.

Мерсер, услышав об этом, резонно предположил, что блюстители закона предпочитали пользоваться услугами Тобиаса Мозера в обмен на безопасность. Но полную безопасность не может гарантировать никто, а такой род занятий, как у Мозера, развивает подозрительность.

Он жил в Старой Гавани – наихудшей части Свантера, но удобной для тех, кто не хочет лишний раз встречаться с городской стражей. Однако он довольно часто покидал этот район, предпочитая встречаться с клиентами на нейтральной территории. В дом к нему имели доступ только самые проверенные люди. Мозер не держал даже кухарки, не говоря об иной прислуге, только сторожевых собак. Всякий, кто заявился бы к нему в гости без приглашения, рисковал получить пулю в лоб – и получал, возможно, но в Старой Гавани с чужими о подобных вещах не откровенничают, а Мерсер был посторонним.

Вот и все, что он знал о Тоби Мозере, и в этот свой приезд ничего нового о нем не услышал. А это настораживало. Нельзя было откладывать визит в Старую Гавань, и Мерсер двинулся туда, слегка изменив внешность с учетом местности.

Совсем не обязательно наводить мороки, чтоб тебя не узнали. Но сие не значит, что такое дается без труда. И Мерсер, как уже было сказано, долго учился быть незаметным. Накладные горбы, приклеенные носы – это он оставлял императорскому театру в Тримейне. Зачастую достаточно изменить походку, манеру держать голову, по-новому зачесать волосы. А еще завернуть голенища сапог так, чтоб отвороты едва не скребли по мостовой, надеть шляпу с отвислыми полями и широкий плащ, как делают те, кто желает скрыть как наличие оружия, так и отсутствие рубашки. И вместо приличного молодого человека – вероятно, отставного офицера, небогатого дворянина в поисках достойной службы или в ожидании наследства от дальней родни – получается залетный головорез, который бродит по славному городу Свантеру, чтобы примкнуть к какой-нибудь банде. Пришлось применить и одно средство из походной аптечки – состав, делающий кожу шершавой, дряблой, нездоровой. И смело можно пускаться в Старую Гавань.

Добропорядочных граждан, не рисковавших отойти дальше двух кварталов от Епископской, это название приводило в ужас. По мнению Мерсера, подтвержденному личным опытом, Старая Гавань становилась по-настоящему опасна только с наступлением темноты. В это время всякий пришлый по традиции считался законной добычей, и самые забубенные матросы, которые в Старую Гавань из Новой перемещались, кружа по дешевым притонам, предпочитали держаться командами по десять-двенадцать человек. А днем сюда мог прийти и одиночка – и даже вернуться живым-невредимым, при условии, что он вооружен, не настолько хорошо одет, чтобы ввести в искушение местных жителей, а если все же кто-то нападет – способен отбиться.

Тобиас Мозер, насколько Мерсеру было известно, жил не в самой глубине Старой Гавани – там, куда клиент в нужде еще сунется, а патрульные – нет. На улице Углежогов. Никаких углежогов там уже лет двести как не было, точно так же как в Коптильне, излюбленном месте обитания свантерских воров, никто не коптил рыбу. Вообще же никакой межи, разделяющей Старую и Новую Гавани, не существовало. Просто постепенно хуже становились дома, в булыжнике мостовой появлялись выщербины, а потом он вовсе исчезал. То же у пирсов. Корабли процветающих торговых компаний и те, что составляли красу и гордость императорского военного флота, сменялись подозрительными посудинами и рыбацкими баркасами. Все же там, где обитал Мозер, пока было видно, что когда-то этот квартал представлял собой нечто иное, чем городские трущобы. Здесь в прошлом жили купцы, и от них остались прочные дома, высокие ограды, куда лучше было не заглядывать; сохранившиеся кое-где сараи и склады. Все рассохлось, растрескалось, облупилось, но пока держалось. Гнилые развалюхи среди помойных разливов начинались дальше, так же как нестройные ряды борделей и питейных заведений.

Прохожих в этот час было немного. Старухи-тряпичницы, роющиеся в грудах отбросов, жертвы похмелья в поисках заведений, открытых с утра, – вот, пожалуй, и все.

Остальные должны были выйти на промысел позднее, а сейчас отсыпались. Тем удивительнее было видеть, что к следующему перекрестку – как раз на повороте к Коптильне – стягивается разнообразная публика: калеки, симулянты и настоящие; девки, по раннему времени не потрудившиеся себя приукрасить, опухшие, с неприбранными грязными космами; молодцы в кафтанах на голое тело, зачастую уже утратившие в жизненных бурях глаз или ухо, но приобретшие каторжные клейма… и прочая шваль. Они ползли, как ручьи грязи к отстойнику, которым служил двухэтажный серый дом с наглухо заколоченными ставнями. Кое-кто уже просочился во двор через распахнутую калитку. Оттуда доносился визгливый женский плач, перемежающийся причитаниями. Подобные звуки для Старой Гавани были обычны независимо от времени суток и вряд ли привлекли внимание здешних обитателей.

– Эй, чего тут делается? – Обойдя Мерсера, к воротам приблизился крепкий детина в длинном, волочащемся по грязи плаще; гнилозубый, носатый.

– А ты не слышал? – лениво ответила одна из девиц. – Тоби Мозер повесился. – Она снова глянула на вопрошавшего и тщетно попыталась выпятить отвислые груди. – А ты красавчик…

– Уймись, не на работе, – цыкнул на нее детина, обдав окружающих сложной смесью запахов перегара, табака, «южной дури» и плохо переваренного ужина. – Да и врешь, поди, не мог такой кровопивец на себя руки наложить…

– Лопни мои глаза, – начала было девица, но гнилозубый, отстранив ее, полез в калитку. За ним потянулось еще несколько любопытствующих, включая девицу и Мерсера. Им пришлось тесниться и толкаться, и кто-то возмущенно крикнул:

– Эй, вы! Ворота бы распахнули, что ли…

– Не выходит, петли приржавели…

У крыльца, на земле, навзрыд плакала женщина, одетая немного пристойнее здешних обитательниц, – в относительно чистом чепце и платье, застегнутом на все крючки. Рядом валялась перевернутая корзина.

– Это Люси, – поделилась девица. – Она раз в неделю к нему приходила, убиралась и жратву из корчмы приносила для Мозера и псов его… Может, и трахал он ее заодно, хотя, по мне, у старины Тоби давно там все отсохло…

– Не гони, по делу говори!

– Ну вот, приперлась она, а Мозер не открывает. Она тут всех переполошила, дверь сломали, а там – вонища, жуть! Псы подохли с голодухи, заперто же было, а Тоби у себя в конуре на балке висит…

– Может, прикончили его? Мозер, конечно, гад, каких мало, но чтоб себя порешить…

– Нет, – рассудительно ответил кто-то из стоявших во дворе. – Ежели бы кончили, то и грабанули бы, а, говорят, добро не тронуто. Ну и заперто, опять же, было.

– Не тронуто? Так что мы тут стоим?

– А нечего там уже делать. В доме Лео Лихой со своими парнями…

Вопрошавший заскучал. Лео Лихой был мужчина серьезный и обстоятельный, под ним ходила одна из самых больших банд в Старой Гавани.

Народу во дворе тем временем прибывало. Вслед за деловыми подтянулись побирушки всех мастей. Одних влекло сюда любопытство, других – надежда поживиться хоть чем-то после того, как Лео со своими снимут сливки с имущества Мозера. Особенно оживились они, когда за дверями дома послышались движение, топот, ругань и четверо мужчин выбрались во двор, таща что-то на распяленном полотнище. Собравшиеся ринулись смотреть, что именно, и, возможно, были разочарованы: это были не груды неправедно нажитых денег и даже не барахло и утварь. Это оказался труп владельца.

Если это кого и напугало, то не слишком. Уж здесь ли не повидали покойников во всех видах. И любопытство вновь взяло верх. Самодельные носилки уложили на землю, и Мерсер оказался среди тех, кто окружил тело.

Для покойника, провисевшего в петле по меньшей мере пять дней (веревку срезали, но петля на шее еще оставалась), да еще в летнюю пору, Тоби Мозер выглядел не так плохо. Должно быть, он еще при жизни изрядно высох, поэтому, хотя следы тления были очевидны, тело не разложилось.

– Прямо как с ледника, – отметили в толпе.

– А у него в доме хуже, чем в леднике. Он же не топил сроду, дрова жалел…

– Вот так всегда. Как бы кто ни жмотничал, ни скаредничал, все равно все богатство другим уйдет…

– Глянь, на нем перстня или кольца нету?

– Да у него и пуговицы-то оловянные… Проваливай отсюда, паскуда!

Последнее было обращено к старому нищему, с трудом державшемуся на ногах, однако также возжелавшему поглазеть на мертвеца. Когда его мотнуло к Мерсеру, тот инстинктивно отодвинулся, чтобы нищий его не коснулся. Более омерзительной рожи трудно было сыскать даже в Старой Гавани. Гнилозубый молодец, болтавший с девкой, рядом с ним мог сойти за придворного аристократа, и даже покойный Мозер сейчас выглядел получше.

Из гущи кровоточащих нарывов выглядывали гноящиеся глаза, нос провалился, от зубов осталось несколько почерневших корешков. Лысину вместо шляпы прикрывало какое-то воронье гнездо. Лохмотья, которыми побрезговали тряпичницы, истлели на нем в несколько слоев. Что-то идиотски мыча, пьянчуга топтался рядом с покойником.

Затем внимание зевак снова переключилось.

– Горелый идет! – крикнули от ворот.

Горелый Ян также был главарем банды и соперником Лихого. Народу под ним ходило меньше, но были они по молодости лет наглее. Несомненно, Ян решил, что у него прав на наследство Мозера не меньше, чем у Лео.

Публика во дворе загомонила, предвидя новое зрелище.

В дверях показался Лео Лихой самолично – невысокий коренастый здоровяк лет под сорок, в плисовых штанах, сафьяновых сапогах и коротком камзоле с плотной вышивкой и лишь с одним недостатком – не сходился на животе, ибо снят был с господина, обладавшего более субтильным сложением. За поясом у него, в лучших традициях Старой Гавани, красовалось два ножа.

– Это кто же так оборзел, что похоронить доброго человека мешает? – ласково осведомился он.

– Горелый, Лео! – нестройно прозвучало с разных сторон.

– Тогда могилу придется братскую копать… А вы, шавки, цыть отсюда, если жизнь дорога!

Часть почтеннейшей публики поперла назад, к калитке. Действительно, может такое начаться – зашибут и не заметят. Другие отступили, но ограничились тем, что поприжались к стенам или полезли на забор. Схватка двух банд – такое не каждый день увидишь. Удерешь – шкуру сохранишь, зато сколько же упустишь случаев похвастаться! Вероятно, кто-то из этой шушеры надеялся при общей заварухе пробраться в дом и урвать-таки от богатств старины Тоби… Что характерно, никто не опасался, что к месту событий может подоспеть и городская стража. А напрасно, подумал Мерсер. Слухи о смерти посредника наверняка уже просочились за пределы квартала. Сейчас светло, и улица не так далеко от Новой Гавани, чтоб жадность служителей правопорядка не пересилила страх…

Люси-прислуга за все наконец отрыдала свое, поднялась с земли, отряхивая юбку, и стала сгребать обратно в корзину валявшиеся вперемешку булки, круги сыра и стираные подштанники. Обнаружила рядом с собой только что зависавшего над трупом старого пьянчугу и, разразившись бранью, замахнулась кулаком. Удивительно, как грозны становятся люди жалкие, когда появляются еще более жалкие существа…

Нищий шарахнулся, проскочив едва ли не в дюйме от Мерсера, шмыгнул в калитку и погреб себе прочь от дома. Мерсер задумался, уходить ли ему или стоит понаблюдать за дальнейшим развитием событий…

И вдруг понял, что это его совершенно не интересует.

Нечто странное почудилось ему в нищем пьянице. Что именно, Мерсер еще не понимал. Если бы тот не прошел мимо дважды, и вовсе бы внимания не обратил. А времени на размышления не оставалось. Во двор уже вваливалась банда Горелого – белобрысого губастого малого со следами жестоких ожогов на физиономии.

Перспектива принимать участие в чужой потасовке Мерсеру вовсе не грела душу. Может, при иных обстоятельствах он бы и поразмялся, но теперь его больше волновала личность отвратительного нищего. Уйти далеко тот вряд ли успел… но выход уже перекрыт… Ладно, коли не дают уйти через дверь, он способен махнуть через забор.

Так Мерсер и поступил. Прыгнул вниз, сбив с ног какого-то бедолагу, а когда тот попытался выразить возмущение подобной бестактностью, достав из-за пазухи заточку, успокоил его ударом по черепу. И только после этого оглянулся.

Подзадержавшиеся ребята Горелого еще чесали по улице, спеша поспеть к общему веселью. А чертов нищеброд пер им навстречу, не озаботившись отойти в сторону. Он настолько явно ничего не соображал, что бандиты не стали учить его уму-разуму. Тем паче что старик, как бы его ни шатало, умудрился ни на кого не налететь.

Вот именно. Он еле держится на ногах от пьянства и старости; он прет, наплевав на все препятствия, словно совсем их не видит, – и при том не столкнулся ни с кем и ни с чем. Конечно, люди от такого сокровища из помойки сами шарахаются – но не стены и столбы…

Мерсер, держась теневой стороны, двинулся за стариком, следя за его движениями и пытаясь вспомнить, что смутило его там, во дворе. Шум, доносившийся от дома (бандиты начали ритуальную перебранку), он воспринимал отстраненно. Он все еще не мог понять, что его смущает. Нищий омерзителен, но не подозрителен. Что за черт! Старик был совсем рядом, Мерсер хорошо его рассмотрел и мог бы поклясться: эти морщины, болячки и язвы самые настоящие, и такие гнусные лохмотья не сделать при помощи портновских ножниц и краски…

Вот именно. У всего здешнего сброда было общее свойство: он вонял. Застарелым и свежим потом, мочой, табаком и прочим. А старик и вовсе должен был смердеть, как выгребная яма. Но когда он проскочил в непосредственной близости от Мерсера, тот ничего не почуял. Пройди он чуть подальше – не возникло бы и тени подозрения. А так…

Напрасно все же людей, подобных Мерсеру, именуют ищейками. Ищейки преследуют добычу по запаху. А по отсутствию оного?

Но, пожалуй, он и не заподозрил бы, если бы не знал о мороке. И применить его вот так, в толпе, средь бела дня… впрочем, а для чего еще оно нужно, это умение?

А если все-таки Мерсер ошибся? Например, у него нос заложило? Что ж, для того он и идет за «стариком», чтобы проверить.

Нищий доковылял до перекрестка и свернул за угол. Мерсер последовал за ним. Многое зависело от того, куда нищий двинется дальше. Ведь сначала он шел в глубь Старой Гавани, в сторону Коптильни. Однако, покинув улицу Углежогов, он резко повернул в противоположном направлении, на Плотницкую (полностью она называлась улица Корабельных Плотников, но это мало кого заботило). Это было удачно, потому что Мерсер пару раз здесь проходил. И знал, что в конце улицы есть два-три дома с проходными дворами, выводившими на широкую и людную Соляную. А это уже никакая не гавань – не Старая и не Новая. И оттуда с подобной рожей стражники сразу попрут – их там немало…

Из проходных дворов старик выбрал самый неприглядный, и нетрудно догадаться почему. И дом, и двор пребывали в самом запущенном виде – вероятно, здесь сейчас никто не жил.

Неужели это и есть убежище Анкрен? Почему-то Мерсер в этом сомневался. Но он не вошел во двор вслед за нищим. Понимал: в этом случае незамеченным он не останется.

Нищий двигался медленно – волей или неволей, а Мерсера в скорости никто не ограничивал. Поэтому он бегом пересек соседний двор нежилого дома и прислонился к ограде, укрывшись за створкой ворот.

Возможно, он ошибся – но ошибки на то и совершают, чтобы их исправлять.

Неторопливой степенной походкой мимо него прошла высокая женщина в саржевом платье, сером в крапинку. На голове у нее была косынка, а поверх – широкополая мужская шляпа. Такой головной убор в Свантере носили женщины из торгового и ремесленного сословия, а также жены моряков. Мерсер успел рассмотреть нос с горбинкой, сжатые губы и выбившуюся из-под косынки светлую, почти белую прядь. На всякий случай он пропустил ее вперед и заглянул туда, откуда она вышла. Двор нежилого дома был совершенно пуст.

За женщиной он проследил до Крестовоздвиженской площади. За церковью Св. Николая там высился мрачноватый двухэтажный дом под островерхой черепичной крышей. Дверь была мощная, обитая железом, и на ней колоколец. Женщина позвонила. Ей открыла опрятная суровая старуха. Они поздоровались, и та, за кем следил Мерсер, вошла. После чего дверь со скрипом замкнулась.

Вот и все. А ведь только два часа пополудни (Мерсер слышал, как бил колокол на Святом Николае). Правда, на сегодня есть еще дела.

Мерсер вернулся к матушке Кинран, умылся и переоделся, вновь став благопристойным господином. Это проще, чем менять обличье при помощи наваждений. И надежнее – во всех смыслах. Анкрен подвело то же, что и в Аллеве. Морок был чересчур ярок, она слишком выделялась. Проще надо быть, вот что. Как это по-женски: не желать быть такой, как все, превзойти других если не в красоте, так в безобразии…

…Хотя в чем-то она и права. Слепив из себя столь отвратительную личность, что от нее шарахался даже сброд из Старой Гавани, она обеспечила себе свободный проход. Все брезговали с ней соприкасаться и тем самым узнать ее подменный облик. А что Мерсер обратил внимание, так ремесло у него соответственное… Заодно выяснил небесполезную подробность: морок способен обмануть зрение, но не обоняние. Интересно, как со слухом? «Старик» ничего не говорил, только мычал…

Ладно, пора поторопиться, не то будет поздно. Мерсер сразу, как пришел, спросил бумаги, перо и чернил. И, не мудрствуя лукаво, вывел единственную фразу: «Я нашел ее» – и дату. Потом запечатал письмо воском из свечи. Прикоснулся мимолетно к замшевому мешочку, висевшему на шее, передумал, не стал ничего доставать и приложил к воску монету в полкроны. Надписал письмо и отправился в контору Сигурдарсона.

Он поспел незадолго до закрытия, и приказчик посмотрел на Мерсера с некоторой опаской – все же пришелец был при шпаге. Правда, не приходилось сомневаться, что денег за конторкой приказчик не прячет, а при хранилище надежная охрана. Мерсер вежливо поздоровался, успокоив сердце служителя Маммоны, и спросил:

– У вас есть что-нибудь на имя Мерсер?

Приказчик пошелестел бумагами, заглянул в лежавшую перед ним толстенную книгу и кивнул.

– Но прежде вы должны передать мне письмо, – заметил он.

Мерсер протянул ему конверт. Приказчик прочел имя адресата: «Стефан Вендель», сверился с записями.

– На ваше имя переведена сумма в пятьдесят серебряных крон, а также есть письмо. Изволите получить?

– Да.

– В таком случае распишитесь вот здесь…

Негусто, отметил про себя Мерсер, пока приказчик вызывал помощника, а тот ходил за деньгами. Правда, если учитывать, что заказчик рассылал деньги по всем отделениям банка Сигурдарсона, Мерсер, возможно, был к нему несправедлив.

Кошелек он положил в карман, а письмо вскрыл, покинув гостеприимные стены конторы. Оно не было особенно подробным. Четким округлым почерком профессионального писаря (Мерсер даже позавидовал: сам он писал как курица лапой) сообщалось следующее:

«Начиная с десятого дня после получения этого письма вас будут ждать на мызе Хонидейл в двенадцати милях к востоку от Свантера. Заказ должен быть при вас. Окончательный расчет – там же».

Подпись, разумеется, отсутствовала.

6. Не пей вина…

Дом, в котором обитала Анкрен, именовался «Христианский приют для нуждающихся вдов моряков». Основала его на свои деньги лет двенадцать назад Евстафия Шафелаар, вдова богатого свантерского судовладельца. Сама она уже умерла, но бедные женщины всегда могли найти здесь жилье и пропитание. Разузнать это Мерсеру не составило особого труда. Услышал он также, что нравы там царили монастырские (собственно говоря, в незапамятные времена здесь и был женский монастырь Воздвижения Креста Господня, давший имя площади, но его разрушили при какой-то давней смуте еще в прошлом столетии). За стены не пускали даже близких родственников мужского пола, спать полагалось на соломенных тюфяках и простынях из сурового холста, одеваться надлежало скромно, в еде также никаких изысков. Зато и плата с постоялиц полагалась мизерная, и что они делают за пределами приюта, никого не интересовало. От них требовалось, чтоб они были вдовами моряков, а не каких-то, прости господи, сухопутных крыс – так, правда в более благопристойных выражениях, постановила госпожа Шафелаар. И ясно, что Анкрен, при ее способностях, могла выдать себя хоть за морячку, хоть за вдовствующую герцогиню.

У Мерсера, однако, не создалось впечатления, будто она прибегает в приюте к мороку. Он дважды видел, как она выходила – на рынок, где делала закупки, и к Большому Пирсу, где просто прогуливалась. В первый день она была одета так же, как и в день, когда он ее обнаружил. Во второй – несколько лучше, хотя также в темное платье из тонкого сукна, а косынка шелковая. В любом случае, ради такого обличья не стоит утруждаться иллюзиями.

Следя за Вдовьим приютом, Мерсер занимался подсчетами. Клиент либо его представитель должны появиться через десять-одиннадцать дней после отправления сообщения. Даже если учитывать, что письмо Мерсера отправлено с курьерской почтой, клиент (или, опять-таки, представитель) обитает примерно в пяти днях пути от Свантера. Инструкции, оставленные в разных отделениях банка Сигурдарсона, разумеется, не тождественны по содержанию, однако следует оперировать данными, имеющимися в свантерском послании. Взять карту, прикинуть расстояние – вполне можно определить исходную точку. Однако это не очень интересно.

Вот что гораздо интереснее: из того, что Мерсер слышал на улице Углежогов, явствовало, что еще неделю назад Тобиас Мозер пребывал в добром здравии. И само собой, он был жив, когда в Аллеве Стефан Вендель с уверенностью говорил о его смерти. Кто кого обманывал: Вендель Мерсера или Венделя – его хозяин? Хотя нет. Обмана не было. Вендель просто отсоветовал Мерсеру встречаться с посредниками, прозрачно намекнув, что в живых их не застать… А уверенность его означала: те, кого его господин приговорил, все равно что мертвы.

А интереснее всего – как доставить Анкрен в назначенное место? Не похищение же устраивать. Анкрен весьма осмотрительно выбрала жилище – в респектабельной части города, но достаточно близко от портовых кварталов. А строгости Вдовьего приюта обеспечивают относительную безопасность. Конечно, против серьезного вооруженного нападения Вдовий Приют бы не выстоял, но в одиночку в это гнездо свирепых старух (а большинству постоянных обитательниц приюта перевалило за полвека) соваться не следует. Правда, Анкрен не сидит в доме безвылазно…

Желательно бы еще понять, чего она хочет. Убийц Тоби Мозера она не ищет и бегством от них не спасается. Что не вяжется с ее прежним решительным поведением.

Уверилась в собственной безопасности, решила: будь что будет? Хотя что Мерсер о ней знает, чтобы предположить в ней заведомую глупость или восточный фатализм?

Есть, конечно, и другая возможность. Анкрен решила устроить ловлю на живца, причем в качестве живца использует себя самое. Это уже больше похоже на правду. Но, как явствует из ее предыдущих действий, она чересчур импульсивна и не любит долго ждать. И если выйдет из равновесия, должна как-то проявить свою подлинную натуру… если ее грамотно к этому подвести. Это лучше, чем подстерегать женщину в темном переулке, бить по голове и запихивать в мешок, словно овцу.

Вообще-то Анкрен ему даже нравилась. Она точно знает, что ее противник безжалостен и жесток, но не собирается отступать. И при том соблюдает определенную осторожность – а Мерсеру всегда были неприятны люди, не дорожившие собственной жизнью. Нет, Анкрен – явно не овца. Она заслуживает, чтобы с ней сыграли в игру, требующую умственных усилий. Время еще есть.

На третий день наблюдений Анкрен снова вышла из Вдовьего приюта. Погода стояла ясная, на улицах было людно, и это позволило Мерсеру следовать за ней, оставаясь незамеченным.

Тем более что Анкрен не торопилась. Она прошла мимо здания биржи и примыкающих к ней торговых галерей, выстроенных, в отличие от биржи, уже после смуты. Но ничто здесь, похоже, ее не привлекало. Обогнув деловые кварталы, она свернула к Новой Гавани. Это, однако, любопытно. Второй раз за три дня? Неужто у нее здесь назначена встреча? Похоже на то. Она даже ускорила шаг.

Новая Гавань – не Старая. В дневное время добропорядочная женщина может показываться здесь без ущерба для репутации. Особенно у Большого Пирса, гордости Свантера, куда в дневное время родители водят детей полюбоваться на боевые корабли и на галеоны, доставляющие в город богатства Дальних Колоний.

Анкрен до Большого Пирса не дошла. Остановилась у гранитного парапета, отсекающего набережную от причалов, там, где в проеме между высокими бортами, мачтами, зарифленными парусами и полоскавшимися на ветру вымпелами виднелась полоса зеленой воды.

Хотя Мерсеру в жизни приходилось много путешествовать, временами больше, чем хотелось бы, он предпочитал передвигаться по суше, и морская романтика не вызывала у него иных ощущений, кроме тошноты. Он не стал останавливать ее, любуясь идеальными формами каравелл и баркентин (и не сумел бы их различить), но попытался разглядеть, куда так пристально смотрит Анкрен. Может, следит за происходящим на борту одного из кораблей? Или ей подают оттуда сигналы?

Стараясь уловить направление ее взгляда, Мерсер, вероятно, подошел слишком близко. Анкрен повернулась и посмотрела ему в лицо.

Вендель был точен в своем описании – черты у нее были правильные. Да Мерсер и сам успел в этом убедиться. Но чего-то не хватало этому лицу, чтобы называться красивым. Может, дело в излишне тонких губах и впалых щеках? И странное сочетание темных глаз и бровей с очень светлыми волосами…

Это длилось одно мгновенье. Затем Анкрен снова перевела взгляд на море. Теперь Мерсер видел точно: она смотрит не на корабли у причала, а туда, где узкая полоса воды переходит в простор, мутная зелень – в глубокую синеву. И его поразило выражение жадности и тоски у нее на лице.

Впрочем, это могло быть и превосходной игрой. В любом случае она его заметила. А коли совершил ошибку, надо использовать это в свою пользу. Мерсер подошел еще ближе.

– Ждете того, кто ушел в море?

Она не стала разыгрывать смущение.

– Все, кого бы я могла ждать, не вернутся.

Слова она произносила отрывисто, но без нарочитой резкости. Просто у нее была такая манера говорить. Однако ее ответ предполагал смену тональности.

– Простите, сударыня, если я вас побеспокоил. Но вы уже давно стоите здесь одна, а порт – это такое место, где женщина без провожатого…

Анкрен повернулась к нему. От недавней тоски в ее взгляде не осталось и следа. Эта женщина полностью владела собой, ее облик излучал спокойствие и сочувственную иронию.

– Вы, наверное, приезжий?

– А что, так заметно?

– Я не в укор. Это – Новая Гавань. Здешняя набережная – как это в столицах выражаются? – променад. Другие места – да, действительно… Но вы правы. Я давно здесь стою без дела. Пора идти.

– Я вовсе не собираюсь вам мешать! Позвольте хотя бы проводить вас… – Мерсер поклонился. – И я сделал очередную глупость, не представившись. Меня зовут Корнелис ван Бойд. Вы угадали – в Эрдской провинции я недавно. Ищу службу по ведомству генерал-губернатора, а пока мое прошение блуждает в недрах эрденонских канцелярий, решил проехаться в Свантер – может, здесь что-нибудь присмотрю…

Это была вполне правдоподобная биография бедного дворянина не слишком знатного рода, которому без денег и связей, да еще в мирное время, незачем искать фортуны в столице.

Женщина в ответ не присела в реверансе, но склонила голову.

– Я – Герда Григан.

– Вы живете в Свантере?

– Когда-то жила. А теперь здесь проездом, остановилась неподалеку.

Они неспешно двинулись по набережной, потом свернули, как отметил Мерсер, на ту же улицу, по которой Анкрен сюда пришла. Значит, она не собирается водить его кругами и сбивать со следа.

– Не будет ли излишней дерзостью спросить где?

– Во Вдовьем приюте.

– Как? – искренне изумился Мерсер. – Насколько я слышал, Вдовий Приют – богадельня для бедных старух. А вы молоды, красивы и, несомненно, благородного происхождения – что вам там делать?

– Отчасти вы правы. Но Вдовий Приют – не только богадельня, но еще и нечто вроде гостиницы с пансионом, предназначенной для вдов моряков. Мой родственник, с которым я прибыла в Свантер, сейчас уехал в Эрденон по делам и поместил меня в пансион. Что же насчет ваших лестных слов о благородном происхождении, то вы ошиблись. Мой муж был капитаном торгового флота. Здесь, на побережье, этого достаточно для уважения. Но вряд ли заменит дворянскую грамоту.

– Вы своего мужа имели в виду, когда сказали, что вам некого ждать с моря?

Она промолчала.

– Ну да… и Вдовий Приют. Я совершенный болван и всегда таким становлюсь в разговоре с дамами. С самого начала напоминаю о вашем горе, а потом еще и повторяю…

– Не стоит извинений, господин ван Бойд. То, что случилось, – случилось много лет назад. Горе останется горем, но со временем ко всему привыкаешь…

И грустно улыбнулась.

Беседуя в том же духе, они проделали в обратном направлении уже знакомый Мерсеру путь, разве что теперь, из-за того, что солнце сильно припекало, прошли под аркадами торговых галерей, где начищенной латунью сиял девиз: «Omnibus omnia».[1] Но до стадии предложения подарков Мерсер еще не дошел. Он расспрашивал госпожу Григан о Свантере. Та, как умела, отговаривалась, правда, что многого не знает, поскольку последние годы постоянно живет в Гормунде, у родственников. Так, мило беседуя, они достигли Крестовоздвиженской площади, и Герда Григан сказала:

– Здесь я вынуждена вас оставить, сударь. Во Вдовьем приюте свои порядки. Для постоялиц вход и выход свободный, но мужчинам к этому заведению не дозволено приближаться. Будь вы даже моим братом, вас и то не пропустили бы, а на постороннего там натравят не собак – нет, собак там не держат, но привратницу, которая еще злее.

Мерсер знал, что она не лжет. Она не солгала ни в чем, что не касалось ее лично.

– Я повинуюсь вашему желанию, – сказал он. – Но мне не хотелось бы, чтоб наше знакомство оборвалось, едва начавшись. Вы позволите мне во искупление всех глупостей, что я допустил сегодня, пригласить вас в воскресенье в губернаторские сады?

Она кивнула, опустив глаза.

– Их, кажется, открывают в полдень? Тогда за час до того я буду ждать вас у церкви Св. Николая.

Герда Григан – Анкрен? – снова улыбнулась и протянула ему руку.

Ничем иным, как поощрением, это называться не могло. Но ни жадности, ни тоски, с которыми она смотрела на море, Мерсер не заметил в ее взгляде.

И все же его начали терзать сомнения: что, если произошла ошибка, нищий у дома Тоби Мозера был просто нищим, а женщина, за которой он следил все эти дни, – Герда Григан, скучающая вдовушка, ускользнувшая от надзора строгих родственников и свирепых привратниц поискать себе в Новой Гавани кавалера?

И нашла, что характерно.

Кто из нас кого дурачит?

Единственная деталь, разрушающая безупречный образ, – «вдова» не носила обручального кольца. Но нигде ведь и не сказано, что вдовы должны носить кольца не снимая. Равно как не существует закона, обязующего их хранить вечную верность усопшим мужьям.

В глубине души Мерсер не доверял ни своим сомнениям, ни женщине, именующей себя Гердой Григан. Не верил в мужа, погибшего в море, в родственников из Гормунда. Как бы ни было это похоже на правду. Он и сам врал так же убедительно. Даже в плебейское происхождение он не верил: ничего простонародного не было в ее лице, узких ладонях с длинными пальцами.

Правда, для Мерсера это ровным счетом ничего не значило.

Он обязан найти Анкрен и доставить ее в Хонидейл, и он это сделает.

А развлечения с вдовами, равно как с гостиничными служанками, дозволительны в той степени, в которой способствуют делу.

* * *

Гулянья в губернаторских садах также были давней свантерской традицией, восходившей ко временам, когда сады эти были графскими. Знать тогда уже почувствовала, что обитать в удобных городских особняках гораздо приятнее, чем в продуваемых всеми ветрами древних родовых замках. Властители города развели сады вокруг свантерской резиденции наподобие тех, коими был знаменит императорский дворец в Тримейне, и точно так же, в подражание столичным куртуазным нравам, принялись в летнюю пору устраивать здесь праздники. С наступлением темноты, когда заканчивались пиршества и начинались танцы, маскарады и фейерверки, в сады был разрешен вход женам и дочерям купеческих и цеховых старшин, дабы они могли полюбоваться увеселениями добрых графов. Такое проявление великодушия было встречено негодованием мужей и отцов, справедливо предполагавших, будто горожанки не столько любуются увеселениями, сколько в них участвуют. Памфлетисты изощрялись, описывая непотребства, творившиеся под покровом темноты в садовых аллеях (вряд ли стоит уточнять, что ни один памфлетист никогда там не был), священники клеймили их с церковных кафедр, и все это еще больше раззадоривало бюргерш, которые, пренебрегая семейными и кровными узами, честью и добрым именем, прорывались на пресловутые празднества, чтоб хоть так приобщиться к знати.

То, чего не могли сделать никакие запреты, совершило время. Графы Свантерские сошли со сцены, а вместе с ними исчез и двор. Это не значит, что город покинули все дворяне, но в основном здесь оставались те, кто не брезговал служить в администрации губернатора, офицеры военного флота и приглашенные в Свантер еще графами рыцари военно-духовного ордена Св. Барнабы Эйсанского. Им было не до куртуазных увеселений, а губернаторы стремились опираться на тех самых купцов и цеховых старшин. И развлечения в садах приняли вполне благопристойный характер. По воскресеньям и праздникам, в полдень, после пушечного выстрела во дворе губернаторского дома ворота открывались для гуляющих. Разумеется, стража пропускала только чистую публику, вход простонародью был строго воспрещен. С закатом сад закрывался. Никаких пиршеств, никаких фейерверков. Иногда приглашали музыкантов, и все.

Во время смуты и гражданской войны гуляния прекратились, но с установлением мира, когда Свантер ненадолго стал главным городом провинции, генерал-губернатор, ради гражданского спокойствия, счел необходимым возобновить эту традицию. И сейчас, когда столица вновь переместилась в Эрденон, добрые свантерцы с женами и отпрысками после воскресной церковной службы чинно направлялись в губернаторские сады. Прежние развращенные нравы были забыты. Правда, не все прогуливающиеся пары были семейными, но стража, следящая за порядком, к ним не цеплялась, если выглядели они прилично.

Корнелис ван Бойд и его дама отвечали этим требованиям. Герда Григан к свиданию слегка принарядилась. Заключалось это в том, что вдовью косынку и мужскую шляпу, придававшие ее облику излишнюю строгость, она заменила коротким плащом с капюшоном. Было видно, что волосы она уложила в узел низко на затылке.

Когда Мерсер предложил ей руку, она без лишнего жеманства положила ладонь на его локоть. И они прошли в распахнутые ворота, за решетчатую чугунную ограду. После длительных дождей начала лета, при нынешней жаре зелень и цветы рванули к свету с таким буйством, будто Свантер находился не на севере Европы, а где-нибудь в тропических Дальних Колонях. Парило, и цветочные грядки распространяли удушливый аромат. На поляне перед резиденцией губернатора не в лад наигрывал небольшой оркестр.

– Вы наверняка уже бывали здесь, – сказал Мерсер, – а я в первый раз.

– Но ведь и в столицах – и в Эрденоне, и в Тримейне – есть сады, и, говорят, лучше этих.

– Насчет Эрденона не знаю, а в императорских садах – их теперь чаще парками называют – бывать приходилось.

– Похожи на наши?

– Нет, совсем не похожи.

– Расскажите, – совсем по-детски попросила она, и Мерсер попытался удовлетворить ее любопытство.

Он не солгал: между садами было мало общего. В Тримейне цветы, кустарники и деревья пестовала целая армия садовников, придавала им такие причудливые формы, что ни один куст, ни одна клумба не напоминала соседние и самих себя в природе. Ради свантерских горожан никто бы не стал так стараться – хватало и того, что по весне высаживали цветочную рассаду, подрезали засохшие ветки и убирали мусор с дорожек. По мнению Мерсера, это выглядело недурно, но спутница Корнелиса ван Бойда хотела слушать об императорских садах, и он, как умел, поведал о тамошних красотах: террасах, гротах, фонтанах и статуях, изображавших древних богов и богинь.

– Вам хотелось бы там побывать, госпожа Григан?

К его удивлению, она покачала головой.

– Нет, вовсе нет.

– Но вы так внимательно слушали…

– Все мы любим слушать сказки, но не стоит путать их с реальностью. Для меня и это, – она показала вокруг, – как сказка. А через неделю я вернусь в Гормунд, и снова начнется жизнь. Обеды с дядьями, тетками и кузинами, церковь, рукоделие… Поймите, сударь, мне не на что жаловаться. Я неплохо живу, обо мне есть кому заботиться…

– Может быть, излишне заботятся?

– Да. Если бы хоть немного свободы… просто ходить туда, куда хочу… говорить с кем хочу… больше ничего.

– Ничего?

Он задержал ее руку в своей, и она не стала вырываться. Все шло как по нотам. Мерсер прекрасно знал, когда женщина ждет, чтоб ее поцеловали, и сделал это. И мог бы поклясться, что она отвечает ему вполне искренне. От дальнейших действий пришлось воздержаться: здесь не Тримейнский парк, гротов с беседками не имеется, зато за каждым поворотом аллеи торчит стражник, следящий за благопристойностью.

Потом она отстранилась.

– Я оскорбил вас?

– Нет… Я сама дала повод… А сейчас, прошу вас, уйдем. Иначе на нас все будут смотреть.

Довольно долго они шли молча. Затем Мерсер спросил:

– Значит, вы покидаете Свантер через неделю?

– Не знаю точно… это будет зависеть от того, когда за мной приедут… – После паузы она задала вопрос: – А вы где остановились в Свантере?

– Я снял комнату на Корабельной улице у одной почтенной дамы.

– А, матушка Кинран…

– Вы ее знаете?

– Встречались когда-то. Вряд ли она помнит даже мое имя. И сейчас нам пора прощаться.

– Но мы еще увидимся до вашего отъезда?

– Не знаю… может быть.

– Когда?

– Я не хочу назначать вам время и место… и вы ничего не называйте. Если этого не удастся избежать, пусть будет, что будет.

И поспешила прочь, по направлению к площади.

Мерсер не стал ее догонять. На сегодня не было смысла. Когда он целовал ее, капюшон соскользнул с ее головы, легкие сухие волосы выбились из строгой прически, и Мерсер увидел на мочке левого ее уха бледную полосу.

Шрам.

Монологи несчастной мещаночки, тоскующей о свободе (капитан Бергамин пришел бы от них в восторг и вставил бы в роман, переделав Герду Григан в очередную принцессу), произносила Анкрен, беглая колдунья, несомненно мошенница и, возможно, убийца.

Мерсер был доволен ею. Она оказалась достойным партнером в игре.

Сегодня она подготовила ему по меньшей мере две ловушки. Во-первых, упомянула о своем знакомстве с матушкой Кинран, возможно ожидая, что он станет наводить справки через квартирную хозяйку. Поманила его, в сущности предложив пробраться во Вдовий приют, когда отказалась назначить свидание.

А он ничего этого не сделает. И Анкрен самой придется искать следующей встречи. И он эту встречу подготовит, будьте спокойны.

Однако этот шрам на мочке уха… совершенно точно подметил Вендель, ниже того места, где обычно носят серьгу. А такой шрам может получиться, если серьгу из уха вырвали.

Уши у нее не проколоты. Что ничего не значит – если Анкрен давно перестала носить серьги, следы проколов заросли. И правое ухо не разорвано.

О чем-то это ему напоминало… о каком-то обычае, о котором Мерсер слышал во время своих путешествий. Но подробностей он вспомнить не мог.

И занялся подготовкой встречи. Во-первых, узнал, где находится мыза Хонидейл, и не преминул туда съездить. Место оказалось малоприятным и равно удаленным как от проезжей дороги, так и от жилья. По пути ему сказали, что Хонидейл не то чтоб совсем заброшен, хозяин у него есть, но появляется в своих владениях чрезвычайно редко, ни скота, ни работников не держит, и никто его в лицо и по имени не знает. И вообще, «дурное это место, сударь, порядочным людям там делать нечего» – Мерсер уже потерял счет, сколько раз в жизни он слышал эту фразу.

Сам дом, обнесенный высокой изгородью, находился в низине между грядами холмов. Ни одного звука не доносилось оттуда, из трубы не поднимался дым, и Мерсер не увидел в густой траве, окружавшей мызу, следов копыт и колес. Правда, еще было слишком рано, чтоб сюда поспели посланцы нанимателя.

Вернувшись в Свантер, Мерсер занялся транспортировкой груза. Первоначально, по прибытии в город, не зная, сколько времени здесь пробудет, Мерсер оставил коня в «Конюшнях и каретных сараях Аппельмана». В этом заведении, помимо прочего, продавали и отдавали внаем всяческие кареты, повозки и таратайки, а также лошадей. Мерсер договорился насчет крытого возка, который вместе с лошадьми должны были доставить по указанному адресу, и дал задаток. Оставалось ждать.

Анкрен выдержала пять дней, прежде чем появиться. Можно было восхищаться ее силой воли, но Мерсер уже проявлял недовольство: отсчет названного заказчиком времени начался накануне. И даже зная ее способности, он удивился, как внезапно она появилась. Постучала в дверь и вошла. А он не видел ее на улице, не слышал шагов на лестнице и в коридоре.

– Вы мне не рады? – сказала она.

Он вскочил в полной растерянности.

– Нет… но я уже потерял надежду, Герда. Все эти дни я бродил вокруг Вдовьего приюта (он действительно несколько раз прошелся по площади). Еще день, и я начал бы ломиться в дверь, несмотря на все запреты.

– Я видела вас. Но не выходила. Не потому, что меня не выпускали, им тоже нет дела, что делают женщины за стенами приюта. Но мне нужно было время, чтобы решиться. Пусть я погублю себя в ваших глазах, пусть вы будете считать меня дурной, развратной… но мне стало так страшно, ведь впереди у меня столько лет в одиночестве, что я не выдержала. Завтра я уеду, и мы навсегда расстанемся. Зато мне будет что вспомнить.

Она сняла шляпу, бросила ее на кровать, развязала узел косынки, приспустив ее на плечи. Однако Мерсер не торопился. У Анкрен свои резоны, она наверняка надеется обработать его в постели. Но, по его понятиям, переспать с женщиной, которую собираешься выдать на верную смерть, было бы по меньшей мере неловко. Точно так же, как было бы невежливо не переспать с той девицей – он уже забыл, как ее звали.

– Я бы хотел отпраздновать нашу встречу. Сейчас прикажу принести угощение.

– Не надо. Вряд ли хозяйка меня узнает, но я не хочу, чтобы меня здесь видели.

А это она правильно заметила. Мерсер подошел к окну, притворил ставни.

– Хорошо, – сказал он. – Но вино у меня найдется.

Он выставил на стол два бокала из цветного стекла – в Свантере оно было доступно не только знати – и достал запечатанную бутылку фораннанского. Кинжалом сбил печать вместе с горлышком. Анкрен, улыбаясь, следила за его действиями. Пусть следит. Он не собирается исподтишка подбрасывать ей в бокал свое зелье – бокал уже подготовлен.

Мерсер разлил вино.

– Даже если мы завтра расстанемся… сейчас я в это не верю. Я не хочу знать, что будет завтра. Этот день наш. За нас!

Следовало бы сказать: «За любовь!», но это было бы уж слишком в духе романов Бергамина.

Он выпил залпом.

– За нас, – тихо повторила Анкрен и поднесла бокал к губам.

Продолжая молоть сентиментальную чепуху, Мерсер выжидал. «Святая Фина» действует быстро, но не мгновенно. Он успел мысленно досчитать до двадцати, прежде чем Анкрен пошатнулась и ударилась лбом о столешницу. Для порядка выждал еще немного, потом поднял ее и перенес на постель. Анкрен дышала ровно, глаза были закрыты, тело расслаблено. Так и должно быть. Состав не только усыпляет, но и расслабляет мышцы, тем самым полностью их обездвиживая. Недаром он назван в честь святой, которая была парализованной, – так объяснил Мерсеру его поставщик-итальянец.

Он обыскал Анкрен. При ней не оказалось ничего даже отдаленно напоминающего оружие, хотя бы величиной с зубочистку. Так рассчитывала на свои женские чары? Или, что вероятнее, на свой Дар? Ну что ж, как там в старой английской пьесе: «Не пей вина, Герда»… Или там была Гертруда?

Потом, как от него и требовали, он связал ее, завязал глаза и рот (кляп не вставил, может задохнуться).

Действовал спокойно, как санитар в лазарете. А в ближайшие дни – неизвестно еще, ждут ли его в Хонидейле – ему еще больше придется служить санитаром, ходящим за лежачей больной. «Святая Фина» хоть замедляет пульс и дыхание, но не пресекает естественных человеческих отправлений. Ничего, мы не брезгливые, и не с таким справлялись.

Теперь почти все. Осталось отправить посыльного к Аппельману, чтобы подошел возок, расплатиться с матушкой Кинран, собрать вещи, упаковать подопечную (придется ей и впрямь, как овце, полежать в мешке).

И – в Хонидейл.

7. Хонидейл

Мерсер покинул Свантер перед тем, как закрылись городские ворота, а до места добрался, когда ночь перевалила на вторую половину. Мог бы поспеть и раньше: ночью в июле в прибрежной части Эрда довольно светло. Но он не спешил. Правил возком, сидя на козлах, а верховой – темно-соловый, с белыми ногами, – был не по-рыцарски привязан сзади. Перевалив через холмы, Мерсер различил в сером небе белесый столб дыма над крышей Хонидейла. На мызе были люди, и они не спали – по крайней мере, некоторые из них. Ему не пришлось стучать.

– Назови свое имя! – выкрикнули из-за ворот. Напыщенность тона изрядно позабавила Мерсера, но он себя не выдал.

– Мерсер.

– Привез?

– Да.

Было слышно, как отомкнули засов, и ворота распахнулись. Створку придерживал коренастый парень, темноглазый, со вдавленным носом. На нем были приличная шерстяная куртка с валиками на плечах и широкие штаны, подвязанные у колен. Голову, по ночной прохладе, согревал вязаный колпак с наушниками. За поясом – пара ножей, а в руках – дубинка.

– Проезжай.

Мерсер так и сделал, а часовой поспешил захлопнуть ворота, едва весь обоз вместе с соловым оказался внутри.

Когда-то здесь была обычная мыза – неуклюжий приземистый жилой дом, облепленный хозяйственными пристройками: коровник, маслобойня, конюшня, амбар. Теперь все это было заброшено, только конюшня, судя по следам во дворе, в настоящий момент использовалась по назначению. Окно на первом этаже дома было приоткрыто, и, едва возок стал, на крыльцо вышло еще двое. Любопытно, сколько их всего?

Мерсер спрыгнул с козел, передав поводья часовому, и вытащил из возка бесчувственное тело Анкрен.

– Не шевелится, – определил первый на крыльце.

– Ты что, зашиб ее? – деловито спросил второй.

– Спит, – коротко пояснил Мерсер.

Двое не удивились – тоже, наверное, всякого повидали.

– Ступай в дом.

Мерсер, неся Анкрен на руках (она, при своем немаленьком росте, казалась ему очень легкой), последовал указанию. Двое с крыльца вошли за ним, часовой остался во дворе.

В доме стоял неистребимый дух затхлости, гнили, крыс. Несмотря на летнюю пору, было холодно, как во всяком доме, который месяцами заперт. Немудрено, что затопили печь. Но уютнее и теплее от этого не стало.

Огонь в очаге пылал и сейчас, и он служил единственным источником света в большой комнате, занимавшей почти весь первый этаж. Долговязый парень ворошил угли, вытащив из очага головню подлиннее. Кочерги здесь не имелось.

Вообще ничего не было, кроме длинного стола и пары скамеек. Окрестные жители, надо думать, не посещали Хонидейл не только из-за дурной славы, но и потому, что здесь нечего было украсть.

Один из спутников Мерсера поднимался по лестнице на второй этаж. Следовательно, в доме есть еще кто-то. Вендель? Его господин?

В ожидании, пока это выяснится, Мерсер поискал, куда бы положить Анкрен. Не нашел ничего подходящего, кроме стола, и опустил женщину на заскорузлую столешницу. Парень у очага нехорошо хохотнул и выпрямился, разглядывая распластанную женщину.

Лестница заскрипела, спустился уже знакомый Мерсеру провожатый, а за ним господин более властного вида с бородкой клинышком, седеющими короткими волосами и в простеганном, подбитом ватой камзоле. Подобная одежда получила распространение во время гражданской войны даже в высших сословиях, потому что хорошо защищала от удара клинком и даже от пули, если та была на излете. Но Мерсер почему-то сомневался, что этот человек был тем, кто заварил всю эту кашу, и принадлежал к знати, при всех своих господских замашках. Вот за главаря банды он мог бы сойти.

Почему-то добрые граждане обычно полагают, что злодеи обожают одеваться в черное. Наемники, окружавшие Мерсера, вряд ли могли похвастаться добродетелями, но никто из них не был в черном, при всей разномастности одеяний. Они могли бы, не вызывая подозрений, появиться в Свантере, однако предпочли отсиживаться здесь.

– Ты, значит, сударь, зовешься Мерсер. Должен доставить товар и получить плату.

– Верно.

– Так и будет, только сперва проверим, ту ли бабу ты привез. А то в нашем деле ошибки случаются.

Мерсер не возражал.

– Карл, подвинь скамейку господину. И достань мою сумку, она под лестницей.

Карл – тот, что ходил наверх, – исполнил приказание. Из всей компании он имел вид самый немытый, его волосы и усы были настолько сальными, что лоснились, будто намазанные помадой. Наверное, он считал, что этим избавлен от необходимости тратиться на цирюльника.

Мерсер сел на предложенную скамейку. Главарь тем временем подошел к столу с распростертой женщиной.

– Ой, полегче, – сказал парень у очага. В его голосе прозвучал явный испуг, и столь же несомненно боялся он не за женщину.

– Не бойся, малый. У нее же глаза завязаны, не заколдует она нас… Так, руки-ноги скручены, как и было велено. – Он нагнулся, приложил ухо к груди Анкрен, похлопал ее по щеке. Это снова напомнило Мерсеру лазарет. – Действительно, спит. И надолго?

– Дня два. Если вам нужно, чтоб она спала дольше, я поеду с вами и снова напою ее нужным зельем.

– Ты, сударь, видно, дело свое знаешь, но мы как-нибудь сами справимся. – Главарь внимательно посмотрел в лицо Анкрен, зачем-то дотронулся до повязки на глазах, но сдвигать не стал. – Да, это она. Я ее разглядел в Аллеве.

Значит, те же люди, что и в Аллеве, подумал Мерсер, но там их было, судя по описанию, вдвое больше. Или они так перепугали гостиничного привратника и служанку, что бедолаги сбились со счета?

– Ладно, господин хороший, ты свою часть сделал. Сейчас рассчитаемся и попрощаемся. Карл, ты что там, уснул?

То ли что-то насторожило Мерсера в его словах и тоне, то ли, еще не сознавая, он что-то услышал, увидел, учуял, но он успел повернуться – и увернуться прежде, чем нож Карла вонзился ему в спину, и, вскочив, удачно толкнул скамейку в ноги лоснящемуся усачу. Карл грохнулся на пол. И на этом удача Мерсеру изменила, поскольку главарь накинул ему на горло тонкую, но прочную цепь. Балестр был в рукаве Мерсера, но не взведен и не заряжен, а прежде, чем он выхватил кинжал, его руку перехватили. Единственное, что он мог сейчас сделать, – перебросить душителя через себя, и будь они один на один, Мерсеру бы это удалось – но не теперь, когда на него навалилась вся свора… А потом те, кто валил и бил его, внезапно с криками отшатнулись, а железная удавка на горле ослабла.

Мерсер так и не узнал, что напугало наемников, но когда, хрипя и хватая ртом воздух, приподнялся, не размышляя и не глядя по сторонам, взял в захват голову ближайшего из убийц – как оказалось, главаря с цепью – и резко повернул. Ему не нужна была удавка, чтобы сломать шею противнику. Кроме того, он был очень зол. И вскочил на ноги с кинжалом в руке.

Тем временем один из убийц, видимо что-то сообразивший, вместо того чтобы вместе с остальными кидаться на Мерсера, с криком: «Это она!» – и размахивая ножом, метнулся к лежавшей женщине. Однако Анкрен, доселе не подававшая признаков жизни, с такой силой ударила его в грудь связанными ногами, что тот отлетел на несколько шагов. Потом она села на столе – руки, по-видимому, ей удалось высвободить раньше – и стащила повязки с глаз и рта. Мерсер, приложив ближайшего из наемников об лестницу, лицом к лицу столкнулся с Карлом. Усатый был настроен серьезно, приняв за кровную обиду три вещи: то, что не сумел достать Мерсера с первого раза, что получил скамейкой по ногам и что предводителю свернули шею. Длинное лезвие мелькнуло в воздухе, выписывая жуткие иероглифы. Похоже, все рядовые наемники в этой компании предпочитали длинные ножи и кинжалы, только покойный главарь позволил себе оригинальность. А вот Мерсер не был скован такими условностями. Шпагу он не доставал раньше из-за тесноты, но теперь, когда другие наемники не толпятся рядом, оставалось лишь провести простейший прием… Придется Карлу, кроме обиды, принять близко к сердцу еще десять дюймов стали.

Краем глаза он проследил, что делала Анкрен. Несмотря на то что ее ноги все еще были связаны, она спрыгнула со стола перед настырным парнем, снова целившим в нее ножом, поймала его запястье и каким-то совершенно танцевальным движением – легким и непринужденным – повела вниз. Однако па из сарабанды закончилось тем, что убийца наткнулся на собственный нож.

Последний из остававшихся в комнате наемников не стал дожидаться подобной судьбы и выскочил в окно. Мерсер уже было собрался наверх, посмотреть, не затаился ли кто там, но его настиг возглас Анкрен, разрезавшей путы на ногах:

– Черт, они лошадей выводят!

Такое развитие событий Мерсера не устраивало. К тому же он позабыл о часовом у ворот… Он выбежал на крыльцо, успев наконец зарядить балестр. Те двое были слишком озабочены предстоящим бегством, и первый, вскочивший в седло, первым и упал. Поскольку выстрела не было слышно, его напарник замешкался на миг от удивления, и это позволило уложить на месте и его.

Анкрен выбежала из дома, бросилась к лежавшим на земле наемникам. Потом повернулась к Мерсеру:

– Ты зачем всех прикончил? Надо было хоть одного оставить для допроса!

Несомненно, иных причин в чем-то укорить его она не видела.

– Извини, погорячился, – сказал Мерсер. И добавил: – Может, в доме кто остался?

– Нет, я проверила. Надо бы их обыскать, вдруг что полезное найдем. Хотя сомнительно.

Глупо было спрашивать ее, как она сумела изобразить, что выпила вино. С ее способностями это нетрудно. И неважно теперь, что она там показала убийцам. Правда, есть одно обстоятельство…

– Как это у тебя получилось? Глаза же были завязаны.

– Идиоты… – процедила она, почему-то во множественном числе, хотя, кроме Мерсера, живых идиотов вокруг не наблюдалось. – Все вы думаете, что на вас нужно смотреть…

Следовало бы обидеться. Но она переиграла его – на данном этапе, по крайней мере.

– Зачем ты вообще ломала всю эту комедию с усыплением, если в любой миг могла освободиться?

– А вот ответь мне: кто тебя нанял меня ловить?

– Если б я знал: он действовал через посредника.

– И со мной то же было. Посредник – такой серый хмырь по фамилии Вендель?

Мерсер кивнул.

– А я надеялась, что ты меня приведешь к заказчику. И там я с ним сквитаюсь.

– Тогда почему ты вмешалась, когда меня убивали? Если тебе нужно было попасть к хозяину этих парней, следовало притворяться и дальше.

– Ну, ты повел себя достаточно благородно, когда считал, что я вырубилась. Не пытался обесчестить беспомощную женщину. Так что я решила тебя отблагодарить.

В какой-то мере это перекликалось с реальными побуждениями Мерсера. Но он не признал бы этого. А также не собирался позволять издеваться над собой до бесконечности.

– Тогда усвой: благородство не по моей части. Ты была как мертвая, а мертвые женщины меня не привлекают.

– И на том спасибо, – она ничуть не обиделась. – Ладно, давай обыщем покойников.

Как и следовало ожидать, никаких писем и иных документов, по которым можно было установить личность нанимателя, они не нашли. Только немного денег в серебре, все имперской чеканки. Очевидно, главарь получал инструкции устно.

– Меня вот что беспокоит, – сказал Мерсер. – Возможно, приятели наших убиенных шныряют где-то поблизости.

– Или они в Свантере.

– А скоро рассвет.

– Давай подпалим эту халупу с четырех концов, огонь-то разводить не надо. Заодно и от трупов избавимся. Вряд ли сюда кто сунется, прежде чем все не прогорит, благо ветер подходящий.

– Согласен, – сказал Мерсер.

Черт побери, как слаженно они действуют вместе, подумал он. И то, что еще вчера они охотились друг на друга, нисколько не мешает.

– А после что ты собираешься делать? – спросил он.

– То же, что и прежде. Отправлюсь искать, кто подсылает ко мне убийц.

– Сдается мне, что некоторое время нам будет по дороге, – медленно произнес он.

– Ой ли? С чего вдруг?

– Я не люблю, когда из меня делают дурака. Клиенты и прежде пытались меня обмануть, бывало такое – и плохо для них кончалось. Но никто и никогда не пытался меня убить. И я не собираюсь так этого оставлять.

– И когда ты готов отправиться в путь?

– Да хоть сейчас.

Анкрен с сомнением посмотрела на возок, на лошадей во дворе.

– Со всем этим табуном? При том что я знаю, где здесь сбыть лошадей? Кстати, ты где возок нанимал?

– У Аппельмана.

– А в Свантер возвращаться собираешься?

– Лучше бы вернуться. Кажется, я знаю, где искать зацепку.

– Тогда лучше нам сейчас расстаться. Если сюда заявятся, следы будут вести в разные стороны, заодно я и попетляю. В Свантере вернешь возок Аппельману, тогда хоть он своих людей на розыски не пошлет. Потом на прежние квартиры нам не стоит возвращаться. Приходи в гостиницу «Верный дракон», что в Новой Гавани. Скажешь…

– Что я – племянник каретного мастера? – Мерсеру несколько надоел этот менторский тон.

– Соображаешь. – Анкрен взглянула на него с одобрением, при том что Мерсер не считал знакомство с эрдским воровским жаргоном таким уж достоинством. – Нет, этого не надо. Просто скажешь, что тебя должна ждать хозяйка Лешего.

Такого выражения Мерсер не знал, но не стал уточнять.

– Ладно, пора за дело.

– Погоди, прежде чем поджигать, я еще оружие с них соберу.

– Ну и жадна ты, как я погляжу.

– А ты бескорыстный подвижник. Выручку поделим, – успокоила она его.

Когда они вернулись в дом, чтобы выгрести угли из очага и запастись горящими поленьями, Мерсер заметил сложенные под лестницей, как для растопки, вязанки хвороста и предположил, что они с Анкрен не первые здесь, кому пришла в голову мысль о сокрытии улик путем поджога. Анкрен, несомненно, подумала о том же.

– Так они поступили в Бодваре с Волчьей Пастью, – сказала она. – Не знаю, кто из них там был, но задумывал все один человек. А тамошние ничего не заподозрили, мол, жаровня опрокинулась…

– А здешние скажут: дымоход засорился, его же не чистит никто…

Занялось быстро – они едва успели вывести лошадей со двора. Оглянувшись с козел на огненную могилу наемников, Мерсер не удержался, чтоб не съязвить:

– На войне с них бы еще сняли сапоги и портупеи…

– Поздновато ты об этом напомнил, – отозвалась Анкрен.

8. Все еще Свантер

В незапамятные довоенные времена эта гостиница носила гордое и скромное имя «Ландскнетта», то есть пехотная шпага. Во время войны, когда стали актуальны другие рода войск, помимо пехотинцев, ее переименовали в «Верного драгуна». Последующее переименование произошло якобы из-за ошибки маляра, подновлявшего вывеску. По другой версии, надпись изменили намеренно, с намеком на прожорливость имперских войск, стоявших тогда в Эрде. Так или иначе, «Драконом» гостиница и осталась.

Подходя к «Верному дракону», Мерсер вовсе не был уверен, что найдет там Анкрен. Они были квиты по всем статьям: сначала обманули, потом спасли друг друга. Однако она ждала его. Очевидно, союзник ей был нужнее, чем ей казалось.

Анкрен сняла номер на втором этаже. Комната была одна, зато кровати две, что сразу снимало некоторые вопросы.

– Представиться бы не мешало, – сказала она вместо приветствия. – Ты, похоже, знаешь, как меня зовут. А сам вроде, кроме «ван Бойда», на какую-то кличку отзываешься, но я не расслышала.

– Мерсер.

– По-моему, в Карнионе этим словом называют и разъездных торговых агентов, и наемных солдат.

– Верно. Вероятно, происходит от латинского «mercenarius». Звучит не хуже, чем «Анкрен».

– Не стану спорить.

– Между прочим, не просветишь ли меня, что значит «хозяйка Лешего»? Я не такой знаток жаргона.

– При чем тут жаргон? Конягу моего Лешим кличут, я, стало быть, его хозяйка. Так, с формальностями покончено. Перейдем к делу. Я тут заказала обед, и, пока его готовят, поведай мне, как ты на меня вышел?

– Это можно. Только и ты, будь добра, не скрывай, с чего наш аноним на тебя так сильно осерчал.

– Идет.

Без лишних подробностей Мерсер рассказал ей о визите Венделя и своих действиях в Аллеве и Свантере. Анкрен слушала внимательно, против ожидания, не перебивая, и он сам уточнил:

– Ты вычислила меня у дома Мозера?

– Нет, позже, когда ты шатался вокруг Вдовьего Приюта. Решила проверить, чего тебе надо…

– А если б я и впрямь был отставник, у которого все мысли – без лишнего шума затащить вдовушку в постель?

– Ну, переспала бы я с тобой – велика забота…

– А так я тебе не гожусь?

– А так у нас с тобой деловые отношения. И путать одно с другим я не собираюсь.

– Что мне в тебе нравится, так это твоя откровенность…

Их прервал стук в дверь, несомненно условный. Мерсер насторожился. Но это принесли обед.

– Вообще-то я стараюсь не есть там, где живу, – сказала Анкрен, приняв поднос, – и это меня не раз выручало. Но сегодня сделаю исключение. Глупо опасаться в твоей компании, будто меня попытается отравить или усыпить кто-то другой.

– Ты мне льстишь…

Обед был не слишком изысканный, типичный для харчевен этой части города: полная сковорода жареной рыбы под острым соусом, лепешки с сыром, темное крепкое пиво, любимое портовыми грузчиками и корабельными плотниками. Анкрен, при своей худобе, а может, из-за нее, ела много. Мерсер тоже не заставлял себя упрашивать – все же не ел больше суток.

– А теперь твоя половина истории, – сказал он, когда они покончили с обедом, а пиво в кружках еще оставалось.

– Изволь. – Анкрен вместе с кружкой переместилась на кровать, села, прислонясь к стене. На сей раз ничего завлекающего в ее повадке не было, она просто искала позу поудобнее. – Для начала – ты, конечно, можешь мне не верить, – но на дела с убийствами я не подписываюсь. На это и без морока умельцев полно. Не стану врать, будто на мне ничего такого нет, да ты и сам видел… но это было не за деньги. Тоби Мозер из-за такого моего условия очень огорчался: при моем Даре, говорил, к кому угодно можно подобраться и прикончить.

– Вот его самого и прикончили. Без всякого Дара.

– А ты ведь знал про это заранее.

– Даже если б я не знал. Я, поверь, повидал убитых. Мозер не был задушен. Ему сперва сломали шею, а потом накинули петлю. Так что сделал это, вероятно, не тот умелец, которому шею сломал я. Он-то как раз душил…

– И не местный из Старой Гавани. Потому что я, поверь, повидала, как вяжут морские узлы. Эта петля была завязана простым.

– Вот оно что. Я думал, ты мертвеца так пристально разглядывала. А тебя веревка привлекла.

– Нава.

– Что?

– На одном восточном языке «нава» значит веревка. Ладно, я отвлеклась. Итак, в конце этой зимы Волчья Пасть и Мозер навели на меня знакомого тебе посредника. Я выслушала его и согласилась. Дельце было чистое, любопытное, даже забавное, хотя и не без риска. Не надо никого убивать и даже грабить. Как мне сказали, когда в Эрде была великая заваруха, многие монастыри, церкви и даже гробницы были разрушены и разграблены. Священные реликвии, всякие там мощи, слезоточащие статуи и прочие сокровища веры тогдашние смутьяны уничтожили либо украли. Улавливаешь?

– Пока не очень.

– Так вот, не все святыни Эрда пропали бесследно. Некоторые обнаружились – но не там, где были, и не у тех владельцев. Короче, примас Эрда предложил служителям Церкви, которые нынче состоят при этих святынях, ежели и не вернуть их – тем более что зачастую возвращать-то некуда, – но заявить и представить их, дабы церковные власти Эрда могли составить точное представление, что погибло, а что нет. Совещание было назначено после Пасхи и должно было проходить тайно, дабы не смущать умы верующих. Вендель сказал, что семейству его господина принадлежала одна из тех великих реликвий и она непременно должна быть представлена в резиденции архиепископа. От меня требуется проникнуть туда и сообщить, кто нынче какой реликвией владеет.

– То есть что именно искать, тебе не сказали.

– Верно. Тогда это меня не слишком озадачило – ну, хочется человеку играть в тайны, пусть играет… Я проникла на это совещание. Не буду говорить, чего мне это стоило, но трудности, конечно, были. Публика съехалась не только со всего Эрда, но и из Открытых Земель, и даже с Юга. Настоятели монастырей, придворные капелланы, приоры орденов. Ни одной аббатисы, хотя среди разграбленных монастырей наверняка были и женские. Кстати, не все они привезли реликвии, некоторым просто хотелось повращаться в хорошем обществе. Я посмотрела на все, что там было предъявлено, запомнила, а вернувшись, составила список и переслала Венделю. Местом окончательного расчета у нас была назначена Аллева. Далее ты знаешь.

– Вывод напрашивается простой: не увидев в списке того, что ему было нужно, заказчик решил, будто ты и украла его родовую реликвию. И это совпадает с тем, что я услышал от Венделя.

– Да не крала я никаких реликвий! Если мне нужно что-то украсть, я не действую так глупо!

– Верю. Но меня другое смущает. Из твоего рассказа получается, будто за всеми этими событиями стоит Церковь, ибо кто более заинтересован в возвращении святынь? Но зачем действовать так сложно? Зачем нанимать для поисков человека со стороны? У Церкви полно собственных агентов, особенно с тех пор, как в страну вернулись иезуиты, и работают они не за деньги. То, что тебя называют колдуньей, только бы подстегнуло их рвение. И зачем убивать посредников, да еще, как в случае с Мозером, представив это как самоубийство?

– А в Бодваре это представили как несчастный случай… На этот вопрос я, пожалуй, могу ответить. Волчья Пасть и Мозер были не самые милые люди, особенно Мозер. Но для деловых в Старой Гавани и в Бодваре они были своими. А за своих, ежели их убивают, положено мстить.

– То есть человек, приказавший их убить, опасается мести бандитов и контрабандистов. Не очень-то похоже на церковного иерарха или знатного сеньора.

– Да черт его разберет, я пока что к чему не разобралась. А большинство народа в Старой Гавани и в Бодваре вообще думать не привыкло. Ты вот говорил, что у тебя есть какая-то зацепка.

– Есть. Но сперва ответь мне на один вопрос. Как ты получала деньги от Венделя и как передала ему письмо?

– Это два вопроса. Он заплатил мне задаток наличными. А письмо я передала через Тоби Мозера.

– Так я и думал. Мозер, а возможно, и тот, в Бодваре, знали, как найти если не главного господина, то его представителя. Поэтому их поспешили убрать, прежде чем ты до них доберешься. Но со мной все было по-другому. Часть моего задатка была в аккредитивах на банк Сигурдарсона. И здесь я получил деньги и письмо тоже в конторе Сигурдарсона. Улавливаешь?

– Не очень. Ты хочешь сказать, что это все затеял банкир?

– Вовсе нет. Но у них там очень развита отчетность. И должно быть записано, откуда пришло письмо… возможно, и куда они отправили мое послание.

– Недурно! – Анкрен преисполнилась энтузиазма. – Если ты прав, нужно проникнуть в контору и посмотреть их книги.

– Но без лишнего шума. Без взлома и стрельбы.

– …А здесь необходимо мое умение. Ты хорошо придумал. Но чтоб туда проникнуть, нужно время. День или два.

– Надеюсь, мы можем себе это позволить.

– Тогда сегодня же и начнем. Точнее, я начну. Мне известно, где находится контора Сигурдарсона. А тебе не надо выходить из гостиницы. Если сообщники тех, из Хонидейла, в городе и у них приказ убить тебя…

– Не так легко им будет это сделать.

– Видела, знаю. Но нарываться не надо. А меня им будет труднее выследить. Кроме того, сегодня за бумагами Сигурдарсона я все равно не сунусь. Просто проведу разведку.

Мерсер был вынужден признать ее правоту. Вообще, его несколько удивила легкость, с какой они сговорились – после всего, что было. Но не слишком. Они сходно мыслили и оба умели отсекать прошлое от настоящего, что оберегало от взаимных упреков. Так почему бы и не работать вместе?

Другое беспокоило его. Даже не то, что он не знал ответов на большинство вопросов, которые перечислила Анкрен. Однако, неоднократно принимая участие в расследовании запутанных интриг, он впервые обнаружил, что интрига направлена против него самого. Но почему? Не из скупости же. Содержать команду убийц наверняка обходится дороже. И Анкрен. Она не все ему рассказала. Мерсер вполне допускал, что она сочла подробности несущественными, но, возможно, именно в них и крылась разгадка. Кроме того, он слишком мало знает о природе Дара Анкрен. А здесь все оказалось сложнее, чем он представлял, – когда выяснилось, что зрение в наведении морока не участвует.

И сама Анкрен, даже если не брать в расчет ее умение наводить морок, – странное существо. То, что она сумела отвести ему глаза и не выпить вино, как раз не важно. Главное – что было потом. Так расслабиться, чтоб суметь его провести, а после нескольких часов пребывания в неподвижности вновь мгновенно собраться – Мерсер не знал никого в империи Эрд-и-Карниона, кто сумел бы такое сотворить и кто мог бы такому научить. И после суток, наполненных событиями – и вдобавок она еще ездила к какому-то барышнику, – Анкрен, не выказывая признаков усталости, снова кидается в очередную авантюру. Это приводит к определенным выводам… которых пока желательно избегать.

Ни до чего полезного Мерсер в тот день не додумался. Опус капитана Бергамина, который он пробовал читать, чтобы привести мысли в порядок, не оказал обычного действия. Анкрен до темноты не появилась, а искать ее Мерсер не пошел. Достаточно он ее искал, нынче у них другой modus vivendi. Он лег спать.

Анкрен вернулась среди ночи. Мерсер, конечно, проснулся, но, поскольку она не изъявляла никакого желания с ним говорить, он заключил, что ничего важного не случилось, и спокойно вернулся к прерванным сновидениям.

Наутро Анкрен все же объяснила свой замысел:

– Весь остаток вчерашнего дня я присматривалась к этой конторе и к тем, кто туда ходит. И к клиентам, и к служащим. Пыталась понять их статус, а также распорядок дня, характер действий. Сегодня я попробую принять облик одного из них и под его личиной заглянуть в их приходно-расходную книгу.

– Ты так проникла на совещание в резиденцию архиепископа?

– Примерно так. Только там подготовка была дольше и тщательнее.

– Прости, если я говорю глупость, но не проще ли сделаться невидимой? То есть сделать так, чтобы окружающие тебя не видели.

– На первый раз глупость прощается. Это было бы, конечно, проще, и ни в каких иных мороках не было бы нужды. Да не получается. Можно заставить людей не видеть кого-то… или что-то… ненадолго. Но не себя.

Последнюю фразу она произнесла с явной неохотой, что немало удивило Мерсера, – казалось бы, для этой женщины не существовало запретных тем. Или ей неприятно признаться, что она чего-то не умеет?

Теперь Мерсер уже не был так уверен, что поступил правильно, предоставив действовать одной Анкрен. Вынужденное затворничество стало его раздражать. Ему и прежде приходилось сидеть и ждать в четырех стенах, и в гораздо худших условиях, но лишь по собственной воле. Больше он прятаться не будет, как бы ни обернулось дело.

Второй поход Анкрен оказался плодотворен. Мерсер сразу понял это по ее довольному виду.

– Сделано, – объявила она, вынимая из-за корсажа сложенный лист бумаги.

– Ты вырвала страницу? Они же обнаружат пропажу!

– Он меня будет учить работать! Я вырвала несколько страниц, кое-какие поменяла местами, другие забрала и выбросила. Устроят проверку – пусть грешат на управляющего конторой: я позаимствовала его облик. Ты будешь читать или нет?

Мерсер забрал у нее страницу из гроссбуха. Анкрен налила себе пива из кувшина и поморщилась.

– Фу, теплое…

Он тихо выругался, и Анкрен кивнула.

– Поэтому я хотела, чтоб ты увидел своими глазами.

– Тут написано, что по получении письма и приложенных к нему денег кредит на имя Мерсер должен быть аннулирован. Дата – месячной давности. Заключая со мной сделку, меня одновременно приговорили к смерти.

– Так же, как Прокопа, Мозера и меня. Нам попался человек твердых правил, которые неизменно соблюдает: платит задаток, а в качестве расчета – смерть. Ты нашел ту самую зацепку?

– Письмо отправлено из главной конторы Сигурдарсона в Эрденоне. Это подтверждает мои предположения, что наш человек живет в Эрденоне или рядом. – Он рассказал Анкрен о своих вычислениях. – Твое замечание, что Мозера убили не люди с побережья, также ложится в строку. Эрденон – не портовый город. И никто из тех, в Хонидейле, не был похож на моряков. Кстати: в Аллеве ты их не видела?

– Троих. Точнее, главного, того, что с цепочкой, я не видела, а слышала, пока сидела на карнизе. Он отдавал приказы. Усатый – Карл – был на крыльце. Один из тех, кого ты застрелил, поднимался на крышу. Может, там были и другие, но я не успела разглядеть, да и ночь была… Но их там было больше.

– Это меня и беспокоит. Предположим, упустив тебя, они разделились. Думаю, что Вендель или его господин присутствовали в Аллеве. Половина команды направилась в Бодвар, другая – в Свантер, а Вендель поехал в Вальграм – нанимать меня. Когда каждый из них выполнил свое задание, они все собрались в Эрденоне, а тут и мое письмо, примерно неделю назад, подоспело. По времени все совпадает. Но почему в Аллеву за тобой отправили вдвое больше людей, чем в Свантер, где им надо было еще убить меня? Обидно ведь.

– Нечего обижаться. Считалось, что до поры ты действуешь на их стороне и делаешь за них всю работу. Один за пятерых-шестерых. Наоборот, гордиться надо! Другое неладно: если, судя по твоим рассуждениям, штаб-квартира у них в Эрденоне, почему мне, чтобы отправить сообщение из Эрденона же, пришлось тащиться в Свантер? Не складывается.

– Если б все сразу складывалось, не стоило бы ломать голову. В твоем случае от тебя скрывали месторасположение. Не ты одна умеешь петлять и путать следы.

– Заметь, как легко мы объясняем трудности другого.

– Согласен. Когда вникаешь в это дело, то за полной неразберихой выстраивается четкая и ясная картина. А стоит приглядеться повнимательней, обнаруживается, что ясность эта мнимая. Сплошные противоречия. Безумие; а я в это не верю.

– Что-то я тебя не очень понимаю.

– Я хочу сказать, что, по моему опыту, среди тех, кто задумывает и совершает преступления, крайне редко встречаются сумасшедшие. Хотя довольно часто попадаются дураки.

– Камень в мой огород?

– Мы сейчас вместе в этом огороде. Чтобы положить конец бесполезным умствованиям, надо ехать в Эрденон. И как можно быстрее, пока нас не выследили.

– Зачем такая срочность? Я только что протоптала дорожку к Сигурдарсону, знаю теперь, где у них хранилище и ключи. Можно взять хороший куш…

– Твоя жадность просто умилительна. У нас достаточно денег.

– О, у меня они не задерживаются.

– Интересно, на что ты их спускаешь? Наверняка ты не гроши брала за свои услуги.

– На что женщина может тратить деньги? – Анкрен пожала плечами. – На платья, побрякушки, еду и выпивку… на мужчин.

– Не знаю, как насчет вина и яств, – сказал Мерсер, проигнорировав, что мужчин она поставила в конце списка, – а вот насчет нарядов я бы усомнился. К чему тебе какие-то тряпки, когда одним усилием воли ты можешь обрядить себя в такое великолепие, какого ни один портной не в силах соорудить, и украсить себя драгоценностями, превосходящими сокровища короны? Сдается мне, в жизни ты одеваешься просто.

– Слишком ты умный, скучно с тобой…

Неясно было, серьезно она говорит или нет. И Мерсер, дабы пресечь насмешки, добавил:

– И коли уж речь зашла о внешнем облике… Я слышал, что где-то в империи есть такой обычай: новобрачные, кроме колец, обмениваются еще и серьгами. Мужчина вдевает серьгу в правое ухо, а женщина – в левое. Ты не помнишь, где это было?

Теперь Анкрен вовсе не намерена была шутить – настолько изменился ее взгляд. Она медленно произнесла:

– Если ты собираешься работать вместе, давай договоримся: не задавай вопросов о моем прошлом, а я не буду спрашивать о твоем.

– Отчего же, спрашивай.

– Во-первых, твое прошлое мне не интересно, во-вторых, даже если я переменю свое мнение, ты все равно соврешь…

Мерсер не стал спорить.

– Из твоих слов явствует, что ты не возражаешь против того, чтобы ехать в Эрденон.

– Предположим.

– Тогда с условием. Я сам решаю, что буду делать. Не люблю, когда меня опекают.

Анкрен тихо рассмеялась.

– О господи, что за самолюбие у человека. Я видела, как ты, не слишком напрягаясь, убил четверых наемников. Ты так спокойно говоришь о моем Даре, будто это цвет волос или родинка на щеке. А большинство людей, узнав о нем, либо хлопаются в обморок от ужаса, либо кидаются меня убивать. И после этого ты считаешь, что я захочу тебя опекать?

– Стало быть, едем. А по пути постарайся вспомнить, какие реликвии ты видела на совещании у примаса и кто их привез. И опиши мне их в подробностях.

– Выходит, разгадка все же в этом?

– Нет. Разгадка в том, чего ты не увидела.

9. Провинциальная столица

Они тронулись в путь. Анкрен на своем Лешем, Мерсер – на белоногом Бальзане. Этого коня он купил во время прошлой своей поездки в Карниону задешево, несмотря на хорошие стати. Дело в том, что на Юге господствовало убеждение, что белоногая лошадь приносит несчастье, особенно в сражениях. Мерсер был чужд подобному суеверию, а в сражения вступал, как в Хонидейле, – только если ему не оставляли выбора.

Дорога от Свантера до Эрденона считалась достаточно безопасной, а ночи стояли еще довольно светлые. Можно путешествовать и после захода солнца. Мерсер с Анкрен этим пользовались. Анкрен не смущали неудобства подобного путешествия, она привыкла разъезжать. К помощи своего Дара она прибегала реже, чем предполагал Мерсер. Это обстоятельство, равно как и природа самого Дара, возбуждали любопытство, и Мерсер задал ей несколько вопросов, предварительно осведомившись, не нарушает ли он запрета на разговоры о прошлом, в частности, зачем она подвергает себя опасности, когда могла бы продолжать весь путь под видом какого-нибудь зверя.

– Я напомню тебе, хотя ты должен и сам понять, что морок не есть превращение. Искажается то, что люди видят, а я остаюсь собой. Кстати, сколько я ни слышала об оборотнях, никогда их не встречала и не знаю, существуют ли они… Так вот, если я иду пешком, в облике бегущей лани, я не могу двигаться быстрее, чем пешеход. Если я прикидываюсь собакой – кошка от нее не убежит: она видит не так, как человек, ее не обманешь… Вообще, зверем можно прикинуться на самый недолгий срок. Наблюдательный человек через некоторое время отличит повадку.

– А как же лошади в Аллеве?

– Ты и до этого докопался… Во-первых, они не были в поле зрения стражников на заставах постоянно. И потом, они видели не лошадь с определенными приметами, а некую картину: четверку лошадей и карету.

Мерсер слушал ее с интересом, но это никак не приближало к разгадке тайны. Оставалось надеяться, что он найдет ее в списке реликвий. И на привалах Анкрен диктовала:

– Первое. Чудотворная статуя Пресвятой Девы, источавшая перед гражданскими бедствиями кровавые слезы. Статуя из слоновой кости, первоначально плащ ее, окрашенный лазурью, был украшен семью сапфирами. Похищена из Кафедрального собора Эрденона, обнаружена при конфискации имущества у одного купца в Хардгрепе, уличенного в потворстве ангелистам. Находится во францисканском монастыре в Хардгрепе, настоятелем коего и привезена. По уверению последнего, кровавые слезы до сих пор источает, а драгоценные камни похищены.

Второе. Ларец из слоновой кости, окованный серебром, в котором почти тысячу лет хранилось сердце св. Эадварда. До войны находился в женском бенедиктинском монастыре близ Гормунда. Ларец продан неким антикваром аббатству Тройнт, где находится гробница названного святого, и, по всей вероятности, там и останется. Сердце отсутствует.

Между прочим, – обратилась она к Мерсеру, – в некоторых случаях была похищена сама реликвия, в других – драгоценности, в которые она была оправлена. Это имеет значение?

– Еще не знаю. Продолжай.

– Третье. Венец св. Гизелы. Украшал раньше статую названной святой в Тримейне. Подарен императрицей Гарсеной своему брату герцогу Гарнего I. Перешел к родственникам Йосселингов, графам Свантерским, а затем их потомкам. Ныне находится во владениях маркиза Трегварта, капеллан которого под надлежащей охраной венец и доставил. Каким-то образом венец оказался в целости и сохранности: два припаянных друг к другу золотых обруча, усыпанных бирюзой и аметистами, и восемь зубцов, украшенных яхонтами. Но тот ли это венец, одной Гизеле ведомо.

Четвертое. Слеза раскаявшегося грешника, обращенная в алмаз и заключенная в перстень. Передавалась от ректора к ректору коллегии цистерианцев в Эрденоне. Теперь обнаружилась у иезуитов. У святых отцов губа не дура – перстень очень красивый.

Далее следует то, что украдено из капеллы в Бодваре и пострадало сильнее всего.

Пятое. Рука Йосселя Храброго, точнее, лучевые кости.

Шестое. Череп мученика Агилульфа.

Оба в простых свинцовых футлярах, правда, посеребренных. Подлинность святых мощей подтверждена епископом Децием, приславшим на совещание вместе с реликвиями своего викария. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, череп Агилульфа со дня усекновения и по сию пору хранится в Тримейне.

– Когда это кому мешало? Продолжай.

– Седьмое. Молитвенник блаженной герцогини Торисмонды. Сам молитвенник в целости, хотя переплет, украшенный ормуздским жемчугом, исчез. Опознан по миниатюрам. Находится в ордене Св. Барнабы Эйсанского. Доставлен приором ордена.

Это не единственная книга, которая была представлена, следующая поосновательней будет.

Восьмое. Библия в переводе на древнеэрдский. Переписана рукой переводчика, святого епископа Бильги. По этой причине переплет ее был украшен каменьями редкостной ценности и чеканным по золоту образом Христа. Хранилась в сокровищнице герцогов Эрдских. Обнаружилась в Скеле, в монастыре тринитариев, но в простом кожаном переплете. Доставлена настоятелем.

Не устал еще слушать?

– Скажи прямо, что ты устала описывать.

– И не в первый раз, заметь… Крепись, за половину мы уже перевалили.

Девятое. Распятие из черненого серебра, якобы принадлежавшее св. Бернарду Эрдскому. Похищено из церкви этого святого в Эрденоне. Передано конгрегации Семи Скорбей Девы Марии в Фораннане добровольным жертвователем. Доставлено главой конгрегации.

А вот снова – сокровище без святыни.

Десятое. Реликварий в виде фигуры младенца Иисуса из позолоченного серебра. Примечателен украшениями из пяти рубинов. Один, самый крупный, изображает сердце. Четыре, поменьше, – стекающие капли крови. Опять-таки принадлежал потомкам графов Свантерских. Ныне – в домовой капелле Оранов, в Открытых Землях. Доставлено господином Ораном лично.

Одиннадцатое. Фрагмент алтаря из Домской церкви в Вальграме. Святые Петр и Павел, чеканены по серебру. Не примечателен ничем, кроме древности работы. Находится в Соборной церкви Кулхайма – это вроде бы на границе Эрдской провинции и Открытых Земель. Доставлен каноником церкви.

Двенадцатое. Наконечник копья, которым святой Хамдир убил дракона. Фамильная реликвия владетелей замка Файт, там же, в Пограничье. После того как род вымер, попал к генерал-губернатору Эрда (он тогда сидел в Свантере), а тот подарил его известной тебе церкви Св. Николая, что рядом с Новой Гаванью. Доставлен священником церкви.

Забавно, да? Они бы еще осколки Зеркала Истины туда притащили.

– Откуда ты знаешь про Зеркало Истины?

– Люди любят рассказывать старые сказки, а я иногда их слушаю. А ты что насторожился, дотошный друг мой?

– Про Зеркало Истины, или, как правильнее его называть, Истинное зеркало, мы поговорим позже. А пока продолжай.

– Я уже заканчиваю.

Тринадцатое. Образ, написанный по-старому, на доске. Уверяют, что это Алексей, человек Божий. Происхождение неизвестно. Источает слезы, но не кровавые, а обычные. Находится в Камби, в новой церкви Успения. Доставлен главой церковного капитула города.

Четырнадцатое. Чаша для евхаристии из золота и серебра. Вклад герцогини Мехт по уходе в монастырь в Гормунде. Обнаружена агентом примаса на складе лома золотых дел мастеров в Эрденоне.

Все.

– Четырнадцать святынь?

– Ты разочарован? Никаких досок из ковчега, перьев из ангельских крыльев и вина с пиршества в Кане Галилейской – всего, над чем издеваются злые безбожники.

– Наш знакомец Вендель сказал бы, что это дурной признак – священнослужители теряют первоначальную искреннюю веру… Нет, меня заинтересовало число – нет ли в нем какого-то тайного смысла.

– Хм… Две семерки, либо дюжина и два. Вряд ли. Примас говорил, что святынь было гораздо больше – в десятки раз. Но он благодарит небо за то, что удалось найти хотя бы это. А сколько святынь погибло безвозвратно – было выброшено кощунственной рукой, разломано, сожжено! Это я повторяю дословно.

– Сколько человек присутствовало на совещании?

– Точно сказать не могу. Архиепископ, его викарий и секретарь, охрана. Те, кто привез реликвии, иногда тоже в сопровождении слуг и охраны. И не менее десятка прибыло туда по каким-то иным причинам. В общем, в залах, где собирались участники, было человек тридцать, а всего в резиденции – не меньше пятидесяти.

– Достаточно, чтоб с твоим умением остаться незамеченной. Но всех поименно ты не помнишь.

– Это не входило в мою задачу.

– Ты и так сообщила довольно много. Теперь я должен обдумать услышанное. А ты попытайся все же припомнить имена.

За подобной беседой они скоротали путь и миновали озеро Бирена, на поверхности которого теснились дровяные баржи, – вокруг Эрденона вырубали последние леса.

– Где остановимся? – спросила Анкрен. – Есть соображения?

– По-моему, хватит с нас гостиниц и вдовьих квартир. Есть в Эрденоне человек, он кое-чем мне обязан и не откажет в приюте. Кроме того, в нашем деле он может быть полезен.

– Это твой туз в рукаве?

– На туза он не тянет. Обычная карта…

Древнейший город Эрда, его гордость и столица, в пору гражданских междоусобиц пострадал очень сильно. Причем по странному стечению обстоятельств это произошло не в первые годы смуты, когда город несколько раз принимал в свои стены самозваных герцогов, а в окрестностях гремели пушки и сшибались столичное дворянское ополчение, императорские рейтары и чужестранные наемники, – нет, тогда Эрденон благодаря умелой ли обороне или простой удаче сравнительно легко отделался. Худшее началось, когда новые властители, несколько утвердившись, стали наводить порядок в самом Эрденоне. И добились обратного. Мятежи, захлестнувшие город, волной перекатились через его стены – по всему имперскому Северу, но в Эрденоне спокойней не стало. Этот город, богатый, сытый и благополучный, увидел то, что его жители и в страшных снах представить не могли: уличные бои и баррикады, казни и заточение патрициев и церковных иерархов, разграбленные соборы и сожженную ратушу, когда выгорали жилые и ремесленные кварталы. Бандиты и мародеры объединялись с фанатиками-ангелистами, призывающими уничтожать неправедно нажитое. Добропорядочные дамы и невинные девицы торговали собой за кусок хлеба.

А потом мятежники снова подошли к Эрденону, но у жителей не осталось ни сил, ни оружия, чтобы защитить столицу. И укрепления, устаревшие еще во времена Пиратских войн, не спасли город…

Неудивительно, что здесь, где громче всех кричали о древних исконных вольностях и превозносили Эрденон как светило «милого Севера», без малейшего сопротивления встретили отмену независимости Эрда и даже не пытались возмущаться, когда столицу провинции временно перенесли в Свантер.

Правда, теперь генерал-губернатор, третий по счету после окончания войны, находился в Эрденоне. От былых разрушений не осталось и следа. Город отстроили заново. Кое-кто утверждал, что, лишившись былых достопримечательностей, по нынешнему вкусу излишне грубых и варварских, город много выиграл против прежнего. Перестав быть столицей герцогства, Эрденон приобрел даже большее значение как административный центр. Тон здесь задавали не купцы, как в Свантере, а чиновники и военные, ибо власть генерал-губернатора была утверждена силой оружия и на него же опиралась.

Однако власть эта была просвещенной. Под покровительством генерал-губернатора возобновились занятия в университете. Императорские наместники, не хуже чем герцоги, покровительствовали художникам, стихотворцам и философам. Сверх того, открылся городской театр, чего при Йосселингах не было. Типографы, не покладая рук и не давая отдыха церковной и светской цензуре, печатали книги, летучие листки и эстампы.

Вряд ли стоило со смелостью утверждать, будто все, что произрастало в Эрденоне на ниве просвещения – местное образование, изящные искусства и науки, – было такого же хорошего качества, как плоды торговли и ремесел. Но, по крайней мере, они были.

У въезда в город изо всех прелестей жизни при твердом правлении была в основном представлена охрана правопорядка. Мерсеру показалось, что Анкрен несколько занервничала при виде многочисленных городских стражей и солдат. Сам он был безмятежно спокоен: в настоящий момент отношения с властями у него были лучше некуда, убитые в Хонидейле наемники в счет не шли. Отчасти установлению таких идиллических отношений способствовал человек, к которому они сейчас и направлялись. Его звали Роберт Китцеринг, он был чиновником при канцелярии нынешнего генерал-губернатора Одилона де Бранзарда – невысокого, правда, пошиба: собственного дома на жалованье он бы никогда не приобрел. Однако этот дом, по его утверждению, он получил в наследство.

Его дом находился за площадью Правосудия, в части города, наименее пострадавшей от разрушений, и сохранил особенности построек прошлого века: острую черепичную крышу, узкие окна в обрамлении декоративных колонок, грубоватую лепнину на фасаде. Эрденонцы тех времен любили украшать свои дома «чем-нибудь веселым»: изображениями обезьян, сатиров, силенов, а рельеф на доме Китцеринга украшали фигурки страдающих ожирением младенцев, воздымавших огромные пивные кружки.

По пути Анкрен ни о чем не расспрашивала Мерсера, из чего он заключил, что она неплохо знает город. Его это не удивляло. Что его удивило – собачий лай, раздавшийся в ответ на стук.

Китцеринг жил довольно скромно, как и подобало чиновнику его ранга. У него было всего двое слуг, один из которых, как правило, сопровождал его в присутствие. Иметь собственный выезд ему не полагалось, но дела порой вынуждали его покидать город, поэтому он держал пару лошадей, благо при доме была конюшня. А вот собак, сколько Мерсер его знал, не держал. Вероятно, некоторые прошлые обстоятельства, также известные Мерсеру, сделали его осторожнее.

Стукнула заслонка окошка на воротах – сторож узнал прибывшего. Лай утих: видимо, собаку отогнали. Ворота открылись. Пожилой встрепанный слуга принял у гостей поводья. Докладывать ни о чем не пришлось – Роберт Китцеринг сам вышел во двор, спустившись по черной лестнице.

Ему было двадцать восемь лет, однако выглядел он значительно старше. Вероятно, он сам стремился усугубить это впечатление из соображений солидности, но сухая, блеклая кожа делала его лицо старообразным и без дополнительных усилий. Жидкие волосы, русые, как у большинства уроженцев Эрда, потускнели от ношения форменного парика. Впрочем, у себя дома парик он снимал.

На лице его не выразилось удивления по поводу визита Мерсера, да еще с дамой. Напротив, он приветствовал их вполне любезно:

– Всегда рад видеть вас под своей крышей, мой друг, и оказать посильную помощь… Осторожней!

Последний возглас был вызван тем, что из конюшни, куда отводили лошадей, вырвался огромный пес, черный с бурыми подпалинами, и бросился прямиком к Анкрен. За ним вперевалку бежал слуга.

– Тигр! Назад!

Если окрик относился к собаке, то он опоздал. Пес уткнулся мордой в колени Анкрен и даже не заскулил, а завизжал от счастья, как потерянный и найденный ребенок.

– Хороший, красивый… – Анкрен снисходительно потрепала его загривок.

– Я должен представить вам свою спутницу, – сказал Мерсер.

– Герда Григан, – Анкрен предупредила возможные измышления на этот счет.

– Могу добавить, что в настоящий момент я помогаю этой даме.

Он поймал иронический взгляд Анкрен.

«Мужчины! – явственно говорил он. – Всегда предпочтут предстать рыцарями, чем признаться, будто кто-то помогает им».

Роберт Китцеринг не обратил на это внимания.

– Сударыня, вы меня удивили, – сухо сказал он.

– Что же во мне такого удивительного?

– Тигр не признает чужих, а женщины, когда на них бросается собака, обычно кричат. По меньшей мере.

– Я никогда не кричу на собак. И они мне за это признательны.

– Однако я дурной хозяин – держу вас на пороге. Прошу в дом.

Он подозвал младшего из слуг, отдал какие-то распоряжения и пояснил, адресуясь более к Анкрен:

– У меня нет повара. Когда я ем дома, то со стряпней кое-как справляется Миккель, но если я принимаю гостей, то заказываю обед в «Розе и единороге» – это ближайшая гостиница.

– Впредь этого делать не стоит, так как введет вас в излишние расходы, – сказал Мерсер, когда они вошли в дом, оставив собаку за дверьми. – Может статься, что мы останемся на несколько дней.

– Следовательно, дама тоже будет жить здесь?

– Да, если вас это не стеснит.

– Меня нет, а вот ее… В доме нет женщин: могут возникнуть определенные неудобства.

– Если вы намекаете, что мне трудно обойтись без служанки, то не стоит беспокоиться, я не избалована. Если же вы подразумеваете угрозу моей репутации, то, уверяю, общество господина Мерсера для меня важнее досужих пересудов.

– Пересудов не будет, я почти никого не принимаю, а мои слуги не болтливы. Вы, вероятно, желаете отдохнуть с дороги? Комнаты для гостей наверху.

Когда они поднялись на обычно пустующий второй этаж, Мерсер заметил:

– Чем-то ты ему не понравилась. Обычно Китцеринг любезнее с дамами.

– Чепуха. Просто он приревновал свою собаку.

– А кстати, с чего эта зверюга так тебе обрадовалась?

– В этом доме не имеют привычки подслушивать?

– Нет. И двери здесь прочные.

– Ну… я думала, ты понял. Меня никогда не сбрасывают лошади, хотя я не слишком хорошая наездница. И собаки ко мне ластятся, при том что я не особо с ними цацкаюсь. Эта разновидность Дара не имеет ничего общего с умением наводить морок и встречается очень часто. В любой деревне найдется человек, умеющий подчинять себе зверей. А уж среди цыган, коновалов, знахарок…

– В ответ я сказал бы, что тебя не сбрасывают лошади, поскольку ты стараешься выбирать себе тех, что посмирнее. А собаки тебя любят, поскольку хозяева, ценя в них злость, забывают сказать им одно-другое ласковое слово. Но нам не до этого. Умойся, причешись, а я подумаю, что следует обсудить с нашим хозяином.

В отведенных им комнатах было несколько мрачновато, что свойственно нежилым помещениям, но было заметно, что здесь время от времени проветривают и вытирают пыль. Мебель, старомодная по тримейнским меркам, была удобной и добротной, а в комнате Анкрен имелся даже намек на роскошь – ковер на стене, судя по всему, из мануфактур Орана. В отличие от мебели, новехонький.

Столовая, где Китцеринг принимал гостей, была обставлена лучше. Что ж, такому чиновнику нельзя кичиться богатством – сразу же заподозрят во взяточничестве, но и бедняком выглядеть не подобает.

Резной шкаф-кабинет в виде собора, кресла, обтянутые тисненой тканью, бронзовые светильники, весьма напоминающие золотые, – этого не постыдились бы и во многих дворянских домах, а Китцеринг дворянином не был.

Стол покрывала белая скатерть, правда, по неразглаженным складкам было видно, что ею редко пользуются. У каждого столового прибора из синего фаянса лежали ложки и, что характерно, двузубые вилки, отделанные перламутром, – при том что в городской среде вилки до сих пор считались признаком барства. Кубки для питья, несомненно парадные, были из цельных раковин-наутилусов в серебряной оправе с замысловатыми литыми фигурками, отражавшими то ли бурную фантазию художника-ювелира, то ли рабскую подражательность ремесленника, копирующего все без разбора. Так, у кубка, доставшегося Мерсеру, ножкой служила фигурка амура с луком и стрелами, а на крышке красовался рыцарь в полном вооружении, попирающий дракона. Анкрен достался морской конек и целый хоровод тритонов и нереид, обнимающих раковину. Кубок хозяина подпирала миниатюрная кариатида, а на крышке восседал сфинкс. В начале века такие кубки принадлежали какой-нибудь титулованной особе, а выйдя из моды, были проданы с аукциона.

Из гостиницы были доставлены паштет из дичи, воздушный пирог и фораннанское вино. Роберт Китцеринг принимал гостей по высшему разряду.

– Что слышно в Эрденоне? – осведомился Мерсер. – Последние полгода я был в разъездах и совершенно отстал от жизни.

– Ну, какие у нас новости… Северное лето коротко, и те, кому позволяет досуг, спешат им насладиться. Генерал-губернатор перебрался в загородную резиденцию, свита потянулась за ним, и за нами его светлость посылает только в случае крайней необходимости.

– Значит, у вас сейчас затишье.

– Не совсем… – Китцеринг, как правило, прибегал к обтекаемым формулировкам – тоже следствие его работы. – В последнее время архиепископ Рамбальд пытается переложить на светские власти борьбу с этими злосчастными суевериями…

– Вы об ангелистах?

– О, ангелисты орудуют на окраинах, и с ними успешно справляется преосвященный Деций. Нет, я о последователях так называемого Альдрика Эрденонского. – Повернувшись к Анкрен, Китцеринг пояснил: – Этот Альдрик возглавлял первую оборону Эрденона во время смуты. Город он тогда отстоял ценой собственной жизни. Правда, никакой пользы это не принесло, но чернь считает его святым. Приверженцы Альдрика, в отличие от ангелистов, люди скорей заблудшие, чем злонамеренные, и с тех пор, как власть императорского наместника стала незыблемой, их особенно не преследовали. Но, – он снова обернулся к Мерсеру, – в последнее время они как-то чрезмерно оживились, начались чудесные исцеления на могиле и прочие шарлатанерии. Оставить это без внимания было бы неправильно. Однако его преосвященство желает, дабы его слава доброго пастыря осталась незапятнанной. Поэтому, по его мнению, суеверными должны заняться мы. А его светлость полагает, что лишняя головная боль нам вовсе ни к чему.

– Так зачем мучиться? – сказала Анкрен. – Признайте его святым – и все.

– Если б это было так просто… Ведь, исходя из нынешних понятий, Альдрик Светлый Воин сражался на стороне мятежников и против законных властей. Хотя в те времена разобраться, кто мятежник, а кто представитель законной власти, было почти невозможно. Мой отец тогда служил в городском ополчении, он мне рассказывал… Да что это я? Вы же спрашивали о новостях? Но, ей-богу, о чем может поведать бедный чиновник? Налоги, жалобы, борьба с контрабандой – все как обычно. И не подумайте, что я в обиде на примаса. Он даже вносит в нашу жизнь некоторое разнообразие. Взять хотя бы это совещание по поводу утерянных реликвий Эрда…

– Но ведь оно вроде бы считалось секретным?

– Да, разумеется. Знаете, мой друг, меня не удивляет ваша осведомленность, это входит в сферу ваших интересов, однако наш разговор… – Он сделал паузу.

– Вы свободно можете говорить в присутствии госпожи Григан. – Мерсер правильно угадал смысл заминки. – Кроме того, любопытно, при чем здесь канцелярия генерал-губернатора?

– Но вы хотели услышать новости, а какие это новости! Сколько месяцев прошло…

– И все же.

– Что ж, скажу вам, что, хотя добрые граждане Эрденона действительно остались в неведении, в канцелярии генерал-губернатора об этом совещании все было известно с самого начала. Причем совершенно официально. А как же иначе? Вы, вероятно, в курсе, что на совещании присутствовал господин Оран из Карнионы?

– Да, я слышал об этом.

– А его превосходительство ведет с ним дела и выразил пожелание, чтобы столь видному промышленнику была обеспечена надлежащая безопасность.

– Следовательно, в доме архиепископа были еще и люди наместника?

– Не столько в доме, как вокруг него… Теперь, когда все благополучно завершилось, я могу сказать об этом.

– А что думают в канцелярии об этом совещании, если не секрет?

– Отчего же? Отчасти цель была та самая, о которой заявил архиепископ: найти потерянные реликвии и уточнить, где они находятся. Но была, вероятно, и другая. Вполне благая. В ближайшем будущем намечено перестроить и расширить Кафедральный собор Св. Иоанна. Предстоят большие расходы. И примас заинтересован в перенесении в новый собор какой-нибудь замечательной реликвии…

– …чтобы привлечь как можно больше верующих и расходы окупить, – пробормотала Анкрен.

Китцеринг поморщился. Сказанное подразумевалось, но произносить этого вслух не следовало.

– А вы можете сказать, какое дело привело вас в Эрденон? – спросил он Мерсера.

– Пока нет, но у меня есть основания считать, что преступление, которое мы расследуем, связано с событиями гражданской войны, а может, и еще более ранними.

Об этом Мерсер еще не говорил своей спутнице, но она ничем не выдала удивления. Возможно, она и не была удивлена – Мерсер и прежде замечал, что Анкрен мыслит с ним сходно.

– Речь идет о событиях в Эрденоне?

– Вполне вероятно.

– Странно. Я согласен, что в те времена в нашем несчастном городе, как и во всей провинции, совершалась целая череда чудовищных преступлений, но мне трудно связать их с днем нынешним, когда все раны, слава богу, затянулись. Неужто кто-то выжидал, пока не сменятся поколения?

– Вот именно. Поколения сменились, живых участников событий почти не осталось. Поэтому я и говорю с вами – вы все же коренной житель Эрденона, слышали рассказы отца, читали документы…

– Лучше б не читал. Одни постановления Сверре Дагнальда чего стоят. И подумать только, именно эта часть архивов не погибла в огне! Тогда представителей старейших цехов – от простых ремесленников до старшин, воспротивившихся кабальным поборам, – велено было топить в озере Бирена, чтобы не тратить на них дерево для виселиц! Потому что виселиц на всех не хватало! И ведь вывозили на середину озера и топили…

– Это Сверре Дагнальд, насколько я помню, устроил посмертное глумление над телом Альдрика Эрденонского?

– Нет, генеральный судья, Вирс-Вердер. Он был следующим за Дагнальдом герцогом… или самозванцем, теперь уж не понять. Дикость, совершенная дикость. А считаем себя древней и цивилизованной нацией.

– Не стоит так сокрушаться. В других государствах в те же времена дела обстояли не лучше, а, пожалуй, гораздо хуже. Французы священную особу монарха по всему королевству гоняли, как зайца. У англичан и того ужаснее – короля злодейски лишили жизни, и не ядом и кинжалом, а всенародно, на плахе, по приговору суда! О кровопролитии в германских землях вообще лучше не вспоминать.

– А вы что молчите, сударыня? – спросил Китцеринг. Очевидно, он жаждал утешения также и с этой стороны.

– Мне все равно. Меня мало волнует то, что происходило до моего рождения, да еще в европейских странах.

– Вы говорите так, будто родом невесть откуда, – оскорбленно заявил Китцеринг.

– Совершенно справедливо. Я из Дальних Колоний. Из самых что ни на есть дальних.

Это может быть как правдой, так и ложью, философски отметил про себя Мерсер. Роберта же не предупреждали, что не следует спрашивать о прошлом.

– Кстати, я вспомнил еще одну новость… забавную… и, возможно, имеющую касательство к истории преступлений, только не уголовных. Эрденон почтила своим вниманием Мария Омаль. И не просто посетила нас, а намерена здесь поселиться.

– Вот как?

– Очевидно, для имперской столицы ее прелести уже устарели, но в столице провинции она еще пользуется успехом. Она купила Обезьяний дом – это старинный особняк, принадлежавший фаворитке одного из последних Йосселингов, и едва ли не единственное строение с довоенных времен вблизи площади Розы. Такая блистательная наглость вкупе с уважением традиций многих здесь восхитила. Ей не постеснялись нанести визиты самые чванливые господа – об офицерах местного гарнизона, литераторах и модных проповедниках и говорить нечего…

– Мария Омаль, – задумчиво сказал Мерсер. – Конечно, я знаю о ней, даже мельком видел в Тримейне, правда, представлен не был. А ведь она наверняка прекрасно осведомлена о некоторых событиях прошлого и настоящего…

– Тут я ничем помочь не могу. К ней в дом я не вхож – недостаточно богат, или знатен, или образован…

– Я тоже. Неважно. Сошлюсь на рекомендацию нашего общего знакомого.

– Кого же?

– Капитана Бергамина. Он посещал ее салон в Тримейне, даже вывел в одном из своих романов, причем в самом лестном свете – волшебница Риккиарда в «Зачарованном замке», помните?

– Я не читаю романов. Но о Бергамине мне сразу следовало вспомнить. Он был у нас в этом году по пути из Тримейна, перед тем как вернуться к себе в Открытые Земли. Просил у генерал-губернатора субсидий на постановку своей новой трагедии.

– И получил?

– Нет. Его превосходительство поощряет служителей муз, но пьесы Бергамина ему не нравятся. «Чем меньше вы будете отвлекаться на сочинение трагедий, – сказал он капитану, – тем больше напишете романов и доставите нам удовольствия». И Бергамин удалился с унылым видом; впрочем, у него всегда унылый вид.

– Итак, наша беседа оказалась плодотворной, я благодарен за нее не менее, чем за обед.

– Всегда к вашим услугам. А если вы, сударыня, как и мой дорогой друг Мерсер, намереваетесь вести светскую жизнь, то вам не мешало бы обновить гардероб. Для Дальних Колоний… самых дальних… это платье, может быть, и подходит. Но никак не для столицы провинции.

… – Ну вот, а ты не верил, что мне приходится тратиться на наряды, – сказала Анкрен, когда они поднялись к себе.

– Зачем было задевать Китцеринга? Ты не дитя малое, которое надо учить, как себя вести.

– Что делать? Порядочных людей мой Дар пугает, вот я и привыкла общаться с непорядочными.

– Камень в мой огород?

– Мы оба сидим в этом огороде. Кто такие Мария Омаль и Бергамин?

– Мария Омаль – куртизанка, из тех, кого посещает лучшее общество, иногда просто для приятной беседы, – тем более что эта дама весьма не юных лет. А Бергамин – писатель. Его книга лежит у меня в багаже, ты, должно быть, видела.

– Так дай почитать. А то я, при своей жизни, не помню, когда в последний раз книгу в руках держала.

– Хорошенькое дело! Я буду голову себе ломать, кто на нас охотится, а ты романы почитывать?

– Точно. Думать ты у нас мастер. Вот если надо что-то сделать – тогда зови меня.

– Не язви понапрасну, я не Китцеринг. А книгу можешь взять.

Он вытащил томик из сумки и протянул Анкрен.

– Спасибо, и бог тебе в помощь с этой дамой. Хотя я не уверена, что ты взял верный след.

– А у тебя есть другие соображения?

– Не знаю. Я должна осмотреться. Понимаешь, из тех людей, с кем я вела дела, только Прокоп и Мозер знали обо мне правду… часть правды. Если наш убийца где-то поблизости, Вендель должен был искать человека, который вывел его на посредников, в Эрденоне. Попробую поискать в этом направлении.

– Не стану спорить. Только будь осторожна. Кстати, этот дом удобен тем, что, помимо черного хода, есть и комната с выходом на улицу. Ты сможешь уходить и приходить, не беспокоя хозяина…

– …которому я так не понравилась. Но у меня есть предчувствие, что понравиться ему было бы хуже.

– Оставим это. И лучше бы тебе в самом деле подождать, пока я раскрою тайну.

– Тайну… Это ты мыслишь широко, а я не умею. Я знаю только, что меня обманули и пытались убить; что убили тех, кого я хорошо знала, и еще не все за это ответили. А тебе – тайны. Гражданская война, аристократы, куртизанки, рыцари, сектанты всяческие, прах их побери… Никогда не связывалась с сектантами. Мне хватит забот и с господствующей Церковью.

– Между прочим, в Аллеве тебя нынче считают ангелисткой. Я там побеседовал со служанкой в «Полумесяце».

– С Тильдой? Помню ее. Хорошенькая такая, вострая. Ты был бы дураком, если б, помимо разгадывания тайн, не переспал с ней.

– Так я не дурак.

– А про себя ты ей что наплел?

– Будто бы я там по делу о наследстве.

– И девушка небось ждет не дождется, когда ты приедешь наследство получать, и сохнет…

– Хватит шуток на сегодня. В самом деле.

– Тогда – доброй ночи.

Но спал он плохо.

10. Куртизанки, рыцари, сектанты

Мария Омаль была в своем роде достопримечательностью империи – продажная женщина, добившаяся высокого положения в свете, при этом никогда не была фавориткой правителя, грехи которой не принимаются обществом в счет, а нравы в Тримейне и Эрде были суровей, чем в Париже или Венеции. Недоброжелатели заявляли, что в настоящее время уважение к ней покоится на почтении к ее преклонному возрасту, и были не правы. Все были согласны, что Марии перевалило за сорок, но как давно это случилось, никто не мог утверждать с уверенностью. Никто также ничего не мог сказать о ее происхождении, хотя имя Омаль, безусловно, было вымышленным.

Предполагали, что она незаконная дочь какого-то знатного дворянина и это пятно лишило ее возможности достойно выйти замуж. Во времена прошлого царствования в Тримейне, когда она была в особой моде, Мария Омаль заявила, что своих обожателей она делит на следующие категории: «любовники по деньгам», «любовники по политике», «любовники по тонкости ума». Тогда сочли, что это очень остроумно. Ее особняк посещали министры, финансисты, путешественники, поэты. И тот, кто жаждал ее благосклонности, обязан был платить в меру своих способностей. Обобранного до нитки графа или маркиза, продавшего ради прихотей прелестной Марии родовые владения, сменял университетский профессор, обучавший ее тонкостям итальянской грамматики, а за ним толпились карнионский банкир, от которого требовалось выгодно поместить накопления дамы, и знаменитый дуэлянт, готовый проучить каждого, кто дурно о ней отзовется.

Это также находили остроумным и оригинальным. Приемы, что она устраивала, были веселы без распущенности, роскошны без вульгарности, и со временем туда стали стремиться не только по зову плоти. Общества Марии Омаль не чурались и служители Церкви, и дамы с безупречной репутацией, тем более что она щедро жертвовала на дела милосердия и покровительствовала нуждающимся. Разбогатев, Мария Омаль перевела почти всех своих любовников в разряд обычных посетителей, предпочитая оставаться законодательницей мод и хорошего тона. Но и теперь, когда она была в летах, губительных для женщины ее профессии, находились желающие предоставить в ее распоряжение сердце, ум, шпагу и кошелек. Это было тем более удивительно, что Мария Омаль не принадлежала к писаным красавицам. Невысокого роста, с чертами скорее миловидными, чем правильными – курносым носом и крупным ртом, – с годами она также несколько располнела. Но кожа ее оставалась неизменно гладкой, взгляд темно-голубых глаз – красноречивым, а более всего в ее пользу свидетельствовали утонченный вкус в одежде и чистая, безупречная речь.

Мерсер отметил последнее обстоятельство, сравнивая голоса госпожи Омаль и ее младшей собеседницы. У той был заметен сильный северный акцент, при том что ей по роду занятий положено было следить за выговором. Белинда Кокс была актрисой, а Мария Омаль, насколько было известно Мерсеру, на сцене не играла. Однако она часто повторяла, что не любит быть единственной женщиной среди мужского общества. Эрденонские благородные дамы и богатые представительницы буржуазии еще не достигли таких высот свободомыслия, как их тримейнские сестры, чтобы посещать дом куртизанки, а вульгарных проституток она бы сама не пустила к себе на порог. Оставались актрисы, занимавшие промежуточную ступень между шлюхами и порядочными женщинами.

Профессиональные актрисы появились на Севере только после войны. До этого в герцогстве Эрдском, в отличие от других частей империи, женщин на сцену не допускали, постоянно действующих городских театров не существовало вовсе, и комедианты, выступавшие при дворе Йосселингов и богатых вельмож, были приезжими. В эрдских труппах, увеселяющих горожан, так называемых «риторических камерах», женские роли исполняли мальчики.

Когда с установлением гражданского мира в Эрденоне открылся театр, изумленная публика увидела на подмостках женщин. По этому поводу развернулась продолжительная полемика, были напечатаны десятки трактатов, памфлетов и стихотворений. Первоначально казалось, что это новшество долго не продержится, ибо голоса противников актрис звучали громче. Поборники нравственности утверждали, что дозволением женщинам играть поощряется разнузданный разврат, патриоты полагали, что сие попирает древние, исконно эрдские обычаи, эстеты приводили множество доводов в пользу того, что ни одна женщина не сумеет сыграть женскую роль с такой изысканной утонченностью, как мальчик. Но кровавые трагедии и развеселые фарсы с участием женщин не сходили со сцены, и постепенно к ним привыкли. Как ни странно, актрис поддержала Церковь. Священники заявляли, что, конечно, актерское ремесло греховно по своей сути и лучше бы не заниматься им вовсе, но если честная замужняя женщина играет на сцене пропитания ради вместе с законным мужем, она имеет возможность этот грех искупить. Другое дело – игра мальчиков в женских платьях. Помимо того, что это прямое нарушение заповедей Писания, называющих ряжение в одежды другого пола мерзостью перед Господом, наказуемой смертью, это ведет к поощрению извращенного вожделения – отвратительнейшего из пороков, завезенных из-за границ и чуждых нравам честного Севера. Короче, актрисы были признаны меньшим злом. К тому же театр традиционно пользовался покровительством наместников. Они назначались из Тримейна, а в тамошних театральных труппах актрисы выступали с давних пор.

Итак, дабы разнообразить общество в своем доме, Мария Омаль приглашала к себе актрис, нимало не смущаясь, что некоторые из них были моложе и красивей ее. Посетители салона сочли это проявлением врожденного благородства натуры. Те, кто в Обезьяний дом допущен не был, утверждали, что старая шлюха, перестав быть приманкой для развратников, занялась сводничеством.

На утреннем приеме у госпожи Омаль гостей было немного: Мерсер оказался четвертым. Причем пожилой мужчина в темном кафтане, отделанном синим галуном, непрерывно подергивающийся от нервного тика (Мерсер узнал в нем контролера финансов провинции), вскоре распрощался и, церемонно поцеловав хозяйке ручку, ушел. В гостиной остались актриса и другой мужчина, по возрасту даже старше контролера, ему можно было дать все семьдесят. Совершенно седой, с благородным строгим лицом, он носил багряный плащ с зеленым крестом ордена Св. Барнабы Эйсанского.

Рядом с ним на кушетке восседала Белинда Кокс – крупная яркая блондинка лет двадцати пяти, в розовом с синими бантами платье от лучшего эрденонского портного, каковое можно было покритиковать лишь за то, что оно для утреннего часа слишком нарядно и открыто. Последнее, возможно, объяснялось тем, что актрисе было жарко, судя по тому, как усиленно она обмахивалась веером.

На гостей благосклонно поглядывала хозяйка. Она выбрала себе не одно из кресел у стола, а стул с прямой спинкой. Ее платье лазурного цвета было уложено живописными складками, декольте прикрывала кружевная косынка, каштановые волосы мелкими кольцами спускались на лоб и плечи, и что здесь даровано природой, а что достигнуто искусством, определить было невозможно.

Из-за того, что в оконный переплет были вставлены цветные стекла, солнечный свет в гостиной был неярок и, преломляясь, создавал странное иллюзорное освещение. Витражи в окнах жилых домов давным-давно вышли из моды. Этот уцелел каким-то чудом, и новая владелица, по непонятному капризу, не стала его менять. От старых времен остался и выложенный квадратами паркет. А вот мебель – красного дерева, замысловатых форм, – несомненно, была приобретена хозяйкой: Мерсер еще не видел такой на Севере.

Он подоспел к кофе. Этот напиток, с начала века известный в портовых городах империи, особенно на Юге, лишь недавно распространился в обществе Эрденона. Мерсер, как и эйсанский рыцарь, взял предложенную чашечку с удовольствием, а вот актриса явно пила через силу, и лишь приобретенная сценическая выдержка не позволяла ей плеваться.

В это избранное общество Мерсера привело, в точности как он ожидал, магическое имя капитана Бергамина.

– Бергамин? – сказала Мария Омаль. – Конечно же, я его знаю. Он посещал мой дом в Тримейне… надо полагать, набирался впечатлений для романов. А с его сестрой мы весьма дружны.

Мерсер воззрился на нее с изумлением. Он помнил сестру Бергамина, сопровождавшую литератора в его приезды в столицу, – безнадежную старую деву с лошадиным лицом, еще менее общительную, чем брат.

– Вы удивлены? – госпожа Омаль улыбнулась, приоткрыв ровные белые зубы.

– Сказать по правде, да, сударыня. Мне трудно представить, что может быть общего у двух таких женщин.

– У падшей и порядочной?

– Вовсе нет. У блестящей и скучной.

На Марию Омаль комплимент не произвел особого впечатления.

– Много больше, чем вы можете подумать, – спокойно произнесла она. – А вы, сударь, тоже писатель?

– Нет, я имею некоторое отношение к юриспруденции.

– Адвокат?

– И снова – нет. Помогаю разрешать спорные вопросы.

Госпожа Омаль задумчиво кивнула. В отличие от своих товарок, она не пренебрегала обществом судейских. И это помогало ей избегать кое-каких жизненных неурядиц.

– А по мне, так ничего хорошего нет в этом Бергамине, – вступила Белинда. – Я играла в двух его пьесах – ужасная тоска! Не подумайте дурного, я понимаю разницу между трагедией и фарсом, но актрисе на сцене нужно что-то играть, а не просто заламывать руки и восклицать «Ах!» и «Увы мне!». О прошлом годе мы ставили «Радульфа Тримейнского», так худшего провала я в жизни не видела, хотя сюжет… как это… патриотический… и возвышенный. Его светлость был очень разочарован.

– То-то я слышал, он запретил ставить новую пьесу Бергамина.

– И правильно сделал!

– Не горячись, милая, – заметила Мария. – Нужно быть снисходительной к слабостям близких… И служители муз нуждаются в покровительстве.

– Если кого-то и можно назвать покровителем капитана Бергамина, то не генерал-губернатора, а нашу дорогую Марию, – сказал эйсанский рыцарь. – Именно она выхлопотала ему место коменданта крепости в Галвине, хотя, прощая слабости Бергамина-литератора, она никогда не проявляла снисходительности к Бергамину-мужчине.

– К чему такие откровения, приор? Моему гостю это вряд ли интересно.

– Станете утверждать, что это неправда?

– Предположим, нет. Но это было так давно… и теперь у Бергамина и бедняжки Магдалины есть верный кусок хлеба, независимо от того, как распродаются книги.

– А уж пьесы его и вовсе дохода не приносят. Верный убыток! – фыркнула Белинда.

– Дамы, дамы, стоит ли все сводить к деньгам…

– Счастлив тот, кого высокий удел спасает от заботы о низменном, – чарующим голосом произнесла Мария Омаль. – Но бедные царедворцы Эвтерпы и Мельпомены находятся в прямой зависимости от заработка и милости покровителя. И мы с вами, приор, сделали все, дабы облегчить участь тех, кто достоин лучшего. Не так ли?

Себя она к нуждающимся не относит, отметил про себя Мерсер.

Приор одобрительно улыбнулся. Несомненно, ему не показалось, что шутка – дурного тона. А может, и вовсе не счел сказанное шуткой. Все-таки лицо духовного звания.

– Вы в Эрденон по делам ордена? – осведомился Мерсер.

– Сейчас нет, – ответствовал старец. – Здесь наши родовые владения, и, поскольку ныне никто из семейства Ларком, кроме меня, не живет в Эрденоне, это налагает определенную ответственность.

– Я встречал в Тримейне полковника Герхарда Ларкома. Его называют выдающимся знатоком фортификации, надеждой нашего инженерного ведомства.

– Благодарю за добрые слова. Герхард – мой племянник. А я – Антон Ларком, смиренный слуга божий.

Вероятно, он продолжил бы разговор, но Белинда коснулась веером его плеча.

– Дорогой приор, не утомляем ли мы хозяйку? – В ее тоне фамильярность мешалась с почтением.

– Да, милая, это ты верно подметила.

– Мне тоже пора откланяться, – сказал Мерсер.

– Друг мой, вы отвезете Белинду? – спросила Мария у рыцаря и, получив утвердительный ответ, заметила: – А я намеревалась посетить торговые галереи. – Она позвонила в серебряный колокольчик и распорядилась закладывать карету.

– Рад был познакомиться с вами, юноша, – сказал приор, беря актрису под руку. – Я намереваюсь задержаться в Эрденоне, так что, вероятно, еще увидимся.

Мерсер также выразил на это надежду, и эйсанский рыцарь увел даму. Возможно, слухи о том, что Мария Омаль не чужда сводничеству, имели под собой основания, подумал Мерсер. Впрочем, эйсанские рыцари, даром что считаются монахами, – люди военные и сами умеют удовлетворять свои потребности.

Горничная подала Марии Омаль накидку и перчатки.

– Если вам, господин Мерсер, по пути со мной, могу вас подвезти, – деловито промолвила дама.

– Благодарю за любезное предложение, но мне удобнее пешком.

– В таком случае проводите меня до кареты…

У парадного входа дожидалась легкая карета в карнионском стиле, запряженная парой светло-серых лошадей. Кучер уже занял свое место, и лакей приоткрывал застекленную дверцу.

– Если вы еще раз захотите посетить меня, господин Мерсер, то учтите: я живу по давно заведенному порядку. Утренние визиты мне наносят в это же время, затем я отправляюсь на прогулку или в торговые галереи. Если кто-то из друзей желает составить мне компанию – в добрый час. Затем я возвращаюсь, обедаю и сплю. Вечерние посетители прибывают не ранее семи часов пополудни. В воскресные и праздничные дни я посещаю мессу. Таков образ жизни, которого я придерживаюсь много лет. Ибо лишь следование твердым правилам, а не румяна и белила помогают сохранить нам, бедным женщинам, молодость и привлекательность.

Мерсер мог бы поклясться, что в этом монологе нет ни грана кокетства. Она говорила так, будто диктовала кулинарный рецепт. Эта дама пока что не знает, как квалифицировать нового знакомого и чем он будет ей полезен.

– Благодарю вас, сударыня, за любезный прием. Надеюсь, что и в будущем вы уделите мне толику вашего драгоценного внимания.

Этот стиль Мерсер усвоил в Тримейне и мог изъясняться так без особого труда.

Он помог даме сесть в карету, дверца захлопнулась, кучер хлестнул лошадей, и Мерсер остался стоять у старинного особняка, украшенного фигурами играющих обезьян. Да, уж эта карета не растворится в воздухе за ближайшим поворотом, в отличие от той, в которой удалилась из Аллевы Анкрен…

Анкрен… Она не ведет размеренное существование в спокойствии и довольстве, подобно Марии Омаль, а мечется по всей империи, скрывается, выслеживает, спит где придется и ест что попало. Такая жизнь неминуемо должна была состарить ее прежде времени. Однако она выглядит молодо, хотя давно уж не юна. Впрочем, и Мерсер – не юноша, несмотря на то что Антон Ларком назвал его так. Но женщины старятся быстрей. Что это – следствие Дара… или нечто иное?

И все же – не стоит отвлекаться.

Остаток дня он посвятил «Торговому дому Сигурдарсона» и его партнерам, но мыслями возвращался в Обезьяний дом.

Во время непринужденной и малозначительной беседы в гостиной Марии Омаль он услышал кое-какие имена и названия, заставившие его призадуматься.

По возвращении в дом Китцеринга услышал от Миккеля, что господин уже вернулся со службы и просил гостя зайти к нему отужинать.

– А госпожа? – спросил Мерсер.

Миккель пожал плечами.

На сей раз обстановка у Китцеринга была не парадная. Скатерть на столе отсутствовала, посуда была простая, равно как и еда в этой посуде – жареная рыба и омлет. Ни вина, ни кофе, но в изобилии охлажденного светлого пива.

О том, что стоило пригласить к столу и Анкрен, Мерсер напоминать хозяину не стал. Не хочет – и не надо. Возможно, она сама предпочитает лишний раз не встречаться с Китцерингом. Да и неизвестно, дома ли она.

Мерсер с охотой принялся за рыбу. У Марии Омаль его не угостили ничем, кроме кофе, а потом он не удосужился перекусить. Так что теперь ел не менее жадно, чем Анкрен.

– Я размышлял о том, о чем мы говорили вчера.

Китцеринг уже отужинал и неспешно потягивал пиво.

– Мы вчера много о чем говорили.

– О преступлениях, корни которых уходят в гражданскую войну, и событиях, предшествующих ей. Мы тогда как-то перешли к бедствиям войны и большой политике и позабыли о сути разговора. А сегодня я задумался: что имелось в виду под событиями, предшествующими смуте? И ответил себе: тогдашние заговоры и череда самозванцев.

– И далее ход ваших мыслей был таков: что, если кто-то из них остался жив и мстит за себя? И если не они сами, то их потомки? – Мерсер вытер руки полотняной салфеткой.

– Вы угадали, – Китцеринг ничуть не был удивлен. – Но посмотрим, что получается. Кто сразу приходит на ум? Сверре Дагнальд. Умер в октябре 1629 года, возможно, отравлен.

– Это не доказано.

– Важно, что он умер и род объявлен выморочным. Теперь его вероятный убийца, генеральный судья Вирс-Вердер. После смерти Дагнальда объявил себя герцогом.

– Он с самого начала претендовал на герцогскую корону, называя себя родственником Йосселингов.

– Вот у него, насколько я знаю, родственники остались.

– Верно. Их история хорошо известна в Тримейне. Виллибальд Вирс-Вердер оставил жену и детей в родовых владениях, и за те пять лет, что провел в Эрде – сперва генеральным судьей, потом герцогом, – не удосужился с ними свидеться. Когда стало ясно, что император отвернулся от Вирс-Вердера, графиня – особа властная и мстительная – отреклась от каких-либо связей с государственным преступником и подала его величеству прошение о возвращении ей родительского имени и титулов. Поэтому сыновья Вирс-Вердера благоденствуют, хотя и сменили имя.

– И мстить за отца, казненного после восстания в Эрденоне, права не имеют.

– Но вы, Роберт, вспоминаете участников событий только с одной стороны.

– Правда ваша. По справедливости надо было начинать с Тальви-Самозванца.

– Кстати, просветите меня, приезжего: почему Тальви так упорно именуют самозванцем? По-моему, это нелогично.

– И снова вы правы. Любой законовед скажет, что Гейрред Тальви был последним законным герцогом Эрдским, ибо последним коронован с соблюдением всех правовых норм, формальностей и обычаев, чего никто из последующих герцогов соблюсти не смог. Я даже слышал о завещании Гарнего V в его пользу. Но кто тогда мыслил логически? Чернь вообще к этому не склонна, а в те годы в эрдских событиях царила такая неразбериха, что любой мудрец придет в отчаяние. Но я веду к тому, что отстаивать правоту Тальви никто не станет. Его имя исключительно непопулярно на Севере. Считается, что именно он вверг Эрд в междоусобицу.

– Вот у кого были бы все основания отомстить.

– Но Тальви погиб осенью 1627 года.

– Я слышал, никто не знает, когда и где он умер.

– Бросьте, Мерсер. Если человек, да еще с таким нравом, не объявился в течение тридцати пяти лет, значит, он мертв. А сейчас он был бы уже дряхлым старцем. Жениться он не успел, наследником не обзавелся. Пойдем дальше. Герман Кренге, слышали о таком?

– Смутно припоминаю.

– По знатности рода он превосходил всех соратников, а заодно и противников, несмотря на то что был простым армейским полковником. Потомок графов Свантерских, а их родство с Йосселингами, правда по женской линии, не подлежит сомнению, в отличие от Вирс-Вердера.

– Но Свантеров вроде бы те же Йосселинги и выкорчевали.

– Старшую, владетельную ветвь. Кренге принадлежал к младшей. Может быть, поэтому на власть он не претендовал, уступив место вождя Тальви. Но для Дагнальда, власть которого была очень шаткой, он представлял несомненную опасность. Герман Кренге умер в заточении здесь, в Эрденоне, зимой 1628 года. Никогда не слышал, чтоб у него была семья.

– Возможно, у него остались наследники или просто родичи, но действительно, если они не проявили себя за десятилетия, их все равно что нет.

– Есть еще святой Альдрик. Погиб в сражении в сентябре 1627 года.

– Так он же святой, а какие у святого жена и дети?

– Правильно… Кажется, мы перечислили всех, есть еще персонажи последующих лет, все эти «исконные эрды», последователи Ангела-Мстителя, и кровавые фарсеры из замка Бодвар… но ведь речь идет о более ранних событиях? И все притязавшие на власть в Эрде помимо императорской воли погибли. Это, конечно, можно считать закономерным. Но то роковое обстоятельство, что ни у кого из них не оказалось наследников… перст ли это Божий…

– Роберт, вы – чиновник, следовательно, человек разумный. Изучали законы, имеете дело с финансовыми документами. А рассуждаете, как поэт… или романист. Почему непременно кровная месть? И говоря об участниках тех событий, почему вы сводите все к отдельным личностям?

– Если не личности, то кто же? Не понимаю, о чем вы.

– Организации, друг мой. Заметьте, я не ангелистов каких-нибудь имею в виду или пресловутое Вольное братство контрабандистов. Я о вполне почтенных сообществах, имеющих определенные материальные интересы. Например, мне приходилось слышать, что к заговору имел касательство орден Святого Барнабы. А также что обе стороны были связаны с южными финансистами, конкурировавшими между собой.

– Но, судя по тому, что барнабиты в войне не участвовали, а орден неизменно пользовался покровительством короны, вас ввели в заблуждение. Что же до карнионских финансистов… «Южное золото» было едва ли не главным жупелом тех лет, и противники яростно обвиняли друг друга, что они этим золотом пользуются. Возможно, это домыслы, но правдоподобные, вынужден признать. Вам не хуже, а лучше меня известно, что карнионские торгово-промышленные круги не столь едины, как у нас порой представляют. Укрепить свои позиции в Эрде, подпитывая деньгами кое-кого из претендентов, чтобы его руками избавиться от соперников, – вполне в духе южан.

– Но никто из них не мог представить, что это приведет к такой катастрофе.

– Кто знает? Междоусобица в Эрде была выгодна многим на Юге. Имен, правда, я не назову, документов не сохранилось, доказательств нет.

– В любом случае это уже не имеет значения. Сейчас положение в империи стабильное, и вы сами сказали, что его светлость привлекает южные капиталы вполне открыто.

– Это вы об Оране? «Дом Орана» – это уже не просто деньги. Он владеет многими предприятиями. Начинали Ораны с мануфактур – чего скрывать, в Карнионе издавна производились лучшие ткани в империи, но в последние десятилетия они сильно расширили свои интересы. У Лейланда Орана литейные заводы, он разрабатывает месторождения в Открытых Землях – разумеется, это может принести выгоду и нашей провинции.

– На Юге я слышал, будто часть своих предприятий Лейланд Оран заполучил, разорив Роуэнов.

– Таких тонкостей я не знаю.

– Кстати, я позабыл название города, возле которого сосредоточены шахты Орана.

– Галвин. Однако я там никогда не был.

– Я тоже. – Здесь Мерсер не солгал. – Но в целом это была любопытная беседа.

– Принесла ли она какую-либо пользу?

– Это выяснится впоследствии.

Больше Китцеринг не посмел его расспрашивать. Он был на хорошем счету в канцелярии, знал свое дело, но был человеком увлекающимся. Иначе трудно объяснить обстоятельства, по которым он потерял важные документы. Если б Мерсер их не нашел, Роберт Китцеринг, возможно, сохранил бы жизнь, но не свободу, а на его карьере можно было бы поставить жирный крест. Они с Мерсером никогда об этом не говорили, но Мерсер не сомневался: чиновник ничего не забыл.

Об Анкрен они в тот вечер не сказали ни слова, однако, поднявшись наверх, Мерсер обнаружил ее в отведенной ей комнате. Она читала роман Бергамина с таким видом, будто вообще не покидала дома. Мерсер в этом сомневался.

– Я смотрю, ты уже много прочла.

– Дошла до места, где эта пара злодеев, Лизиарт и Лизиска, сговариваются погубить принца с принцессой и завладеть алмазной шпагой.

– И как впечатление?

– У меня такое чувство, будто этот капитан Бергамин – одно из тех созданий, которых я показываю, когда навожу морок. Нечто несуществующее.

– Здесь ты ошибаешься. Капитан Бергамин существует. Это, помимо меня, может подтвердить и хозяин дома. А госпоже Омаль, как выяснилось, пришлось исхлопотать ему место коменданта крепости в Галвине.

Мысль о том, что такая личность, как капитан Бергамин, может иметь отношение к происходящему, была нелепа. Но Мерсер не любил совпадений. И вдобавок Бергамин находился в Эрденоне примерно в то же время, когда происходило совещание у примаса.

– Анкрен, там в книге есть портрет автора… довольно похожий, если убрать лавровый венок. Ты не припоминаешь – был ли Бергамин в доме архиепископа?

Анкрен раскрыла «Связанных верностью» в начале, вгляделась.

– Нет, никого даже отдаленно похожего я там не видела… если Бергамин все-таки не морок. А с чего ему там быть?

– Ты сказала, что некоторые участники совещания появились со свитой. Бергамин, возможно, находится в зависимости от Лейланда Орана. А Оран там был.

– Был. Держался так, будто Папа Римский – его бедный родственник. А всего-то привез пустой реликварий, правда весь усыпанный драгоценностями. Камень, который там изображал сердце, был величиной с мой кулак. Я еще подумала: таких рубинов в природе не бывает. Но я не слишком разбираюсь в драгоценных камнях, а там наверняка были люди, способные отличить подделку…

– Конечно, – отозвался Мерсер. Следовало проверить еще одну догадку. – Кроме того, ты упоминала, что там присутствовал приор барнабитов. Ты не запомнила его имени?

– Отчего же. Ларком его звали. Антон Ларком. Тоже держался как король. Вещал, будто помнит утерянные реликвии наизусть, и зрел разрушенный собор Св. Иоанна в его славе – поскольку молодые годы провел в Эрде перед самой войной…

– Я знаю… то есть я знаю, что он живет в Эрденоне. Видел его сегодня у Марии Омаль.

– Ты считаешь, это тот, кого мы ищем? – Анкрен отшвырнула книгу.

– Нет. Безусловно, нет.

– А почему? Ты говорил, что наш заказчик живет в Эрденоне или рядом с ним, – и пожалуйста, Ларком живет в Эрденоне. И он что-то знает про эти чертовы реликвии!

– Подумай трезво! Зачем ему надо было засылать тебя в дом примаса, чтоб осмотреть реликвии, когда он сам там был и все видел? И зачем ему нанимать каких-то головорезов, когда у него под рукой целый орден хорошо обученных вояк?

– Может, он затеял что-то втайне от ордена. И убирает свидетелей, чтоб его хозяева не пронюхали? Хотя… Ладно, может, ты и прав.

– Я хочу сказать, что Ларком – не наш убийца, но от него может идти ниточка…

Но Мерсер не был в этом уверен. И что-то еще из высказанного сегодня тревожило его. В замечаниях Китцеринга, большей частью бесполезных, промелькнуло нечто крайне важное… однако Мерсер не мог вспомнить, что именно.

– Но ты нашел след?

– Ищу… Завтра снова пойду к Марии Омаль.

– Она же тебе в матери годится!

– Да хоть в бабушки. – Мерсер хотел было сказать, что от Марии Омаль ему нужны только сведения, но потом подумал: а почему он должен оправдываться? – Ты меня угнетаешь своей ревностью. То тебе Тильда из гостиницы покоя не дает, то госпожа Омаль… и это при том, что между нами чисто деловые отношения!

Анкрен смотрела на него, двусмысленно улыбаясь.

– А ты хотел бы иного?

– Хватит шутки шутить. Ты смеешься над моими догадками, а своих не высказываешь.

– У меня нет догадок. Я не такая умная, как ты.

Мерсер направился к двери, но, не дойдя, остановился:

– А когда ты успела выяснить, что Мария Омаль годится мне в матери, если еще вчера ничего о ней не слышала? Следила за мной? Нехорошо…

– За тобой – нет. Но я не весь день сидела дома и читала этот увлекательный роман. Я обошла многие улицы, а также торговые галереи… И вовсе не для того, чтоб обновить свой гардероб…

– И в каком облике, позволь узнать?

– В своем собственном.

Мерсер вышел. Анкрен снова взялась за книгу и хмыкнула.

– Алмазная шпага? Надо же. И как он это себе представляет?

Вы, студиозус, народ особый,

Вы, что привыкли с давних пор

Деньгибус тратить не для учебы,

А на танцибус эт случайный амор,

Продавайте книги, бросайте вздор,

Чем пер платеас шляться, вконец охмелев,

Кончайте драки, ступайте, вояки,

На мужикибус выместив гнев![2]

Студенты славного Эрденонского университета, застрявшие в городе на вакации, горланили песню с таким рвением, что, приложи хоть толику его к учебе, давно бы стали магистрами.

Помимо любимого всеми северными сословиями пива, они прикладывались и к полюбившейся в последние десятилетия водке, по-университетски называемой «аквавита», или «спиритус вини», и прежде считавшейся исключительно лекарственным средством. Но до того состояния, в котором студиозусы действительно стали бы сводить счеты с мужичьем, то есть бить окна в ремесленных кварталах либо переворачивать телеги на рынке, они еще не дошли. В преддверии грядущих баталий хозяин не гнал их. Судя по тому, что молодые люди могли позволить себе надираться в «Розе и единороге», они были не из самых бедных семей. Если б они вздумали буянить, так для того существуют слуги и вышибалы. А что орут немузыкально, так сюда люди с нежным слухом не ходят.

К тому же время было еще раннее, народ только начал собираться, и внимания заслуживал каждый посетитель.

Так же полагала и Анкрен.

В герцогстве Эрдском положение женщин издавна было свободнее, чем в бывшем королевском домене, ныне – столичной области империи. И даже теперь, когда многие древние обычаи отмерли или забылись, одинокая женщина в пути или во временном пристанище, вроде гостиницы или харчевни, конечно, заслуживала жалости из-за бедности, не позволявшей ей нанять слуг, но не считалась полностью погибшим созданием. Это касалось и мелких сонных городишек, как Аллева, и такого вавилонского сонмища, как Свантер.

Не то в Эрденоне. Здесь более всего укоренились тримейнские правила жизни, и если женщина без спутника входит в харчевню, она либо монахиня, либо проститутка, третьего не дано (знатных дам, ищущих приключений на свою голову, в Эрденоне еще не водилось). Анкрен было все равно, за кого ее примут, лишь бы не мешали.

«Розу и единорога» она выбрала не только потому, что заведение располагалось не слишком далеко от дома Роберта Китцеринга. Анкрен не в первый раз была в Эрденоне и знала, что эта гостиница с харчевней и питейным залом – не самая дорогая, но одна из самых приличных в городе, посещаема и публику здесь можно застать самую неожиданную.

Анкрен не прибегала к умению «отводить глаза» без необходимости. Сейчас был обратный случай: именно необходимость заставила ее появиться в собственном облике. Нужды нет, что на нее тотчас же обратят внимание.

Она солгала, сказав, что только двое в империи, Прокоп и Мозер, знали о ней правду. Был еще один человек, но в этом Анкрен не созналась бы и под пыткой. Однако в Эрденоне у нее никогда не было посредника. Тому имелись особые причины.

Новые порядки не то чтобы уничтожили преступность в столице провинции, но сильно по ней ударили. Наместники проводили в жизнь имперские законы с большим тщанием. Это коснулось всех крупных городов Севера, но в Эрденоне было особенно заметно. В первые годы правления генерал-губернаторы даже не сажали преступников в тюрьмы, да и тюрьмы находились в плачевном состоянии. Их либо казнили после ускоренной судебной процедуры (а застигнутых на месте преступления разрешалось казнить там же, без суда), либо отправляли на пожизненную каторгу, и не в пределах империи, а за море, в Дальние Колонии. Горожане, утомившиеся от безобразий в годы смуты, приветствовали такой образ действий. Нынче о временах междоусобицы мало кто вспоминал, но в Эрденоне по-прежнему находился крупный воинский гарнизон, городская стража по сравнению с той, что была при герцогах, была увеличена вчетверо, действовала сыскная полиция (и поговаривали также о наличии полиции тайной, наподобие аналогичной имперской службы). Еще существовало специальное воинское подразделение, подчиненное непосредственно наместнику. Как знак отличия, они носили красные перевязи, за что и были прозваны «красной бригадой».

Все вышеперечисленное не означало, что в Эрденоне не убивали и не грабили, не ввозили товар беспошлинно, воры не срезали кошельков, опекуны не пускали по ветру состояние сирот, жены не подсыпали мужьям отраву в суп, а чиновники, упаси боже, прекратили брать взятки. Просто это делалось менее откровенно, чем в других городах. Преступники расползлись по окраинам, бандитские шайки не расхаживали открыто средь бела дня по подвластным кварталам, как в Свантере, а деловая братия держалась осторожно, ибо в рядах ее всегда мог оказаться доносчик, о чем в благословенные герцогские времена и помыслить было невозможно. Или так уверяли.

От прежних, еще более ранних времен сохранился и условный язык жестов, не известный более нигде в империи. Волчья Пасть уверял, что язык этот создали тысячу с лишком лет назад воинственные эрдские кланы и он много старше самой империи. Анкрен в эти рассказы не верила, к языку относилась как к детской игре, но выучила его. Иногда это бывало полезно. И сейчас Анкрен воспользовалась им. Когда хозяин сурово воззрился на женщину в строгом приличном платье и шелковой косынке, никак не похожую на тех, что без спутников заходят в питейный зал, она без слов сказала ему: «Нет злых намерений».

Хозяин, пожилой упитанный мужчина в опрятном кафтане, темноглазый, видимо с примесью южной крови, ничего не ответил, но по тому, как дернулась его голова, Анкрен не сомневалась: ее поняли. Подозвав слугу, ушастого малого в переднике, хозяин указал на стол в дальнем углу зала. Туда и проводили Анкрен.

Гостиница «Роза и единорог» была выстроена после войны. Это было ясно из самого названия, где объединялись гербы империи и бывшего герцогства Эрдского. На вывеске белый эрдский единорог стоял возле имперской розы, как смирная лошадка у коновязи. Сама гостиница представляла собой большое, удлиненное здание, разделенное на два крыла. Вопреки обычаю, общий зал располагался не на нижнем этаже, под номерами, а вместе с кухней занимал отдельное крыло, соединенное с жилым коридорами. Однако жилое и «питейное» заведения имели отдельные входы. Не всем это нововведение пришлось по нраву, однако приватность обеспечивало, и это оценили как постояльцы, так и выпивохи. Нравилось и то, что потолки в зале были выше обычного, точнее, их вовсе не было. Когда по праздникам зал арендовали ремесленные или торговые гильдии, на потолочных балках под крышей развешивали дополнительные светильники (тележные колеса с укрепленными свечами). Столы сдвигали к стенкам, нанятые музыканты наяривали на волынках, цимбалах и барабане, бюргеры с женами отплясывали в свое удовольствие и чувствовали себя не хуже, чем гости во дворце генерал-губернатора, где на балах зажигали драгоценные люстры, а на хорах играли сладкозвучные скрипки, флажолеты и гобои.

Но бывали в «Розе и единороге» и другие посетители, ради которых дополнительных свечей не зажигали.

Правда, сейчас свечи не горели совсем по причине летнего времени и раннего часа. А посетителей, кроме разухабисто веселящихся студентов и Анкрен, еще не было. Но вскоре публика начнет собираться у стойки и на некоторых столах зажгут масляные лампы…

Ушастый, проводив Анкрен к столу, и не думал удаляться.

– Что мадам прикажет? У нас кухня не хуже, чем в Тримейне.

– Так ли?

– Да хоть побожусь!

– Тогда неси настойку на чайных листьях.

Слуга озадаченно вытаращил бледные глазки.

– Виноват… сегодня уже закончилась.

– Ну вот, а божиться собирался. Что у вас еще на кухне есть?

Она со скукой выслушала перечисленное. Шутка, конечно, была бессмысленной: Анкрен прекрасно знала, что ее любимого напитка не подают и в Тримейне. Не прижился, в отличие от кофе.

– Ладно, давай ветчины, что ли, с редькой. И бутылку реутского. – Она бросила на стол серебряную крону, и слуга исчез.

Есть пока не хотелось, но нужно было чем-то себя занять. Хозяин понял, что она пришла сюда не просто перекусить, раз посадил ее в угол, откуда прекрасно просматривался зал. И, несмотря на ее предупреждение, нервничает. Это значит, что не исключены те самые, не слишком обычные, посетители. Или хозяин опасается, что в зале будут крутиться ищейки. Напрасно он боится, что Анкрен здесь заметят. Сегодня она как раз и добивается, чтоб ее заметили. Но по особой, только ей известной причине.

Хотя Анкрен кое-что скрыла от Мерсера, почти все ею сказанное было правдой.

И относительно его замыслов – тоже. При всем скептическом отношении она не собиралась мешать. Пусть себе ищет вчерашний день в доме старой шлюхи. Хотя, говорят, там бывают и шлюхи молодые.

Анкрен не имела ничего против шлюх – занятие как занятие. Скорее ей было неприятно, что Мерсер относится к женщинам лишь как к источнику сведений. Ладно, он хотя бы не врет и не притворяется. И умный. За единственным исключением самый умный из всех мужчин, с кем ее сводила жизнь. Поэтому Анкрен внимательно прислушивалась к его рассуждениям. И сделала из них полезный для себя вывод: за тем, кто попытался ее обмануть и убить, не стоят Церковь, имперская тайная служба или другая могущественная организация. Убийца (будем называть его так) предпринял эти действия по личным побуждениям, черт его ведает каким, главное – ресурсы и возможности его ограниченны. Если верить Мерсеру, десять-двенадцать наемников – вот все его (или ее) силы. Первоначальный успех убийцы объяснялся внезапностью. Но стоило его людям промахнуться один раз, и все планы пошли наперекосяк.

Что в результате? А вот что. Наш человечек завел связи с преступным миром Эрда, не сам, конечно, а через своего холопа Венделя. Не такие, чтоб захомутать настоящих деловых, но достаточные, чтобы нанять ребят с ножиками. И то же время не брезгует прибегать к услугам ищеек. Это значит Вендель за прошедшие недели, когда его хозяин понял, что произошел облом, наверняка успел навербовать новых головорезов, а может, нанял и сыщика, как прежде нанимал Мерсера. Правда, судя по нынешнему затишью, в Хонидейле полегли все, кто видел Анкрен в Аллеве. Но Вендель знает ее в лицо и может подробно описать – Мерсер ведь узнал ее по этому описанию.

Ну, так она не станет изменять внешность. В этом вся и штука.

Вендель и его господин хитры, но им еще предстоит узнать: Анкрен находят, только когда она позволяет себя найти. И ловят, когда она позволяет себя поймать.

А вот Мерсера к этому привлекать незачем. Нечего ему лишний грех на душу брать, молод еще. Он, конечно, очень ловко укокошил тех, на мызе, но с Анкрен, которая до последнего будет уклоняться от схватки и даже оружия с собой обычно не носит, ему по этой части не сравниться.

Тени в зале обозначились резче – за окном стало смеркаться, внесли лампы. Студиозусы несколько приумолкли, поскольку почали новый бочонок пенного. За соседним столом играли в карты. В пылу борьбы с преступлениями в Эрдской провинции наместники пытались было запретить любые азартные игры, а именно: шахматы, шашки, карты и кости. Но постепенно запрет был снят. Причиной тому, как уверяли, была не только неискоренимость порока, но и брошенное в самых высоких столичных сферах словцо, что оный запрет слишком уж отдает протестантскими нравами. Правда, сохранились определенные ограничения: заведения, где дозволялось играть, платили особый налог, и единовременные ставки не должны были превышать пятнадцати серебряных крон. Но вряд ли кто верил, что запреты эти нерушимы.

– Дама не скучает в одиночестве? – раздался над ухом Анкрен незнакомый мужской голос.

– Дама никогда не скучает. Дама ждет.

– Кого? – вопрошавший шагнул в сторону, так что Анкрен могла его видеть. Он был средних лет, с грубоватым, но не лишенным привлекательности лицом, острым носом и тяжелыми веками. Облачен был в темно-зеленый, наглухо застегнутый кафтан, с черной оторочкой по бортам и петлицам; в черные штаны, нитяные чулки и башмаки с металлическими пряжками. Оружия при нем не было видно, что, по опыту, ничего не означало.

– Еще не знаю, – серьезно ответила Анкрен, – может быть, вас.

– Тогда вы не станете возражать, если я подсяду?

Анкрен выдержала паузу. В поле ее зрения попало лицо владельца «Розы и единорога». Почтенный гостинник кусал губы, на носу его блестели капельки пота. Это лучше всяких условных знаков говорило об опасности.

– Не стану. Мне ведь нужно понять, вас ли я жду.

Собеседник Анкрен отодвинул стул и сел напротив. Шляпу – широкополую, фетровую, без пера, только с черной лентой вокруг тульи, он не снял. Несмотря на это, Анкрен заметила, что парика на нем нет, но он коротко острижен, будто время от времени вынужден парик надевать. Как чиновник. Впрочем, военные старой закалки и люди строгих религиозных правил также стриглись коротко.

– Кружку темного, – распорядился он, не удосужившись проверить, слышат ли его. Заказ тотчас был исполнен. Далее он обратился к Анкрен: – Вы не похожи на тех женщин, которых можно застать в вечерний час в питейном заведении, даже таком приличном, как «Роза и единорог».

– Все зависит от целей, которые приводят нас в питейное заведение.

– И эти цели, насколько я понимаю, не имеют ничего общего с тем, чтобы навязываться мужчинам?

– Я никому не навязываю свою компанию. Мне навязывают. Иногда.

Все это напоминало ее знакомство с Мерсером, но, в отличие от Мерсера, этот человек даже не пытался прикидываться, будто Анкрен интересует его как женщина. И конечно, он не ответил, как Мерсер: «Камень в мой огород». Смотрел пристально – изучал. И ждал. Классический прием: тяни паузу сколько можешь, пока собеседник сам не выложит, что нужно. Похоже, она нашла своего сыщика.

– Может быть, меня привела сюда жажда, – неопределенно сказала Анкрен.

Узкие глаза под тяжелыми веками блеснули.

– Не жажда еды и питья… а жажда слов Господних?

Анкрен искренне удивилась этим словам. Неужто она ошиблась? Короткая стрижка, отсутствие украшений в одежде, шляпа без пера… Религиозный фанатик? Но он слишком выдержанно себя вел.

Она оглянулась, ища подтверждения или опровержения своих догадок. Зал был уже переполнен. Дородные девицы в пестрых чепцах и полосатых юбках сновали между столами. Студенты задирали каких-то типов, смахивающих на приказчиков, правда, дальше слов дело пока не шло. Мастеровые на отдыхе, проезжие купцы, комиссары из хлебного ведомства, припав к блюдам, кружкам, округлостям подавальщиц, начинали предаваться дозволенным радостям. Игроки шлепали картами о стол.

– Вы совсем не едите и не пьете, – сказал собеседник Анкрен.

– Ну, вы же сами упомянули насчет еды и питья…

– Может, у вас нет денег, чтобы расплатиться?

– Что такое деньги? Нынче их полно, а завтра нет ни гроша. Но все гоняются за ними… хотя саван с карманами не сошьешь…

Все-таки она не ошиблась. У каждой ищейки свои методы; этот будет соблазнять ее деньгами. Ладно, сыграем в поддавки…

Тех, кто был за соседним столом, больше волновали другие игры. Как в любой стране, в Эрде-и-Карнионе короли, дамы и валеты изображали библейских и эпических героев, а также наиболее прославленных рыцарей древности, их имена в разговоре заменяли названия мастей.

– Шестерка червей.

– Герцогиня Мехт.

– Радульф Тримейнский.

– Ха! Моя взяла! Ангел с мечом! Гони денежки!

– А это видел? Царь Давид, король Артур и Пентесилея!

– Моя карта старше! – игрок имел основания так утверждать: «ангел с мечом» обозначал пикового туза. Но противник его полагал иначе.

– Черта с два! Сдох твой ангел!

– Укороти язык, кощунник! – окрик раздался из-за соседнего стола – один из скромных горожан, мирно коротавший вечер в компании таких же незаметных личностей, вскочил с табурета.

– А твое какое собачье дело? – ощерился игрок. – Тебя звали? Я только что ангела убил, а он лезет!

– Как смеешь богохульствовать, тварь! Ангела он убил! Казнь тебе вечная за такие слова и геенна огненная!

– Это где же я богохульствовал? Я что, Церковь оскорбил, перед святыми дарами на колени не встал? Я про карту говорил! Ангел твой с мечом – карта игральная, бумажка размалеванная, грязная, мне же, однако, кучу денег принесет!

– Вы слышали, братья, каково он об ангеле нашем глаголет! Да не жить тебе, иуда, после этого! Подохни, грешник, для смерти вечной! – В руке уже не тихого горожанина внезапно оказался длинный нож. Его товарищи также, проявляя чудеса благочестия, достали клинки.

– Ура! – завопил кто-то из студентов, вываливаясь из-за стола. – Щас приложим… кого-нибудь.

Служанки, визжа и громыхая по половицам, словно конница на марше, бросились к выходам. Хозяина «Розы и единорога» нигде не было видно. Что характерно, исчез и вышибала-охранник, при том что его вмешательство было необходимо. Мало того что поборники благочестия набросились на картежников; студенты, не очень разобравшись, в чем дело, принялись тузить приказчиков – безо всякого упоминания ангела-туза.

Кто не собирался вмешиваться, так это Анкрен. Но, к большому удивлению, ее руку крепко схватили и прижали к столешнице. С чего вдруг сосед проявил такую прыть, она поняла только в следующее мгновение.

Двери распахнулись, на пороге, а также при выходе из жилого крыла показались крепкие ребята в камзолах из буйволовой кожи. На перевязях ярко-красного цвета, кроме широких шпаг, более напоминающих тесаки, висели пороховницы и патронташи, в руках были мушкеты.

– Всем лечь мордой на пол и бросить оружие! – заорал один из них. – Кто не подчинится – берем как ангелиста!

Вопреки ожиданиям, приказу подчинились отнюдь не все. Во-первых, ангелисты, пойманные в ловушку, не собирались сдаваться без боя. Не полегли на половицы и студиозусы, обиженные тем, что их лишили вожделенной драки.

– Бей мужичье! Бей краснобригадовцев! – Самый рьяный схватил со стола лампу и швырнул о стену. То, что мученик науки тут же рухнул, получив прикладом по голове, не остановило его товарищей. Их подвергли подобному же вразумлению. Сосед Анкрен, волоча ее за собой, поднялся из-за стола, но без намерения вступать в драку.

– Все в порядке, парни! – крикнул он. – Возьмите эту бабу – она одна из них!

И тут же взвыл – воспользовавшись тем, что он отвлекся, Анкрен вывернула ему руку и одновременно подсекла под колено, так что он невольно ее выпустил. Ей совсем не хотелось исчезать на глазах у всех, а для этого нужно было скрыться из виду хоть на миг. Рядом был опорный столб, и Анкрен спряталась за него. А дальше… шут с ней, с изобретательностью, покажем им кошку.

– Черт, где же она? Брысь, проклятая!

Долго так нельзя. Надо выбираться. Входы перекрыты, а у окон тоже люди – опытные попались. Есть слуховое окно, но оно высоко, не добраться… Разве что… Это что за цепь, не якорная же? Верно, они на таких по праздникам люстры свои колесничные подвешивают, потому с балки и свисают. Что же, по вантам лазить было труднее. Правда, тогда на ней не было этих юбок… кошки по цепям не лазают, ну так уж простите, кошка не настоящая.

Идти по балке оказалось неожиданно легко – если сравнить, каково было драться, стоя на канатах. Больше усилий приходилось тратить на то, чтобы сохранить морок. Вряд ли кто-то сейчас задирал голову, чтобы полюбоваться, как Анкрен сияет над залом своим исподним, но все же осторожность не помешает.

Однако она глянула вниз. Драка была в разгаре. Студенты с криком «Гип-гип-ура!» кидались на солдат, не причиняя тем, впрочем, серьезного урона, и лишь замедляли продвижение, наравне с упавшими скамейками и разбитой посудой. Малочисленные, но совершенно трезвые ангелисты были гораздо опаснее. Что удивительно – на стороне «красных» против ангелистов сражались двое картежников, причем весьма сноровисто, – и никто им лечь мордой в пол не приказывал. Мужчина в зеленом кафтане озирал поле боя, как полководец.

Слуховое окно, к счастью, не было застеклено, и Анкрен без помех удалось выбраться на крышу. Черт, сколько это будет продолжаться? Опять сигать из окна… и даже на мостовую спуститься нельзя – там полицейские…

Ладно. Сегодня она снова допустила ошибку. Но на сей раз ошибся и сыщик.

11. Любовь среди загадок

Когда арестованных выволокли из «Розы и единорога», сержант «красной бригады», человек дотошный, спросил у руководившего операцией:

– Капитан Форсети! С чего вы взяли, что та баба была из ангелистов?

– А кем же еще ей быть? Ходит в черном, изъясняется притчами из Святого Писания, говорит, будто деньги – это прах…

– Но вроде среди этой братии раньше женщин не водилось. Среди главарей, по крайности.

– Все течет, Лойс, все меняется. Донесли мне, будто в Аллеве одна объявилась и натворила дел. По описанию – та самая… И куда она делась, будь она проклята?

– Эк она у вас славно вывернулась, капитан, – сказал один из «картежников». – Откуда силы взялись?

– Они же все бешеные, ангелисты, – подхватил его собрат. – Другие люди как люди, а эти… То, понимаешь, сидят тише воды ниже травы, молитвы бормочут, хоть над ухом у них из пушек стреляй. А то слово безобидное услышат – и кидаются все кругом крушить и добрым людям брюхо потрошить.

– На то и был расчет. Ходили слухи, будто здесь главари ангелистов сходки свои устраивают – у самой площади Правосудия! – но никак они себя не выдавали.

– Что же! Они наглые, зато мы хитрые!

– Не заноситесь, парни, – пресек капитан восторги сыщиков. – Вы неплохо поработали, но нужно было не глазеть, как начальство носом в пол тычется, а ловить бабу. Гостиницу всю перетряхнули?

– Да, капитан.

– Ладно, придется самому. – Он оглядел тех, кто оставался у гостиницы в мерцающем свете щитковых фонарей. Городские стражи бердышами пихали под бока арестованных. К ним относились нарушители общественного спокойствия, в первую очередь студенты, и все личности, показавшиеся служителям порядка подозрительными. Полдюжины полицейских возле крытого возка охраняли главный улов: четверых мужчин, крепко связанных, с мешками на голове. Эту меру предосторожности при перевозке заключенных тайная полиция заимствовала у Святых Трибуналов. Далее стояли гвардейцы генерал-губернатора, их перевязи в темноте казались черными.

К гвардейцам капитан Форсети и обратился:

– Прочешите окрестные кварталы. Я с вами. – Далее он приказал одному из «картежников»: – Расплатишься с гостинником. Его светлость не желает, чтобы его добрые подданные несли убытки. Всю эту сволочь – в Курятник. Завтра разберемся, кто чистый, кто нечистый. А этих, – он кивнул в сторону людей с мешками на голове, – сами знаете куда. После облавы я вас догоню.

Эрденон, как город до некоторой степени столичный и себя уважающий, мог похвастаться тем, что в стенах своих содержит не одно узилище. Городская тюрьма Сент-Алексис, самая старая из всех, непочтительно именовалась Курятником, возможно потому, что среди тамошних заключенных было немало женщин, особенно в послевоенное время, когда количество проституток выросло до невиданного на Севере числа. Сейчас оно значительно уменьшилось, но жаловаться на пустоту камер коменданту Курятника не приходилось. Кроме шлюх и уголовных преступников, сюда попадали пьяницы, буяны, игроки и несостоятельные должники, так что в камерах было скорее тесно, чем просторно. Сидеть там, конечно, было не сахар, но считалось, что это цветочки в сравнении с Фортецией – военной тюрьмой для злоумышлявших против государства и Церкви. Были еще темницы под резиденцией генерал-губернатора. Про них точно никто ничего не знал, но все боялись.

Капитан Форсети не сказал, может быть нарочно, куда следует везти арестованных сектантов, – в Фортецию или к наместнику, но, видимо, полицейские и так это знали. Они сноровисто покидали ангелистов в тюремный возок, заперли дверь. Один сел за кучера, двое устроились на доске, прибитой снаружи к задней стенке возка наподобие скамейки. Еще двое сопровождали возок верхом, и, наконец, в авангарде шел полицейский с фонарем. Для скорости он мог бы сесть на одну из упряжных лошадей, но сейчас, после наступления темноты, по узким улицам предпочтительнее было двигаться шагом.

Предпринятые меры предосторожности были не лишними. В отличие от многих других еретиков и сектантов, полагавшихся в основном на слово Божье, ангелисты предпочитали подкреплять свои доводы железом и свинцом. Ангел-Мститель, явившийся, как уверяли, взору основателей секты, был вооружен обнаженным мечом, и ступившим на путь ангельский следовало подражать ему. Ангелисты никогда не считались умелыми бойцами, изучать воинское искусство было ниже их достоинства, но фанатизм и пренебрежение к тому, что ценят обычные люди, а также полная непредсказуемость поступков заставляли власти опасаться их.

Теперь во тьме тюремного возка они сбились в кучу, лишенные возможности видеть не только происходящее снаружи, но и друг друга. Будь на их месте какие-нибудь лютеране, они бы хором затянули псалмы. Но эти молчали. Хотя, возможно, молились про себя. Или пытались угадать направление пути по громыханию колес и стуку копыт по булыжной мостовой, по редким окликам стражников.

Поэтому, когда стражники разом завопили, а лошади заржали, ангелисты не могли понять происходящее. И не до этого было. Лошади рванули с места, словно обезумев, возок трясло и кидало, с криками ярости и боли стражники, не удержавшись на задней скамейке, полетели на мостовую. О том, что делают их конные товарищи, оставалось только гадать. Среди общей ругани то и дело поминали пожар. И когда с одного из ангелистов при особо сильном толчке свалился надетый мешок, он, подкатившись к двери и припав к ней лицом, вроде бы увидел сквозь щель пламя, объявшее дома и окружившее возок. Ни треска огня, ни грохота рушащихся балок не было слышно, однако громыхание колес совокупно с бранью, ржанием и визгом были оглушительными.

Потом возок рванулся так, словно лошади, впряженные в него, обрели крылья или, что проще, поднялись на свечку и заплясали. Постромки оборвались, и возок рухнул набок. Будь это обычная карета, пассажиры вылетели бы на мостовую и переломали себе кости. Но запертая дверь спасла жизнь арестантам, они отделались лишь синяками, в крайнем случае вывихами.

Лязгнуло железо – сбили замок. Дверь возка распахнулась, и тот арестант, что избавился от мешка, увидел, как в проеме явилось тонкое лицо в обрамлении растрепанных светлых волос.

– Ангел-Мститель… – выдохнул он.

– Не пори горячку. Выходите все, и быстро!

У двери стояла женщина с мушкетом. Даже ангелист мог сообразить, во-первых, что ангелы не пользуются огнестрельным оружием, во-вторых, судя по тому, как женщина держала мушкет, стрелять она не собиралась, а сбила замок прикладом. В присутствии ангелов засовы должны падать сами. Тем временем женщина также разглядела, что трое арестантов ее не видят, а четвертый не в силах освободить их.

– Черт! – с этим восклицанием, окончательно перечеркнувшим ее принадлежность к ангельскому сонму, она бросила мушкет и подхватила тесак стражника, лежавшего в беспамятстве на земле. Лезвием подцепила веревку на запястьях ангелиста и перерезала ее. Освобожденный нагнулся и стал стаскивать мешки с товарищей.

– Живее! Бежим, пока все кодло не опомнилось! – торопила его женщина.

– Так руки же… – просипел кто-то из сектантов.

– Ноги-то у вас свободны!

Они рванули в переулок вслед за женщиной. Зрелище, надобно сказать, было дикое: впереди патлатая особа с тесаком, за ней то ли гонятся, то ли поспешают четверо здоровых мужиков в черном, среди которых только у одного не связаны руки. Но даже если кто-то из добрых горожан и выглянул из-за ставень, вряд ли сумел это зрелище оценить. Пламя, озарявшее путь тюремного возка, бесследно угасло, и ни одной полоски дыма не было видно на черном небе. Луна то выглядывала в проемы между черепичными крышами, то снова пряталась за ними, проявляя робость и любопытство. Ангелисты, поначалу растерявшиеся, спотыкались и отставали, но потом прибавили ходу и сравнялись со спасительницей; она же, наоборот, исчерпав силы или, может быть, решив, что достигла достаточно безопасного места, остановилась на перекрестке трех улиц.

– Ладно, братцы. Я свое дело сделала. Теперь все врассыпную.

– Погоди, – сказал первый ангелист. – Дай тесак, на братьях нужно срезать узы.

– Хорошо, – она протянула ему оружие. Пока сектант резал веревки, она отступила на шаг, чтобы отдышаться. Ее лицо в мертвенном свете луны казалось совсем белым, и усталость, выбелившая его, была больше той, что вызвана быстрым и продолжительным бегом. От изнеможения ее внимание рассеялось. Она упустила мгновение, когда на голову ей упал черный мешок – один из тех, тюремных, а к горлу прислонилось лезвие тесака.

Действия первого ангелиста изумили остальных.

– Брат, что ты делаешь?!

– Это ведьма, дьявол, который явился искушать нас!

– Ты обезумел! Эта женщина нас спасла!

– Нет, вы слепы! Вы не заметили, как в том вертепе, где схватили нас прислужники Маммоны, она превратилась в адскую кошку, а я видел это своими глазами! А потом предстала нам в облике Ангела-Мстителя. Но сказано: сатана может явиться в обличье ангела света!

– Но зачем тогда нужно было спасать нас?

– Чтобы вернее погубить! Те, что ввергли нас в узилище, пытали бы жалкую плоть, а этой окаянной надобны наши души! Говорю вам – она пришла в зареве пламени сатанинского, и ад следовал за ней. Но перед нами силы адские бессильны – держите ее!

Ангелисты, сдвинувшись, схватили женщину за руки и плечи.

– Слышите – она молчит! Силы адские отступают. Но прежде, чем она измыслит хитрость, нужно убить ее!

– Как? Ведьму палят огнем, а развести костер не из чего…

– Я слышал, если отрубить ведьме голову, не глядя ей в глаза, она не оживет.

– Истинно так! Сам Господь вложил мне в руки сей меч. Держите ее крепче и не отпускайте, какой бы облик она ни приняла. А я исполню свой долг, даже если она оборотится в меня самого!

Лезвие отвели от горла Анкрен, но лишь для того, чтоб ударить по нему… И не ударили.

Воинственный ангелист качнулся назад и, всхлипнув, повалился навзничь, непристойно раскинув ноги.

– Господи! Что это?

– Не поминай Господа, дурень! Это сатана оцепенил Дариуса, чтоб ведьме помочь.

Другой сектант, отцепившись от левой руки Анкрен, нагнулся к упавшему.

– Он же мертвый, братья! Из-под спины кровь течет… Боже, помилуй нас!

– Да не болтай ты, а снеси ей голову, иначе нам не жить…

– Сейчас. Держите ее крепко, братья… ох!

Не успев поднять тесак, второй повалился рядом с первым. В это же время Анкрен, как будто дожидавшаяся подходящего момента, перехватила руку державшего ее, пригнулась и непостижимым образом перебросила его через плечо, приложив затылком о мостовую. Последний из ангелистов, не став дожидаться развития событий, бросился прочь.

Анкрен стащила с головы окаянный мешок и увидела Мерсера, выходившего из-за угла с балестром наперевес. Она не слишком удивилась, ибо уже знала свойства этого оружия поражать пулей бесшумно.

– Малый удрал, – сообщил Мерсер. – Снова будешь браниться, что я не оставил тебе пленных? Хотя тот, что валяется у твоих ног, вроде бы жив.

Она не ответила, и, вглядевшись в ее лицо, Мерсер не стал продолжать разговора.

– Ладно, пошли…

Брошенный ангелист застонал, не открывая глаз, и не попытался подняться. Поэтому Мерсер не тронул его. Он думал, Анкрен поднимет тесак, однако она молча двинулась прочь.

Покуда они петляли по темным улицам, Мерсер снова убедился, что его спутница хорошо знает город – они ни разу не забрели в тупик. Шум и суматоха, вызванные мнимым пожаром и нападением на тюремный возок, затихли: облава сместилась на окраины, а Мерсер с Анкрен возвращались к площади Правосудия. Анкрен молчала, и это Мерсеру совсем не нравилось.

За то недолгое время, что они были знакомы, им пришлось повидать и пережить кое-что похуже этой несуразицы с ангелистами, и драка в Хонидейле была более опасной и жестокой. Но Анкрен не приняла случившееся там близко к сердцу, равно как и предшествующие действия Мерсера, которые можно было счесть обманом и предательством.

Лишь когда они благополучно вернулись в дом Китцеринга и поднялись наверх, Анкрен нарушила молчание.

– Ты давно догадался? – тихо спросила она.

– О чем?

– Раз ты меня нашел, значит, знал, где искать. И почему.

– А, ты об этом… Сразу же, как ты упомянула, что в своих поисках не собираешься менять облик. Ты хотела, чтоб тебя выследили, верно? Твой излюбленный прием, как в Свантере. Хотела быть сразу наживкой и ловцом.

– Верно, – ее голос зазвенел и сорвался, и это не понравилось Мерсеру еще больше, чем молчание.

– В Эрденоне не так много мест, где ты могла бы ждать встречи с теми, кто ищет тебя. Но когда я услышал, что Форсети устроил облаву, начал опасаться, что опоздал. Тут еще крики про пожар, про то, что лошади понесли, а ты говорила, что лошади тебя слушаются. Значит, искать нужно было в другом направлении, не там, куда все побежали… Еле успел. Скажи на милость, что тебя связывает с этими бандитами, во имя Божье?

– Ничего. Их повязали, я их спасла, а они решили меня прикончить.

– И ты из-за этого расстроена? Не сделаешь добра – не узнаешь зла. Человек – скотина неблагодарная, уж это ты должна знать.

– Знаю, – тихо отозвалась Анкрен. – Разве в них дело? Во мне. – Она стиснула пальцы, и Мерсер с удивлением заметил, что у нее руки дрожат. От усталости? Сомнительно. Мерсер вспомнил, как она без усилий перебросила через плечо мужчину вдвое тяжелее и крепче себя… и ту вызывающую легкость, с которой парировала удары ножом в Хонидейле, сама будучи безоружной. И снова вернулась мысль: ни в Эрде, ни в Тримейне нет никого, кто мог бы ее научить таким приемам. Может быть, остался кто-то на Юге, но вряд ли. Нет таких людей в империи Эрд-и-Карниона. Однако ничего выспрашивать у Анкрен Мерсер не стал, потому что она бы его не услышала. – Ловец и наживка… Это меня поймали, как последнюю дуру! И нечего было корчить из себя невесть что. «Меня находят, когда я захочу!» Никогда того, чего я хочу, не получается. Никогда. Все только к худшему. И никто не виноват, только я сама. Полгорода перевернула, охрану разогнала и силы растратила без толку. Они мне голову сносить собрались, а я стою как столб и самого примитивного морока навести не могу. Неудачница, как есть неудачница, и всегда была такой! Что бы я ни сделала…

Дело шло к истерике. Следовало дать Анкрен пощечину и тем привести ее в чувство. А можно было подставить ей плечо – выплакаться.

И он предпочел последнее. Мало кто переносит женские слезы, но если совсем не позволять женщине плакать, она превратится в чудовище.

Мерсер подошел к ней, притянул к себе.

– Ну что ты… никто не виноват. И ты не виновата. Кто не ошибается? А ежели что и случилось, то все уже прошло. И главное – ты не одна. Ты не одна.

После этих слов ей полагалось разрыдаться. Но Анкрен не заплакала. Она резко подняла голову и взглянула Марсеру в лицо. Глаза ее, очень большие в полумраке, были сухи. И тогда он поцеловал ее в губы. Не потому, что решил утешить одинокую женщину, а потому, что хотел этого. С того дня, когда беловолосая женщина в черном отвернулась от морской дали и посмотрела на него. Так же, как сейчас.

А потом стало не до слез, и проклятая усталость безвозвратно исчезла.

Должно быть, отправляясь вместе в дорогу, они оба знали, что настанет утро, когда они проснутся в одной постели. И когда это в самом деле случилось, Мерсер лениво спросил:

– А как же наши деловые отношения?

– Сильно осложнятся, – серьезно отвечала Анкрен.

Она лежала, заложив руки за голову, – поза не слишком женственная, но для нее удивительно естественная. Одеяло сбилось, но Анкрен его не поправляла, видимо, нагота ее не смущала. Грудь у нее была полней, чем можно было вообразить при такой худобе.

– Кстати, мне следует тебя поблагодарить.

– За что?

– Ты же вчера спас мне жизнь. Забыл уже о подобной мелочи? Ну и вообще… В такую поганую минуту приятно услышать, что тебя любят, что жить без тебя не могут, даже если ты это всем говоришь.

Возможно, она хотела, чтоб он ответил: «Нет, только тебе, впервые в жизни».

– Ты ведь умная, Анкрен. Ты знаешь, что слова, сказанные ночью, утром забываются.

– Что мне в тебе нравится, так это откровенность…

Она вылезла из постели и стала подбирать разбросанную одежду. Действительно, пора было вставать. Солнце взобралось высоко, а дни в августе не такие длинные, как в июне. Но Мерсер впервые за много месяцев предпочел бы пренебречь делом. Однако следующий вопрос Анкрен нарушил приятную истому.

– Ты вчера упомянул Форсети… Ты хорошо его знаешь?

– Приходилось встречаться. Капитан Джайлс Форсети – глава тайной службы генерал-губернатора. Наши интересы иногда пересекались.

– Что за тип?

– Такой, какой нужен на его месте. Неглупый. Хитрый. Энергичный. Потому на хорошем счету, хоть и протестант.

– Протестант? – Анкрен взглянула на него с недоумением.

– Ты что, протестантов раньше не видела?

– Нет, почему же. В колониях. Там много всякой-разной публики. А здесь это вроде не одобряется, хотя и не запрещено.

– На Севере вообще-то прежде терпимее относились к иноверцам, чем в столичном округе. Но когда во время гражданской войны стали, как всегда, искать виноватых, протестанты, следом за евреями, подались прочь. На важных должностях их теперь почти нет, и это заставляет Форсети выслуживаться особенно рьяно. А ты что с ним не поделила?

Анкрен, уже одетая, но босая, села на постель.

– Он принял меня за ангелистку. Кажется, мои приметы, как ангелистки, ему сообщили из Аллевы. Забавно, да? Хотя ты, кажется, упоминал, что меня там за ангелистку приняли.

Но Мерсер не счел это забавным.

– Из Аллевы… так это я, когда собирал о тебе сведения, пустил слух, что ты ангелистка. Выходит, в городе есть агент Форсети… Не стоило благодарить меня за спасение. Получается, что я тебя и подставил.

– Под арест – возможно. Но глотку мою под тесак подставил не ты. Сама, по глупости…

Мерсер пресек это самобичевание, проведя пальцем по ее губам.

– Ты так и не объяснила мне внятно, зачем тебе понадобилось спасать этих сумасшедших.

– Твой Форсети поймал их в ловушку. И я знала, что их ждет. Не первый год живу в Эрде и видела, как тут поступают с ангелистами. Это жестоко и несправедливо.

– Я тоже видел. Побывал в местах пастырского служения епископа Деция. Но то, что с ними жестоко обошлись, еще не причина, чтоб я их жалел.

– Это я заметила. Стреляешь ты без промаха. Правда, больше в спину. А в лоб сумел бы?

– На войне приходилось.

– Да ладно тебе. Ты слишком молодой, чтоб успеть повоевать.

– Анкрен, это было не в Эрде.

– Верно. Прости, я опять сказала глупость. Где-нибудь война есть всегда. – Она соскочила на пол. – Пойду посмотрю на кухне, нет ли чего пожевать. Надеюсь, Миккель в обморок не грохнется, когда меня там увидит.

– Все, что найдешь, – тащи сюда. А я пока оденусь.

Неизвестно, упал ли в обморок слуга Китцеринга, но вскорости Анкрен вернулась с добычей: половиной курицы, хлебом, сыром и бутылкой можжевеловой настойки. Все это, возможно, было доставлено в дом из той же «Розы и единорога», где Анкрен вчера не успела притронуться к ужину.

Они устроились за столом в комнате у Мерсера. Анкрен была задумчива, что не мешало ей уплетать хлеб с сыром с обычным аппетитом. Потом она сказала:

– Капитану Форсети следовало быть на том совещании у примаса. Но его не было, я точно помню. Это из-за того, что он протестант?

– Возможно. А может, в его задачу входило обеспечить безопасность почтенного собрания. А для этого не обязательно находиться в доме. – Мерсер допил можжевеловую. – Из того, что ты любопытствуешь, делаю вывод, что ты не собираешься отступать.

– Если бы я отступала из-за каждой неудачи… А ты против?

– Нет. Я тоже привык доводить задуманное до конца. Однако послушай моего совета: на ближайшее время затаись. Вчерашняя заваруха не останется в городе незамеченной, а Форсети запомнил тебя в лицо. Вряд ли он додумается искать тебя здесь: отсиживаться едва ли не рядом с «Розой и единорогом» – это превосходит тот уровень наглости, к которому он привык. Но по Эрденону наверняка шныряют его агенты. Я понимаю: ты не из тех, кто сидит сложа руки или валяется в постели, читая романы, – хотя это неплохое занятие… И все-таки постарайся, чтоб тебя не увидели и не узнали. Если будешь выходить, прибегни к своему Дару. А лучше – доверься мне. Как договорились раньше: я буду искать, а ты книжку почитывать. Я чувствую, что разгадка где-то близко. Как только пойму, в чем она, введу в курс дела. Мы вместе разберемся с теми, кто хотел нас убить. И если останемся в живых, сумеем найти себе – на двоих – такое занятие, где каждый применит свои способности.

Анкрен ответила не сразу. Машинально коснулась шрама на мочке уха. Мерсер прежде не замечал за ней этого жеста. Правда, она обычно прикрывала уши, а сейчас волосы были распущены.

– Убедительно врешь… еще убедительней стреляешь и обнимаешь. В любом случае сегодня высовываться было бы глупо. Ладно, не стану выходить. Может, даже буду валяться в постели с книгой, как ты присоветовал. Но если твой Форсети меня выследил и его ребята начнут высаживать дверь прикладами – пеняй на себя.

– Посмотрим. Эти красные перевязи – отличные мишени. Так что я сегодня тоже останусь здесь. И еще: если уж ты вознамерилась лежать в постели, есть занятие получше, чем чтение…

– Стоило одеваться, – проворчала Анкрен.

* * *

– Да, в какой-то мере Эрдская провинция выиграла, лишившись прежних вольностей. Есть порядок, спокойствие, процветание. Но – увы! – исчез тот дух истинного северного, сурового рыцарства, что всегда отличал Эрденон. Я знаю, о чем говорю, поскольку застал то незабвенное время, а в Эрде подобных мне почти не осталось. – Напротив, сидя за столом, Мария Омаль о чем-то беседовала с двумя солидными господами – городским олдерменом и заехавшим из Свантера откупщиком. Рыцарь Ларком был, пожалуй, единственным человеком благородного происхождения, посещавшим утренние приемы госпожи Омаль. Вероятно, сюда своего покровителя заманивала Белинда, не упускавшая любого случая показаться в свете. Она и сейчас восседала рядом с ним, посверкивая обнаженными плечами и постреливая глазами – просто так, чтобы не растерять навыка.

С Мерсером, несмотря на то что он не мог похвалиться ни именем, ни состоянием, эйсанский рыцарь беседовал охотно. Может быть, инстинктивно почувствовал в нем отставного военного. Или ему просто было скучно.

– Вы возразите: старикам свойственно приукрашивать времена своей молодости. Не стану спорить – я был тогда молод. Молод и влюблен. Это было не просто юношеское увлечение, жар крови, заставляющий видеть Венеру в каждой замарашке; но высокое, истинное чувство, идеальная любовь, которую испытываешь раз в жизни. На счастье или на беду, я встретил женщину редкостной красоты и ума и назвал ее своей дамой…

– А она любила вас? – полюбопытствовал Мерсер.

– Все препятствовало нашему соединению. Разница в социальном положении… к тому же я уже принес обеты и вступил в орден. Но, думается мне, она понимала благородство моих чувств… Она называла меня «рыцарем без страха и упрека»…

– И чем все закончилось?

– К несчастью, ее жизнь сгубил человек, который принес горе не только мне, но и всему Эрду. Я говорю о Тальви-Самозванце.

– Вы знали Тальви?

– Вас это удивляет? Конечно, для молодых людей это уже древняя история… Как все, что было до их рождения. Увы, я встречал его до начала смуты. Правда, редко. Это был человек, желавший во всем добиваться первенства во что бы то ни стало. Но не умевший этого первенства удержать…

– Эйсанский орден не участвовал в тех событиях?

– Нет, не участвовал… Но не об этом речь. Она… Нортия… та женщина, вовсе не любила Тальви… однако когда-то, из-за своего стремления к показной храбрости, он спас ей жизнь. Из ложно понятого чувства долга она сочла, что должна ответить тем же… но лишь погибла сама. Меня тогда не было в Эрде… – Он смахнул набежавшую слезу. – Вот в чем истинная трагедия, а не в измышлениях вашего Бергамина.

– Вот и посоветуйте ему, о чем написать, когда он снова приедет, – подала голос Белинда. – Может, тогда он сочинит что-то дельное.

– Ни за что! Незачем всяким писакам опошлять идеальную любовь.

Оскорбленный в лучших чувствах рыцарь предпочел прервать разговор и снизошел до того, что ответил на какой-то вопрос откупщика относительно политики ордена в Южных водах.

– Как он мне надоел с этой идеальной любовью, – прошептала актриса на ухо Мерсеру. – Не подумайте плохого, но когда слышишь эту историю не помню уж который раз подряд…

– О чем беседуете, дети мои? – подошла хозяйка дома.

– Об идеальной любви, – ответил Мерсер.

– А! – Мария Омаль бросила понимающий взгляд в сторону барнабита. – Идеальная любовь – это как медовый сироп. В небольших количествах приятно, вкусно и полезно. Но нельзя же питаться исключительно медовым сиропом!

Белинда хохотнула, прикрывая рот веером.

– А кто говорит, что исключительно? Я бы такого могла порассказать…

– Не стоит, – тон Марии Омаль был мягок, но категоричен. – Тем более что господин Эриксдорф и олдермен Ховен нас покидают… ах, и вы, рыцарь, тоже?

Мерсер понял, что и ему пора прощаться. Однако, когда он подошел к руке, она не ограничилась формальным прощанием.

– Господин Мерсер, я попросила бы вас впредь не исчезать надолго. Появляйтесь хотя бы на утренних приемах, если общество высокородных посетителей моего дома вас почему-либо смущает. В городе неспокойно, кто знает, какие могут быть последствия, и, возможно, я буду нуждаться в помощи и совете такого человека, как вы… сведущего в законах, но не связанного служением им…

В ее голубых глазах Мерсер не заметил ни проблеска интереса к своей мужской персоне, ни профессионального интереса, хотя голос был исполнен искреннего доброжелательства. Что ж, женщина опыта и возраста Марии Омаль должна уметь скрывать свои чувства.

– Я непременно навещу вас, – заверил ее Мерсер.

Когда он вышел из дома, солнце сияло вовсю, словно в конце лета спешило отыграться за дождливое его начало. Где-нибудь об эту пору в Карнионе все стремились бы спрятаться под крышу. Но в Эрде никогда не бывало такого пекла, и на улицах полно народа. По большей части добрые граждане Эрденона, рачительные хозяйки и верные их слуги в эти часы посещали рынки, лавки, галереи. Солидные господа, из тех, что, в отличие от молодых гуляк, встают раньше полудня, разъезжали с визитами, а служители закона следили за порядком. Праздношатающейся публики было меньше, чем в Тримейне, но таковая имелась: кавалеры, подкрутив псевдогвардейские усы, подпирали бока кулаками так лихо, будто поддерживали перебитые хребты, важно оглядывали шествующих из церквей дам и семенящих горожанок; уличные певцы и музыканты, студенты, свободные от службы стряпчие. Наверняка были здесь и воры, помышлявшие, как освободить почтенную публику от кошельков, цепочек и батистовых носовых платков, а также переодетые полицейские. В сущности, каждый и каждая могли оказаться не теми, кем выглядели. И никаких вам мороков.

На площади Правосудия рыночных рядов не было, но по мелочи торговля все же шла. Продавали летучие листки с описанием наиважнейших событий, подслеповатыми гравюрами, где эти же события были изображены, всякую ерунду с лотков.

Дородная торговка вопила:

– А вот яблоки! Первые в году! Лучше всяких заморских!

Яблоки и в самом деле были хороши – румяные, крупные. Единственная отрада большинства городских сладкоежек. И лучше всякого медового сиропа.

Рядом с лоточницей, на низком каменном крыльце, расположился одноногий старикан с физиономией, также напоминающей яблоко, но печеное. Поблизости лежала стопка гравюр: «Казнь ужасных и богопротивных еретиков, кощунственно именующих себя ангелистами, в городе Вальграме весною 1662 года от Р. Х.».

Событие было малость устарелое, да и вообще торговля такого рода зачастую служила прикрытием для нищенства, официально запрещенного в Эрденоне, но, видимо, в связи с недавними происшествиями листки брали бойко. Посему инвалид был весел и горланил куплеты:

Козел и бык попали в один сарай,

Тогда среди скотины пошел раздрай.

Бык сильным был и страшным, тяжел, могуч.

Козел был послабее, зато вонюч.

И бык на всех бросался и всех бодал,

Ревел он и лягался. Козел вонял.

Бык вони надышался, и вот – готов.

Козел стал самым главным среди скотов…

А привирал рыцарь Ларком, думал Мерсер, выбирая яблоко на лотке. Не так мало в Эрде людей, которые помнят смуту. Тридцать пять лет, если вдуматься, не такой великий срок, и незачем рыцарю разыгрывать… как его?.. Мафусаила. Вот хотя бы этот старик с листками – ногу, скорее всего, на той войне потерял. Но заводить беседу с ним Мерсер не стал.

Роберт Китцеринг оказался дома – похоже, только что пришел, поскольку вокруг хозяина радостно скакал Тигр.

– Нужно было кое-что забрать из дома… документы, – объяснил чиновник.

– Не могли доверить это слуге, – понимающе кивнул Мерсер.

– Вот именно. Заодно решил пообедать… сейчас Миккель накрывает. У нас в канцелярии черт знает что творится, – доверительно сообщил Китцеринг. – И не только в канцелярии. Его светлость вернулся в город. Про инцидент со сбежавшими ангелистами вы наверняка слышали.

– Которых пристрелили? Об этом болтают во всех кабаках. Но приплетают столько небылиц, что уши вянут. Дьяволы, ангелы, огонь, который не жжет…

– Ну да. Кстати, о дьяволах и ангелах вопили те двое, что остались в живых. Вечно этим фанатикам ангелы мерещатся. Генерал-губернатор очень недоволен, а капитан Форсети – вы должны его помнить, – тот просто почернел от злости. Хотя он сумел выловить двоих беглецов, видимо, допрос не дал ощутимых результатов.

На лестнице послышались шаги, и Тигр, виляя хвостом, бросился к Анкрен, спустившейся из своей комнаты.

То ли Китцеринг свыкся с изменой пса, то ли служебные страсти оказались сильнее, но неудовольствия он не выразил.

– Добрый день, – Анкрен рассеянно потрепала пса по голове.

– Вам также, госпожа Герда. – Китцеринг внезапно вспомнил о своем долге хозяина. – Друзья мои, не отобедаете ли со мной? Конечно, это скорее легкая закуска, чем обед… Я прикажу Миккелю подать приборы.

За столом Мерсер спросил:

– Однако, Роберт, какое касательство эта история имеет к вашей канцелярии? Разве ангелистами занимается не церковный суд? Простите, если это не служебная тайна.

– Ангелистов, конечно, передадут Церкви. Что же, Эрденону время от времени полезно наблюдать казни еретиков.

– Непременно казни? Разве нет шансов, что им смягчат наказание?

– Когда еретики раскаиваются, им заменяют смертную казнь тюрьмой, ссылкой, публичным покаянием. Но кто слышал о раскаявшихся ангелистах? Так вот, отвечаю на ваш первый вопрос… Ходят упорные слухи, что почитатели Святого Альдрика объединились в некое братство. И что именно это братство отбило ангелистов у стражи, дабы покарать еретиков самолично. И это, знаете ли, звучит правдоподобнее, чем явление огненных ангелов и дьяволов из преисподней. И если следствие пойдет по этому пути – а так, похоже, и будет, – это сильно осложнит нашу жизнь. Вероятно, вы забыли, что в день вашего приезда я рассказывал, что примас желает от службы наместника борьбы с почитателями Альдрика.

– Нет, что-то такое я припоминаю…

– А если они объединились и взялись за оружие… он ведь был воином, их патрон. Мало того что это вызовет беспорядки… еще и горожане будут их поддерживать, не то что ангелистов! Нет, право, почему Святой Альдрик пал в сражении с императорскими войсками, а не наоборот!

Далее Китцеринг поспешил на службу, Тигра Миккель выставил из господских комнат, а Мерсер с Анкрен поднялись к себе.

– Совсем забыл. Я тебе яблоко принес. А то чахнешь тут в затворничестве. – Мерсер вынул покупку из кармана и протянул ей.

– Спасибо, заботливый ты мой… – Анкрен откусила от яблока, но, видимо, ее отвлекло новое соображение, и есть она не стала. – Скажи-ка мне лучше, что за братство Святого Альдрика появилось в Эрденоне? Уж нам-то лучше всех известно, что к нападению на тюремный возок оно не причастно. Знаешь ты что-нибудь об этом?

– Еще бы не знать, когда я это братство и придумал. Раз я распустил слух, который привлек к тебе внимание Форсети, надо было принять контрмеры. И всю неделю я старательно распространял этот слух в Эрденоне. А ты думала, я ухожу только кофий к мадам Омаль распивать? Нет, были у меня и другие занятия…

– И сколько трактирных служанок тебе пришлось перетрахать для успеха этого предприятия?

– Анкрен, что за выражения! И потом, ты думаешь, после тебя у меня еще остаются силы на служанок?

Она рассмеялась.

– Кроме того, – продолжал Мерсер, – если бы почитатели Альдрика… настоящего Альдрика… он же Рик Без Исповеди… впрямь объединились… публика бы там собралась специфическая. Потому что я слышал кое-что о привычках Альдрика Руккеркарта в его земном существовании, но говорить людям об этом не стал. Зачем бросать тень на память о герое? Тем более что героем он был, с правдой не поспоришь.

– Так что вместо мифической ангелистки Форсети ищет не менее мифических участников братства. Умный ты, просто страх берет. – Анкрен подошла к нему, обняла, и он подхватил ее на руки.

– Не сильно ты испугалась, как я погляжу.

– А у тебя, видно, силы еще остались… – И, тихо, в самое ухо, пробормотала: – В прошлый раз ты меня на руках нес, когда убийцам хотел сдать…

– Кто старое помянет…

Несколько позже, когда сил действительно не осталось, Мерсер заметил:

– Да, это точно не медовый сироп.

– Ты о чем?

– Так Мария Омаль называет идеальную любовь.

– Значит, ты опять был у этой старой шлюхи? Как будто тебе там медовым сиропом намазано.

– Анкрен, это уже не смешно. Мы почти не продвинулись в наших розысках. И у меня предчувствие, что разгадку я обнаружу не в банке Сигурдарсона, не в канцелярии наместника, не в кабаках и гостиницах, а в доме Марии Омаль. Что-то ей известно…

– Если ты так упорно привязываешь наше дело к гражданской войне в Эрде, при чем тут мадам Омаль? Она приехала из Тримейна. Вдобавок совсем недавно.

– Но у нее бывают люди, принимавшие участие в тех событиях. И, вероятно, кого-то она знала в Тримейне. Нет, я не могу так просто распроститься с Марией Омаль. И кроме того, я люблю кофе, а кроме как в ее доме, в Эрденоне я хорошего кофе не пробовал.

– А напиток из чайных листьев в Эрде вообще не варят. И в столичном округе тоже. А нам бы не помешало…

– Что за напиток такой и зачем он нам сдался?

– Потому что мозги прочищает и мыслям ясность придает. Его даже не во всех колониях попробуешь, разве что в некоторых факториях…

Это был чуть ли не единственный случай, когда Анкрен косвенно упомянула о своем прошлом, и Мерсер осторожно сказал:

– Далеко, однако, тебе приходилось путешествовать…

– Далеко… дальше, чем ты можешь представить.

– А не приходилось ли тебе в этих странствиях… там, в Дальних Колониях… слышать фамилию Брекинг?

– Нет… Ладно, раз нет чаю, пойду пива выпью. Ты хочешь?

– Благодарю, не надо.

На столе лежало оставленное Анкрен яблоко. Мерсер протянул за ним руку, со вкусом хрупнул и сморщился: несмотря на свой завлекательный вид, яблоко оказалось ужасно кислым.

* * *

На утренний прием Мерсер нарочно явился попозже и обнаружил, что, кроме давешнего свантерского откупщика, других гостей у Марии Омаль нет.

– Слышали? – откупщик, кажется его фамилия была Эриксдорф, обращался к Мерсеру как к давнему знакомому. – Генерал-губернатор приказал провести следствие.

– Вы про ангелистов? – Мерсер принял у горничной чашку кофе.

– Ангелисты – это вчерашний день. Говорят, что существует тайный заговор, угрожающий власти наместника. И некий капитан Форсети, до сих пор устраивавший засады и облавы в кабаках и борделях – прошу прощения, мадам, – получил доступ в самые уважаемые дома.

– Да, контролер и олдермен Ховен были изрядно обеспокоены. И многие сейчас боятся если не за жизнь, то за доходы, – мягко сказала Мария Омаль. – Однако уверена: этот Форсети выдумал заговор, чтобы укрепить свое положение при наместнике, а оно после нападения на стражу изрядно пошатнулось.

– Вы говорите, будто нисколько его не боитесь. А он, я слышал, человек опасный.

– Что ж, пусть приходит. Я научу его, что такое хорошие манеры… – Обращаясь к Мерсеру, она сменила тему: – Приор Ларком тоже нас покинул. Уехал из Эрденона. Белинда огорчена. Она осталась без покровителя…

– При таких прелестях она без труда сыщет нового, – вмешался Эриксдорф.

Вновь подошла горничная и что-то шепнула на ухо хозяйке. Улыбка на губах Марии Омаль истаяла. Она коротко приказала служанке:

– Проводи в комнату рядом с гардеробной.

Затем обернулась к гостям:

– Господа, у меня крайне неприятный визитер… дама. Чем быстрее я с ней переговорю, тем скорее отделаюсь. Она просит принять ее тет-а-тет… однако я ненавижу сцены и скандалы… поэтому попрошу вас, господин Мерсер, побыть в соседней комнате. Если будет нужно, я вас позову.

– Чья-нибудь ревнивая супруга? – осведомился Эриксдорф.

– О нет. Клянусь, я предпочла бы встречу с десятком ревнивых жен, чем с этой особой.

Мерсер, нисколько не удивляясь, проследовал за хозяйкой. Конечно, у госпожи Омаль есть слуги, которые могли бы выдворить зарвавшуюся гостью. Но, возможно, этот маневр имеет отношение к деликатному делу, которое она хочет ему поручить.

Они оказались в длинной комнате без окон. Здесь Мария Омаль, приложив палец к губам, жестом велела Мерсеру остаться и вышла, неплотно притворив за собой дверь.

Какое-то время Мерсер скучал, прислушиваясь к слабо доносящимся из-за стены женским голосам. Его глаза привыкли к полумраку, но разглядывать платья, развешанные вдоль стен на распялках, было неинтересно. Сильно пахло лавандой, в углу тускло мерцало зеркало, высокое, почти в рост. В Эрденоне такие не делали; оно стоило огромных денег, если не сказать больше.

Прозвучавшее за стеной имя Форсети заставило Мерсера встрепенуться. Собеседница Марии Омаль, вначале говорившая тихо, теперь возвысила голос. От этого или просто от сквозняка дверь приоткрылась, и Мерсер увидел в зеркале отражение обеих дам.

Посетительница являла собой прямой контраст элегантной и цветущей Марии Омаль. Она была в черном, но дорогие ткани, из которых был пошит ее наряд, вряд ли свидетельствовали о приверженности гостьи учению Лютера или какой-нибудь секте. Широкая роба, собранная спереди складками, скрывала фигуру, волосы дама закрыла чепцом, отделанным черными кружевами, а сверху было наброшено плотное покрывало, в данный момент откинутое с лица. Лицо же было чрезвычайно бледным, все в дряблых мешочках морщин. Такое бывает с женщинами, обладавшими в юности очень нежной кожей. Когда-то она была хороша собой, но если Мария Омаль сумела восторжествовать над возрастом, к этой годы были безжалостны. Она, однако, не сдавалась. Держалась прямо, точно аршин проглотила, выщипанные брови были тщательно прорисованы, губы подкрашены. В пальцах, украшенных перстнями, она сжимала батистовый платок.

– …этот мерзавец не только запретил мне являться к его светлости, но и попытался устроить мне допрос. – Ее выговор был так же чист, как у госпожи Омаль, но более резок. – Разумеется, я указала ему на дверь. Я сумею защитить честь покойного супруга. При нем в Эрде ни один мерзкий протестант не потревожил бы порядочную женщину. А он посмел заявить, что советует мне незамедлительно отбыть в имение. Потому как опасается за мою жизнь из-за посягательств сторонников этой новой секты. Спрашивается, какое касательство имею я к этому извращенцу, которого они нынче объявили святым?

Ответной реплики Мерсер не услышал – Мария Омаль говорила очень тихо.

– Итак, я вынуждена уехать. Но я прошу, я умоляю вас: употребите свое влияние, чтобы мне было дозволено встретиться с его светлостью. Ни я, ни мой сын никогда не забудем этой услуги. Вы знаете, что наше состояние позволяет достойно оплатить ваши хлопоты. У меня с собой до полусотни крон золотом, и я готова незамедлительно вручить вам…

– Не стоит, мадам, – ровно произнесла Мария. – Я извещу вас, если обстоятельства будут благоприятны, но большего обещать не могу. Вы же знаете, у меня нет возможности непосредственно влиять на господина де Бранзарда, а офицеры свиты бывают так ненадежны.

– И все же, вы не забудете моей просьбы?

– Уверяю, о вас я никогда не забуду.

С тем посетительница покинула дом, а Мария Омаль вернулась. Пока они с Мерсером шли обратно, куртизанка молчала и уже в гостиной произнесла:

– Были времена, когда эта дама спустила бы на меня собак, стоило мне показаться вблизи ее жилища, а теперь я же еще должна за нее хлопотать!

Это было нечто большее, чем рассуждение на тему «Так проходит мирская слава» либо проявление сословной неприязни куртизанки к знатной даме. В ее словах прозвучала несомненная злость – и это при безукоризненной сдержанности госпожи Омаль! Визит дамы явно разбередил нечто личное.

Эриксдорф тоже это почувствовал.

– Но кто это, госпожа Мария?

– Вдова Тевлис, – коротко бросила хозяйка и, поскольку это имя ничего гостям не прояснило, добавила: – Агнесса Тевлис, урожденная Олленше.

Искра понимания зажглась в глазах Эриксдорфа.

– Как, та самая?

Мария Омаль кивнула.

– Я не знал, что она еще жива.

– Еще как жива! Просто про нее давно не было слышно, поскольку она редко появляется в городе. Ее, знаете, не слишком принимают. Поэтому она обычно живет в имении, оставленном Тевлисом… Там прежде был их замок, за озером Бирена.

– Агнесса Олленше, – пробормотал Мерсер. – Бык и козел…

– Вот именно. – Мария Омаль встала с кресла. – Простите, господа, но после беседы с этой особой у меня разболелась голова. Надеюсь, наша следующая встреча будет более приятной…

Она вежливо выставляла гостей и на сей раз не сделала попытки задержать Мерсера. Он был рад этому, так как спешил увидеться с Анкрен. Было бы очень нехорошо не застать ее у Китцеринга. Но, по счастью, она строго выполняла его наказ не высовываться.

– Анкрен, сегодня я видел нашу убийцу… или ту, что имеет отношение к заговору против нас.

– Это женщина? Так я и знала!

– Ничего ты не знала, не прикидывайся.

– Ну, допускала. И, вообще, чего мы тут сидим?

– Погоди. Ты всегда каешься, что поступаешь необдуманно. И сейчас не надо бросаться в драку прежде времени.

Анкрен заходила по комнате, кусая губы.

– Хорошо… Тогда хоть скажи, кто это… и с чего ты взял, что это она?

– Агнесса Олленше. Вдова Тевлис.

– Слушай, мне на ниппонском или хинском языках будет понятнее…

– Я объясню. Не суетись. Сядь. Но, Анкрен, какой я дурак! Проницательный, но дурак. Я не ошибся в том, что все дело связано с гражданской войной, что искать нужно среди переживших те события, что заказчик живет неподалеку от Эрденона. И на этом зациклился. А ведь подбрасывали мне подсказки! Китцеринг сказал, что род Дагнальдов объявлен выморочным – «объявлен», понимаешь? И еще эта песня про козла и быка… Хорошо, хоть предчувствие насчет дома Марии Омаль меня не обмануло.

– Ничего не понимаю. Какая песня, какие козло-быки?

– Кто такие были Сверре Дагнальд и Виллибальд Вирс-Вердер, ты хотя бы помнишь? Ну вот, прозвище Дагнальда было Нантгалимский Бык, а у Вирс-Вердера в гербе был единорог, чем он всегда похвалялся; не удивлюсь, если его называли Козлом. Они ненавидели друг друга, император заставил их стать союзниками, но вряд ли от этого они воспылали взаимной любовью. Говорили, что Вирс-Вердер отравил Дагнальда, чтобы захватить власть, хотя доказательств не было.

– А эта дама здесь при чем?

– А эта дама была женой Дагнальда и любовницей Вирс-Вердера… Расскажу по порядку. Олленше были одной из самых богатых и влиятельных семей среди эрдского дворянства. Поначалу они, когда стало ясно, что род Йосселингов пресечется, собирались поддержать Тальви – при условии, что тот сделает герцогиней наследницу Олленше Агнессу. Он согласился. Это была самая что ни на есть сделка, Тальви был связан с другой женщиной, не уверен, что они с Агнессой хотя бы виделись… Но герцогом стал Сверре Дагнальд, и семья Олленше сменила курс. Дагнальд женился на Агнессе, а через два года умер. Герцогскую корону и Агнессу получил Вирс-Вердер. Он был женат, но жена его оставалась в Тримейне. Была ли причастна к убийству Дагнальда Агнесса, не знаю. Может, и нет. Наверное, она просто хотела удержаться у власти.

– Какая-то роковая женщина для претендентов на Эрдскую корону.

– Больше с претендентами она не связывалась. Когда казнили Вирс-Вердера, началась анархия и претенденты полезли из всех щелей, Олленше погибли, но Агнесса как-то сумела спастись. Она бежала из Эрда и вышла замуж за богатого купца по фамилии Тевлис. Когда установился мир, Агнесса с сыном появились в Тримейне при императорском дворе, желая, чтобы их утвердили в правах наследства на владения Олленше и Дагнальдов. По поводу наследства Олленше ее прошение было удовлетворено, а вот насчет Дагнальда вышла закавыка… Понимаешь, я эту историю в Тримейне слышал краем уха, подробностей не помню… Короче, не смогли определиться с тем, кто отец ее сына. Известно было, что пока Агнесса была замужем за Дагнальдом, никаких детей она на свет не производила. Она уверяла, что родила сына через полгода после смерти Дагнальда и, опасаясь Вирс-Вердера, скрыла это обстоятельство. А с кем на самом деле она прижила сына – Дагнальдом, Вирс-Вердером, Тевлисом, еще с кем, – один черт разберет. Болтали даже, что это вообще не ее ребенок… Короче, император Карл-Сигберт повелел ему раз и навсегда принять фамилию Тевлис и более с просьбами не обращаться. С тех пор о них в Тримейне не слышали. Как сказала Мария Омаль, они обосновались вблизи Эрденона. Тевлис, как я понимаю, тоже умер…

– Ну и что из этого следует? Мерсер, по-моему, ты на сей раз поторопился. Конечно, эта женщина не святая, но, имея дело с такими пакостниками, трудно ожидать иного. Из твоего рассказа следует, что она привыкла добиваться своего, не нанимая убийц. Пока была молода, завлекала мужчин, когда состарилась, стала доставать их прошениями.

– Она и сейчас приезжала в город, пытаясь пробиться к генерал-губернатору. А Форсети ее не пустил и фактически выслал из Эрденона. Кстати, это было бы не так уж глупо, если бы братство Святого Альдрика существовало. Какое касательство она имеет к Альдрику, вопрошала она мадам Омаль. А такое, что наемники Вирс-Вердера убили Рика Без Исповеди, а сам Вирс-Вердер устроил ему похороны с посмертным поношением. Чем и обеспечил Рику всенародную любовь. Кто помнит войну, вряд ли по-доброму относится к вдове Тевлис. Одноногий старик, наверное, орал песню про быка и козла, потому что видел ее карету.

– Ты по-прежнему не убедил меня, что она та, кого мы ищем.

– Может, и нет. Но тогда все сходится на этом самом пресловутом сыне. Ему сейчас немного за тридцать, в самой поре, денег у него должно быть много – наследство Тевлиса. Но он не появляется на людях ни в Эрденоне, ни в Тримейне. А почему? Потому что обижен на весь свет и готовит какую-то пакость.

– Это уже больше похоже на правду, но пока мы до него не доберемся, точно не узнаем.

– Вот именно. Поэтому я и просил тебя не срываться с места. Я должен узнать точно, где это самое имение находится. У Китцеринга есть карта окрестностей Эрденона. Я должен придумать, как мы туда проберемся. А ты будь готова использовать свой Дар. Возможно, он понадобится нам обоим.

Вместо ответа Анкрен улыбнулась странной, вернее, отстраненной улыбкой. И протянула Мерсеру невиданный им прежде цветок. Соприкоснувшись с рукой Мерсера, цветок медленно растаял в воздухе.

12. Претендент

Мерсер раздобыл-таки карту (расспрашивать Китцеринга, а тем более слуг ему не хотелось) и выяснил, что искомое поместье до войны именовалось Стор-Олленше, а ныне Стор-Бирена. Имя Тевлис не упоминалось.

Несомненно, преступлением, за которое высший свет изгнал вдову Тевлис из своих рядов, была не связь с графом Вирс-Вердером и, возможно, соучастие в убийстве, но законный брак с богатым плебеем. Приговорив вдову и ее потомство к этой фамилии, император не мог измыслить худшего наказания.

На рассвете Анкрен проснулась от запаха горелой бумаги. Мерсер жег на свечке какой-то исчерканный листок; чернильницу и перо он, очевидно, принес вместе с картой. Увидев, что его спутница приподняла голову, сказал:

– Вставай, одевайся. Я тут кое-что для тебя приготовил.

«Кое-что» оказалось темно-серым полукафтаном, рубахой, истертым замшевым камзолом, штанами и сапогами, все – из старых вещей Китцеринга. Длинный нож и пистолет Мерсер добавил из своего арсенала.

– Не нравится мне это, – с сомнением сказала Анкрен.

– Что, не по моде?

– Не люблю я ряжений, да и ни к чему они мне, сам знаешь. Изменю себя без всяких тряпок. И я не хожу с оружием, если мне надо – отбираю у других.

– Это я заметил. Но еще я заметил, что когда ты держишь морок долго, то сильно устаешь. А тебе нужно сохранить силы до Стор-Бирены. И я не хочу, чтобы по пути тебя вычислили ищейки Форсети. А в Стор-Бирене… кто знает, что нас ждет. Возможно, придется драться. И не стоит тратить время на отъем оружия и прочие глупости.

– Мерсер, это в самом деле глупости. Мне не хотелось бы говорить об этом, но я без помощи оружия за один раз извела, наверное, больше народу, чем ты за все годы на войне. Правда, я была тогда в большей ярости, чем теперь. И много моложе.

– А если с годами ты поумнела настолько, что не сумеешь разозлиться? И по мне, удар клинка решает исход дела лучше наваждений.

– Это верно… – Анкрен стала одеваться без особого энтузиазма. Но еще до того, как великодушный хозяин пробудился, чтобы идти на службу, они выехали из ворот.

Застоявшиеся лошади плясали, и на пустынных в этот час улицах цокот копыт по брусчатке отдавался особенно гулко. Туман стлался под ногами, как дым. Вероятно, поэтому, прежде чем всадники добрались до ворот, Анкрен спросила:

– А что ты на свече палил?

– Набросал кое-что, пока просчитывал, куда и как ехать. И решил не оставлять. Может, мы в этот дом больше не вернемся.

– Просто все у тебя…

Просыпающийся город остался позади, и они двинулись рысью по дороге вдоль озера.

И дорога, и берег были оживленны, как обычно в конце лета. Грохотали телеги и подводы, пахло свежей рыбой, яблоками и пивом. Ничто не напоминало ни о бурях, бушевавших когда-то на этих берегах, ни о неурядицах нынешних дней.

После полудня Мерсер велел сделать привал, чтобы дать роздых лошадям. Протесты Анкрен проигнорировал.

– Мы не можем приехать в Стор-Бирену на загнанных клячах.

– А как мы туда проберемся? Ты пока не удосужился объяснить.

– Мы вообще не станем пробираться. Подъедем открыто к главному входу.

– И в каком виде?

– Я – в своем собственном. Тебе придется наводить морок.

– А как же Вендель и его подручные? Если он там, тебя узнают.

– Я и хочу, чтоб Вендель меня узнал. Но вовсе не по той причине, по которой ты болталась в «Розе и единороге».

Когда Мерсер изложил свой план, Анкрен восторга не выказала, но спорить не стала. И они снова тронулись в путь.

Когда перевалило за полдень, окрестность изменилась. На смену садам и огородам пришли заливные луга и березовые рощи. Лодок на озере стало меньше, а баркасы вовсе исчезли. Человеческий гомон стих, и в тишине, нарушаемой криками озерных птиц, пикирующих на воду, чтобы снова взмыть с бьющейся рыбой, вдруг явилось чувство, что, несмотря на все тепло и благодать, осень уже на пороге. Блеклая голубизна небес терялась в пуховиках облаков, и налетающие порывы ветра несли в лицо паутину и желтые листья прибрежных берез.

Вода в озере от ветра шла мелкой рябью и колебала отражение имения Стор-Бирена, высившегося неподалеку от берега. Как выглядел стоявший здесь прежде замок Олленше, определить нынче было невозможно – от него не осталось и следа. И разве от него одного? Гражданская война разрушила немало родовых гнезд старой эрдской знати, и развалины их, подобно тем, что остались от замка Бодвар, казались злой насмешкой над былой славой и мощью. Можно сказать, наследникам Олленше еще повезло – они победили мерзость запустения.

Новое здание из желтоватого привозного камня было выстроено в характерном для Тримейнского округа стиле, где свидетельством силы была не военная мощь, а богатство; и зубчатые башенки, украшавшие оба крыла поместья, имели скорее декоративное, нежели оборонное значение. Окружавшая дом стена из больших ноздреватых плит вдоль всего фасада сменялась чугунной решеткой. Чугунными были и ворота, но не сплошные, как в прежние воинственные времена, а словно сплетенные из металлических кружев. В узоре угадывались очертания птиц и цветов.

Прежде чем путники доехали до ворот, Мерсер оглянулся на Анкрен. Не то чтоб он был поражен – он знал, что та умеет изменяться мгновенно, но ему стало не по себе. Рядом с Мерсером сидел крепко сбитый дядька лет за сорок, с грубым, почти квадратным лицом, покрытым кирпично-красным загаром. Одежда, извлеченная из сундуков Китцеринга, осталась без изменений. Мерсер отметил, что на сей раз Анкрен не кинулась в крайность и никаких особых примет мороку не соорудила. То, что надо.

Было на что посмотреть и Анкрен. Ее спутник изменился так же, как предпочитал поражать противника, без всяких мороков. Подбородок вздернулся, черты стали резкими, хребет словно налился свинцом, и весь он стал более жестким и угловатым. А уж взгляд – не приведи господи. Короче, начальник, в чинах небольших, но командовать привык. И привык, чтоб ему подчинялись.

Стучать в ворота не пришлось. Сквозь решетку ограды их давно заметили из дома, и у ворот поджидал лакей. Ливрея у него была нарядная, а манеры хамские.

– Чего надо? – спросил он, глянув на пришельцев. Здесь явно встречали по одежке.

– Служба императора, – отрубил Мерсер. – Открыть немедленно.

Этого оказалось достаточно. Замок в воротах гремел долго – так у лакея тряслись руки.

– Сейчас, сейчас… – бормотал он, пытаясь попасть ключом в скважину. Наконец ажурные створки распахнулись, и всадники въехали во двор. Дорожка, ведущая к дому, была усыпана щебнем, смачно захрустевшим под копытами. Лакей бежал впереди, и так резво, что, когда Мерсер и Анкрен спешились у крыльца, там их встречала фигура рангом постарше, мажордом, надо полагать, если судить по жезлу, величественному брюху и белым нитяным чулкам, обтягивавшим икры. Галунов на его кафтане было еще больше, чем у лакея.

– Господа?.. – голос его исходил будто из недр живота.

– Лейтенант Виллье и сержант Григан. Приватная служба императора. – Эту фразу Мерсер произнес так, как будто разговаривал со слабоумным. – Императора, не наместника. Доложи об этом хозяевам, и чтоб мне не пришлось повторять!

– Я доложу… Господа, я попрошу вас немного подождать. О ваших лошадях позаботятся.

Конюхи выросли словно из-под земли и приняли поводья Бальзана и Лешего. Анкрен проследила, куда их повели.

Тем временем Мерсер взглянул на дом. Он был в два этажа, если не считать угловых башен, крытых не черепицей, а свинцом, с лепными карнизами. Над фасадом располагался барельеф – щит со старательно изображенными латными перчатками и поножами. Вряд ли он имел какое-то отношение к покойному господину Тевлису, наверняка это был герб Олленше. Большие прямоугольные окна, сколько мог видеть Мерсер, были плотно занавешены, и нельзя было определить, кто в доме наблюдает за прибывшими.

Мерсер неспроста пришел открыто и предполагал, что Вендель с присными его узнают. Он не состоял в тайной императорской полиции, но такой человек, как Мерсер, вполне мог бы совмещать свои частные предприятия с работой на эту славную службу (то, что в действительности этого не произошло, – чистая случайность). Узнав, что пытались убрать не обычного авантюриста, а императорского офицера, за которым стоит тайная служба, Вендель и его хозяин должны всполошиться, и это сыграет на руку Мерсеру и Анкрен.

Однако пока что Вендель признаков жизни не подавал. Зато вернулся мажордом, торжественно неся свое пузо.

– Господа примут вас. Извольте следовать за мной.

Еще по пути Мерсер предупредил Анкрен, что она должна молчать и ничего не предпринимать без его сигнала.

Сейчас он ограничился предупредительным взглядом, означавшим: «Будь готова ко всему, но вперед не рвись».

Морда «сержанта» напоминала кирпич не только цветом, но и выразительностью. Впрочем, Мерсер первым бы удивился, если бы на ней что-либо отразилось.

По мраморной лестнице они вошли в дом и затопали сапогами по паркету. Миновали анфиладу комнат – да что там, залов. Один из них, несомненно, был предназначен для торжественных обедов: по столу, протянувшемуся через зал, можно было смело разъезжать верхом, если не в карете цугом. Везде стоял полумрак, солнце сквозь занавеси почти не проникало. Мебель обтягивали полотняные чехлы, ковры были свернуты. На стенах висели шпалеры. На каждой из них здоровенный детина в львиной шкуре кого-то убивал с особой жестокостью, дубиной или голыми руками. Стало быть, вместе все это изображало подвиги Геркулеса. Имелись и картины маслом, тоже изображавшие нечто героическое из античной жизни. По изобилию боков, грудей и ляжек безошибочно распознавалась кисть незабвенного Кнаппертсбуша, вероятно, и шпалеры были сделаны по его эскизам.

Челяди не было видно, и не возникало чувства, что это специально и челядь попряталась от пришельцев и сидит в засаде. Безлюдье здесь было в обычае – оттого и окна занавешены, и мебель прикрыта. Мажордом, несмотря на свою комплекцию, двигался бесшумно, как раскормленный кот, который давно не охотится, но выработанную годами повадку сохраняет. Он провел гостей в правое крыло, свернув за угол, отворил дверь на лестницу. Пришлось одолеть два пролета. Первый – мраморный, второй, в башне, – деревянный или, точнее, обшитый деревом – и ступени, и перила, и стенные панели.

На площадке мажордом приосанился, если это еще было возможно, ударил о пол жезлом – раздался глухой стук дерева о дерево – и возгласил:

– Посланцы его императорского величества к господам Олленше!

– Пусть войдут, – прозвучал в ответ уже знакомый Мерсеру женский голос.

Они вошли.

И едва не задохнулись – настолько здесь было жарко и душно. Несмотря на теплую, все еще летнюю погоду, покои в башне добросовестно отапливались. Как будто хозяева постановили навсегда изгнать отсюда промозглый холод, обычно царящий в башнях в любое время года. Обитые тисненой тканью стены уберегали от сквозняков. Ноги тонули в ворсе ковров, устилавших пол. Камин заграждали шелковые ширмы. Окно, как и все прочие, было занавешено, но не плотной, тяжелой тканью, а тонкой, кружевной, позволявшей проникать в комнату строго отмеренной дозе света. И на этом светлом фоне отчетливо выделялась темная фигура.

Вдова Тевлис была в том же траурном платье и чепце, лишь без длинного покрывала. И держалась так же прямо. Глаза ее были устремлены на лица пришельцев.

Мерсер ограничился тем, что слегка склонил голову. Кем бы ни были предки этой женщины, сама она стала парией, не принятой ни в Тримейне, ни в Эрденоне, и при всем ее богатстве офицер из столицы обязан выказывать ей почтения не больше, чем любой буржуазке.

– Я имею честь беседовать с госпожой Тевлис? – осведомился он.

– Агнесса Олленше-Тевлис, – ледяным голосом ответствовала она. Император обязал ее носить фамилию Тевлис, и в присутствии имперского офицера вдова не могла отречься от ненавистного имени. – Извольте представиться, сударь.

– Лейтенант Конрад Виллье к вашим услугам.

– Вас прислал император?

– Приватная служба его величества.

– Вы можете поклясться, что не служите Джайлсу Форсети?

– Даю вам слово, мадам, что ни служба генерал-губернатора, ни уголовная полиция не имеют к моему визиту никакого отношения.

– В таком случае, лейтенант, я обязана сделать заявление. – И прежде, чем Мерсер успел как-то прореагировать, она четко произнесла: – Вам, как представителю его императорского величества, я изъявляю жалобу на действия некоего Джайлса Форсети, именущего себя капитаном! Это безродное ничтожество и богомерзкий еретик не только всячески препятствует моей встрече с его светлостью генерал-губернатором Эрда Одилоном де Бранзардом, но и клеветническим образом связывает нашу фамилию с действиями всяческих преступников и врагов императорской власти и порядка в Эрдской провинции. Все это не что иное, как низкая ложь, и я намерена добиваться, чтобы мерзавец расплатился за нее по справедливости.

Сказанное было признаком либо отчаянной отваги на грани наглости, либо полной непричастности Агнессы к тому, в чем Мерсер ее подозревал.

– Мадам, я приму к сведению вашу жалобу. Если капитан Форсети действительно виновен, я сообщу об этом своему начальству. Но сейчас речь не о нем. Служба его величества обратила внимание на ваше семейство задолго до теперешних беспорядков в Эрденоне.

– Не понимаю, на что вы намекаете, лейтенант.

– Я говорю о событиях нынешней весны. О совещании в доме епископа Эрдского.

– Что за бред? Мы с сыном смиренно чтим Церковь, но не занимаемся богословскими вопросами, это подобает одним священнослужителям.

– Бросьте, мадам. То совещание не касалось богословских вопросов, и не только священники там присутствовали. Если вас подводит память, я напомню: это было совещание, где были представлены некие реликвии, считавшиеся утерянными…

– Это все Вендель! – раздался высокий пронзительный голос, и стало ясно, что в комнате есть еще один человек. До того он сидел так тихо и неподвижно, что Мерсер, хорошо видевший в полумраке, умудрился его не заметить.

– Мой сын, Ормонд Олленше, – сухо представила его вдова.

Тот расположился в широком и мягком кресле у самой стены. Насколько Мерсеру было известно, хозяину имения перевалило за тридцать, но выглядел он как увеличенный до размеров взрослого пухлый ребенок лет трех. Древнее суровое эрдское имя ему никак не подходило. Притом злые языки, утверждавшие, что Ормонд Олленше не сын своей матери, безусловно лгали. У него была та же удивительно белая кожа, настолько нежная, что, казалось, одно соприкосновение с холодным ветром или снегом причинит ей непоправимый вред. На этом, правда, сходство и заканчивалось. Круглое лицо со смазанными чертами, блеклые глаза, редкие русые волосы, завитые в локоны, напоминающие младенческий пушок. Он был одет в костюм из травянисто-зеленого дамаста с широким кружевным воротником. На груди лежала золотая цепь, и круглые белые пальцы были унизаны перстнями.

– Я вас внимательно слушаю, – сказал Мерсер.

– Это Вендель! Он сказал, что его человек там будет и достанет их! А он их украл!

– Дорогой мой, – обратилась Агнесса к сыну, – я сама поговорю с господином офицером. Ему нет никакой нужды слушать про нечестных слуг.

– Нет, матушка! Вы пожаловались, и я тоже хочу пожаловаться! Если бы не Вендель, они уже были бы у меня!

– Извольте, господин Тевлис, изъясняться яснее. Кто такой Вендель и что за зло он вам причинил? И что он должен был доставить?

– Я не Тевлис! Я Дагнальд! Мой отец был герцогом Эрдским! Но у него украли герцогские регалии, и поэтому люди не хотели его признавать. А я их верну, и люди сразу поймут, кто я!

– Так речь идет о герцогских регалиях Эрда? – уточнил Мерсер.

Агнесса пересекла комнату и, встав позади кресла, положила сыну руку на плечо.

– Позвольте, лейтенант, я вам все объясню, – твердо сказала она. – Мой сын чрезвычайно слаб здоровьем, он не бывает в свете и почти не покидает имения. Поэтому свои дела он препоручил доверенному слуге, некоему Стефану Венделю. В последние годы тот разъезжал согласно указаниям, данным ему Ормондом, в поисках эрдских регалий власти. Ведь согласитесь, это так естественно, что мой сын захотел вернуть принадлежащее ему по праву наследства?

– Наследство? Насколько я слышал, Сверре Дагнальд никогда не обладал этими регалиями. Если кого-то и можно считать их владельцем, так это Гейрреда Тальви.

– Совершенно верно. Коронация Дагнальда прошла не по установленному обычаю, и ему не были вручены древние знаки власти: корона, цепь и меч. Может быть, поэтому его правление оказалось таким непродолжительным. Однако я не утверждаю, что Ормонд наследовал право на них от отца. Он наследует их от меня.

– Не понимаю вас, мадам.

– Это же так просто, доступно даже человеку вашего звания. Вы сами только что сказали, что последним законным владельцем регалий был Гейрред Тальви. А я, до вступления в брак с герцогом Дагнальдом, была обручена с Тальви. Согласно древнему, исконному эрдскому праву, помолвка равносильна женитьбе, а имущество супругов является общим. Тальви не разорвал эту помолвку до самой своей гибели осенью 1627 года, следовательно, я – его единственная правомочная наследница.

– Но согласно тому же эрдскому праву женщины наследуют имущество, но не власть.

– Однако могут ее передать! И кто говорит о власти? Ни я, ни мой сын не посягаем на суверенную власть его императорского величества Карла-Сигберта над Эрдской провинцией! Мы лишь отстаиваем право моего наследника на титул, неотъемлемо принадлежащий владельцам регалий!

Риторическая пауза позволила Ормонду Олленше-Тевлису снова вмешаться в разговор:

– Я давал Венделю денег, а он нанимал людей разузнавать, что и как. И ему сказали, будто к примасу привезут все реликвии Эрда, которые тогда пропали, и эти тоже. И Вендель обещал, что найдет человека, который сможет их привезти. А их украли. Мои реликвии похитили, а они мои! И Вендель сказал, что он их разыщет и накажет вора и всех, кто вору помогал. И я дал ему денег и велел, чтоб он их за это убил, всех-всех! И он сказал, что убьет. А сам ничего не сделал! И уехал, и не возвращался! Господин лейтенант, я жалуюсь на Стефана Венделя, он меня обманул, пусть его накажут! – капризно пропыхтел он.

– Сударыня, ваш сын говорит правду? – осведомился Мерсер.

– И вы еще сомневаетесь? Он, может быть, несколько горяч, но по молодости это простительно. Но Стефан Вендель, исполняя поручение моего сына, действительно пропал со всеми врученными ему деньгами. Я не настаиваю на том, что он обманул доверие своего господина. Возможно, его убили те люди низкого звания, которых он нанимал по мере надобности.

– И когда пропал господин Вендель?

– Неужто мы станем помнить такие мелочи? Может, месяц назад. Или больше.

– Еще один вопрос, сударыня: кто ваш банкир?

– Это не имеет отношения к делу.

– Служба его величества лучше знает, что имеет отношение к делу, а что нет. Кроме того, это обстоятельство поможет разыскать Венделя.

– Ну хорошо. Мы пользуемся услугами банковской конторы Сигурдарсона в Эрденоне. Кстати, до недавнего времени через того же Венделя. – Она выпустила плечо сына. – Я поняла вашу мысль, лейтенант. Но вряд ли в банке сумеют что-нибудь рассказать… к сожалению.

– Это уж наши заботы, мадам.

Ормонд Олленше-Тевлис радостно захлопал в ладоши.

– Матушка, они будут их пытать! Вот хорошо! Так им, купчишкам, так им!

– Успокойся, дорогой. Видишь, все складывается к лучшему. Господа офицеры найдут Венделя. Вендель вернет регалии. Не надо ни о чем беспокоиться, это тебе вредно.

– Да, вредно, матушка, я уж и так весь вспотел…

Батистовым платком Агнесса заботливо промокнула лоб сына, потом вновь обернулась к Мерсеру:

– Надеюсь, лейтенант, я ответила на все ваши вопросы?

– Да, мадам.

– В таком случае я вас больше не задерживаю, – величественно произнесла она.

Это вполне устраивало Мерсера. Единственное, чего он сейчас опасался, – какой-нибудь выходки со стороны Анкрен. Он покосился на «сержанта». К сожалению, созданный морок не позволял предвидеть действия Анкрен.

– Что же, мы незамедлительно покидаем этот дом. Вы слышите меня, сержант? Нас срочно ждут с докладом. Со своей стороны, мадам, советую вам пока воздержаться от посещения Эрденона… до выяснения всех обстоятельств.

Бледное морщинистое лицо являло собой образ оскорбленной гордыни, но на Мерсера это не произвело сильного впечатления.

Вдова Тевлис дернула за сонетку, и мажордом возник на пороге, готовый проводить господ офицеров.

Мерсер уже развернулся, когда его настиг пронзительный голос Дагнальда-Олленше-Тевлиса-младшего.

– Господин лейтенант, – произнес он, по-детски округляя пухлые губы, – убейте Венделя! Он – плохой!

– Не могу обещать, господин Тевлис, – ответил Мерсер, – но приложу все усилия.

В молчании они проделали уже знакомый путь по дому. Мерсер не ожидал, что в Стор-Бирене им предложат отдохнуть и перекусить, и предчувствия его не обманули. Хорошо еще, что позаботились о лошадях, а чем меньше они здесь задержатся, тем лучше.

Покуда длилась занимательная беседа с господами Олленше-Тевлисами, стемнело, и до ночи путники не успели добраться до ближайшего постоялого двора. Но пока что погода позволяла ночевать под открытым небом, а после той духоты, что царила в башне Ормонда, это было даже приятно. Хотя бы Мерсеру. Анкрен своих чувств не выказывала. Она продолжала молчать и довольно долго не снимала маску «сержанта»: видно, ей было легче потратить лишние силы, чем показать свое истинное лицо – расстроенное или злое.

Так они ехали в тишине, под звездами, под мерный перестук копыт, пока Мерсер не решил, что пора стать на ночевку. Они расседлали коней, набрали хвороста, развели костер. Мерсер, предвидя любое развитие событий, благоразумно захватил из Эрденона хлеба, сыра и флягу с вином. Анкрен по-прежнему молчала, хотя и вернула себе собственный облик. Затягивать игру в молчанку Мерсер не желал, приступами излишней гордости не страдал, поэтому заговорил первым:

– В печальной судьбе Гейрреда Тальви я вижу некий просвет: он не успел жениться на этой стерве. Правомочная наследница герцогов Эрдских – надо же!

Анкрен резко повернулась к нему. Ее острый профиль выделялся на фоне пламени.

– Почему ты не позволил мне разобраться с ними?

– Не сомневаюсь, что ты без труда размазала бы их по стенам башни. Только зачем? Они не те, кого мы ищем.

– С чего ты взял? Из-за того, что они наболтали? Ты им врал, они с успехом отвечали.

– Брось. Ты всерьез веришь, что этот куль сырого теста и есть таинственный хозяин, стоящий за всеми преступлениями? Правда, я и сам так думал… пока его не увидел. Его мамаша, конечно, опаснее. Она должна сознавать, что ее сын – полуидиот, но это еще больше подстегивает ее рвение. Она будет сутяжничать, интриговать, забрасывать власти прошениями, но нанимать убийц? Не тот образ мышления. Покойный господин Тевлис, как истый буржуа, повлиял на нее больше, чем она сознает. Кстати, думаю, Ормонд – его сын, что бы там ни говорилось.

– Но ведь этот… Ормонд… сам признал, что приказал убить меня.

– Приказал. Только он ничего о тебе не знал. Он приказал убить человека, укравшего регалии.

– И ты туда же. По-твоему, у меня нет ни глаз, ни памяти? Корона, цепь и меч… Не было там на совещании ничего похожего.

– Да знаю я, что не было там этих регалий и быть не могло! – Мерсер был так взволнован, что вскочил и обошел костер, чтобы быть рядом с Анкрен. – Теперь я понял, почему так долго не мог раскусить это дело и все время путался. Потому что в нем столкнулись два интереса! Первый – поиск герцогских регалий – на поверхности, служит прикрытием. Когда я сказал «дело в том, чего ты не увидела», это относилось именно к регалиям. Но настоящий хозяин Венделя – не Ормонд, и, безусловно, ищет он нечто иное. А деньгами Ормонда и банковскими кредитами семейства Олленше он воспользовался так же, как твоим Даром и моим умением разгадывать загадки. И здесь дело именно в одной из реликвий, представленных на совещании у примаса. Как раз там было представлено нечто, в существовании чего Вендель и его истинный хозяин желали убедиться. Получив от тебя отчет, они узнали то, что им было нужно, после чего поспешили от тебя избавиться как от лишнего свидетеля.

– Чепуха. В таком разе им пришлось бы убивать всех, кто там присутствовал, начиная с архиепископа.

– Эти люди им не опасны. Они смотрели на реликвии предвзято, убежденные в том, что ведают их истинное значение. Между тем что-то в этом наборе представляет собой не то, чем кажется. Ты, имея незамыленный глаз, могла об этом догадаться. Но важнее следующее – ты могла бы узнать, что Вендель состоит на службе у Тевлисов. Это относится и ко мне. Представь, что Ормонд узнал бы, что его обманывали в отношении вожделенных регалий, когда Вендель находился в сфере его досягаемости. Он, конечно, болван, но болван злобный. И приказал бы слугам прикончить Венделя, как сегодня приказал мне.

– А вдова? Какое она ко всему имеет отношение?

– Вероятно, это она внушила дитяти мысль, что обладание регалиями сделает его герцогом. Был тип, кстати, в конце войны, который примерно так же рассуждал: у кого Бодварский замок, у того и власть. Здесь то же самое применительно к символам власти.

– Но это не так?

– Разумеется. Скорее даже обладание ими в наше время близко к государственной измене. И Агнесса это знает. Не случайно она не пыталась вернуть регалии законным путем, хоть и твердит о праве наследования. Но тут мы попадаем в область, где разумные объяснения отступают. Женская логика и святая материнская любовь! Сколько бы дитя денег ни потратило, людей ни угробило, лишь бы не плакало!

Анкрен промолчала.

– Так я продолжаю. Вендель не назвал Ормонду твоего имени, убийц к тебе подсылал он сам, а когда дело в Аллеве сорвалось, нашли меня. Поскольку господа Олленше не помнят, когда в точности исчез их слуга, я вижу две возможности. Либо Вендель предоставил подчищать за собой своим наемникам, а сам спокойно уехал, либо он вынужден был свалить по причине провала в Хонидейле. Как бы то ни было, теперь ясно, почему мы не увидели его ни в Свантере, ни в Эрденоне. Думаю, он уже за пределами Эрдской провинции.

– Короче, все наши усилия пошли прахом. Мы ничего не узнали и ничего не добились.

– Я бы так не сказал. Мы живы, и это уже само по себе неплохо. Об остальном поговорим позже, ладно? День был чертовски утомительный. Давай спать.

– Ты ложись, а я посижу еще. Что-то мне не спится, и лучше, чтоб ночью кто-нибудь из нас сторожил. А то разнежились в городе.

Похоже, в ту ночь она так и не легла. Мерсер несколько раз просыпался и в полудреме различал фигуру Анкрен у дотлевающего костра.

Наутро они снова выехали на прибрежную дорогу. Анкрен поняла, что Мерсер, вопреки первоначальному намерению, решил вернуться в Эрденон, но не спросила почему. В городские ворота они проехали после полудня, но, когда собирались свернуть с улицы Черной Собаки, произошла заминка.

И эта улица, и прилегающие к ней были забиты народом, радостно возбужденным. Мерсер попытался припомнить, не выпадает ли на сегодняшний день какой-нибудь местный праздник, однако ничего похожего на ум не приходило.

Все прояснилось, когда веселящуюся публику с проезжей части потеснили конные стражники и по брусчатке загрохотала позорная повозка с решетками над деревянными бортами, а в ней, скованные по рукам и ногам, сидели двое. Совсем недавно (только тогда их было четверо) их видели под покровом ночи в закрытом возке. Теперь ангелистов перевозили из темниц генерал-губернатора в Фортецию, в церковное узилище, а главный нынешний борец с ересью епископ Деций заявлял, что Церковь вершит правосудие открыто.

Решетка над бортами была устроена не для того, чтобы помешать арестантам бежать, но чтобы защитить их от толпы, готовой учинить над еретиками самосуд, или от попадания особо крупных камней, которые, несмотря на усилия стражников, летели в сторону повозки. На счастье ангелистов, редкий камень долетал до цели, но похоже, что это была единственная доступная им разновидность счастья. Судя по их внешнему виду, начальную стадию допроса с пристрастием они уже прошли. Одному из сектантов только цепи, прикрепленные к бортам, мешали сползти на дно повозки. Другой оказался покрепче. Он не только не падал, но даже пытался проповедовать.

– Горе тебе, Эрденон, город крепкий! Погибнешь, блудилище диавольское! Ибо явился праведным отцам нашим Ангел-Мститель с мечом огненным, прекрасней всех, золотоволосый, и рек голосом, подобным шуму вод многих: «Ступайте в Эрденон, где копятся богатства неправедные, и разорите его, и сровняйте с землей…»

Конец речи потонул в улюлюканье, и в повозку снова полетели камни, грязь и тухлятина.

Мерсер с тревогой взглянул на Анкрен. Он не боялся того, что она снова ринется освобождать несчастных. Но ангелист мог запомнить ее лицо, а сегодня Анкрен не прикрывалась мороком. Однако она, также догадавшись, что ее могут узнать, сидела в седле, пригнув голову.

Повозка укатила, жаждущие зрелищ двинулись за ней, а Мерсер с Анкрен продолжили путь.

По возвращении в дом Китцеринга Анкрен сразу же отправилась переодеваться, а Мерсер вытащил из-за пазухи список реликвий (его он не сжег) и внимательно перечитал.

Вернулся со службы Китцеринг и прислал Миккеля пригласить гостей на ужин. Мерсер не был уверен, что Анкрен примет приглашение, но она спустилась, правда, за столом помалкивала.

– Вскоре, Роберт, мы прекратим бессовестно злоупотреблять вашим гостеприимством. Дня через два, от силы три…

– Я должен так понимать, что дело, которым вы занимались в Эрденоне, успешно завершилось?

– Можно сказать, что да.

Китцеринг, будучи хорошим чиновником, умел понимать собеседника с полуслова. Поняв, что более подробного ответа не дождется, он сменил тему:

– Слышали, что ангелистов передали Церкви?

– Даже видели.

– Теперь им осталось недолго… Кстати, приказ о переводе их в церковную тюрьму отдал лично генерал-губернатор, хотя Форсети умолял его повременить. Но его светлость заметил, что капитан дело свое сделал, а со всем остальным успешно справится епископ Деций, когда приедет в Эрденон. И он, безусловно, прав. Форсети зол как черт, и не без основания. Он спал и видел, как преподнести наместнику на блюде роскошный заговор, а все ограничилось выходками горстки фанатиков.

За умной беседой прошел вечер, а когда поднялись к себе, Анкрен спросила:

– Ты в самом деле собираешься уезжать?

– Конечно. Нужно начинать расследование сначала. Только сперва понадобится кое-что выяснить.

– У Марии Омаль?

– Нет, там больше делать нечего. Ах, если бы церковные архивы Эрденона не погибли во время войны! Ничего, обойдемся и без них.

– Обойдемся? Ты считаешь, что я по-прежнему участвую в твоей игре?

– А разве нет?

– Какой смысл? Вендель удрал, не гоняться же за ним по всей империи.

– Мы его найдем, но дело не в Венделе, при всей его пакостности. Разве тебе не хочется узнать, кто и что в действительности за всем этим стоит? Это гораздо интереснее, чем месть.

– Тебе уже не хочется мстить?

– Так ведь и ты, как я вижу, не горишь этим желанием. Согласен, мстительность бывает очень полезна, она дает первоначальный толчок многим действиям, придает силы, но если тратить их и ум только на месть… Анкрен, не в этом, так в следующем году разгадка найдется, ну так что же? Разве ты не поняла за последний месяц, что мы с тобой похожи? Мы оба не живем прошлым, мы не из тех, кто сидит сиднем и обзаводится домом и очагом. И поэтому нам хорошо вдвоем и мы должны быть вместе.

– Слова, сказанные ночью…

– Еще не совсем ночь. Свеча горит, и постель не расстелена.

– Это можно исправить. – И Анкрен загасила фитиль.

Утром она еще спала, когда Мерсер вышел из дома. Сегодня его путь лежал на биржу. В Эрденоне она не была столь шумна, как в Свантере, но все же сюда съезжались коммерсанты со всей империи. И, что особенно важно для Мерсера, из Карнионы и Открытых Земель. А южан хлебом не корми – дай поговорить о достоинствах родных краев. Ради этого они способны забыть даже о сиюминутной выгоде.

Мерсер заводил и обрывал разговоры, слушал, выуживая из бурного потока темпераментной южной речи то, что могло впоследствии оказаться жемчужиной. Это заняло довольно много времени, и он вернулся в дом Китцеринга лишь во второй половине дня, рассчитывая пообедать с Анкрен и рассказать ей о своих догадках.

Во дворе его встретил жалобный вой Тигра, посаженного на цепь.

– Зачем пса привязали? – спросил Мерсер конюха, прогуливавшего по двору хозяйского мерина. – Покусал кого?

– Нет. Просто, когда госпожа уехала, он как взбесился, а теперь вон воет, как по покойнику… И высечь нельзя – хозяйский любимец.

– Погоди… госпожа уехала? Как? Когда?!

– А утречком. Приказала Лешего своего вывести и оседлать, а после уехала.

– Ничего не сказала?

– Да вроде ничего…

Мерсер был озадачен. Анкрен порой уходила в его отсутствие, но никогда не уезжала.

Он поднялся в ее комнату и обнаружил, что сумка с ее вещами исчезла, зато одежда Китцеринга, в которой она ездила в Стор-Бирену, была сложена аккуратной стопкой, а сапоги стояли на полу.

Может быть, она оставила записку? Мерсер спешно прошел к себе. Записки не было видно, но на столе, рядом с чернильницей, лежал томик Бергамина, почему-то раскрытый.

Мерсер придвинул книгу к себе. На ее титульном листе, перед названием романа, были приписаны две буквы:

«НЕ».

Часть вторая

Открытые земли

1. Южный тракт

В середине октября Мерсер пересек границу герцогства Эрдского. Следовало бы выехать пораньше, но он задержался в Эрденоне. Выждал два дня сверх намеченного, надеясь, что бегство Анкрен – одна из ее внезапных выходок, о которых она потом жалеет, и, одумавшись, она вернется. Потом отложил отъезд еще на пять дней. И на исходе недели понял, что возвращения Анкрен не дождется.

Наверное, он сумел бы ее найти. Ведь нашел же он ее в Свантере, имея о ней самые поверхностные сведения и ни разу до того не видев. Но странное послание Анкрен ясно говорило: она не желает, чтоб ее искали.

И Мерсер предоставил ей поступать как хочет.

Не то чтобы он легко это перенес. Были тоска и обида: впервые за много лет он встретил женщину, с которой хотел бы остаться, а она поступила с ним, как он с той девицей в Аллеве: получила от него то, что ей было нужно, и исчезла без прощаний и обещаний.

Мерсер настаивал на том, что они с Анкрен похожи, – так они оказались слишком похожи. И он не успел узнать о ней самого главного: откуда она пришла, от кого унаследовала свои знания и умения.

Но какое право Мерсер имел обижаться? Он тоже не рассказал Анкрен о своем прошлом и не открыл настоящего имени. Может быть, если бы они дольше пробыли вместе… Но зачем рассуждать о том, что могло бы быть? Полезней заняться делом. Он не герой Бергамина, свершающий подвиги во имя неземной любви. И любовь, и подвиги – не его стезя.

Если у Роберта Китцеринга имелись соображения по поводу исчезновения несимпатичной ему постоялицы, он держал их при себе и не задавал вопросов. Мерсер тем временем приготовился к отъезду, благо это было недолго. Денег у него было в обрез, но искать какого-нибудь дела, чтобы обогатиться, Мерсер не стал. И не стал просить взаймы у Китцеринга – у всякой благодарности должны быть границы, и Мерсеру не хотелось испытывать судьбу.

Было еще одно обстоятельство, заставлявшее поторопиться. Неумолимо близилась зима. А она в Эрде долгая и снежная. Там, где родился Мерсер, морозных зим не бывало, и длительный холод представлялся ему каким-то природным извращением. И если ему приходилось зимовать в Эрдской провинции, виной тому были веские причины.

Пожалуй, до наступления холодов Мерсер успел бы съездить в Аллеву и потрясти хозяина «Полумесяца» на предмет знакомства с Венделем и его наемниками. Но он не любил возвращаться. К тому же не к месту вспомнилось ехидное замечание Анкрен о девице, которая по нему сохнет. И разве в Венделе дело? Если догадка Мерсера верна, искать его не придется, он явится сам.

В любом случае поездка в Открытые Земли будет занимательной. Прежде Мерсер там не бывал, лишь задевал границы по касательной, если приходилось путешествовать из Эрда в Карниону (или обратно) по суше.

И это было упущение. Открытые Земли претендовали нынче на лавры самого богатого владения империи, стяжав их у земель Древних. Правда, следует признать, что Карниона сама приложила к этому немало усилий.

Как известно тем, кто изучал историю империи Эрд-и-Карниона, обширные территории, прилегающие к южной границе Эрдского Вала, очень долго не были заселены, начиная с тех веков, когда на край пало Заклятие. В чем оно заключалось, теперь никто не помнил, и служило оно темой либо сказок для маленьких детей, либо насмешек. Даже Бергамин не воспользовался им в качестве сюжета, хоть и жил в самом сердце бывших Заклятых Земель. Но в те времена, когда было официально объявлено, что земли эти свободны и открыты (более двух с половиной столетий назад), в силу Заклятия очень даже верили, и страх перед ним был так силен, что поселенцы не спешили. В ту пору среди равнин и лесов Открытых Земель, кроме диких зверей, можно было встретить лишь изгоев с каторжным клеймом, для которых имперский закон был хуже любых Заклятий, да самых отчаянных купцов, искавших коротких путей через Эрдский Вал. Так продолжалось сто с лишним лет, пока во всем известном мире порох не вытеснил с полей сражений лучников и арбалетчиков, и ни один правитель не мог чувствовать себя спокойно, не обзаведясь собственной артиллерией. А это означало, что железо, медь, олово и прочие металлы следует добывать в количествах, многократно превышающих прежние. Предприимчивые люди бросились разведывать месторождения. И оказалось, что самые изобильные из них залегают именно с южной стороны Эрдского Вала. Кроме железной руды там обнаружились и цветные металлы, не было только золота, но золотых месторождений нет нигде в Европе, так что грех жаловаться. Никто и не жаловался. Некогда было. Месторождения нужно было осваивать.

Проблема состояла в том, что в Открытых Землях отсутствовала какая-либо власть. То есть, конечно, над ними властвовал император, но вот местной администрации, способной проводить в жизнь имперские законы, не было. А даже самый жадный промышленник понимает: законы необходимы хотя бы для того, чтобы их можно было нарушать.

Незадолго до того Карниона пережила волну мятежей городской бедноты (ткачей по преимуществу), подавленных большой кровью с помощью имперских войск. И хотя в Древней Земле снова установился мир, она, в политическом отношении и без того являвшая довольно рыхлый конгломерат, была значительно ослаблена.

А будущие шахты и рудники нельзя было оставлять без защиты: ведь как только они начнут приносить доход, в Открытые Земли, позабыв прежние страхи, ринется забубенная шваль со всей империи.

Нобилитат Карнионы, состоявший из аристократии родовой и аристократии финансовой (впрочем, разница была весьма условной), в отличие от эрдского дворянства, еще кричавшего в те времена по всякому поводу о «древних исконных вольностях», уже усвоил принцип: «Если насилие неизбежно – расслабься и получай удовольствие». Решено было снова просить военной помощи у императора. А самим скинуться деньгами.

Так возникла странная система управления Открытыми Землями, которая держалась по сей день и пока, похоже, всех устраивала.

Назначаемый из Тримейна военный губернатор Открытых Земель, в отличие от генерал-губернатора Эрда, ведал только вопросами обороны. По всей территории выстроилась цепь крепостей (на карнионские средства, разумеется), занятых вооруженными гарнизонами. Нельзя сказать, что они изнывали от безделья.

В первые годы по освоении земель стало ясно, что опасения карнионских толстосумов были не напрасны. Крепостей тогда еще не было, а лесов, где могли укрыться разбойники, имелось предостаточно, и новоприбывшим военным отрядам то и дело приходилось вступать в кровопролитные стычки. А в веке нынешнем гарнизонам нужно было подниматься по тревоге во время смуты в Эрде, когда северные беженцы норовили хлынуть во владения благополучных соседей. И за это заметный процент доходов со здешних рудников отчислялся в императорскую казну.

Прочие дела изначально должны были решаться парламентом карнионского нобилитата. Наверное, ничего иного во времена запустения и быть не могло. Однако за век с лишним в Открытых Землях появилось шесть городов, множество поселков, а общего органа самоуправления по-прежнему не было. Зачем, спрашивается? Военный губернатор и его солдаты обеспечивали порядок, а об остальном позаботятся господа промышленники. Владельцы шахт в какой-то мере играли ту же роль, что в Средневековье владельцы феодальных замков. Как у замковых стен лепились селения, так в Открытых Землях города вырастали вблизи рудников. Владельцы рудников могли меняться, но, как правило, каждый из них имел сторонников в парламенте, либо они сами заседали там и положение свое использовали, чтобы люди, работающие на них, были обеспечены всем необходимым. А производить необходимое на месте оказалось дешевле, чем ввозить, и в Открытые Земли потянулись те, кто не был связан напрямую с добычей и обработкой металлов.

Обогащению Открытых Земель способствовало еще одно обстоятельство. Там, где хребет Эрдского Вала разделялся, в так называемом Междугорье (самом жутком, по мнению знатоков старинных преданий, месте в империи), начали добывать цветные камни. Опять же самых дорогих, истинно благородных – алмазов, изумрудов, рубинов – здесь не нашли, как не нашли и золота. Зато всяческого рода кварцев, шпатов, алебастра, агатов, змеевика и радужника – сколько угодно.

Однако при нынешнем уровне развития ремесел и стремлении к роскоши в строительстве, свойственном всем провинциям в империи, эти залежи могли принести доход не хуже алмазных. В Междугорье не было дорог? Неважно. Там, где царила тысячелетняя тишина, загремели взрывы, и скалы разлетались в щебенку над провалами пропастей.

Никаких ужасных последствий вторжение в Междугорье не вызвало. И это еще больше убедило людей, что рассказы о Темном Воинстве, некогда свирепствовавшем возле Эрдского Вала, и о его прорывах из потустороннего мира в Междугорье и Заклятые Земли не имеют под собой никакой почвы. И вообще, никакое заклятие соседства с заводами и лесопилками не выдержит.

Открытые Земли приносили Карнионе все больше денег, и тем не менее, несмотря на внешнее благополучие, Карниона неуклонно слабела. Помимо городских восстаний, ее силы подорвала очередная война на Южной границе. Впервые за два столетия разрозненные мусульманские княжества за Южным мысом сумели объединиться. Точнее, для них нашелся объединитель. И войска султана Санджара абд-Рашида, принявшего неоригинальное прозвище Меч Пророка, прорвали границу. Должно быть, Санджару не давали покоя лавры основателей молодой Османской империи. Посоперничать с ними Санджару не удалось: карнионцы землю свою отстояли, и над церковью Урсулы Скельской не воссиял полумесяц. Однако тумены султана дошли до самого Эйсана (по странной прихоти судьбы рыцарский орден, основанный в этом городе с целью защиты границы, давно оставил его после длительного мира, дабы не терять боевых навыков). Это было сильным ударом по пресловутой гордости южан. Гордость, впрочем, скоро заменили извечными заклинаниями: «Мы одни держим щит между варварами и империей», а вот отстроить разоренные города так быстро не удалось.

Не все ладно было и в других пределах империи. Пиратские войны, эрдская смута… лишь Открытые Земли в последние сто лет избежали развернутых боевых действий. Что пошло им на пользу не меньше финансовых вливаний из Карнионы. Здешние богачи стали претендовать на определенную независимость от Древней Земли и размещали капиталы в других провинциях, особенно в замиренном нынче и призванном к порядку Эрде.

Все это Мерсер прекрасно знал. Теперь ему предстояло это увидеть.

Но не сразу. В первые дни и даже недели путешествия Мерсер ничего нового для себя не заметил. Южный тракт был ему знаком хорошо, приходилось странствовать здесь и верхом, и в карете, а в первые годы пребывания в империи – и пешком. Сейчас Мерсер передвигался не торопко: загонять Бальзана он не хотел, равно как и не хотел продавать его и трястись в почтовой карете. На сменного коня и наемную карету денег не хватало.

Путешествующих на дороге хватало в обоих направлениях: люди спешили уладить дела до холодов, а если повезет – до продолжительных осенних дождей, когда повозки тонут в грязи. Казалось, это главное, что их заботит. Год для Эрдской провинции в целом выдался неплохой, если не считать мелких неприятностей с казнями в Вальграме. Урожай собрали вовремя, торговля процветала, край не посетила никакая зараза – грех жаловаться. В деревнях вдоль тракта варили пиво, готовили сидр, пекли пироги.

Не все праздники в этой сельской идиллии были связаны со сбором урожая. Однажды, когда Мерсер подкреплялся в каком-то деревенском трактире, туда с радостным гомоном явилась компания местных жителей, волоча за собой приблудного волынщика. Все были принаряжены, мужчины навтыкали в шляпы петушиных и индюшачьих перьев, на женщинах – бусы, коралловые, завезенные с побережья, либо из добытых в Междугорье цветных камушков.

А худенькая и кудрявенькая, как барашек, девушка, поминутно закрывавшаяся платком, чтобы скрыть румянец, когда ее поздравляли и величали, была разубрана яркими лентами. Но это была не свадьба и не помолвка, а девушка не была невестой, хотя, возможно, в ближайшем будущем ей предстояло принять брачный венец. Меж тем совсем недавно несчастнее Присси – так звали девушку – не было никого в деревне. О прошлом годе, рассказывали Мерсеру, у нее от тяжкой ли работы – а девушка она работящая, родителям послушная – или от завистливого сглаза отнялись ноги. А семья-то бедная, лишний рот совсем ни к чему, хоть жернов бедняжке на шею цепляй – и в пруд. По счастью, родители догадались свозить Присси на могилу святого Альдрика. И внял святой молитве от сердца чистого, убил злое колдовство, потому как есть он Светлый Воин! Возвратилась Присси домой на своих ногах. А жители деревни на радостях решили всем миром это дело отпраздновать, паче того – каждый год теперь по осени устраивать пиршество в честь святого Альдрика, а кто не выпил – тот еретик.

Мерсер, конечно, выпил – и в память Светлого Воина, и за здоровье Присси, дай ей Бог того и впредь, и жениха хорошего. С искренним чувством и даже с умилением.

Так вот они какие – почитатели святого Альдрика Эрденонского! В последнее время Мерсер начал было верить, что он полностью их выдумал, хотя слышал о них от Китцеринга. Те, придуманные, – суровые защитники веры, преследующие ангелистов на ночных улицах Эрденона в жутком отблеске пожара, были интереснее, но эти – простодушные, круглолицые, уминающие за обе щеки пироги с репой, безусловно, полезнее для жизни. Можно было лишь пожелать, чтобы администрация наместника не поддалась давлению Церкви и не принялась с ними бороться. К счастью, деятельный Форсети пока что носился по ложному следу. Что же, след, по которому шел Мерсер, тоже мог оказаться ложным. И пока что вел он через Кулхайм.

Это был первый город Открытых Земель, если считать от Южного тракта. Вообще-то довольно долго существовали сомнения, где, собственно находится Кулхайм – в Заклятых Землях или в Эрде. Последнее мнение имело под собой основание, так как изначально Кулхайм находился под юрисдикцией герцогов Эрдских, но тогда он был просто деревней, а герцогам было недосуг заниматься этим захолустьем… и Кулхайм как-то сам собой, не сходя с места, уплыл в сторону Открытых Земель и вырос до настоящего города. Это был единственный город в здешних краях, не зависящий напрямую от рудников. Зато он зависел от дорог, на перекрестке которых находился, а иные из них вели как раз к рудникам.

Мерсер уже бывал в Кулхайме, тоже проездом. Но прежде ему приходилось двигаться мимо по старому тракту, теперь предстояло свернуть.

Он приехал во второй половине дня и решил заночевать в гостинице, а продолжить путь утром. Но прежде всего – пообедать.

Чтобы убедиться, что Кулхайм не принадлежит более Эрду и это уже другой край, не стоило глазеть по сторонам. Достаточно было вдохнуть запахи с кухни – такие забористые, что вышибало слезу. Но это была слеза удовольствия – для тех, разумеется, кто мог переносить острую пищу в больших количествах. С тех пор как пряности перестали быть предметом роскоши, они вошли в обиход у всех южных сословий, где и без того любили приправлять блюда уксусом, разными пахучими травками, луком и чесноком – по мнению северян, в непомерном количестве. Охотно перенимали в Карнионе и кулинарные новшества, ввозимые из Дальних Колоний и от соседей-врагов за Южным мысом: рис, кукурузу, баклажаны, золотые яблоки и прочее. До Открытых Земель все это доходило в достаточно упрощенном и огрубленном виде, и утверждения противников местной кухни, будто бы трактирщики столь щедро поливают мясо и рыбу уксусом и острым соусом, дабы отбить вкус тухлятины, имели под собой некоторую почву. Кроме того, по части напитков пиво здесь еще не сдавало позиций перед вином. Что делать? Виноградников в Открытых Землях не было, а следовательно, вино не столь дешево и общеупотребительно, как дальше к югу.

Мерсер уже обедал раньше в той гостинице, где встал на постой, и покуда не отравился. Поэтому без опасений заказал блюдо из сладких перцев по-карнионски – с мясом, сыром и базиликом. А после вышел пройтись.

Кулхайм по части красот и достопримечательностей ничего особенного собой не представлял. Но он был упомянут в связи со списком потерянных и обретенных реликвий. Одна из них хранилась в здешней церкви.

Если догадка Мерсера, ради которой он направился в Открытые Земли, была верна, эта реликвия к делу не имела никакого отношения. Однако коли представился случай проверить дополнительную версию, то почему бы этого не сделать? Тем более что день воскресный и створки алтаря должны быть открыты.

Похоже, жители Кулхайма не отличались особым благочестием. На вечерней службе народу было немного, и Мерсер сумел хорошо разглядеть серебряную створку.

Парная створка алтаря, которой также следовало быть литой, была, однако, выписана красками по деревянной основе. То ли денег не хватило, то ли вкусы горожан не лежали к симметрии.

Апостолы Петр и Павел, вопреки канону, были схожи, как близнецы. Должно быть, створка была изготовлена в те времена, когда мастера не обладали необходимым умением, чтобы достичь разницы в изображениях. «Ничем, кроме древности работы, не примечательна», – сказала о ней Анкрен…

Все эти дни в дороге Мерсер не вспоминал о ней. И сейчас возникшее в памяти имя резануло, словно бритвой по сердцу. С чего бы? Разве не было в его жизни горших и более тяжких потерь, когда смерть разрубала узы, не в пример более прочные, чем эта короткая связь? И были худшие поражения, злая неблагодарность, нищета и боль. Ничего, со всем справлялся и спокойно шел дальше…

Кто-то деликатно кашлянул за плечом Мерсера, и он осознал, что месса кончилась и прихожане покидают церковь.

Языки пламени догоравших свечей колыхались от сквозняка, и по тусклому старому серебру бежали черные тени.

Обернувшись, Мерсер увидел невысокого бледного человека, дурно выбритого, в дешевом парике и кафтане табачного цвета. Переносицу его оседлали очки в железной оправе.

– Вы так пристально смотрели на алтарную створу, сударь… – начал он сипловатым тенором.

– …что вы заподозрили во мне церковного вора, – закончил фразу Мерсер.

– Как можно, сударь, как можно! Истинного знатока и ценителя! – Нос под очками от полноты чувств покраснел и заблестел от пота. – Я и сам принимаю сие творение близко к сердцу и потому помогаю здешнему причетнику. Ведь это мои святые… Позвольте представиться: наставник кулхаймского юношества Петер-Пауль Файт. Или Пейре-Пао, если вы южанин…

– Корнелис ван Бойд.

У Мерсера были веские сомнения в том, что учитель прислуживает в церкви из одного лишь благочестия, а с приезжим заговорил из любви к искусству. Но и в самом худшем наставника кулхаймского юношества вряд ли следовало подозревать. Он был бледен не только из-за того, что полумрак скрадывал краски. Дрожащие руки, потливость, а главное, запах свидетельствовали, что любители аквавиты завелись также вдали от столиц и портовых городов. Или он в Эрденонском университете познакомился с этим напитком.

Учитель страдал с похмелья, а Мерсер нынче был не так богат, чтобы меценатствовать. Но местный житель может оказаться полезен по части сведений.

– Я здесь проездом и сейчас возвращаюсь в гостиницу. Не выпить ли нам по кружке пива?

Петер-Пауль изъявил немедленную готовность, и видно было, что он с трудом сдерживается, дабы не бежать впереди Мерсера.

В гостиничном зале Мерсер заказал – как и предупреждал – по кружке пенного. Но учителю пока больше и не надо было. Надо думать, он оказался совсем на мели. Припав к живительному напитку, он высосал кружку до дна и отвалился с видом счастливейшего из смертных.

– Где-то я уже слышал такую фамилию – Файт, – сказал Мерсер. – Или название.

Выражение счастья испарилось с лица учителя.

– Милостивый государь! В прежние времена вам не пришлось бы ломать над этим голову… а мне – сидеть в этом трактире. Замок Файт находился всего лишь в конном переходе от Кулхайма, и его гордые владельцы защищали границы герцогства Эрдского от всякого зла, нашедшего прибежище в Заклятых Землях. Но против наглых толстосумов рыцарский меч оказался бессилен. И вот я, несчастный потомок древнего рода, лишившийся из-за происков коварных злодеев всех владений, влачу свои дни в этом жалком городишке. К счастью, родители озаботились дать мне образование, и это единственное, что спасает меня, Петера-Пауля Файта, от того, чтобы не умереть с голоду. Увы! Все потеряно, кроме чести!

– Не такая уж редкая история в наши дни, господин Файт. Но вы могли бы поискать счастья в Эрденоне или в Свантере – там есть нужда в образованных людях.

– Сам не понимаю, что меня здесь держит. – По тому, как Петер-Пауль опустил глаза, Мерсер догадался, что счастья он, несомненно, искал, но не нашел. – Разве что из привязанности к родным местам… к церкви, где меня крестили.

– Но в Открытых Землях тоже можно сделать карьеру. Сюда притекают большие деньги…

– Притекают. Только куда они деваются, хотел бы я знать? У кого из этих… нынешних… ни спросишь, на все ответ: «Капитал в обороте». На школу не допросишься, на дела милосердия – ни за что, Господу денег и то жалеют. Эта жалкая серебряная планка в алтаре, которую давно пора заменить, дабы не свидетельствовать о варварстве нашем…

– Как сказать… Я слышал, что в древности в Карнионе серебро ценилось дороже золота. Не случайно тамошние нотабли носят знаки отличия из серебра. И это древнее изображение апостолов – свидетельство не варварства, а глубокого почитания святынь.

– Чтобы оправдать собственную скупость, можно наплести что угодно.

Мерсер волен был понимать это как намек: настало время для второй кружки. Однако Файт еще ничего не сделал, чтоб ее заслужить.

– Я вспомнил, в какой связи мне приходилось слышать название вашего родового гнезда. Там хранилась какая-то древняя реликвия Эрда, не так ли?

– Наконечник копья святого Хамдира. Увы, мы лишились его, так же как и всего достояния. Быть может, если бы святыня по-прежнему охраняла наш род, Файты вернулись бы к процветанию.

– Святыня пропала бесследно?

– Вовсе нет. Она в Свантере, в церкви Св. Николая. Когда я учился в Эрденонском университете, то специально ездил в Свантер, чтобы своими глазами взглянуть на эту великую реликвию, о которой с детства слышал от матушки. Из уважения к моему имени капитул допустил меня к святыне. И вы знаете, господин ван Бойд, что самое удивительное? – Файта так захлестнули воспоминания, что он даже позабыл зыркнуть в сторону стойки. – Матушка не рассказала мне одного важного обстоятельства. Но ее нельзя винить – она тоже не видела копья. Так вот, наконечник был каменный!

– Каменный? – Мерсер нахмурился.

– Да, и совсем черный! Наподобие тех черных камней, что добывают в Междугорье. Гладкий и блестящий, словно полированный. Но это, конечно, был не такой камень. Те – ломкие. Наконечник больше моей ладони, в виде листа, края его остры как бритва, и в него можно смотреться, как в зеркало.

– Но все же это камень – не железо и не стекло.

– Вот именно! Представляете, какой силой должен был обладать человек, способный камнем пробить драконову чешую? Воистину, Господь направлял руку воителя. А что до того, что камень черный, здесь у меня свои догадки. Это кровь из сердца дракона навеки окрасила его. Никто не станет отрицать, что кровь у драконов черная и густая, как смола. Все источники подтверждают это…

– И давно наконечник копья хранился в вашей семье? – спросил Мерсер, одновременно сделав знак слуге наполнить кружку. Это действие еще больше вдохновило учителя.

– О, с незапамятных времен! Мои предки поселились здесь много веков назад, когда земли еще назывались Заклятыми. Теперь над этим принято смеяться, но я-то знаю, что чудовища, с какими им приходилось сражаться, были настоящими; равно как и дракон, сраженный святым Хамдиром. Я даже полагаю, что они были соратниками… то есть мои предки и святой Хамдир, а не дракон…

Из сложной словесной конструкции Файту помог выпутаться зычный голос:

– Господин Файт! Никак вы здесь?

В дверях гостиницы, уперев руки в бока, стояла мощная тетка. По своим статям, будь она помоложе, эта особа вполне могла служить моделью для любой картины Кнаппертсбуша – хоть для героической римлянки, хоть для подруги Геркулеса. Но лучшие годы нимфы миновали, зато она, в отличие от своих живописных подобий, не молчала.

– Господин хороший! За вами из школы присылали и велели передать, что ежели вы опять в понедельник будете с перепоя маяться, то от места будет отказано. Ступайте, господин Файт, домой, нечего вам в этом притоне распивать и у проходимцев разных на водку клянчить, не то буду стоять тут и с места не сойду!

Посетители не слишком бурно отвечали на эту речь, за столами раздались редкие смешки. Похоже, для завсегдатаев это был привычный аттракцион.

Несчастный потомок древних воителей встал и, не говоря ни слова, побрел к выходу, где его подхватила бывшая нимфа – экономка или хозяйка дома, где он квартировал.

Так Мерсер и не узнал окончания истории про копье святого Хамдира… а возможно, что-то в ней было. Гладкий черный камень, похожий на осколок черного зеркала. И что б ему в Свантере не заглянуть в эту церковь, каждый ведь день мимо ходил – нет, тогда его другое занимало. Ладно, не будем отклоняться с пути, но на всякий случай запомним.

2. Крепость и город. Брат и сестра

В Карнионе, говорят, снег выпадает раз в столетие, и там это повод для праздника. В Эрде, где зимы долгие и морозные, от эдаких праздников деваться некуда. Открытые Земли, вклинившись между ними, не ведают южной жары, но зима там не в пример легче эрдской. Причиной, вероятно, хребет Эрдского Вала, защищающий этот край от снегопадов. Но от пронизывающих ветров горы не спасают, особенно с тех пор, как большую часть здешних лесов пустили под топор. Так что поздняя осень – начало зимы в Открытых Землях – время не самое вдохновляющее, по крайней мере для тех, кто от природы не безнадежно мрачен. Небо, даже в те дни, когда не было дождя, затягивал темный покров – то ли тучи, то ли дым от многочисленных заводских труб. Вереск и заросли дрока в пустошах цветом напоминали запекшуюся кровь. Города тоже не ласкали глаз, при том что строили их выходцы из краев, знаменитых своим пристрастием к красоте и комфорту. Амне, Ганделайн, Уриарк, Китейн, Монзуриан – независимо от того, кому принадлежали заводы и рудники, были похожи если не как близнецы, то как близкие родственники.

Строения были не грубые, но простые и суровые. Эти земли, в сравнении с Карнионой и даже Эрдом, были обжиты совсем недавно, и многое здесь имело сходство с пограничьем, внезапно оказавшимся в центре империи. Мерсера удивило обилие деревянных построек в городах – это рядом с Древней Землей, где даже крестьянские дома были каменными. Камня здесь тоже было достаточно, но, очевидно, из дерева строить было быстрее и дешевле. Надо полагать, в первые десятилетия своего существования поселения в Открытых Землях были обнесены деревянным палисадом. Но с тех пор городские стены оделись камнем. Чудес фортификации здешние зодчие не являли. Приземистые квадратные башни крепостей напоминали о давно минувших веках, когда уповали при обороне не на расширение угла обстрела с помощью ронделей, больверков, орильонов и прочих имперских ухищрений, а на толщину внешних стен. Дальше этого военно-техническая мысль не пошла, вероятно потому, что в Открытых Землях даже в самые неспокойные годы не случалось серьезных сражений с применением артиллерии.

При всей внешней суровости жизнь в этих сумрачных городах была вполне обустроена. Хватало всяческих ремесленных мастерских, лавок и гостиниц. Но Мерсер в гостиницах не останавливался. Приходилось ограничиваться постоялыми дворами. Денег оставалось в обрез, а цены в Открытых Землях были выше, чем на побережье. Следовало добрым словом помянуть меркантильность Анкрен, которая в Свантере настояла на том, чтобы продать оружие и лошадей убитых наемников и поделить выручку. А заодно и Китцеринга, ни гроша не взявшего за постой, какими бы соображениями он там ни руководствовался.

Сейчас наличных хватало лишь на то, чтобы заночевать под крышей, и на черный хлеб с овощами. Ничего, бывало и хуже. Да и не задерживался Мерсер ни на постоялых дворах, ни в городах, и на рассвете, что ни день все более позднем и туманном, выезжал на дорогу, тянувшуюся вдоль темнеющих гор, мимо холодных рек, перегороженных мельничными запрудами.

Несколько раз Мерсера останавливали военные патрули. На рудниках и заводах здесь работали не каторжники, а вольнонаемные. Так было не всегда, однако нынче считали, что использовать каторжный труд при всей его дешевизне в центре империи выходит себе дороже, особенно памятуя о событиях в Эрде. Поэтому каторжников теперь отправляли горбатиться в колонии. Но, обезопасив край от больших потрясений и кровопролитий, достичь идеального порядка все равно не удалось. Случались и грабежи, и поджоги, и вооруженные стычки, и войска, как и в прошлом веке, исполняли в Открытых Землях полицейские функции.

Бумаги Мерсера, выправленные в Эрденоне, были в полном порядке, и встречи с патрульными не принесли ему неприятностей. А тех, за кем патрульные, возможно, охотились, от него Бог отвел. Так что ехал он без особых происшествий – и это в его жизни тоже могло сойти за происшествие, – пока под клубящимся небом на серой равнине не встали перед ним красно-бурые стены Галвина.

Слишком много людей, чьи имена мелькали в разговорах недавно минувшего лета, так или иначе были связаны с этим городом. А некоторые здесь жили. Как Лейланд Оран. Или капитан Бергамин.

Мысль о том, что комендант-литератор может быть замешан в эрдскую интригу, уже не казалась Мерсеру такой нелепой, как раньше. Почему бы и нет? Только потому, что облик унылого типа, который служебным положением обязан дружеским чувствам стареющей куртизанки к еще более унылой сестре капитана, никак не вязался с образом хладнокровного зачинщика жестоких преступлений? Но по внешности Бергамина столь же трудно было заподозрить, что он обладает умом и талантами, потребными знаменитому писателю. А Бергамин, как ни относись к его книгам, не только имел дар рассказчика – он был весьма наблюдателен, что из тех же книг и явствовало. К перечисленным талантам необходимо прибавить хорошую память – и умение все эти таланты скрывать. Он был в Эрденоне весной, когда завязались нынешние события. И он был знаком с Мерсером и мог догадаться, чем тот занимается. И вывести на него Венделя.

А что знал Мерсер о Бергамине, кроме вышеперечисленного?

Ничего.

Он даже не знал имени Бергамина. Романист везде предпочитал называть себя капитаном – и на обложках книг, и в светских салонах. А сестра его до недавнего времени вообще представала существом безымянным, лишь Мария Омаль проговорилась, что зовут ее Магдалиной…

Мария и Магдалина. Забавно…

Что ж, Бергамин тоже не знает имени Мерсера. Зато прозвище наверняка запомнил. И никакие «Корнелисы ван Бойды» и «лейтенанты Виллье» здесь не сработают.

Что же делать? Бергамин – комендант здешней крепости, в пределах Галвина он – то же самое, что Джайлс Форсети в Эрденоне (кстати, оба в капитанском звании). Укрыться от него при том, что намерен предпринять Мерсер, было бы затруднительно, даже назвавшись другим именем…

А Мерсер и не станет скрываться. Он явится прямо пред светлы очи сочинителя авантюрных эпопей. Это, конечно, опаснее, чем визит в имение Олленше-Тевлисов. Крепость в Галвине – она же и тюрьма, помимо прочего. Остается уповать, что Бергамин, как бы извращенно ни работал его ум, мыслит не как эрденонский капитан, вечно рыщущий в поисках, кого заточить…

Крепость в Галвине в настоящее время находилась внутри городских стен. А город показался Мерсеру больше, чем его собратья, и деревянных домов он здесь почти не увидел. Но близкое знакомство с городом Мерсер решил отложить. Надвигался вечер, а Галвин, пусть и вел свое происхождение от благоустроенной Древней Земли, еще не знал ночного освещения улиц. Иногда, конечно, это бывает полезно – как в Эрденоне при той истории с ангелистами. Но не сейчас. К тому же начал моросить омерзительный мелкий дождь. В Эрденоне об эту пору дождей уже не бывает, может и снег пойти, а здесь – пожалуйста.

У ворот крепости Мерсера, естественно, остановили, но записку для коменданта приняли. Мерсер озаботился начертать ее загодя, на постоялом дворе, упоминая о встречах в Тримейне и общих столичных знакомых. Но Марию Омаль не назвал.

Интересно, что на самом деле связывает ее с Бергаминами? Мерсер был уверен, что они не родственники, что бы там ни болтали в столице о благородном происхождении куртизанки. Однако будет забавно, если Бергамин не захочет его принять. Какими бы ни были мотивы.

Мерсер опасался напрасно. Из дверей караульной высунулся солдат и, шмыгая носом, сообщил, что комендант ждет.

Они прошли по мощеному двору, пустынному по случаю дождя и вечернего времени, к угловой башне, где располагалась квартира коменданта. Это снова напомнило Мерсеру о визите в Стор-Бирену. Но башня в крепости ничем не была похожа на ту, где обитал наследник Олленше-Тевлисов-Дагнальдов. Грубая кладка стен, лестница с высокими ступенями, как бы на случай отражения штурма. Судя по запахам, на первом этаже располагался какой-то склад. На втором этаже было несколько уютнее. Поверх каменного пола уложили дощатое покрытие и соломенные циновки, стены утеплили, да и печь здесь топилась, и не только ради тепла: при квартире имелась кухня, и оттуда доносились приглушенные женские голоса.

Бергамин встретил Мерсера на пороге. При том что одет он был по-домашнему и сапоги успел сменить на мягкие туфли, выглядел примерно так же, как при прежних встречах. Ибо латная кираса и лавровый венок украшали его только на портретах. Длинное лицо с прямым, опущенным книзу носом, что долженствовало служить признаком аристократизма, напоминало почему-то свечу с оплывшим воском. Парика Бергамин не носил, у него были волосы до плеч, темные, с заметной проседью, свисавшие неопрятными жидкими косицами. Карие глаза выглядывали из-под набрякших слезных мешочков осторожно, словно из-за бруствера.

– Добрый вечер… э-э-э… сударь… – он мялся, не зная, как обращаться к Мерсеру. Или делал вид.

– Здравствуйте, капитан. Вы меня помните?

– Конечно, помню, – произнес Бергамин с некоторой обидой, будто бы его в чем-то упрекнули. – Мы с вами встречались в Тримейне. Только… – он снова сбился, – я позабыл, ведь вы не литератор, правда?

Если это и ловушка, то расставлена она с редким искусством.

– Нет, я лишь поклонник литературы. А занимаюсь некоторыми юридическими проблемами. Здесь я проездом…

– Откуда? – равнодушно спросил Бергамин.

– Из Эрденона. Кстати, там мы много беседовали о постановке ваших пьес.

– Правда? – Впервые в голосе капитана послышался интерес. – Ах да… – спохватился он. – Что же мы на пороге-то… И ужин скоро.

Это, видимо, надо было принимать как приглашение.

В комнатах горели свечи, на подоконниках стояли горшки с цветами, и было довольно уютно, тем более что сумрак и дождь скрывали вид из окна. И скромно – ни картин, ни статуй, мебель удобная, но старомодная.

– Вот так мы и живем, – промямлил Бергамин. – Сестра, служанка… вот.

Женщина, накрывавшая на стол, при появлении гостя выпрямилась и вздрогнула всем телом. Облачена она была в бесформенное коричневое платье, какой-то нелепый тюрбан и передник, и если бы Мерсер не видел ее раньше, то принял бы за служанку. Магдалина Бергамин была в тех же летах, что и ее брат, – около пятидесяти (неважно, с какой стороны около), и в отличие от большинства женщин на склоне лет она могла не страдать об утере былой красоты. Ибо сколько-нибудь привлекательной не была никогда. Те же вытянутые черты, нос сливой, да еще жидкие кудельки, похожие на паклю, выбившиеся из-под платка, и желтушный цвет лица.

– Магдалина, у нас гость. Господин Мерсер, – имя капитан произнес с некоторым сомнением, будто не был уверен, правильно ли его запомнил, – мой столичный знакомый.

– Мы с барышней Бергамин были представлены друг другу в Тримейне, – уточнил Мерсер.

«Барышня» сделала в ответ некоторое движение, и лишь очень проницательный зритель мог угадать в нем реверанс. И затем сманеврировала в сторону кухни.

– Ты куда?

– Еще прибор… – пробормотала она.

– Ида принесет. Садись. Прошу к столу, сударь. Ида! Ида! – Не дождавшись ответа на призыв, Бергамин гаркнул во весь свой невеликий голос: – Иснельда!

– Иду, хозяин! – В комнату, переваливаясь утицей, вкатилась старушка – из тех, у кого голова сразу же переходит в плечи, а грудь – в бедра, и все вместе образует правильную окружность. На левом глазу у нее было бельмо.

Мерсер вспомнил, что Иснельдой звали прекрасную принцессу из последнего романа Бергамина. Интересные у здешнего хозяина шутки… и способные кое-что о нем рассказать.

Выслушав указания Бергамина, служанка притащила прибор для Мерсера и принялась раскладывать по мискам ужин – горячие оладьи и овощное рагу.

– У нас здесь между стенами огород. – Магдалина Бергамин немного оправилась от первоначального испуга и даже вступила в разговор. – Запасаемся с осени овощами, так что до Рождества покупать не приходится.

– Между стенами? Это как?

– У башни нашей второй выход аккурат между двумя стенами – крепостной и городской. Там еще с прежних времен улицу перегородили, так что еще один двор получился. Мы там земли насыпали, тыкву посадили, кабачки, баклажаны, лук…

Бергамин мановением руки прекратил овощную тему.

– Да что ты, Магда… Вот про мою трагедию в Эрденоне вы говорили…

– Сам я ее не видел. Но в Эрденоне ее до сих пор обсуждают. – Мерсер ни словом не лгал, но также и не собирался обижать сочинителя. – А еще говорят, будто у вас была сложность с постановкой последней пьесы, поскольку наместнику не понравился сюжет.

– Ну да… Что там, провинция. Больше не буду с эрденонским театром… как это… связываться. Только императорский. Вот.

– Я должен так понимать, что вы пишете новую пьесу для императорского театра?

– Трагедию. Новую. Гораздо лучше. – При каждом сообщении Бергамин отхватывал кусок оладьи. – «Принц Раднор».

– Снова из тримейнской истории? Честно признаюсь, я не знаток по этой части.

– Да, династическая драма. Ужасная. Я прочел тогда в академической истории, думаю: как это еще никто не взялся? Кузен императора Йорга-Норберта. Отрубили голову.

– А не опасно браться за такой сюжет? – спросил Мерсер, переведя для себя косноязычие Бергамина в доступную форму. – Все-таки имперский принц на плахе… могут увидеть аналогию с английскими событиями!

– Совсем не то! Другая история. Никакого бунта. Клевета, злодейство. – Бергамин внезапно оживился и столь же внезапно сник. – Пора проверять посты… Кстати, вы где в Галвине остановились?

– Пока нигде. Хочу испросить совета у вас – ведь вам известно, какие здесь гостиницы.

– Зачем гостиницы? Лучше у нас. Комната есть. И безопасней. Правда, Магда?

– Да, сударь, оставайтесь.

– Решено. Я пойду, а после расскажу про трагедию. Завтра. Ида, приготовь комнату для гостя.

Магдалина подала брату клеенчатый плащ, и он, натянув сапоги, отправился туда, где сквозь морось мелькали желтые фонари часовых.

Ида-Иснельда откатилась в соседнюю комнату с кипой белья, а ее хозяйка принялась убирать со стола.

– Мне много хорошего рассказывала о вас одна дама, – сообщил ей Мерсер. – Наша общая знакомая.

Магдалина не смотрела на Мерсера, но совсем не отвечать было бы невежливо.

– Какая… дама? – с недоверием переспросила она. Действительно, затруднительно было представить, что у нее с Мерсером есть общие знакомые.

– Та самая, которую вы просили похлопотать о месте для вашего брата.

Магдалина едва не выронила стопку тарелок. Ее желтоватое лицо пошло безобразными бурыми пятнами. Мерсеру редко приходилось видеть такой неподдельный ужас. Неужели Магдалина Бергамин настолько боится, что в здешнем провинциальном обществе прослышат про ее дружбу с куртизанкой? Хотя все может быть.

– Если то, что я сказал, вам неприятно, сударыня, я больше не стану упоминать об этой особе.

Магдалина поставила тарелки на стол. Нести их она не могла – слишком дрожали руки. И хотя она после заверения Мерсера слегка успокоилась, страх еще окончательно не отпустил ее. Она неопределенно кивнула – согласилась? – и вышла.

Мерсер встал, прошелся по комнате. Его внимание привлекла книга, лежавшая на подоконнике, точнее, ее заглавие: «De vestigii litterais sub guibus nomina entexta sunt».[3] Автором значился некто И. Сауэр, книга была издана десять лет назад в Амстердаме. Ничего себе чтение для коменданта заштатной крепости…

– Сударь, вы можете отдыхать. Комната готова. – Толстуха Ида протягивала ему свечу. – Хорошо там, тепло… А мне еще выходить надо.

– Зачем?

– Котишка наш загулял, и дождь ему не помеха… А пропадет – хозяйка расстроится, давно он у нас, привыкли…

Мерсер не рискнул взять книгу с собой. И без того ясно, что с Бергаминами не все просто, и, возможно, не зря он сюда заявился. А пока нужно воспользоваться представившейся возможностью и впервые за осень отоспаться в приличной постели. Простыни на ней оказались чиненые, но чистые, и это было приятно.

За окном перекликались часовые, и это вполне подобало времени и месту, однако среди их голосов выделялся еще один – женский, пронзительный.

– Маугрин! Где ты? Иди к мамочке! Маугрин, кис-кис-кис…

Еще одна бергаминовская шуточка. Принцу он присвоил имя своего кота. Действительно, неразлучная пара – Маугрин и Иснельда. Мерсер не удивился бы, узнав, что местный литейный завод прозывают Железной Твердыней. Тогда и у алмазной шпаги найдется свой прототип.

…О знаках, под коими скрыты ложные имена… Следовало бы прочитать другие романы Бергамина – с этой точки зрения. Тогда, возможно, Мерсер бы лучше разобрался в недавних событиях. И тех, что еще предстоят.

Поутру, когда Мерсер встал, хозяина дома уже не было; он с рассвета приступил к своим комендантским обязанностям. Относился к ним Бергамин весьма добросовестно, о чем, вернувшись, и поведал – в той же конспективной манере.

– Дел полно. Солдаты. Учения. Каталажка, допросы. Офицеров всего трое. Вместе со мной. – Он с надеждой взглянул на Мерсера. – Вы в военную службу вступить не собираетесь? – Услышав отрицательный ответ, он наконец поинтересовался: – А вы сюда по какому делу?

– Мне нужно встретиться с господином Ораном.

– Рекомендательное письмо есть у вас?

– А это необходимо?

– Желательно. Он вельможа. Хоть и заводчик. И вообще… Я сам его редко вижу. Он в разъездах. И болен последний год.

– Но сейчас-то он в Галвине?

– Сейчас – да. Но не знаю… Разве что мадам Эрмесен вас представит… если Магда попросит.

– Мадам Эрмесен? – заинтересовался Мерсер. Какое-то галвинское подобие Марии Омаль? И тоже в дружбе с Магдалиной.

Но ответ капитана эту гипотезу развеял.

– Местная аристократка. Хорошее общество – все у нее. Магдалину принимают, потому как хорошего рода. Меня – нет.

– Но ведь вы ее брат. Где логика?

– Имя запятнал, они считают. Комендант, тюрьма и прочее. И перо свое продает. Дворянину ради заработка писать не пристало. Только для удовольствия. – Мерсер заметил, что Бергамин заговорил не так нечетко и отрывисто и вполне связно. – А что нам остается? Состояния нет, владений нет. И что еще я делать умею? Только солдат муштровать и пером по бумаге царапать. С юных лет по гарнизонам, а карьера не идет. За тридцать лет всего-то до капитанского звания и комендантской должности дослужился, да и то заслуга не моя.

Он умолк, сообразив, что слишком много наговорил малознакомому человеку. Или это тоже была уловка? Магдалина вчера могла поведать брату о знакомстве Мерсера с Марией Омаль и о ее причастности к тому, что Бергамин стал здешним комендантом. А Бергамин был волен делать выводы. Мерсер успел заметить, что заинтриговавший его том с подоконника исчез.

– Значит, ваша сестра посещает эту госпожу Эрмесен?

– Ну да. Вдова, богатая, все умерли. Они там собираются, стихи, загадки. Других-то развлечений нет, особенно об эту пору.

– Верно, осень здесь унылая. Но она уже почти прошла, а там и Рождество на носу.

– Рождество! – На длинном лице Бергамина выразилось отвращение. – И все праздники здесь. Любые. Век бы не видал. Вы думаете, сударь, наш гарнизон против внешнего врага поставлен? Или ангелистов каких подавлять? – И, упреждая вопрос Мерсера, выпалил: – Заводские!

– Рабочие с литейного завода?

– Ну да. Тут раньше каторжники были. Так эти хуже каторжников. Потому как на свободе. Или почти. Как они на праздниках упьются и пойдут рынок разносить… или с ломовыми драться. Жуть что. А мы их усмиряем. И в каталажку. Кроме них, в тюрьме мало кто сидит. Но после праздников – полно. А господин Оран велит выпускать. Гнать на работу. И все сызнова.

Да, подумал Мерсер, от такой жизни начнешь трагедии в стихах писать. Или романы про любовь и чудеса.

– Глупо получается, капитан. В столицах вы в моде из-за ваших книг, а в такой, извините, дыре, как вы сами обрисовали, из-за этих же книг с вами знаться не хотят. Почему бы вам не попросить о переводе или не выйти в отставку?

Бергамин развел руками.

– Никак. Жалованье хорошее. На гонорары не проживешь. А мы уже не молоды…

В комнату заглянула Магдалина. Она несколько приоделась по сравнению со вчерашним днем – в синее шерстяное платье с узкой полоской кружев на воротнике и манжетах; голову вместо кошмарного тюрбана укутывала вязаная шаль с кистями. Привлекательней Магдалина от этого не стала, но внешние приличия были соблюдены.

– Братец, я к мадам Эрмесен… – робко начала она.

– Вот и хорошо. Представишь ей нашего гостя. – Магдалина пугливо покосилась на Мерсера, однако капитан не придал значения этому взгляду. – Вы уж как-нибудь, господин Мерсер, договоритесь с ней сами насчет Орана. Я попрошу – только хуже будет. А вы… – Он снова несколько замялся, хотя на протяжении предшествующего разговора держался вполне уверенно. – Может быть, вы проводите Магду? Вечером темно и вообще… Я когда сам не могу, солдата за ней посылаю…

– Конечно, о чем речь. Это самое малое, чем я могу отплатить за ваше гостеприимство.

Вот именно, подумал он. Бергамин оказался неожиданно любезен и разговорчив. Это настораживает. Поэтому не лишне будет побеседовать с его сестрой.

3. Как в лучших домах Скеля

Закутавшись в плащ и шаль, Магдалина Бергамин стала похожа на крупную ворону, а склоненная голова и длинный нос еще больше увеличивали сходство. Мерсер, конечно, не высказал этого вслух и вежливо предложил даме руку. Она уцепилась за его локоть двумя пальцами, но, когда они вышли из ворот крепости, отстранилась. Очевидно, барышня Бергамин просто не привыкла так ходить.

Дождя сегодня не было, хотя небо хмурилось и под ногами хлюпало. К счастью, главные улицы Галвина были замощены. А они шли, судя по всему, по одной из главных – широкой, с каменными домами. Правда, не было видно ни карет, ни портшезов.

Как понял из комендантского рассказа Мерсер, извоз здесь кормился при заводе. Но сюда тяжелым повозкам путь был заказан.

Магдалина шла, не глядя по сторонам. Прохожие тоже не смотрели на сестру коменданта. Очевидно, она часто преодолевала этот путь – с Иснельдой, караульным солдатом или кем-то еще…

– Что вам сказала обо мне Мария Омаль?

Она долго собиралась с силами, чтобы это произнести, и слова ее прозвучали слишком резко для такой застенчивой женщины. Она сама испугалась своей решимости и остановилась.

– Что вы были дружны и потому попросили ее походатайствовать за брата.

– А вы давно знаете Марию?

– Нет. Встречался и беседовал несколько раз этим летом. Она теперь живет в Эрденоне.

– Я знаю… – Потоптавшись немного, Магдалина снова двинулась по улице. Мерсер заметил, что у нее, как и у брата, чередуются периоды бессвязных высказываний и совершенно гладкой речи. – Странно, что Мария вам это рассказала. Она не отличается откровенностью. Мы ведь знакомы с юных лет. – Она умолкла – потребовалось время собрать расползавшуюся по клочкам решимость, а затем выпалила: – Но вы правда не агент?

Тут настала пора изумляться Мерсеру, и он изумился бы, если бы Магдалина не уточнила:

– Вас не издатели послали?

До Мерсера наконец дошло.

– Вы боитесь, что я приехал выведывать подробности про жизнь вашего брата, чтоб тиснуть какую-нибудь пакость в летучих листках?

Молчание явно было знаком согласия.

А ведь верно, подумал Мерсер. Столичные литераторы то и дело печатают пасквили про своих собратьев по перу, и подобные творения имеют коммерческий успех. Бергамина чаша сия до сих пор миновала, чуть ли не единственного из модных авторов. Вероятно, его спасало то, что капитан жил вдали от крупных городов. Однако какой-нибудь книгоиздатель вполне мог возжелать подзаработать на имени Бергамина и заслать в Галвин бойкого и небрезгливого писаку. Правдоподобно. Но, черт возьми, неужели страхи Магдалины основаны только на этом?

– Нет, сударыня, я не заслан к вам ни издателями, ни самовольно, чтобы испытать перо по части памфлетов и пасквилей. Уверяю вас, я не имею к этому ремеслу никакого отношения. Чем хотите поклянусь!

– Я вам верю, – тихо проговорила она.

– Ваш брат сегодня удивил меня. Подумать только, в Тримейне и Эрденоне он нарасхват в самом лучшем обществе, а в Галвине им пренебрегают. Такого провинциального чванства я еще не видел. Хорошо еще, что вас это не коснулось…

– На самом деле мы вовсе не нуждаемся в обществе. Брат слишком занят. Его солдатам и офицерам нет дела до того, что он пишет, и так даже лучше. Он – хороший комендант, правда, правда. А я хожу в гости только для того, чтобы доставить ему удовольствие. Он хочет, чтобы у меня были друзья. Но это не так нужно. Когда брат уезжает с рукописями к издателям, я вообще не выхожу из крепости. Копаюсь в огороде и сижу в башне. Родители угадали с именем, – добавила она. – «Магдалина», помимо прочего, переводится как «живущая в башне».

Это было неожиданное замечание для женщины, озабоченной главным образом кухней и огородом. Но Мерсер уже понимал, что Магдалина не столь безгласное и запуганное существо, как могло показаться. Возможно, им с Марией Омаль было о чем поговорить.

– Ваш брат упомянул, что не хочет уходить с комендантского места из-за жалованья…

– Да, оно вполне достойное. Помимо того, что идет из казны, еще господин Оран доплачивает. Ведь это его рабочие устраивают в городе беспорядки.

– Однако живете вы скромно.

– Вы намекаете на то, что мой брат скуп? Вовсе нет, нет! Но ему приходится тратить деньги на постановку своих пьес…

– Ему следовало бы вовсе отказаться от сочинения пьес и ограничиться романами. Так многие считают в Эрденоне и Тримейне, и я с ними согласен.

– Никогда не говорите ему этого, – решительно и категорично произнесла Магдалина. – Никогда!

– Хорошо. – Мерсеру не было знакомо авторское самолюбие, но он догадывался, что это такое. – Оставим это. Расскажите лучше, куда мы идем.

– Госпожа Эрмесен – одна из первых дам города. Она родом из Скеля, ее семья была там влиятельна.

– Я не раз бывал в Скеле, но фамилию Эрмесен мне не приходилось слышать.

– О, наверное… Дело в том, что эту даму постигло большое горе… ужасное. Она потеряла мужа, а потом сына. И чтобы ничто не напоминало ей об утрате, она вернула себе девичью фамилию и переехала в Галвин.

– Когда это было?

– Лет семь тому назад… еще до того, как мой брат получил место коменданта.

– Понятно… – Семь лет назад Мерсера еще не было в империи. А к тому времени, когда он впервые приехал в Скель, госпожа Эрмесен, или как ее там, могла улетучиться из памяти местных жителей.

– Она состоятельная дама и весьма образованная – куда мне… У нее бывают лучшие люди города и господин Оран – он тоже южанин.

С некоторым сомнением она добавила:

– Поэтому не удивляйтесь, если увидите и услышите там странные вещи…

– Странные?

– В карнионском духе – так она говорит. Не знаю, я не бывала на Юге…

Следовательно, вдова Эрмесен либо излишне эксцентрична, либо не в своем уме, заключил Мерсер.

– Меня очень трудно удивить, госпожа Бергамин, – сказал он.

Магдалина не ответила – задумалась. И вышла из этого состояния перед двухэтажным зданием с башенкой-мансардой. Высокое крыльцо и дубовую дверь украшала сложная резьба.

– Красивый дом, – сказал Мерсер.

– При нем еще большой флигель, он на другую улицу выходит. Поэтому госпоже Эрмесен пришлось хорошо доплатить, когда она покупала дом. Но теперь она сдает флигель под пуговичную мастерскую, и затраты окупились.

Мерсер хотел было постучать в дверь, но Магдалина остановила его:

– Нет, вы не знаете, как надо…

Она поднялась по ступенькам и простучала девять раз – трижды с длинными интервалами, трижды – с короткими, и снова с длинными. Стоя вполоборота к Мерсеру, произнесла, словно извиняясь:

– Такие правила…

Неужели эти провинциалы в своем снобизме дошли до конспирации? Мерсер пожал плечами.

Дверь открылась, и путники ступили в темную прихожую. Первое, что заметил Мерсер в этом доме, – запах. И трудно было бы не заметить! Удушающий аромат напоминал одновременно и о церкви, и о серале. Правда, в серале Мерсеру до сих пор бывать не приходилось. Зато он неплохо разбирался в отравляющих и дурманящих веществах. Здесь, насколько он мог судить, ничего такого не было. Просто хозяйка дома питала излишнее пристрастие к ароматическим свечам и благовонным курениям.

– А вот и вы, дорогая Лауретта!

Голос был звонкий, красивый, хорошо поставленный. Он мог бы принадлежать совсем молодой женщине, если бы такая чистота и звучность не вырабатывались многолетними упражнениями. И дама, обратившаяся к Магдалине Бергамин со столь странным приветствием, вряд ли была намного ее моложе. Но сравнивать их не стоило. И на Марию Омаль, женщину без возраста, она ничуть не походила. Небольшого роста, хрупкого телосложения, она блистала красотой, которую недоброжелатели называют кукольной, а льстецы – ангельской. Правда, теперь у нее был облик весьма утомленного ангела – не столько годами, сколько людской глупостью и грубостью. В платье из темно-малиновой тафты (Мерсер припомнил, что в аристократических семьях Юга красный цвет считался вдовьим), с бархоткой на шее, с причудливой прической из темных локонов, поддерживаемой черепаховыми гребнями, – существо, явно не принадлежащее этому грубоватому городу с литейным заводом, ломовыми извозчиками и крепостью, куда после праздников загоняли пьяных рабочих.

Она приехала сюда раньше, чем Бергамины. Но как-то не вписалась в окружающий пейзаж. А Магдалина, при всей неловкости и неуклюжести, – вписалась.

Но только не в этот миг. Под взглядом хозяйки она стушевалась. Словно и не было тех решительных речей, что слышал от нее Мерсер совсем недавно на улице.

– Дорогая госпожа Эрмесен… – перед фамилией Магдалина словно бы что-то проглотила. – Я… – Она откашлялась. – Наш гость, господин Мерсер, просил меня вам… то есть его…

– Сударь? – Взгляд хозяйки обратился к пришельцу. В полумраке Мерсер не мог определить цвета ее глаз: серые? голубые?

Он почтительно поклонился.

– Позвольте выразить вам свое почтение, госпожа Эрмесен.

– Позволю. Вы здесь по делам императорской службы?

– Нет, по частным.

– Какого рода?

– Некоторые юридические проблемы. – Это была давно отработанная им формулировка.

– Вот уж ни за что не приняла бы вас за адвоката или кого-то еще из этой братии! – голос хозяйки прозвучал особенно звонко. – Скорее я бы сказала, что вы военный.

Теряем навык, подумал Мерсер. Прежде его принадлежность к сословию носящих мантию не подвергалась сомнению. Но, видимо, у этой дамы иное представление о ходатаях по делам.

– Всякое в жизни бывало, мадам, – неопределенно ответил Мерсер.

– Ваше дело связано с капитаном Бергамином? – Хотя дама продолжала допрос, тон ее стал благосклоннее.

– Вовсе нет, сударыня. Если кто-то может помочь мне в этом городе, так это вы… если позволите переговорить с вами.

Госпожа Эрмесен, казалось, не обратила внимания на окончание фразы.

– А откуда вы прибыли к нам, господин Мерсер?

– Из Эрденона.

– Вот как? Вы уроженец Эрдской провинции?

– Нет, сударыня. В Эрденоне я также был по делам.

– Это хорошо, – сказала хозяйка. И пояснила: – Мы здесь не любим того, что исходит с Севера. Ни людей, ни мод, ни книг, ни кушаний… Впрочем, вы и сами поймете. Пойдемте, господин Мерсер… и вы, дорогая Лауретта.

Она подала Мерсеру руку – белую, ухоженную, пальцы с длинными отполированными ногтями, но почему-то без колец – тоже знак траура? Магдалина поплелась следом.

В гостиной шторы были приспущены, дабы ничто не напоминало об унылой осени снаружи, и ярко горели свечи – все, как легко догадаться, ароматические. Три дамы, находившиеся в комнате, повернули головы в сторону вошедших. Одна из них сидела за самбуком – карнионской разновидностью арфы, две других расположились у низкого стола, где стояли вазы с фруктами и сладостями.

– Наша дорогая Лауретта привела сегодня гостя. И я думаю, что мы можем его принять, не изменяя обычного хода наших встреч. Садитесь, господин Мерсер, – хозяйка указала на низкий табурет, обитый рыхлым бархатом, – и выслушайте необходимые пояснения. В нашем маленьком кругу мы поставили целью возродить благородные обычаи Древней Земли, под напором лет и необоримой грубости забытые даже на родине. Музыка, поэзия, традиции истинной куртуазии – вот чему мы посвящаем свое время. И те, кто принят в наш круг, принимают имена, взятые из творений карнионских поэтов. Представляю вам своих подруг: Айма, – она царственно кивнула в сторону дамы с арфой, – Босетта и Драгонтина. Меня же в этом кругу называют Соримонда. Так к нам и следует обращаться.

Мерсер не был особенно удивлен. С подобными кружками и играми он сталкивался в Тримейне и других городах. Только там они преподносились не под карнионским соусом, а под литературным, античным либо имперским. Настораживало, правда, отсутствие мужчин в этом обществе. Женщины, которые предпочитают женщин? Среди увлечений утонченных южных дам встречается и такое. Но здесь – вряд ли. Худенькая рыжеватая Айма с россыпью веснушек на остром лице и пышнотелая, даже несколько грузноватая Драгонтина оглядывали Мерсера с недвусмысленным интересом. Он все же спросил:

– Скажите, высокочтимая Соримонда, в ваше избранное общество принимаются только дамы?

– Отнюдь. Просто наши мужчины чаще бывают заняты делами службы, разъездами… поэтому не всегда имеют возможность присутствовать. Но если вы задержитесь в городе, вы их увидите. Однако условия для принятия в наш круг все же существуют. Во-первых, это безупречно благородное происхождение, во-вторых, кандидат не должен быть эрдской крови, даже если может представить тысячелетнюю родословную. Это даже ухудшит его положение. Потому что эрдские варвары были исконными врагами всего прекрасного в Древней Земле…

Вдвойне глупо, отметил про себя Мерсер. Эти требования непременно дворянского происхождения – тогда как на Юге издавна считался аристократом тот, у кого больше денег, и царило такое смешение кровей, что в жизни не определить, у кого она чистая. И конечно, воевали тысячу лет назад эрды с карнионцами, но разве имперские чиновники, вкупе с инквизиторами, назначаемые из Тримейна, причинили Древней Земле не больше вреда?

– …поэтому милейшая барышня Бергамин, чьи благородные предки происходят из Тримейна, была принята в наше сообщество и получила в нем имя Лауретта. Ведь лавр – дерево поэтов, а наша подруга не чужда этому дару. Не подумайте, что я намекаю на ужасные сочинения ее брата, любимые грубой толпой. Лауретта достойна внимания сама по себе.

Магдалина-Лауретта от похвалы не расцвела, а, напротив, скукожилась. Между тем она не была здесь ни самой старой, ни самой некрасивой. Дама, представленная как Босетта, – с бугристой физиономией заслуженного ветерана многих боевых кампаний, с дымно-серыми волосами, прикрытыми черной мантильей, восседала на стуле как бывалый кавалерист, и странно было не видеть изгрызенной трубки в ее зубах. И она нимало не смущалась своих внешности и возраста.

– Другие дамы в вашем кругу также занимаются изящными искусствами? – осторожно спросил Мерсер.

– Каждая своим, сударь. Айма, например, изрядная музыкантша. Она как раз собиралась порадовать нас своей игрой, когда вы пришли. И пора нам ее послушать.

Кудрявая голова Аймы склонилась в ответ. Пальцы ударили по струнам. Мерсер не обладал хорошим музыкальным слухом и не мог бы сказать, хороша или плоха мелодия. Однако она отличалась от того, что ему приходилось слышать в Тримейне или в Эрде. Какая-нибудь местная песня? Мерсер не настолько в этом разбирался. Он слышал лишь, что Айма играла бойко и гладко. У него было достаточно опыта, чтобы перенести внимание на окружающую обстановку, не выдавая, что музыка его не интересует.

Хозяйка дома приложила немало усилий, дабы ничто здесь не напоминало о ненавистном Севере. Несомненно, все предметы обстановки были изготовлены в Карнионе или Открытых Землях. Ковер со спиральным узором, напоминавший расцветкой шкуру тигра, статуя из полупрозрачного камня, изображавшая женщину в сопровождении бегущих собак (Диана-охотница?), замысловатая утварь – майоликовые улитки, жуки и змеи, поблескивавшие на чашах и блюдах среди гроздьев винограда, ломтей дыни, горок апельсинов и яблок. Для того чтобы гости могли проверить, не керамические ли фрукты, рядом лежали ножи с искривленными лезвиями и костяными рукоятками – нечто в этом перечне показалось ему знакомым. Мерсер был уверен, что никогда не видел ничего из находившегося в гостиной, и все же… Он снова взглянул на статую. Правда, статуя – это громко сказано, фигура меньше чем в четверть натуральной величины. Женщина в легкой тунике, и в руках у нее, вместо положенного лука, нечто напоминающее дубинку – не слишком подходящее для женщины оружие. Художник, конечно, волен фантазировать, однако…

Это был факел.

Мерсер не столько разглядел это, сколько вспомнил.

«Фигура богини из лунного камня с потухшим факелом в руках, и верные псы бежали за ней…»

Эта фраза встречалась ему в каком-то романе Бергамина (Мерсер уже не помнил в каком, но не в «Связанных верностью» точно), богиня там именовалась не Диана, а вроде бы по-другому, но это неважно. Важно иное. Либо капитан лгал, будто его не принимают в этом доме, либо Магдалина столь подробно описывала брату здешнюю обстановку, что он мог ее воспроизвести. Ясно же, что для фантастических вымыслов капитана Бергамина источником служат обыденные и знакомые ему вещи. И Магдалина ему в этом служит помощницей.

Мерсер перевел взгляд на барышню Бергамин. Слушая музыку, она расслабилась, на желтых щеках появилось подобие румянца. Бесцветные ресницы часто мигали. Она не замечала, что на нее смотрят Мерсер и – он увидел это краем глаза – хозяйка дома. Точнее, царственно озирает.

Айма закончила играть, и другие дамы разразились восклицаниями восторга. У Драгонтины был глубокий, несколько жирный голос, у Босетты – резкий, лающий, в точном соответствии с ее наружностью. Соримонда ударила молоточком в маленький бронзовый гонг, и служанка с сухим монашеским лицом внесла поднос, на котором стояли кувшин и бокалы.

– Прежде чем мы обратим наш слух к поэзии, прошу моих гостей выпить горячего вина… По вашему рецепту, дорогая Драгонтина.

Кубки удивили Мерсера. Они были не серебряными и не стеклянными, а каменными. Причем камень был обработан так, что кубки казались не тяжелее обычных. Еще большее удивление он испытал, когда отхлебнул горячего темно-красного напитка. Помимо обычных специй, добавленных в горячее вино, – меда, корицы и гвоздики, – здесь присутствовали и другие.

– Госпожа Драгонтина – знаток трав? – осведомился он.

– Лекарственных. – Драгонтина медленно облизнула языком полные губы.

– Карнионские дамы всегда знали толк в травах, укрепляющих тело и проясняющих разум. – Соримонда не могла упустить инициативу в разговоре. Кроме того, Мерсеру послышалась в ее словах некая ирония. Все гости должны были демонстрировать перед ней свои таланты, а она ими похвалялась – «Богиня с псами».

Он не ошибся.

– А теперь, дорогая Лауретта, ваш черед. Не так давно вы уверяли, будто закончили перевод оды чем-то прельстившего вас французского поэта.

Магдалина закашлялась, сделала конвульсивный выпад в кресле, каким-то чудом удержав кубок в руках.

– Ну да… – ее дрожащий голос почему-то изрядно напомнил в этот миг голос брата.

– Так мы жаждем вас услышать. Или вас смущает общество господина Мерсера?

– Нет… Я прочту.

– Но вы не принесли с собой рукопись. Может быть, послать к вам домой лакея?

– Не надо, – решительно сказала Магдалина. – Я помню наизусть.

По мере того, как она продолжала читать, ее голос становился тверже.

Ворон каркает зловеще,

Мрак спустился предо мной,

Пересек мне зверь лесной

Путь-дорогу, конь трепещет,

Спотыкается мой конь,

Грянул гром, сверкнул огонь,

Мой слуга исчез в тумане…

Смутный призрак вдруг возник,

Слышу я Харона крик,

Вижу бездну под ногами.

Вспять потоки потекли,

Лезет бык на шпиль церковный,

Кровь бежит струей неровной

Из расщелины земли.

Над высокой башней мгла,

Там змея грызет орла,

В глыбе льда огонь пылает.

Месяц ветром унесло,

Солнце черное взошло,

Лес округу покидает.[4]

Слушательницы были озадачены.

– Это ода? – спросила Драгонтина.

– Ну да… по крайней мере, в книге было так обозначено. Это старое издание, ему лет тридцать, брат купил его, потому что там были трагедии, а меня стихи так поразили, будто поэт жил не в Париже… – Магдалина запнулась.

– …а в то же время в Эрденоне, – закончил фразу Мерсер.

Она кивнула.

А интересно, откуда Магдалина знает, что творилось тогда в Эрденоне? На вид ей не меньше пятидесяти – она вполне может помнить смуту, но совсем недавно было сказано, что семейство Бергаминов – из Тримейна.

– Не говорите мне об Эрденоне, – поморщилась хозяйка. – Лучше поведайте нам, для чего вам понадобилась моя помощь.

– Мне нужно побеседовать с господином Ораном. И, как я слышал, нет никого, кроме вас, сударыня, кто мог бы меня ему порекомендовать.

– Оран… – в задумчивости протянула дама. – Вы встречались с ним раньше?

– Нет, хотя и в Скеле, и в Нессе, где расположены другие его предприятия, бывал неоднократно. Но, насколько я понимаю, большую часть своего времени Лейланд Оран проводит здесь.

– Верно. И мы с ним добрые знакомые.

– Он принят в ваше избранное общество?

– Отнюдь. Лейланд, конечно, истинный южанин, но его происхождение… То, что он держит себя как суверенный князь, не отменяет обстоятельства, что его отец и дед были простыми мануфактурщиками. Но он прекрасно воспитан и умеет ценить искусство во всех его проявлениях…

– А кстати, семья господина Орана тоже в Галвине?

– Нет, она осталась в Скеле.

Ясно, подумал Мерсер. Прекрасная Соримонда – все же местный аналог Марии Омаль, и в этом заключается ее влияние на промышленника. И что здесь плохого? Она – вдова, да и он, можно сказать, вдовец. Соломенный.

– К сожалению, в последние месяцы его здоровье оставляет желать лучшего. А когда ему худо, он никого не принимает.

– Затворяется в Железной Твердыне?

Соримонда одобрительно улыбнулась – понравилось выражение.

– Последний приступ был у него совсем недавно. Однако он написал мне, что ко дню святой Екатерины надеется быть на ногах.

– Святой Екатерины? Это в вашем городе какой-то особый праздник?

– Не в городе, а в доме, – доброжелательно поправила его хозяйка. – Екатерина Александрийская – покровительница служителей искусств… а также юристов, если мне память не изменяет. Так что это и ваш праздник. Если ваши дела не так срочны, вам следует подождать. Срок невелик, чуть больше недели. Зато я смогу представить вас Лейланду лично.

Недельное ожидание не прельщало Мерсера, однако вряд ли эта жеманная дама ради приезжего станет менять свои привычки. Ладно, может быть, в ближайшие дни Мерсер изыщет какую-то другую возможность.

– Благодарю вас, сударыня, так я и поступлю.

– Отлично. А чтобы скрасить ваше ожидание – жду вас послезавтра в это же время. Будет много гостей, также наделенных талантами…

– Еще раз благодарю. Но что в вашем собрании талантов делать столь прозаической личности, как я?

– У многих людей есть скрытые дарования. – Соримонда протянула ему руку для поцелуя.

Магдалина-Лауретта, сообразив, что ее спутника выпроваживают и если она промедлит, то рискует остаться без провожатого, неуклюже поднялась. Дамы принялись прощаться. Это был ритуал, исполняемый на разные голоса – от щебетанья до взлаивания.

Айма играет на арфе, Лауретта перекладывает на родной язык разных пиитов. Драгонтина мудрит с травами. Интересно, какими скрытыми талантами обладает мужеподобная Босетта?

Он спросил об этом у Магдалины, когда они вышли на улицу, и та не замедлила с ответом:

– О, эта дама разбирается в значении камней… их скрытом смысле.

– Любопытно.

– И полезно. Это настоящий тайный язык, ведь каждый камень имеет свое значение.

– Верно. Кстати, это лунный камень?

– Да, так сказала Босетта. Хотя я раньше думала, что это обычный алебастр – я не очень разбираюсь в таких вещах… – Она словно очнулась: – А вы о чем?

– О статуе Дианы в гостиной мадам Эрмесен.

– Это не Диана, это Геката, – пробормотала Магдалина и умолкла.

Когда они вернулись в башню, Магдалина без промедления, кликнув Иду, метнулась на кухню и с энтузиазмом возгремела посудой. Брат ее был дома и ждал ужина, пригласив и Мерсера. Тот был рад откликнуться: все эти дамские сласти, поданные любезной госпожой Эрмесен, были не в состоянии насытить взрослого мужчину. Магдалина вела себя так, будто возня на кухне доставляет ей неизмеримо большее удовольствие, чем изысканное времяпрепровождение в утонченном обществе. Правда, она и предупреждала, что ходит в гости лишь для того, чтобы доставить удовольствие брату. Продолжать беседу с Мерсером она тоже не имела желания, и тому оставалось довольствоваться обществом капитана Бергамина.

– Госпожа Эрмесен согласилась вам помочь? – полюбопытствовал последний.

– Согласилась, но не раньше, чем через неделю. Так что лучше мне перебраться в гостиницу.

– Ни в коем случае! Места много… – В устах человека, помимо прочего исполнявшего обязанности начальника тюрьмы, фраза прозвучала двусмысленно. Но это была не нарочитая двусмысленность, как у благородной вдовицы из Скеля. И это снова вернуло Мерсера к мыслям об утонченной беседе.

– Что-то я читал о Гекате, – сказал он, когда Магдалина разливала по тарелкам горячий суп. – В разных книгах… и еще в одной трагедии, когда изучал английский язык.

Магдалина сделала вид, что не расслышала, и снова убралась на кухню.

– А мне не нравятся английские трагедии, – вмешался Бергамин. – Устарели. Взяты из романов и годятся для переделки в романы… – Он с жадностью отхлебнул суп, обжегся и без запинки выдал гладкую фразу: – Мой «Принц Раднор» отвечает всем современным требованиям.

Мерсер в душе приуныл. Снова разговор об искусстве – для одного дня многовато. С другой стороны, должен он чем-то отплатить Бергамину за гостеприимство? Придется слушать.

– Так в чем заключается сюжет вашей трагедии?

– Принц Раднор, племянник императора Яна-Ульриха, великий полководец и бесстрашный рыцарь, лживо обвинен в государственной измене и посягательстве на престол. Император верит наветам и приговаривает племянника к смерти. Но благородный кронпринц Йорг-Норберт, будущий наш император, предпринимает все, чтобы защитить кузена. Он добивается того, что злобный негодяй Гумилитас, вздумавший погубить принца, признается в своем коварном замысле. Император посылает гонца с вестью о помиловании, но тот прибывает слишком поздно. Он возвращается с рассказом, как мужественно несчастный Раднор взошел на эшафот. В горе император отрекается от престола в пользу Йорга-Норберта, а скорбящая вдова Раднора дает клятву уйти в монастырь.

Опять актрисы будут недовольны, подумал Мерсер.

– А как же этот… Гумилитас? – спросил он. – Меня, как служителя правосудия, интересует, какое наказание понес преступник.

– Это я еще не придумал, – сконфуженно сообщил Бергамин. – Там, правда, был один… только его по-другому звали… его повесили. Но разве можно со сцены о таких вещах? Трагедия есть искусство высокое и низменных предметов никак не касается.

– Вам виднее. Я не знаток ни драматического искусства, ни истории. Но, надеюсь, этой пьесе будет сопутствовать успех. Вы, помнится, упоминали, что намерены поставить ее в императорском театре?

– Ну да. В Эрденоне – не хочу. – Бергамин погрустнел и вопреки всякой логике добавил: – А хотелось бы. Мы ведь там выросли.

– В Эрденоне? Я слышал, ваша семья родом из Тримейнского округа.

– Родом – да. Но земли давно потеряли. Еще до Пиратских войн. Только служили. В гвардии, потом в армии. Много расходов. В Эрде при герцогах жизнь была дешевле. Отец поступил на службу к герцогу Гарнего. Были связи… Мы жили в Эрденоне. С отцом. Мать умерла раньше. А отца убили… тогда. Он оборонял город вместе со святым Альдриком…

Стало быть, гражданская война застала брата и сестру Бергаминов в Эрденоне. Они были в то время совсем молоды… едва вышли из отроческого возраста. Миновало достаточно лет, чтобы говорить об этом спокойно, и все же они наверняка запомнили увиденное на всю жизнь.

– Но вам с сестрой удалось бежать за пределы Эрда?

– Да, на второй год правления Дагнальда. Такая сволочь! Говорят, Вирс-Вердер был еще хуже, а при Дагнальде был какой-то порядок. Чтоб его разорвало с этим порядком!

– Так его и разорвало. Или близко к этому.

– Вы про то, что ему яду подсыпали? Не знаю. Мы того дожидаться не стали, а выбрались из города – и в Тримейн. На дорогах черт-те что творилось, но Бог помог. К тому же с нами были друзья… – Бергамин осекся. Почему-то эта невинная фраза, а не воспоминания об ужасах смуты наложила печать на его уста. Поскольку разговор он постарался свернуть и после ужина ушел, как обычно, проверять посты.

Ситуация как будто проясняется, а на самом деле еще сильнее заволакивается туманом. Чего и кого, кроме пасквилянтов и летучих листков, боятся брат и сестра? Какое касательство имеет к ним Мария Омаль? Мерсер, верный данному слову, не спросил об этом у капитана. Хотя тот, возможно, ответил бы. Еще одна странность. У себя дома Бергамин не в пример разговорчивее и общительнее, чем в светских салонах Тримейна, где его считали букой и нелюдимом. Может, он тоже мастер притворяться, как эта скельская вдовица, почему-то избравшая местом для своих изысков промышленный город. Язык камней, черт побери, тайный язык?

Следует попробовать увидеться с Ораном. И поглядеть, наконец, какова собой Железная Твердыня.

Железная Твердыня… алмазная шпага… связанные верностью… и будь оно все проклято на том и на этом свете!

На том и на этом свете…

Из всех благих намерений Мерсеру удалось осуществить только одно. Он увидел литейный завод снаружи, а также здешнюю резиденцию Орана (из-за ограды). Владельца этих величественных зданий он даже из-за ограды не увидел. Охрана галвинского «владетельного князя» вряд ли уступала генерал-губернаторской и знала только одно – хозяин болен, всеми делами занимается управляющий, а он уехал на рудники, и неизвестно, когда будет. Нет, принимать не велено, сказано тебе – не велено принимать!

Короче, Лейланд Оран дурил. От болезни ли, от больших денег – но и впрямь вообразил себя удельным князем. И дом у него был под стать княжескому. По архитектуре он в точности копировал патрицианские дворцы Скеля и Нессы, но был построен с учетом местных материалов, благо это существенно уменьшало затраты, – из красноватого гранита с проблесками слюды, с карнизами и фронтонами из бурого мыльного камня. Это было все, что удалось рассмотреть снаружи. То есть все относящееся к недвижимости. Относительно охраны Мерсер усмотрел кое-что еще, а то, чего он не разглядел, ему рассказали в ближайшем трактире.

Собаки. Собаки на сворках у охранников и на цепях вдоль стен. И, как поведали Мерсеру, вечером их с цепей спускали, и они свободно бегали вокруг дома. Было их, как опять же уверяли Мерсера, числом не меньше двух десятков, и они никого не признавали за своих, кроме специально обученных псарей. Те, кто не учел этого обстоятельства, крепко поплатились, иные и жизнью.

Если бы здесь была Анкрен, все предосторожности барствующего заводчика оказались бы напрасными. Мерсер вспомнил, как она превратила свирепого пса Китцеринга из Тигра в ласкового щенка. И она уверяла, что способна сделать это с любым животным. Но Анкрен здесь нет, вспоминать о ней, рассуждая «что было бы, если бы», – напрасная трата времени. Он и так слишком расслабился минувшим летом, рассчитывая на ее содействие и на ее Дар. Сам Мерсер с помощью своей походной аптечки мог бы столь же надежно вывести собак из игры. Но это потребовало бы определенной подготовки и заняло бы ту же неделю, что ему предлагали выждать. Похоже, стоит согласиться на условия, которые Лейланд Оран навязывает городу.

Правда, Мерсер мог бы связаться с ним письменно. Но подлинной причины, приведшей его в Галвин, назвать он не мог, а придумывать… И без того в этом городе, по крайней мере в высших его кругах, слишком сильно занимаются сочинительством. Мерсеру это претило.

В назначенный день к госпоже Эрмесен он пошел один. Магдалина просила его передать «даме Соримонде» нижайшие извинения, но она-де слишком занята по хозяйству. Но господину Мерсеру, уверяла она, вовсе не следует отказываться от приглашения. Ведь он идет к мадам Эрмесен не развлечения ради, а по делу.

Правда, Мерсер не был уверен, что из посещения выйдет толк. Соримонда предупреждала, что устраивает большой прием, а значит, и утонченной говорильни будет больше.

Вероятно, для такого провинциального города, как Галвин, этот прием мог считаться большим. Помимо знакомых Мерсеру Аймы и Драгонтины, в гостиной присутствовали еще четыре особы женского пола, представленные хозяйкой как Алеарда, Лидвина, Далинда и Гисмонда – разного возраста и масти, сходные манерой поведения, как их прозвища, повадками и нарядами – яркими, но не аляповатыми. Мерсер догадался, что в этом цветнике Магдалина Бергамин, способная перенести маленькое общество, совсем терялась и не случайно избегала расширенных приемов.

Сегодня здесь присутствовали и мужчины. Правда, их было гораздо меньше, чем женщин, но это обстоятельство их нисколько не смущало. Смуглый толстяк средних лет, который был поименован Ватраном, и вертлявый востроносый молодой человек, обозначенный как Сенап, были в кафтанах южного покроя и, как принято в Карнионе, без париков. Повсеместная мода на длинные волосы распространилась и в Древней Земле, коротко стриглись там лишь военные (наверное, поэтому Соримонда и причислила Мерсера к этому сословию), но надо быть особенным модником, чтобы напялить парик в жарком климате. Галвин, конечно, не знал изнуряющей жары Побережья, однако Ватран и Сенап, подобно карнионским щеголям, предпочитали холить и завивать собственные кудри.

Когда под руку с хозяйкой появился третий кавалер, представленный как Берлингьер, Мерсер насторожился. Он не однажды видел его в Скеле. Казалось бы, чего странного: все в этом доме – и вещи, и люди – сияли отраженным светом карнионского города, и немудрено, что приезжих из Скеля старались непременно сюда заполучить.

Однако человека, на руку которого опиралась вдова Эрмесен, звали Марсиаль Роуэн. И Мерсер готов был встретить его где угодно, но не в Галвине.

Нынешняя карнионская аристократия была прежде всего аристократией кошелька, но существовала и родовая знать. Хотя бы по имени. Южное дворянство давно не брезговало коммерцией и тому подобными низменными материями, что повергало в священный ужас благородных господ из других уделов империи, утверждавших, что в Карнионе невозможно отличить чиновника от купца, а купца от рыцаря. Безусловно, они преувеличивали. Но семейство Роуэнов, способное похвастаться многовековой чередой благородных предков, являло собой именно такой пример дворян-промышленников. Недоброжелатели утверждали, будто занялись этим Роуэны в незапамятные времена не от хорошей жизни, а потому, что за какие-то преступления были лишены и земель, и титулов. Так или иначе, они преуспели, тем более что законодательство Карнионы не предусматривало для дворян ограничений на профессии (в Тримейнском округе дворянам, без риска навлечь на себя позор и лишение благородного звания, разрешалось заниматься только тремя ремеслами: оружейным, стеклодувным и поварским). Имущественных высот семейство достигло в 20-е годы нынешнего столетия, когда главой его был Даймон Роуэн, и при нем же потеряло большую часть нажитого в ожесточенной конкурентной борьбе с Оранами. Окончательного разорения им удалось избежать, но их главные предприятия перешли к Оранам, в том числе те, что были расположены в Галвине и рядом с ним. Еще летом, в Эрденоне, Мерсер говорил об этом с Китцерингом. И вот теперь, в Галвине, Марсиаль Роуэн открыто появляется в доме близкой приятельницы и, возможно, любовницы Лейланда Орана. Совпадение? Мерсер все больше верил, что совпадений в этой истории не бывает.

Оставив Роуэна, мадам Эрмесен подошла к Мерсеру.

– Мне кажется, вы узнали моего друга Берлингьера, – мягко сказала она.

– Узнал.

– Вас удивляет его присутствие?

– Не знаю. Кто я такой, чтобы судить об обычаях здешнего общества? Всего лишь приезжий. Но я полагал, что господин Оран также является вашим другом…

– Верно. Между ними давняя вражда. А я принимаю их обоих. Разумеется, они никогда не встречаются. У них разные интересы. Господин Оран, как я уже говорила, не входит в наш избранный круг. Берлингьер, хоть и появляется в Галвине довольно редко, безусловно, в него принят. Вам действительно трудно это понять… Роуэны – одна из старинных фамилий Карнионы, известная еще с доимперских времен, и пусть они не обладают властью и могуществом, мы, истинные ценители благородства, не можем не воздать должного потомку этого рода.

– Благодарю. Теперь мне ясны ваши мотивы.

– Но они вас разочаровали, разве не так?

– Нет. Просто я надеялся переговорить с одной из дам вашего ордена…

Соримонда благосклонно улыбнулась, заслышав это слово.

– …а ее здесь сегодня нет.

– Босетты? Верно, она нездорова. О чем вы хотели с ней побеседовать?

– Вы сказали, что она знакома с тайным языком камней, и это меня заинтриговало.

– Какой-то личный интерес?

– Скорее профессиональный.

– Вот как?

– Где драгоценные камни, там деньги. А где деньги, там происходят события, требующие участия законника.

Соримонда явно была разочарована.

– Не стоит уравнивать сестру нашу Босетту с каким-нибудь оценщиком в ювелирной лавке. Она знает истинную ценность камней, не сводимую к денежной. Тот, кто посвящен в эти тайны, имеет власть над грядущим, над здоровьем и болезнями, печалью и радостью, страстью и целомудрием – всем, чем управляют соки земли, застывшие в камне.

– Разве этим управляют не звезды?

Она поморщилась.

– Мы оставим рассуждения о звездах астрологам, морочащим простаков нелепыми гороскопами; полуслепым университетским профессорам, лепечущим на заумном жаргоне; и лекарям, свершающим кровопускания в зависимости от расположения светил. Древние карнионцы, путем которых мы следуем, полагали, что вся мудрость мира заключена in herbis, in verbis, in lapidaris.[5]

– Стало быть, Босетта в вашем кругу «повелительница» камней, Магдалина, то бишь Лауретта, – слов, и Драгонтина – трав?

Госпожа Эрмесен наклонила голову, и у Мерсера создалось впечатление, что она не хочет встречаться с ним взглядом.

– Да, – произнесла она. – Но мы неизменно делимся между собой познаниями – о травах, о камнях… и о многом другом.

Травы, между прочим, в гостиной имелись, равно как и другие растения в вазах вдоль стен. Причем попадались такие, что никак не годились для украшения, например крапива, а иным, вроде базилика, полагалось бы находиться на кухне. Они распространяли острый, пряный аромат, перебивающий даже любимые хозяйкой ароматические свечи. Наверное, на тайном языке сочетание этих растений имело определенное значение, но не для Мерсера.

То же касалось и обеда. На сей раз, учитывая присутствие мужчин, хозяйка не ограничилась фруктами и сластями, но сегодня здесь царил тот перебор по части изысканности, когда соусы и приправы не позволяют точно определить, что ты именно ешь. Перец и кунжут, гвоздика и шафран присутствовали в этих соусах в изобилии, равно как и другие пряности. Интересно, это тоже относится к тайному языку?

Мерсер мог бы спросить об этом у Драгонтины или у Аймы, сидевшей от него по правую руку. Но она строила ему глазки и готова была болтать отнюдь не о тайном языке. Другую соседку, представленную Мерсеру как Гисмонда, полную, бледную, круглолицую, не занимало ничего, кроме еды.

Хозяйка и почетный гость сидели рядом. Она что-то тихо и доверительно говорила ему на ухо – временами казалось, что ее голова лежит у него на плече. Несколько раз он бросал взгляды в сторону Мерсера. Вряд ли Роуэн узнал его, скорее это было следствием рассказа мадам Эрмесен.

Марсиаль Роуэн был, что называется, мужчиной видным, хотя уже далеко не юношей. Аристократическую правильность черт несколько нарушал крупный подбородок и кривоватый нос – словно он был некогда сломан. Но это даже придавало ему мужественный шарм. Выше среднего роста, широкоплечий – к такому и впрямь невольно хочется прильнуть одинокой женщине. Его бирюзовый с красной отделкой кафтан и обилие кружев на манжетах и воротнике могли бы озадачить чопорных жителей Эрденона, но на Юге нынче мужчины одевались так же ярко, как дамы, и не в ущерб своей репутации. Длинные темные волосы были зачесаны со лба назад. Все это Мерсер помнил по Скелю, как и голос Роуэна – низкий, раскатистый, хорошо поставленный. Для такого голоса потребны большие помещения, иначе он кажется чересчур громким. Но перед полком, изготовимшимся к атаке, или в застольных речах он звучит как подобает.

И сейчас, когда собравшиеся воздали честь обеду и вину (Мерсер, занятый наблюдениями, почти не пил), Роуэн сделал знак, что хочет говорить. Болтовня стихла.

– Друзья мои! – Он повел по воздуху крупной белой рукой, словно собирался обнять всех собравшихся. – Я редко бываю в городе, который когда-то мог назвать своим. Не все, кого я знаю много лет и к кому влечет меня в этот край, собрались за этим столом. Есть здесь и новые лица. Так уж случилось, что здесь, вдали от роскошных столиц, собрались истинные ревнители древней карнионской традиции. Свидетельств о ней вы не найдете ни в пыли архивов, ни в хранилищах монастырей. Молчат о ней и летописцы. И это правильно. Сокровища не отдают на разграбление, но сохраняют в тайне и награждают ими достойных. В немногих семьях, где кровь была чиста с тех благословенных времен, когда великая Карниона простиралась от моря до моря и ни один чужак не ступал на ее землю, древние знания передавались из уст в уста, никогда не ложась на бумагу. Нас мало, донесших искры былого могущества до сумрачных нынешних дней. Но мы, я и моя добрая соратница, – он поцеловал руку хозяйки, – сделали все от нас зависящее, дабы здесь, в тени Эрдского Вала, ваши усилия возродить древнюю славу Карнионы увенчались успехом. Да расцветет она вновь!

Собравшиеся с энтузиазмом выпили, Роуэн первый, благо, как и в прежний визит Мерсера, подавали здесь не аквавиту, а красное вино, настоянное на разных травах.

После еды предались танцам и музицированию. Танцевали не все – лишь Айма и еще две дамы помоложе: Лидвина и Алеарда. За арфой нынче сидела Драгонтина, флегматичная Гисмонда вызванивала мелодии на колокольцах, еще одна пожилая гостья – Далинда – играла на флейте. И нигде прежде в империи Мерсер не слышал таких мелодий, не видел таких танцоров.

– Вас что-то удивляет? – звучный голос раздался совсем рядом. Соримонда и Берлингьер пересели в соседние кресла.

– Мужчины не танцуют.

– Ага! В этом логика. В буквальном смысле слова. В движении заключена Сила. Истории о магах, мановением руки сворачивавших скалы, укрощавших бури, – не сказки. А что лучше передает магию движений, чем танец? В сущности, женщинам в танце не нужны мужчины, а мужчинам – женщины. В этот миг они принадлежат Силе. И пусть этот танец всего лишь символ, они это чувствуют. – Глаза Роуэна блестели, вероятно, он был слегка пьян. – Женщины вообще лучше чувствуют магию движения, а мужчины – магию слова. Наши предки знали это – и многое другое, тогда, давно, мир был юн, и боги радовались, что в хрустальных чертогах Карнионы идет бесконечный праздник. Все изменило проклятое Вторжение…

– Грязный дикарь в вонючих шкурах ворвался в светлые чертоги Карнионы и принялся крушить своим топором хрупкие колонны и прекрасные фризы… – пробормотал Мерсер.

– Он понимает! – вскричал Роуэн, обращаясь к вдове Эрмесен, и при этом схватил Мерсера за руку. – Дорогая, он прекрасно все понимает, хотя и не южанин! Как прекрасно он выразил сущность эрдского варвара, по сию пору навязывающего нам свое соседство! Может быть, нам следует подумать, чтобы принять господина Мерсера в наше сообщество? Он не из грязных эрдов, а это главное.

Все это прекрасно звучит, подумал Мерсер, особенно если вспомнить слухи о связях Даймона Роуэна, отца Марсиаля, с событиями в герцогстве Эрдском. Говорили, что именно он финансировал Виллибальда Вирс-Вердера, выступавшего под девизом «Эрденон для эрдов». Возможно, это неудачное вложение капитала нанесло не меньший удар по состоянию Роуэнов, чем козни конкурентов.

– Вряд ли это возможно, – медленно произнесла госпожа Эрмесен.

Роуэн неохотно расцепил горячие пальцы.

– Не думаю, что простой ходатай по делам мог бы занять место среди потомков старых семей, – поддержал Мерсер хозяйку дома.

– Здесь не все потомки старых семей, как вы наверняка подметили… к тому же среди славных уроженцев Юга было немало тех, кто сочетал ратное дело со служением закону и иными занятиями.

– Служить не позорно, позорно наживаться этой службой.

– Моя дорогая Соримонда всегда столь категорична…

– Я бы, например, предпочел принять в наш круг скорее капитана Бергамина, чем его скучную сестрицу…

– Он унизил свое благородное имя!

– Но он владеет словом… магией слова. Истинно мужской дар – облечь Силу в слова, зачаровать ее, умерщвлять и оживлять, возвращать древним обычаям, изгнанным во тьму, их красоту и смысл…

Госпожа Эрмесен слегка коснулась его плеча.

– Ах да… Я отвлекся. Дар женщины – движение. Танец. Они танцуют… играют… Обратите внимание – у них лишь те инструменты, что были у служительниц древних богов… тех, что танцевали у алтарей… а их изгнали на перекрестки…

Трех женщин, кружившихся посреди зала, не волновали ни перекрестки, ни алтари. И, может быть, в эти мгновения им были не нужны партнеры. Они притопывали, то наклоняясь, то откидываясь назад, неожиданно резко – даже полная, низкорослая, похожая на шарик брюнетка, именующая себя Лидвиной. Лица у них были отстраненные, отрешенные, как у спящих. Неизвестно, что разумел Роуэн под «магией», но что для погружения в транс есть много способов, кроме различных зелий, и музыка с танцем среди самых действенных – это Мерсеру было известно. В таком состоянии они могли плясать хоть до утра, а потом свалиться без памяти.

Остальные не делали попыток присоединиться к танцующим или развеять их сон наяву. Сенап завис над плечами пышной Драгонтины, перебиравшей струны. Ватран, откинувшись в кресле, наблюдал за движениями женщин. Губы его вздрагивали. Может быть, в том, чтобы возбуждаться подобным образом, посетители дома вдовы Эрмесен видели признак особой утонченности, но Мерсер не понимал, чем это отличается от времяпровождения трактирных завсегдатаев, глушащих водку, глазея на пляшущих веселых девиц. Верно, Соримонда права – он не достоин войти в это избранное общество.

Меж тем в нем появился еще один человек. Мерсер поначалу принял его за слугу, который пришел заменить выгоревшую свечу или поправить завернувшийся угол ковра. Он и держался как слуга, беспрерывно кланяясь, и особенно низко, прижав сжатую в кулак руку к сердцу, склонился перед хозяйкой, а потом что-то быстро и тихо произнес. Она отвечала, нахмурившись, из-за музыки нельзя было расслышать – что. Однако надоеда не уходил, чем вызвал у мадам Эрмесен большое раздражение.

– Сейчас не время, Ларбин! – резко сказала она.

– Госпожа, дело срочное… – дальнейшее было заглушено флейтой и карийоном.

– Кто это? – спросил Мерсер у Роуэна.

– Арендатор, – бросил тот. Он тоже был недоволен явлением чужака в благородном собрании.

– А, пуговичный мастер…

Роуэн посмотрел на Мерсера искоса, но ничего не сказал.

– Вы, сударь, остановились здесь? – продолжал Мерсер.

– Нет. Мы с милой Соримондой давние друзья, но я не могу компрометировать даму, с которой не состою в родстве, ночуя под ее крышей. Я остановился в «Рыцарском шлеме», это единственная приличная гостиница в Галвине. Завтра, к сожалению, уезжаю.

Пуговичник завершил беседу с хозяйкой, снова поклонился и двинулся к выходу. В дверях он наконец выпрямился во весь рост, отнюдь не маленький, и окинул собравшихся пристальным взглядом – бледный, востроносый человек с глубоко сидящими глазами и шевелюрой, напоминавшей дешевый шерстяной парик. Потом исчез.

Бесконечный пляс женщин если не прекратился, то прервался. Кавалеры усадили их в кресла, подали бокалы с вином. При этом ни одна из плясуний не выказывала признаков изнеможения, хотя пили они жадно. За инструментом осталась только та, что играла на карийоне; остальные, облобызав Соримонду, стали прощаться. Драгонтину сопровождал Ватран, у Далинды имелась свита – служанка и лакей, которые вынырнули из мрака приемной.

– Пора и мне, – Роуэн поднялся с места. – Время позднее, а я хотел выехать с рассветом.

– Ну что ж, мой друг… – Соримонда протянула ему руку для поцелуя. – Надеюсь, скоро увидимся. – Мерсеру она пояснила: – Сенап живет поблизости, он может не бояться ходить по темным улицам, а у прочих дам родные и близкие сегодня в отъезде, так что лучше и безопаснее им заночевать у меня. Вы, может быть, еще не знаете, но по ночам в Галвине небезопасно. Пьяные мастеровые, рудокопы, возчики…

– Ничего. При мне моя шпага, и я надеюсь, что для хамов это достаточно веский довод.

О балестре Мерсер умолчал не из скрытности. Сегодня он оставил его в крепости. Держать балестр в рукаве на званом обеде гораздо сложнее, чем змею за пазухой.

– Да, вижу, вы действительно сочетали законы с ратным делом, – милостиво согласилась Соримонда.

Мерсер вышел вслед за Роуэном. Ему было интересно, каким образом тот намерен вернуться в гостиницу. Роуэн не производил впечатления любителя пеших прогулок, а улицы в Галвине были мало приспособлены для езды в карете.

И верно – у дверей Роуэна дожидался портшез и четверо слуг. Почему-то Мерсер не был удивлен, увидев такое нехарактерное для Открытых Земель средство передвижения. Уже усевшись в носилки, Роуэн внезапно выглянул оттуда.

– А может, ко мне в гостиницу? – предложил он. – В «Рыцарском шлеме» великолепный погреб, они закупают вина из Скеля и Нессы. Посидели бы, выпили, поговорили о литературе.

– Благодарю вас, как-нибудь в другой раз.

– Очень жаль. – Лицо Роуэна скрыла упавшая кожаная занавеска. Лакеи подняли портшез и зашагали по улице.

Мерсер остался один. Над его головой светились окна особняка, там мелькали тени – верно, танцы возобновились. Больше на улице не было ни огонька. Как бы ни объявляло здешнее общество свою зависимость от традиций Карнионы, до уличного освещения, как в приморских городах Юга (где жители, забывавшие зажигать фонари у своих домов с наступлением темноты, платили штраф), в Галвине еще не додумались.

Мерсера это не слишком волновало. Дорогу он запомнил хорошо и заплутать не боялся. Что до предупреждения госпожи Эрмесен относительно возможной встречи с местными пьяными громилами, тут Мерсер был готов к худшему, но надеялся на лучшее.

Надежды эти не оправдались. Мерсер успел довольно далеко отойти от дома вдовы, когда заметил двух человек посреди улицы. И они слишком твердо стояли на ногах для подвыпивших мастеровых.

Двое – это даже не смешно. Это обидно. Если только здесь не кроется какая-то уловка. Или ошибка…

Не успел Мерсер довести эту мысль до логического завершения, как один из молчунов извлек из-под плаща скрытый доселе фонарь и повернул его так, чтобы свет ударил в глаза Мерсеру. Тот, сощурившись, невольно отступил. Двое не двигались, возможно, они просто хотели рассмотреть того, кто им встретился. Но слишком уж прицельно светят в лицо, словно с намерением ослепить… а заодно высветить его фигуру. Мерсер сообразил это, прежде чем услышал шаги за спиной, и кинулся в проулок между домами. В этот миг прогремел выстрел. Если бы Мерсер не успел отскочить, пуля попала бы ему между лопаток.

Нападавшие объединились. Все-таки их было не двое. Четверо. И сомнительно, чтобы пистолет был только у одного. Луч фонаря, плясавший в темноте, выискивал жертву. Но Мерсер быть жертвой не соглашался. Он отступил дальше. Проулок был узкий, весь изрытый. Мерсер едва не упал, споткнувшись о камень… а это кстати. Подобрав булыжник, Мерсер швырнул его в фонарь. И попал, погрузив проулок в полную тьму.

Теперь он был в выгодном положении. Сегодня много говорилось о Даре… что ж, у него тоже есть Дар, хотя вряд ли его можно назвать магическим. Он видел в темноте. И оставалось лишь пожалеть об оставленном балестре – сейчас Мерсер мог бы перестрелять всех четверых. Но сожаление было мимолетным – чего нет, того нет. В любом случае в узком проулке четверо не могут напасть одновременно. А Мерсер… кое-кто сомневался, что он хорошо владеет шпагой? Напрасно.

Прежде чем нападавшие перешли в наступление, у кого-то из них не выдержали нервы. Раздался новый выстрел. Палили наугад, Мерсера там уже не было. Воспользовавшись мраком, он мог бы бежать, но предпочел подобраться к убийцам поближе.

Вооружены они были, каждый по отдельности, хуже, чем Мерсер: у двоих тесаки, у одного кортик, и лишь у четвертого баделер, способный перерубить шпагу Мерсера. Но все же их было четверо, и оружие они взяли в руки не вчера. Мерсер использовал все свое умение, парируя удары. По меньшей мере дважды он почувствовал, как его шпага и кинжал полоснули по живой плоти, и, судя по истошному воплю кого-то из нападавших, клинок вошел достаточно глубоко. Под ногами хрустели осколки разбитого фонаря. Окна домов оставались слепы, а стены глухи к происходящему. Человек с баделером, которого Мерсер задел особенно сильно, начал оседать на землю. И тут снова громыхнуло. На сей раз палили в воздух, сопровождая сие действие отборными солдатскими ругательствами.

Нападавшие сей же час обратились в бегство, не позабыв прихватить своего пострадавшего товарища. И пусть по этой причине передвигались не так скоро, поле битвы они покинули до того, как ночной патруль из крепости – офицер и пятеро солдат – успел туда прибыть. А Мерсер, недостаточно зная город, не стал их преследовать.

Лейтенанта, возглавлявшего патруль, Мерсер видел несколько раз в течение недели. В крепости Галвина, кроме Бергамина, было всего два офицера, так что мудрено было не заметить. Звали его Пао Гионварк. Он тоже узнал гостя коменданта.

– Эй, сударь, вы не ранены?

– Нет, лейтенант, вы вовремя. – На самом деле Мерсер был скорее недоволен, что ему помешали, но настраивать против себя офицера не собирался.

– То-то. У нас, знаете, как стемнеет, порядочные люди в одиночку не ходят. Не то чтобы грабителей много было, а пошаливают. Заводские, возчики, бывает, и всякое отребье с рудников забредает. На то и патруль. Мы как услышали выстрелы – сразу сюда. Повезло, можно сказать. Это ведь вы стреляли?

– Нет. Они. Только промахнулись.

– Странно. Здешние все больше ножиками и дубинками. Тогда вдвойне повезло… Идемте с нами, капитан будет рад.

Вот именно, думал Мерсер, присоединяясь к патрулю. Капитан будет рад, заводские не орудуют пистолетами и саблями. Чудесный город Галвин. Дивный город. Где все заняты одной литературой.

4. День святой Екатерины

Бергамина в подробности происшествия Мерсер не посвятил. Ну напали и напали, патруль вовремя подоспел, все слава богу. Однако комендант в порыве негодования – совсем хамье обнаглело, стрельбу устраивает! – не только лично возглавил поиски нападавших, прочесывая все подозрительные места, где те могли укрываться, но и преодолел свое нежелание общаться с Лейландом Ораном. Правда, сам Оран его не принял, препоручив разобраться в деле управляющему. Тот, как поведал Мерсеру Бергамин, оказал всяческое содействие, но среди заводских не нашлось никого, кто получил бы недавно колотую рану. Да и стрелков среди них не водится. Очевидно, это все же были залетные бандиты с рудников, которым надоело шастать по большим дорогам, и они решили попытать удачу в городе…

Насчет этого у Мерсера имелось собственное мнение. Несмотря на темноту, он довольно ясно рассмотрел физиономию типа, которого ранил. Тот был кучеряв и бородат, но на щеках, из-под зарослей черного волоса, отчетливо виднелись некие изображения. Приглядевшись, в них можно было распознать крест и мачты парусника.

Татуировки были красой и гордостью имперских моряков (как, наверное, в большинстве стран Европы), но только в портовых городах Карнионы они возвели в обычай делать наколки на лице. И при посещении Фораннана, Скеля и Нессы Мерсеру приходилось видеть просмоленных парней с выколотыми на щеках – а то и на лбу – парусниками, якорями, русалками, змеями, кинжалами и черепами. Иногда к этому морскому репертуару добавлялись распятия, изображения Богородицы или святого, лично чтимого владельцем татуировки. И следовательно, один из напавших – южанин и бывший моряк. Насколько Мерсер разбирался в жизни, ни один моряк, южанин ли, северянин, – добровольно на рудники не двинется, а каторжников в Открытые Земли давно не посылают. А вот в наемники беглый или изгнанный с корабля моряк податься может вполне.

Может, эти четверо были теми недостающими наемниками, подчиненными Венделю, которых Мерсер с Анкрен напрасно ждали в Свантере и Эрденоне? Почему бы и нет? С самого начала разделение на «южных» и «северных» казалось Мерсеру условностью, приемом в игре (благо он не принадлежал ни к тем, ни к другим). Да и фигуры в этой игре, что на северной, что на южной стороне, попадались те же самые – Оран, Роуэн, Бергамин… Кстати, Роуэна как раз сопровождало четверо слуг. Правда, они двигались в другом направлении, но при хорошем знании города (а Галвин не так велик) они могли, оставив где-то портшез с хозяином, нагнать Мерсера. Роуэн, которому не удалось заманить Мерсера в гостиницу, дожидался их. Потом они могли погрузить раненого – а его так или иначе пришлось бы тащить – в портшез и, не вызывая подозрений, вернуться в гостиницу, а на другой день покинуть город.

Все это прекрасно объясняло, как убийцы проникли в Галвин и как скрылись оттуда, а Марсиаль Роуэн, действительно наутро уехавший из города, идеально подходил на роль тайного вдохновителя эрдских преступлений (в северные дела замешан хотя бы косвенно; может быть осведомлен о слабостях семейства Олленше-Тевлис, на совещании в Эрденоне не присутствовал). И как раз поэтому Мерсер, не сбрасывая кандидатуру Роуэна со счетов, не спешил производить его в главные подозреваемые. Почему не предположить, что за всем стоит Лейланд Оран, после возвращения из Эрденона упорно скрывающийся от глаз людских?

И еще Бергамин, по весне посещавший Эрденон и зависящий от Орана. Бергамин, в прошлом которого имеются какие-то тайны, столь гостеприимно встретивший почти незнакомого ему человека.

Бергамин зависит от Орана, и это его тяготит – или он старается внушить другим, что это так. Его сестра вхожа в круг госпожи Эрмесен, или Соримонды, и пугается расспросов Мерсера. А Роуэн, очень давно и близко связанный с той же госпожой Эрмесен, любовницей Орана, рассуждает о том, что предпочел бы вовлечь в этот круг и капитана Бергамина…

Короче, натуральная паутина. Возможно, все это глупости, развлечения скучающих провинциалов и провинциалок. А если нет? В одном Мерсер был твердо уверен – нападение было не случайным: его намеревались убить. Потому и не потрудились спрятать лица. А разделять такие развлечения Мерсер был вовсе не намерен.

Но с чьей помощью его выследили в Галвине? Никакой слежки за собой от Эрденона до Галвина Мерсер не чувствовал. Следовательно, на него навел кто-то из местных.

Тем временем в крепость принесли письмо на дорогой бумаге, запечатанное розовым воском, так что отправительницу можно было угадать, даже не читая. Мерсер, однако, прочел. Мадам Эрмесен не разделяла, само собой, принятых на Севере воззрений, что аристократам зазорно иметь красивый почерк. У благородной вдовы почерк был на зависть, но из-за обилия завитушек и росчерков неудобочитаем. Что до содержания, тут завитушек не было. Никакой манерности, чем грешил порой южный эпистолярный стиль. Помнится, в Нессе Мерсер получил от дамы, с которой у него была мимолетная интрига, записку следующего содержания: «Посылала я тебе фиалки, ныне же назначаю купу роз, ибо дружества твоего высочайшей славе приличествуют цветы, и плоды, и листвие. Се отвеял Аквилон, да повеет же Юг, да внидет в сад мой, и возблагоухают ароматы мои его дуновениям!» Что означало: «Муж уехал по делам, спеши воспользоваться случаем».

Послание госпожи Эрмесен было сугубо деловым. «Сударь, до меня дошел слух о том, что на вас напали. К счастью, все закончилось благополучно, однако я была удручена и опечалена тем, что оказалась невольно причастной к этому прискорбному происшествию. Ведь нападение произошло, когда вы шли из моего дома, и, следовательно, я как бы являюсь его косвенной виновницей. Посему я поспешила навестить моего друга Лейланда Орана и рассказала ему о случившемся. Дабы как-то восстановить репутацию города в глазах достойного человека, он приглашает вас вместе с капитаном Бергамином к себе на обед в день святой Екатерины в три часа пополудни. Если вы принимаете приглашение, ответного письма не нужно, если же у вас иные намерения, соблаговолите мне сообщить».

Мерсер, как и было предложено, не стал писать вдове Эрмесен, но довел приглашение до сведения капитана. Тот был доволен: бывать в доме Орана ему приходилось нечасто, а Магдалине и вовсе никогда. Не пригласили ее и на этот раз. Огорчилась ли она, Мерсер не знал – Магдалина разговоров старательно избегала, предпочитая возиться в саду или на кухне. Мерсер не стал смущать бедную женщину расспросами, но и по городу в оставшиеся дни на всякий случай не расхаживал. Беседовал с Бергамином и его офицерами, когда те были свободны от службы, лейтенантом Гионварком и корнетом Эвертом Хольтвиком. Оба они в дом госпожи Эрмесен не были вхожи, однако про посетителей его кое-что знали, а поскольку те, кто носит мундир и шпагу, любят сплетничать не меньше старых кумушек, сведениями охотно поделились. До старости им обоим оставалось, впрочем, изрядно. Гионварку было лет тридцать, Хольтвику не более двадцати двух. Оба были уроженцами Открытых Земель. Правда, Гионварк перевелся сюда из Ганделайна, зато Хольтвик был потомственным защитником крепости Галвина – прежде здесь служил его отец, в свою очередь перебравшийся в Галвин из Эрдской провинции. Иной жизни, чем эта, они не знали и не особенно рвались ее изменить, хотя и признавали, что с развлечениями в Галвине обстоит туго. Тем более удивительно, что господ офицеров, пусть и захудалых, но дворян, не приглашали к госпоже Эрмесен. Ведь Галвин не мог похвастаться обилием представителей благородного сословия. Выходит, предубеждения скельской вдовы против выходцев с Севера оказались сильнее ее желания собирать у себя тех, кто мог именоваться местной аристократией. Обижены ли были офицеры? Лейтенант, похоже, да. Долговязый, носатый, смахивающий чем-то на не слишком породистого пса, он обладал вполне допустимой для военного долей самолюбия. Гионварк искренне считал себя спасителем Мерсера, и последний не стал его разочаровывать – так ему было выгоднее и удобнее. Люди охотно раскрываются перед теми, кто, по их мнению, обязан им жизнью.

Хольтвик, белобрысый, румяный, веснушчатый, был флегматиком и в свободные часы предпочитал посещать не светские гостиные, а ближайшую таверну, где отнюдь не буйствовал, а степенно потягивал винцо или пиво. Поговорить он, впрочем, любил не меньше Гионварка, а будучи уроженцем Галвина, рассказать мог и больше. Благо кавалеры Сенап и Ватран, в миру господа Бонифас Пойсиб и Ролле Агут, тоже произросли в этом городе. Но, в отличие от доброго Эверта, случалось им надолго покидать родной Галвин и жить в Древней Земле. Старший был каким-то чиновником в Нессе, младший учился в одной из фораннанских коллегий. Но у одного карьера не заладилась, у другого скончались родители, оставив сыну скромную ренту, и оба вернулись в родные пенаты. Здесь они, как особы безупречного происхождения и обученные благородному обхождению, были милостиво встречены вдовой Эрмесен, взявшей на себя роль законодательницы мод местного общества. Более никто из мужчин, кроме Орана да изредка наезжавшего Роуэна, к ней не был вхож. Это отметил уже Гионварк, из чего Мерсер заключил, что лейтенант наблюдал за данным кружком с некоторым пристрастием.

К дамам госпожа Эрмесен проявляла меньшую взыскательность, и потому круг их был шире. Большинство из них были вдовами, причем зрелая красотка Драгонтина вдовела трижды и на этом, видимо, решила остановиться, потому как последний супруг, интендант финансов Сандер, почил уже пятый год тому. Иные же овдовели еще раньше, как старуха Мефане, именующая себя Босеттой. Ее муж торговал самоцветами, вернее сказать ломом, которым побрезговал господин Оран. Вдовы в этой дамской академии составляли большинство, но были и замужние дамы, как Клара Раскас, она же Айма, или Марта Лебрен – Алеарда, чьи мужья, будучи вечно в разъездах по торговым делам, предпочитали, чтобы их жены лучше коротали время в почтенном обществе под надзором бдительных старух, чем принимали кавалеров у себя дома. Единственной девицей, посещавшей это собрание, была Магдалина Бергамин. Но она уже достигла тех лет, когда незамужняя особа не боится вызвать пересуды. Да и не ходило пересудов о доме вдовы Эрмесен. Посмеивались над манерностью этого общества, не одобряли, что там слишком много говорилось о языческой древности, но более ничего вменить в вину не могли.

День святой Екатерины, с точки зрения северянина, привыкшего к ноябрьским холодам, выдался теплый. С утра над улицами города висел густой туман, к полудню несколько развиднелось. Бергамин, даже ради праздника не забывший о своих обязанностях – комендант он был добросовестный и ревностен как на плацу, так и в обращении с приходно-расходными книгами, – когда пришла пора, переоделся в парадный синий мундир с желтой перевязью и вместе с Мерсером отправился с визитом к патрону. За старшего офицера остался Гионварк. Мерсеру особо рядиться было не во что, и более одежды занимал его вопрос: брать с собой балестр или ограничиться шпагой? Он не исключал нового нападения, но являться с самострелом в рукаве к человеку, отличающемуся, судя по охране, которой он себя окружил, патологической подозрительностью, – отнюдь не признак большого ума. Посему, несмотря на случившееся, Мерсер балестра не взял.

Магдалина в приготовлениях к походу участия не принимала. Об этом даже разговор не заходил. Когда хозяин и гость покидали башню, Магдалина стучала ножом на кухне, нарезая овощи для супа. Но, проходя по двору и обернувшись, Мерсер заметил в окне ее лицо, прижавшееся к стеклу над подоконником, заставленным горшками с бальзамином – хорошо, не базиликом.

В большом городе комендант крепости вряд ли обычно отправлялся с важным визитом пешком. Но то ли Бергамин неважно ездил верхом, то ли здешние расстояния развивали привычку к пешим прогулкам, лошадей из конюшни выводить не стали.

Суровые охранники во дворе особняка были извещены о приходе гостей. Ворота были отперты, свирепых псов убрали – наверное, посадили на сворки. Зато у крыльца красовалась карета – не новая, излишне легкая для здешних суровых краев, однако хорошей работы, сразу видно, карнионской.

– Экипаж мадам Эрмесен, – прокомментировал Бергамин. – У нас в городе карет почти что нету – двуколки да возки…

– Это я заметил… Что это?!

В глубине двора возвышалось строение, соединенное с особняком крытой галереей, которого прежде Мерсер за оградой не разглядел. И оно произвело на него глубокое впечатление, а Мерсер всякого повидал. Поразила его отнюдь не архитектура, самая обычная, и не размеры, довольно скромные. Здание было словно создано из воплощенной тьмы. Черные плиты, которыми обшили стены, были гладко отполированы, но при этом не отражали свет, а, казалось, поглощали его.

– Часовня, – ответил Бергамин на вопрос Мерсера. И добавил: – Мрачно, да. Но она тут еще с прежних времен.

Не желая более отвлекаться, он двинулся к парадному крыльцу. Здесь Мерсера и капитана встретил лакей и препроводил в покои. Покуда они шли, Мерсер снова вспомнил свой визит в Стор-Олленше. Владение Орана напоминало поместье госпожи Тевлис разве что размерами. Этот дом был обитаем. В него было вложено больше денег, и, пожалуй, эти деньги были потрачены с большим вкусом. Мозаичные и мраморные полы, а также панели из самоцветных камней, вероятно, призваны были напоминать о шахтах и каменоломнях, принадлежавших хозяину. Еще из-за этой красоты в комнатах было бы холодно, как в гробнице, если бы не обилие ковров, несомненно доставленных из-за Южного мыса.

Когда они вошли в гостиную, там уже дожидались три дамы, в которых, несмотря на смену туалетов, без труда можно было узнать госпожу Эрмесен, Драгонтину и Айму. И почти одновременно из противоположной анфилады комнат вынырнул мужчина в бордовом кафтане. Он непринужденно подошел к ручке Соримонды и любезно поклонился остальным.

Мерсеру доселе ни разу не приходилось видеть «владетельного князя» Галвина, и все же, несмотря на свободные манеры вошедшего, Мерсер усомнился, что это Оран. На лице его не было заметно следов долгой и продолжительной болезни, а на лице Бергамина – смущения, в каковое тот обычно впадал при встрече с влиятельными людьми, как успел заметить Мерсер в столичных салонах. Этому господину было около сорока, явно более тридцати; у него было круглое обветренное лицо, зачесанные назад рыжеватые волосы до плеч, судя по залысинам – свои собственные. Переносицу оседлали очки с толстыми стеклами – их на Севере можно было узреть лишь на служителях Церкви и наставниках юношества.

– Флан Гарб, управляющий и… э-э-э… правая рука господина Орана, – сообщил Бергамин.

– А вы тот самый господин, из-за которого в нашем городе столько шуму? – спросил управляющий. – Очень, очень интересно.

Замечание это не понравилось Мерсеру, так как, исходя из жизненного правила всегда держаться в тени, шума вокруг своей персоны он крайне не любил. Но, возможно, слова Флана Гарба были лишь данью условности. Никакого интереса к Мерсеру он не проявил, его привлекала хорошенькая Айма.

– Дорогая Клара, сегодня мы можем вас порадовать, надеюсь, что и вы порадуете нас. Господин Оран выписал тот самый инструмент, о котором вы ему рассказывали…

– Неужто педальную арфу?

– Верно. А наши умельцы ее несколько усовершенствовали… и настроили.

– Не томите, господин Гарб, я хочу на нее посмотреть!

– К вашим услугам, дражайшая Клара…

Они удалились в противоположный конец гостиной, где стояла арфа, значительно превышавшая размерами ту, на которой Айма-Клара играла у госпожи Эрмесен.

«Он обращается с ней фамильярно, однако Аймой не называет, – подумал Мерсер, провожая взглядом управляющего и гостью. – Следовательно, в ближайший круг скельской вдовы он не допущен».

Тем временем «скельская вдова» обратила на Мерсера благосклонный взгляд. Она была в лиловом, расшитом золотыми цветами платье, тщательно убранные волосы поддерживал гребень с серебряным полумесяцем. Кажется, это были символы богини Дианы? Или нет, у Дианы полумесяц повернут в другую сторону.

– Рада видеть вас в добром здравии после перенесенных испытаний.

– Сущая безделица, сударыня. Скажите лучше, почему вы не позволили мне засвидетельствовать благодарность за ваши хлопоты письмом?

– Потому что оно бы меня не застало. Я ездила в монастырь Святой Евгении помолиться о выздоровлении господина Орана.

– В Галвине есть монастырь? Никогда не слышал.

– Не в Галвине, а подле него. Совсем небольшая обитель, в ней меньше десятка черниц. Я по мере сил стараюсь ее поддерживать. Ибо, хотя в городе обо мне поговаривают, что я до неприличия увлечена языческим прошлым Древней Земли, я помню свой христианский долг, в отличие от тех, кто склонен считать меня язычницей. – При этом она бросила красноречивый взгляд в сторону Бергамина. – Заметьте, в наше время можно безбоязненно восхищаться римскими или греческими древностями, это даже считается признаком просвещенности. Но стоит завести речь о мудрости и величии наших предков, тут же услышишь тьму нелепых обвинений. Не глупо ли? Да еще являются сочинители, которые творения древней мудрости подменяют собственными вымыслами, сказочками для слабоумных детей.

Она снова метила в Бергамина. Но Мерсер ее не поддержал. Рядом с напиравшей на него роскошной Драгонтиной в аметистовом платье комендант выглядел еще более жалким, чем обычно. Невольно вспоминались прекрасные принцы и мужественные воители из его романов. Не пытался ли он таким образом компенсировать собственную неказистость?

– Насколько я знаю, капитан Бергамин очень увлечен историей империи, – сказал Мерсер.

– Эрдской историей, – презрительно поправила его мадам Эрмесен. – Лучше бы он оставался при своих выдумках, чем воспевал этих варваров.

– Скажите, а не опасно монахиням жить за чертой города? – Мерсеру уже наскучили вечные литературные разговоры.

– В городе опаснее… как вы уже сами заметили. Мастеровщина бесчинствует в Галвине, но боится леса. Дороги безопаснее, чем улицы.

– Значит, его основали вне города из этих соображений?

– Не совсем… Это было в прошлом веке, когда в краях, ныне мирных, происходили всякие междоусобия и преступления были нередки. Тогда и возник этот монастырь. Поначалу он был мужским, и христианского милосердия ради владетели города выхлопотали для него имперское право убежища для несправедливо обвиненных. Потом, в более спокойные времена, мужская община прекратила существование, и ее сменила женская…

Флан Гарб, который вился над припавшей к арфе Аймой, внезапно поднял голову. Ни разговоры, ни треньканье струн не помешали ему расслышать шаги в коридоре.

В проеме двери показался еще один человек, одетый в черное. По эрдским понятиям, господин в черном – если только он не в трауре – и разодетый в яркий костюм управляющий – такое немыслимо было и представить. Однако здесь усиленно отталкивались от северных обычаев. И вдобавок, если бы Лейланд Оран нарядился как подобало щеголю, это бы еще больше подчеркнуло его болезненный вид. Изжелта-бледная кожа, обвислые щеки, синюшные губы – все свидетельствовало о том, что пресловутое нездоровье не было вымыслом. Мерсер даже затруднился определить его возраст. Вряд ли Оран был стариком. За модой, во всяком случае, он следил. Его бархатный кафтан на шелковой подкладке, с тиснеными шелковыми цветами, был новейшего фасона, равно как и башмаки с серебряными пряжками. Кроме того, он носил парик, что не очень характерно для выходца с Юга, – пышный, белокурый.

– Мой друг! – Госпожа Эрмесен устремилась к вошедшему. – Вы все же нашли в себе силы нас принять.

– Да, дорогая Вьерна, – голос у Орана был прерывистый от одышки. И он, в отличие от Роуэна, не именовал вдову Соримондой. Видимо, Вьерна – ее настоящее имя. – Дамы… – Он слегка поклонился остальным. – Приветствую вас, капитан.

Потом он перевел взгляд на Мерсера. Глаза у него были не тусклые, как можно было ожидать от хворого, а блестящие, ясные, как свежевымытое стекло. Что тоже бывает при некоторых болезнях.

– Позвольте представить вам господина Мерсера, – произнесла скельская вдова, – который, как выяснилось, столь же искушен во владении шпагой, сколь и в знании законов.

Мерсер отвесил просвещенному промышленнику учтивейший поклон.

– Вы произвели на госпожу Эрмесен большое впечатление… – сипло произнес Оран. – Обычно она не принимает законников… даже наш судья не удостоился такой милости.

– Я искренне благодарен этой великодушной даме.

– Вы прибыли в Галвин ради встречи со мной?

– Я бы хотел, сударь, если вы не возражаете, побеседовать с вами приватно.

– Что ж, если гости простят нас…

Дамы защебетали, что простят, простят, конечно же, простят. Бергамин промычал нечто невразумительное, долженствующее изображать согласие.

– Тогда мы ненадолго покинем вас…

Оран, не оборачиваясь, проследовал в соседнюю комнату и там тяжело опустился в кресло, лицом к двери гостиной, которая оставалась открытой. Подслушать разговор таким образом было затруднительно, зато стоило Орану повысить голос, как управляющий тут же оказался бы здесь. Еще одно проявление патологической подозрительности Орана, вроде волкодавов во дворе? Или просто предосторожность больного человека, которому в любую минуту может понадобиться помощь?

– Мой управляющий часто бывает по делам на Побережье. И он сказал, что слышал там ваше имя. Будто вы… как это называется… ищейка.

– Его не обманули. Только так обычно называют полицейских, а я не на государственной службе. Я – наемная ищейка.

– Вы честны… А раз вы такой честный, скажите: ваш наниматель – Марсиаль Роуэн?

– Нет. С чего вы взяли?

– Он был в Галвине на прошлой неделе. Одновременно с вами. И он – мой враг. – Эти слова Оран произнес почти без одышки.

– Я встретился с господином Роуэном в доме госпожи Эрмесен. Как раз в тот вечер, когда на меня напали. Но к моему визиту в Галвин эта встреча не имеет отношения. Здесь совсем другие интересы.

– Тогда зачем я вам нужен?

– Господин Оран, мне известно, что в часовне вашего особняка хранится одна ценная вещь. Реликварий, украшенный рубинами…

– И вы утверждаете, будто вас не подослал Роуэн? – успокоившийся было Оран мгновенно пришел в ярость.

Мерсер сидел спиной к двери, но был уверен, что за ней возник Флан Гарб.

– Не вижу связи, – спокойно сказал он.

– Нечего прикидываться! Как будто вы не знаете, что этот особняк раньше принадлежал Роуэнам! И эта часовня! И этот реликварий! Все это перешло к нашей семье совершенно законно, но Роуэн спит и видит, как вернуть то, что утрачено его отцом!

– Разумеется, об особняке я знал. Но то, что вы сообщили о реликварии, для меня совершенно ново и весьма любопытно.

– Откуда же вы вообще знаете, что он существует?

– От участников некоего собрания, состоявшегося в Эрденоне весной этого года.

– Вот как… – Оран, казалось, несколько успокоился. – Совещание у примаса… Я так и думал, что оно не останется в тайне… но… графы Свантерские? Их род пресекся бог знает когда, и я не слышал, чтоб кто-то оставался… Впрочем, пусть обращаются к Роуэнам. Они у Свантеров эту вещицу и выманили, а как – мне дела нет.

– Я не представляю здесь ни графов Свантерских, ни их возможных потомков.

– Тогда какого черта?..

– Я бы попросил вас, высокочтимый господин Оран, дать мне возможность взглянуть на этот реликварий. Только взглянуть. Если вы не доверяете мне, пусть при этом присутствует господин Гарб либо любой другой человек или люди, которых вы облечете своим доверием.

– Ясно, – сказал Оран. – Вы служите Церкви.

– Я бы не хотел это сейчас обсуждать.

– Не хотите – так не будем. То-то я смотрю, держитесь вы слишком уверенно для простого ходатая.

– Господин Оран…

– Да ладно, я ведь сам представлял реликварий архиепископу. Однако он тогда не проявил к нему интереса. Ему важны были реликвии, а не то, в чем они хранились. Мне же ковчежец достался пустым. – Оран сделал паузу. Не ради драматического эффекта. Скорее всего, ему просто требовалась передышка. – Я покажу вам то, что вы просите. Но позже… после обеда. Неучтиво заставлять ждать остальных гостей.

– Буду вам чрезвычайно признателен, сударь.

Мерсер понимал – чем старательнее он будет отрицать свою принадлежность к «мирским братьям», тем сильнее Лейланд Оран уверится в обратном. Что ж, оно и к лучшему: не придется объяснять, зачем ему надо видеть реликварий. Но и опаснее, чем выдавать себя за агента имперской службы. Потому Мерсер и не подтвердил предположение Орана. Пусть думает что угодно.

Оран с трудом поднялся, но Флана Гарба на помощь не позвал. Он вовсе не стар, подумал Мерсер, и слабость, вызванная болезнью, для него прежде всего унизительна. Поэтому он и избегает общества.

Но общество не избегало его. Как только Оран вернулся в гостиную, дамы двинулись на него сомкнутым строем. Даже Айма оставила арфу и присоединилась к подругам, шурша голубым шелком. Мерсер заметил, что в прическе у нее такой же серебряный гребень, как у госпожи Эрмесен. Или почти такой же. Полумесяц в нем был развернут в другую сторону. Именно так, как на изображениях Дианы.

Бергамин, примостившийся у шахматного столика, крышка которого была выложена пластинками из оникса и родонита, кажется, был доволен, что о нем забыли. Но Флан Гарб не спешил присоединиться к партии. Он наблюдал. И Мерсер знал, что близорукие люди часто замечают мельчайшие детали.

– Вы наконец вернулись к нам, друг мой, – промурлыкала госпожа Эрмесен.

– Да… господин Мерсер высказал свою просьбу.

– И в чем же она состоит?

– Он пожелал посетить мою часовню.

– И что же вы ответили?

– Я сказал – хорошо, но позже… хотя признаю, что это был не слишком учтивый ответ!

Оран пытался острить, но это давалось ему с трудом. На его желтых щеках выступили лиловатые пятна.

– А теперь, господа, я прошу вас отобедать со мной. Сейчас самое время… пройти к столу.

Оран протянул руку мадам Эрмесен, и они двинулись из гостиной. За ними последовали управляющий с Аймой и Бергамин с Драгонтиной. Мерсер единственный оказался без дамы, но это его ничуть не смутило.

Комната, где накрыли стол к обеду, была невелика. Возможно, так замышлялось ради большего уюта, но какой уют бывает внутри шкатулки с драгоценностями, где все искрится и переливается? Убранство, где преобладали цветные камни, было в том же стиле, что в других покоях, – здесь еще добавился камин, где пылал огонь, и высокие напольные часы.

Место Мерсера оказалось на противоположном конце длинного стола, во главе которого уселся Оран. По правую руку от него разместилась госпожа Эрмесен, по левую притулился капитан. Рядом с Бергамином сидела Драгонтина, напротив Айма и Флан Гарб. Мерсер отметил: так Оран выдал свою сословную принадлежность. В дворянском доме вряд ли бы усадили за стол управляющего, зато наверняка присутствовал бы капеллан.

Столовая утварь блистала разнообразием, и роскошь заставляла забыть о дурном вкусе. Блюда, судки, соусницы и солонки из яшмы, агата, халцедона и хрусталя перемежались с посудой, имевшей вид совершенно фантастический, выдававший ее заморское происхождение. Мерсер знал, что на многих мануфактурах Древней Земли пытались изготовить фарфор, но доселе безуспешно. Лейланд Оран, имея в своем распоряжении заводы и мастерские, предпочитал, как повелось исстари, закупать китайский фарфор. Массивные кубки из серебра, подобные тем, что Мерсер видел у Китцеринга, как безнадежно устаревшие, были заменены легкими бокалами цветного стекла. Эта мода вызывала немало насмешек, ее называли «посудой для трезвенников», так как цвет бокала не позволял рассмотреть, пьет человек вино или воду. Но в Карнионе она прижилась.

На столе, часах, каминной полке горело множество свечей, и язычки пламени отражались в гранях хрусталя и стекла, полированной поверхности самоцветных камней, очках Флана Гарба и гребнях дам – у Драгонтины гребень также был увенчан серебряным кружком. Раздался перезвон, и Мерсер невольно оглянулся, ища гонг.

– Это часы, – с усмешкой заметил, повернувшись к нему вполоборота, Флан Гарб. – Единственная на сегодня застольная музыка. Господин Оран не захотел приглашать музыкантов.

– В городе, кроме подруг мадам Эрмесен, есть музыканты?

– В городе нет. Но в хозяйстве господина Орана чего только не найдешь…

Бой часов послужил сигналом – в комнате появились слуги с подносами и кувшинами. Первая перемена состояла из речной рыбы и мелкой дичи. Когда гости сделали выбор между форелью с гарниром из раковых шеек и перепелами, а также бекасами в виноградных листьях, а бокалы наполнились золотистым скельским вином, Флан Гарб, бросив взгляд в сторону своего патрона и, очевидно, уловив повелительный знак, поднялся с места.

– Милостивые государи и государыни! – произнес он тоном завзятого шутника и застольного оратора, каким, несомненно, и являлся. Но Мерсер сомневался, что этим его достоинства исчерпываются. Чтобы занять такой пост при Оране, нужно быть весьма дельным человеком, а в последний год основные заботы по управлению производством легли на плечи Гарба. – За окнами омерзительная осень, льют холодные дожди и бродят отпетые головорезы, которых, уверен, капитан Бергамин и его бравые офицеры скоро поймают и препроводят на виселицу… но все эти мерзости не мешают нам быть вместе, ибо наш патрон, господин Оран, повинуясь капризу прекрасных дам, устроил маленький праздник. Итак, за день святой Екатерины, собравшей нас здесь. – Приложившись к бокалу и подставив его лакею для скорейшего наполнения, Флан Гарб продолжал болтать, не обращая внимания на стук ножей и вилок: – А что это милый каприз, вряд ли у кого из нас есть сомнения. Все мы чтим святую великомученицу Екатерину Александрийскую, но вряд ли кто-нибудь из милых дам находится под ее благодетельным покровом. Скорее уж это относится к присутствующим здесь мужчинам. Ибо, как известно, святая Екатерина покровительствует литераторам, как господин Бергамин, и юристам, как господин Мерсер. Но из прекрасного пола ей милее всех непорочные девицы, навсегда отвергшие ярмо супружества. А нашим красавицам пришлось испытать на себе тяжесть этого ярма, причем некоторым – не по одному разу… Ой! Святая Айге!

Восклицание Гарба было вызвано не тем, что небесная покровительница писак и старых дев, раздраженная его фривольными остротами, ниспослала ему типун на язык. Лейланд Оран откинулся назад, перекинув голову через спинку стула. Парик свалился на пол, обнажив совершенно лысую голову.

– Господину Орану снова плохо! – взвизгнула Айма.

– Вот моя нюхательная соль, – госпожа Эрмесен вынула флакон из бархатного мешочка.

Гарб, опомнившись, выбрался из-за стола, схватил за плечо ближайшего слугу.

– Лекаря, быстро! Чего стоишь?

Вслед за ним к потерявшему сознание заводчику устремились и дамы. Орана хлопали по щекам, подносили к его носу флакон с солями. В суматохе не принимали участия Бергамин – вся его поза красноречиво выражала: «Господи боже, во что я вляпался!» – и Мерсер. Наконец последний тоже встал, потрогал свисающую руку Орана. Затем оттянул его веко. Выпрямился.

– Господин Гарб! Вы правильно сделали, послав за врачом. Но мне кажется, следует пригласить также и священника.

– Что вы этим хотите сказать? – произнесла госпожа Эрмесен.

– Боюсь, что здоровье господина Орана не выдержало этого приступа. Мы все виноваты, и я в первую очередь, – принимая нас, он перенапрягся…

– Но что же делать? – Драгонтина заламывала руки.

– Надеяться и молиться. Больше мы ничем помочь не можем.

Флан Гарб вполголоса отдавал распоряжения слугам. Потом повернулся к Мерсеру:

– Сударь, полагаю, мне понадобится ваш совет. Что вы рекомендуете делать?

– Вероятно, господина Орана следует перенести в спальню. Там его осмотрит врач и вынесет свой вердикт. А капитана я бы попросил проводить дам.

– Я не уйду, пока не узнаю, что с нашим дорогим хозяином, – категорически возразила Драгонтина.

– Сударыня, ваша тихая молитва будет гораздо полезнее господину Орану, чем бесплодное ожидание.

– Он прав, – тихо сказала госпожа Эрмесен. – Мы можем помешать медикам. Но я бы попросила немедля известить нас о том, что происходит… каким бы ни было это известие.

– Я распоряжусь, чтобы дамам подали плащи, а карету подогнали к крыльцу, – сообщил Гарб. – Господин Мерсер, я по-прежнему прошу вас пока не уходить.

Еще некоторое время, достаточное для выражения скорби, раздавались охи, вздохи и восклицания. После чего дамы последовали к выходу, промокая глаза платочками. Замыкавший шествие Бергамин, еще мрачнее, чем обычно, обернулся и коротко произнес:

– Я вернусь.

Мерсер кивнул в ответ.

Флан Гарб, выпроводив гостей, подошел к столу.

– Господин Мерсер. Мой патрон долго и тяжело болел. То, что сегодня случилось, удручает, но не удивляет меня. – Голос его был ровен и сух, ничем не напоминая недавнее балагурство. – Но вы посеяли в моей душе зерно сомнения. Я хочу, чтобы вы либо опровергли его, либо подтвердили.

– Я тоже этого хочу. Однако прежде я должен внимательно осмотреть вашего хозяина.

– Сейчас его осматривает врач… но пойдемте.

Врач не ограничился осмотром – это они почувствовали по отвратительному запаху паленого, распространившемуся за пределы спальни. Прижигание считалось самым действенным способом при глубоких обмороках.

Войдя за управляющим, Мерсер увидел плотного человечка в черном суконном костюме, калящего на жаровне инструменты, не слишком отличные от тех, которыми орудуют палачи. В углу еще один персонаж в черном читал молитву, перебирая агатовые четки. И жалко смотрелось в окружении этих черных фигур распростертое на окровавленных простынях голое тело, не так давно сильное и мощное, а ныне изуродованное недугом.

– Что скажете, мэтр Фебур? – спросил Гарб.

– Я сделал все, что мог… но… – Лекарь хлюпнул носом и вытер лицо рукавом.

Молитва зазвучала громче. Управляющий осенил себя крестом, затем глянул на Мерсера. Но тот не спешил с ответом.

– Господин Оран оставил какие-нибудь распоряжения? – поинтересовался он.

– Конечно. Болезнь тянулась долго, и патрон был готов к худшему, хотя надеялся на лучшее. Все его имущество наследует семья, и я немедленно извещу родных о случившемся. До того тело господина Орана должно быть, как подобает, на три дня выставлено в часовне, где отец Тирон будет читать молитвы. После чего тело должно быть забальзамировано в ожидании приезда наследников, которые… – Флан Гарб пробубнил это механически и внезапно смолк. – Я жду вашего заключения, господин Мерсер.

– Подождите. Предоставим сначала слово мэтру Фебуру. Доктор, что, по-вашему, явилось причиной смерти хозяина?

– Желудок и кишечник господина Орана были поражены язвой, – заявил лекарь. – Я могу сказать это точно, ибо симптомы были вполне определенны: острые боли, лихорадка, потеря аппетита и вследствие этого общая слабость… Эта болезнь не так уж редка и далеко не всегда заканчивается смертельным исходом. Но, видимо, в желудке пациента образовался cancer,[6] против коего медицина бессильна.

Мерсер кивнул. Затем сказал:

– И все же позвольте взглянуть на пациента.

Он наклонился над мертвецом. Интересовали его, как и прежде, веки усопшего. Чтобы лучше рассмотреть их, он, под неодобрительное бормотание священника, потревожил закрытые глаза. Потом оттянул не успевшие еще оцепенеть губы, взглянул на десны и язык. Снова повернулся к врачу:

– Еще один вопрос, мэтр Фебур: ваш хозяин давно облысел?

– О, еще год назад у него были прекрасные волосы, им бы позавидовали и юноши! Волосы у него выпали во время болезни.

– С вас достаточно, господин Мерсер? – резко спросил управляющий.

– Думаю, да.

– Мэтр Фебур, отец Тирон, проследите, чтоб тело обмыли и обрядили, как подобает. Я пришлю служанок. Затем мы перенесем усопшего в часовню. А пока что нам с господином Мерсером надо побеседовать приватно.

Отправив подчиненных выполнять печальные обязанности, Гарб препроводил Мерсера на второй этаж. В комнате, где они разместились, обстановка была гораздо скромнее: стулья без обивки, обои без тиснения. Здесь можно было вести разговор, не отвлекаясь.

– Я полагаю, господин Мерсер, вы не хотели сбивать с толку лекаря и капеллана? Но мне вы можете сказать – патрон был отравлен?

– Во первых, оставим «господ» за дверью. Во-вторых, я считаю, что смерть Лейланда Орана наступила в результате отравления.

– Основания? – отрывисто спросил Гарб. – Мэтр Фебур – не самый плохой лекарь, а он не усомнился, что хозяин умер от болезни.

– Он и умер от болезни. Чем вызвана болезнь – другой вопрос. Те признаки, что назвал врач: острые боли, слабость, а также кровотечения, о которых он, видимо, сказать постеснялся, – действительно сопутствуют язвенной болезни, вызванной естественными причинами. Но специфическая кайма на нижних веках и деснах…

– Тогда какого черта вы отпустили – да нет, выпроводили всех гостей, вместо того чтоб их обыскать?

– Потому что я следил за Ораном, когда мы сели за стол, а когда все вышли, осмотрел для верности его столовый прибор. Лейланд Оран умер, не успев прикоснуться к еде и питью. Когда бы его ни отравили, это произошло не сегодня.

– Так я и думал! – Флан Гарб стукнул кулаком по столу. – Эта сука Филобет!

– Кто?

– Филобет Сандер!

– А, Драгонтина…

– Я этих собачьих кличек не признаю. Пару дней назад, когда хозяин принимал госпожу Эрмесен, она тоже притащилась. И всячески нахваливала настой на травах, который помогает от сердечной слабости. Уговорила его добавить сколько-то капель в питье… Правда, – управляющий озадачился, – она и сама пила. Но все равно, больше некому.

– Я бы так не спешил с выводами. Скажите, среди рудников Орана есть свинцовые? И применяются ли на его производствах свинец, ртуть, медный купорос, киноварь?

– На первый вопрос ответ – нет. На второй – на некоторых применяются. Но к чему вы спрашиваете?

– Затем, что все названные вещества, а также их пары чрезвычайно ядовиты. Мы не можем исключить случайное отравление.

– Да бросьте вы, Мерсер. Господин Оран давно уже не шастал по цехам и мастерским. Он лишь вникал в отчеты. Скорее уж я должен был отравиться. Но я тоже не вчера родился и знаю, как уберечь и себя, и мастеровых.

– И все же, прежде чем обвинять мадам Сандер, напоминаю, что она известна своими познаниями в травах. А те признаки, что мы говорили, характерны не для растительных, а для органических ядов.

– Каких?

– Самый известный – это так называемый «итальянский утешитель», сиречь арсеникум, или мышьяк. Медный купорос, он же «отрада наследников». Сурьма, или «манна святого Николая»… короче, их немало. К сожалению, опытные отравители наловчились использовать их постепенно, небольшими дозами, так что их действие, как и в случае с Ораном, напоминает течение обычной болезни. Кстати, один из признаков применения этих ядов – выпадение волос. Так что Драгонтина с ее травками тут ни при чем.

– А кто же?

– Вы лучше знали господина Орана. Разве у него не было врагов? Конкурентов? К тому же худшие враги человека, как известно, – его домашние. Жена и дети…

– Я попросил бы! Вдобавок он больше года с ними не виделся!

– Они могли подкупить кого-то из слуг. Но претендентка номер один – разумеется, госпожа Эрмесен.

– Мне сегодня не до смеха. А то бы я рассмеялся. Какие причины у госпожи Эрмесен травить своего покровителя… и любовника, чего уж там скрывать?

– А у госпожи Сандер?

– У нее-то как раз есть. Вы в Галвине совсем недавно… да и Бергамин не так давно… а я торчу здесь уж лет десять. Так вот… госпожа Оран переехать в Галвин отказалась, а он мужчина во цвете лет… был. И сошелся с Филобет Сандер. А когда приехала мадам Эрмесен, он прежнюю красотку бросил. И потом: женщина на тот свет трех мужей проводила – разве не подозрительно? Наверняка и на хозяина имела виды, а как не удалось – покончила с ним!

– В таких случаях обычно убивают соперниц…

– Кто их, баб, разберет? – Гарб снял очки, потер переносицу. – Совсем вы меня сбили, Мерсер, вашими разговорами о ядах… Ясно, что вам положено в этом разбираться. Но ведь в каждом человеке начинаешь видеть отравителя, и над каждым куском гадать – не отравлен ли?.. и почему-то от этой мысли мне чертовски хочется есть! Небось осуждаете меня – и двух часов не прошло, как хозяин усоп, а этот мечтает брюхо набить!

– Отчего же? Нам так и не удалось пообедать. Я бы и сам не отказался.

– Отлично. – Гарб достал свисток, в некоторых домах, как в прошлом веке, используемый для призыва слуг, хотя чаще его заменял колокольчик. – Кстати, вы не еврей?

– Насколько мне известно, нет. А это имеет значение?

– Имеет. Тогда бы я не приказывал подавать форель и раков. А так – сколько угодно.

Запоздалый обед (притом рыбу не стали подогревать, подали холодной) не мешал управляющему вести беседу.

– Вы так и не пояснили, почему приплели госпожу Эрмесен.

– Она была близка с Лейландом Ораном. Но ее связывали также многолетние дружеские отношения с его врагом, Роуэном.

– Вот именно. Дружеские. И никаких иных. Я слышал, женщины… по этой самой части… – Гарб с хрустом разломил раковую скорлупу, – не шибко его волнуют. И я ни за что не поверю, чтоб ради такого… друга… женщина предала настоящего мужчину.

Мерсер пожал плечами.

– Есть у вас еще что-нибудь в запасе или Роуэн – ваш последний козырь?

– Вы помните, Гарб, какой сегодня день?

– День святой Екатерины, будь он проклят, прости меня, Господи, за такое богохульство!

– Вообще-то это не такое уж богохульство. Мне приходилось читать, что прежде на исходе 24 ноября отмечалась Гекатина вечеря. И Церковь установила в этот день праздник святой Екатерины, дабы люди чтили христианскую мученицу, а не языческую богиню. А в доме госпожи Эрмесен есть статуя, которая, как утверждает Магдалина Бергамин, изображает именно Гекату.

– Ну и что? Нам теперь всех господ, что в домах статуи всяческих Венер, Диан и Аполлонов держат, скопом в язычники записывать? Да тогда окажется, что половина империи – язычники! Шутить изволите?

– Нет. В тот день, когда я впервые побывал в доме мадам Эрмесен, я вспомнил, что я еще читал о Гекате. Она была богиней отравлений, вот что. Помимо всего прочего.

– Это вас отравили в этом доме! Своими разговорами про стишки да про славное языческое прошлое! От этого пока никто не умирал, а свихнуться можно!

В дверях показался слуга.

– Господин Гарб, вернулся капитан Бергамин.

– Веди его сюда. И тащи еще прибор и что там с обеда осталось. С капитаном тоже будет разговор…

5. Обыски и поиски

Должно признать – угрюмый вид Бергамина сейчас был как нельзя кстати.

– Вас долго не было, капитан, – заметил Гарб.

– Я был в крепости. Привел пятерых солдат и сержанта.

– Капитан понимает, – заметил управляющий, искоса глянув на Мерсера.

– Не понимаю, – буркнул Бергамин. – Но что-то в этом… как это… – У него случился очередной приступ косноязычия.

– Однако же вы не растерялись, – гнул свое Флан Гарб. – И это хорошо. – Он отставил блюдо с раками и водрузил на нос очки. – Капитан, я вынужден обратиться к вам официально. Поскольку гарнизон в нашем городе исполняет и полицейские функции. Смерть нашего… – Он поправился: – Моего хозяина вызывает определенные подозрения. И вам предстоит провести следствие. Формальности с городскими властями я беру на себя. Также в вашем присутствии я обращаюсь к господину Мерсеру с просьбой, используя свой опыт в сходных делах, оказать помощь в расследовании. Если вызывать дознавателя из Тримейна, мы потеряем слишком много времени.

– Я принимаю ваше предложение, – сказал Мерсер.

– А вы, капитан, не возражаете против участия господина Мерсера в расследовании?

Бергамин промычал нечто утвердительное.

– Итак, я настаиваю на том, чтобы вы немедля провели обыск в доме Филобет Сандер, именующей себя Драгонтиной. Если будут какие-то новости, сообщите мне, невзирая на время. Мне все равно нынче спать не придется. Нужно известить наследников, писать письма…

– А если Филобет Сандер не будет дома? – осведомился Мерсер.

– Вы полагаете, она может сбежать?

– Она может находиться у госпожи Эрмесен.

– В такой-то день? Или вы на Гекатину вечерю намекаете? Чепуха все это. Дома она.

Пока длилось это препирательство, Бергамин быстро подъедал холодную рыбу, запивая ее вином. В доме коменданта готовили неплохо, но его кухня, конечно, уступала кухне Орана. Покойного господина Орана. Управившись с форелью, он вытер руки о салфетку и встал.

– Я готов.

– Отлично. Господин Мерсер, задержитесь еще на минуту. Мне надо сказать вам несколько слов… – Едва за капитаном закрылась дверь, Гарб вынул из ящика стола кошелек. – Вижу, что вы не горите рвением. Но это можно исправить. Вот аванс. И повторяю, если обыск принесет плоды, немедленно приходите. Я распоряжусь, чтобы вас впустили.

– Еще один вопрос. Будет ли служба по Лейланду Орану?

– Конечно. Завтра же. Я извещу наш городской клир, тут одним священником и служкой не обойдешься. А этой ночью отец Тирон будет читать молитвы над телом патрона… А почему вы спрашиваете?

– Я бы хотел посетить часовню.

– Завтра, Мерсер, завтра. Наш славный капитан вас заждался.

Что ж, подумал Мерсер, он наниматель, имеет право настаивать. Как ни цинично это звучит, Оран умер как нельзя вовремя. Деньги были на исходе. А раз взял аванс, придется отрабатывать.

Бергамин дожидался его во дворе осиротевшего особняка. Туман, развеявшийся днем, снова сгустился, и двое солдат держали фонари.

– Капитан, вы рассказали сестре о том, что произошло? – спросил Мерсер.

– Угу.

– И что она?

Бергамин поднял на собеседника удивленный взгляд.

– Плачет, ясно же…

Они прошли через притихший двор (даже собак не было слышно) и за воротами ступили с брусчатки в хлюпающую грязь.

Не то чтобы Галвин был грязнее других городов в Открытых Землях, но при такой сырости чавкало под ногами особенно смачно.

Солдаты Бергамина были вооружены, возможно, хуже, чем «краснобригадники», но при каждом были мушкет и шпага. И, судя по экзерсициям, которые Мерсер наблюдал в крепости, владели оружием неплохо. Однако Мерсер, не поддаваясь обманчивому чувству безопасности, решил про себя: с охраной или нет, он в этом городе без балестра на улицу больше не выйдет.

Бергамин, несмотря на мглу и туман, шел уверенно. Чтобы скоротать время, Мерсер спросил:

– Дамы приезжали в карете госпожи Эрмесен?

– Да. Я говорил уже. Их негусто. Карет то есть. На весь город – у Орана и госпожи Эрмесен. Остальные в возках ездят.

– Роуэн передвигался в портшезе.

– С собой привозил. Здесь на носилках – разве что больные.

Они остановились у весьма солидного, по местным понятиям, дома. Окна на втором этаже были плотно занавешены, а на первом закрыты ставнями. Но Бергамина это не смутило. По его знаку один из солдат заколотил в дверь, а другой заорал:

– Открыть, именем императора!

При чем тут император? Ах да, в Открытых Землях нет наместника, и капитан фактически представляет здесь верховную власть.

Открыли быстро. В прихожей переминались двое – привратник и служанка. Возраст служанки исключал какие-либо фривольные домыслы по поводу их совместного уединения.

– Дома ли госпожа? – спросил Бергамин.

– Дома… но она спит, – ответила служанка.

– Пусть встанет. Я уполномочен провести здесь обыск, – деревянным безразличным голосом произнес Бергамин.

– Но она… она рассердится…

– Как ей угодно. Буди хозяйку, или мы войдем сами.

Служанка шмыгнула во тьму и спустя несколько минут появилась вновь.

– Она одевается… сейчас.

Для приличия полагалось бы выждать еще немного. Однако Бергамин приличий соблюдать не стал – скомандовал входить.

Неизвестно, что ожидали узреть солдаты, но Мерсер вовсе не был удивлен, обнаружив, что в хозяйских покоях зажжены свечи, а сама Драгонтина, то бишь Филобет Сандер, хоть и сменила выходное платье на халат из бархата, отделанный куньим мехом, явно еще не входила в соприкосновение с подушками и перинами.

Здесь ждали гостей. А значит, гости ничего не должны здесь найти. Черт побери, неужели Флан Гарб прав?

– По какому праву, капитан, вы врываетесь ко мне посреди ночи с оравой вооруженных солдат? – возмутилась госпожа Сандер.

– По праву, данному мне императором, и по ходатайству доверенного лица семьи Оран.

– Стало быть, дворянин и офицер состоит на побегушках у заводского приказчика, – фыркнула она.

– Мы приступаем, мадам, и если вы будете нам мешать, это будет расценено как сопротивление.

И этот человек пару дней назад высокопарно рассуждал о трагическом в искусстве драматургии, а нынче днем робел и тушевался перед этой дамой. Нет, Бергамин вовсе не мстил за свое смущение. Просто офицер в нем был четко отделен от литератора, и две ипостаси он никогда не путал. Это Мерсеру даже понравилось. И совсем не понравилось Филобет Сандер. Она вмиг из оскорбленной дамы, отвечающей на дерзость высокомерием, превратилась в разъяренную бабу. Уперев руки в бока, она принялась честить на все лады самого Бергамина, его крепость, его сестру и солдат. Мерсера она игнорировала. Как будто он был невидимкой. К чести солдат, они не отвлекались на то, чтобы отвечать или хотя бы выслушивать подробности, а принялись добросовестно шерстить имущество владелицы дома.

Имущества было много. Надо думать, каждый из трех покойных мужей Филобет был человеком не бедным. Хотя до Орана, тоже уже покойного, им было далеко. И припрятать в этом сонмище комодов, сундуков, полок, ковров, ваз, горок можно было все, что угодно. Поэтому Мерсер, лишь краем уха прислушиваясь к гневным возгласам (все же не случайно дама получила в своем кругу прозвище Драгонтина, то есть Драконица), присоединился к подчиненным Бергамина. Он наверняка мог увидеть то, чего не заметят они, и гнал от себя предчувствие, что искомого не увидит.

Он вернулся в особняк Оранов на следующее утро. До этого уже успел побывать в башне Бергамина, осмотреть реквизированное после обыска, для чего ему понадобилась «аптечка», и забрал наконец балестр. К тому времени рассвело, а светает в конце ноября поздно.

Вчерашний туман сменился мелким и колючим дождем. Улицы были пусты. Мастеровые уже на заводе – вряд ли по такому случаю, как смерть хозяина, станут останавливать работу; а добрые горожане только что продрали очи. Правда, у ворот особняка кучковалось несколько зевак, ибо о кончине Орана, несомненно, стало известно в городе (вдруг вспомнилось лето, Свантер и портовая шваль, клубящаяся возле дома убитого дельца… какая связь?), но охранники сызнова бдили, гоняя любопытных от входа, а их собаки заливались лаем.

Мерсера, однако, пропустили без вопросов – были предупреждены, а Гарб, заметивший его из окна, не дождался, пока он войдет, и вышел на крыльцо. Лицо управляющего в блеклом утреннем свете казалось серым, водяная пыль оседала на стеклах очков, однако он не спешил их протирать.

– Плохо дело, Мерсер, – морщась, сказал он. – Совсем плохо. Я уж собрался за вами послать.

– Еще одно убийство?

– Не совсем…

– Что значит «не совсем убийство»?

– Говорите тише. Об этом пока знают только трое. Да вы теперь.

– Я еще ничего не знаю.

– Пойдемте. – Он ухватил Мерсера за рукав и развернул его в сторону черного здания.

– В часовню?

– Да. Нынче ночью кто-то проник в часовню и ограбил ее. Перед этим оглушив отца Тирона.

– Он жив?

– Жив. Сейчас им доктор занимается. На рассвете я пришел в часовню и увидел отца Тирона на полу. К счастью, он был только без сознания. Я привел его в чувство и отвел к мэтру Фебуру, велев им обоим молчать. Потом вернулся посмотреть, что похищено… – Он вздохнул. – Как хотите, Мерсер, а я собираюсь скрыть это от горожан. Хватит с нас и тех домыслов, что начнут плести вокруг смерти хозяина… Наследники, конечно, все узнают, но до того я попрошу вас молчать. Скоро придут священники из городских церквей служить заупокойную мессу, так что…

Внутри часовня, несмотря на присутствие мертвого тела, производила менее гнетущее впечатление – вероятно, из-за стенной росписи, легкой и яркой. Войдя, Флан Гарб осенил себя крестом. Мерсер последовал его примеру. Он сообразил, почему вчера управляющий поинтересовался его вероисповеданием: когда была установлена смерть Орана, Мерсер не перекрестился, просто забыл об этом.

– Вот здесь лежал священник, – Гарб указал на подножие гроба. – Вор подобрался к нему сзади, вырубил, а потом взломал табернакль за алтарем.

– А как же ваша охрана?

Гарб вздохнул.

– Это я виноват. Да и вы тоже, если на то пошло! Я ждал вашего возвращения и велел привязать собак. А охранники слишком привыкли полагаться на то, что псы свободно бегают по двору… К тому же вчера… не каждый же день хозяева умирают…

– Ясно. Напились. Никто ничего не видел и не слышал.

– Похоже. А я даже допросить их как следует не могу, поскольку дело тайное. Ладно, сошлю я их из господского дома рудники охранять – попомнят…

Мерсер оглядел алтарь и резной табернакль за ним. Гарб, следуя за его взглядом, ответил на немой вопрос:

– Похищена только одна вещь. Правда, очень ценная.

– Попробую угадать. Реликварий в виде младенца Иисуса?

– Святая Айге! Откуда вы знаете?

– Этот реликварий господин Оран собирался показать мне после вчерашнего обеда.

– Так хозяина убили из-за этого?

Гарб сжал кулаки, словно обвиняя Мерсера в пособничестве. На того угроза не произвела особого впечатления. Он медлил с ответом. Подошел к гробу, взглянул в мертвое лицо Орана, спокойное, бледное до синюшности – губы приобрели лиловатый оттенок.

– Тело усопшего не было потревожено?

– Я не заметил… – Гарб несколько успокоился и тоже уставился на покойного хозяина. Ему было неловко, что он в первую очередь обратил внимание на оглушенного священника и взломанный табернакль, а не на патрона, хотя бы и мертвого.

– А что говорит отец Тирон?

– Он ничего не успел заметить. Однако вы видели – наш священник не мал и не слаб: чтобы оглушить его одним ударом, потребна сила. Так что одно можно сказать точно: грабитель – мужчина.

Мерсер знал по крайней мере одну женщину, способную нанести такой удар, но спорить не стал. Он спросил о другом:

– Гарб, вы родом из Фораннана?

– Это вы к тому, что я святую Айге поминаю? Да, я из Фораннана, но много лет там не бывал. Торчу здесь. Предприятиями Орана на побережье управляют другие. Вот что: сейчас вас проводят в дом. Подождите меня непременно. Я должен патеров наших встретить и напеть им, что отец Тирон переутомился во время ночного бдения.

Хотя его выпроваживали, Мерсер и сам был рад покинуть часовню. Причины, ради которой он явился сюда, более не существовало. И пусть это скорбное здание погрузится в траур.

Слуга, вызванный Гарбом, проводил Мерсера в уже знакомый кабинет. Через некоторое время подоспел и Гарб. Распорядившись принести поесть, он уселся за стол.

– Из-за того, что случилось, я не спросил про обыск. Нашли что-нибудь?

– Нашли-то нашли, но…

– Что значит «но»? Не тяните, Мерсер.

– Если б я был инквизитором, то арестовал бы эту даму без всяких колебаний. Мы нашли у нее некоторые травы, а также настойки, мази, несомненно подозрительные с точки зрения Церкви. Но я весь остаток ночи употребил на то, чтоб их обследовать. Ядов среди них нет. Снотворные и, напротив, возбуждающие, а также действительно лечебные настойки, отвары и декокты. Правда, при определенной концентрации и лекарства способны причинить вред.

– Вот видите!

– Но я напоминаю – Орана отравили ядом минерального происхождения. Ничего подобного у Филобет Сандер не нашлось. Конечно, будь она отравительницей, то успела бы к нашему приходу уничтожить яд. Но тогда ей следовало бы избавиться и от всего остального.

– Проклятье, Мерсер, как вы меня подводите! Теперь я жалею, что начал это следствие. Пусть бы у Карвера Орана голова болела, нет, решил ему убийцу в упакованном виде преподнести. Как бы то ни было, вы должны найти виновных до того, как слухи о произошедшем дойдут до властей.

– Почему вас это пугает?

– Вы забыли, кто у нас власть. Не местная. Местная – это наш добрый друг Бергамин и судья, который ест у Оранов с руки. Будь здесь, в Открытых Землях, гражданский наместник, помимо военного, я бы с ним сумел договориться. Но Открытые Земли подчинены непосредственно императору! Вы представляете, что произойдет, если в Галвине появится следственная комиссия из Тримейна? Эти будут так брать, что от состояния Оранов, которое я приставлен охранять, останутся крохи. И еще инквизиция… вы сами упомянули. Мы в Фораннане еще помним, что такое Святые Трибуналы. И видит Бог, хоть и говорят про меня, что я человек бессердечный, я не хотел бы костров в Галвине. Достаточно того, что епископ Деций творит в Эрдской провинции.

– Кстати, вы были с господином Ораном этой весной в Эрденоне?

– Ну был. А какая связь?

– Лейланд Оран возил туда реликварий, который похитили.

– Откуда вам известно?

– В Эрденоне это не такая великая тайна. Я захотел взглянуть на реликварий. С чем открыто явился к вам. Господин Оран выслушал мою просьбу, и вы слышали ответ.

– И затем его убили.

– Не совсем так. После этого похитили реликварий. А Орана начали убивать после поездки в Эрденон.

Флан Гарб посмурнел.

– Что вы можете рассказать мне про реликварий и о планах Орана, с ним связанных?

– Планы… Тут тоже большого секрета нет. Хозяин хотел разместить часть своих предприятий на Севере. Для этого ему нужно было укрепить связи с местными властями, церковными и светскими. А реликварий был вроде северного происхождения, он же достался от Роуэнов, а Роуэны, говорят, оттяпали его у Свантеров. Если бы примас пожелал, хозяин бы передал реликварий ему. Но архиепископ не проявил интереса, и реликварий вернули в часовню. Это был первый случай на моей памяти, что его вообще извлекли на свет. А так хозяин о нем и не вспоминал. Я этой весной впервые его увидел.

– Как он выглядел?

– Как положено реликварию. Серебряный младенец, руки приподняты, как для молитвы. Высотой дюймов десять. Главная ценность – рубины, особенно тот, что в виде сердца. Я таких сроду не видал – с кулак величиной. Грешным делом, была мысль – не подделка ли? Я в драгоценностях не силен, больше по литейному делу… однако, если все дело из-за этого… – Он закончил неожиданно: – Тогда нам придется снять подозрения со здешних дамочек. Они ненавидят все, что связано с Эрдом.

– Напротив. Господин Оран упомянул вчера, что часовню при особняке тоже построили Роуэны.

– Верно. Жуткая, верно? Они всегда были извращенцы, даже в том, что касалось религии. Моя бы воля, я бы ее снес и выстроил новую. Может, молодой господин так и сделает.

– Из странного камня она выстроена. Это с местных рудников?

– Удивительно, что вы об этом спросили. Я как сюда приехал, тоже пытался узнать. И наплели мне какую-то ересь. Будто бы в горах был какой-то огромный мост. Разрушенный. В совершенно пустынном месте, неизвестно для чего. И будто бы Роуэны этот мост взорвали, а из обломков построили часовню. Давно это было, лет сто назад. Может, и вранье все это…

Мерсер не ответил, и из-за его молчания Гарб вынужден был сам делать выводы.

– Стало быть, вы собираетесь всех собак повесить на Роуэна? Ну, предположим, он был в городе за несколько дней до убийства. Он знает особняк и часовню и мог описать все ходы и выходы своему человеку. И где реликварий спрятан – тоже. Но ежели его ловить – это, стало быть, не избежать огласки. И, опять-таки, следственной комиссии. А главное – с ваших слов, убийства творились, когда Роуэна и близко не было.

Мерсер не обращал внимания на его сетования.

– In herbis, in verbis, in lapidiaris, сказала она мне, – пробормотал он. – Травы – это Драгонтина. Камни – Босетта. А слова? Verba? «Смутный призрак вдруг возник… Слышу я Харона крик… вижу бездну под ногами…» Неужели она тоже? И все они? Если подсчитать?

– Что вы лопочете? – возмутился Гарб. – Опять мадам Эрмесен собрались к делу приплести? Чем она вам так досадила? Я говорил, нет у нее причин убивать хозяина. И тем более воровать реликварий.

Мерсер снова промолчал. Гарб плеснул себе вина, выпил, проворчав: «Надеюсь, хоть это не отравлено», и продолжал:

– Или вы намереваетесь перешерстить все хорошее общество Галвина?

– Да, если придется.

– Черт побери, как ты собираешься это сделать? – От злости Гарб перешел на «ты». – Бергамин не пойдет на такое, если я не позволю. А если ты все-таки задался целью натравить на нас столичных следователей, знаешь, в кого они вцепятся в первую очередь? Ты добивался встречи с хозяином, и, когда ты увиделся с ним, тот умер. Ты разбираешься в ядах! Тебе был нужен этот реликварий, ты сам сознался – и его украли! Ясно, что это значит?

– На это господам из столичной службы я могу предоставить лучшую кандидатуру. – Мерсер также перешел на «ты». – Ты постоянно был рядом с Ораном. Ты имеешь доступ к ядовитым веществам, используемым на заводе. Кого бы наняли вдова или сын Орана, обеспокоенные тем, что деньги семьи тратятся на стороне? Только тебя. А что до реликвария… я говорил о нем в этом городе лишь самому Орану, и только ты мог подслушать наш разговор. К тому же ты из Фораннана…

– При чем здесь Фораннан? – озадачился Гарб.

– Вот почему я тебя и не подозреваю. Потому что ты не знаешь при чем.

Гарб был обезоружен. Он сопел, обдумывая услышанное. Запал его явно прошел.

– Кое в чем ты прав, – продолжал Мерсер. – Это не дамские игрища. Вернее, не только дамские. И Роуэн, скорее всего, причастен к произошедшему. Но доказать это будет трудно. Хотя у Роуэна есть побудительный мотив, особенно здесь, в Галвине, где так много раньше принадлежало их семье. А вот у остальных…

Управляющий развел руками.

– Ну ладно, не буду тебе мешать. Должно быть, развезло меня – сутки глаз не смыкал, да еще такие события, иначе бы не сдался. Только Бергамину не повторяй все, что мне наплел, хорошо?

– Согласен. – У Мерсера были другие причины умолчать о некоторых подозрениях, однако этим он с Гарбом не стал делиться. – Но кое-что сказать придется. Сам на всех воротах стоять постоянно я не могу, а городской стражей распоряжается он. И с его помощью легче будет узнать, кто приезжал в город на прошлой неделе и уезжал отсюда.

– Звучит разумно, – согласился Гарб.

– Тогда я ухожу. Но вернусь нынче вечером или завтра утром – потолковать с отцом Тироном. – Уже в дверях Мерсер остановился. – Да, кстати. Я заметил, что в бокале Орана была вода, а не вино.

– Верно. Он уже месяца два пил только воду. От вина ему становилось хуже. Потому и бокалы «для трезвенников» вчера на стол поставили. Это важно?

– Может быть, – в задумчивости сказал Мерсер. – Может быть…

* * *

Бергамин к словам Мерсера отнесся с пониманием. И вообще, ловля злоумышленников на заставах была ему более по душе, чем тот же вид охоты в дамских гостиных. Мерсер не склонен был недооценивать умственные способности коменданта и его подчиненных. Корнет Хольтвик – тот без всякой подсказки завел разговор о Роуэне. Хоть он не был так скор мыслью, как лейтенант Гионварк, но, как местный уроженец, припомнил, что Роуэнов в прежние времена подозревали в причастности к каким-то пакостям. К каким именно, он вспомнить не мог – при нем Роуэнов уже сменили Ораны.

Так или иначе, объяснять, почему следует усилить наблюдение за городскими воротами и поспрошать о выбывших, не пришлось. Остаток дня Мерсер провел в гостинице и у ворот. Как выяснилось, Марсиаль Роуэн покинул город в тот день, как и намеревался. В собственной карете. Среди его слуг никто не заметил человека с татуировкой на лице. Вообще никто не мог сказать, покидал ли такой человек Галвин. Что ровно ничего не значило. Предводитель убийц мог еще находиться в городе, а мог покинуть его незаметно – в карете ли Роуэна, в фургоне ломовика…

Вечером Мерсер вернулся в крепость вместе с дозорными во главе с комендантом и впервые за двое суток позволил себе передохнуть. Он мог бы не спать и дольше, но какая от этого польза? Попутно Мерсер отметил, что усилия Гарба по сокрытию последних событий покуда успешны – среди солдат и офицеров не было толков об ограблении часовни. Зато относительно смерти Орана после вчерашнего обыска строились самые разные предположения. Бергамин, однако, помалкивал.

На другой день, когда Мерсер продрал глаза, Бергамина в башне уже не было. Впрочем, комендант всегда вставал ни свет ни заря. А сегодня, видимо, не спалось никому. На кухне кряхтела и топала Ида-Иснельда. В гостиной слышалось какое-то шуршание. Зайдя, он увидел Магдалину Бергамин, которая поспешно просматривала стопу исписанных листов. Она была так поглощена этим занятием, что не сразу заметила Мерсера, а увидев, инстинктивно прикрыла бумаги, сгребла их в кучу и прижала к себе.

– Сударыня, – мягко сказал Мерсер, – вы ничего не хотите мне рассказать?

Она быстро-быстро замотала головой. Возможно, это была нервная дрожь, а не отрицание.

– Должен вам признаться, я не самый прилежный читатель романов капитана Бергамина. Но некоторые из них я прочел, и с большим интересом. Особенно интересно мне стало здесь, в Галвине, когда я увидел, как чудесно преображаются под пером сочинителя простые, даже скучные люди и обычная обстановка. В том числе обстановка дома госпожи Эрмесен. Но ваш брат там никогда не бывал, не так ли?

– Так. – Ее губы едва шевелились.

– Значит, он узнавал о происходящем с ваших слов. Вы ведь очень наблюдательны… и красноречивы, когда хотите. Может быть, в доме мадам Эрмесен происходило нечто, о чем вы брату не рассказывали. Нечто необычное? Настолько, что вы рискнули это записать?

Она молчала, вцепившись в смятые листы.

– Насколько вы в это посвящены, Магдалина? Или вас лучше называть Лауреттой? Возможно, для вас это только игра. Но после того, как капитан сообщил вам о смерти Орана, вы сразу догадались, что он убит. Я не ошибся?

Она снова промолчала.

– Я не делился своими подозрениями ни с кем. И с вашим братом. Но если вам что-то известно, лучше рассказать об этом человеку, который не служит ни полиции, ни Церкви.

Наконец Магдалина подняла глаза, в которых не было слез. И голос ее не дрожал, когда она произнесла:

– Клянусь, ко всему, что я делала, мой брат не имеет отношения.

Словно устрашившись собственной решимости, она развернулась и неуклюже, как делала все, метнулась из комнаты. Бумаги свои притом утащить не забыла. Но книгу, до того прикрытую бумажными листами, со стола сшибла.

Мерсер подобрал с пола шлепнувшийся томик. Это оказался трактат «О подписях и знаках…». Мерсер сунул его в карман и отправился в особняк Орана – разговаривать с пострадавшим священником.

Ничего нового по сравнениию с тем, что рассказал ему управляющий, он не узнал. Отец Тирон полностью пришел в себя после удара по голове (кость оказалась цела – Господь снабдил своего служителя прочным черепом), но был чрезвычайно удручен случившимся. Такого святотатства, как нападение на священнослужителя во время всенощного бдения и ограбление часовни, пусть даже и домовой, в Галвине не случалось даже тогда, когда здесь трудились каторжники. Конечно, в других городах, в других землях, во время войн и смут происходили страшные вещи, но не здесь, не здесь. Мерсеру было знакомо это состояние человека, прекрасно осведомленного о разных ужасах, уверенного, что там, где находится он, ничего подобного произойти не может, и абсолютно выбитого из колеи, когда эта уверенность рушится. Что касается похищенного реликвария, то отец Тирон был осведомлен о его существовании, но на его памяти на всеобщее обозрение в церкви это сокровище никогда не выставлялось, а хранилось под спудом. Только в начале этого года или в конце прошлого Лейланда Орана посетила мысль извлечь реликварий из табернакля. К своему прискорбию, отец Тирон должен был признать, что его покойный покровитель не был особенно благочестивым человеком, хотя, конечно, чтил обряды.

Не успел Мерсер распроститься с пострадавшим патером, как пришел слуга и сообщил, что господин управляющий изволит его дожидаться. Причем дожидался он Мерсера не у себя в конторе, а в малой гостиной, где они встретились впервые. Комната с тех пор изрядно переменилась, словно выцвела, утратив прежний блеск. Кресла и стол из самоцветов затянули чехлами, драгоценные шахматы убрали, свечи погасили. Правда, стоял день, и в окна вливался тусклый свет поздней осени.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Гарб. – Или хотя бы соображения?

– Соображения есть. Но прежде чем я их тебе изложу, обещай не впадать в ярость, как вчера.

– Поскольку за минувшую ночь у нас никого не ограбили и не убили, может, мне это удастся.

– Так вот, возможно, ты был близок к истине, подозревая Филобет Сандер.

– Я же говорил!

– Погоди. Она не могла осуществить свой замысел одна. Да и задумать. То же относится и к Роуэну. Он мог ненавидеть Орана, желать вернуть то, что принадлежало его предкам. Но у него не было доступа в этот особняк. Предположим, он нанял грабителя, проникшего в часовню и похитившего реликварий. Однако этот грабитель обязан был точно знать время, когда охранники будут заняты, а собак со двора уберут.

– К чему ты клонишь?

– Тот яд, который губил Лейланда Орана в течение полугода, по всей вероятности, имел привкус, который заглушали вкусом вина или еды. Особенно если вино или пища с пряностями. Но в последнее время Оран пил только воду, да и в еде, думаю, был умерен. И самочувствие его, как мы слышали, улучшилось. Это не было следствием лечения, как, вероятно, считает мэтр Фебур. Просто его невозможно стало травить, как прежде. Мы не знаем, сколько времени бы продержался на этом свете Оран, он мог бы еще жить. И тогда ему предложили лекарство. Я уже говорил – при большой концентрации лекарство может причинить вред. Филобет Сандер тоже выпила этот настой, но она женщина крепкая, а здоровье Орана было расшатано. Лекарство и стало ядом.

– Ты намекаешь на то, что Филобет Сандер и Роуэн были в сговоре?

– Не только они… Последнее дело – выискивать заговоры, но… И госпожа Сандер, и Роуэн принадлежали к обществу, представители которого именовали его «наш круг». Обычное выражение, скажешь? Но я вспомнил то, что читал этой весной, когда искал сведения… неважно. Это было другое дело. Тогда я и наткнулся на выражение «Гекатина вечеря». Ее соблюдают люди, исполняющие некоторые языческие обряды. Каждое их сообщество – оно именуется «круг» – составляют тринадцать человек, девять женщин и четверо мужчин. Во главе круга обычно двое – король и королева. Тому, кого принимают в круг, дают новое имя, отличное от прежнего… подробностей я не помню, но музыка, танцы, стихотворные заклинания также входят в ритуал, ибо обладают свойствами зачаровывать, подчинять себе людей… А эти… наши друзья… оказались гораздо хитрее бедолаг, которые скрываются от инквизиции по пустошам, старым кладбищам и развалинам церквей. Они свой «круг» не прячут, а выставляют напоказ. Стоило колдовские обряды выдать за салонные игры, литературные развлечения – и можно свободно говорить о магии, не опасаясь, что тебя привлекут к церковному суду.

– И ты утверждаешь, будто все, кто посещает дом мадам Эрмесен, принадлежат к этому тайному обществу?

– Не утверждаю. Хотя бы потому, что их наверняка больше тринадцати. Мне кажется, что среди гостей дома наверняка есть подставные фигуры, не посвященные в истинное значение происходящего. Но тогда возникает вопрос: как отличить их от настоящих членов круга? – Мерсер снова подумал о Магдалине, а потом вспомнил многозначительный обмен репликами между Соримондой и Роуэном о том, кого следует и не следует принимать в их круг.

Флан Гарб косился в сторону, и Мерсер не сразу понял, куда он смотрит. В углу, укутанная полотном, как угрюмый призрак, затесавшийся не в свое время суток, высилась педальная арфа – новейший инструмент, выписанный Ораном для развлечения все той же утонченной компании. Так и не опробованный.

– Кстати, относительно Орана все время говорилось, что он в «круг» не входил, – попробовал Мерсер успокоить Гарба. Но без особого успеха.

– Ты что, всерьез в это веришь? В то, что в наше время кто-то занимается магией и весь этот треп про древнее величие Карнионы, от которого у меня всегда уши вяли, – попытка возродить старинные языческие обряды?

– Неважно, во что я верю, важно, во что верят они. На самом деле о древних карнионских обычаях они понятия не имеют – я проверял. Все их «язычество» – сплошной вымысел, сдобренный не вполне дозволенными развлечениями и баловством с зельями. В это верить легко и удобно.

– Но в чем тогда различие между колдовскими обрядами и, как ты выражаешься, салонными играми?

– Салонные игры не приносят выгоды. А здесь игра велась не бескорыстно. И есть еще что-то, помимо денег. Ощущение собственной исключительности, власти над другими.

– По-моему, это пустые разговоры. И ты опять метишь в госпожу Эрмесен. Она, конечно, женщина властная, с этим не поспоришь. Но ради такой власти не стоит травить людей – достаточно отравлять им жизнь.

– Никуда не денешься. Все сходится на ней. – Он не хотел объяснять Флану, что его стремление встретиться с Ораном могло подтолкнуть Соримонду к решительным действиям. Чтобы не допустить встречи, она попыталась избавиться от Мерсера (Роуэн, кажется, был против, потому и уговаривал Мерсера отправиться с ним в гостиницу – хотел вызволить его из ловушки, а не заманить туда), а когда попытка не удалась, сумела использовать эту неудачу к собственной выгоде. Нашелся предлог посетить Орана и добить его.

Гарб не отступался.

– А что, это и есть салонные игры? Не более того? И то, как оно выглядит, и есть то, что выглядит… не умею сказать получше. Не учен-с. За это благородная госпожа Дюльман и презирает нас, провинциальных дураков. Куда нам до ихней скельской тонкости…

– Погоди! Как ты ее назвал?

– А ты как будто только что проснулся. Здесь все эту трогательную историю давно наизусть выучили. Ну, знаешь – муж, сын умерли, вот она себе и вернула девичью фамилию, чтоб не напоминала о печальном. Соль, ясное дело, в том, что фамилия Эрмесен познатней и подревней…

– А фамилия Дюльман тебе ничего не говорит?

– Конечно, говорит. Скельские патриции, не такие, правда, богатые, как Оран, но при деньгах…

– А ты давно последний раз был в Скеле?

– Лет двенадцать назад. Я говорил тебе – все последние годы привязан был к Открытым Землям… а что?

– Не знаю, кого из нас бить – тебя… или себя самого, за то, что не спросил раньше, как ее на самом деле зовут. А должен был. Скельская вдова!

– Не тяни, ради бога. Что такого я сказал?

– Ты в Скеле давно не был, от тамошних дел отстал. А газеты и летучие листки, как я понимаю, сюда не доходят. Да и вряд ли попала эта история в печать… Я-то в Скеле в последние годы бывал неоднократно. И свел знакомство с лейтенантом тамошней полиции. Был у нас с ним разговор о преступлениях, оставшихся без наказания. Потому как доказательств не было. И рассказал он мне историю, не слишком красивую. Молодой патриций Дюльман подал жалобу в парламент Карнионского нобилитата на свою мать. За то, что, мол, после смерти отца транжирит с любовником семейное состояние. И добился ее ареста. С любовником он поступил проще – нанял какого-то бретера из отставных офицеров, тот вызвал галантного кавалера на дуэль и убил. Но у вдовы Дюльман были друзья и высокие покровители. Они добились ее освобождения из тюрьмы. Мать с сыном примирились, стали жить одним домом… но не прошло и года, как молодой Дюльман скончался. После тяжелой болезни. Рассказчик считал обстоятельства его смерти подозрительными, однако начальство не поощрило его расследований, тем более что вдова Дюльман вскоре покинула Скель, и никто о ней более не слышал. Поговаривали, что она ушла в монастырь, однако мой приятель к этим слухам относился без доверия. «Уж если она удалится в монастырь, то в мужской», – говорил он. Сам он, безусловно, считал вдову отравительницей. Но не имел доказательств.

Гарб слушал, все более мрачнея.

– Нужно вызывать Бергамина и его людей? – сказал он, морщась.

– Но у нас тоже нет доказательств.

– Поищем. Ты мне все про яды толковал… я тоже не вчера родился. Чтоб такое изготовить, нужны условия, иначе сам отравишься. Свинец, ртуть… это вам не травки-корешки сушеные.

– Она могла получать все необходимое с Побережья. Через Роуэна.

– Роуэн здесь слишком редко бывал. Дай бог, если раз в году. Но коли все именно так, как ты предположил, связь у них должна быть налажена… Нет, я тебя решительно не пойму! Ты три дня убеждал меня в виновности госпожи Эрмесен… тьфу, не знаю, как теперь ее называть… и в необходимости сделать у нее обыск. А когда я проникся, сам же начинаешь себе противоречить.

– Я не противоречу. Я предостерегаю против чрезмерных надежд.

– Чепуха! Кто ищет, тот находит. Зовем Бергамина и его команду!

* * *

К собственному сожалению, Мерсер оказался прав. Они не нашли в особняке Эрмесен ничего даже отдаленно напоминающего химическую лабораторию. Хозяйка встретила незваных гостей с гораздо большим хладнокровием, чем ее подруга, и держалась во время обыска с ледяной надменностью. Правда, когда Бергамин обратился к ней «мадам Дюльман», самообладание на миг изменило ей. Рот дернулся, на гладком холеном лице обрисовались складки.

– Пытаетесь оживить старые скельские сплетни? – бросила она Мерсеру.

– Нет, сударыня, события в Скеле нас не интересуют, – вежливо ответил он. Вежливость была вынужденной: Открытые Земли находились под иной юрисдикцией, и Бергамин не имел права расследовать преступления, совершенные в Скеле.

Вьерна-Соримонда Дюльман-Эрмесен (почему у всех женщин, замешанных в эту историю, по нескольку взаимозаменяемых имен?) также, без сомнения, об этом знала. Чем и объяснялось ее хладнокровие.

Определенные надежды Мерсер связывал с книгами и письмами. Увы, что касается книг, здесь не было иных изданий, кроме тех, что можно увидеть на полках любого благополучного дома в Карнионе. Томики стихов и старинных новелл, на нынешний вкус порой весьма фривольных, – но карнионские нравы вполне допускали такое чтение. Ничего такого, что выдавало бы интерес хозяйки к славному языческому прошлому Древней Земли. Даже дозволенного Церковью «Апокрифа святого Хамдира» здесь не нашли.

Конечно, отсутствие прямых доказательств – это тоже доказательство. Госпожа Эрмесен семь лет живет в Галвине и не ведет переписки ни с родственниками, ни с друзьями – иначе в Карнионе не считали бы ее бесследно пропавшей. А такое возможно лишь тогда, когда намеренно желают скрыть свое местопребывание. Но Роуэн – с ним-то она должна была поддерживать связь. Когда же ей предложили предъявить свою переписку, она не ответила презрительным отказом, как подобает аристократке, но указала на шкатулку, где лежала пачка исписанных листов, оказавшихся на поверку разнообразными счетами, приглашениями на обеды и ужины и посланиями из монастыря Святой Евгении с просьбами о пожертвованиях. Между тем дама вовсе не чуждалась эпистолярного жанра – Мерсер сам получал от нее письмо. Следовательно, настоящая переписка была либо уничтожена, либо укрыта в другом месте.

Но вряд ли соображения Мерсера могли служить доводом для Бергамина. Тот держался хорошо, но обыскивать дом благородной дамы – не то, что растаскивать по камерам передравшихся заводских рабочих и ломовых извозчиков. Бергамин явно предпочел бы последнее.

Будь на его месте служитель церкви – он, без сомнения, нашел бы, за что зацепиться. Языческая статуя в гостиной – прекрасно! Проверить по календарю, в какие дни происходили приемы у мадам Эрмесен, и доказать, что нечестивые сборища призваны были оскорбить христианские праздники, – без труда! Даже пресловутый базилик, наверное давно отправившийся на кухню, пошел бы в ход: ведь базилик – трава, с помощью коей призывают злых демонов. Не говоря уж о крапиве.

Но на месте Бергамина был Бергамин, который обязан был испытывать неловкость, копаясь в письмах и заглядывая за портьеры. Мадам Эрмесен еще больше подогрела это чувство. Она не стала откровенно оскорблять коменданта, но ледяным голосом заметила:

– Не дело капитана императорской службы заниматься инквизицией.

А корнета, вместе с двумя солдатами спустившегося в подвал, столь же холодно предупредила:

– Вы напрасно тратите время. Ни подземелий, ни потайных ходов в этом доме нет.

И точно – не нашли там ничего, кроме колбас, солений и окороков. Солдатам, возможно, это открытие было приятно, но пользы следствию оно не принесло.

Они ушли ни с чем. Правда, Мерсеру казалось, что в лице провожавшей их хозяйки не было торжества. Руки и губы ее мелко дрожали. Стоило задержаться еще на полчаса – и с ней бы началась истерика. Но они не задержались. Бергамин отпустил своих людей во главе с корнетом, сами они отправились в особняк Орана.

Флан Гарб был зол почище вновь спущенных со сворок сторожевых псов, что, впрочем, не помешало ему приказать принести вина. Пожалуй, при таком настроении пригодилась бы и аквавита, но даже десять лет, проведенных в Открытых Землях, не вытравили в нем южных привычек.

– Святая Айге! Во что ты нас втравил, Мерсер? Ведь завтра же позору не оберешься. Она и в суд подаст, хоть и отравительница, с нее станется.

– Не подаст, – уверенно сказал Мерсер. – Начнет метаться… Поэтому, капитан, я посоветовал бы проследить за ней. И вообще приставить людей следить за домом Эрмесен… и прочих из того же круга.

– Мои люди такому не обучены, – хмуро возразил Бергамин. – Только провалят дело. Я мог бы допросить прислугу, но… – Он внезапно осекся. И это было совсем не похоже на приступы смущения, одолевавшие Бергамина в обществе. – Но мне это не нравится. Тогда, в Эрденоне… – Он снова замолчал. Взял бокал и начал пить, не намереваясь продолжать разговор.

Он вспомнил отроческие годы в Эрденоне, когда в правление Дагнальда, а затем Вирс-Вердера из слуг выбивали показания против хозяев, догадался Мерсер. И невольно почувствовал симпатию к коменданту-сочинителю. Не торопись, сказал он себе, не исключено, что Бергамин нарочно придумал эту отговорку, потому как сам замешан в деле. Или догадывается, что его сестра причастна.

– Поступайте как сочтете нужным, капитан. – Гарб махнул рукой. – Черт его знает, что еще будет… – Он хмыкнул. – Да, черт, наверное, знает.

Бергамин никак не прореагировал на последнее замечание. Исполняя обязанности коменданта, сочинитель напрочь отключал воображение. Чего Мерсер, не будучи литератором, никак не мог себе позволить.

– Ты можешь переночевать здесь, – сказал ему Гарб.

Причиной гостеприимства, несомненно, являлось стремление высказать Мерсеру все, что он о нем думает, в отсутствие Бергамина. Но Мерсер согласился. Ему хотелось поразмыслить без помех, и в особняке Орана было удобнее, чем на квартире коменданта. Правда, пришлось-таки некоторое время потерпеть нападки Флана.

– Ну, предположим, я согласен, что мадам Вьерна – отравительница. И согласен, что Филобет Сандер и Роуэн были ее сообщниками. Но с чего ты взял, что остальные, кто гостевал в том доме, причастны? Зачем ты пресловутую «Гекатину вечерю» к делу приплел?

– Ты помнишь гребни, которыми эти дамы украсили себя в вечер убийства?

– Вот еще, стану я на всякие побрякушки внимание обращать…

– А я помню. Две рогульки и кружок. Луна нарождающаяся, полная и умирающая. Символы Гекаты, с которой иногда отождествляют Великую Матерь карнионцев.

– И это все? Сказать кому – засмеют, со свету сживут… Гребни! Как в сказочке: «… и бросила она за спину гребень, и вырос на том месте густой лес…» Лучше бы цеплялся за случайное отравление на заводе. Мне тут мэтр Фебур книжку дал, Парацельсово сочинение – «О болезнях рудокопов и литейщиков». Больше ста лет назад написано, а до сих пор пробирает. Я могу понять, почему эта женщина могла убить сына. Это мерзко, но объяснимо. Но хозяина-то ей зачем травить? Он тратил на нее деньги, пока был жив, а по завещанию ничего не оставил. Так что он ей полезнее был живой.

– Вот видишь – ты тоже заметил: разумных причин для убийства Орана нет. Все основания – за пределами разума. Они могут родиться как раз среди таких людей, что создают колдовские круги и тешатся иллюзиями насчет возрождения язычества. Они не могут быть разумны, но могут быть очень хитры. И все же я бы согласился с тобой, если бы не ограбление часовни.

– Да! Ты еще не сумел внятно втолковать мне, при чем здесь это.

– Отец Тирон рассказал мне, что до начала этого года пресловутый реликварий находился под спудом. Вряд ли кто-нибудь в Галвине, кроме Орана и священника, знал о его существовании, так?

– Еще я знал. Поскольку в мои обязанности входит ведать основными ценностями дома. Но честно говоря, не припомню, чтоб я кому-нибудь про эту штуку рассказывал.

– Может быть, знал Роуэн. Но поскольку о реликварии много лет не было известий, бывший владелец не был уверен в его местонахождении. Но когда Оран извлек реликварий на свет, сообщил о нем властям, он привлек внимание тех, для кого эта вещь представляла особую ценность.

– Все равно это не причина, чтобы убивать! Это всего лишь пустой реликварий, без реликвии!

– А если я тебе скажу, что ради обладания этой вещью в Эрде в нынешнем году уже убивали людей? Что как раз поэтому я и приехал в Галвин?

Гарб помолчал. Обдумывал услышанное, что-то вспоминая. Выпалил:

– Но ведь наша дама и вся публика, что около нее вьется, не покидали Галвина! Или ты хочешь сказать, что убийства в Эрде подстроил Роуэн?

– Это я и должен понять, – коротко ответил Мерсер.

– Ладно. Поздно уже. Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили комнату. И ежели чего надо, проси.

– Надо. Бумагу и карандаш. Хочу записать кое-что…

На сей раз он не чертил карты и плана местности. Когда Гарб на следующее утро вошел в отведенную Мерсеру комнату, он обнаружил, что гость или очень рано встал, или не ложился вовсе. Он сидел за столом, а перед ним лежал лист бумаги. Заглянув в него, Гарб увидел, что это список в два столбца.

Соримонда Берлингьер Драгонтина Ватран Айма Сенап Лауретта?

Босетта Гисмонда Далинда Алеарда Лидвина?

– А, почтеннейшая публика, – пробормотал он. – И что ты на эти клички пялишься, будто потерял чего?

– Потерял. Я тебе говорил: их должно быть тринадцать. И сами они при мне говорили, что общество их не в полном сборе. Причем создавалось впечатление, что речь идет о мужчине. Мне кажется, я даже знаю, о ком…

– И что же тебя смущает?

– Где-то здесь есть ловушка. Ложное имя или имена. Об этом я тебе тоже говорил. Но как определить, кто невиновен, и не устраивать обыск у всех?

– Только так, как мы вчера говорили. Или слежку вести, или – пусть проглотит Бергамин свое столичное благородство. Хотя если они такие ряженые, вряд ли какая-нибудь Лизетта-горничная или Таппер могут отличить настоящих преступников от пустышек. Одинаково одеваются, об одном и том же лопочут, манерничают, а что они за закрытыми дверьми делают… Впрочем, может, кто-нибудь и подглядывал.

– Кто такой Таппер?

– Ах да, верно, ты же не знаешь его. Арендатор госпожи Эрмесен.

– Пуговичник? Я его видел. Только она… – Мерсер припомнил прием у королевы галвинского общества, надсадную музыку; женщин, доводящих себя в танце до самозабвения, одуряющий запах благовоний и острый – осенних трав; речи – фанатичные и двусмысленные одновременно, и возникшее из сумрака дверного проема бледное лицо человека, пришедшего узнать, какое хозяйка примет решение, именно теперь – не раньше и не позже. – … Только она называла его другим именем.

«Сейчас не время, Ларбин!»

Не раньше, чем Мерсер покинет дом.

– Как его зовут, этого пуговичника?

– Разве я упомню? Какое-то простое имя, не то Ян, не то Як…

– Точно не Ларбин?

– Какой Ларбин, ради господа? Таких имен-то нет…

Мерсер встал.

– Радуйся, Флан, ты сквитался со мной за Вьерну Дюльман. Я был таким же разиней, как ты тогда. Но теперь, кажется, я нашел тринадцатого.

Гарб настоял-таки, чтобы послали за Бергамином и солдатами, а комендант вместо того, чтобы выказать раздражение из-за того, что его дергают каждый день и все безрезультатно, явился в сопровождении обоих офицеров. Должно быть, это поручение позволило ему свободно вздохнуть. Пуговичный мастер – не благородная дама, пусть и подозреваемая в трех убийствах.

Солнце к тому времени должно было стоять высоко, но его не было. Снова потеплело, и спустился туман, неотвязный, как дым.

– Кости ломит, – неожиданно сказал Бергамин, когда они шли по улице. – Уж лучше эрдская зима, с морозами, со снегом, чем эта гниль…

Лейтенант и корнет выслушали эту реплику с почтением, но без понимания. В Открытых Землях снег бывает редко, а морозы еще реже, что немало способствовало промышленному процветанию края: дороги оставались проезжими даже зимой, вывоз продукции шел постоянно. И снег здесь был не прелестным курьезом, как на Южном побережье, а досадной помехой.

– Капитан, я попросил бы вас начинать обыск у пуговичника без меня, – сказал Мерсер, – а сам я с одним из ваших офицеров хотел бы проведать нашу благородную даму. Любопытно взглянуть, как она себя поведет.

– Позвольте мне, капитан! – вызвался Гионварк не без некоторого злорадства. Мерсер подозревал, что лейтенант не простил того, что его не принимали в доме мадам Эрмесен.

Но здесь их ждало очередное разочарование. На громогласное лейтенантово: «А проводи-ка нас, милашка, к своей хозяйке!» – перепуганная горничная (Лизетта, надо полагать), молодая, а не та, что Мерсер видел на приеме, выговорила:

– Но ведь она, как рассвело, велела карету закладывать и уехала…

– Куда?

– Она не сказала…

Под чертыхание Гионварка Мерсер осмотрел дом – для очистки совести, вовсе не предполагая, что Вьерна Дюльман прячется где-нибудь в погребе между кадушек или под лестницей. Он еще вчера предполагал, что она попытается сбежать, вот и сбежала. Сейчас главный интерес представлял пуговичник. Гионварк на всякий случай приказал сопровождавшему их солдату оставаться на страже, и они, выйдя через черный ход, пересекли двор по направлению к флигелю. Там, за углом, скорчился, цепляясь рукой за стену, корнет Хольтвик. Его рвало. Из дома доносился стук переставляемой мебели и ругань. На крыльце стоял Флан Гарб и приговаривал:

– Ну что ты, право… не видал, как люди с жизнью расстаются? На вашей-то службе?

– Видал… – выпрямляясь, прохрипел Эверт. Его младенческий румянец приобрел желтушный оттенок. – Но не ш-ш-ши… – Спазмы помешали ему договорить.

Из флигеля степенно вышел Бергамин.

– Обыск продолжается, – сообщил он. – Но подозреваемый Ян Таппер наложил на себя руки. Я послал за фельдшером, но вряд ли это поможет.

– Мы в мастерскую вошли, – встрял Гарб. – А там у него растворы всякие, кислота опять же. Он говорит: это для работы, пуговицы чистить и полировать. Оно, конечно, верно, только и я в работе по металлу кое-что смыслю. Опять же вспомнил, что ты мне рассказывал. Про медный купорос, говорю, еще могу поверить. Но свинец в пуговичном ремесле при чем? Уж не этой ли «манной святого Николая» господина Орана прикормили? А он как рванет из-под фартука шило – и в глотку себе! Как безумный.

– Я слышал, работа с такими веществами может вызвать приступы сумасшествия. Идем.

Они вошли во флигель, который продолжали осматривать солдаты. Миновали мастерскую с печью, формами и токарным станком. На полках лежали груды заготовок – оловянных и каменных. Ян Таппер действительно изготовлял пуговицы – что может быть безобиднее такого ремесла?

Хозяин мастерской лежал в соседней комнате. Кто-то из солдат приволок простыню и прикрыл его тело. На грубом полотне проступало красное пятно – не слишком большое, шилом невозможно нанести широкую рану.

Полки и стол были заставлены разнообразными сосудами, стеклянными и металлическими. Все плотно закрытые – вероятно, это сделал Гарб.

Мерсер нагнулся и приподнял край простыни с лица пуговичника – не более бледного, чем оно было при жизни, и теперь ясно почему. Свинцовые пары… Бергамин прав: фельдшеру здесь делать нечего. Однако этот человек, несмотря на изможденный вид, должен был отличаться недюжинной силой. Шило пробило дыхательное горло насквозь и застряло в основании позвоночника. Выпрямившись, Мерсер увидел, что один из солдат пытается открыть стоящий на рабочем столе ларец.

– Стой! Оставь!

Ошеломленный солдат замер на месте. Мерсер взял ларец у него из рук. Указал на маску, лежавшую на столе, – похожую на те, что используют литейщики, но стеклянную.

– Слышал я про такие вещи, а вижу впервые…

– Что это? – полюбопытствовал Гионварк.

– Надевается, чтобы не вдохнуть случайно порошок или испарения, когда работают с сильными ядами. Не знаю, что там, в ларце, но я бы без мер предосторожности открывать не стал.

Никто не возразил.

– Итак, мы нашли, что искали, – подытожил Гарб.

– Не сказал бы. Яд, которым отравили Орана, был изготовлен здесь. Но у нас по-прежнему нет доказательств причастности к этому Вьерны Дюльман.

– Лейтенант говорит, она удрала – разве это не доказательство?

– Удрала. И Таппер, как верный слуга… сообщник… или кто он ей был, сделал все возможное, чтоб задержать нас. Мы не сможем его допросить. Но это и не нужно. Она сама сказала достаточно: «Ни подземелий, ни подземных ходов в этом доме нет!» Значит, они есть в другом доме. Здесь.

Они нашли вход в подземелье – в помещении, служившем пуговичнику складом. Люк был заставлен ящиками, однако они легко сдвигались, а вниз вела добротная лестница. Всего в подземелье было четыре комнаты, где стены и пол были обшиты деревом, а также выстланы коврами, чтобы уничтожить свойственную подвальным помещениям сырость. Это не вполне удалось, вдобавок сильно пахло какими-то курениями, наподобие тех, что госпожа Эрмесен имела обыкновение жечь в гостиной, и еще чем-то жирным и, как показалось Мерсеру, тошнотворным. Солдаты запалили факелы, и стали видны полки на стенах, лари и еще какая-то мебель, назначение которой было непонятно. В той комнате, куда зашел Мерсер, обнаружилась жаровня. На ее поверхности застыла какая-то субстанция – растопленный воск или жир. Рядом было нечто, напоминавшее верстак, над которым был закреплен целый набор игл и сверл, сделавший бы честь опытному ремесленнику, хирургу или палачу. Но более всего заинтересовал Мерсера предмет, лежавший на верстаке.

Ввалился Гарб.

– Слушай, тут нашли какие-то бумаги. Разобрать, правда, пока ничего нельзя, но, может, ты прочитаешь? Я думаю, это и есть письма… что это у тебя?

Мерсер держал в руке башмак – простой, крепкий, судя по размеру – женский. На грубой коже темнели пятна, и это не была грязь. Башмак пытали, как живое существо, – кислотой и огнем.

– Я тебе о важных вещах говорю, а ты на этот старый обносок уставился.

– Возможно, этот обносок – самое важное из всего, что мы здесь нашли.

– Издеваешься, что ли? И вообще, что-то ты слишком спокоен. Этот злыдень себя порешил, отраву нашли, главная убивица сбежала, а тебе – хоть бы хны. Как будто знаешь, где ее искать.

– Конечно, знаю, – сказал Мерсер. – В монастыре Святой Евгении.

6. Слишком много женщин в летах

Было решено, что в погоню за сбежавшей преступницей вместе с солдатами отправятся Мерсер, Бергамин и Хольтвик. Гионварку было поручено препроводить в крепость тех, кто был обозначен в списке Мерсера как Драгонтина, Айма, Босетта, Сенап и Ватран, остальным же из этого списка – воспрепятствовать покинуть город. Флан Гарб тоже пока оставался в Галвине. Он хотел присутствовать при более тщательном обыске флигеля, лавки, мастерской и повторном обыске дома Эрмесен. Похоже, он надеялся найти в одном из тайников похищенный реликварий. Но Мерсер сомневался, что ему это удастся, и Флан сам был в этом виноват. Он не объявил о пропаже. Тех, кто выезжал из города, никто не обыскивал, и драгоценность можно было беспрепятственно вывезти. Теперь, однако, Бергамин намерен был проявить бдительность. Багаж всех выбывающих велено было досматривать на предмет содержания в нем подозрительных вещей и писем. О том, чтобы ничего подобного не ушло с грузовыми подводами, отправляемыми с завода, обещал позаботиться Гарб.

И снова Мерсер подивился спокойствию и уверенности Бергамина. Такие понятия, как колдовство и возрожденное язычество, явно его не волновали. Но были найдены несомненные доказательства уголовного преступления, а значит, он обязан поймать виновных и доставить их в крепость. Дальнейшим пусть занимаются следствие и суд.

Казалось, его нисколько не смущает, что в деле может быть замешана его сестра. Был ли он так уверен в невиновности Магдалины? Или чувство долга в нем сильнее братской привязанности? Мерсер склонялся к первому предположению.

Эверт Хольтвик, вопреки своей обычной флегматичности, развел бурную деятельность, готовя отъезд. Ему было стыдно своей слабости и хотелось побыстрей убраться подальше от места, где все это произошло.

Хотя госпожа Эрмесен благодаря своей прыти и преданности сообщника получила большую фору, надежда нагнать ее еще оставалась – конечно, в том случае, если Мерсер правильно угадал направление. По здешним дорогам у всадника есть шанс нагнать карету, разумеется, если под всадником не самая дохлая кляча и он не вылетает из седла.

Солдаты и офицеры Галвинского гарнизона большей частью несли службу пешими. Верхом они выезжали, лишь когда несли дозор вне города.

Само собой, лошади у Галвинского гарнизона отличались скорее силой, чем изяществом. Это касалось коней и у офицеров, и у рядовых.

Бергамин, сутулясь, восседал на гнедо-соловом мерине. Как при такой посадке можно прочно удерживаться в седле, Мерсер не понимал, но капитану чудом удавалось. Молодцеватости в нем не было, это верно, и Мерсер не удивился бы, узнав, что Бергамин ни разу в жизни не дрался на дуэли и вообще не обнажал шпаги, кроме как для ежедневных экзерсиций. Но для него, как для дворянина, военная служба была единственной возможной формой существования, и никакая увлеченность литературой не могла этого заменить.

Эверт, когда выехали за ворота, заметно приободрился и норовил пустить свою низкорослую рыжую кобылку из рыси в галоп. Но, припомнив, что офицеру пристало поспешать лишь к бою, а сейчас никакой драки впереди не предвидится, перехватывал повод, так что рыжая готова была встать на свечку.

По обочинам дороги, изрытой копытами и ободьями колес, тянулся лес, достаточно густой, чтобы дать приют лихим ребятам с кистенями, которым надоело горбатиться на литейном заводе или гробиться в шахтах и которые предпочитали поджидать в засаде припозднившихся купцов или возчиков. Однако вооруженный отряд, да еще днем, мог их не опасаться.

Туман, что в городе к середине дня развеивался, в лесу еще держался, зависал на ветках ольхи, цеплялся за еловые лапы, колыхался над дорогой.

– Далеко еще? – спросил Мерсер.

– Порядком. Тут недалеко дорога сворачивает на Фораннан. Если она поедет по той дороге… – Бергамин с сомнением умолк.

Мерсера сомнения коменданта не слишком беспокоили. Он думал не о том, что злодейка станет искать укрытия в больших прибрежных городах, вместо скромной обители, а о разношенном и покореженном башмаке во флигеле пуговичника.

Два башмака – пара.

Другой валялся на полу гостиничного номера в Аллеве. Постоялица, выскочив в окно, в спешке забыла башмаки, и один из них забрали преследователи. А слуги в гостинице потом удивлялись: зачем нужен один башмак? Тогда Мерсер предположил – затем, чтобы пустить по следу собак. Но их не было. И к тому же травить Анкрен собаками бесполезно. Если, конечно, эти псы не о двух ногах…

Черт возьми! Он догадывался, разумеется, что все в этом деле связано, но чтоб до такой степени…

Отринув эту мысль, Мерсер вернулся к тому, что происходило здесь и сейчас. Точнее, не происходило. Лес был молчалив и угрюм, как и подобает в это время года. За ним на горизонте виднелась кромка гор. Там на северных склонах уже лежал снег, по которому тосковал Бергамин. И снег по всей Эрдской провинции выбелил поля, окутал черные деревья. Лед тронул озера и реки, ледяная корка покрыла дорожную грязь и черепицу крыш.

А здесь снега нет. Здесь сырость, слякоть и туман. Туман, пожирающий свет и воспоминания, отсекающий маленький отряд от черной часовни, где за огненной преградой свечей лежит тело недавнего хозяина города…

И в этом тумане Мерсеру послышался приглушенный стук копыт по мокрой земле. Оглянувшись, он по лицам сотоварищей понял, что никто покуда этого не слышит. Солдаты переговаривались, Хольтвик гарцевал, Бергамин, напротив, чуть ли не спал в седле – и неудивительно, за последние несколько суток вряд ли ему удавалось выспаться. Мерсер взмахнул рукой.

– Слышите? Карета.

Бергамин, прислушавшись, хрипло скомандовал:

– Вперед!

Пришпорив лошадей, они в считаные минуты оказались на перекрестке дорог. Та, что пошире, несомненно, вела в сторону Фораннана. Как раз оттуда, из-за поворота, выехала карета, большая, тяжелая, запряженная четверкой лошадей, без герба…

Мерсер замер. Это не была карета госпожи Эрмесен, которую он видел во дворе особняка Орана. Но дело в другом. Он снова вспомнил Аллеву – и рассказ стражника о карете четверней на набрякшей сыростью дороге и о нарядной даме, невесть зачем укатившей в лес… В тот миг Мерсер не сообразил, что увидел карету раньше, чем взгляд его мог быть заморочен.

Кучер, замотавшись от холода шарфом до самого носа, сутулился на козлах, а на запятках, свесив ноги, примостился угрюмый слуга.

– Стойте! – крикнул Бергамин. – Патруль Галвинского гарнизона!

Кучер перехватил поводья, и лошади встали. Занавеска на оконце в двери заколыхалась, из-за нее послышался приятный женский голос:

– Как любезно, капитан, что вы выехали мне навстречу.

При звуках этого голоса Бергамин мгновенно стушевался, а Мерсер подъехал поближе. Занавеска откинулась, из оконца выглянула нарядная дама, хорошо знакомая и Бергамину, и Мерсеру. Мария Омаль.

– Добрый день, капитан… и вам также, господин Мерсер.

При виде Мерсера она ничуть не удивилась. Чего никак нельзя было сказать о нем. Не только потому, что великосветской куртизанке не место в глухом зимнем лесу между рудниками и литейным заводом. Но Мерсер расстался с госпожой Омаль в Эрденоне. А сейчас она ехала со стороны Фораннана, расположенного совсем в другой стороне. Не на помеле же она Эрдский Вал перелетела? Мерсеру захотелось дотронуться до обшивки кареты, ощутить под рукой кожу и дерево, дабы убедиться, что это не морок.

Бергамин откашлялся.

– Сударыня… счастлив видеть… при всей неожиданности…

– Капитан, вы наверняка хотите спросить, что я здесь делаю? Путешествую для собственного удовольствия. Судя по вашему появлению, Галвин уже неподалеку?

– Ну… да… – Бергамин неуклюже махнул рукой в ту сторону, откуда двигался дозор. Затем спохватился: – Дать вам провожатого?

– Не стоит. Надеюсь, я успею к городским воротам до темноты. А что до моих документов, то они всегда в порядке. Подорожная подписана великим приором Эйсанского ордена.

Ясно, Ларком поспособствовал, подумал Мерсер. Теперь понятно, как она сюда добралась. Если из Эрденона Мария Омаль выехала в Свантер (а Ларком, кажется, в Свантерский приорат унес ноги), то оттуда могла уплыть морем до окончания навигации. Может, даже – с помощью Антона Ларкома – на орденском корабле. Ведь галерам барнабитов зимние ветра не помеха.

– Чтобы вас больше не задерживать, капитан… вы не могли бы назвать в Галвине пристойную гостиницу, где я смогла бы остановиться и разместить слуг и камеристку?

– «Рыцарский шлем», – без колебаний ответил Бергамин. При том что в Галвине никто не знал госпожу Омаль, приглашать ее к себе в башню он не стал, а она, в свою очередь, ничего не спросила о Магдалине. Причины понятны. Другое интересно: в «Рыцарском шлеме» останавливался Роуэн. Случайное совпадение – поскольку это самая пристойная гостиница в Галвине – или тут кроется что-то еще?

Заметив, что кучер уже собирается стегнуть лошадей, Мерсер поспешил спросить:

– Скажите, госпожа, вы никого сегодня не встретили на этой дороге?

– Пожалуй, что никого. Возле того ужасного постоялого двора, где мне пришлось ночевать, какие-то сельские старушки собирали хворост. Но вы не их ищете, верно?

– Кто знает… – буркнул Бергамин, и Мерсер не стал ему возражать.

Эверт Хольтвик следил за беседой с умеренным любопытством. Имя и репутация Марии Омаль корнету были неизвестны, а просвещать его на этот счет, полагал Мерсер, комендант не собирается.

– Всего доброго, господа! – Занавеска упала, и карета тронулась с места.

– Едем по монастырской дороге? – спросил Мерсер у коменданта. Сам он был уверен в правильности выбранного направления. Будь на месте мадам Эрмесен другая женщина, он бы не сбрасывал со счетов встреченных Марией Омаль крестьянок. Но деревенская баба с хворостом – это же так некрасиво!

Однако Бергамин мог думать по-иному.

– Пожалуй, – сморщившись от умственного напряжения, ответил тот. И словно бы в ответ на его слова, пелена тумана разорвалась и золотой свет пал на грязную дорогу и мокрые деревья. Между слоистых облаков проглянула яркая голубизна, которой не видывали в Галвине последние недели.

– Вперед! – Корнет перестал сдерживать лошадь и проскакал, обгоняя отряд и минуя поворот на Фораннан. Остальные двинулись следом.

Мерсер отметил: Бергамин не выказал удивления его знакомству с Марией Омаль, хотя он, кажется, не упоминал об этом. Магдалина рассказала? Или капитан счел, что, раз Мерсер прибыл из столицы, разминуться с мадам Омаль он никак не мог?

Он и здесь с ней не разминулся…

За каким чертом ее сюда принесло? То, что в происходящем у нее есть собственный интерес, Мерсер заподозрил еще в Эрденоне. И вдобавок она дружна с Бергаминами.

Снова подтверждается, что в этом деле все связано, вопрос – насколько жестко?

Ответить помешало новое явление – одинокий всадник, шагом направлявшийся навстречу отряду. Двигаться иным аллюром он не мог, жалеючи лошадь, вид у которой был изрядно усталый. Сам же всадник был солидным, хоть и плохо выбритым мужчиной в кафтане коричневого цвета и фетровой шляпе с обвислыми полями.

– Это Зейн, кучер Эрмесен! – крикнул Хольтвик.

– Сам вижу, – солидно отвечал Бергамин и приказал: – Взять его, ребята.

Солдаты грамотно взяли всадника в кольцо, но тот не оказал никакого сопротивления. Напротив, он, казалось, удивлен, и сильно.

– Господин капитан! – завопил он, когда его стащили с седла. Его пронзительный голос резал слух: – За что?!

– Где твоя хозяйка, малый? – спросил Бергамин.

– Как где? В монастыре, конечно…

– Опоздали, черт! – Эверт Хольтвик сплюнул на землю.

– Ну почему же… – Бергамин сохранял хладнокровие. – Отвечай, Зейн, без утайки – от этого зависит твоя жизнь. Почему ты оставил хозяйку? Что она тебе сказала?

– Хозяйка подняла нас до света и велела закладывать и ехать в монастырь. Ну что такого – она часто туда наезжает. А ежели остается больше чем на день, меня назад отправляет – чтоб соблазну не было, монастырь-то женский… Хотя какой там соблазн – одни старухи же, ни кожи ни рожи…

– Это потому, что не ты на них соблазняешься, а они на тебя, – встрял Эверт.

– Упаси боже! – кучер в ужасе взмахнул руками, которые бдительные стражи перехватили и заломили.

– Стало быть, нынче она собирается задержаться, – промолвил Бергамин.

– Видно, так. Иначе зачем бы она меня отпустила, а карету оставила?

– А верхом твоя хозяйка не ездит? – вмешался Мерсер.

Вопрос получился двусмысленный, но Зейн не сумел этого оценить, в отличие от хохотнувшего корнета.

– С какой стати благородной даме эдак разъезжать? Для того кареты есть. Она и носилками-то брезгует…

– Выходит, мадам Эрмесен осталась в монастыре, – Бергамин обращался к Мерсеру.

– Да, если только там она не сменила лошадей и возницу.

– Проверим. Едем туда?

– А что с этим делать? – спросил Хольтвик. – Отпустим дурака?

– Ни в коем разе. Берем его с собой.

– Господин капитан, помилуйте! – возопил Зейн. – Не можно мне ехать, лошадка еле ноги передвигает!

Если это главное, что его заботит, подумал Мерсер, вряд ли он виновен в пособничестве преступлениям.

– Посадим тебя на запасную, а эту в поводу поведут, – отрезал Бергамин. – И так застряли.

– А куда спешить? Догонять уж не придется. Мы знаем, где она спряталась…

– Не рассуждать, корнет!

Мерсер был согласен с Бергамином. Лучше всего было перехватить преступницу по пути в обитель Святой Евгении; а поскольку это не удалось, ближайшее будущее чревато неприятными сюрпризами.

Повидав за время своего пребывания в империи немало старинных монастырей как в Эрде, так и в Карнионе, Мерсер ожидал и здесь встретить нечто подобное. Он ошибся. Обитель Святой Евгении мало чем отличалась от других укрепленных строений Открытых Земель, то есть не могла похвалиться никакими архитектурными красотами.

Но это все же было лучше, с точки зрения Мерсера, чем часовня Оранов (вернее, Роуэнов), задуманная так, чтобы поразить воображение.

Монастырь строился, вероятно, в те же времена, что и цитадель в Галвине, из того же камня. От крепости его отличали размеры, гораздо менее внушительные, а также то обстоятельство, что стены и башни цитадели подновляли и содержали в порядке, чего о монастырских сказать было нельзя. Кладка обветшала, а кое-где и просто осыпалась, и щебень пополам с кирпичной крошкой плохо это скрывал. Ров, когда-то окружавший стены, пересох и превратился в обычную канаву, засыпанную прелыми листьями. В общем, ежели бы кто вознамерился брать монастырь штурмом, он был бы доволен – много сил не понадобилось бы. А вот насчет провианта на случай осады пришлось бы огорчиться. Если здесь имелось какое-то хозяйство, оно располагалось внутри монастырских стен. Похоже, раньше здесь было нечто вроде гостиницы для богомольцев, но сейчас заброшенное строение разрушилось, являя взору просевшую крышу и сиротливо зиявшие проемы дверей и окон. Рядом примостился покосившийся дровяной сарай.

По знаку Бергамина сопровождавший его сержант спешился, прошел к воротам и забарабанил в них, выкрикивая сакраментальное: «Именем императора!» Не отвечали долго, хотя Мерсер был уверен, что их заметили еще на дороге. Затем приоткрылось окошечко, и пронзительный старческий голос возвестил:

– Здесь обитель женская! Мужчин пускать не велено!

– Матушка, я комендант Галвинской крепости. Здесь по важному делу, никто ваших монахинь не обидит, – пообещал Бергамин.

Но привратница то ли от глухоты, то ли от вредности повторила:

– Здесь обитель женская! Мужчин пускать не велено!

– Я же говорил… – уныло произнес пленный конюх.

Бергамина не так легко было сбить с толку. Он достал из кармана носовой платок, высморкался, изрек:

– Или здесь должен быть священник, или это не монастырь.

За воротами молчали, не находя возражений.

– И верно! – восторженно подхватил Хольтвик. – Хоть один мужик, пусть и в рясе, – с ним толку больше будет!

Пока длилось ожидание, Мерсер спешился. Он хотел посмотреть на окрестности, прежде чем солдаты и лошади затопчут все следы.

Увиденное немного утешало. Судя по отпечаткам на мокрой земле, карета, въехавшая нынче в ворота, была единственной и монастыря не покидала. Оставалась надежда, что мадам Эрмесен все еще поблизости – если только она не добралась пешком до ближайшей деревни, где ее ожидал другой экипаж. Следовало учитывать и такую возможность.

Тем временем звякнул засов, и через калитку в воротах переступил, кутаясь в плащ, человек, которого сама судьба определила быть духовником при женской обители. Ибо соблазна он не мог ни испытывать, ни внушать. Ветхий, тщедушный, морщинистый, а по тому, как он наклонялся вперед, щурился и ступал, точно по краю обрыва, еще и страдающий сильнейшей близорукостью.

– Господа, – обратился он к собравшимся, – что заставило вас потревожить покой этой мирной обители? Исполняя здесь обязанности духовника и священника свыше четверти века, могу вас заверить, что в стенах монастыря Святой Евгении не творилось и не творится ничего противозаконного.

– Возможно, вы и правы, но я властью, данной мне его величеством, обязан произвести в монастыре обыск и арест особы, именующей себя Вьерной Эрмесен, буде она здесь находится.

– Это, сударь, вряд ли допустимо. Я не могу позволить вооруженным солдатам входить туда, где непорочные дамы и девицы спасаются от мира…

– Обитель женская, мужчин пускать не велено, опять завел волынку, – пробормотал Эверт, а ближний к нему солдат заржал не хуже коня.

– Речь, святой отец, идет не о ваших непорочных девах, – возразил терпеливый Бергамин, – а о женщине весьма даже порочной…

Священник замахал сухонькой лапкой, призывая нечестивца к молчанию.

– Как у вас язык повернулся такое сказать про нашу благодетельницу! Да если б не госпожа Эрмесен, монастырь бы зачах совсем! Более никто денег не дает, припасов не закупает! О, время горестное, как все скупы! От крестьян мешка сушеного гороха не допросишься, не то что пшеницы! Последний раз свинью к Рождеству два года назад присылали! А дрова? Сами-то мы слабы, сил нет топор в руках удержать, у нетопленых печей замерзаем! Если б не госпожа Эрмесен…

– …Вьерна Дюльман, она же Эрмесен, обвиняется в колдовстве, устройстве непристойных оргий и попустительстве разврату, – ровным голосом перебил его Бергамин, – а также убийстве господина Лейланда Орана при посредстве отравы и различных чародейных средств. И если монастырь Святой Евгении будет препятствовать аресту преступницы, то навлечет на себя подозрения в пособничестве, а то и прямом соучастии.

Престарелый священнослужитель охнул. У него даже уши побелели от ужаса. Он, наверное, и слов таких не слыхал, во всяком случае в последние двадцать пять лет, а заподозрить его в соучастии в непристойных оргиях мог либо извращенец, либо злостный насмешник. Однако физиономия Бергамина была вполне серьезна.

С трудом выдавив: «Я должен доложить приорессе», священник отступил назад, при том зацепившись ногой за порог и едва не грохнувшись наземь под гогот солдат.

– Вольно всем, – сказал Бергамин. – Это надолго.

Он угадал. Между вторым и следующим явлением прошло еще больше времени.

Солдаты, пользуясь послаблением, спешились, закурили, кое-кто справил нужду, наплевав на незримое присутствие бедных отшельниц. Впрочем, те вряд ли могли разглядеть мужские стати, даже обладая зрением более зорким, чем у духовного наставника, поскольку к четырем часам пополудни уже стемнело и синие сумерки сулили вскорости обернуться беспросветной тьмой.

Но допрежь того приоресса все же почтила их своим присутствием, явившись, опираясь на руку духовника. Правда, кто на чью руку в действительности опирался, сказать было трудно. Будучи годами ровесницей священника, приоресса заметно превосходила его и в росте, и в объеме, а ее насупленным мохнатым бровям и жесткой щетине на подбородке мог бы позавидовать любой из ветеранов Галвинского гарнизона. И голос ее был столь же басист и звучен, сколь у ее собрата – тонок и слаб.

– Богохульники! – возгремела она. – Сущие тати! Знать мы не желаем гнусного навета на нашу благодетельницу!

– Значит, мать Розальба, вы отказываетесь подчиниться власти императора, коего я здесь представляю, – терпеливо произнес Бергамин, – и открыть нам ворота?

– А вам, капитан, стыдно угрожать святому месту и слабым женщинам, все же благородное имя носите! Но, видно, прошли те времена, когда дворяне помнили о чести! Так я вам напомню! Коли нет у вас уважения к дому Господнему, так почитайте вашего императора, которому служите. Ибо более ста лет обитель наша обладает имперским правом убежища, и права этого никто не отменял! Земля, у которой вы стоите, есть земля святая, преступите границу – нарушите закон и божеский, и императорский!

Именно этого Мерсер и опасался. Хотя, если верить Флану, правом убежища в монастыре Святой Евгении давно никто не пользовался, мадам Эрмесен не зря подкармливала эту обитель все время своего пребывания в Галвине. На всякий случай готовила убежище для себя.

– Мы не станем тревожить монастырь, – отвечал Бергамин, – если вы, матушка, дадите слово, что женщина, именующая себя госпожей Эрмесен, все еще находится здесь.

– Слово? – приоресса разгневалась окончательно. – Ты бы еще клятвы от меня потребовал, человек богооставленный! Разве ты не знаешь, что Спаситель запрещает нам клясться? Мало тебе, что с войском пришел мирную обитель осквернять, хочешь, чтоб мы сами осквернились? Видеть тебя не хочу!

Она резко повернулась и двинулась назад. Исповедник, спотыкаясь, едва поспевал за ней.

– Что будем делать? – спросил Мерсер.

– А что тут рассуждать? – Эверт поспешил влезть поперек старшего по званию. – Разнести по кирпичам это воронье гнездо, и дело с концом!

– Не торопитесь, корнет, – сказал Бергамин. – Может, они только этого и ждут. И нечего ухмыляться… не в этом смысле.

– Да, – подтвердил Мерсер. – Вьерна Дюльман могла убедить их задержать нас любым путем. А она умеет добиваться от людей преданности – вы наблюдали это утром.

Хольтвик сник, а Бергамин спросил:

– Так что вы предлагаете?

– Если вы настолько доверяете мне, чтобы послать со мной трех-четырех солдат, знающих окрестности, я могу осмотреть деревни…

– …а мы пока займем позицию здесь. Я согласен.

Изрядно переполошив пару соседних деревень, патруль не обнаружил следов беглянки. Оставалось предполагать, что она и впрямь укрылась в монастыре. Эта новоявленная язычница, поклонница колдовских ритуалов, утонченная отравительница – в монастыре?

Именно так.

Эта женщина очень хитра. Но Мерсер сомневался в том, что ее можно счесть умной. Она спрячется в убежище и будет ждать, пока ее сообщник за пределами Открытых Земель – или сообщники – не окажут ей помощь.

А что делать Бергамину? Либо штурмовать монастырь, либо прекратить подвоз продовольствия к обители и вынудить монахинь выдать Вьерну Дюльман. Сейчас приоресса настроена воинственно, но если ей придется поголодать с неделю, что при ее сложении весьма мучительно, да померзнуть, возможно, это убавит ей спеси…

Проблема в том, что мерзнуть придется солдатам. А взять монастырь штурмом, конечно, не составит труда, но, поступив так, капитан может перечеркнуть и карьеру свою, и нынешнее благополучие. Права убежища в монастыре действительно никто не отменял. И даже военный губернатор, если Бергамин к нему обратится, не сможет этого сделать. Короче, им сильно не повезло, что они не догнали преступницу на дороге.

По возвращении Мерсер понял, что Бергамин, по крайней мере в ближайшие дни, намерен вести по всем правилам осаду, судя по развернувшейся вокруг обители деятельности. Траншей на плацдарме, правда, никто не рыл и редутов не возводил по причине ненадобности, но развалины гостиницы кое-как приспособили для ночлега, закрыв бреши лапником, кругом монастыря развели костры и расставили часовых. Пленного кучера заставили рубить и таскать дрова, походная кухня чадила и бурлила. Бергамин выговаривал сержанту:

– Что за бардак, Спекле! Тут уже крутились какие-то девки! Где вы их здесь-то находите, посреди леса? Или это из монастыря засланные?

– Так, господин капитан, какие засланные? Это из деревни набежали… им же скучно по зимнему времени, а тут любопытно.

– Им любопытно, а мне потом от жалоб не продохнуть – от родителей, у которых дочки в подоле принесли, и от самих девиц изнасилованных!

– Да кто же их насильничает, господин капитан? Сами лезут, что же нам честь полка срамить? И потом, ваше благородие, ущерба же делу никакого. Девки за своей скотиной приглядывать привычные, так что ежели кто из наших ночью погреться решит, сторожить будут не в два глаза, а в четыре!

– Ну, коли так… – Бергамин все же сомневался, что присутствие деревенских девиц усилит бдительность охраны, однако он слишком долго прослужил, чтобы излишне беспокоиться о нравственности рядового и унтер-офицерского состава. Отпустив сержанта, он спросил Мерсера: – Как успехи?

– Никаких. Но вы их и не ждали, верно? Ничего, потерпим немного. Вряд ли они способны долго продержаться.

– Мои люди – тоже, – угрюмо констатировал Бергамин. – Будь это хотя бы летом…

– Если бы сейчас было лето, монастырь бы тоже долго продержался… Шли бы вы спать, капитан.

– Но мой долг – нести охрану.

– Я вас втравил в эту историю, я и посторожу.

Бергамин не стал возражать, хотя подобное поведение нарушало субординацию. Однако он устал – день был длинным и утомительным. А может, решил, что Мерсер возжелал последовать примеру Спекле и его товарищей.

Тут Бергамин ошибся.

Следующий день, помимо холодной и ясной погоды, явил на театре военных действий новых персонажей. И услышали их задолго до того, как увидели. Легко было представить себе, что находишься не в Открытых Землях, не знающих благородных радостей псовой охоты, а в имении какого-нибудь графа, выезжающего с егерями по зимнему лесу, – такой басовитый и заливистый лай стоял над дорогой.

Пара конных охранников, державших на длинных сворках псов из числа орановских живоглотов, и впрямь могла сойти за егерей. А вот Флан Гарб, восседавший, посверкивая стеклами очков, на облучке крытой по зимнему времени таратайки, на графа никак не тянул.

Поближе к таратайке и подальше от собак держался на пузатеньком рыже-чалом коне лейтенант Гионварк.

Прибытие последнего Бергамина не на шутку рассердило.

– Вы что, спятили, лейтенант? Оставили гарнизон без единого офицера! Крепость без командира!

– Так время же мирное…

– Мирное, не мирное, какая разница!

– Но я прибыл доложить обстановку…

– А доложить есть что. – Гарб, морщась, слез на землю. Охнул, ухватился за поясницу. – Спина болит, сил нет, – сообщил он Мерсеру. – В молодости упал неудачно в шахте, позвоночник повредил. Так ничего, а верхом ездить совсем не могу.

– Корнет, собирайтесь, поедете в город, – приказал Бергамин, – смените лейтенанта. А вы, Пао, докладывайте.

Эверт Хольтвик не стал медлить. Штурма и боев не предвиделось, и корнет успел заскучать, к тому же самолюбию юноши льстило, что он, хотя бы на день, примет командование гарнизоном. Но прежде надо было выслушать, что расскажет Гионварк.

– Мой капитан, как вы распорядились, я арестовал Филобет Сандер, Бонифаса Понсиба, Ролле Агута, а также слуг вышеназванных особ вместе с дворней Вьерны Дюльман и доставил в крепость. Разместил там господ в отдельных камерах, а слуг в общих. Кроме того, господин Гарб в присутствии моем и секретаря суда (сам господин судья прибыть не мог, у него приступ подагры) составили опись бумаг и неизвестного назначения препаратов, обнаруженных нами в пуговичной лавке. Все эти чертовы зелья мы свезли в пустой каземат Северной башни, где я собственноручно запер их на три замка, хотя бьюсь об заклад, что никто из наших туда и за деньги не полезет…

– Оставьте заклад при себе. Лавку опечатали?

– Так точно, и дом этой стервы… то есть преступницы – тоже. И охрана поставлена. Труп пуговичника мы не стали хоронить до вашего распоряжения, он в подвале крепости… Да не зеленей ты, братец, он в саван зашит! – Гионварк обращался к Эверту, который подошел, ведя в поводу оседланную лошадь.

– Вы хорошо потрудились, лейтенант, – Бергамин был готов сменить гнев на милость.

– Да, вот еще что, капитан… Я привез письмо от барышни Бергамин.

– Вот как? – капитан нахмурился. – Давайте его сюда.

Гионварк вынул из-за пазухи сложенный и запечатанный воском лист бумаги и протянул капитану. Хольтвик, уже поднявшийся в седло, медлил – ждал распоряжений.

Бергамин бегло пробежал письмо и сунул его в карман.

– Корнет, вместе с рядовыми Шустером и Якобом отконвоируйте задержанного, – он кивнул в сторону кучера. – Поместите его вместе с другими арестантами. Ждите моих распоряжений.

Зейн заныл: «А меня-то за что?», но его никто не слушал, и вскорости четверо всадников тронулись с места, сопровождаемые лаем собак.

– Кстати, капитан, я тут приказал погрузить в таратайку кое-какую провизию для вас и солдат! – крикнул Гарб, силясь перекрыть гавканье. – Может, прикажете, чтобы достали, пока мои парни привяжут собак?

Предложение было встречено с пониманием, и Мерсер подивился, сколько суеты может создать столь малое количество людей на ограниченном пространстве. Впрочем, Гарб не суетился. Он подошел к Мерсеру, сдвигая на затылок войлочную шляпу с наушниками. Вообще, в этой вылазке одет он был тепло и просто, от городской щеголеватости в нем не осталось и следа.

– Ну-с, день у нас выдался вчера тяжелый, но и у вас, как я погляжу, был не лучше. Однако хорошенький гадюшник мы растревожили! Тихий Галвин бурлит, как котел с похлебкой. И я заранее скажу, что местное дворянство будет против капитана из-за этих арестов. А вот судейские его поддержат – больно уж мадам Эрмесен, то есть Дюльман, их унижала.

– Хорошо, Флан, что вы с лейтенантом убрали яды в крепость и под замок.

Управляющий хмыкнул.

– Там не все были яды, если судить по тем бумагам, которые я вчера успел перелистать. Гионварк в них не заглядывал, он вообще до чтения не охотник, но если б глянул, то наложил бы на них лапу. Скажу я тебе – не всю жизнь я сидел в этом богом забытом Галвине, живал и в больших городах и молодость свою провел отнюдь не монахом. Думал, что знаю много. Но когда почитал наставления, которым следовала эта благородная дама, особенно те, что с картинками, – почувствовал себя школьником в публичном доме. А чтоб такое сдюжить, одного здоровья не хватит. Нужны снадобья укрепляющие, тем более что дамы в этом обществе отнюдь не все молоды и хороши. Что-нибудь наподобие «южной дури», от которой любая карга юной красоткой покажется.

– Но за это не судят. Особенно в Карнионе.

– Да, за это не судят. Потому остается уповать, что яды там все же есть. Иначе с чего этому пуговичнику себя убивать?

Вот он-то дурманящим веществом баловался точно, подумал Мерсер, вспоминая лицо и повадки самоубийцы, но сказать не успел: подошли господа офицеры. Гионварк, несомненно, только что выслушал повествование о вчерашних неурядицах и в задумчивости озирал стены монастыря – изыскивал способы сломить местных строптивиц. Бергамин тем временем вполголоса сказал Мерсеру:

– Магдалина пишет, что наша… знакомая… остановилась в «Рыцарском шлеме», и просит известить вас об этом.

Он был в некоторой растерянности. Хотя вчера капитан не удивился знакомству Мерсера и Марии Омаль, ему было неловко упоминать о том, что связывает куртизанку с его беспорочной сестрой.

…Гионварк, ничего не удумав, сердито бросил:

– Они что, в этом курятнике повымерли, что ли?

– Не иначе, – любезно согласился Гарб. – От одних песиков столько шуму было, что всякий, кроме покойника, всполошился бы.

Словно в ответ на его утверждение пространство огласилось нестройным пением. Было оно явно церковным, лилось откуда-то сверху и при возвышенном настрое могло бы показаться небесным знамением. Но возвышенных душ близ монастыря в этот час не случилось, да и пели слишком слабыми и нестройными голосами, так что и слов нельзя было разобрать.

Насельницы монастыря поднялись на стену, устроив нечто вроде крестного хода. Две согбенные как годами, так и ношей монахини тащили деревянную скульптуру, вызолоченную и ярко раскрашенную, надо полагать – святой Евгении. Мерсер не знал жития этой святой и присвоенных ей атрибутов. Леденящий ветер трепал грубые просторные одежды монахинь, отметал покрывала с седых голов. Следом тяжело ступала приоресса, а за ней семенил исповедник с кропильницей на изготовку, дабы изгнать осадивших обитель злых духов. За ними, выпевая антифон, двигались прочие.

– Прах меня побери! – с чувством произнес Гионварк. – Они все здесь такие развалины?

– За то время, что я живу здесь, мне не приходилось слышать, чтоб в монастыре появилась хоть одна новая монахиня, – отозвался Флан Гарб.

– Вот еще напасть! Будь здесь бабенки помоложе, я бы еще повел своих людей на приступ. Но ради этих… По мне, и одна старуха – слишком много, а тут их целая толпа.

– Фу, как грубо, – отозвался управляющий. – Говорили бы «дамы на возрасте», «особы преклонных годов». Но вообще-то женщин в летах в этом деле и впрямь многовато. Мадам Эрмесен и Филобет Сандер тоже не юные девы.

Их гораздо больше, думал Мерсер. Есть еще Магдалина Бергамин. И Мария Омаль. Не говоря уж об Агнессе Олленше.

Пение прервалось, и приоресса развернула свой корпус к осаждающим, хотя оскорбительных рассуждений в адрес своей общины слышать не могла.

– Вижу, упорствуете во зле! – возгласила она. – И кликнули подмогу, не в силах побороть праведных! Как сказано, «псы и чародеи окружили нас»! Но слово Божье, кроткая молитва и святая вода изгонят бесов, вселившихся в ваши души…

– Сударыня, не путайте Бога в бабские интриги! – ответил Флан Гарб. – Псы у нас здесь есть, и презлые, соваться за ворота без спроса не советую. А вот насчет чародеев – и чародеек – вам лучше знать. Особа, которую вы укрываете, в этом занятии преуспела. Равно как в убийствах и разврате. Сообщники ее сейчас арестованы и дают показания.

Насчет показаний – это он врал, пользуясь тем, что мать Розальба не может его проверить. Но на приорессу его слова не произвели впечатления.

– Клевещи, клевещи, – гордо сказала она. – Наша святая Евгения тоже от лживых обвинений врагов рода человеческого страдала, но невинность ее, праведным судом вознесенная, как хрусталь воссияла!

Из шеренги монахинь на стене выдвинулась та, что стояла предпоследней. Тут стало видно, что это вовсе и не монахиня, а просто женщина в темном плаще с капюшоном. Капюшон она отбросила назад, позволив волосам, которые прежде тщательно завивала, свободно упасть на плечи. Хотя Вьерна Дюльман была очень бледна и в монастыре не могла пользоваться косметикой, в своем новом обличии гонимой праведницы она смотрелась недурно.

– Не тратьте на них сил, матушка, – Ее голос был больше обычного чист и звонок. Актрисам, в образовательных целях посещавшим эрденонский салон Марии Омаль, ни за что бы не добиться такого эффекта. – Они ни на что не способны, кроме грязной лжи. И лают подобно собственным псам.

Собаки уже не лаяли, а хрипели от злости, поскольку были привязаны, а к монастырю подтянулось много любопытствующих. Пресловутые деревенские бабы и девицы в полосатых юбках и шерстяных платках, дровосеки и углежоги в овчинных куртках, собравшись за спинами солдат, глазели на то, что происходило на стенах. И это было на руку говорившей.

– Что, негодяи, не удалось совершить вам кощунство втайне? Не смеете вы напасть на нас в присутствии добрых и честных людей! Идите же, рушьте стены, убивайте кротких отшельниц! И все увидят, как Галвинский гарнизон нарушает право убежища, дарованное императором, и попирает святость монастыря. Или, чтобы не оставить свидетелей, вы и поселян истребить решитесь?

Это уже была прямая провокация. Продолжая в том же духе, Вьерна Дюльман могла натравить крестьян на солдат или хотя бы взбаламутить селян.

– Господин капитан, можно, я ее пристрелю? – спросил Гионварк.

– Я тоже мог бы ее достать, – сказал Мерсер, – но не вижу, какая нам от этого польза.

– По крайней мере, она заткнется.

– Отставить, лейтенант, – Бергамин отдал приказ без большого энтузиазма.

– Не боюсь я вас! – вскричала Вьерна Дюльман, воздымая руки. – Есть у меня защитник! Тот, кто всегда вступается за угнетенных женщин! Он не оставит меня!

– Мадам, прекратите это представление в протестантском духе! – раздраженно бросил Гарб. – Осталось еще «Господь – моя крепость» затянуть.

Руки госпожи Эрмесен упали, словно у марионетки. Она глотнула воздух ртом, быстро опустила капюшон на лицо и, наклонив голову, отступила назад, в череду монахинь. Те вразнобой запели и продолжили обход по стене.

– Здорово я ее уел? – похвастался Гарб. Его гордость была понятна. Протестанты в империи до эрдской смуты обычно находили приют на Севере, и для ненавистницы северян худшее оскорбление трудно было выдумать. – И куда это ты уставился?

Мерсер, оглянувшись, следил за теми, к кому взывала гонимая страдалица: угрюмые, простодушные, напряженные лица, покрасневшие от холода носы, слезящиеся глаза, сжатые кулаки.

– Так… жаль, что она поспешила уйти. Я предпочел бы дослушать. Насчет защитника.

– Да знаем мы этого защитника… говорит про Всевышнего, а думает про Рогатого. И вообще, нечего здесь торчать! – Он возвысил голос, чтоб его слышали остальные. – Никакого штурма не понадобится. Эта сука без кобеля долго выдержать не сможет, а тамошний попик, из которого труха сыплется, ни на что уже не годен. Выждать пару дней – и она так распалится, что сама к нашим солдатам выскочит!

У солдат это предсказание нашло полнейшее одобрение, а Бергамин, по крайней мере, не стал его опровергать.

Обойдя с пением стены монастыря, монахини сочли, что достаточно сделали для изгнания злых духов, или просто устали и замерзли и спустились вниз.

Начинало темнеть, и сельские жители, не чая нынче увидеть ничего интересного, стали расходиться. А тех, кто пытался задержаться, прогнал Гионварк:

– Пошли вон, быдло деревенское! Ежели кого постороннего увижу возле монастыря, живо собак велю спустить!

Очевидно, его перспектива скоротать холодную ночь в обществе сельских красавиц не прельщала, а может, он о ней и не догадывался. Но, когда Флан Гарб на самом деле предложил спустить на ночь собак со сворок, он резко воспротивился:

– Вы, сударь, в своем уме? Это у вас в городе ночью все в особняке сидят, а псы свободно по двору бегают. А здесь, выходит, стоит кому из солдат до ветру высунуться, как его ваши звери загрызут? Я на такое не согласен.

– А псари на что?

– Так их всего двое! И кто-нибудь непременно задрыхнет!

Договорились, что псари с собаками на сворках по очереди будут обходить монастырь, остальных собак оставят на привязи там, где их отовсюду будет слышно.

– Однако надо что-то решать, господа, – сказал Бергамин. – Мои люди не могут торчать здесь до бесконечности. Взять монастырь штурмом не составит труда.

– Но у вас из-за этого могут быть крупные неприятности, – подхватил Гарб. – Не говоря уж о том, что начнется в окрестностях. Бунт не бунт, а беспорядки могут последовать.

Все как по команде посмотрели на Мерсера.

– Я постараюсь что-нибудь придумать.

Как ни странно, это неопределенное обещание их успокоило.

– Может, к утру голова прояснится, – заметил Гарб. – А пока, чтобы не заснуть… – он вытащил из кармана мешочек и вытряхнул его. Судя по звуку, там были игральные кости.

– Ну, господин Гарб, если у вас в таратайке и бутылка-другая найдется, – промолвил Гионварк, – жизнь не так уж плоха.

– Найдется, отчего не найтись… А вы, господин Бергамин, не желаете сыграть партию?

– Нет, господа. Вы играйте, а я пока понаблюдаю. Сегодня моя очередь не спать, – адресовался он к Мерсеру.

Тот не стал спорить. Но пока они играли в таратайке Гарба, подкрепляясь вином – прямо из горлышка, Мерсера не оставляли мысли о данном обещании. В сущности, монастырские стены не так высоки, в них достаточно выщербин, чтобы проникнуть внутрь. Разыскать Вьерну, плеснуть ей в лицо кое-чем из аптечки, а то и просто оглушить – и вся недолга. Но он бы предпочел выждать. Мерсер сомневался, что, призывая защитника, мадам имела в виду дьявола. Гарб может думать что угодно, но этой женщине двусмысленности доставляют слишком большую радость. Она имеет в виду сообщника. И ждет от него сигнала. Или уже дождалась.

Ночью он вылез наружу – поосмотреться, размять ноги и сменить гордого Бергамина, который окончательно замерз и не возражал против того, чтоб глотнуть винца и передохнуть. Все прочие спали, кроме псаря с собаками – их черные тени метилсь по стене в багровом свете догоравшего костра – и, возможно, часовых.

Оглушительная тишина стояла над лесом; тишина, какая бывает только зимой, не оживляемая ни движениями лесных обитателей, ни шорохом листвы. Монастырь был слепым пятном во тьме. И все же Мерсер не сводил с него глаз. Не только потому, что силился что-то рассмотреть. Так, были кое-какие мысли…

Бергамин и Гионварк по окончании игры вернулись ко вчерашнему месту ночлега. Гарб, угревшийся в таратайке, там и остался – как человек предусмотрительный, он прихватил с собой толстую попону и ею укрылся. После этого тишина стала окончательной и нерушимой.

Ближе к утру задремал и Мерсер.

Но утро – серое, леденящее – принесло наибольшую неожиданность за все эти дни. Мерсера подняло на ноги смачное ругательство одного из солдат. Тот вышел из сарая отлить и обнаружил прислоненный к дереву сверток. При ближайшем рассмотрении сверток оказался женщиной, завернутой в плащ. Причем из всех обретающихся поблизости женщин эта была той самой, ради которой велась осада.

Пробудившиеся офицеры выбрались из своего убежища. Последним, кряхтя и растирая поясницу, из таратайки выполз Флан Гарб – и замер, изумленно тараща глаза: очки он надеть не успел.

– Эй, она и вправду сама прибежала! – радостно приветствовал его кто-то из солдат.

Но это никак не могло быть правдой. Судя по неловкости позы, в которой сидела Вьерна Дюльман, у нее были связаны руки и ноги. Распущенные волосы падали ей на лицо, и гневным взглядом сквозь пряди волос она безмолвно прожигала собравшихся, поскольку рот у нее был завязан.

Флан Гарб извлек наконец очки и дважды протер их, прежде чем водрузить на переносицу.

– Ваши шуточки, Мерсер? – осведомился он.

– Если бы… – отозвался тот.

Мерсер приблизился к женщине и откинул волосы с ее лица. Стало видно, что в качестве тугого кляпа самым циничным образом был использован шелковый чулок. Развязать узел было бы затруднительно, Мерсер не стал попусту тратить время. Вынул нож – Вьерна Дюльман дернулась – и перерезал чулок.

– Сволочь! – взвизгнула женщина, как только смогла вздохнуть. – Предатель! Выблядок! Чтоб он сдох в страшных муках!

Гарб, склонив голову к плечу, с интересом слушал ругательства, вырывавшиеся из уст самой утонченной дамы Галвина. Гионварк откровенно ухмылялся. Бергамин, наоборот, посматривал на Мерсера обеспокоенно – опасался, что тот осерчает и совершит что-нибудь неподобающее. Но Мерсера оскорбления не трогали. Прежде всего потому, что вряд ли ему были адресованы.

Некоторые аристократки, дабы выразить презрение к простолюдинам, обращаются к ним в третьем лице, однако Мерсер сомневался, что госпожа Эрмесен была расположена следить за стилем. А главное, ему не представлялось случая предать ее. А она снова повторяла:

– Предатель, будь он проклят! Предал меня и пусть не ждет, что я стану его прикрывать. Он не уйдет далеко, и пусть узнает…

Далее она стала перечислять, что, сколько раз и в каких позициях ее супостат должен узнать. Мерсер был вынужден прервать ее, к огорчению многих слушателей.

– Стефан Вендель, не правда ли? – спросил он. – Он был здесь?

– Да! – бросила Вьерна Дюльман, как плюнула.

– Какой еще Вендель? – Гарб с изумлением взглянул на Бергамина и Гионварка, но те впервые слышали это имя.

– После объясню… Капитан, – официально обратился Мерсер к Бергамину, – перед тем как передать вам арестованную, я прошу разрешения переговорить с ней… – Он хотел сказать «без свидетелей», но передумал. Все же рядом был его наниматель. – В присутствии господина Гарба.

Комендант не стал возражать и приказал солдатам препроводить арестантку в дом. Гарб, вполне довольный развитием событий, присовокупил:

– Да, вот еще что… Надо бы оповестить старушек: никто им больше не угрожает. Мадам Эрмесен покинула монастырь по своей воле. Кстати, там, кажется, осталась ее служанка. Пусть явится сюда – хозяйке могут понадобиться услуги.

Он был прав. Арестованной развязали ноги, при этом она изловчилась пнуть ближайшего солдата, но руки ей освобождать не собирались. А это могло создать определенные неудобства. Вьерна Дюльман с отвращением оглядела царящее в доме убожество: грязный, полусгнивший пол, сломанную лавку, груду плащей – лежбище Бергамина. У нее затекли ноги, но пристойного сиденья поблизости не имелось. Чтобы не садиться на пол, она прислонилась к стене.

– Вы обещали рассказать про Венделя, сударыня.

– И расскажу… он этого боится. Что ты узнаешь. Он предупреждал, что ты можешь заявиться сюда, еще летом.

– Это он велел убить меня?

Она с досадой мотнула головой – о каких, мол, мелочах идет речь! Что ж, Мерсер был согласен перейти к тому, что для нее важно.

– Какое имя носил он в вашем круге?

– Эсперон… не могли же мы называть его Венделем. Это не южное имя.

– Действительно. Тем более непонятно, как такой человек мог иметь влияние на вас, на Роуэна…

– Где уж вам понять! – с ненавистью выговорила она, вновь перейдя на «вы». – Мы пришли сюда, в Открытые Земли, к источнику древней силы… способной уничтожить ничтожность нынешней жизни. Что за люди теперь в Карнионе? Карлики, промотавшие наследие титанов. Лишь немногие избранные обладают талантами… Но их нужно пробудить. – Скорее всего, она не притворялась в этот миг. Искренне верила, что приехала в Галвин, дабы припасть к источнику силы, а не скрываясь от правосудия. – Но все было опошлено… еще хуже, чем на побережье… эти заводы и шахты… они убивали древнюю магию…

– А Вендель, стало быть, пообещал вам ее оживить. Если вы завладеете реликварием… рассказал вам про камень…

– Мы обязаны были завладеть Камнем Крови… наши силы увеличились бы стократно.

– Камень Крови? Что это такое? – вмешался Гарб.

– И это ничтожество еще называет себя южанином! – Госпожа Эрмесен не снизошла до пояснений. – И его хозяин был не лучше. Камень Крови был у него в руках, а он обращался с ним как с побрякушкой… даже хуже – ради жалкой выгоды готов был отдать его грязным эрдам!

Более всего Мерсер опасался сейчас, что Гарб возмутится и заявит: «И ради этой побрякушки вы его отравили», чем прервет поток откровений. Однако у Гарба хватило ума промолчать.

– Когда он рассказал о камне?

– Весной… но Берлингьеру он открыл это раньше, еще зимой. Он и привел Венделя в наш круг, и нарек его именем Эсперон – «вселивший надежду». Роуэн более всех надеялся вернуть камень, ведь он по праву принадлежал ему, Оран отобрал его у Роуэнов со всем достоянием. А этот пришелец открыл ему, чем владели его предки.

– Стало быть, вы с Роуэном решили завладеть камнем. Эсперон, то бишь Вендель, навещал ваш круг и давал указания.

– Летом он предупредил нас об опасности и от кого она исходит. Мы приняли меры… и были готовы. Берлингьер связывался с Эспероном и помимо меня, он нашел для него людей… исполнителей.

– В Карнионе?

– Где же еще? – она говорила раздраженно, снова чувствуя свое превосходство, разъясняя очевидное. – Мы все подготовили хорошо… никто не смог помешать нам… и в ту ночь… в ту благословенную ночь, когда магия правила миром, Эсперон забрал камень.

– Он скрывался в тайнике под пуговичной мастерской?

– Ну да. Ларбин прятал его… Он был хорошим исполнителем моих приказов, лучшим из лучших. Он всегда исполнял их в точности. – Она оскалилась.

– И Вендель вывез камень из города.

– Да! – торжествующе выкликнула Вьерна Дюльман. – Он обещал передать сокровище Берлингьеру и вернуться, если мне понадобится помощь! – Тут торжество ее увяло. – Но он обманул меня… предал… может быть, он и Камень оставил у себя. Он хитер, умнее вас всех, он всегда был впереди на шаг…

– Или позади. Вы ведь вчера увидели его в толпе, за нашими спинами.

– Да… он пришел ночью, я открыла ему… – Она умолкла.

– И ваш сообщник, мадам, решил, что проще будет не помогать вам, а избавиться от вас! – расхохотался Гарб. – Шарахнул по голове, связал и доставил нам в упакованном виде. Молодец! Хотя и сволочь.

Мерсер воздержался от замечаний. Вьерна также промолчала, покусывая губы.

– И последний вопрос: зачем понадобился башмак?

Вопрос отвлек ее от неприятных переживаний.

– Я так и знала, что вы невежественны во всем… Чтобы получить над врагом власть, нужна его носильная вещь. Самое лучшее – обувь, ибо стопа – опора человека. С помощью симпатических влияний мы ведем врага куда хотим, влечем его и налагаем оковы. Это азбука Искусства.

– То есть вы поступили по примеру деревенских старух, вынимающих следы. Благодарю вас, мадам, я узнал все, что хотел.

– Стало быть, я свободна? – она гордо подняла голову.

– Свободны? Боюсь, что, даже если мы избавим вас от своего присутствия, далеко вы не уйдете. Особенно в одном чулке и башмаке.

Вьерна Дюльман инстинктивно подобрала босую ногу под платье. Ох, как холодно было ей стоять на промерзлом полу, но вторая остроносая туфля из тонкой кожи на высоком каблуке, пара той, что виднелась из-под подола, в отличие от чулка, так и не нашлась. Наверное, осталась в монастыре.

Мерсер распахнул дверь.

– Капитан, примите арестованную!

– Скотина! – неслось ему вслед. – Тебе оказали доверие, говорили как с дворянином! Как ты смеешь! За меня отомстят!

Мерсер не обращал на эти крики внимания. Следом за ним, пропуская солдат, вышел Гарб, приговаривая:

– Это что же, выражение «Душа в пятки ушла» надо буквально понимать?

Ответа он не дождался, да, верно, и не ждал, не до того было. Собаки, разозленные шумом, бесились, егеря их унимали; монахини, снова поднявшиеся на стену, в растерянности взирали на происходящее. Ворота были открыты, и Гионварк, не встретив сопротивления, с двумя солдатами вошел в монастырь. Захватнических планов и дурных намерений они не имели. Задерживаться в лесу, на холоде, не было больше смысла, и все, чего хотели бравые воины, – побыстрее извлечь из монастыря то, что ему не принадлежало, а именно карету и служанку мадам Эрмесен. В упряжку, где недоставало одного коня, впрягли лошадь из запасных, на место отсутствующего Зейна уселся солдат, еще двое погрузились в карету, конвоируя непрестанно бранящуюся арестантку и ополоумевшую горничную. И так наконец, под лай, ругань, свист и пение гарнизонного воинства, тронулись в путь.

Ехали дольше, чем следовало бы: собаки и карета, не приспособленная для скачек, замедляли движение. Поэтому Гионварк, поначалу радовавшийся больше всех, разозлился и временами принимался поминать Бога, черта и всех святых, перебивая арестованную. Бергамин молчал. Его, конечно, тешило, что беглую преступницу удалось захватить без жертв и разрушений, но он не мог не думать о трудностях, которые возникнут немедля по возвращении. Флан Гарб правил своей таратайкой, держась поближе к карете. Вопросы, которые он собирался задать Мерсеру, управляющий оставил на потом, а сейчас предпочел прислушаться к выкрикам, которые доносились из окна кареты. Слушать пришлось долго, но вряд ли он сумел бы извлечь из услышанного много пользы. Изысканная госпожа Эрмесен бранилась не хуже вульгарной Филобет Сандер и с тем же упорством – наверное, все разозленные бабы выражаются одинаково.

Итак, триумфальная процессия чем-то смахивала на цыганский табор или бродячую актерскую труппу, тем паче что возглавлял ее драматург.

Однако Мерсер не сказал этого Бергамину, не желая его обидеть. Коменданту и так придется нелегко.

От капитанских тягот пришлось хлебнуть и Мерсеру по возвращении в Галвин – и вечером того же дня, и на протяжении следующего. Вьерна Дюльман, водворенная в крепость, немедленно заявила о своей полной невиновности и о том, что понятия не имела о творившемся в пуговичной мастерской. Арендатор, по понятным причинам, опровергнуть ее слова не мог. Но не мог он их и подтвердить, так что Бергамин в качестве ответного хода решил арестовать всех, кто, согласно показаниям других узников, в основном слуг, входил в «круг» и посещал подземелье под мастерской. Одних доставили в крепость, но по отношению к другим, например Айме, решено было ограничиться домашним арестом. Муж последней только что вернулся из деловой поездки и добровольно готов был стать добросовестным тюремщиком.

Флан Гарб удалился в особняк Оранов писать и отсылать отчеты семейству своего покойного хозяина, а также беседовать с восставшим с одра болезни судьей, который предпочитал иметь дело с управителем завода, а не с комендантом крепости. Перед представителем здешней Фемиды возникла тяжкая дилемма. Ни городской суд, ни комендант не желали брать на себя лишней ответственности, но никто также не хотел видеть в Галвине следственную комиссию инквизиции. Поэтому все надежды возлагались на скорейшее прибытие молодого Карвера Орана.

Мерсер не собирался его дожидаться. Но Бергамин попросил его поприсутствовать хотя бы на первых допросах.

Там же выявились и первые трудности, с которыми предстояло столкнуться следствию. Все женщины, следуя примеру своей вдохновительницы, старательно отметали от себя любые обвинения. Они собирались в доме госпожи Эрмесен только для того, чтобы почитать стихи, помузицировать и поговорить о возвышенном. Разве это запрещено? Так поступают в любом хорошем обществе, и они лишь брали пример со столицы. Нельзя никому вменять в преступление, что он или она воспитаны лучше других! Все прочее есть злостная и грязная клевета.

Сенап и Ватран, напротив, едва попав в крепость, начали усиленно каяться. Но то, в чем они признавались, сводилось к недозволенным плотским связям почти со всеми дамами «круга», а также к участию в некоторых непонятных ритуалах. Но они же не знали, что это плохо; им сказали, что это игра, салонное развлечение, вроде фантов или маскарада!

Между прочим, Мерсер не был уверен, что они лгут или притворяются. Возможно, эти двое были лишь игрушками в руках здешних дамочек. А единственным мужчиной из жителей Галвина, всесторонне посвященным в дела «круга», был пуговичник. Недаром ему было приказано при угрозе допроса убить себя. От слуг арестованных большого толку пока не было. Сие, как давно узнал Мерсер, обычная практика следствия, но Бергамину от этого было не легче.

Магдалину Мерсер в этой суматохе не видел. Почти все время она проводила в «Рыцарском шлеме» у Марии Омаль. Заезжая гостья, разумеется, с ответным визитом не спешила.

Мерсер предполагал, что дальнейший ход следствия его не касается. Все, что от него требовалось, он сделал. Но от заключительной беседы с Гарбом его никто не освободил. Управляющий из тех людей, которые ждут, что на их вопросы будут даны ответы, а приняв от него деньги, Мерсер взял на себя обязанность отвечать.

Через два дня, утром, он направился в особняк Орана. Там жизнь, в ожидании прибытия нового хозяина, шла своим чередом. Охранники, псы и слуги были на положенных местах. Наверное, и завод работал бесперебойно – хотя Мерсер об этом не справлялся. Он вспомнил, что Бергамин рассказывал ему о здешних праздниках и о том, что скоро Рождество. Еще морока коменданту, да еще в отсутствие молодого Орана. Хорошо, что литейщики понятия не имеют о Гекатиной вечере и тому подобных развлечениях.

Гарб находился в прихожей, у парадной лестницы, рядом с ним Мерсер увидел корнета Хольтвика.

– А я уж собирался за тобой посылать, – сообщил управляющий. – По пути с завода встретил Эверта и зазвал его сюда. Хотел ему записку для тебя передать. А ты сам явился.

– Явился и все тебе расскажу. Корнет тоже может послушать, – добавил Мерсер, поймав взгляд молодого офицера, – а то он и без того обижен, что все самое интересное прошло без него.

Гарб был не слишком доволен присутствием корнета, но, во-первых, он сам пригласил Хольтвика в дом, а во-вторых, утешил себя соображением: умный не скажет, дурак не поймет. Поэтому он проводил гостей к себе в кабинет, предварительно приказав подать вина.

– Итак, – начал он, когда скельское было разлито по бокалам, – в общих чертах я понял, из-за чего все приключилось. Как ты и уверял, причиной была та злосчастная дарохранительница. Камнем Крови, как я полагаю, наша подружка именовала большой рубин – так? Поскольку ради него свершилось преступление.

– О, Камнем Крови он мог назваться потому, что из-за него лишь в этом году помимо Орана погибло немало людей. А должно быть еще больше, включая меня, например. Но у этого камня были и другие имена. Помнишь, я сказал тебе, что ты попадаешь под подозрение, поскольку один здесь родом их Фораннана?

– А я, как тогда, могу повторить: «При чем здесь Фораннан?»

– Корнет вот не поймет, а тебе, возможно, кое-что известно о Камне Захарии?

Гарб посмотрел на собеседника поверх очков.

– Конечно, я слышал о нем. Кровь праведника Захарии, отца Иоанна Крестителя, пролитая убийцами, обратилась в драгоценный камень. Это была главная святыня Фораннана… Погоди, погоди!.. кровь, ставшая камнем… Камень Крови?

– Верно.

– Но камень Захарии лет двести как пропал… и вообще в этой истории вымысла больше, чем правды. Например, до сих пор болтают, что одно лицезрение камня излечивало от всех болезней. А патрон, который его и видел, и в руках держал, умер в муках. Откуда ты знаешь, что это тот самый камень?

– Предполагаю. Тебе известно, когда и как пропал Камень Захарии?

– В общих чертах. Этому учат в школе. Камень хранился в монастыре Святого Бреннана, и раз в году его выносили на всеобщее обозрение. Когда в Фораннане случилось восстание ткачей, которые, ко всему прочему, были еще иконоборцами, то есть любителями пограбить церкви, монастырь сожгли. После подавления мятежа камень не нашли, хотя пытали чертову уйму народу. Считается, что он сгинул в огне…

– А кто подавил мятеж, вам в школе не говорили?

– Если говорили, я тот урок пропустил. Хотя полагаю, что без имперских войск не обошлось.

– Правильно. А возглавлял их дальний родственник тогдашнего императора, граф Свантерский. Видишь ли, я выяснил это, когда мне стал известен список реликвий, представленный на совещании у примаса Эрда. Там говорилось, что дарохранительница Орана принадлежала раньше графам Свантера. А сам Оран успел рассказать мне накануне смерти, что у Свантеров реликварий перекупили Роуэны.

– Вот, значит, как.

– Теперь уже не установить, кто сжег монастырь – мятежники или имперские войска. Вину всегда сваливают на побежденных. Но как бы ни попал камень к графу Свантеру, он был северянин, и до эрдских верований ему не было дела. Камень Захарии он рассматривал как законную военную добычу.

– Но он украсил им ковчег для святых даров!

– А одно другому не мешает. Мало ли святынь украшали награбленным… Потом о происхождении драгоценности забыли, и когда в прошлом веке дарохранительницу приобрели Роуэны, они даже не подозревали, что заполучили. И вот представь себе, последний из Роуэнов, претендующий на знакомство с тайными силами, узнает, что именно его родитель выпустил из рук вместе с мануфактурами и литейными заводами. Как он должен поступить?

– Не представляю. Камень Захарии – христианская святыня, а эта публика корчила из себя язычников. Для чего им камень – ума не приложу. Разве для того, чтоб глумиться над ним… но Вьерна Дюльман о чем-то ином талдычила.

– Вот в это все и упирается. Мне приходилось читать, что Камнем Захарии святыня стала называться лишь в поздние времена. До крещения Карнионы она была известна язычникам под именем Камня Крови. И были с этим камнем связаны совсем другие поверья. Странные… иногда и страшные.

– Стало быть, завладев камнем, они хотели обрести могущество; шли на любое злодеяние, добились своего – и остались в дураках… точнее, в дурах. – Гарб потер лоб. – Хоть убей, все это по-прежнему представляется мне чушью. Неважно, сколько людей они убили, все равно я вижу перед собой кучку жеманных развратных баб и обабившихся мужчин, называющих себя мудрыми и посвященными. Если они владеют магией, то почему так облажались?

– Прежде всего, – ответил Мерсер, – ни в какие братства посвященных и сообщества магов я не верю. А повидал достаточно того, что рациональному объяснению не поддается. И убедился: человек, обладающий Даром, должен быть одинок. А те, кто сбивается в кучу, – это банда, как бы она ни называлась. Бандиты редко бывают умны, хотя в хитрости порой им не откажешь.

– Ну хорошо. – Флан Гарб вздохнул, взглянул на Хольтвика, тянувшего вино из бокала: заумные рассуждения того явно не трогали. – Банда так банда. Но двое злодеев остались на свободе. Роуэн и этот… как его, Вендель. И дарохранительница пропала…

– Ты хочешь, чтобы я занялся ее поисками?

– Нет. Разве только Карвер Оран захочет возвратить свое похищенное имущество. Тот это камень или не тот, никаких целительных свойств он не имеет. Иначе патрон был бы жив… Я нанимал тебя, чтобы ты нашел убийцу. И между нами нет счетов.

– Согласен.

– Теперь ты уедешь из Галвина?

– Скоро. Но не сегодня. Мы еще увидимся. – Мерсер поднялся. – Пойдемте, корнет, у меня есть дела в городе, и желательно, чтоб вы мне помогли.

Эверт вышел из-за стола с явной неохотой, но возражать не стал. Они попрощались с Гарбом и покинули особняк.

Мерсер решительно двинулся вперед, обогнул кабак, в котором когда-то слушал разговоры про привычки владельца литейного завода, и свернул в один из угрюмых переулков между лавками и мастерскими. Переулок этот кончался глухим тупиком. Убедившись, что с трех сторон их окружают высокие каменные стены, а в переулке, кроме них, никого нет, Мерсер обернулся к офицеру.

– Признаться, Эверт, я был удивлен, встретив вас у Гарба. Не потому, что такой бравый молодой человек, как вы, недостоин побывать в самом богатом доме Галвина. Но нынче утром, покинув крепость, я встретил конный патруль, который отправился по приказу капитана за пределы города. Во главе патруля был корнет Хольтвик. И я сомневаюсь, что при всей вашей молодости и расторопности вы способны одновременно пребывать в двух местах. – Он оставил издевательскую учтивость: – Вот что, Анкрен, может, хватит морочить мне голову?

7. Саморазоблачения

Как и в прошлый раз, Мерсеру не удалось увидеть, как свершается преображение. «Корнет» закрыл лицо руками и прислонился к ближайшей ограде, отбрасывавшей густую тень. Когда ладони были отняты от лица, черты его уже полностью преобразились. И только после Мерсер заметил, что офицерский мундир обернулся тускло-зеленым кафтаном, а жесткая черная шляпа – фетровой, с заломленной тульей.

– Опять ты меня раскрыл, – тихо сказала Анкрен. – И смотрю, по правде, ты не слишком удивлен…

– После твоего подарка в виде мадам Эрмесен? Я тебя ждал.

– Значит, ты понял…

– …что облик Венделя приняла ты? – Он коротко и сухо рассмеялся. – Человек, который избавляется от каждого, способного что-то о нем сообщить, вдруг сам притаскивает властям свидетельницу, готовую выдать его с потрохами? Ты могла обмануть кого угодно, только не меня.

Анкрен молча кивнула – то ли Мерсеру, то ли в тот момент собственным мыслям. Ее лицо было бледным и усталым, глаза обведены синевой – явный признак недосыпания.

– Давно ты в городе?

– Дней десять.

– Как ты меня нашла?

– Могла бы соврать, что выследила. Но я еще в Эрденоне сообразила, куда ты собрался. Ты спрашивал о Галвине и Оране, и не просто так. Поэтому из Эрденона я прямиком направилась сюда. Потом оставалось только наблюдать за твоими передвижениями.

Итак, она вторую неделю была рядом и не сделала попытки сообщить о себе. Наблюдала. Хуже того – она все знала заранее, но ничего ему не сказала.

Мерсер не выдержал:

– Если ты с самого начала собралась ехать за мной, зачем понадобилось исчезать без предупреждения? Развлекаешься? А меня в расчет не берешь? – Мерсер сам презирал себя за этот тон, обиженно-обвиняющий. Никогда прежде он не опускался до попреков. Но он был слишком уязвлен, чтобы простить ее. – Так я с тобой в кошки-мышки играть не собираюсь. Хватит с меня.

Тем же ровным голосом Анкрен произнесла:

– Я должна была повидать свою мать. И дочь.

Это не было похоже на оправдание. Скорее для женщины, никогда не говорившей о своем прошлом, это было проявление исключительного доверия.

Мерсер едва не поперхнулся. Его представление об Анкрен как о существе абсолютно одиноком, без родственных и иных привязанностей, – с умыслом он ввернул этот пассаж у Гарба! – рушилось в прах. Но остановиться он не мог.

– Может, у тебя и муж есть?

– Был. – Знакомым жестом она тронула мочку уха, где когда-то была серьга, вдетая при венчании. – И отец у меня был, и муж. Теперь их нет. И прежде, чем лезть в дальнейшие авантюры, я должна была принять меры для безопасности родных.

В чем заключались эти меры, Мерсер не спросил. Ему стало стыдно. Какое право он имеет упрекать Анкрен?

– Прости. Я рад, что ты вернулась. Правда рад.

– Так-то лучше. – Уголок ее рта дернулся в подобии улыбки.

– Где ты остановилась?

– В «Рыцарском шлеме», вполне легально, рядом с твоей подругой Марией Омаль. Кстати, что ей здесь понадобилось?

– Это я и собираюсь узнать. Если хочешь, пойдем вместе.

– Пойдем. Заодно и переоденусь. Надоели эти штаны с сапогами – сил нет.

Ее слова можно было расценивать как еще один шаг к примирению. Хотя разве они ссорились?

Так Мерсер добрался наконец до гостиницы, куда его напрасно зазывал Роуэн – кто теперь разберет, желая спасти от смерти или наоборот. Это оказалось солидное двухэтажное здание, достойное города и побольше Галвина. Стены из пыльно-розового камня, блестящая черепица крыши, над входом яркая вывеска со шлемом, украшенным султаном из страусовых перьев. Внутри – широкие лестницы, темные резные панели, словно в каком-нибудь маноре; вышколенная прислуга, в правила которой входит не попадаться лишний раз на глаза клиентам.

Анкрен занимала комнату в самом конце коридора, в правом крыле. Когда они с Мерсером вошли туда, было еще светло, и ей не понадобилось зажигать свечу, чтобы переодеться и причесаться. Мерсер отвернулся к окну – сам не зная почему. После того, что между ними было, проявлять деликатность было бы глупо. Но сейчас не время разбираться в собственных чувствах. Анкрен полагала так же.

– Я готова. Идем?

Она была в том же платье, в каком Мерсер ее впервые увидел, волосы скручены на затылке и прикрыты платком.

Мерсер кивнул.

– Ну, показывай, где она живет.

Номер Анкрен был наискосок от комнаты Марии Омаль, и не приходилось сомневаться, что путешественница занимает две комнаты. Ведь она не может обойтись без услуг камеристки. И верно, когда Мерсер постучался, из-за двери выглянула знакомая ему по Эрденону девица.

– Передай своей госпоже, что к ней посетители.

– Но сударь… у нее сейчас гостья…

– Барышня Бергамин. Я надеюсь, она также не откажется с нами встретиться.

Служанка отступила, отпихнув прятавшуюся за ее спиной кухарку Иду. Да, нынче подчиненным Бергамина не до того, чтобы сопровождать сестру коменданта в гости.

– Госпожа согласна принять вас. – Служанка открыла дверь и поспешила прошмыгнуть вперед. Пройдя в комнату, Мерсер догадался, почему она торопится. Дамы только что отобедали, и следовало убрать со стола.

Комната была не только просторней, чем у Анкрен, – за счет того, что кровать была убрана в альков, – но и лучше обустроена для приема гостей. На столе – чистая клетчатая скатерть и начищенные подсвечники. Если в комнате Анкрен имелось одно кресло, здесь их было три, да еще табурет. Мария Омаль в темно-лиловом платье с меховой опушкой и гладком чепце сидела у окна. В этом наряде, ненакрашенная, она выглядела старше обычного, то есть ближе к своему подлинному возрасту, каковой, вероятно, был тот же, что и Магдалины Бергамин, примостившейся напротив.

– Добрый день, уважаемые дамы, – сказал Мерсер. – Позвольте представить вам госпожу Григан, мою близкую приятельницу.

Анкрен придвинула к себе табурет и села у стены, демонстрируя, что в предстоящей сцене она лишь свидетельница, а не участница.

– Вы желаете переговорить со мной, господин Мерсер?

– Да, безусловно. Но коль скоро мне повезло застать у вас барышню Бергамин, я бы хотел сначала побеседовать с ней.

Магдалина сжалась в кресле.

– При посторонних? – холодно уточнила Мария Омаль.

– Я обещал госпоже Бергамин, что все сказанное останется между нами, в полной тайне. Думаю, сударыня, что вы вполне доверяете мадам Омаль, а я могу поручиться за свою спутницу.

Магдалина судорожно кивнула.

– Так вот что я хотел спросить: для чего вы публикуете свои книги под именем брата? Ему же неприятно пользоваться чужой славой, это видно!

Мария Омаль, несомненно, ждала совсем другого вопроса. Но не Магдалина Бергамин. Она перевела дыхание и дребезжащим голосом произнесла:

– Давно вы догадались?

– Давно. Но не сразу. Вы слишком меня боялись, хотя совсем не трусливы по природе… что давало основания подозревать вас в худшем. Но потом я припомнил беседы с вами и с вашим братом и понял, что перу капитана принадлежат только пьесы. К тому же я читал эти романы. И уверен, что вдохновляться жизнью обыденной и преображать ее в чудеса будет скорее не человек действия, а домосед. Или домоседка. Живущая в башне.

Магдалина не ответила. И Мария решила вмешаться:

– Это я посоветовала. Нынешние нравы не мешают женщине сочинять, но печатать свои сочинения, да еще получать деньги – значит погубить свою репутацию. Я также предложила подписывать книги «капитан Бергамин», а не собственным именем ее брата, так мужественнее.

– Кстати, все забываю спросить – как зовут капитана?

– Жоашен… – пискнула Магдалина.

Мерсер нашел в себе силы подавить улыбку.

– Да, действительно, «капитан Бергамин» звучит лучше. И что за книгу вы так старательно от меня прятали? Я так и не успел ее проглядеть.

– Это был трактат о псевдонимах. – Магдалина освоилась с тем, что тайна ее известна, и заговорила уверенней. – Я многое беру из книг – брат всегда привозит их из Эрденона и Тримейна, не только из обыденной жизни. Беру и переделываю. Имена, названия, разные истории. Вот «Связанные верностью» – это у одного английского короля девиз был такой: «Loyaulte me lie».[7] Я придумываю… но я различаю вымысел и правду! – Она словно очнулась от сна. – Мария права: никто не должен знать, что романы писала я. Посмотрите на меня! Разве можно с таким лицом сочинять книги о любви и приключениях?! И даже не это главное. В Тримейне я встречала знатных дам, родовитых, принятых при дворе. Они пишут стихи на древних и новых языках, драмы и романы и порой выпускают их в свет. Но и они не рискнут ставить свое имя на титулах книг, хотя в тамошнем обществе авторы известны. А я? Что стало бы со мной, с нами, если б пронюхали, что вместо воина в доспехах романы капитана Бергамина пишет у себя на кухне никчемная старая дева? Какими пасквилями разразились бы издатели! Какие летучие листки продавались бы по всем площадям! Комедианты кривлялись бы вовсю, представляя нашу семью в непотребном виде, топтали и оплевывали бы наши сочинения… и, может быть, были бы правы, – неожиданно закончила она.

– Я обещаю вам, как и прежде, никому не открывать вашей тайны, – сказал Мерсер.

– Я подтверждаю это обещание, – эхом отозвалась Анкрен.

– Буду вам весьма благодарна… Я ведь больше о брате беспокоюсь. Каково ему сносить чужую славу… когда его трагедии, на которые он положил столько труда, успеха не снискали. Хорошо, что здесь, в Галвине, никто сочинений Бергамина не читает и о них не говорит.

– А вы не пробовали покончить с этим… сочинительством?

– Сразу видно, что вы литературой никогда не занимались. – Магдалина улыбнулась, впервые, насколько мог припомнить Мерсер, за время их знакомства. – Разве что начать писать под другим именем… но издатели вряд ли позволят. – Она поднялась. – Если это все, что вы хотели мне сказать, то я, пожалуй, пойду. Темнеет уже…

Мария и Магдалина церемонно расцеловались на прощание, после чего гостья позвала Иснельду, с ее помощью накинула плащ и покинула гостиницу. Хозяйка тем временем распорядилась:

– Скажи, чтоб подали вторую перемену блюд. Вина не надо, у нас еще осталось. После этого можешь быть свободна. Да вы садитесь, сударыня, к столу, не прячьтесь в углу, будто вас наказали, – обратилась она к Анкрен, пока служанка исполняла приказания.

Выполнив долг гостеприимства, Мария Омаль вновь обратила внимание на Мерсера.

– Насколько я понимаю, сударь, вы пришли сюда, чтобы переговорить со мной. А беседа с Магдалиной была затеяна для того, чтобы продемонстрировать вашу проницательность.

Мерсер промолчал.

– Вы также дали понять, что эта молодая дама в курсе всех ваших дел.

– Более чем.

– Тогда поговорим. И уж коли мы сегодня занялись разоблачениями, продолжим. Тем более что кое-кто из присутствующих здесь скрывает гораздо больше, чем бедная безобидная Магдалина.

Анкрен внимательно слушала.

– Вы сразу заинтересовали меня, сударь, – продолжала Мария Омаль, – едва появились в моем доме. Настолько, что я не поленилась ради вас проделать этот утомительный путь по зимним дорогам – не говоря уж об ужасном морском путешествии. А еще раньше я подстроила вашу встречу с Агнессой Олленше, распустив слух, что могу обеспечить ей аудиенцию у наместника, – лишь так я могла заманить ее к себе. «Зачем?» – спросите вы. Уж конечно, не из романтических побуждений. Я хотела знать, что вам нужно на самом деле: месть? наследство? что-то еще? Я ведь сразу узнала вас, хоть мы никогда прежде не встречались. Вы слишком похожи на него. Глаза другие, повадка тоже, но все-таки сходство очень велико.

– С кем?

– С Гейрредом Тальви. Вы его сын, верно?

Человек, которого в Эрде-и-Карнионе многие знали под именем Мерсер, встал, отступил на шаг и почтительно поклонился.

– Я тоже узнал вас, Мойра.

Воцарилось продолжительное молчание. Старшая из женщин, присутствовавших в комнате, путем многолетней практики научилась глушить в себе любой намек на душевное движение, но, когда она заговорила вновь, ее голос был не столь спокоен, как обычно. Он стал отрывистым, хрипловатым, в нем даже слышался отзвук простонародного эрдского выговора.

– Значит, вы и ее сын. Только она могла рассказать обо мне. Он вряд ли когда-нибудь меня замечал. – Госпожа Омаль обернулась к Анкрен: – Я, девушка, в юности была служанкой матери этого молодого человека. Всего лишь. Но если бы я служила не в замке Тальви, а еще где-нибудь, моя жизнь сложилась бы иначе… – Она умолкла, приложила руки к вискам, умеряя биение крови. – Вот что, давайте договоримся. Вы ответите на мои вопросы, а я – на ваши. Согласны?

– Согласен.

– Так вот, Мерсер… впрочем, вас наверняка не так зовут.

– Арвад Тальви к вашим услугам. Но я привык к «Мерсеру».

– Мой первый вопрос… Мерсер… они – живы?

Вместо ответа он снял с шеи замшевый мешочек на шнурке и развязал. На его ладонь выкатились два перстня: золотой, с черно-белым ониксом, и серебряный, с крупным красным сердоликом.

– Ясно. – Она вздохнула. – Но, как я понимаю, тогда они спаслись и прожили достаточно долго, чтобы на свет появились вы.

– Верно. Им удалось скрыться от погони и бежать очень далеко от границ империи.

Анкрен заметила, что после того, как Мария-Мойра заявила о своем плебейском происхождении, Мерсер-Арвад говорил с ней в еще более уважительном тоне, чем прежде.

– Что же они делали там?

– Жили, Мойра. Обычной жизнью обычных людей.

– Мне трудно поверить, что такой человек, как Гейрред Тальви, довольствовался существованием мирного обывателя.

– Но это так.

– Наверное. Иначе мы бы о нем услышали. Я говорила, что вы с ним очень похожи. Хотите, скажу, в чем ваше различие? Одно лицо, один рост, но… Его бы заметили в любой толпе. А вас, не в обиду будь сказано, и в пустынном переулке не сразу заметишь.

– Это не обида. Это комплимент.

– Зачем вы вернулись в Эрд, Арвад Тальви?

– Мне трудно объяснить, Мойра. Все, обращаясь к тем событиям, произносят слова: «месть», «наследство»… Какое наследство? Я был там… замок Тальви превращен в такие же развалины, как замок Скьольдов за много десятилетий до того. И кому мстить? Разве что ходу истории, который уничтожает старые дворянские роды и разрушает их замки. Но видите ли, я знал то, чего не знали другие в Эрде-и-Карнионе. Однако, живя там, я не ведал того, что было известно обитателям империи. А я предпочитаю докапываться до истины и восстанавливать правильный ход событий. Такой у меня склад ума. Я ответил на ваши вопросы, Мойра?

– Да. Теперь ваш черед спрашивать.

Прежде чем заговорить, он убрал перстни в мешочек и снова повесил его на шею.

– Это даже не вопрос. Просто расскажите о себе. Что было после того, как вы отказались бежать из замка.

– Вы и об этом знаете? Ладно, расскажу. – Она обращалась одновременно к Мерсеру и Анкрен. – Мне всегда хотелось и смеяться, и плакать, когда в столице болтали о моем благородном происхождении. Я – незаконная дочь сельского священника и служанки, и в деревне никогда не забывали, кто я. Ублюдок, крапивное семя! Моя мать рано умерла. Но отец всегда заботился обо мне, учил читать, писать, а когда я подросла, попросил своего патрона, господина Тальви, взять меня в замок в услужение. А потом появилась она. Нортия Скьольд. И она была добра ко мне. Не то чтоб другие были злы… но она меня видела. И разговаривала со мной. А я ею восхищалась. Ловила каждое ее слово. Не знаю, замечала ли она это… но, покидая замок, она предложила мне бежать вместе с ней.

Другая женщина на этом месте разрыдалась бы. Однако слезы Мойры высохли много лет назад.

– И вы отказались.

– Я была в таком ужасе, что ничего не соображала. Понадобилась почти вся ночь, чтоб я справилась с собой и поняла, что оставаться в замке нельзя. На рассвете я убежала через тот же потайной ход, что и Нортия Скьольд. Весь день я пряталась в лесу. И только на следующую ночь решилась прийти во Фьялли-Маахис. Я правильно поступила, потому что кирасиры были в деревне накануне. И заняли замок, узнав, что там их не ожидает засада.

– Значит, тогда вы спаслись.

– Тогда – да. Отец спрятал меня в подвале церкви. Но мы оба понимали, что долго так продолжаться не может. Пройдет день, два, кирасиры устанут грабить, и непременно кто-нибудь сообщит им, что приходский священник под покровительством хозяина замка. И мы решили окольными дорогами пробираться в Эрденон, где нас никто не знал.

– В Эрденоне вы познакомились с Бергаминами?

– Бедные ребятишки, совершенно потерявшиеся, я по сравнению с ними была кладезь житейской мудрости. Отец у них погиб, обороняя город, а у власти уже был Дагнальд; чудо, что с ними тоже не расправились… Мы поселились вместе. Эрденон тогда еще не был разрушен, и там водились деньги, большие, шальные деньги – грабежи только начались. Но из-за наплыва беженцев работу найти было нельзя, никаких ремесел мы не знали, вдобавок отец тяжело заболел. А как девушка может спасти себя и свою семью, давно известно. – Она произнесла это без аффектации – все было уже в прошлом и перегорело. – Могло быть хуже. Магдалина поднатаскала меня по части манер и благородного обращения: она с детства уйму книжек прочла, четыре языка знает… Так что я не пошла на улицу, а продалась подороже. А дальше… Жить становилось все труднее, денег в Эрденоне было все меньше… Как только отец выздоровел, мы вчетвером подались в Тримейн. Дагнальда к тому времени уже сменил Козел, то бишь Вирс-Вердер… В Тримейне я окончательно распростилась с Мойрой Нивен и стала называться Марией Омаль… Я ответила на ваши вопросы?

– Не совсем.

– Что еще?

– Ларком.

– Ах да… – Она невесело рассмеялась. – Про него вы тоже должны были слышать. Хотите спросить, был ли он моим клиентом? Был, был. Если б он знал, как я его боялась! Моя карьера в Тримейне была в самом начале, все считали меня бедной дворянкой, бежавшей от ужасов смуты. А Ларком мог меня разоблачить, он ведь часто бывал в замке Тальви. Уже после я поняла, что он входил в число заговорщиков, тогда я ни о каком заговоре понятия не имела… Он мне даже нравился – тогда. Но он не обращал на меня внимания. А когда обратил… клиент есть клиент. Кстати, он не болтал в то время о своей великой и вечной любви к вашей матери. Это гораздо позже началось, когда говорить о Тальви и его окружении стало безопасно. Довольно с вас?

– Да. А вы, Мойра, довольны?

– Пожалуй, да. Вы обещали не причинять зла Бергаминам, а они – единственные друзья, которые у меня остались. И после того, как Агнессу Олленше с ее отродьем отправили в крепость…

– Вот как? – Мерсер бросил взгляд на Анкрен.

– Я не успела тебе об этом рассказать, – негромко отозвалась она, – их арестовали.

– И хоть бы из-за этого – не зря я вмешалась! – В голосе Марии Омаль сквозило торжество.

– Вы ненавидите их, Мойра, – констатировал Мерсер. – Что они вам сделали?

– Странные вопросы задаете вы, Арвад Тальви. Уж вы-то должны понять. Если я была шлюхой, то от голода, а не по призванию. Агнесса Олленше – сука Дагнальда и Вирс-Вердера… – Многолетняя выдержка взяла верх над чувствами, Мария проглотила бранные слова, готовые вырваться. – Она – одна из них. А они разрушили тот мир, в котором я жила, в котором была счастлива, превратив его в ад… Пусть на старости хлебнет хоть малость того ужаса, что я узнала в юности!

– Но если бы все оставалось неизменным, вы были бы простой служанкой, в лучшем случае женой арендатора или торговца. А теперь вы богаты, вами восхищаются…

– А я этого хотела? И оставим это. Вы вытянули из меня гораздо больше, чем сказали сами. Но я не в обиде. Вы ведь не собираетесь на этом успокаиваться, правильно я понимаю?

– А что собираетесь делать вы?

– Жизнь в столицах предъявляет слишком большие требования к женщине, перешагнувшей пятый десяток. Я хочу поселиться в маленьком городе, может даже здесь, в Галвине. Буду выращивать цветы в горшках и вместе с Магдалиной ходить в церковь. А пока, на ближайшие дни, мы с вами соседи, не так ли?

– Да, и в качестве соседа я злоупотребил вашим временем. Наш разговор затянулся, а вы, помнится, говорили, что соблюдаете строгий распорядок дня. Так что позвольте на сегодня откланяться.

– Могу ли я в случае необходимости связаться с вами через госпожу Григан?

– Безусловно. И доброй вам ночи. – Он поклонился на прощание, но ни Мойрой, ни Марией ее не назвал.

– Сколько ей лет? – спросила Анкрен, когда они с Мерсером вернулись в ее номер.

– Пятьдесят два, пятьдесят три… примерно так. – Он выдержал паузу. – Это все, о чем ты хочешь меня спросить?

– А о чем я должна спрашивать?

– Стало быть, ты обо всем догадалась?

– В точности – нет. – Для пущей выразительности Анкрен покачала головой. – Но я не удивлена. Ты слишком близко принимал к сердцу все, что касалось смуты… и слишком много о них знал… особенно для человека, недавно поселившегося в Эрде-и-Карнионе. Знаешь, когда ты себя по-настоящему выдал?

– Когда?

– Я сказала тебе, что этих проклятых герцогских регалий, из-за которых взбесились Тевлисы, не было в доме примаса. А ты ответил: «Знаю, их и не могло там быть». Откуда ты знал, если до того дня о регалиях вообще речи не было? Разве что тебе известно, где эти регалии на самом деле.

– Известно. – Он задумался, припоминая тот давний разговор. – И на другой день ты бежала. Из-за этого.

– Отчасти. Но я же вернулась.

– Как Мария Омаль – посмотреть, чем дело кончится.

– Не только.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– С самого начала ты был в выигрышном положении. Ты знал мою тайну, а я твою – нет. Теперь я могла бы сказать, что мы сравнялись. Но ты ведь хотел, чтоб я узнала, иначе зачем повел меня к Марии Омаль?

– По крайности, ты удержалась от упреков. В отличие от меня. Так что на сегодня победа за тобой.

– «А я этого хотела?» – как сказала бы твоя приятельница.

– Короче, виноваты оба. И ни к чему считаться, кто больше. – Он посмотрел в окно, за которым стояла непроглядная тьма. – Ночь уже. Мне уйти?

– Нет, зачем же. Оставайся. Только не обессудь, если нынче ничего приятного у нас не получится. Эта неделя крепко меня измотала, и я страшно хочу спать. Ничего, у нас еще будет время.

– У нас еще будет время.

Часть третья

Шестое действие

1. Прощание с Галвином

– Она может принять облик кого-то из родных, возлюбленной, лучшего друга, предупреждал меня Вендель при нашей встрече. Он только не предусмотрел, что ты способна использовать его собственный облик.

– Это верно, – поддакнула Анкрен.

Вид у нее был вполне довольный жизнью – от собственной ли находчивости или от того, что удалось выспаться. И Мерсеру захотелось уесть ее.

– Вообще-то ты могла принять какой угодно облик. Я бы все равно догадался, что шутку с мадам Эрмесен сыграла ты.

– Почему?

– Флан Гарб поместил собак вокруг монастыря. И при малейшей тревоге они поднимали страшный лай. Но в ту ночь, когда нашу даму вытащили из убежища, было очень тихо. Собаки не лаяли. А у тебя есть власть над животными, я сам видел, как пес Китцеринга тебя слушался. Собаки выдали тебя своим молчанием.

– Собаки могли не лаять, потому что человек, проникший в монастырь, был им хорошо знаком.

– Логичное предположение. Но в нашем случае законы логики не работают. Потому что тогда следовало бы думать, что госпожа Эрмесен, назвав имя Венделя, выгораживает Гарба или псарей (что никак не согласовалось с ее нравом). Нет, она была уверена, что предал ее Вендель. А тот псов Орана опасался. Недаром часовню ограбили в ночь, когда собак убрали со двора. Другой случай мог не представиться. Да еще когда я увидел, что у пленницы нет одной туфли…

– Вот это для меня слишком мудрено. По части кляпа выбор у меня был невелик, я стянула с нее чулок, покуда она не очнулась, а наперед пришлось снять туфлю. Искать потом, куда эта туфля завалилась, было некогда. А какое это имеет значение?

– Да, тут я впрямь перемудрил. Забыл, что ты не знаешь: эта братия один из твоих башмаков, которые ты бросила, из Аллевы босиком удирая, сюда приволокла.

– Зачем?

– Колдовали над ним. Хотели с помощью симпатической магии приобрести власть над твоими передвижениями, или что-то в этом роде. Может, им это даже удалось. Ты ведь здесь.

– Странно, а я думала, что прибыла сюда по собственной воле.

– Надеюсь. Проблема не в этом, а в том, что ты собираешься делать дальше.

– Разве ты не предлагал мне отправиться с тобой? Или передумал?

– Когда я предлагал это, я не знал, что у тебя есть родные…

– Ради которых я тебя брошу? Я и раньше уходила от них надолго. И всегда возвращалась. Среди тех, кто остался от моей семьи, деньги на жизнь добываю я – так сложилось…

– Ты влезаешь в авантюры ради денег?

– Конечно. Ты думаешь, что мне доставляет удовольствие морочить людей?

– Нет, не думаю. Но я уверен, что твоя решимость объясняется тем, что это дело касается тебя лично.

– Так же, как тебя. Я не права?

– После вчерашнего разговора глупо было бы это отрицать. В одном могу поклясться: я не собираюсь возвращать отцовское наследие. Или хотя бы герцогские регалии Эрда.

– Кстати, а где они?

– На дне реки Хамар, неподалеку от Катрейской топи. Там не слишком глубоко, но за тридцать пять лет их должно было занести таким слоем песка и ила, что вряд ли кто-нибудь сумеет их найти.

– Ну и пусть себе покоятся с миром.

Мерсер внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– И что мы будем делать дальше? Трясти Галвин по камешку?

– Вряд ли. Тех, кто нам нужен, здесь уже нет. Я навещу Гарба и Бергамина, может, узнаю от них что-нибудь полезное, но с Галвином скоро придется попрощаться. Ты со мной?

– Лучше схожу в город, послушаю, что люди говорят. А потом сопоставим то, что узнали.

– Согласен. Где встретимся?

– А здесь же. Если тебе не надоели гостиницы.

– Судьба наша, видно, такая…

Так оно и есть, подумал Мерсер, спускаясь по лестнице. Вся их совместная с Анкрен история – сплошное кочевье по гостиницам и постоялым дворам. И перемен не предвидится.

Кстати, «Рыцарский шлем» – гостиница дорогая. А вырученные в Свантере деньги они поделили пополам. Между тем Мерсер добрался до Галвина почти что без гроша в кармане. Анкрен, по собственному признанию, деньги отдала родным. Однако ей хватило средств и на дорогу, и на гостиницу.

Впрочем, не стоит забивать себе этим голову. Чем бы ни была занята Анкрен, возможности добыть денег она не упустит, он это заметил еще в Хонидейле.

Он решил сначала зайти в особняк Оранов, а потом – в крепость, к Бергаминам. Сомнительно, чтобы арестованные сообщили что-нибудь новое, но не стоит пренебрегать любой возможностью. А дальше – прочь из Галвина по следу преступников, вместе с Анкрен, как Мерсер и намеревался сделать летом. И он был рад этому. Но радость не была безмятежной, она была омрачена, и Мерсер не мог понять почему. Уж конечно, дело не в том, что у Анкрен есть ребенок. Он – не зеленый юнец, чтоб из-за этого переживать. Но что-то неправильное было в том безразличии, которое Анкрен проявила, узнав о его происхождении. Разве что она и впрямь обо всем догадывалась. Нет – обо всем она догадаться не могла.

Или все же могла?

А ведь он сказал ей правду. То есть правду он сказал не всю, но сказанное было истинной правдой. Даже история об утерянных герцогских регалиях, каковые Мерсер не собирался возвращать. Потому что, если он угадал верно, здесь шла игра с гораздо более крупными ставками, чем герцогские побрякушки.

Весь вопрос – знает ли противная сторона, насколько велики ставки?

Вот что должно его беспокоить, а не секреты Анкрен.

День выдался ясный, солнечный, небо очистилось от облаков. Казалось, посреди декабря наступила весна. Но Мерсер достаточно долго пожил в этой стране, чтоб доверять подобным посулам. Будет еще и холод, и пронизывающий ветер, и дорожную грязь затянет ледяной пленкой… Жителям Галвина это было известно еще лучше, и тем не менее пешеходы на улицах порой останавливались, глядя из-под руки в слепящую голубизну, и у них на лице играла рассеянная улыбка.

Но было в Галвине нечто, чью мрачность не могли развеять ни солнце, ни синева небес.

Часовня во дворе Оранов была по-прежнему словно выстроена из тьмы, отвергавшей существование света. Невозможно было поверить, что там, за дверями, – все как в обычной часовне, и даже тело заводчика не лежит в огненной преграде – его унесли, чтобы забальзамировать до приезда наследника. И Камня Захарии, Камня Крови, что был укрыт от мира за этими черными стенами, тоже здесь нет.

Флан Гарб, в сопровождении охраны появившийся во дворе, застал Мерсера за созерцанием церкви.

– Все никак наглядеться не можешь? – вопросил он. – Или хочешь зайти, грехи замолить? Отец Тирон уже служит, хоть и головой еще страдает. В дом, извини, не приглашаю. Иду на завод. Народ за те дни, что я с тобой за убийцами гонялся, совсем распустился. Потому и беру с собой молодцов с дубинками – придется мастеровых снова к порядку приучать.

– Раз так, идем. Ты по своим делам, а я в крепость, к коменданту.

С тем они и покинули двор особняка. Гарб, несмотря на боль в спине, в таратайке по городу не ездил. Может, хотел раздышаться ясным днем, а может, езда по здешним улицам была для него хуже, чем по промерзшим дорогам. Мерсер шел рядом, охранники держались сзади.

– Какие, по-твоему, грехи я обязан замаливать? – спросил Мерсер. – По-моему, я в Галвине никакого зла не творил, скорее уж наоборот.

– Ну, говорят, тебя вечером видели в «Рыцарском шлеме» с дамой. И ночевать в крепость ты не приходил.

– А ты и уши развесил.

– Не обессудь. Галвин – город небольшой. И убивают здесь нечасто, так что сплетничают по мелочам.

– Твои соглядатаи так бы пристально в свое время за мадам Эрмесен с подругами следили. Но тебе сказали правду – я вчера встретил давнюю приятельницу.

– Завидую. Потому что в ближайшее время меня от здешних дам будет воротить.

Чувствовалось, что этот легкий треп ведет к определенной цели. И Мерсер не ошибся.

– Так после приятной встречи ты в городе задержишься?

– Вовсе нет. Уеду. Причем вместе с дамой.

– Куда ты так торопишься? Рождество совсем скоро, остался бы на праздники…

– Нет, спасибо. Бергамин первым делом рассказал мне, что творят по праздникам твои рабочие. А теперь, пока новый хозяин не прибыл, будет и похлеще обычного.

– Вот и помог бы навести порядок. – Гарба разговорчивость коменданта не слишком обрадовала.

– Это было бы неуважением к способностям нашего друга капитана.

– Нужно ему твое уважение, – проворчал управляющий. Пожевал губами, раздумывая, добавить ли ему что-то к сказанному, и, кинув взгляд назад, на охранников, решил завершить беседу, бросив на прощание: – Ты все же загляни ко мне перед отъездом… вечером, днем я на заводе.

Бергамин встретил Мерсера более радушно – и не потому, что был меньше занят. Он встал спозаранку, успел погонять своих солдат и навестить узников, а сейчас решил подкрепиться. Магдалина в тот день не покинула крепость и не увела с собой Иснельду. Обе с утра оккупировали кухню, приготовляя различные кушанья. Что и было причиной хорошего настроения коменданта.

Других причин, к сожалению, не было.

– Молчат и запираются, – сообщил капитан, поводя длинным носом в ту сторону, откуда струились пряные запахи. Иснельда жарила рыбу. Здесь ее ели реже, чем на побережье, и не оттого, что не любили. Ближайшие к Галвину речки и ручьи обслуживали нужды литейного завода. Поэтому рыбу разводили в прудах, а для богачей вроде Орана ловили в горных речках. На стол Бергамина, разумеется, шла не форель из хрустальных горных потоков, а купленные на рынке карпы. Магдалина уснащала сковородку луком, морковью и прочим, что взошло на ее огороде между тюремными стенами.

– То есть не совсем молчат, – продолжал Бергамин, когда рыба, сбрызнутая лимонным соком, явилась на столе. – Но говорят такое… ну… это… – он готов был впасть в косноязычие, совсем как в начале знакомства. И не Мерсер его смущал, а присутствие сестры. Мало ли что она в жизни повидала. А повторять откровения публики из «круга» в обществе незамужней девицы благовоспитанному человеку не подобает. – Но это уже не моя забота. Моя забота – проследить за ними, пока меня от них не избавят.

– То есть до приезда Карвера Орана?

– И это тоже. Но наши судейские опускают руки. Никто из них не имеет достаточного опыта… нужной ком-пе-тен-ции, – последнее слово образованный комендант выговорил не без удовольствия, – чтоб разобраться в этом деле. Не то что в Фораннане или Скеле…

– Следовательно, их будут судить в Скеле? – Такой исход был вполне возможен, поскольку главная обвиняемая была родом оттуда. Если б речь шла об уголовном преступлении, дело попало бы под юрисдикцию верховного имперского суда. Но в вопросах канонического права решение оставалось за Карнионой.

– Н-не думаю. Судья упоминал о комиссии Карнионского нобилитата… собирались писать и кардиналу Скельскому… Так что разбирательство будет здесь.

Худшие опасения Гарба сбывались. Наверное, об этом он и хотел конфиденциально побеседовать с Мерсером. Что ж, представление будет по полной программе. Вот радость-то для выездной комиссии! После стольких дутых процессов (торговка М. угостила ребенка пирожком, после чего на него напала икота – явный признак злого духа; столяр Н. в кабаке уверял, что вчера, после четвертой бутылки, явственно видел диавола) – чистое, неподдельное дело о колдовстве!

– И я этому рад. Арестовывать преступников, охранять преступников я согласен. Но выбивать из них признания, особенно у женщин… это недостойно дворянина! – Бергамин уткнулся в тарелку, проглатывая слова с кусками карпа. – Скорее бы все это кончилось…

– Как ваша трагедия? – спросил Мерсер. Он вовсе не хотел, чтоб комендант в расстройстве поперхнулся рыбной костью.

Магдалина у дверей едва заметно улыбнулась и кивнула.

– Стоит, – мрачно сообщил Бергамин. – Как можно шлифовать стих в подобной обстановке!

– Кстати, хочу спросить у вас, как у драматурга… в любой пьесе должно быть пять действий?

– Непременно.

– А почему, например, не четыре или шесть?

– Но это же непреложный закон жанра! – Тема увлекала Бергамина не в пример сильнее следственных трудностей. В негодовании он бросил вилку. – Он освящен античной традицией… мудростью Аристотеля… даже дикие англичане в своих безумных писаниях соблюдают его, хотя отвергают все остальные правила.

– И значит, больше пяти действий в драме быть не может?

– В нашем мире – нет! – отрезал Бергамин. – И если услышите нечто иное – это ересь!

– Вернемся к ереси настоящей, – сказал Мерсер. – Хотя я уезжаю отсюда, и в ближайшие дни, мне бы хотелось прояснить некоторые обстоятельства. И это зависит исключительно от вас, капитан. Переписка преступников хранится здесь, в крепости. Нельзя ли мне еще раз просмотреть ее – в вашем, разумеется, присутствии, если она не под печатями?

– Печати-то мои, как налепил, так и уберу… – Бергамин задумался. – Смотрите, только недолго. И честно говоря, я уже эти письма посмотрел… я не хотел, но Гарб настаивал, и здешний писарь сделал опись. Там все либо противно, либо скучно, либо непонятно.

Что именно было ему противно, Бергамин не расшифровал, по-прежнему скованный присутствием сестры. Мерсер поймал ее вопросительный взгляд. Интересовало Магдалину вовсе не содержание писем.

– Сударыня, – обратился к ней Мерсер, – я слишком долго злоупотреблял вашим гостеприимством. Теперь я перебираюсь в гостиницу и прошу позволить забрать свои вещи.

– Разумеется. – Она произнесла это без обычной дрожи в голосе. Поскольку уже не было причины бояться, что Мерсер узнает их семейную тайну. – Вы зайдете к нам перед отъездом?

– Не знаю, сударыня; как сложится. В любом случае я дам знать о себе.

– Ну, тогда не будем терять времени. – Бергамин вытер руки салфеткой и поднялся из-за стола.

Мерсер поклонился Магдалине и последовал за комендантом. По крытому переходу они двинулись в Северную башню, где хранились вещественные доказательства, изъятые у преступников. И те смертоносные составы, что с величайшими предосторожностями доставили сюда из подвала пуговичной мастерской, и те, что раньше попали в крепость из дома Филобет-Драгонтины. По пути Мерсер вспоминал, как определял их компоненты.

Тирьяк (или «южная дурь»), наперстянка, отвар из листьев тополя, ползучая лапчатка, миндальное масло.

Или:

белладонна, дурман, белена, сельдерей, петрушка – и все на свином жире.

И еще большое количество полынного масла. Это уже для мужчин – укрепляющее средство. А укрепление им, при таком множестве женщин, было необходимо.

Никакой крови летучей мыши или жира младенцев, которые считались непременными ингредиентами ведьминских снадобий. Но это и не было нужно. При желании обвинение могло счесть доказательством преступления любую кухонную приправу: масло, растительное или животное, петрушку, укроп… и базилик, разумеется.

Тут и Магдалина с ее огородом и курятником могла попасть под подозрение.

Не потому ли, подумал он, отравители нынешнего времени охотней пользуются минеральными ядами. Лучше, чтоб тебя сочли уголовным преступником, который способен попасть под амнистию или императорское помилование, чем колдуном.

Но к данному делу это не относится. У местной публики были и минеральные яды, и всякие дурманящие вещества. Причем если первыми травили других, то дурман приберегали для собственного круга.

Они остановились у обитой железом двери, и Бергамин достал связку ключей.

– Проверим, все ли в целости.

Слова коменданта предназначались не Мерсеру, а часовому, обнимавшему возле двери мушкет.

Мерсер разглядел в полумраке, что глаза часового округлились, а кончик носа побелел – часовой дивился храбрости своего капитана. Бергамин умудрялся каким-то образом не греметь ключами и замками. За внешней дверью обнаружилась еще одна, решетчатая. Бергамин отпер ее. Притолоки были низкие, и Мерсеру, и коменданту, который, несмотря на сутулость, был долговяз, пришлось пригнуться.

– Там темно, – неизвестно зачем предупредил Бергамин, поскольку Мерсер и так успел это заметить. Если в галерею свет проникал сквозь бойницы, то в горнице, куда они зашли, окна были закрыты ставнями, а то и заколочены. Бергамин выкресал огонь, зажег огарок свечи, стоявшей в нише стены у входа, и затворил двери. Слабый язычок пламени осветил беленые стены (сквозь белила проступала кладка), окованные железом сундуки, всего числом четыре. На одном из них стоял оловянный подсвечник с пятью оплывшими свечами. Бергамин запалил их от своего огарка. Он был совершенно спокоен. Колдовство – не по его ведомству, и если Мерсеру охота ломать над этим голову, пожалуйста.

– Итак, переписка…

– Вот в этом сундуке. Подождите, я сниму печати.

Педантичный комендант ни одного листа бумаги, ни одного флакона с зельями не оставил на виду. Все было спрятано. Зато в сундуке бумаги лежали общей кипой, без какой-либо системы. Бергамин выгреб их и швырнул на крышку.

– Ищите, что вам надо.

– В вашем присутствии, капитан.

– Что вы, я вам доверяю… – сказав это, Бергамин не сделал попытки уйти. Вежливость вежливостью, а долг – долгом. Он уселся, нахохлившись, на другой сундук и стал ждать.

Часть бумаг, доставленных из дома Вьерны Дюльман, Мерсер уже видел. Он отложил их в сторону и взялся за те, что нашлись в мастерской пуговичника. Их было много, но Мерсер искал те, что были написаны мужчиной, а не кем-то из дам «круга». Он обнаружил целую стопку писем, которые можно было счесть любовными, весьма откровенного содержания (видимо, на них намекал Флан Гарб), но, судя по выцветшей бумаге и чернилам, они были написаны давно и к событиям в Галвине отношения не имели. Послания убиенного любовника Вьерны Дюльман, ради которого она отравила мужа и сына? То, что в Галвине она, помимо Орана, состояла в связи еще с тремя мужчинами, отнюдь не исключало сентиментальности в ее характере.

Но Мерсера интересовали послания, написанные другой рукой и другим почерком – тонким, паутинным. Они были длинны, изобиловали рассуждениями о древней карнионской мудрости, источниках неизмеримой силы, языческих богах, которые суть живые символы тайны знаний, доступных лишь посвященным. С непредвзятой точки зрения, обычная карнионская салонная болтовня. Но автор, несомненно, понимал, что если лица предвзятые способны усмотреть состав преступления в кулинарном рецепте, то в рассуждениях о Гекате Трехликой Луны, новой, полной и убывающей, богине, владычествующей над мужчинами и потому убивающей супруга и сына, увидят его тем более. Поэтому он благоразумно не ставил ни подписи, ни печати. Однако, скрывая имя, изменить манеру речи на письме, привычные словесные обороты он не мог. Несомненно, это он подпитывал «дорогую Соримонду» идеями о великих тайнах, содержащихся in verbis, in herbis, in lapidaris. Кстати, вкрапления латыни в его письмах были часты. Не то чтобы он желал скрыть нечто от посторонних глаз, но скорее хотел польстить собеседнице, убедить ее в обширности собственных познаний. Мерсер не был бы так уверен в эрудиции Соримонды. Латинские фразы, которыми оперировал ее корреспондент, были в большинстве своем краткими расхожими изречениями и повторялись из письма в письмо.

Но не все.

– Благодарю вас, капитан, – сказал Мерсер. – Можете забрать документы.

Бергамин пошвырял бумаги в сундук без всякого почтения к писаному слову, которое должно было бы отличать литератора, загасил свет, и они покинули башню.

Капитан Бергамин, как и его сестра, не стал устраивать долгого прощания, хотя и по другим причинам. Он вернулся к своим солдатам, а Мерсер – к своим вопросам. На которые еще предстояло получить ответ.

Можно ли назвать удачным его пребывание в Галвине? Он узнал правду и нашел убийц. В то же время главные преступники не только скрылись, но и переиграли его по всем статьям. Однако Мерсер не был расстроен. Он уже научился понимать: если ты жив, то поражение не окончательно, а победа противника не безоговорочна. У него достаточно сил и средств, чтобы продолжать поиски. И Анкрен снова с ним.

Если с ним.

Если не исчезла без предупреждения, как раньше.

Она не исчезла и поджидала его в «Рыцарском шлеме». Недолго поджидала – еще не успела переодеться, вернувшись из города. Рассеянным взглядом посмотрела, как он бросил свою сумку.

– Если хочешь, я могу снять другой номер, – сказал Мерсер.

– Не валяй дурака. Но приплатить за ночлег тебе все равно придется, независимо от того, что заплатила я. Такой здесь жлобский обычай. Зато можно орать, плясать, по стенам бегать – включено в счет. Коня своего ты из крепости забрал?

– Само собой. И если не случится ничего непредвиденного, завтра-послезавтра мы покинем Галвин. Если ты не против.

– Надо бы припасов прикупить в дорогу… я уже высмотрела где. Между прочим, ваши с комендантом и управляющим благородные действия местные жители не очень-то одобряют, – без всякого перехода поведала она. – То есть тебя, собственно, никто не упоминал: похоже, никто твоей персоне значения не придает – надеюсь, ты не в обиде? А вот приятеля твоего Гарба хают – зарвался, мол, без хозяина, сам хозяином себя возомнил. И капитан произвол творит, томит в застенках уважаемых людей, вдовиц беззащитных. Опять же Божью обитель осквернили, благочестивую вдову, что там укрывалась, силой оттуда вырвали. Правда, что монастырь ограбили и монашек изнасиловали – этого не плели, врать не стану. Не забыли, что грабить там нечего, а на непорочность бабулек тамошних даже солдаты не польстятся.

– А что говорили про ограбление часовни?

– Ничего. Я, кстати, сама плохо представляю, что там было и зачем понадобилось это скрывать.

– Я расскажу. Возможно, Гарб перемудрил, а может, это нам на пользу. Значит, мадам Эрмесен горожане не осуждают?

– Сочувствуют. Несчастная страдалица, говорят! Если так дальше пойдет, еще и великомученицей назовут. А что до пуговичной мастерской и того, что там стряслось, – Анкрен предвосхитила вопрос, – при чем тут мадам Эрмесен? Мало ли чем арендатор занимался. Еще неизвестно, сам ли он на себя руки наложил или, может, это вы ему глотку перерезали, чтоб не мешал клеветать на честную женщину… Ты разочарован?

– Не слишком. Так часто бывает – люди от всего сердца сочувствуют преступникам и готовы в клочья разорвать невинных. Ничего, следственная комиссия им живо мозги вправит.

– Я бы не была так уверена… А ты, стало быть, на стороне следственной комиссии?

– По роду своих занятий я обычно бываю на стороне правосудия. А когда это нужно лично мне – против него. Можешь считать это двуличием. Но ты ведь с самого начала знала, что я человек двуличный. Задолго до того, как Мария Омаль меня разоблачила.

– Все-то мы ищем, как уязвить друг друга… А кто здесь не двуличен? И Мария Омаль, и подруга ее Магдалина, и комендант, и вся компания благочестивой вдовы – все они двуличны на свой лад. Кроме меня – я своим личинам давно потеряла счет.

– И все же под любой из них я тебя узнаю.

– Везет тебе. Потому что в последнее время я сама себя не узнаю. Сегодня, пока я моталась по рынкам, лавкам и кабакам и подслушивала откровения добрых граждан Галвина, я поняла одну вещь. Я скучала по тебе… – конец фразы Анкрен проглотила, точно сомневалась, какое имя назвать.

Ответить ей было нечего, можно было только действовать. Но Мерсер тоже кое-что понял, хоть и промолчал. Что сегодня вечером он в особняк Оранов не пойдет, о чем бы ни желал поговорить с ним Флан Гарб.

* * *

– Итак, в прошлом году примас Эрда начинает розыск пропавших церковных реликвий. Они должны быть представлены к Пасхе. В начале года нынешнего некто Вендель разыскивает человека, способного проникнуть на совещание в доме архиепископа, и узнает о тебе. Ты предоставляешь ему нужные сведения. Он передает их Роуэну, после чего решено убрать всех, кто на тебя навел Венделя, и тебя тоже. Когда последнее срывается – уже летом, – Вендель нанимает меня, а сам, оставив указания своим подчиненным, уезжает из Эрда. Поэтому мы не нашли его ни в Свантере, ни в Эрденоне, поэтому в Свантере были не все его наемники, других он отозвал…

– Что ты там бормочешь?

– Пытаюсь представить события в последовательности.

Анкрен расчесывала волосы. В ее номере, в отличие от номера Марии Омаль, зеркала не имелось, но Анкрен привыкла обходиться без него – Мерсер уже успел в этом убедиться – и заколола волосы на затылке, не глядя даже в оконное стекло. В окно смотрел Мерсер. Солнце над черепичными крышами словно бы забыло, что нынче декабрь и ему надлежит быть блеклым и маленьким. Впрочем, в полдень солнце сияет и в декабре.

– Думаю, ближе к осени Вендель побывал здесь. Удостоверился, что Оран благополучно сходит в могилу, не вызывая подозрений окружающих, предупредил сообщников, что в Галвине может появиться кое-кто из нас. Далее прекрасная Соримонда и ее круг с энтузиазмом трудятся сами, а после моего приезда вызывают Роуэна и Венделя, а также уцелевших после эрдских похождений наемников. Дело решено ускорить, пока я не докопался до сути. Меня убить, правда, не удалось, но это покушение помогло расправиться с Ораном. И Вендель наконец получает доступ в часовню.

– Ты уверен, что он ходил туда сам? Мы на своей шкуре убедились, что наемников у него достаточно.

– Я так считаю, потому что отец Тирон остался жив. В отличие от твоих эрдских знакомцев.

– Мы тоже живы – пока.

– Мы – это мы: с нами не всякий убийца справится, даже скопом. Но обычному человеку спасения не было. А священника ударил человек, сам убивать не привыкший. И это не Роуэн. Он, как ты слышала сама, должен был получить дарохранительницу от Венделя.

– Значит, истинным хозяином Венделя, которого мы ищем, является Роуэн?

– Возможно. Но не обязательно. Вендель мог использовать Роуэна точно так же, как использовал Тевлиса, – заставив поверить, что служит ему. Роуэн, в отличие от потомка Агнессы Олленше, неглуп и образован, но таких людей тоже можно обмануть.

– Если продолжить твое сравнение… то приманкой для Тевлиса служили герцогские регалии. Для Роуэна – этот самый Камень Захарии. Но герцогских регалий, по твоим словам, уже не существует. А камень-то есть, настоящий!

– Роуэна, в отличие от Тевлиса, на пустышку не поймаешь. А вот насчет того, настоящий ли камень, – это вопрос.

– Не поверю я, чтобы Роуэны, а потом Ораны стали хранить подделку. Положение обязывает их разбираться в драгоценностях.

– Я не это имел в виду, – после некоторой паузы сказал Мерсер. – Но чтобы понять, что такое этот Камень Крови, я должен его увидеть. А также выяснить, знает ли это Роуэн… и откуда он все узнал.

– Насчет последнего не стоит сильно напрягаться. Ты говоришь, с камнем связаны какие-то карнионские поверья. А Роуэны – старинный карнионский род, эти знания могли передаваться в семье – бывает такое, знаешь ли…

– Да ничего они не знали! – с неожиданной злостью бросил Мерсер. – Не станет семья, претендующая на связь с запредельными силами, с иными мирами, взрывать Разрушенный мост, а потом строить из его обломков домовую церковь! – Обождав немного и успокоившись, он продолжал: – Но сейчас какими-то обрывками знаний Марсиаль Роуэн располагает. Если мы узнаем их источник, найдем и Венделя.

– Выходит, едем в Скель?

– В Нессу. Роуэн часто бывает в Скеле, но то, что осталось от его семейных предприятий, расположено в Нессе. И письма, которые он слал дорогой Соримонде, судя по некоторым деталям, отправлены оттуда. Да и не захочет он, пока идет следствие, являться на глаза представителям карнионского парламента, заседающего в Скеле. Но…

– Что тебя смущает?

– Есть и другая возможность. Роуэн, возможно, хотел бы оказаться гораздо дальше от карнионского парламента и карнионского правосудия. Скроется где-нибудь до весны, а там подастся на Север. Не исключено, что все эти разговоры о тайных знаниях для отвода глаз, а то, что действительно нужно Роуэну, – вернуть положение в Эрде, которое занимал его отец. Особенно теперь, когда он убрал конкурента. И Камень Захарии… то есть реликварий… ему нужен для того же, что и Орану, – в качестве возможной взятки церковным или светским властям Эрдской провинции.

– Мне эта версия нравится больше.

– Но, чтобы проверить ее, придется раздвоиться. Мы не можем одновременно находиться в Нессе и Эрденоне.

– Не придется, – спокойно сообщила Анкрен. – Если Роуэн появится в Эрдской провинции – Форсети его арестует.

– С какой стати?

– Ну, за присвоение церковных ценностей Эрда… или еще за что-нибудь. Что он, предлога не выдумает?

– Да откуда он вообще узнает, что Роуэна нужно арестовать?

– От меня и узнает. А иначе зачем ему было меня нанимать?

– Подожди… ты и Форсети?

Она встала с постели.

– Я думала, ты обо всем догадался, когда узнал об аресте Агнессы и ее сына. Это же так просто – как сложить два и два. Как, по-твоему, я сумела так быстро догнать тебя? Кто дал мне деньги и подорожную?

– Но ты уверяла, что оставила меня ради встречи с родными!

– А после того, как я их увидела, отправилась к Джайлсу Форсети и предложила ему свои услуги.

– Он же пытался арестовать тебя!

– При нашем с тобой знакомстве тоже случилось недоразумение подобного рода…

На сей раз Мерсер промолчал. Анкрен не пыталась приблизиться к нему. Сейчас, с заколотыми наверх волосами, открывавшими тонкую шею, с опущенными руками, она казалась моложе своих лет. Слабым подростком. Но он-то знал, сколько силы в этих руках с узкими запястьями, во всем ее худом теле. Даже не прибегая к морокам, она продолжала обманывать.

– Ну что ты на меня так смотришь? Этот ублюдок, – Анкрен явно имела в виду не главу тайной службы, – пообещал убить меня и всех, кто со мной связан. А я, чтобы обезопасить своих, не только с Форсети договор заключу. Что до Форсети… ты сам объяснил мне: для спасения своей шкуры ему необходимо раскрыть заговор. Или состряпать. Он живо смекнул, что выгоднее приволочь наместнику Тевлисов, чем каких-то очередных сектантов, – их никто не любит, они богаты и способны своим состоянием подпитать казну, и главное, их действия вполне могут быть расценены как государственная измена. Но на будущее этого было бы недостаточно. И он, как и ты, не из тех, кого пугают мои способности. Хотя и по другой причине. Короче, мы сошлись на том, что я буду его агентом за пределами Эрдской провинции. Форсети не обманывается насчет моей преданности; до тех пор, пока мы будем полезны друг другу, я его деньги отработаю.

Куда ни кинь, Анкрен была права. Защитить свою семью, извлечь из ситуации наибольшую выгоду – что в этом дурного? Но Мерсеру было трудно смириться с тем, что он услышал. И уж конечно, не из-за судьбы Тевлисов. Туда им и дорога. Анкрен вызвалась быть агентом тайной службы наместника? Что ж, Мерсер сам работал и на разные тайные службы, и на полицию. Так в чем же дело?

Анкрен сама пришла к Форсети и рассказала о своих способностях. Она доверилась ему, не доверяла Мерсеру.

Будь Джайлс Форсети стариком или уродом, все было бы проще. И Мерсер сам рассказал о нем Анкрен, навел, если пользоваться привычным ей определением. А вот она вчера умолчала о своих отношениях с Форсети. Словно предвидела, что, узнав о них, Мерсер может оттолкнуть ее.

Молчание слишком затянулось. И то, что Мерсер произнес, показалось нелепым ему самому.

– Самое смешное, что все эти месяцы я был тебе верен. Не от излишней добродетели – просто некогда было отвлекаться.

– Ты удивишься, но я – тоже, – незамедлительно откликнулась Анкрен. – И по той же причине. А что до твоего целомудрия, то после знакомства со здешними дамочками удивляюсь, как ты вообще от женщин не стал шарахаться.

Это было похоже на закамуфлированное предложение помириться. И Мерсер его принял.

– Можно подумать, что мужчины, с которыми мы сталкивались прежде, были лучше… Так что будем делать?

– Это зависит от тебя. Куда и когда мы едем, вместе или порознь – решай сам.

Она стремительно оставляла занятые позиции. Но возможно, это было запланированное отступление.

– Тогда, как мы и собирались раньше, выезжаем завтра в Нессу. Ты, кажется, хотела запастись провиантом? А мне не стоит откладывать прощальный визит к Флану Гарбу.

* * *

У него не было особого желания общаться с управляющим Оранов. Он полагал, что все счета между ними сведены. Но Флан Гарб намекнул, что нечто осталось недоговоренным. А дело, которым занимался Мерсер, требовало внимания к мелочам.

Гарб принял его у себя. Мерсер вспомнил, что почти всегда, когда он появлялся у него, управляющий либо ел, либо приказывал подать еду. На сей раз он потчевать Мерсера не стал, и никаких тарелок-бутылок поблизости не было видно. Должно быть, пообедал на заводе. А может, слишком устал, чтобы проявлять любезность и гостеприимство.

– Ты был в крепости, – сказал он, – значит, Бергамин тебе про следственную комиссию рассказал.

– Верно. Ты об этом хотел со мной поговорить?

Гарб тяжело вздохнул. Сцепил пальцы, хрустнул ими.

– Не нравится мне это, – признался он. – Не скажу, что у нас в городе царит райское спокойствие, – но что здесь бывает? Ну повесят воров-разбойников, за год не больше дюжины. Ну выпорют буянов после очередного праздника. Ну постреляют немного, когда беспорядки… Но насчет прочего… Знаешь, я еще мальчишкой в Фораннане видел, как жгли одного еретика. Там это не так чтобы часто, но бывает… После того как он на паперти собора Святого Бреннана принес публичное покаяние, его бросили на волокушу и, привязав к старой кляче, протащили до места казни. А там у столба перебили ему ноги и только потом уж подожгли хворост. И всего-то он, говорят, написал, что миров множество и будто бы они между собой связаны… Так ведь отрекся же!

– Бывает и хуже, – сказал Мерсер, вспомнив весенние казни в Вальграме.

Гарб, несомненно, понял его.

– Это у вас в Эрде, с епископом Децием, мясником известным, к таким вещам привыкли, а Карниона – цивилизованная страна! – Он схватился за голову. – Боже, что я говорю!

– Ты боишься, – констатировал Мерсер.

– Да, боюсь! Тебе легко, ты удираешь. Скроешься, отсидишься, имя сменишь… А мне нельзя! Мне нужно дождаться нового хозяина! А если эти суки из вредности возьмут и оговорят меня, как сообщника? И следствие поверит – как не поверить, – я ведь знал их всех, был при убийстве… Я уж начинаю думать: зачем я тебя нанял? Умер и умер хозяин от болезни, пусть бы все так и считали, кому это мешало? Зато собственная шкура была бы цела.

«А тот бедняга на костре наверняка думал: зачем я написал про множественность миров? Пусть бы все считали, что наш мир один-разъединственный, кому это мешало?»

Мерсер не высказал этого соображения Гарбу, но выражение его лица тому не понравилось.

– А ты с чего так держишься, будто следствие тебя нисколько не пугает? Или и впрямь не пугает? Ты что, с ними связан? Не зря же хозяин сразу заподозрил, что ты… как это… «тайный брат»!

– Флан, я слаб в Святом Писании и порой забываю осенять себя крестом. Даже в церкви. Ты сам видел.

– Может, прикидываешься, – буркнул Гарб.

– Уймись и не впадай в панику. У меня тоже есть основания бояться. Я никогда не работал на Церковь, что бы ни воображал себе покойный Лейланд Оран. Святые отцы могут использовать стороннего человека втемную, но что касается розыска, на то у них есть своя служба. Оттуда я никого не знаю. Вот в следственных комиссиях состав смешанный – богословы и юристы.

– Ну и что?

– Здесь будут две решающие силы: следственная комиссия и Карвер Оран. Что касается карнионских юристов, то я со многими знаком – как со светскими, так и с докторами церковного права. Далеко не все они фанатики, даже те, кто выносит смертные приговоры. Люди просто исполняют свою работу. И, в отличие от епископа Деция и его присных, далеко не всегда добиваются признания пытками. Особенно от женщин.

– На что ты намекаешь?

– Ни на что дурное. Если женщина упрется, ее можно рвать на куски раскаленными клещами, но она будет стоять на своем. Но если выяснить, в чем ее слабость, ее нетрудно убедить сделать что угодно. На это есть мастера… Основная слабость Вьерны Дюльман – не склонность к нетривиальным любовным связям и убийствам. Я уже говорил, что она хочет главенствовать любой ценой. И любоваться собой в этой роли. И если в следственной комиссии найдется умный священник – а я уверен, что он там найдется, он убедит ее, что роль кающейся грешницы – самая выигрышная из всех возможных. Что до Карвера Орана, то ему крайне невыгодна огласка, а значит, расширение дела и увеличение числа обвиняемых. Если ему достанет средств, чтобы повлиять на комиссию…

– Достанет, достанет. Уверен, что с него будет достаточно, если на эшафот – или на костер, что уж как выпадет, – взойдут Вьерна Дюльман и Филобет Сандер – прямые виновницы гибели отца. Надеюсь, что он найдет общий язык со следователями. Тем более что помилования для остальных он не станет добиваться. Тюремное заключение, ссылка… лишь бы не болтали. Да, ведь у нас есть еще монастырь Святой Евгении. Хотя, если дела пойдут так, как ты предполагаешь, его просто прикроют.

– Я тоже так считаю.

– Ты меня несколько успокоил. Но что я скажу новому хозяину о похищении реликвария? Ему ведь глубоко плевать, что там – Камень Захарии или какой другой; это его семейное имущество, а его украли.

– Ты скажешь ему – и притом не соврешь, – что тот же человек, который раскрыл тайну убийства Лейланда Орана, продолжает искать реликварий. Но поскольку эта задача будет потруднее, денег вперед я не возьму.

– Весьма благородно с твоей стороны. Правда, это можно понимать как намек, что за раскрытие убийства я заплатил только аванс. Но если учитывать, что пил и ел ты почти все время за мой счет…

– Гарб, не мелочись. Бергамин меня обедами и ночлегом не попрекает, а он отнюдь не богат.

– Он дворянин, ему о таких вещах помышлять зазорно. Ладно, денег я тебе отсчитаю, но ты мне, во-первых, напишешь расписку в получении, а во-вторых, я надеюсь, ты, как человек благородный, не врешь насчет дальнейших розысков… Только как я узнаю о твоем успехе – или провале?

– Это просто. Отделения торгового дома Оранов есть во всех больших городах Карнионы?

– И не только Карнионы, – самодовольно ответил Гарб, словно был владельцем, а не служащим.

– Вот через них я и буду с тобой связываться. – Мерсер вовсе не был уверен, что так и сделает, тем более что поведение Гарба неприятнейшим образом напоминало манеру общения с Венделем. Но отбрасывать возможность не следовало.

Расчеты, деньги, расписки – эти привычные материи вернули Гарбу доброе расположение духа, и на прощание он даже предложил Мерсеру распить с ним бутылку скельского.

Ночью в гостинице Мерсер в общих чертах передал содержание их беседы Анкрен.

– Хочешь похвастаться, что не только я умею вытрясать деньги из заказчика? Я и не сомневалась…

– Кстати, ты отправишь сообщение Форсети?

– Уже отправила. У него есть в Галвине свой человек. Торговец. И не только в Галвине. А вот в Карнионе у него своей агентуры не имеется. Он мне об этом не говорил, но иначе нужна была бы я ему…

– Кругом одни агенты – либо торговые, либо полицейские, либо совместители.

– Куда все, туда и мы. А управляющий, выходит, чист? И все же было бы интереснее, если бы во главе «круга» стоял Гарб, он же и убил хозяина, а тебя нанял для отвода глаз.

– Расскажи это Магдалине Бергамин. Сгодится в качества сюжета для ее нового романа.

– Не успею. Разве что ты скажешь Марии Омаль, если с ней увидишься.

– Я уже заходил с ней попрощаться. И вот о чем еще она обмолвилась. Когда она рассталась с приором Ларкомом, он направился дальше. В Нессу.

2. Несса

В края, которые и тысячу лет назад именовались Древней Землей, Мерсер и Анкрен прибыли, опоздав и на рождественские, и на новогодние праздники. Мерсер из-за этого не огорчался. Зимние праздники на Южном побережье были слишком шумными и утомительными. Хотя, конечно, местные жители ни за что бы этого не признали.

Все жители Древней Земли были уверены, что они в империи – самые лучшие. Самые богатые купцы – в Карнионе, и там же самые отважные моряки. В Карнионе самые просвещенные монастыри и самые красивые женщины. Самые почтенные законоведы и самые вкусные кушанья. Самые умелые ремесленники и самые роскошные дворцы. Самые изобильные рынки, самые искусные поэты, художники и архитекторы.

А те, кто не разделяет этого мнения, – дикари.

В общем, так оно и было из века в век. Тем более что в последнее столетие Карниона не перенесла таких потрясений, как Эрд. И мало кто обращал внимание, что умелые ремесленники, доведенные до отчаяния нищетой, не раз поднимали жестокие мятежи; что центр промышленности переместился в Открытые Земли; что при отсутствии явной ереси и охоты на ведьм людей по-прежнему жгли на площадях, ибо это был наилучший способ сведения личных счетов, и ни одного великого имени давно не было явлено ни в живописи, ни в поэзии, ни в архитектуре, а в колониях карнионских купцов упорно теснили северяне. И от прежнего наследия осталась лишь прославленная кухня. Многим хватало и этого. По-прежнему шумели и колобродили нарядные толпы на карнавалах, тянулись в небо стрельчатые шпили соборов, прекрасные дамы внимали поэтам, не особо вслушиваясь в стихи; гавани пестрели флагами множества стран, и молодое вино было дешевле хлеба.

– Не вижу ничего выдающегося, – сказала Анкрен. – Обычный портовый город.

– Пожалуй, так и есть.

Несса принадлежала к тем древнейшим и богатым городам Карнионы, что претендовали на первенство и не желали признавать значения Скеля как столицы или хотя бы административного центра. К тому же богатство Нессы во многом зиждилось на морской торговле. В этом отношении Нессу можно было бы сравнить со Свантером. Хотя местные жители этого сравнения тоже ни за что бы не признали.

Этот город был и основан раньше, и строить из камня в нем начали раньше, но в отличие от Свантера и даже других городов Карнионы значительная часть старой застройки сохранилась.

Любой город со временем перестраивается, но причиной этому, как правило, служат разрушения, вызванные пожарами, войнами или мятежами. Хотя Несса вовсе не избежала подобных бедствий, так получилось, что они не причинили городу непоправимого вреда. Даже землетрясение 1549 года задело лишь окраины. В основном от этого несчастья пострадали загородные постройки – поместья, монастыри. Некоторые из них так и не восстановили – Мерсер и Анкрен видели руины, подъезжая к городу. Но в основном Несса оставалась в последнее столетие неизменной – со своими узкими улицами, замощенными еще при императоре Йорге-Норберте; каменными мостами через реку Ганделайн, соборами, особняками, сторожевыми башнями времен владычества графов, мануфактурами, красильнями и торговыми домами. Неизменной, в этом все и дело. Живущей былой славой. Как и вся страна, из Древней Земли становящаяся постепенно просто старой. Только здесь это было заметнее.

Правда, на главных улицах и площадях все выглядело великолепно: каменное кружево на фасадах домов, мраморные лестницы со статуями нимф и богинь, бесконечное разнообразие вывесок, нарядные прохожие. Многие, в основном дамы, были в масках, хотя рождественский карнавал уже закончился. Но в Карнионе карнавальные обычаи возвели в правила приличия. Приезжим с Севера и наряды фланирующих горожан могли показаться карнавальными. По местным понятиям, стояли зимние холода. Действительно, в январе здесь жарко не бывает. Бывает примерно так же, как в Эрде в апреле. И пусть дамы и кавалеры были в плащах и накидках – эти шелковые, бархатные, атласные одеяния отличались радужным разнообразием расцветок, блестящим шитьем, галунами и стеклярусом.

– А теперь куда? – спросила Анкрен. – В гостиницу или здесь тоже есть чиновник, который у тебя в долгу?

– Ни то, ни другое. Мы будем жить во дворце.

– Даже так?

– Не радуйся прежде времени… и не пугайся. Только лошадей придется оставить. Я знаю где.

Дороги в Древней Земле были хорошими, поэтому, выезжая из Галвина, Мерсер и Анкрен не стали брать сменных лошадей, а проделали весь путь на Бальзане и Лешем. Но теперь они продвигались быстрее, чем летом и осенью: Мерсер считал промедление опасным. Теперь усталым лошадям предстояло отдохнуть – в ближайшие дни, по крайней мере.

Когда они поставили лошадей в конюшню и вышли к реке, Мерсер сказал:

– Прежде чем мы перейдем мост, посмотри направо. Вон там, за церковью, – высокая белая ограда и здание с колоннами и галереями.

– Галерей я не вижу, но верю, что они там. Это и есть обещанный тобой дворец?

– Нет. Это капитанство Эйсанского ордена.

– Что же мы не сходим и не проведаем старика приора?

– Во-первых, тебе туда нельзя. Женщин к барнабитам не пускают – у них монашеский устав.

– Слышали мы, какой у них устав… Сам знаешь, эта трудность для меня не существует.

– Во-вторых, я и сам там ни разу не был и не знаю, что у них за порядки. Так что сразу мы к братьям не сунемся. Но и не забудем о них.

Мост был крутым, его не загромождали лавки и лотки торговцев. Черная вода бурлила у опор.

– На Севере, – сказала Анкрен, – будь так же тепло, как сейчас, в реке бы вовсю ребятишки плескались. А здесь – никого.

– На то есть причины. В Ганделайне вода очень холодная, тут даже летом не купаются. И кроме того, в Нессе есть давний обычай избавляться от лишних трупов. Объяснить какой?

– Не стоит.

– Если кого-то удастся выудить, то иногда полиция этим занимается. Но большинство тел уносит в море…

Анкрен ничего не ответила. Возможно, ее увлекло новое зрелище.

Та часть города, куда они сейчас попали, когда-то была такой же роскошной и парадной, как оставшаяся за мостом. Здесь тоже возводили особняки, воздвигали памятники и фонтаны. Они и сейчас были на месте. Но на парадных фасадах зигзагами расходились трещины, лепнина отваливалась, теснимая пятнами лишайника. Вода из фонтанов текла еле-еле, и облезлые нимфы с тоской взирали на эти скудные струйки. В мостовой то и дело попадались выбоины. И ступали по этой мостовой уже не столь нарядные дамы и кавалеры, как на улицах за рекой. Нет, это не были бродяги и нищие. Скорее кавалеры и дамы в поисках удачи – либо уставшие ее искать.

По каким-то ведомым ему признакам Мерсер нашел нужный дом. Он подвел Анкрен к подворотне невзрачного кирпичного здания. Они зашли туда, и во дворе Мерсер указал на дверь, почти скрытую за горой угля.

– Заходи.

Сразу за дверью истертые ступени вели вниз.

– Это вход во дворец? – с сомнением спросила Анкрен.

– Можно, конечно, зайти и с парадного входа. Но там всегда толчется слишком много народу.

Ступеньки привели в подвал, откуда шел коридор, к удивлению Анкрен достаточно сухой, насколько это возможно в подземелье. Она, однако, хмурилась в темноте, следуя за Мерсером, который двигался вполне уверенно. Через некоторое время впереди замелькал огонек и запахло табаком.

– Кто такие? – грозно вопросил голос из тьмы и подавился кашлем.

Приблизившись, они увидели долговязого мужчину, сидевшего посередь коридора на перевернутой бочке с дымившейся трубкой. Поясница у него поверх камзола была перевязана для тепла шерстяным платком, а к бочке была прислонена длинная шпага.

– Добрые люди, – ответил Мерсер, – друзья Жебуана.

– Тогда давайте взнос и заходите.

Мерсер бросил привратнику горсть медяков, и тот сгреб их, не считая. Затем подвинулся, пропуская путников. За его спиной обозначился поворот, а там – снова лестница.

Поднимались они не в пример дольше, чем спускались, а когда вышли на свет, оказались в крытой галерее, опоясывающей оба крыла огромного здания. Главный корпус венчался куполом, не уступавшим соборному.

– Действительно, дворец, – с некоторым изумлением произнесла Анкрен.

Но упадок затронул дворец не в меньшей степени, чем весь квартал, – если не в большей. У каменных тритонов, наяд и нереид не хватало носов, рук и других существенных частей тела. Кое-где сквозь крышу галереи было видно небо. Внизу, во дворе, как и предупреждал Мерсер, фланировало множество народу разного пола и возраста. Общим для этой публики было то, что она изрядно пообносилась. Но заботиться о внешних приличиях здесь не перестали, судя по протянутым через двор веревкам с мокрым бельем. Некоторые женщины и сейчас стирали. Мужчины либо слонялись, скрестив на груди руки, от стены к стене, либо грелись на солнце. Дети с визгом носились по двору, прятались за колоннами, пыхтя, влезали на подножия статуй. По двору распространялся кухонный чад.

– Правда, дворец он в том смысле, – продолжала Анкрен, – что и Бодварский замок – тоже замок. Но этот вроде бы никто не захватывал и не разрушал.

– Не захватывал, – подтвердил Мерсер. – Тебе имя адмирала Убальдина говорит что-нибудь?

– Кто же в приморских городах его не слышал!

– Он построил этот дворец. Видишь? – Мерсер указал на статую Нептуна перед главным фронтоном.

Бог морей, облезлый, но все еще импозантный, в одной руке сжимал трезубец, а другой опирался на щит, украшенный какими-то гербами. Изображения почти стерлись, и лишь по числу значков – семь, можно было догадаться, что это гербы городов, входивших в Лигу Семи Портов.

Анкрен понимающе кивнула.

История, на которую намекал Мерсер, произошла более ста лет назад и в центральных областях империи уже подзабылась, но на побережье ее помнили. Теренс Убальдин, глава Морской Стражи, адмирал Лиги Семи Портов, прославленный флотоводец, одержал несколько блистательных побед в тот период Пиратских войн, когда, казалось, мятежные армады уже не встречали серьезного сопротивления и преступные корабли осмеливались заходить в самое устье реки Трим, в непосредственной близости от имперской столицы. «Враги Бога, государства и человечества» (так скромно именовали себя сами предводители Вольного братства моряков, не принявших имперской морской политики) были разбиты, а Теренс Убальдин осыпан всеми мыслимыми наградами.

Вернувшись в свой родной город, он зажил вельможей. В то столетие немало знатных людей оставили родовые замки и выстроили дворцы в городах. Но Убальдин поставил себе целью превзойти и графа Несского, и всю местную знать. Дворец Убальдина возводили с небывалой быстротой и пышностью, а после того, как адмирал переселился туда вместе с семейством, началась нескончаемая череда праздников. Балы и маскарады, танцы и фейерверки, собственная театральная труппа, зверинец, дворня, разряженная в парчу; фонтаны, бьющие вином; самые породистые кони и псы, толпы прихлебателей, называющих адмирала «спасителем Отечества», – всему этому, казалось, не будет конца. Тем временем в Тримейне тихо и неспешно работала комиссия, опираясь на сведения, собранные как тайной службой императора, так и целым отрядом, владевшим страшным орудием нового времени – двойной бухгалтерией. Было установлено, что адмирал утаил от казны и присвоил значительную часть добычи, захваченной у мятежников. Хуже того – многих пленных он отпускал за выкуп, хотя государственные преступники лишены права откупаться. Еще ужасней то, что адмирал сам спровоцировал (а некоторые утверждали – и организовал) наиболее дерзкие нападения мятежников, чтобы его последующие победы выглядели более блистательными. Все это было квалифицировано как государственная измена. Не чающий беды Убальдин был вызван в Тримейн и, после краткого судебного разбирательства, повешен во дворе Свинцовой башни. Мнения в обществе по этому поводу разноречивы до сих пор. В справедливости первых двух обвинений – в присвоении добычи и незаконном взимании выкупа – мало кто сомневался, но еще меньше адмирала за это осуждали. А вот насчет последнего и главного…

Узнав, какой ценой Убальдин достигал победы, те, кто еще недавно восхищался адмиралом, обзывали его свиньей, собакой и грязным мошенником. Однако для большинства моряков в империи Убальдин оставался героем, независимо от того, был он мошенником или нет.

На галерее появился невысокий пожилой мужчина, фигурой удивительно напоминавший перевернутую грушу, облаченную в винного цвета бархатный кафтан и переливчато-зеленый камзол. Короткие толстые ножки в полосатых панталонах и нитяных чулках он переставлял ловко и ладно. Лицо в обрамлении каштанового парика было испещрено мелкими морщинами.

– Кавалер Жебуан, наместник дворца, – представился он. Потом, прищурив один глаз, добавил: – Хотя… мы, сударь, уже встречались.

– Верно, – подтвердил Мерсер, – и я со своей спутницей хотел бы воспользоваться вашим гостеприимством.

– Разумеется. Насколько я помню, вы были в состоянии заплатить за постель.

– И сейчас тоже.

– В таком случае вам ее доставят… Знаете мозаичные комнаты, рядом с выходом в висячие сады? Выбирайте любую, там отовсюду прекрасный вид, – светски рекомендовал он и удалился.

– Что бы это значило? – спросила Анкрен.

– Ничего особенного. Привратник оповестил о нашем появлении, и Жебуан явился самолично проверить вновь прибывших. Он это делает только по отношению к тем, кто прибывает через подземный ход.

– Это что, разбойничий притон?

– Ничего подобного. Все вполне законно. Видишь ли, богатства адмирала конфисковали, а вот дворец оставили семье. А содержать эдакую махину без денег – сама представляешь… Покупателей на дворец тоже не находилось. В конце концов внук адмирала, чтобы избавиться от лишних хлопот, просто подарил его городу Нессе. Но городу тоже особо нечего было с ним делать. Дворец стоял себе и разрушался, пока предыдущего губернатора не осенила гениальная мысль. Было объявлено, что дворец Убальдина даст приют благородным семействам, оказавшимся в стесненных обстоятельствах. За мизерную плату. Так оно с тех пор и повелось.

– Значит, это что-то вроде Вдовьего дома в Свантере?

– Не совсем. Насколько я понял, во Вдовий дом вложены приличные деньги и постояльцы подчиняются строгому уставу. Здесь живут как бог на душу положит. Следят лишь за тем, чтоб поступала плата и чтоб не было кровопролитий. Для того и наместник.

– Не похоже, чтоб он сильно наживался на своей должности. – Анкрен успела заметить, что попугайский наряд Жебуана был порядком потрепан и лоснился. – Или я ошибаюсь?

– Нет. На здешней публике не наживешься. Посмотри сама.

– И все это благородные господа? – Анкрен окинула взглядом сборище во дворе.

– Ели хочешь знать, все ли они могут предъявить дворянские грамоты, – то нет. Но в Карнионе с этим никогда не было строго. Здесь даже подмастерья могут носить шпаги, и ничего им за это не будет. Однако большинство постояльцев – люди из хорошего общества, потерпевшие жизненное крушение: разорившиеся, проигравшиеся, изгнанные со службы. Некоторым удается выбраться отсюда, снова поступив на службу, военную или статскую, иным – нет. А иные даже и не пытаются. Им по вкусу такая жизнь: никакой ответственности, никаких забот, не нужно соблюдать даже внешних приличий.

– Но на что они живут? Можно, конечно, ходить в одних рубашках и не причесываться, а они, как я посмотрю, так и делают, но есть-то надо. Или губернатор платит за все?

– Нет, за еду он не платит. Но они тут постоянно пишут прошения о пенсиях для благородных вдов и сирот… а вдовам и сиротам в Нессе обычно не отказывают. Заодно и другим перепадает. Ищут себе покровителей и питаются за их счет. И так далее.

– И правда, райская жизнь.

– Ну, разумеется, ничего ценного – от носового платка до лошади – держать я бы здесь не советовал. Благородство благородством, а вводить людей в искушение не стоит.

– Так, может, лучше остановиться в гостинице?

– Можно и в гостинице, если этот дворец так тебе не по нраву. Но я останавливался здесь раньше и заметил у дворца Убальдина два полезных свойства. Во-первых, здешние обитатели интересуются соседями разве что в рассуждении выпить вина или перекинуться в карты, но не пытают о прошлом. Во-вторых, что важнее, люди Венделя, вероятно, ищут нас, так же как и мы их. Я говорил тебе, что среди них есть бывшие моряки.

– Я тоже обратила на это внмание.

– А ни один моряк, бывший или настоящий, во дворец Убальдина не сунется. Место, по их понятиям, уж очень дурное.

– Что ж, может, ты и прав.

* * *

Особняки, замки, башни, крепости – многое они повидали за время совместного приключения. Теперь дошла очередь до дворца, который был некогда самым роскошным из упомянутых строений, а стал самым жалким.

– Если б это было в Эрде, – сказала Анкрен, – дворец купил бы какой-нибудь толстосум и устроил бы в нем склады. Или фабрику. Нельзя же, чтоб такой участок земли в городе пропал даром.

– Но мы не в Эрде, и дворец будет стоять и разрушаться, пока не рухнет…

Они прошли с галереи через дверь, по обеим сторонам которой красовались побитые алебастровые вазы, миновали темный гулкий коридор, объединявший комнаты, названные мозаичными. Точнее, мозаикой в них был выложен пол, причем сюжеты везде были самые что ни на есть морские. Мерсер выбрал ту, где среди волн резвились дельфины.

Обещанная Жебуаном постель представляла собой тюфяк, брошенный на козлы и покрытый простыней из грубого полотна и лоскутным одеялом. На стенах сохранились фрески, изображающие карту побережья от Фораннана до Южного мыса, выполненные вполне реалистично и без всякой мифологии. Но если б кто-нибудь из постояльцев дворца решил использовать эту роспись в качестве лоции, то рисковал бы жизнью, поскольку трещины и облупившаяся краска порядком изменили рисунок берегов. На сводчатом потолке среди кудрявых облаков разнообразных оттенков надували щеки четыре упитанных молодых человека, почти раздетых. Вероятно, это были ветры.

Еще в комнате имелось высокое окно, в котором благодаря прочному свинцовому переплету даже сохранилось стекло – целое. Анкрен незамедлительно отперла задвижку и открыла окно.

В стене, противоположной той, где стояла кровать, имелся проем без всяких признаков двери – надо думать, в прежние времена здесь была занавесь. Анкрен заглянула туда и обнаружила комнату поменьше без окон, зато облицованную розовым мрамором. Посередине было пустое возвышение, куда вели четыре пологие ступени. Кругом валялись обломки камня, величиной от булыжника до крошева.

– Что это?

Мерсер заглянул через ее плечо.

– Ванна, наверное, здесь была. Не понимаю, как ее отсюда вытащили, разве что по кускам.

– Вообще-то неплохо было бы помыться.

– Внизу есть колодец. А теперь, если ты не против, давай-ка перекусим, пока соседи в гости не нагрянули.

– А что, могут?

– Изредка бывает. Благородство благородством, а случается, что больше нигде перехватить куска не удается.

С последней остановки у них оставались хлеб, сыр с тмином, несколько копченых рыбок, пара яблок и бутылка местного вина. Анкрен вынула все это из сумки на кровать, отломила себе хлеба с сыром и устроилась на подоконнике.

– Ты уже решил, что нам делать?

– Завтра отправимся на разведку. Я покажу тебе резиденцию Роуэнов, а дальше тебе придется действовать самой. А я проведаю приора Ларкома.

– Ты раньше вроде бы не подозревал, что он замешан.

– Не подозревал. – Мерсер вытянул зубами крышку из горлышка, отпил вина. – Я и теперь в этом не уверен. Но как-то уж слишком часто он оказывается в нужное время в нужном месте. В доме примаса, когда туда привезли Камень Захарии. В Эрденоне, когда мы ищем там Венделя. И вот теперь – здесь. Конечно, это может быть совпадением. Но если в двадцать пять лет он участвовал в заговоре, причем по поручению своего ордена, почему ему не сделать того же в шестьдесят?

– То есть Ларком может оказаться тем, кто направляет Венделя?

– Не знаю. Он представляется мне слишком трусливым для этой роли, хотя… Роуэн тоже не выглядит смельчаком, а он явно замешан. Но если Ларком причастен к делу, это объясняет, откуда взялись моряки, да еще южане, среди наемников, – у ордена Святого Барнабы собственные корабли во всех крупных портах империи.

– Ты забываешь, что Ларкому не было необходимости нанимать кого-то, чтобы проникнуть в дом архиепископа и увидеть Камень Захарии. Он сам там был.

– Это и сбивает меня с толку. Кроме того, Ларком – выходец из Тримейна, большую часть жизни провел в Эрде, он не должен разбираться в карнионских преданиях…

– Ты же откуда-то их знаешь, хотя тоже не южанин и вообще жил вне империи.

– Вот именно. Он мог узнать эту историю в ордене – ведь он изначально создавался для защиты Южных границ, и какие-то связи должны были сохраниться. Короче, я постараюсь вытряхнуть из него правду.

– А если он тебя узнает, как Мария Омаль?

– Уж если он Мойру не узнал за столько лет, то меня не узнает и подавно.

– Тебе виднее… – Эйсанский рыцарь не слишком занимал мысли Анкрен. Она смотрела в окно. Смеркалось, и закатное небо, как часто бывает в этих краях, приобрело темно-лиловый оттенок. Белые башни, колонны, дома, террасами спускающиеся к гавани, нагромождения складских зданий отбрасывали острые тени, сами на глазах теряя плотность, блекли, развоплощались, а в проемах между ними виднелось мутное зеленое море.

Анкрен захлопнула створку, и в комнате сразу исчезли замысловатые очертания Карнионского побережья, Зефир, Борей, Эвр и Нот на потолке. Только мозаика на полу кое-где поблескивала, словно пластины льда.

– Все-таки зима, – пробормотала Анкрен. – Как бы солнце ни сияло, а зима…

– Замерзла? Ничего не поделаешь, здесь не Эрд, комнаты не протапливают. Выпей вина и ложись.

Анкрен последовала совету Мерсера. Они прикончили то, что оставалось в сумке и в бутылке, затем Анкрен поставила бутылку под кровать, но не слишком устойчиво. Пустая посудина со стуком покатилась по скользкому полу. Однако ни Мерсер, ни Анкрен не обратили на это внимания.

* * *

Мерсер никогда не интересовался историей ордена Святого Барнабы Эйсанского и знал о нем лишь общеизвестное. Орден был основан в середине ХV века исключительно с целью защиты Южных границ. Сражения тогда шли на суше, и первые барнабиты весьма удивились бы предположению, что рыцари способны сменить коней на корабли. Но это произошло, хотя для данной метаморфозы понадобилось больше столетия. Что послужило тому причиной, Мерсер не знал. Может быть, многолетнее замирение с Полумесяцем заставило эйсанских рыцарей заскучать; может быть, приграничный Эйсан представлялся неподходящей резиденцией для ордена, приобретшего славу и богатство. Так или иначе, барнабиты обратили свой взор на моря, омывающие империю. Они заметно выдвинулись в последний период Пиратских войн (уже после падения адмирала Убальдина), вошли в милость к правящей династии и покинули Южное пограничье, перенеся свои капитанства в другие области империи. По иронии судьбы, после этого воины ислама перешли в наступление, и для того, чтобы остановить их, южане потратили много сил и крови. Но Эйсанский орден, сохранив прежнее название, так и не вернулся в Эйсан.

– Нас часто сравнивают с Мальтийским орденом, – сказал приор Ларком, – но это сравнение не вполне правомерно. Великий магистр иоаннитов, несмотря на все испытания, выпавшие на долю ордена, – суверенный монарх в своем праве. Жители Мальты, а ранее Родоса, даже те, кто не имеет никакого отношения к ордену Святого Иоанна, признают власть Великого магистра и капитула. У нас не так. Нет никакого острова, который служил бы резиденцией барнабитам. Наши крепости стоят на земле империи, и мы вынуждены считаться как с ее законами, так и с волей государя.

– Но не все острова подчинены христианским монархам, есть и Дальние Колонии, наконец, – заметил Мерсер.

– Искать незанятые земли, чтоб укрепиться на них, – занятие для миссионеров, а барнабиты никогда миссионерами не были. Мы – воины, defensores… И уж ежели сравнивать нас с кем-то, то скорее с орденом Калатравы. Он был создан с той же целью – для защиты государства от неверных, и за пределы Испании не распространялся. Но эта аналогия опасна, если проводить ее до конца.

– Я не совсем понимаю, – вежливо сказал Мерсер. – Вдобавок я не знаком с иерархией ордена.

– О, иерархия ордена проста и логична. Рыцари объединяются в капитанства, возглавляемые капитанами. Капитанства составляют приораты, во главе которых стоят приоры. – Ларком склонил голову, обозначив свое место в ордене. – Над нами, приорами, есть великие приоры, а на высшей ступени находится Великий магистр. И в этом вся сложность. Орден Калатравы, о котором я говорил, был устроен так же, пока Великим магистром не стал король Испании. Было это около ста лет назад, и что мы видим теперь? Из духовного орден стал светским, а это значит, что его постигла судьба всех светских рыцарских орденов. Состоять в них чрезвычайно почетно, знаки их равны высшим наградам, но есть ли сила под покровом этого блеска? Я бы так не сказал.

– Значит, Эйсанский орден ищет источник силы?

– В ваших словах я слышу упрек. Но что в этом постыдного? Со дня основания ордену не в чем себя упрекнуть. Мы никогда не нарушали ни законов чести, ни законов империи. Поэтому государи Эрда-и-Карнионы не стремятся подчинить себе орден напрямую. Мы и без того им верны.

Двор капитанства в Нессе походил одновременно и на монастырский, и на постоялый. Орденские братья с военной выправкой, при длинных шпагах, в форменных багряных плащах с зелеными крестами, мало напоминали смиренных иноков. Попадались и слуги-миряне – конюхи, денщики, кухари и прочие, но ругани, смеха и подобного шума, сопровождающего сборища людей военных и проезжих, было не слышно. Очевидно, устав, достаточно вольный, не допускал преступать некоторые пределы.

И хотя местом службы барнабитов был в основном галерный флот, Мерсер ни разу не замечал, чтобы капитанства строились в непосредственной близости от гаваней. Так было и в Нессе. Вход охранялся, но когда Мерсер попросил о встрече с приором, его пропустили, не чиня препон. Антон Ларком, которому доложили о посетителе, не стал дожидаться у себя, а вышел ему навстречу, предложив прогуляться под аркадами двора. Мерсер заподозрил, что почтенный старец неспроста проявляет эдакую прыть. Но они беседовали уже полчаса, а Мерсер все еще не отгадал причины. Не исключено, что приор просто желал нагулять аппетит перед обедом.

«Зачем меня сюда принесло?» – спрашивал себя Мерсер во время заумной беседы. Конечно, он должен был проверить все версии. Но было еще любопытство. И это любопытство – нельзя не признаться – весьма дурного свойства. Как у больного, который вопреки совету врача и собственному здравому смыслу отдирает присохшую к ране повязку, чтобы посмотреть: что там?

И ради этого он оставил Анкрен в одиночестве заниматься домом Роуэна. Не то чтобы она возражала, наоборот, Анкрен обычно предпочитала действовать сама по себе. Но мысль о том, что ради пустопорожней болтовни с приором он подвергает опасности жизнь Анкрен, тревожила, и Мерсеру не всегда удавалось скрыть раздражение. Ларком, однако, был настроен вполне благодушно, и это могло показаться тонким притворством. Если бы то, что знал о приоре Мерсер, не свидетельствовало: рыцарь Ларком обычно говорит искренне…

– Какой же источник силы орден чает найти в Нессе, если не секрет? – спросил он.

– О, мой бог! Какая сила важней всего в Нессе, да и на всем Юге? Разумеется, деньги! Между тем здешние воды вновь небезопасны, особенно вблизи Южного мыса. Совет Двадцати Девяти просит о том, чтобы галеры ордена сопровождали купеческие морские караваны. Это не противоречит уставу, напротив, соответствует изначальным целям барнабитов – защите от неверных. Меня, впрочем, не особенно волнует исход переговоров, о которых я должен сообщить капитулу. Все эти южные дела… Как вы, возможно, знаете, по рождению я связан с бывшим королевским доменом, а сердце мое, – он красноречиво вздохнул, – принадлежит Северу.

Удар колокола на звоннице помешал приору развить любимую тему.

– А вот и обед, – сказал он, мечтательно улыбаясь. – Надеюсь, вы не откажетесь разделить скромную братскую трапезу?

Вряд ли трапеза была такой уж скромной, судя по тому, как стремительно орденские братья покидали двор. И какое бы пренебрежение ни выказывал Антон Ларком южным делам, южная кухня, судя по выражению лица, встречала у него полное одобрение. В кушаньях Ларком разбирался, хотя тривиальным обжорой не был – Мерсер успел это заметить, поскольку сиживал с ним за одним столом в эрденонском особняке Марии Омаль. Но в этом доме хозяином был орден, а следовательно, и Ларком тоже.

– Нет, приор. Прошу извинить меня, но нынче у меня неотложные дела, и я вынужден вас покинуть.

Ларком, казалось, был огорчен, но не пытался задержать гостя.

– Ваши дела вынуждают вас так же скоро покинуть Нессу, как обитель ордена?

– Не думаю. Возможно, я пробуду в городе какое-то время.

– Тогда прошу захаживать. Может быть, в следующий раз наша беседа будет более увлекательной, чем эти рассуждения о политике.

– Я бы тоже этого хотел, – ответил Мерсер с поклоном.

Что за дурацкий предрассудок, думал он, покидая капитанство. Нельзя злоумышлять против того, от кого принял угощение! Из каких глубин памяти, из какой далекой дали это выплыло? Подобные представления не мешали Мерсеру в его предприятиях с тех пор, как он стал взрослым, а в последние годы – и подавно. Да что годы! В прошлом месяце воспоминания о съеденном за столом мадам Эрмесен обеде не остановило Мерсера, когда он отправлял ее в тюрьму.

Но приор Ларком – другое дело. Совсем другое. И никакие доводы рассудка здесь не помогут.

А ведь и впрямь неплохо было бы перекусить. Не зря же они сговорились встретиться с Анкрен в таверне. Разумеется, не в портовой. Хотя визита в порт все равно не миновать. Но туда он пойдет один.

Улица, на которой стояло обговоренное заведение, именовалась улицей Тонкой Пряжи. В Нессе было немало таких названий: Ткацкая, и Красильщиков, и Вышивальщиков, и всякие иные. Ибо изготовление тканей наилучшего качества в стародавние времена принесло большие богатства всей Карнионе. Хвастались здешние купцы и ремесленники, будто бы бархат и атлас, тафту и парчу производили в Древней Земле тогда, когда в Эрде еще только шерсть научились чесать, и даже если это было злостной клеветой, то все равно «бархатные» и «шелковые» цеха были в Карнионе среди старейших и уважаемых, их представители сидели в городских сенатах и в парламенте. Мануфактуры здесь тоже завели первыми в империи, и до промышленного бума в Открытых Землях они приносили исключительный доход, заложив основу благосостоянию изрядного числа именитых родов – тех же Оранов, к примеру. Подумав о такой роскоши, как-то не хотелось вспоминать, что именно ткачи учиняли в городах Карнионы самые жестокие бунты, с еще большей жестокостью подавляемые, – и не вспоминали, тем паче что давно это было.

Был тот самый час, когда посетители заходят в таверну поесть, а не поразвлечься. Поэтому пришли они без масок. Мерсер вспомнил, в какое безудержное веселье повергло Анкрен его предложение скрыть лицо под маской, по местному обыкновению.

– В маске, я? – смеялась она.

И верно, предложение было нелепым, если вспомнить, что она имела в запасе сколь угодно лиц и могла скрываться под личиной любого из немногих посетителей в зале. В ожидании, когда Анкрен пожелает себя обнаружить – или придет, если ее здесь нет, Мерсер велел принести обед. Не потому, что был так голоден. Но человек, который сидит в таверне просто так, привлекает к себе больше внимания, чем тот, кто ест и пьет.

Как во всех портовых городах, в Нессе любили рыбу и умели ее готовить. Причем если на Севере предпочитали вареную и соленую, то в Карнионе ее чаще коптили, тушили либо жарили. И как! Недоброжелатели утверждали, что в стремлении потакать греху чревоугодия путем совершенствования кулинарного искусства карнионцы и Великий пост умудряются превратить в праздник обжорства. Но до Великого поста будет еще Масленица, и тут поневоле придется надевать маску. Хотя в Нессе не так помешаны на карнавалах, как в Фораннане, все же в это время Мерсер предпочел бы не выделяться, не нося личины. Правда, Анкрен могла бы заметить, что он и так постоянно укрывается за личиной Мерсера. Но что об этом думать, и кто знает, будут ли они еще в Нессе во время Масленицы!

Принесли заказ – несское рагу из морской рыбы, раков и мидий, томленных с луком, овощами, грибами и лимоном, заправленное шафраном. Неподготовленного едока один запах сбивал с ног не хуже вина. Тем не менее без вина несское рагу не потреблялось, не считая того, что добавлялось в соус. Мерсер выбрал белое скельское.

За обедом он размышлял, нужно ли ждать Анкрен, если она не появится в ближайший час, или идти к дому Роуэнов на ее поиски. Выбор делать не пришлось – она пришла, причем не меняя обличья. Утром во дворце Анкрен привела в порядок платье, которое возила с собой от Свантера, и добавила к нему дорожный плащ. Для Нессы этот наряд выглядел блекло, но богатая женщина не пришла бы в одиночку в таверну, разве что в поисках приключений – однако в таких случаях обычно прячут лицо. Поэтому никто не посмотрел в ее сторону.

На предложение Мерсера присоединиться к обеду она отрицательно покачала головой.

– Не любишь несское рагу?

– Я ем все, когда голодна, мог бы заметить. Нет, я уже перекусила. Знаешь, – с воодушевлением сообщила она, – я обнаружила здесь заведение, где подают чай! Хозяин раньше жил в Англии, а там чай пить начали еще до гражданской войны. И представь себе, здешняя публика ходит туда не потому, что от этого напитка голова проясняется, а оттого, что они придумали гадать на чайных опивках. Так можно до того докатиться, что и на кофейной гуще начать предсказывать будущее!

– Судя по тому, что чай тебя волнует больше всего, ничего важного у дома Роуэнов узнать не удалось.

– Угадал, и без всяких опивков. Роуэн еще не возвращался в Нессу. Я могу утверждать это точно, поскольку побывала в доме.

– Не слишком ли рискованно для первого дня в городе?

– Второго, если считать вчерашний… Мне повезло – сегодня слуги Роуэна затеяли уборку. Выбивали во дворе ковры, проветривали тюфяки. В такой суматохе люди не слишком замечают, кто из их братии где находится.

– Пойдем, по пути расскажешь подробнее.

Мерсер расплатился, и они вышли, направляясь к реке.

– Итак, его нет.

– Да, слуги болтали, что господин, мол, подзадержался… ведь уехал еще в начале зимы.

– Кстати, много слуг в доме?

– Я видела шестерых. А дом большой, пусть и не такой, как у Орана, так что маловато получается.

– Как минимум четверо сопровождают хозяина. И еще кто-то должен управлять фабрикой, сам Роуэн этим не занимается. У Роуэнов галунная фабрика в Нессе. Должна давать неплохой доход. Хотя в сравнении с теми временами, когда Роуэны были крупнейшими финансистами Карнионы, картина не вдохновляет.

– Может быть, в собственных комнатах Марсиаля Роуэна я нашла бы что-нибудь достойное внимания, но они были заперты, а лезть туда средь бела дня я не решилась.

Мерсер молча кивнул, соглашаясь с ней. Тем временем они ступили на мост, и, обернувшись, Анкрен увидела крышу капитанства.

– А как твой визит к приору Ларкому?

– Он утверждает, будто участвует в переговорах капитула с Советом Двадцати Девяти.

– Это еще что за зверинец?

– Сенат Нессы. Двадцать девять патрициев, представляющих местную знать, купеческие гильдии и старшие ремесленные цеха во главе с бургомистром.

– Тогда почему не тридцати?

– А кто их разберет… Якобы морским купеческим караванам нужна охрана ордена. Учитывая то, что творится на южных границах, особенно после того, как Лига Семи Портов развалилась, похоже на правду.

– Но ты сомневаешься.

– Ларком совсем не удивился, увидев меня. Когда я сказал, что узнал о его местопребывании от Марии Омаль, не полюбопытствовал, где я с ней встретился. Что само по себе подозрительно. Так что он мог и врать.

– Да, негусто для начала… Есть у тебя что-нибудь в запасе?

– Мы можем получить сведения от Гарба о том, что происходит в Галвине. Но не думаю, чтоб это произошло со дня на день. Вряд ли следственная комиссия скакала из Скеля галопом…

– А вот Роуэн вполне мог скакать галопом, хоть в карете, хоть верхом… Что, если ты ошибся и он решил не возвращаться в Нессу?

– Возможно. Но куда он подался? И как? Уплыть из Карнионы морем сейчас невозможно. Большинство путей через Эрдский Вал в это время года привлекательны только для самоубийц. Правда, я знаю одну проезжую дорогу, которая хороша даже зимой, купцы в основном ею и пользуются. Полагаю, что человек, который повез твое письмо к Форсети, по ней и поехал. Но именно потому, что это единственная короткая дорога, там множество застав. Кроме того, она проходит через Междугорье, близ бывших рудников Роуэнов, а ныне Оранов. Наверняка у Гарба там свои люди, и сомнительно, чтоб он или Бергамин не послали туда предупреждения. Так что Роуэн может ехать либо в обход Эрдского вала, либо через бывший королевский домен – а там дороги зимой тоже не подарок.

– Что же, оставить все заботы Форсети?

– Я бы этого не хотел. Кстати, как ты собираешься с ним связываться?

– Никак. Я говорила тебе – на Юге у него нет агентов.

– Тем более надо искать зацепки самим.

Анкрен умолкла и молчала, пока они снова не оказались в подземном коридоре, ведущем во дворец. Привратника на обычном месте не было, но дверь на лестницу ничто не преграждало – очевидно, он только что отошел.

– Я припомнила кое-что… возможно, это ничего нам не даст… но, пока я бродила по дому Роуэна, пришел какой-то человек и сказал, что комендант Нумеллы прислал его узнать, когда вернется хозяин. Лакей ничуть не удивился и ответил, что не знает, но как только господин Роуэн придет, он сразу же известит коменданта.

– Ну и что?

– Но ведь Нумелла – это, кажется, городская тюрьма?

– Верно. От слова «numell» – так назывались колодки, в которых держали заключенных. Ты быстро осваиваешься в Нессе.

– Чего только не услышишь, покуда чай пьешь… Но что общего у хозяина галунной фабрики с тюрьмой? Здешний комендант тоже увлекается изящными искусствами?

За этими разговорами они поднялись на стену.

– Здесь меньше странного, чем может показаться, – начал было Мерсер и осекся. Он имел возможность убедиться, что здешний двор до наступления ночи – не самое тихое место. Но шум, доносившийся до них, отличался от обычного. Звенели клинки, а не кухонная утварь, и женщины визжали не потому, что пытались унять расшалившихся детей. Да и не детей тут требовалось унимать. Двое мужчин дрались на шпагах, высекая искры сталью о сталь. Дуэлянты ухали и хекали при каждом выпаде. У одного из них рубаха вылезла из ветхих штанов, куда была заправлена, другой был и вовсе без рубахи, в кафтане на голое тело. Рядом рыдала растрепанная женщина. Зрелище привлекло немало зрителей, и во дворе, и на галереях, причем среди тех, кто толпился внизу, Мерсер заметил Жебуана и привратника.

Лицо Анкрен выражало неодобрение, но к чему – или кому – это неодобрение относится, трудно было сказать.

– Жалкое зрелище, – произнес стоявший рядом мужчина с бутылкой в руке. – Хуже их дерутся только тримейнские студенты, которым лишь бы царапину от шпаги на лицо заполучить, чтоб можно было удалью своей похваляться…

Словно в ответ на его слова, шпага чиркнула по щеке полуголого дуэлянта, оставляя багровый след. И тут же наместник дворца возопил: «Первая кровь!», а привратник и еще один малый, несомненно тоже подчиненный Жебуана, накинулись на дерущихся сзади, обезоруживая их.

– Обычное дело, – пояснил Мерсер своей спутнице. – Полиция сюда заглядывает только в случае смертоубийств, поэтому их стараются не допускать. С другой стороны, нельзя запрещать благородному человеку защищать свою честь со шпагой в руке. Оттого Жебуану и его людям приходится выжидать. Вот если бы эти господа стали драться на кулаках или схватились за ножи, они бы сразу вмешались.

– А повод-то! – Человек с бутылкой приложился к горлышку. – Пошлее не придумаешь. Муж застукал у жены соседа в не совсем одетом виде. Она, конечно, клянется, что тот всего лишь просил постирать рубашку. Известное дело – где женщина, там и драка.

– Но если б женщин здесь не было, вам бы пришлось стирать рубашки самим, – ответила Анкрен. – Или вовсе не стирать.

– Не стану спорить. – Он повернулся к Мерсеру и Анкрен, потеряв всякий интерес к происходящему внизу, поскольку дуэлянтов увели, а прочие обитатели двора предались пересудам. – Я, кстати, ваш сосед… видел вас вчера в башне. Позвольте представиться: Савер Вайя, несский дворянин в расстроенных обстоятельствах.

О последнем он мог и не сообщать. Такие мелочи, как стирка рубахи, Савера Вайю не слишком волновали, а если и волновали, то стирал он ее сам и без усердия. Его камзол цвета фуксии и башмаки с оторванными пряжками были из разряда самых модных в прошлом десятилетии. Самому Вайя можно было дать лет сорок, впрочем, с тем же успехом он мог быть и старше, и моложе. Темные волосы, длинный острый нос, лицо несколько вытянутое – его можно было назвать типичным южанином, если бы не круглые голубые глаза. Подбородок был затенен щетиной – то ли Савер Вайя желал отрастить бороду, то ли ленился бриться.

– Мерсер. – Он не видел причины скрывать свое прозвище, поскольку оно было известно Жебуану. – А эту даму зовут Герда Григан.

– Григан. – Савер Вайя сощурился, видимо, фамилия показалась ему плебейской. Он окинул Анкрен взглядом и кивнул. – Путешествуете инкогнито, сударыня? – Ответа он не ждал, поскольку в нем не сомневался. – А вы заходите по-добрососедски. Выпьем, в шашки сыграем…

– Непременно, – заверил Мерсер.

Они двинулись дальше, и Анкрен напомнила:

– Ты начал говорить про Роуэна и тюрьму.

– Я хотел сказать, что, вероятно, начальник тюрьмы здесь выступает как продавец, а Роуэн – как покупатель.

– Как так? В Открытых Землях я слышала, что труд каторжников запрещено использовать в шахтах и на заводах.

– Там – да. Отчасти из боязни мятежей, а главным образом потому, что дешевая рабочая сила принадлежит государству. Каторжники трудятся в Дальних Колониях либо гребцами на галерах – так гласит императорский эдикт. И когда было принято это решение, здешнее правосудие понесло убытки. Видишь ли, в Карнионе не принято, чтоб в тюрьмах, особенно городских, сидели дольше, чем длится судебный процесс. Приговор вынесен – либо ступай на плаху, либо отрабатывай свое содержание. Это же купеческие города! Но, как водится, эдикт сумели обойти не нарушая. Его статьи касаются только осужденных мужчин, причем речь идет о партиях каторжников. Вот и запретили продавать осужденных частным лицам и торговым предприятиям партиями, а поодиночке – пожалуйста. А осужденных женщин вообще продают свободно, был бы спрос…

– Куда же их продают?

К этому времени они вернулись в свою комнату, Анкрен скинула башмаки и с ногами уселась на постель.

– Ну, к Роуэну это вряд ли имеет отношение.

– Это я и сама понимаю. Но раз взялся рассказывать, рассказывай все.

– В основном в публичные дома. Молодых, конечно. Старухи едут в колонии. Торги происходят скрытно, непосредственно в тюрьмах. Кстати, не знаю, как насчет мужчин, а многие осужденные женщины радуются такому исходу. Они и раньше были проститутками, и для них проще заниматься привычным ремеслом в знакомой стране, чем тащиться в колонии, где их ждет неизвестность. Разница в том, что они попадают в кабалу и денег не получают, но в общем это не слишком отличается от их прежней жизни. Правда, встречаются исключения. Некоторые пользуются этим обычаем, дабы нанести удар по семьям противников. Выдвинуть обвинение против жены или дочери врага, добиться ее осуждения, а дальше… Я сталкивался с подобными делами, потому и знаю о них.

– Ты меня не слишком удивил. В некоторых заморских странах поступают примерно так же, только там обычно продают жен и дочерей тех, кто осужден, а не самих приговоренных. А впрочем, тюрьмы тоже предпочитают не перегружать.

Анкрен собиралась сказать что-то еще, но в дверь постучали, и, прежде чем Мерсер успел пригласить или прогнать посетителя, вошел Савер Вайя.

– Эй, господа, я зашел напомнить насчет партии в шашки, пока не стемнело. А то наш любезный Жебуан не утруждается снабдить нас свечами. Надеюсь, я не помешал?

– Нисколько, – сказала Анкрен. – Мы просто болтали.

– Вот как? – он поднял брови. – Признаюсь, я услышал несколько слов из вашей беседы. Что-то о тюрьмах, продаже в рабство – несколько странная тема для светской болтовни.

– Ах, это… Я, как вы верно подметили, приезжая. Господин Мерсер знакомил меня с местными обычаями, в том числе рассказывал о продаже осужденных.

– Если вы думаете, что я, как уроженец Нессы, стану за этот обычай заступаться, то вы ошибаетесь. Напротив, я нахожу его постыдным и отвратительным. И даже отринув моральную сторону вопроса, просто опасным. – Окончание инвективы оказалось для Мерсера неожиданным: – Государство должно не только карать преступников, но и ограждать добрых граждан от общения с ними. Иначе последствия могут быть гибельны.

– Вы говорите так, будто это касалось вас лично, – сказала Анкрен.

– Меня, слава богу, нет. Но один мой друг выкупил девицу… из этих…

– И какие последствия это возымело? – мягко спросила Анкрен.

– Он повесился, – коротко бросил Вайя.

Против ожидания Мерсера, Анкрен не стала язвить, но продолжала еще любезнее:

– Боюсь, что для светской беседы эта тема тоже не очень подходит. Лучше вам, господа, и впрямь пойти поиграть в шашки, пока светло, а я отдохну.

Похоже, она не видела иного пристойного способа избавиться от гостя. И Мерсеру пришлось принимать удар на себя. Что до Вайя, он был вполне доволен тем, что Анкрен не собирается присоединиться к мужскому обществу, и поспешил откланяться.

Жилье Савера располагалось в тех же «мозаичных покоях», только мозаика была другая – пол выложен черными и белыми клетками. Это и навело Савера на мысль о шашках, предположил Мерсер – и не ошибся, как позже выяснилось. Обстановка была примерно та же, что и в комнате Мерсера, разве что у стены стояла не одна бутылка, а десяток. Зато ни стола, ни доски для шашек не было видно. Стало быть, Саверу желательно разделить с кем-то выпивку, а не игру, решил Мерсер – но это предположение оказалось неправильным.

Он уселся на пол и вытащил из-под кровати мешочек, в котором постукивали деревянные шашки, как стало видно, когда он их вытряхнул.

– Я забыл спросить – играть-то вы умеете?

– Кое-как. Но где доска?

– А в этом весь интерес и состоит… Вы карнионец, господин Мерсер?

– Нет. По правде сказать, я даже не уроженец империи.

– Так вот. Хотя у нас, в Древней Земле, с удовольствием играют и в кости, и в карты, и в шахматы, исконно карнионской игрой являются шашки. В юности мне казалось это даже несколько обидным, я предпочел бы, чтоб наши благородные предки играли в шахматы… до тех пор, пока в годы учения в университете не прочел, что в древности у нас бытовала игра под названием «бесконечные шашки». В ней число полей увеличивается или уменьшается по желанию игроков. Представляете, как это интересно! Оказавшись здесь, я вспомнил об этом, благо полей на полу предостаточно… и действительно можно играть до бесконечности. Правда, если постоянно играть без партнера, можно сойти с ума. Мысли начинают путаться.

– Что ж, попробую вам помочь…

Любезный хозяин за отсутствием стульев предложил Мерсеру вместо сиденья свернутое одеяло, а сам уселся прямо на пол. При этом он добыл среди пустых бутылок едва початую и поставил рядом. Надо полагать, мысли у него путаются не только из-за бесконечно множащихся полей, решил Мерсер.

– Вы учились в Тримейне, господин Вайя?

– А! – тот скорчил гримасу, расставляя шашки. – В Тримейне я был пару раз проездом. Тамошний университет, конечно, старейший в империи, но во многом живет былой славой. И того, что меня интересовало, там не изучают… Нет, я учился в Фораннане. Приходилось бывать там?

– Разумеется.

– Лучшие мои воспоминания связаны с этим городом. И с университетом. Молодость, иллюзии, друзья… Один из недостатков Тримейна – представление о том, что университетское образование – удел простолюдинов и будущих монахов. В Фораннанском университете, в особенности на философском факультете, можно встретить представителей лучших семей Юга. – Он выпил из горлышка, протянул бутылку Мерсеру. Тот сделал глоток (это было именно фораннанское, не самое плохое) и вернул бутылку хозяину.

– Стало быть, на философском факультете вы и подвизались.

– И я, и мои ближайшие друзья – тоже родом из Нессы. В том числе тот, о котором я упоминал. Но будущего никто не предвидел. Мы углублялись в пучины любомудрия, как ныряльщики в поисках сокровищ. Казалось, вот-вот – и будет найдена та точка опоры, с которой можно перевернуть мир. Но, в отличие от своих друзей, я не считал, будто вся мудрость мира сосредоточена в Карнионе и все книги, что стоит читать, написаны в древности. Я уехал. А когда вернулся… – Он снова отхлебнул из бутылки. – Вам, может быть, кажется, что я чересчур много пью? Ничуть. Вот Раньер – он пил. А ведь какой был блестящий ум! Тайные знания были для него скорей развлечением, он был прирожденным политиком. В двадцать четыре года он уже был избран в Совет Двадцати Девяти. Я думал, что по возвращении найду его среди тех, кто вершит судьбы страны. А нашел незадолго до того, как он удавился, жалким, опустившимся пьяницей. И все из-за шлюхи и уголовницы. – Он внимательно взглянул на Мерсера, и тот понял, что Вайя не лжет хотя бы в том, что он далеко не пьян.

– Это печально, – сказал Мерсер, – но вы говорили, что он не был единственным вашим другом?

– О, судьба другого сложилась неплохо. Беда в том, что он перестал быть моим другом. Так что, когда мои дела ухудшились, я не стал просить у него помощи… Так мы играем или нет?

Он сделал первый ход, и, прежде чем окончательно стемнело, было сыграно три партии. Все три выиграл хозяин. В оправдание Мерсера следовало сказать, что Савер Вайя лучше знал правила, а может быть, и выдумал их, равно как и «бесконечные шашки».

Вайя был доволен победой, несмотря на то что играли на интерес, не на деньги; а Мерсер не огорчался из-за того, что проиграл, – как раз по вышеуказанной причине. Поэтому расстались они в добром настроении. Вернувшись к себе, Мерсер обнаружил, что Анкрен не спит, а сидит на подоконнике, прислонившись к оконной раме. Лицо ее было слишком задумчивым, чтобы Мерсер позволил себе обольщаться: она не ложится, потому что ждет его.

– Думаешь о Роуэне? – спросил он.

– Роуэн? – тон ее был пренебрежителен. – Нет. Полагаю, несмотря на твои утверждения, он в Нессу не вернется. Я бы на его месте не вернулась. Вот Вендель – другое дело. Как ты думаешь, не может он оказаться кем-то вроде тебя?

Мерсер ответил не сразу.

– Что ты имеешь в виду? – медленно произнес он.

– Прости, если оскорбила тебя сравнением, но… Мы постоянно сталкиваемся либо с участниками известных событий в Эрде, либо с их детьми. Я вспоминаю ваш с Китцерингом разговор на сходную тему… только сейчас я могу оценить, как ловко ты внушал ему, что у Гейрреда Тальви детей не было. Но тогда вы договорились, что у многих из тех, кого вы упоминали, не осталось наследников… А ты не допускал мысли, что кто-нибудь мог разыграть ту же карту?

– Например, Вендель может оказаться настоящим сыном Дагнальда. И использовать своего придурочного псевдобрата, чтобы уничтожить меня… Но для этого ему нужно знать, кто я.

– А если знает? Если ты следишь за людьми, то и за тобой могут следить. Вот этот Вайя – он, по-твоему, случайно возле нас появился?

– Всякое возможно. Но я могу это проверить. Тем более что он со мной пооткровенничал, якобы непреднамеренно. – Он пересказал свой разговор с Савером.

Анкрен улыбнулась.

– В таких случаях, когда говорят «один мой друг», следует понимать «я».

– Да, как правило. Но это – исключение. Когда он назвал этого друга по имени, да еще добавил, что тот входил в Совет Двадцати Девяти, я вспомнил, что слышал эту историю, когда прежде бывал в Нессе. Раньер Куаллайд, здешний патриций, действительно спился и повесился. Вайя забыл добавить одну существенную подробность. Это произошло после того, как девушка, которую он выкупил из публичного дома, наложила на себя руки. Видимо, дело было из разряда тех, что я нынче тебе объяснял.

– То есть Вайя с Венделем не связан. А шпионом Совета Двадцати Девяти он может оказаться.

– Допускаю. Карниона – не та страна, где человек благородного происхождения, особенно разорившийся, отказывается от шпионской службы. Однако, по-моему, он преследовал иную цель. Похоже, Вайя подумал, что ты, как он выражается, «из этих», и решил меня предупредить.

– Какой благородный!

– Ну, он же так и представился. Спаси нас, Боже, от благородных пьяниц, да еще и образованных. Я тебе не рассказывал про учителя из Кулхайма?

– Нет. Как-нибудь в другой раз расскажешь. Потому что сегодня мы топчемся на месте либо ходим кругами. Единственный вывод, который можно сделать из всего, что за вечер наговорили, – Роуэн способен выкупить мадам Эрмесен, если ее приговорят. К чему и готовится.

– Это зависит от того, какое обвинение ей предъявят. Даже если ее сочтут виновной только в убийстве Орана, этого достаточно для смертного приговора. Не говоря уж о колдовстве и тому подобном.

– Короче, ты выясняешь подноготную благородного человека в затруднительных обстоятельствах, а я пробираюсь в кабинет Роуэна и обыскиваю его.

– Не так. Мы пробираемся и обыскиваем.

– Вот этого я понять не могу. Ты же знаешь, что из нас двоих я единственная способна проникнуть куда угодно, не подвергаясь особой опасности. И, когда нужно было, ты не стеснялся этим пользоваться. У Олленше…

– Там мы были вдвоем.

– А в Свантере? Ты сам посылал меня в контору.

– В Свантере было точно известно, где и что надо искать. В моем присутствии не было необходимости. Здесь все иначе.

Анкрен отодвинулась от подоконника, почти беззвучно пересекла комнату, села рядом с Мерсером.

– Но я уже была там, – упрямо сказала она, – знаю расположение комнат…

– А что искать в этих комнатах, ты знаешь? – Он помолчал. – Может быть, и да. Мне часто кажется, что ты гораздо больше знаешь о том, то происходит, о цели наших поисков, чем говоришь.

– Позволь напомнить – я ничего не ищу. Ищешь ты, а я тебя сопровождаю. Чего-то ищут Вендель, Роуэн и Форсети. Но я в этих играх не участвую. Я – из другого мира.

– Мы оба из другого мира, – отчетливо сказал Мерсер. И снова наступило молчание, напряженное, как взгляд из засады, чреватое опасными признаниями. Или так казалось Мерсеру. Однако Анкрен не собиралась это молчание нарушать. Он вздохнул. – Это правда, что ты способна на такое, чего ни я, и никто другой сделать не в силах. Но неужели все, на что ты готова употребить свой Дар, – это шастать по чужим домам и подглядывать? Неужели нет более достойного тебя и твоего Дара дела?

– Ты удивишься, но мне уже доводилось это слышать.

– От кого?

– От Форсети. А еще раньше – от убиенного в прошлом году старины Тобиаса. Полагаю, под «достойным делом» ты, капитан «красной бригады» и темный делец из Свантера подразумевали разные вещи, но всем почему-то не нравился мой образ действий. А пока ты не придумал ничего более подходящего, придется пробираться к Роуэну. Одной или вдвоем.

Отмычка сработала на диво. Анкрен удивилась. Она привыкла проникать куда ей нужно благодаря умению отводить глаза, и воспользоваться для этой цели иным способом, как правило, не приходило ей в голову. Подделывать ключи, переодеваться, опаивать охрану – весь этот лексикон старых как мир уловок был ей почти неизвестен. Но сегодня, из-за Мерсера и по его поручению, ей пришлось прибегнуть по меньшей мере к двум из них. Правда, не наведи она морок, это было бы невозможно.

Она отперла дверь в комнаты владельца особняка и едва удержалась, чтобы не чихнуть. Хотя здесь, несомненно, время от времени убирали и вытирали пыль, воздух был спертым, поскольку окна закрыты и занавешены. Как раз это ей предстояло поправить.

Пройдя внутрь, она не услышала собственных шагов. Здесь не то, что во дворце Убальдина, где либо клацаешь башмаками по полу, либо шлепаешь босыми пятками. У Роуэна полы были застланы пушистыми коврами. В темноте Анкрен не могла рассмотреть, местной ли они работы или завезены с Востока. Но она к этому и не стремилась. Окна первой комнаты выходили во двор, это Анкрен не устраивало, но следующая комната смотрела в сад. Анкрен отодвинула тяжелую занавесь из скельского бархата – вот где самая пыль-то копится! – и отперла оконную задвижку. Пахнуло свежестью, сырой зеленью. Давно она не бывала в странах, где зимой листья с деревьев не облетают… Анкрен отошла к секретеру, на котором стоял канделябр. Хотя Мерсер уверял, что хорошо видит в темноте, она предпочла выкресать огонь и зажечь свечу. Через мгновение в окно влетел крюк с привязанной к нему веревкой – Мерсер сумел так перезарядить свой балестр взамен свинцовых шариков. Самого Мерсера пришлось ждать несколько дольше.

– Все сошло гладко? – спросил он, перебравшись через подоконник.

– Они дрыхнут так, что сюда можно провести кавалерийский эскадрон. Ты мог бы спокойно пройти по лестнице.

– Я по ней выйду… – Мерсер убрал крюк, запер окно и задернул занавесь. Эти действия совершались быстро и отработанно. Анкрен наблюдала за ним прищурившись.

– Это зелье, которое я им подмешала в суп, то самое, которым ты собирался травить меня?

– Вовсе нет. Это просто снотворное. Завтра будут на ногах, разве что голова поболит.

Он забрал у Анкрен отмычку и подошел к секретеру.

– И как это ты наловчился, защитник законности и порядка, – заметила Анкрен, глядя, как он вскрывает дверку, – и по стенам лазить, и замки откупоривать?

– Я не учился. Я это умение унаследовал.

Непонятно было, шутит он или нет. Анкрен не стала уточнять, тем более что секретер открылся.

– Вряд ли Роуэн, уезжая надолго, оставляет в доме что-то откровенно криминальное, – сказал Мерсер, вынимая оттуда бумаги.

– Тогда зачем тебе это надо?

– Нужно уметь читать…

– Думаешь, здесь тайнопись?

– Так было бы легче. Я отчасти разбираюсь в шифрах, которыми пользуются в империи. Нет, нужно искать что-то необычное в обычном. Ты тоже смотри.

Анкрен обошла три обширные комнаты, объединенные анфиладой. Кабинет, спальня, библиотека. Насколько можно судить в полутьме – богато обставленные. Менее богато, чем в особняке Оранов, где она была вместе с Мерсером, но более уютно. Эти ковры, обитые атласом стены, за которые не проникает сквозняк, столь ощутимый зимой в приморских городах, удобная и красивая мебель… Мужчин обычно такие мелочи не заботят, во всяком случае холостых. Правда, судя по услышанным намекам, Роуэн холостым и останется.

Кабинет был средней из комнат; его, так же как и библиотеку, Анкрен решила оставить Мерсеру. Она осмотрит спальню. Там женский глаз скорее что-нибудь приметит. Хотя кто его знает, этого Роуэна, с такими-то привычками – вон у него зеркало стоит не в спальне, а в кабинете…

– Есть что-нибудь? – спросила она, прежде чем отойти.

– Счета, отчеты управителя и приказчиков… – Мерсер не отрывался от бумаг. – Галунная фабрика Роуэна приносит, как я и предвидел, приличные деньги. Еще у него есть виноградники в окрестностях города. Но помимо этого я нашел пару расписок от начальника тюрьмы. Похоже, Марсиаль Роуэн действительно перекупал в тюрьме осужденных на каторжные работы. Только имена, указанные в этих расписках, – мужские.

– Если то, что о нем говорят, правда, не удивительно.

– Вряд ли они были жертвами извращенного сладострастия… Вот, послушай: «Мати Валес, 42 лет, корабельный мастер. Осужден за разбойное нападение и грабеж в порту Нессы. Бит плетьми на четырех углах Графской площади, приговорен к семи годам работ, каковые должен отбыть на предприятиях Марсиаля Роуэна. При малейшем нарушении законности господин Роуэн обязуется возвратить Мати Валеса в крепость Нумелла, где он будет осужден как рецидивист».

– А сечь-то зачем?

– Так принято. Зато здесь меньше казнят смертью. И не увечат приговоренных.

– Иначе работать не смогут, ясно… Неясно другое. На кой черт на галунной фабрике корабельный мастер? Или у Роуэна есть еще верфи?

– Никогда не слышал. Но сдается мне, он использует этого Валеса и другого… как его… по кличке Копченый Глаз, на иных предприятиях… – Мерсер не стал уточнять на каких, полагая, что Анкрен догадается. Ей известно о нападении в Галвине. В бумагах Роуэна ничего не говорится о таких приметах каторжников, как татуировка на лице, но ведь в Галвине нападавших было четверо.

Однако ничего нового это не дает. Разумеется, Роуэн нарушил закон, и если бы Мерсер стремился засадить его в тюрьму, найденные бумаги могли бы помочь. А так они лишь подтверждали давнюю догадку, что убийцы прибыли в Открытые Земли с Южного побережья вместе с Роуэном. Во всем остальном ясности не было. В отличие от своей скельско-галвинской подруги, которая открыто демонстрировала свою приверженность язычеству и колдовским ритуалам, Роуэн в Нессе избрал другую линию поведения. В секретере – только деловые бумаги. Правда, мадам Эрмесен тоже открыто хранила в основном счета и расписки, но Мерсер не сомневался, что частную переписку Марсиаль Роуэн сжигает. Слишком здесь все аккуратно, слишком правильно. И никаких подозрительных статуй, картин, букетов из колдовских трав. На стенах лишь гравюры с какими-то старинными зданиями и руинами – Мерсеру показалось, что они изображают окрестности Нессы, затронутые землетрясением. Он осмотрел письменный стол – ничего особенного: серебряный прибор для чернил, стопка писчей бумаги под пресс-папье из дымчатого хрусталя. В ящике стола обнаружилась книга под названием «Monas Hierogluphia»,[8] изданная в Англии в конце прошлого века. Автором значился некий доктор Джон Ди, и, насколько мог судить Мерсер, в ней рассказывалось именно о том, о чем он сам недавно говорил Анкрен, – о шифрах и символах. Мерсер убрал книгу на место и прошел в библиотеку. О человеке многое может сказать то, что он читает. Мерсер знал тьму подобных случаев, последний на его памяти – с Магдалиной Бергамин. Но библиотека вдохновляла не больше, чем кабинет. Книгами были заняты три больших шкафа, некоторые Мерсеру были знакомы, в том числе – по дому мадам Эрмесен, но лишь те, что касались карнионской поэзии, особенно древней. Только здесь книг было больше – начиная от «Carmina» брата Ширы, антологии, которую можно было найти в доме любого образованного жителя Нессы. Но были и весьма редкие издания, вероятно выходившие очень малым тиражом, например пресловутый «Апокриф святого Хамдира». Мерсер немало слышал об этом древнем памятнике мистической поэзии, но не предполагал, чтоб тот когда-нибудь распространялся иначе чем в списках. «Лоция» преподобной Урсулы Скельской – полузапретный богословско-математический трактат – тоже здесь имелась. Было несколько переплетенных рукописей – их Мерсер просмотрел с особым вниманием. Такие, как «О старых семьях Карнионы» или «Фамильная хроника Роуэнов», он не отказался бы прочесть от корки до корки, если бы было время. Но интересы хозяина дома не ограничивались карнионскими древностями. Немало было книг иностранных авторов, среди них сочинения того же Джона Ди, некоего Роберта Фладда – этот был представлен больше всего. Такие имена, как Корнелий Агриппа, Джироламо Кардан, ничего не говорили Мерсеру, но, похоже, писали они об оккультной философии, алхимии, магии чисел, тайных знаниях, полученных от небесных ангелов и духов стихий, а также заклинаниях и ритуалах, с помощью коих надлежало их вызывать. О том же повествовали книги, где автор не был указан, – «Ключи Соломона», «Христианская каббала», «Fama».[9] Неизвестно, занимался ли Роуэн тайными науками, – доказательств тому не было, но он серьезно о них читал. Вероятно, он не притворялся в Галвине, когда говорил, будто женская магия заключена в действии, а мужская – в слове. Слов тут было написано более чем достаточно, и почти сплошь мужчинами.

Удивительно другое. Эти книги были выпущены открыто, с указанием городов и имен издателей. Как будто церковная цензура им не указ, а инквизиции не существует. А Мерсеру было хорошо известно, что это не так. Значит, все они были разрешены к публикации в Англии, Франции, Германии, Богемии – и здесь, в Эрде-и-Карнионе. Неужто Вендель был прав, утверждая, что большинство служителей Церкви нынче не верит в существование магии?

Однако ни среди печатных книг, ни среди манускриптов Мерсер не увидел тех, что предполагал найти.

До него донеслось негромкое восклицание. Мерсер обернулся. Анкрен вернулась из спальни в кабинет.

– Что такое?

– Там, в спальне, тоже зеркало. И большое, во весь рост. Я и думаю: а это здесь зачем? И – странно…

Мерсер тоже заметил: в углу кабинета, на резной консоли, стоит темное круглое зеркало, вдвинутое в стенную нишу, но не обратил на него особого внимания. А вот женщина никогда не преминет заглянуть в зеркало, даже если умеет менять личины, как платья…

Отражение и в самом деле было чересчур темным, даже для погруженной в полумрак комнаты, и, приглядевшись, Мерсер понял, что виной тому не освещение, а само зеркало. С явной неохотой он протянул руку и коснулся его поверхности. Так и есть. Вместо стекла его пальцы встретили гладко отполированный камень.

– Знаешь, что это такое? – тихо спросил он.

– Камень, очень похожий на тот, из которого выстроена часовня Оранов… то есть Роуэнов.

– Это я и сам вижу. Но что обозначает этот каменный кристалл?

Анкрен отвернулась, словно ей было неловко говорить.

– Зеркало Истины?

– Во всяком случае, его подобие. Но раз тебе известно название, ты, вероятно, знаешь, что Истинные зеркала использовались для того, чтобы вызвать силы, не принадлежащие нашему миру. Беда в том, что отвечали на зов совсем не те, кого чаяли увидеть.

– Значит, зеркало, уничтоженное в Брошенной часовне, не было последним?

– Не знаю. Я уже сказал: это зеркало – не Истинное, оно только похоже на него. Но в таких делах сходство не менее важно, чем тождество.

– Выражайся яснее.

– Яснее не получается. Но Роуэн знает больше, чем я предполагал, прочитав его письма. Он не просто хочет вернуть фамильное сокровище, а собирается использовать Камень Захарии. То, что он обладает не полным знанием, а его обрывками, не облегчает положения. Вопрос в том, откуда он получил эти обрывки знаний. Вычитал из книг, собранных в библиотеке? Но кто ему подсказал, что нужно читать? Мне следовало бы самому прочесть эти книги. Однако на это ушли бы месяцы, а то и годы…

– Значит, нужно искать того, кто подсказал.

– Ты права. Тем более, сдается мне, искать не придется далеко. Уходим. Как порядочные люди – загасив свечу и заперев за собой дверь.

* * *

И еще один поступок, подобающий порядочному человеку, Мерсер совершил на следующий день. Купил полдюжины бутылок скельского, хлеба, ветчины и вязку копченой рыбы.

– Мы, по-моему, не совершили ничего, что стоило отмечать пиршеством, – сказала Анкрен.

– А здесь не все для нас. Имеется сосед, джентльмен в несчастии, который в прошлый раз поил меня вином из своих запасов.

– И ты решил победить его в благородстве. И ради этого оставляешь женщину коротать ночь в одиночестве. Все вы одинаковы – забываете нас ради выпивки, трепа и азартных игр.

– Бесконечные шашки – действительно любопытная игра. Хотя и не для всякого игрока. А что до всего остального… Может, у меня особый интерес к историям про осужденных женщин, которых удалось выкупить… Скажи лучше, что тебе оставить – рыбу или ветчину?

– Ветчину. Вы пить будете больше, так что заливайте жажду.

Савер Вайя был вполне доволен предложенным угощением. И не удивлен. Словно бы ничего иного он от соседа и не ожидал.

– Смотрю, ваши обстоятельства не так плохи, – сказал он, сдирая зубами шкурку с рыбины, пока Мерсер откупоривал бутылку.

– Даже среди невзгод случаются перемены к лучшему, – неопределенно отозвался Мерсер.

Вайя подхватил:

– Верно! Взять хотя бы меня. Разорен, потерял дом и кров, живу на нищенскую ренту, но иногда всплывают какие-то старые должники, помогающие разнообразить это скудное существование. К несчастью, никого из них сейчас нет в Нессе.

– Что же с вами случилось? Вы владели каким-то предприятием?

– Множество дворян в Нессе владеет предприятиями. И некоторые успешно ими управляют. Я не из их числа. Меня с юности интересовали другие вещи, кажется, я уже говорил об этом…

Глядя, как он пьет, Мерсер вспомнил, что, направляясь к Саверу, пожалел, что не знает снадобья, развязывающего язык, – уверяют, что есть такие. Но, видимо, оно не понадобится. Чтобы избежать разговора о своем разорении, Вайя ухватится за любую другую тему.

– Неужели философия требует столько расходов?

– Философия – нет, а путешествия – да.

– Так вам пришлось путешествовать?

– Да. И отнюдь не по торговым делам. – Вайя пил, жевал, глаза его туманились. – По окончании университета я понял, что чтения книг мне недостаточно. Я должен был увидеть воочию то, что там описано. Войти в дома и жилища, еще помнящие шаги и голоса мудрецов, приоткрывших нам сокровенные тайны, сокрытые тысячелетиями. Пройти по их следам, прикоснуться к их рукописям… а может быть, встретиться с их наследниками, быть принятым в число посвященных. Об этом мы мечтали с друзьями еще в годы учения, но каждый избрал собственный путь. Я уехал на восток.

– Что ж, ex Orinte lux,[10] недаром так говорят.

Вайя усмехнулся.

– Не на тот Восток. На восток Европы. В Богемию. В город, который считается порогом между нашим миром и иным, где в конце прошлого века под рукой императора-философа собрались величайшие адепты и чудеса были обычны, как утренняя месса. Потом я собирался поехать в Германию, страну, еще хранящую память об Агриппе Неттесгеймском и Парацельсе, страну розенкрейцеров. А главной целью моего паломничества должна была стать Англия: Лондон, Кембридж, Мортлейк… все места, где творил последний в мире королевский маг… Боже, какой я был идиот! – Он рассмеялся так, что едва не подавился. – Где я вздумал искать сокровенную мудрость! И когда!

– Но ведь эти знания не запретны?

– О нет. Сейчас просвещенные времена. Инквизиция занимается ведьмами, но не трогает адептов. Со стороны Церкви я ничего не опасался – и был прав. Я ошибся в другом. Родившись в Карнионе, которая последние десятилетия жила благополучно и давно не знала потрясений, я решил, что в других странах дела обстоят так же. Конечно, я слышал о Тридцатилетней войне, о гражданских междоусобицах в Англии и Франции. Но я полагал: война – сама по себе, ученые занятия – сами по себе, не так ли? – Он снова сделал перерыв, ломая хлеб. – Это было совсем не так. Уже в Праге я понял, что с тех пор, как скончался император Рудольф, там не столько искали эликсир вечной жизни, занимались нумерологией и отслеживали ход светил, сколько резали протестантов. Но я не мог так быстро разочароваться в своих упованиях. Я уехал в Германию… и тем усугубил свою ошибку. Тамошние земли еще больше пострадали от войны, голода и чумы. Вместо рыцарей Розы и Креста я встретил лишь рыцарей удачи. А такой нищеты и злобы в людях я не видел ни до, ни после. Германия исцелила меня от иллюзий, хоть и нанесла урон моему кошельку. В Англию я не поплыл. Да, я не увидел чудесного зеркала из черного камня, посредством коего Джон Ди общался с духами, и красного кристалла, врученного доктору ангелом света… но я остался жив. Вот так, сударь мой. Мы все выпили.

– Не беспокойтесь, я откупорю другую бутылку.

– Так о чем я? Я возвратился в Нессу и занялся делами. Увы, они были в полном расстройстве. Мануфактура, унаследованная мною от родителей, перестала приносить доход, требовалось вложение капиталов… Я взял залог в банке… Нетрудно догадаться, чем это кончилось.

– Увы. И насколько я помню, одного из ваших друзей уже не было в живых, а другой повел себя не лучшим образом. Кстати, я запамятовал, как его звали, мы оба выпили в тот вечер. Кажется, Стефан Вендель?

Он сам не знал, почему назвал это имя, – подразумевалось, что ответ будет другим. И все же не мешало бросить пробный камень.

– Вендель? – Вайя нахмурился, потом рассмеялся. – Стефан Вендель. Надо же, инициалы как у меня. Не припомню, чтоб я слышал это имя. Вы и впрямь нашли его на дне бутылки.

– Что же, если вы хотите сохранить имя бывшего друга в тайне, не говорите.

– Отчего же? По крайней мере, эти знания – не тайные. Его зовут Марсиаль Роуэн.

3. Встречи. Полицейские

«От Флана Гарба – Мерсеру. Январь 1663 г.

Вот и прибыли в наш город судьи грозные. Честно говоря, последние дни я сам хотел, чтобы они приехали как можно быстрее – тогда скорее все и кончится. Покуда события разворачиваются, как ты говорил. Я имею об этом представление, поскольку пришлось выступать свидетелем. Возглавляет комиссию прокурор Скельского уголовного суда, все прочие служители закона – тоже лица светские. Пока что вопросы о колдовстве и магии не рассматриваются, идет следствие по делу об убийстве, благо и этого достаточно для смертного приговора. Мой молодой господин горит желанием воздать по заслугам тем, кто отравил его отца, и комиссия на нынешний день занята обстоятельствами кончины Лейланда Орана. Карвер Оран, как преданный и почтительный сын, отдал этому все силы и внимание. Ограбление часовни, кажется, вовсе его не волнует, хотя ни отец Тирон, ни я не скрыли случившегося. Но и без этого, и без обвинений в колдовстве, а также в убийствах, совершенных в Скеле, исход дела представляется предрешенным. По крайней мере, для Вьерны Дюльман-Эрмесен. Ибо остальные, действительно без всяких пыток, признают свою вину во всем – и еще сверх того. День и ночь они проливают слезы раскаяния и умоляют лишь об одном – сохранить им жизнь. И хотя сие знаменует торжество справедливости, смотреть на них как-то противно. Вьерна Дюльман, однако, отрицает все, а показания сообщников, по ее словам, есть следствие сговора преступников, задавшихся целью погубить ее – единственное невинное существо в этом порочном обществе. Говорит она с большой силой убеждения, и если бы я сам не присутствовал при многих событиях, то мог бы ей поверить. Но сомневаюсь, чтоб ее утверждения произвели большое впечатление на следователей и прокурора. Они, в силу опыта, наверняка и не такое слышали. Тем не менее, если Вьерна Дюльман будет так упорствовать, одним обвинением в убийстве дело не ограничится. Уже прозвучали слова о «дьявольской одержимости» преступницы, и ходят слухи, что из Скеля вызван эксперт по этому вопросу. В таком случае дойдет и до допроса с пристрастием. Но как бы то ни было, судьбу Вьерны Дюльман уже ничего не изменит, взойдет ли она на плаху как убийца или дьяволопоклонница – итог будет один».

Последние фразы, по мнению Мерсера, были написаны ради красного словца. Главным был предыдущий пассаж, из-за которого письмо и отправлялось. Предупреждение: хотя следствие идет, по-настоящему оно не начиналось. Хотя у послания Гарба было меньше шансов попасться в руки излишне внимательных читателей, чем у отправленных обычной почтой, управляющий Оранов проявил в изложении достойную осторожность.

Что ж, примем к сведению.

С начала Масленой недели в Нессе зарядили дожди. Это считалось дурной приметой, но не настолько, чтоб из-за нее отменять праздник. Только разряженные процессии старались подгадать, когда в просветах между ливнями можно будет прошлепать по блестящим от воды мостовым. Особо упорных не смущала и грязь, с урчанием стремившаяся по канавам к реке и дальше, к морю. Часто они спотыкались, падали, измазывали карнавальный костюм, бранились на чем свет стоит, но затем утраченное праздничное настроение неизменно возвращалось. Неважно, что было причиной – удачное падение соседа, мелькнувшая из-под маски смазливая мордашка, цветные огни фейерверков. По вечерам от шутих и огней в Нессе стоял такой грохот, что казалось, будто город подвергается артиллерийскому обстрелу.

Несмотря на то что солнце редко показывалось из-за набрякших водой облаков и дневной свет имел тусклую зеленоватую окраску, стало заметно теплее. Февраль в Нессе – это уже весна. И ряженые прикалывали к одежде букетики ранних цветов – примул, ландышей, фиалок. Нет, что ни говори, настоящий праздник дождями не испортишь. И все же большей частью веселье было загнано под крыши – под новенькую черепицу богатых особняков, где за оконными стеклами в золотом мареве тысяч свечей мелькают изящные тени танцующих, под промокшую солому, укрывающую от ветра портовые таверны, где в подслеповатые окна вместе с дождем влетают брызги прибоя и прогнившие половицы прогибаются под тяжелыми матросскими сапогами.

Так было и во дворце Убальдина. Благородные господа и дамы в затруднительных обстоятельствах желали веселиться, несмотря на дождь, грязь, отсутствие денег и видов на будущее. В дождливую погоду наличие крыши над головой, которая вдобавок не течет, – достаточный повод для радости. И в большом зале, занимавшем значительную часть первого этажа, был дан бал. Никто не желал вспоминать, сколько золота, драгоценностей, бархата, парчи и шитья видел этот зал во время оно, но при случае здесь не преминули бы напомнить, что публика на празднике собралась не менее знатного происхождения, чем при жизни адмирала, а то и поболее. Это – главное. Неважно, что люстры и канделябры сменились смоляными факелами и жаровнями, а мебель представлена скамейками и сбитыми из досок столами. Зато на столах стояло угощение: жареные каштаны, мелкая рыбешка, хлеб, мандарины, полдюжины кувшинов красного вина. Явились даже музыканты – сами пришли, в надежде на ужин и выпивку, или их пригласили, наобещав с три короба, Мерсер не знал.

Часть дворцовых жителей отплясывала по вдребезги разбитому паркету под бубен, волынку и скрипку; а те, кто жаждал не танцев, а песен, собрались в углу вокруг какого-то местного менестреля, вооруженного мандолиной, и подпевали ему нестройными голосами. Дождь лупил по крыше дворца и барабанил по крытым галереям, издалека, из-за реки, доносились треск и уханье – там тучи разошлись и в ночное небо летели шутихи, осыпая зрителей огненными слезами. Тени плясали на стенах, более яркие и четкие, чем осыпавшиеся фрески. По сторонам зала во тьму уходили беломраморные лестницы. На одной из них Мерсер заметил Анкрен. Она вполне освоилась во дворце, свела знакомство с его обитательницами, ходила с ними к колодцу за водой для постирушек, помогала менять пеленки и готовить похлебку, выслушивала их жалобы и сплетни, короче, умудрилась стать незаметной, не прибегая к умению наводить морок. И сейчас на нее никто не оглянулся. Она неспешно спускалась, прислушиваясь к песням, раздававшимся из-под лестницы. Это были и модные попевки, любимые и в салонах, и в кабаках, и старинные баллады – но не утонченные поэтические творения, что могли бы подхватить мадам Эрмесен и ее подруги, или вовсе уж древние сочинения брата Ширы. Выбирали что-нибудь попроще и душещипательнее. Вроде «Кровавой Масленицы».

Мертвецы на прибрежном песке,

Разгорелся пожар вдалеке,

В Нессе пушки палят,

В Нессе цепи гремят

И вода покраснела в реке…

– А почему Масленица – кровавая? – спросила Анкрен, подойдя.

– Здесь как-то был мятеж, аккурат на Масленой неделе. И подавляли его большой кровью.

– Ну вот, а говорят, здесь края мирные, потрясений давно не было.

– Это случилось лет двести назад. По местным понятиям – тоже не очень давно. Потанцуем?

– Нет. Не люблю.

– Я думал – все женщины любят танцы.

– Я танцевать не люблю. А смотреть, как другие пляшут, – отчего же нет?

Плясали с упоением, вряд ли испытанным на балах в богатых домах и дворцах. Там была другая музыка, другие танцы – медленные, чинные, благопристойные. Здесь музыканты наяривали то, что привыкли играть в домах простонародья, на постоялых дворах; и обитатели дворца нисколько против этого не возражали. Они то кружились, разбившись на пары и яростно притоптывая, то неслись в хороводе, крепко взявшись за руки: неверная жена, оскорбленный муж, его соперник, успевший залечить пустяковую рану, разнимавший их привратник – он следил здесь за порядком, но не видел причины, почему нельзя и ему повеселиться, и многие другие. А те, кто устал или предпочитал, как Анкрен, смотреть, стояли кругом и хлопали в ладоши. В отличие от городских празднеств, танцующие были без масок – какой смысл надевать их здесь, где все друг друга знают? Визжала, как щенок, скрипка в руках бельмастого старика; волынка, на которой дудел бледный сонный юноша, перекрывала голоса поющих. И низкорослая, грудастая и широкобедрая женщина (из тех, что называют «станок») все громче и чаще била в истертый бубен.

Мерсер нахмурился. Этот учащенный ритм напомнил ему о танцах в доме госпожи Эрмесен, о словах Роуэна. И хотя там тоже была другая музыка, было нечто общее…

Может быть, поэтому Анкрен не любит танцевать? Чтобы не поддаваться власти музыки и того, что она внушает?

Но Анкрен уже не было рядом. Она отошла к столу перекусить. Ради праздника она нарушила свое правило «Не ешь там, где живешь», да и вряд здесь можно было опасаться подвоха.

На ее место немедленно выдвинулся Савер Вайя – ради разнообразия без бутылки в руках. Не было необходимости таскать ее с собой, раз наливали у стола.

Мерсер посторонился. Когда он заходил за письмом Гарба в контору Оранов, то рядом с ней на улице приметил Савера. Причем тот поспешил скрыться за углом ближайшего дома. Можно было предположить, что Вайя ходил за своей рентой и не желал, чтоб его видели и покусились на деньги. И после того, как Роуэн его подставил, ничего удивительного, что Вайя держит остатки капитала в банке его врага. (Кстати, история с мануфактурой и разорением была правдива – Мерсер разузнал обиняком, но какую роль тут сыграл Роуэн, ему не могли сказать.) И все же предположения Анкрен, что Вайя шпионит за соседями, стали казаться Мерсеру не совсем безосновательными.

– Празднуем? – спросил Вайя.

– Празднуем. А вы разве нет?

– Годы уже не те. И повидал я много Маслениц – в Карнионе и за границей, и в Эрде… Между прочим, об Эрде… Вы тут как-то в разговоре упомянули имя Вендель. И я никак не мог вспомнить, где я его слышал.

– И где же? – безразлично спросил Мерсер.

– Да в Эрде же! – жизнерадостно выкрикнул Вайя, так что окружающие обернулись. – Я на какое-то время застрял в Эрденоне и от скуки кое-что почитал по тамошней истории. Имя Вендель довольно часто встречается в династии Йосселингов… то есть встречалось, они же все вымерли…

– Раз вымерли, это был явно не тот Вендель…

Рядом снова возникла Анкрен – с глиняной кружкой в одной руке и горстью очищенных каштанов в другой. Для нее это угощение карнионского простонародья должно быть внове, подумал Мерсер. В Эрде каштаны не растут, разве что в Свантере их можно увидеть, но это конские каштаны, плоды которых в пищу не идут.

– И как тебе на вкус? – полюбопытствовал он.

– Ничего… Похоже на жареные бататы.

– Это что такое?

– Клубни, их в Дальних Колониях выращивают, у нас пока не прижились.

– Я знаю, в Англии это едят, – вклинился Вайя. – Я читал.

– Вот ведь какие эти англичане просвещенные: чай пьют, бататы кушают… – Анкрен отправила в рот последний каштан. – Я передумала. Давай потанцуем. – Она сунула кружку Саверу. – Пейте, сударь, там еще много.

Хоровод к тому времени снова распался на пары. Мерсер подхватил ее, и они присоединились к танцующим.

Анкрен не лгала – она танцевала не слишком хорошо, а местных танцев, вероятно, не знала вовсе. И в настоящем бальном зале это было бы заметно. Здесь же она сумела достаточно подладиться к партнеру, чтоб не оборачивались окружающие.

– С чего ты вдруг решила пуститься в пляс?

– Хотела узнать, что такого тебе сказал наш сосед. Но чтоб он не слышал.

– Он меня озадачил… Это что, было так заметно?

– Для других – нет. Но я тебя немного знаю.

Скрипка взвизгнула, как обиженная кошка, и волынка ответила ей утробным воем. Похоже, музыкантов выругали за то, что они играют слишком тихо и слишком медленно.

– Здесь говорить нельзя, только орать. Уйдем?

Анкрен кивнула. Рассекая толпу, они пробрались к лестнице, но Мерсер не пожелал там оставаться, а уверенно двинулся наверх.

– Захотел проверить наш тайник? – спросила Анкрен.

Хотя Мерсер предупреждал ее, что во дворце Убальдина на время отсутствия нежелательно оставлять что-либо ценное, он сам вынужден был признать, что таскать постоянно с собой «аптечку» и балестр было невозможно. Они с Анкрен частично расчистили от завалов пустующую ванную комнату и устроили там тайник, снова присыпав его камнями и штукатуркой.

– Нет. Хочу обсудить с тобой то, что услышал от Савера. – Он пересказал сообщения про Венделя и с досадой добавил: – Неужели и он посягает на герцогскую власть? Этого нам только не хватало. Еще один претендент на титул герцога Эрдского – уже чересчур.

– С чего ты взял, что он из недобитых Йосселингов? Из-за имени? Оно не столь уж редкое. И с чего бы ему посягать на титул? Я знаю о событиях смуты в основном от тебя, но, насколько я понимаю, гражданская война началась именно из-за пресечения династии. В годы, когда самозванец, претендующий на кровное родство с Йосселингами, мог бы добиться успеха, таковые не появлялись, а сейчас – какой смысл?

– Ты не совсем права насчет того, что они не появлялись. Вирс-Вердер утверждал, будто он в дальнем родстве с Йосселингами.

– Но не прямой потомок династии! Даже Олленше-Тевлис, при всей его дурости, не претендует на то, что он Йосселинг.

– Но откуда взялось это имя? А «Стефан», кажется, значит «увенчанный». Тоже знак?

– Совпадение.

– Не верю я в совпадения. Их слишком много. В этом деле все связано и все не случайно.

– А на мой взгляд, здесь все связано и все случайно. Если придавать такое значение именам, тогда ты должен быть наемником, и никем иным. Но мы знаем, что это имя выбрал ты сам, а в действительности ты – Арвад Тальви, не так ли? И – признайся – тебя это так задевает, потому что только ты, хоть и не Йосселинг, мог быть сейчас законным герцогом Эрдским?

– Ошибаешься. Если я не стал возвращать владения Тальви, то до герцогского титула мне и вовсе дела нет.

– Угу. Не хочешь становиться в один ряд с претендентами.

– Ничего ты не поняла! – Мерсер умолк, не желая давать волю раздражению. В наступившей тишине снова прокатился раскатистый треск – на этот раз со стороны порта – и вопли.

Анкрен выглянула в окно.

– Дождь перестал. Как бы они там пожара не учинили. Зря думают, что в сырую погоду пожаров не бывает.

То, что она поспешила сменить тему, насколько знал Мерсер ее характер, означало попытку примирения. И Мерсер ею воспользовался.

– Ты ничего не сказала о письме Гарба.

– А что говорить. Ни Вендель, ни Роуэн там не упоминаются.

– Вряд ли Гарб мог написать об этом напрямую.

– Он достаточно умен, чтобы дать понять обиняком.

– Согласен. Значит, их фамилии в самом деле не всплывали.

– И Роуэн может благополучно вернуться в Нессу. Так что же он медлит?

– На его месте я бы вернулся именно на этих днях, – медленно произнес Мерсер. – Незаметно. Пока в Нессе все заняты чем угодно, а не особой Марсиаля Роуэна.

– Кроме нас с тобой.

– Кроме нас.

Они посмотрели друг на друга. Анкрен, как водится, не выдержала первой.

– Так что ж мы сидим? Пойдем и проверим.

На сей раз Мерсер не склонен был оспаривать ее стремление чуть что срываться с места и бежать навстречу событиям.

– Хорошо. Только нужно достать оружие. И в эту ночь я – не обессудь – надену маску.

На улицах было множество народу. Больше, может быть, чем в масленичные ночи других лет. Люди обрадовались перерыву между ливнями и поспешили выбраться из четырех стен на волю. Почти все были в масках, и в отличие от Фораннана, где предпочитали личины зверей, птиц или бесов, здесь надевали маски бархатные, шелковые или кожаные, всех возможных цветов. Они были больше, чем маски «повседневные», закрывали три четверти лица и зачастую украшались золотом, серебром, бисером или бахромой. Особенно женщины усердствовали по этой части. Даже самые бедные весь год откладывали деньги на маску и наряд, а так как вкусы у горожанок разных сословий были примерно одинаковые, то в Нессе сетовали, что во время Масленицы невозможно отличить знатную даму от торговки апельсинами. Впрочем, жалобы эти звучали не очень искренне.

Воздух был влажен, и порывы ветра добавляли в него пронзительный запах морской соли, нежный аромат зацветающих садов, чад жареного мяса и рыбы. Доносил ветер и обрывки песен. «Кровавую Масленицу» орали и здесь, но справедливости ради надо заметить, что ночные гуляки предпочитали что-нибудь более легкомысленное.

Поцелуй – и в седло!

Все что было – прошло.

Нет на свете того, что было.

Супостата рубя, я забуду тебя.

А меня ты уже забыла…

Залихватская солдатская сменилась песней фораннанских студентов:

По Вергилию с Горацием

Не тоскуй, душа гулящая.

Пошумели славно, братцы, мы,

Стихоплеты негодящие.

Кончилась гульба веселая.

Мы не принцы, не чудовища,

И теперь свобода голая —

Наша сила и сокровище…

По голосам, однако, было ясно, что до окончания «гульбы веселой» еще очень далеко. Излюбленных на Севере песен портовых городов слышно не было. Но Мерсер вспоминал не их, а странные вирши, которые слышал в Галвине.

Кровь бежит струей неровной

Из расщелины земли.

Над высокой башней мгла,

Там змея грызет орла,

В глыбе льда огонь пылает,

Месяц ветром унесло,

Солнце черное взошло,

Лес округу покидает.

Этот французский пиит тоже искал выход в иные миры? Или просто записал свой горячечный бред?

К песням присоединялся треск шутих, озарявших на краткий миг мокрые улицы огненно-золотым или призрачно-голубым светом. Когда Мерсер и Анкрен переходили мост через Ганделайн, палить начали одновременно со стороны купеческих особняков и дворца графов Несских – целая канонада в глухое черное небо, расцветившая его огромными пылающими звездами. Обернувшись, Мерсер увидел рядом не Анкрен в скромном платье и плаще, а статную красавицу в наряде из переливчатых шелков. Нити драгоценных камней, мерцавших среди сполохов света, были вплетены в ее волосы, обвивали шею и запястья. К вырезу платья был приколот круглый лохматый цветок. По этому цветку только и можно было ее узнать. Анкрен улыбалась, довольная шуткой. Но когда мост остался позади и набережная погрузилась во тьму, разряженная красавица исчезла. Оставалось уповать, что выходка Анкрен осталась незамеченной. Мерсер не стал ее попрекать. Для нее карнионские праздники были внове и еще доставляли удовольствие.

На улице, где располагался дом Роуэна, их встретили тишина и безлюдье. Гул праздника едва долетал от набережной, прочие звуки увязали среди деревьев и ограждающих особняки высоких стен. И тихо было в самом доме – как в ту ночь, когда Анкрен усыпила всех его обитателей.

Таким дом выглядел с фасада. Но когда они обогнули его и оказались в переулке за садом, Мерсеру померещилось, будто из занавешенного окна второго этажа сочится узкая полоска света.

– Кабинет, – сказала Анкрен.

Значит, не померещилось.

– Может, слуги убираются?

– В такой час? – она тихо фыркнула. – Это либо хозяин, либо непрошеные гости… вроде нас с тобой.

– Можно проверить. Балестр я взял, а стена в сад не очень высока.

– Ты что, по драке соскучился? Кто бы там ни был, он не спит. Сейчас моя очередь. Обойдусь без драки… и без оружия.

Мерсер задумался. Он предпочел бы сам заглянуть в кабинет Роуэна, но, вероятно, Анкрен права. Что она собиралась показать обитателям дома – кошку? Сову? Она говорила, что представлять животных ей труднее всего, но на недолгий срок и в случае необходимости она может это сделать. Да и ему было бы любопытно на это поглядеть…

Но Анкрен, словно угадав его мысли, попросила:

– Не надо смотреть. Лучше обойди переулок.

И снова он признал ее правоту. Если держаться у стены, из кабинета их вряд ли можно увидеть – Мерсер успел в этом убедиться, но припозднившийся гуляка в качестве свидетеля был совершенно ни к чему.

Предосторожность оказалась отнюдь не лишней. Пройдя вдоль стены по направлению к улице Прядильщиц, Мерсер увидел за углом человека. Только вряд ли это был гуляка. Он также смотрел на окно особняка, стремясь при этом держаться в тени. Под длинным плащом, несомненно, имелась шпага, лицо прикрывала простая кожаная маска. Не столько беглец с карнавала, сколько наемный убийца из тех, что работают в одиночку, – а в Нессе таких предостаточно. В равной мере он мог быть подослан к Роуэну – кем угодно: Карвером Ораном, не желавшим вовлекать инквизицию в личные счеты, кем-то из конкурентов, Советом Двадцати Девяти, опасавшимся, что уважаемое в Нессе имя будет втянуто в скандальный процесс… – и мог служить Роуэну, поскольку просвещенный промышленник, несомненно, был связан с уголовным миром. Только не вор, выглядывающий добычу. Вор на дело со шпагой не пойдет.

Кем бы ни был человек у ограды, слухом он отличался отменным. Мерсер передвигался тихо, но тот безошибочно повернулся в его сторону. Сделал шаг вперед, готовясь вытащить шпагу. Мерсер легко мог его пристрелить – и не поднимая шума, но не желал убивать, не выяснив сперва, кто это такой. Неизвестный тоже медлил нападать, возможно, по тем же причинам. Он стоял, набычившись, силясь разглядеть, кто находится против него, и что-то знакомое почудилось Мерсеру в его высокой, широкоплечей, несколько тяжеловатой фигуре. Тем временем позади него, как тень в глубине тени, возникла еще одна фигура. Женская.

Анкрен не взяла с собой оружия. Но Мерсер был свидетелем, что при случае она прекрасно способна без него обойтись.

Она кидается в драку без оружия…

Последний такой случай был в Эрденоне, когда…

– Анкрен, это Форсети!

Мерсер говорил тихо, но оба его услышали. Тень за спиной начальника тайной полиции Эрда как-то неуловимо ушла в сторону. Форсети оглянулся, всматриваясь во тьму, и сухо произнес:

– Пора бы и узнавать свое начальство. Хотя приятно сознавать, что не я один здесь занят делом. – Он повернулся к Мерсеру. – А вы? – Похоже, Мерсера он не узнал.

Тот снял маску, и Форсети кивнул.

– Продолжаете работать на Оранов?

– Можно сказать и так.

– Похоже, нам надо поговорить. Тем более что для слежки нас слишком много, а для штурма – слишком мало. Идемте, нас сменят.

Анкрен не спешила показаться, и Мерсер сделал ей знак следовать за ними. Сам он был несколько озадачен. Одно дело, когда Форсети посылает агента в другую провинцию, и совсем другое, когда он действует сам, да еще, по-видимому, не один.

Не один. Стоило пройти несколько шагов по улице Прядильщиц, как навстречу выступил некий малый в таком же, как у Форсети, плаще и надвинутой до носа шляпе. И хотя лица рассмотреть было нельзя, Мерсер поклялся бы, что до приезда в Нессу малый таскал поверх мундира красную перевязь. Повинуясь Форсети, он последовал в переулок, несомненно, чтобы занять место под окном Роуэна. И, как только расстояние от этого окна позволило заговорить, не понижая голос до шепота, Форсети сказал:

– Анкрен, я получил твое послание.

Мерсер с неудовольствием отметил, что капитан обращается к ней на «ты». Вдобавок из этого обращения следовало, что она назвалась Форсети не Гердой Григан, как обычно в общении с посторонними, но Анкрен, что тоже не было настоящим именем, однако предполагало некую степень доверия. Ответ Анкрен несколько его утешил.

– Отрадно, – сухо произнесла она. – Только зачем было приезжать?

– Я бы не приехал, если б верил, что Роуэн направится в Эрдскую провинцию. Но я в этом усомнился. И оказался прав.

– Капитан, Роуэн вернулся? – вмешался Мерсер. – Или вы приберегаете эти сведения для себя?

– У меня есть основания считать, что он вернулся. Вчера мы видели, как во двор въехала карета. Правда, кто был внутри, рассмотреть не удалось. Но карета из этих, из новых. Места там достаточно для дюжины человек.

Анкрен едва заметно улыбнулась: вспомнила Аллеву и несуществующий экипаж того же фасона.

– Роуэн имеет обыкновение таскать с собой портшез, – сказал Мерсер.

– Но портшез должен ведь кто-то носить. А при карете были только форейтор или слуга на запятках.

– В Галвине его сопровождали четверо. По меньшей мере. – О Венделе, который тоже находился в Галвине в это время, Мерсер умолчал. Он не знал, написала ли о нем Анкрен в своем донесении, однако предполагал, что нет.

Они вышли на набережную. Наступали предутренние часы, и праздничное буйство сходило на нет. Но в тот самый миг, когда перед ними черным лаком блеснула река, на другом берегу припозднившиеся весельчаки попытались возобновить фейерверк. Но что-то у них не получилось. За треском и шипением последовала не яркая вспышка, а вой разочарования.

Форсети вздрогнул от неожиданности, стянул маску.

– Черт знает что… Никак не могу привыкнуть к здешним развлечениям, – оправдываясь, произнес он. – По мне – если грохот и стрельба, значит, взрывают и стреляют. Представляю, сколько преступлений можно совершить незаметно под прикрытием праздничного шума.

– Кстати, о преступлениях. Вы так и не ответили, зачем приехали в Нессу, да еще так спешно. По Фораннанской дороге скакали, верно?

– Верно. На других дорогах еще снег… А зачем – вы что, слепой, Мерсер? Мне нужен Роуэн.

– Как же вы собираетесь его арестовать? У вас нет власти в Карнионе.

– Я лично не могу. Но здешняя полиция может. И если договориться с сенатом о выдаче…

– Послушайте, господа, – заявила Анкрен, – вы так и будете стоять посреди мостовой и препираться?

– Можно найти какой-нибудь кабак, – сказал Мерсер. – По случаю карнавала они все открыты до утра.

– Не стоит. За двое суток мне здешний карнавал уже поперек глотки. – Наверняка отказ Форсети имел более веские основания, но полицейский предпочел о них не распространяться. – На улице тепло до неприличия, сядем и поговорим.

Сидеть, кроме как на парапете набережной, было негде. Туда Форсети и направился. От реки несло сыростью. Форсети извлек из-за пазухи плоскую флягу.

– Не печальтесь, что не попали в кабак. У меня есть кое-что получше местной кислятины. – Он отхлебнул из фляги и протянул ее Мерсеру.

– Чувствую, намечается мужской разговор, – сказала Анкрен. – Капитан, если у тебя нет сейчас для меня поручений, я уйду и попробую пару часов вздремнуть.

– Если твой друг не возражает…

– Конечно, иди, – согласился Мерсер.

– Ладно. Если что, Форсети, передай с Мерсером, как тебя найти.

Она повернулась и зашагала к мосту.

Мерсер взял у Форсети флягу и сделал глоток, предполагая, что там аквавита. Но это оказался коньяк. Недурно живет тайная полиция. Пить в маске было неудобно, Мерсер снял личину и встретился с осуждающим взглядом Форсети.

– И вы позволите ей идти по городу в одиночку, ночью, среди пьяной толпы?

Мерсер чуть не поперхнулся. От Форсети он ожидал чего угодно, кроме этого. Он вернул фляжку владельцу и заметил:

– Насколько я знаю, вам известно о способностях Анкрен, из-за которых она в большей безопасности, чем вы или я. И она не любит, когда ее опекают. А главное – с какой стати вы, заславший Анкрен в другую часть империи, по зимним дорогам, беретесь упрекать меня, что я позволяю ей ходить по ночным улицам? Это лицемерие, Форсети.

Мерсер несколько кривил душой. Если бы Анкрен не хотела уехать, черта с два Форсети сумел бы ее заставить. И полицейский должен был это понимать. Но тот сказал:

– У нас с Анкрен… или госпожой Григан, как она предпочитает себя называть, сугубо деловые отношения. У вас, как я понимаю, – нет.

Фраза насчет «сугубо деловых отношений» очень Мерсеру не понравилась, поскольку в прошлом году он слышал ее от Анкрен. Но он предпочел не развивать эту тему.

– Хорошо. Оставим это. Вернемся к тому, на чем прервались, – к вашему пребыванию в Нессе. В чем дело, если это не тайна?

– Разумеется, тайна. Но если я буду молчать, вы станете допытываться и помешаете мне. Отчасти я захотел приехать из сентиментальных соображений… Мои предки с материнской стороны вынуждены были бежать отсюда, и я никогда не видел Карнионы Прекрасной.

Мерсер понимающе кивнул. Про гонения на протестантов в Карнионе, более жестокие, чем где-либо в империи, он слышал. Это было странно, ибо вообще-то в Древней Земле были терпимы к иноверцам. Может быть, потому что другие иноверцы были еще и инородцами, а протестанты – своими. Так или иначе, если в других уделах империи они были ограниченным в правах меньшинством, то в Карнионе их не осталось вовсе.

– Но я не прошу вас поверить, будто человек способен гнать на курьерских через горы зимой только ради того, чтобы увидеть родину предков…

– Ну отчего же, – хмыкнул Мерсер. – По такой причине люди преодолевали преграды и посуровей дороги от Свантера в Фораннан.

– Шутки в сторону. Я не знаю, рассказала ли вам Анкрен о заговоре в Эрденоне…

– Без подробностей, – ответил Мерсер, не уточняя, что «заговор», по его сведениям, полностью придумал Форсети. Добавил только: – Но об аресте Олленше-Тевлисов мне известно.

– Допросив эту чудовищную пару, мать и сына, я убедился: они, безусловно, виновны и заслуживают наказания. Но никто из них, при всей злобности, не способен быть главой заговора. Иное дело – Роуэн. Он умен, образован, у него есть имущественные интересы в Эрдской провинции. Его отец был причастен к событиям смуты и потерял из-за этого значительную часть состояния. Стремление отомстить, а также вернуть себе деньги и положение способны толкнуть Марсиаля Роуэна на подготовку переворота в Эрде.

«Кроме того, Роуэн не уроженец Эрда, а предрассудки против карнионцев достаточно сильны. Форсети способен разыграть и эту карту», – подумал Мерсер, но промолчал.

– Если доказать связь между Роуэном и Тевлисами, получается вполне складная картина, – продолжал Форсети. – А связь эта несомненна. Роуэн-старший был банкиром и первого мужа, и любовника Агнессы Олленше. Не исключено, что Тевлис и Роуэн являются сводными братьями по матери…

Мерсер взглянул на Форсети с некоторым уважением. До такого выверта даже он не додумался. Между тем связь между Роуэнами и Тевлисами действительно существовала и носила имя Стефан Вендель. Но Форсети пока знать об этом ни к чему.

– А какое место в вашей картине отведено последователям святого Альдрика?

– Признаюсь, до недавнего времени я сам этого не понимал. Донесение госпожи Григан внесло ясность. Если Роуэн причастен к процессу в Галвине, связанному с дьявольской сектой, вероятно, секта в Эрденоне – тоже его творение.

Тут Мерсер не выдержал. И не только потому, что «секту в Эрденоне» он сам выдумал, как Форсети – заговор.

– Не вяжется, капитан. Альдрик Руккеркарт и Дагнальд с Вирс-Вердером были заклятыми врагами. Более того – если бы Вирс-Вердер не загубил Рика Без Исповеди и не подверг его посмертному поношению, того вряд ли бы сейчас считали святым.

– Вы думаете, генерал-губернатора это волнует? – спокойно спросил Форсети.

– Вряд ли. Так же, как вас. Значит, вы явились в Нессу, чтобы выторговать Роуэна у Совета Двадцати Девяти и устроить большой и красивый процесс. Не чета провинциальному судилищу в Галвине.

– Разумеется, сенату Нессы нет дела до происходящего в Эрдской провинции – сенаторы располагают большими деньгами, чем я мог бы им посулить. Но будет интереснее, если в обмен на выдачу Роуэна я предложу им какие-либо веские сведения.

– Какие?

– А вот это я собираюсь узнать с помощью Анкрен… госпожи Григан.

– Значит, вы рассчитывали встретиться с ней в Нессе?

– А вы как думали? Кто, кроме нее, способен, не прибегая к крайним мерам, вызнать всю подноготную Роуэна или любого другого человека? Такой агент, как она, – сущая находка для человека моей профессии и амбиций.

– Этим она и ценна для вас?

Форсети повертел в руках фляжку, которую держал, решил не допивать и убрал за пазуху.

– Послушайте, Мерсер. У меня нет прочной опоры в Эрде – ни влиятельной родни, ни денег, и вам это прекрасно известно. С помощью госпожи Григан я намереваюсь побить козырную карту. Ее необычные способности дают мне шанс возвыситься и удержать карьеру. Потому она, безусловно, ценна для меня.

Врет, подумал Мерсер. То есть, конечно, возвышения и власти он хочет, но в данном случае – врет от первого до последнего слова. Мерсер достаточно хорошо знал Форсети, чтобы понимать: тому по роду деятельности лучше предстать бездушным циником и жестоким карьеристом, но смерти подобно признаться, что у него есть слабости. Одну такую слабость угадать было несложно. Форсети упорно не отказывался от своей религии, хотя с карьерной точки зрения принятие католичества принесло бы ему большую выгоду. А вел он себя как совершеннейший безбожник и, вероятно, таковым и являлся. Стало быть, он не мог предать даже то, во что не верил.

В определенном смысле это делало Форсети более уязвимым. Но – для Мерсера – и более опасным.

– У меня есть предложение, – сказал он. – Я занимаюсь Роуэном частным образом, но ведь и вы здесь не вполне официально. Будет полезнее, если мы поможем друг другу.

– Какая выгода Карверу Орану, если я доберусь до Роуэна раньше вас?

– Сдается мне, Орану-младшему все равно, кто приговорит Роуэна к смерти – инквизиция, сенат Нессы или генерал-губернатор Эрда. Но прежде, чем Роуэн будет заключен в темницу, я хочу получить от него кое-какие сведения, событий в Эрде вовсе не касающиеся…

– Ага! Так у вас в этом деле личный интерес!

– Так же, как у вас. Поэтому я прошу ставить меня в известность о ваших действиях.

– А я что с этого буду иметь?

– То, что, по вашим же словам, дороже денег. Предположим, я расскажу, что Роуэну служат закоренелые преступники.

– Нашли, чем удивить. О милых южных обычаях искать себе домашних слуг в тюрьмах я наслышан.

– А если я назову имена и приметы?

– Это уже интереснее. Похоже, вы даром времени не теряли. Итак?

– Сначала договоримся, как будем держать связь. Тем паче и Анкрен просила ей об этом сообщить.

– Согласен. Я живу в гостинице «Ветка инжира», на Полотняной, под собственным именем. Со мной двое моих людей. Если меня не застанете, оставьте записку. Вы, как я понял, адрес свой и Анкрен сообщать не собираетесь?

– Не из лишней скрытности. Просто посторонний человек непременно вызовет там подозрение. Короче, завтра – или уже сегодня – кто-то из нас будет на Полотняной, а сейчас слушайте.

Он поведал Форсети все, что успел прочесть о Мати Валесе и Копченом Глазе, а также о моряке с татуированным лицом (возможно, он остался в живых), присовокупив, что, по его сведениям, Роуэна сопровождают не менее пяти подобных личностей. Если Джайлс Форсети ожидал услышать больше, он никак этого не выдал. Лишь заметил:

– Было бы весьма неплохо обзавестись агентом в порту Нессы.

Надо полагать, он рассчитывает, что этим агентом станет Анкрен. Черта с два, решил Мерсер. Даже если она сама этого захочет. С первого дня их знакомства он усвоил: все, что связано с морем и портами, Анкрен воспринимает крайне болезненно. Не исключено, что это напоминает о каких-то событиях ее замужней жизни – похоже, ее покойный благоверный был моряком и во Вдовий дом она поселилась с полным правом. Однако незачем бередить старые раны.

– И в порту, и на фабрике Роуэна, – сказал Мерсер. – Вдвоем мы не смогли бы уследить за всем, но впятером как-нибудь справимся.

– Но в праздники фабрика наверняка не работает.

– Вот поэтому ее легче сделать прибежищем наемников.

Мерсер видел, что слова его заставили Форсети задуматься. Он не был уверен в том, что утверждал, но проверить фабрику стоило. На этом они с Форсети попрощались, и Мерсер ушел. В какой-то мере это был доверительный жест – он не стал вызнавать, куда направится Форсети – в гостиницу или снова к дому Роуэна.

Несколько позже, с началом дня, ему показалось, что он перемудрил и подозрения в адрес Форсети были чрезмерными. Повлияли излишне театральные обстоятельства встречи: ночь, карнавал, фейерверк, маски на лицах… Даже если он не ошибся относительно истинного отношения Форсети к Анкрен, незачем усугублять его. Анкрен же и вовсе незачем об этом говорить.

Но кто придумал, что легко иметь дело с умными людьми?

Анкрен он сообщил, что они будут пока что действовать вместе с Форсети. Ей следует проследить за фабрикой Роуэна, а Мерсер отправится в «Ветку инжира».

– Надеюсь, что Форсети там. Должен он когда-нибудь спать?

– До чего вы, мужчины, любите все усложнять, – пробурчала Анкрен. – Чего мудрить – пробралась бы я в дом, узнала бы, там ли Вендель и Роуэн, так нет же, опять ходим-бродим вокруг да около…

– Вряд ли Форсети захочет, чтобы о твоем Даре узнали его люди. А если ты полезешь туда средь бела дня, этого не миновать.

Они вышли на галерею. Солнце почти не показывалось, сеялся мелкий дождь, и, несмотря на сырость, было душно, грудь закладывало. Почти все население дворца Убальдина, утомленное ночным весельем, еще почивало. Только дети скакали по мокрым плитам двора, и внизу, между покрытыми плесенью колоннами, перекатывались голоса женщин, выяснявших подробности какой-то мелкой покражи. Ничто не напоминало о бесконечном празднике, но к вечеру могли разгуляться и погода, и люди.

Они с Анкрен почти дошли до лестницы, когда что-то словно кольнуло Мерсера в спину. Он обернулся. На повороте галереи, под грязно-белым куполом, стоял Савер Вайя, совершенно трезвый, и пристально смотрел на них.

– Не любит он меня, – сказала Анкрен. Она тоже обернулась. – Хотя – наплевать.

Мерсер промолчал, удержавшись от замечания, что общество мужчины, который не любит Анкрен, ему удобнее, чем того, кто ее любит. Но это действительно чепуха. Поведение соседа не нравилось ему совсем по другой причине. У него были сведения, что Вайя не солгал о ссоре с Роуэном. Но воспоминания о старой дружбе способны пересилить обиду.

А еще вернее – деньги.

Которые у Роуэна имеются, а у Савера – нет. А вкусно есть и пить вино хочется не только на Масленицу.

– Будь осторожна, – сказал Мерсер.

– Кто бы предупреждал…

Но не возражала она – и хорошо. А фабрика Роуэна как место сегодняшнего пребывания Анкрен устраивала Мерсера не потому, что была далеко от гостиницы «Ветка инжира». С Форсети Анкрен так или иначе встретится. Не сегодня, так завтра. Галунная фабрика далеко от порта, вот что важно.

Договорились: если возникнет что-то заслуживающее внимания, Анкрен ищет Форсети или Мерсера через «Ветку инжира». Если же нет – возвращается во дворец Убальдина.

Гостиница, осчастливленная вниманием шефа тайной службы Эрда, располагалась на той же стороне Ганделайна, что и особняк Роуэнов, но ниже по течению реки, в части города менее фешенебельной и более шумной и оживленной. Как раз такое заведение, какое Форсети и следовало выбрать. По меркам Открытых Земель отличное, а с точки зрения жителей Нессы – просто неплохое. Всегда можно быть в курсе свежих городских сплетен. Но приходится мириться с тем, что и на тебя будут глазеть, – здесь народ бесцеремонный. Форсети в городе никому не известен, и его это обстоятельство смущать не должно.

Ганделайн – река не судоходная, и с городской набережной нельзя любоваться, как в Тримейне, гордыми парусниками и тяжелыми баржами. Но чем ближе к гавани, тем гуще поверхность реки заполнялась лодками рыбаков и скупщиков. Даже сейчас, когда большая торговля стояла, а люди развлекались. Кушать, знаете ли, хочется всегда, а в праздник особенно. Паруса лодок – черные, красные, полосатые – были свернуты либо, набрякнув от дождя, жалобно хлюпали на сыром ветру. Воздух делался густ от запаха рыбы, соли, дегтя и водорослей. Рыбой – а вовсе не инжиром – пахло в гостинице, но уже рыбой жареной, тушеной, а также бесчисленными карнионскими приправами к жаркому и рагу.

Однако Форсети либо перекусил спозаранку, либо не увлекался южной кухней. Мерсеру не пришлось его разыскивать – капитан встретился ему у самого входа в «Ветку инжира».

– Долго спите, Мерсер! – сердито сказал он. – Где Анкрен?

– У мануфактуры Роуэнов.

– Ладно, сойдет. – Форсети ничем не выдал, что разочарован. – А наши друзья зашевелились спозаранку. Особняк Роуэна поутру покинул человек, которого мы вчера среди слуг не видели. Вполне возможно, что один из ваших каторжников, во всяком случае, двинулся он в сторону порта. Я посадил ему на хвост сержанта Лойса – вы должны помнить его по Эрденону. Другой мой человек, Огден, сейчас у дома. Поторопимся и узнаем свежие новости.

– А вот торопиться я бы вам, сударь, не советовал, – насмешливый голос прозвучал за спиной у Мерсера.

Форсети нахмурился.

– В чем дело, сударь? Мы с приятелем мирно беседуем и никого не задеваем.

– Не знаю, как насчет приятеля, а вам придется сообщить, кто вы и с какой целью прибыли в Нессу. Иначе вы будете препровождены в крепость Нумелла.

– На каком основании? – возмутился Форсети. Бывать в шкуре подозреваемого начальнику Эрдской тайной службы вряд ли приходилось.

– У нас есть сведения, что вы подозрительно себя ведете и со своими сообщниками замышляете ограбление одного из домов, хозяин коего во время карнавала отсутствует…

Мерсер улыбался. Вот почему он предпочитал дворец Убальдина удобным здешним гостиницам. Почти во всех имелись платные осведомители. Но ситуация его забавляла. Не видя лица говорившего, он отчетливо представил загорелую физиономию в мелких оспинах, яркие, точно нарисованные, карие глаза, вздернутый нос, щегольские черные усы и крепкие прокуренные зубы.

– …и если вы не заручитесь свидетельством человека, вызывающего доверие у местных властей… – продолжал полицейский.

Мерсер повернулся.

– Мое свидетельство, Томьер, тебе подойдет?

– Вот негаданная встреча! Я не знал, что ты здесь.

– Я тоже не знал, что ты перебрался из Скеля в Нессу.

Бывший лейтенант скельской, а ныне несской полиции махнул рукой.

– А, были разные обстоятельства… Полгода, как перевелся. Так что у вас за дело?

– Уймись, лейтенант. Это не грабитель, а твой собрат, только из Эрдской провинции.

– Капитан Форсети из Эрденона, – представился тот.

Судя по его голосу, Форсети был еще сильнее недоволен, что раскрыли его статус, чем заподозрили в злодействе.

Томьер тоже не выказал радости.

– Что делать капитану из Эрденона в Нессе, кроме как развлекаться?

– Вот что, господа, выйдем отсюда, а по пути поговорим…

Будь на месте любой другой полицейский, Мерсер постарался бы побыстрей избавиться от его общества. Но именно лейтенант Томьер когда-то рассказал Мерсеру о своих подозрениях относительно вдовы Дюльман и тщетных розысках. И он может быть полезен, особенно если явился не один, – а в этом Мерсер был уверен.

Они вышли из гостиницы. Форсети скрыл свое недовольство под маской – уж этот туземный обычай он усвоил. Томьер, находившийся при исполнении, оставался с открытым лицом. Но позади тащились, не сильно спеша, два молодца, в которых человек с опытом признал бы переодетых стражников. Мерсер не стал тянуть с разговором.

– Ты слышал о том, что Вьерну Дюльман судят в Открытых Землях?

– Дошло. И есть будто бы надежда, что к началу поста ее отправят на костер. Об одном жалею – что эту мерзавку достал не я!

– Честно признаться, это сделал я, так что можешь предъявлять счет. Но если мы – я и капитан Форсети – поможем тебе взять человека, который добился освобождения Дюльман в Скеле, будешь считать, что мы сквитались?

– Кто это? – жадно спросил Томьер.

– Марсиаль Роуэн.

Томьер сразу заскучал.

– Да, похоже на то, что Дюльман выцарапал он. Только ничего у вас не выйдет. Несса – такой же гнилой городишко, как Скель, наверху все повязаны. Роуэн сам в сенате не состоит – но у него там дружки, в одних и тех же притонах развлекаются. И комендант наш… Он, слава богу, не мужеложец, но денежку любит, а с Роуэном у него дела. Отмажется.

– Есть обвинения, от которых отмазаться невозможно, разве что обвиняемый принадлежит к императорской фамилии, чего о Роуэне не скажешь…

Томьер слушал очень внимательно. Форсети в разговор не встревал, хотя то, что предлагал сейчас Мерсер, было противно его планам. Но у капитана хватило ума не возражать. Он собирался вести переговоры о выдаче Роуэна с Советом Двадцати Девяти, а не с городской стражей. Пусть арестовывают Роуэна, он, Форсети, поспособствует, а откровения Томьера могут быть полезны. Потому он помалкивал и не противопоставлял развращенному Югу суровый и честный Север, хотя бы потому, что знал про эту честность больше, чем кто-либо другой. Но, прислушиваясь, он не забывал и присматриваться. И тихо заметил:

– Огден идет.

Широкая, плетенная из соломы маска, блестящая от дождя, повернулась в их сторону. Мерсер сказал:

– Я подойду к нему.

Форсети кивнул. Человек в маске, очевидно, заметил это движение и остановился. Когда Мерсер перешел на другую сторону улицы, он инстинктивно сдернул маску, носить которую не привык, как истый житель Эрда. Показалась круглая честная физиономия, вспотевшая от маски и усердия. Этого подручного Мерсер прежде не видал. Но дело свое тот знал.

– Вот, – не привлекая внимания, лишь слегка повернув голову, он указал на высокого худого типа, удалявшегося вниз по улице. – Вышел из дома.

– Возвращайся к капитану, – сказал Мерсер. – Я лучше знаю город и прослежу.

Северянин вздохнул, как показалось Мерсеру, с облегчением. Он привык работать в Эрденоне и чувствовать за собой «краснобригадников» и городскую стражу – не то что здесь. Он поспешил вновь поступить в распоряжение Форсети, а Мерсер двинулся за человеком из дома Роуэна, оставив полицейских договариваться между собой.

Народу сейчас кругом было поболее, чем утром, несмотря на премерзкую погоду. И чем ближе к порту, тем публики станет еще больше. А человек, за которым двигался Мерсер, неспешно направился в порт. Одежда – синяя шерстяная куртка, плисовые штаны, фетровая шляпа с обвисшими полями – не выдавала в нем моряка, равно как и походка. Так мог выглядеть и слуга, и ремесленник. Но Мерсер счел, что человек этот имеет отношение к морю и портовой жизни. Слишком уверенно он находил дорогу, даже когда широкие улицы верхней части города сменились паутиной узких улочек и переулков. И он был без маски. При всей любви жителей Карнионы к карнавалам и ряжениям в какое-то время сложился обычай – морякам маски не носить. Это считалось привилегией сухопутных крыс. И коли за пределами порта в дни карнавала могли высмеять, а то и избить того, кто вышел на улицы, не скрыв лицо личиной, то в гавани поступали наоборот. И Мерсер знал: если он хочет избежать лишних неприятностей в портовых кварталах, маску придется снять.

Тюремные бумаги в кабинете Роуэна довольно скупо обрисовали внешность отправленных на «личную каторгу» заключенных, а видел их Мерсер глубокой ночью. Но кое-что он запомнил, о чем честно сообщил Форсети. И сейчас, даже со спины, он видел, что это не тот, с татуировкой. Под описание корабельного мастера он вроде тоже не подходил. Из тех, что оставались, «высоким, телосложения худощавого» был назван матрос по прозвищу Копченый Глаз. Вероятно, он и есть. А что идет не вразвалочку, так пресловутая «морская походка» пропадает года за два, если человек ступает не по качающейся палубе, а по твердой земле.

А что сие значит?

Роуэн испугался, что его подруга не будет больше молчать на процессе, и, не дожидаясь, пока следственная комиссия заинтересуется его персоной, решил покинуть Карниону Прекрасную. Причем податься не в сторону Эрда, а за пределы империи. Может, как раз туда, куда не добрался во время вояжа по Европе Савер Вайя. Отплыть же Роуэн может только из карнионских портов – во всех прочих навигация еще закрыта, а здесь, несмотря на зимние ветра, особо рискованные шкиперы в феврале пускаются в путь.

Вообще-то любой другой человек на месте Роуэна так бы и сделал. Но если Роуэн решил бежать за море, это противоречит всем догадкам Мерсера.

Что ж, ему и раньше случалось ошибаться.

Ближе к порту преследуемый свернул прочь от реки. При этом он пару раз обернулся. Мерсер старательно убрался из поля его зрения, готовясь либо скрыться, либо отразить нападение. Но, похоже, малый не почувствовал за собой слежки, а просто озирался, проверяя, не сбился ли с дороги. Мерсер успел рассмотреть его лицо, особыми приметами не блещущее. Крупный тонкогубый рот, вдавленный нос, редкие, но притом щетинистые брови и очень маленькие, круглые, обведенные сеткой морщин глаза с желтоватыми белками – следствие больной печени или тропической лихорадки. Как будто их впрямь подкоптили. Оружия при нем не было видно, но какой же безумец сунется в порт без оружия? Наверняка хотя бы нож у него есть.

К удивлению Мерсера, Копченый Глаз не пошел на рейд. Целью его оказалось заведение под названием «Морской зверь», расположенное почти у самой кромки воды, справа от последнего пирса по эту сторону Ганделайна. Заведение, какие есть в каждом порту, объединяющее гостиницу, кабак, бордель и торговый склад. Мерсер не вел дел в порту Нессы, но предположил, что, помимо разрешенной законом торговли, в данном случае имеет место контрабанда, а может, и кое-что еще. Но сейчас, при свете дня, заведение выглядело почти пристойно. И если люди здесь масок не носили, то здание по случаю Масленицы не поленились украсить пестрыми флажками – старыми корабельными вымпелами, мишурными гирляндами. Гирлянды оплетали и вывеску с изображением выплывающего из волн морских чудища – зубастого, гривастого и чешуйчатого. Кракен? Рарог? Мерсер не настолько разбирался в морских поверьях, чтоб определить, как этот зверь назывался. Должно быть, живописец тоже, потому и назвал свое творение без затей. По сторонам вывески висели два корабельных фонаря, но сейчас они не горели.

Мерсер на миг задержался, чтобы позволить Копченому Глазу войти в гостиницу. Но и краткой заминки оказалось более чем достаточно. Когда Мерсер шагнул в зал, примерно наполовину заполненный матросами, мелкими торговцами, кормящимися от порта, мастеровыми с верфей, то подручного Роуэна не увидел. Он исчез где-то в задних комнатах, и разыскивать его было бы крайне рискованно. Однако Мерсер и не собирался этого делать. Он спросил вина и жареной рыбы и занял место за столом, откуда были видны и лестница, и дверь возле стойки. Вполне возможно, что Копченый Глаз истосковался без женского общества – в компании Роуэна это нетрудно – и поднялся наверх с кем-то из здешних девочек. Они уже вышли на промысел, хотя пока что им больше приходилось разносить кружки и бутылки: клиенты еще не разогрелись. Но скорее всего, Копченый Глаз явился сюда по делу. Узнаёт, какие корабли покидают гавань Нессы. Или ищет надежного скупщика драгоценностей.

К тому времени, когда Копченый Глаз появился из-за задней двери, Мерсер успел выпить, закусить, без лишних грубостей переместить девицу, которая принесла заказ, с колен на скамейку (девица закрывала обзор) и задушевно побеседовать с соседом по столу, от которого узнал о том, что, несмотря на дожди, ветер сейчас благоприятный, «белый», можно хоть на лодке до Скеля дойти – если у кого башка дурная: идти до Скеля на лодке, да еще в праздник. Он бы еще послушал словоохотливого канатного мастера, но тут явился взору Копченый Глаз, и Мерсеру пришлось сниматься с места и проделывать путь до дома Роуэна в обратном направлении.

В переулке за домом он нашел Огдена, и тот сообщил, что капитан вернулся в «Ветку инжира» – ждать сержанта Лойса, а здешний лейтенант обещал прислать своих людей. Стало быть, служители правопорядка из Нессы и Эрденона решили союзничать, отодвинув в сторону профессиональную ревность.

В этом предположении Мерсер оказался прав. Лейтенант Томьер был в зале «Ветки» вместе с Форсети. Но судя по тому, что он успел переодеться, чтоб его профессия не бросалась в глаза, вернулся сюда недавно. Так же, как сержант Лойс.

– Известия не лучшие, господа, – поведал им Мерсер. – Похоже на то, что Роуэн собрался покинуть Нессу морем.

– С чего ты взял? – полюбопытствовал Томьер.

– Тебе известна портовая гостиница «Морской зверь»?

– Еще бы. Ничего особенного за хозяином не числится. Контрабанда, кое-что по мелочи… сказать по правде, я к этому заведению не приглядывался. А что?

– Подручный Роуэна, обозначенный нами как Копченый Глаз, только что вернулся оттуда после продолжительного приватного разговора с хозяином. Баркасы и лодки там разве что не в окна упираются, а в ближайшие дни из порта выходят четыре корабля дальнего плавания. Кто из капитанов способен взять пассажира на борт, минуя общий порядок, – тебе, Томьер, легче установить, чем мне.

– Верно. Иногда я жалею, что Лига Семи Портов приказала долго жить. Конечно, бумаги тех, кто покидает империю, мы стараемся проверять, а что толку? Если проходимец догонит по сговору корабль за пределами гавани? При Лиге такого быть не могло. Но сегодня корабли не уходят?

– Ни сегодня, ни завтра.

– По крайней мере, сутки у нас есть. Я попробую подтянуть еще людей. А вы, Форсети, давайте повод для ареста, как обещали. Пока что от ваших парней никакой пользы.

Сержант угрюмо наклонил белобрысую голову.

– Он упустил свой объект, – безжалостно объявил Форсети.

– А что я мог сделать? – сержант озирался, точно вокруг могло найтись нечто, способное сойти за оправдание. – Город чужой. В Эрденоне я бы его ни в жизнь не упустил, а тут он как сквозь землю провалился.

– Где это было? – спросил Мерсер.

– За мостом. Улица такая… – он изобразил руками зигзаг, – от фонтана начинается, с бабами зелеными. Пока я за угол сворачивал, он раз – и нету.

– Что за улица, как называется? – Мерсер сердито тряхнул головой, сообразив, что сержанту это неизвестно. – Что там еще есть, кроме фонтана, – их в Нессе полно? Какие дома?

– Дома обычные, из кирпича или дикого камня… невдалеке там еще домина здоровенный с куполом, вроде собора…

– Так. – Мерсеру вмиг стало ясно, где именно исчез под землей посланец Роуэна. – И давно это было?

– Несколько часов. Я все кругом бегал, искал, куда он делся…

Мерсер едва не выругался. Проклятье, ведь было же предчувствие, что Роуэн попытается связаться с Савером. Нужно было направить за Копченым Глазом Огдена, а самому идти во дворец. И Анкрен сейчас нет… но, может, и лучше, что ее там нет.

– Господа, я вынужден вас покинуть. Полагаю, что тот человек, за которым следил сержант, уже вернулся в дом Роуэна. А вот где он был и что делал – это я сейчас и выясню.

– Дворец Убальдина, не так ли? – Томьер усмехнулся. – Когда-нибудь доберусь я и до Жебуана и тряхну его хорошенько. Черт знает что творится в этом вертепе, а стоит явиться полиции, так сразу начинаются вопли: «Благородные люди требуют благородного обращения!» – и хватание за шпаги.

Мерсеру не хотелось объяснять, что он потому и останавливается в «вертепе», что полиция туда не вхожа, он только заметил:

– Если я не объявлюсь ночью, ищите меня там.

И он покинул «Ветку инжира», предоставив Томьеру рассказывать эрдскому коллеге, что такое дворец Убальдина. Он спешил. Чем дальше, тем быстрее становился его шаг, а перейдя через мост, он почти бежал. Из-за того, что теперь темнело значительно позже, Мерсер упустил из виду, что потратил на хождения по городу почти весь день. Для него – дело обычное. Но Анкрен не отличается большим терпением, ей обязательно нужно лезть в гущу событий. И если возле фабрики долгое время ничего не происходило, она вполне способна действовать по собственному разумению.

Темнело. Вечернее веселье еще не началось, но люди начали восставать из убежищ, где отсыпались днем, и выбираться наружу. Еще немного – и снова грянет музыка, затрещат шутихи, вступят кошачьи концерты. Но пока что передвигаться можно было без особых помех. И во дворце Убальдина Мерсер тоже пробежал по подземному коридору, выбрался на галерею, где никого не встретил, и, очутившись возле «мозаичных покоев», остановился. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса. Один из них принадлежал Анкрен, второй был мужской.

Мерсер распахнул дверь. Анкрен, занимавшая обычное место на подоконнике, приветливо кивнула ему. Собеседником ее оказался Савер Вайя, не более пьяный, чем утром.

– О чем это вы так мило беседовали? – хмуро осведомился Мерсер.

– Я расспрашивала нашего соседа о подробностях истории Раньера Куаллайда. Но вообще-то господин Вайя пришел побеседовать с тобой.

Вайя, сидевший за неимением стульев на постели, поднялся. Не столько смущение, сколько остатки былого воспитания не позволяли ему сидеть, когда входит хозяин. Он взглянул на Анкрен, как показалось Мерсеру, в поисках поддержки. И, как ни странно, Анкрен пришла ему на помощь.

– Там, куда ты меня послал, – обратилась она к Мерсеру, – было пусто, никто не приходил, и я решила отправиться обратно во дворец, посмотреть, не вернулся ли ты. Тебя, понятно, не встретила, а вот с господином Вайя столкнулась на галерее лицом к лицу. Он был очень взволнован, и мы поговорили… по душам. И я посоветовала ему обратиться к тебе.

С чего вдруг Вайя разоткровенничался с Анкрен, которую недолюбливал, Мерсер не понимал. И он ждал объяснений. А что именно взволновало Савера, Мерсер знал и так.

– Сегодня я получил письмо… – Вайя сделал паузу. Но Анкрен уже произнесла необходимое вступление, а спасительной бутылки для усиления красноречия в руках не имелось. – Господин Мерсер, я уже достаточно давно живу во дворце Убальдина. Хвастаться нечем, но это избавляет от многих забот… и постепенно затягивает. Я привык. Я забыл о прежних увлечениях и о прежней вражде. Но письмо, которое мне принесли, это оживило.

– Увлечения или вражду?

– И то и другое. Об этом мы и говорили с госпожой Григан – можно ли забыть обиду ради более важных целей. Она полагает, что нет… но посоветовала узнать ваше мнение. Тем паче что мне кажется – вы живете здесь не из-за бедности, у вас есть какой-то умысел… и к нему имеет отношение Марсиаль Роуэн.

– Это он прислал вам письмо?

– Он. Это странно… Я вам рассказывал – мы с ним крепко поссорились, по причинам, к делу отношения не имеющим… и он приложил руку к моему разорению… Однако что вспоминать об этом. Мы не общались в последние годы. Роуэн часто бывает в разъездах, живет в Скеле или у себя на вилле.

– А где у него вилла?

– На побережье… дальше, по направлению к Скелю, я там не был ни разу, даже когда мы дружили. И я не знал, что он сейчас в Нессе.

– А он знал, где вы живете?

– Мог знать. В Нессе любят сплетничать о таких вещах. Но он не напоминал о себе. До сегодняшнего дня. Он просит меня прийти. – Вайя вытащил из кармана скомканный лист. – Он пишет, что существуют обстоятельства, при которых прежние обиды и разногласия должны быть забыты. Вот… «Вспомни цель, которой мы так жадно и тщетно добивались в юности, ради которой ты отправлялся за моря, и вообрази, что до нее – один шаг. Не сочти это злой шуткой или ловушкой. Разве каждый из нас не простил бы другого ради возможности проверить слова Флуктибуса? А я – на этой грани. У меня есть помощник, который провел меня путями, тебе неведомыми, но мне нужен совет человека, чьи знания и опыт…» – Он прервался. – Короче, вы поняли…

– Не слишком. Кто такой Флуктибус?

– Таково в ученых кругах прозвище Роберта Фладда, британского философа, ныне покойного. Его учение замечательно, но малопонятно. Он уверял, что и люди, и минералы, сохраняя внутреннюю сущность, могут изменять внешнюю оболочку… превращаться… трансформироваться… и сие есть способ достижения бессмертия.

Мерсера в этом монологе больше всего привлекло слово «минералы».

– Вам известно выражение «lapis exiliis»?

– Камень изгнания? Странно, что вы его упомянули. Этот термин нередко употреблял Роуэн. Он встречается в оккультных трудах и окружен легендами. Говорят, что это капля кровавого пота, упавшая с чела Создателя, когда он творил мир. Он обладает чудесными свойствами и напоминает о Рае, из которого мы изгнаны. Иные говорят, что lapis exiliis – это философский камень, другие – что это Святой Грааль. Я одно время склонен был думать, что это тот красный камень, который ангел вручил доктору Ди, – кажется, я упоминал об этом, – он и сейчас хранится в Англии.

– Но Роуэн был с вами не согласен.

– Да, хотя признавал многое из того, что написано у Ди и Фладда.

– Про черное зеркало тоже вы ему рассказали?

Вайя кивнул.

– И книгами этих англичан Роуэна снабжали тоже вы.

– По правде говоря, у него вся моя библиотека. Он купил ее, когда мое имущество пошло с молотка. Признаюсь, жизнь повернулась так, что без книг, без привычного круга общения то, что в прежние времена так волновало меня, стало терять значение. А Роуэн, стало быть, ничего не забросил, только искал какие-то другие пути. В Карнионе есть собственное предание, похожее на сказание о Святом Граале.

– Камень Захарии?

– Да… Откуда вам это известно? – Вайя словно очнулся. Он смотрел на Мерсера со страхом, чего прежде не было. А затем страх сменился благоговением. – Постойте! Значит, вы один из них… из посвященных? Вот что означали ваши расспросы… Я разыскивал мудрецов тайного братства в дальних странах, а они были рядом.

– Ни к каким братствам, ни тайным, ни явным, я не принадлежу! – с досадой сказал Мерсер. – И если и во что-то посвящен, так это в некоторые темные дела вашего бывшего сокурсника. Возможно, он ищет пути к превращениям и бессмертию, но на этих путях он связался с преступниками и сам стал соучастником обычной уголовщины. Возможно, ему действительно нужен ваш совет. Он и прежде прибегал к услугам сведущих людей. Но не всем после этого удалось остаться в живых.

Если Мерсер намеревался припугнуть Савера, то достиг прямо противоположного. Тот прикусил губу, вскинул голову.

– По-вашему, он хочет использовать мои старые знания, а потом убить? Тогда я точно пойду к нему. Пусть сейчас я обрюзг и опустился, но в прежние годы я считался неплохим фехтовальщиком, и на моем счету с полдюжины поединков.

– Бросьте вы, Вайя. Вы еще вспомните о благородных правилах дуэли. Бандиты, которые служат Роуэну, прикончат вас без всяких правил. Вот что: побудьте здесь, успокойтесь. А мы с госпожой Григан выйдем, посоветуемся.

Анкрен молча проследовала за ним на галерею. Когда они отошли на достаточное расстояние, она усмехнулась:

– Камень изгнания? Ну-ну.

– Я прочел это выражение в одном из писем Роуэна к мадам Эрмесен. Тогда я и решил ехать в Нессу…

– Надеюсь, ты не веришь в этот бред?

– В этот бред я не верю. Скажи мне лучше – с чего это Вайя так резко переменился к тебе?

– Когда мы столкнулись, я предложила сыграть в бесконечные шашки. И выиграла. Вот он меня и зауважал.

– Выиграла? – Мерсер был озадачен. – Как это тебе удалось?

– Прежде мне приходилось играть в похожую игру – не здесь, не в империи… Но об этом я ему не сказала. Равно как и то, что если в игру можно выиграть, значит, она не бесконечная. Теперь слушай. Пригласи его выпить. Плесни чего-нибудь из своих запасов, чтоб заснул на пару дней. А я под видом Савера проникну к Роуэну. И все решится само собой.

Мерсер посмотрел на нее, склонив голову к плечу. Только что Анкрен казалась искренне доброжелательной по отношению к Вайе, и вот – предлагает воспользоваться его доверием. Мерсера это несколько смутило, хотя он уже был знаком с особенностями ее характера. Но он не мог не признать, что это решение было самым удобным.

Однако злоупотреблять доверием Савера им не пришлось. С топаньем, заглушавшим пиликавшую во дворе скрипку (во дворце снова затевали бал), по галерее к ним бежал человек. Мерсер с удивлением узнал в нем сержанта Лойса, не сумевшего днем проложить сюда дорогу.

– Сударь! Мне этот… лейтенант здешний разъяснил, как вас найти. Тут такие дела… – Он перевел дыхание. – Вернулся этот… которого я упустил… и признал одного из парней Томьера. Он его как-то в тюрьму упек, смекаете? Они и сцепились. Томьер сначала обрадовался – вот, говорит, повод, мы их всех и возьмем. А они в доме закрылись, говорят, прав не имеете. Чудно, какие права? Короче, капитан велел бежать за вами.

Мерсер повернулся к Анкрен:

– Вот все и решилось по-другому. Вся конспирация к чертям. Но по здешним законам Томьер не может нарушить неприкосновенность жилища, если у него нет прямого предписания властей. А он его вряд ли получит – праздник, ночь.

– Исключения быть не может?

– Может. При вооруженном нападении на представителя власти. И Томьер с Форсети постараются это устроить.

– Так вы идете или нет? – Сержанту все эти правоведческие мудрствования были чужды, но он понимал: грядет драка.

– Сейчас иду.

– Я тоже с вами. – Вайя, заскучав в комнате, выбрался наружу и услышал окончание разговора. Вид у него был решительный. – Придется мне все-таки взять шпагу.

Сержант крякнул с одобрением – он, несомненно, считал, что подкрепление им не помешает. Но Мерсеру это лишь добавило забот. Как оправдать перед Савером дальнейшее присутствие Анкрен?

Когда Вайя убежал за оружием, Анкрен сказала:

– Идите, время не ждет. – И тихо, чтоб слышал лишь Мерсер, добавила: – Я вас догоню.

– Но как я тебя узнаю?

– Узнаешь…

4. Встречи. Воры

Над переулком раздалась такая канонада, что Форсети инстинктивно пригнулся, как при артобстреле. Но это веселые жители Нессы развлекались, пуская ракеты на набережной, благо дождь прекратился.

– А это кто? – возникшая неловкость добавила раздражения в голос капитана.

Вайя предпочел отмолчаться.

– Возможный свидетель по делу Роуэна, – сказал Мерсер.

Они были в переулке вчетвером: Томьер со своими людьми безуспешно ломились в ворота, Огдена Форсети отослал наблюдать за садом.

– Каким образом Мати Валес, или кто это был, опознал стражника, если они в масках? – осведомился Мерсер.

– Томьер в своей роте наскреб только двух человек сверх того, что с ним, остальные в увольнительной. – Лицо Форсети было скрыто маской, но наверняка выражало неодобрение местной дисциплиной. – И один из этих двух весьма приметно хромает. Я лично не беру на службу людей с особыми приметами…

Громкая ругань южного полицейского прервала брюзжание полицейского северного. Ответом был свист, улюлюканье и портовая брань. Кричали явно не слуги Роуэна. Но в этом хоре Мерсер не расслышал голоса, который помнил с прошлого лета.

– Я не очень понимаю, из-за чего свара, – признался Форсети. – Даже если принять во внимание дурацкие местные обычаи о неприкосновенности жилища, драка со стражником – не то преступление, чтоб лезть на рожон.

– Согласно договору с комендантом тюрьмы, Роуэн обязан вернуть каторжников, отданных ему в кабалу, при первом нарушении закона. Неважно, что они творили за пределами Нессы, здесь это нарушение закона замечено. Что влечет за собой настоящую каторгу. В лучшем случае.

– Но Роуэна лично это не затрагивает, – подал голос Вайя. – Он может их выдать, и тогда полиция обязана будет оставить его в покое.

– Он-то, может, и выдал бы их, – ответил Форсети, – да они не выйдут. А потом, разве они не свидетели и соучастники его дел? Роуэн вынужден их прикрывать, для своей же пользы.

– Свидетели, говорите? – Мерсер взглянул на освещенные окна дома. – Вам объяснить, как поступают со свидетелями, когда они становятся опасны?

– Марсиаль на такое не пойдет!

– Вижу, Савер, вы и впрямь давно не общались с Роуэном. И не знаете, каковы нравы его нынешней компании.

– Значит, надо брать его раньше. – Форсети предположение об устранении свидетелей если и озадачило, то нисколько не смутило. – В доме их человек десять. Нас девять. Силы примерно равны. Однако при нынешнем раскладе у них, пожалуй, преимущество.

Вайя он не сосчитал; где находится Анкрен, не спросил.

– Странно, что народ не сбегается на шум, – продолжал Форсети. – На этот ор должно бы полгорода собраться.

Мерсер пожал плечами.

– Принимают всю эту суету за обычные карнавальные шутки. Здесь ночные кошачьи концерты – не редкость.

Действительно, перебранка у ворот вполне гармонично вплеталась в звуки, доносящиеся с других улиц. Праздничная ночь только начиналась, и никто не думал ложиться.

– Ничего себе, – пробормотал Форсети, внимая отдаленному пению, трещоткам и хлопушкам.

Хотя нет, на сей раз не хлопушка взорвалась рядом с воротами. Стреляли, и стреляли со стороны дома. Вместо возмущенного рева воспоследовал торжествующий.

Томьер добился своего. Неважно, что никого не убили и не ранили, – вооруженное нападение на представителя власти свершилось.

– Вышибай ворота! – скомандовал он.

Мерсер следил за его действиями с сомнением. Может, Томьер и был хорошим полицейским, но стратегом – никудышным. Во-первых, ворота у дома прочные, сделанные на совесть, а во-вторых…

Так и есть. Из окон особняка ударил не слишком дружный, но все же залп. Стало быть, у них не только пистолеты имеются, но и мушкеты… Полицейские отпрянули, разве что чудом никто из них не был задет, лишь хромой, из-за которого все заварилось, рухнул на мостовую, но потому что споткнулся. Он отполз к остальным, отчаянно матерясь.

Томьер был в ярости.

– Целься в окна! – рявкнул он.

Подбежавший Форсети оценил расстояние и угол прицела.

– Вы спятили, лейтенант? Отсюда вы их не достанете.

– Что же мне – ждать, пока они моих людей, как перепелов, постреляют?

Остановить Томьера было невозможно. И не остановить было перестрелку у ворот. Но Мерсер в ней не участвовал. Он подозревал, что этот шум с фасада затеян для отвода глаз и те, кто стреляет из дома, даже не стараются попасть в стражников. Главное – стянуть сюда как можно больше атакующих и дать остальным уйти через сад. И Огдена что-то давно не слышно.

Северянин оказался опытней, чем можно было предположить. Он укрылся за углом соседнего дома и указал Мерсеру на садовую стену.

– Вон там, где дерево с развилкой. Я тень от мушкета заметил, прежде чем он пальнул. Но он уже перезарядил наверняка.

Если стрелок прятался, дело было серьезно. Он и впрямь расчищает дорогу.

– Попробую-ка я его снять. – Мерсер с самого начала потасовки держал балестр на взводе.

Огден хмыкнул при виде такого несерьезного оружия. Отойдя в сторону, Мерсер едва не столкнул подобравшегося вдоль стены Савера. На кой черт его сюда принесло? Решил быть поближе к единственно знакомому здесь человеку?

Вайя не выразил возмущения тем, что Мерсер оказался связан с полицией, что недостойно благородного человека. Так что напрасно Томьер сетовал на отсутствие осведомителей во дворце Убальдина. Тамошние жители, кажется, уже созрели.

Но задумываться об этом было некогда. Мерсер следил, как пляшут ветки деревьев под стеной, отбрасывая на светлой стене переплетенные тени. Там, среди них, и тень от мушкета. Определить которая…

Но стрелок был осторожен и после того, как выдал свое присутствие, избегал высовываться.

Зато у ворот громыхнуло так, что набережная отозвалась эхом, перешедшим в восторженный вой. И язык пламени взметнулся в небо, заставляя бледнеть жалкие огни фейерверков.

– Что это? – проговорил Огден. – Как будто хороший снаряд.

– Стойте здесь.

Мерсер, не выдвигаясь из тени, бросился назад. Огден ненамного ошибся. Взрыв был настоящий, ворота упали, мостовая была усеяна их пылающими обломками. И в ранних бликах Мерсер увидел среди этих обломков распростертые тела – убитых или раненых, трудно сказать.

– Бочонок! – хрипло каркнул над ухом Томьер. – Они бочонок с порохом выкатили!.. – Лейтенант вытирал копоть с лица, готовясь присоединиться к побоищу, в которое вступили остальные. Полицейские и осажденные дрались тесаками и прикладами мушкетов.

Форсети не без удовольствия работал длинной тяжелой шпагой. Роуэна среди дерущихся разглядеть не удавалось, Венделя тоже – правда, тьма и пожар сделали все, чтоб заменить человеческие обличья пляшущими масками, обманками, мороками.

Мелькнула квадратная, кирпичного оттенка рожа. Причем кирпичный оттенок придавал ей не отблеск огня, он был присущ ей изначально. Где-то Мерсер эту физиономию уже видел. Среди слуг Роуэна? Тогда почему этот мрачный широкоплечий тип дерется рядом с Форсети? Голыми руками, что характерно…

Багровая рожа повернулась к Мерсеру и подмигнула. Поместье Стор-Бирена, как же!

Мерсер, не вынимая шпаги, отсек ближайшего нападающего и бросил Анкрен, пребывающей в обличье «сержанта Григана»:

– Пробирайся в дом с тыла.

Форсети услышал его и кивнул. Без сомнения, он понял, кто находится рядом с ним.

Мерсер и Анкрен побежали по переулку, где их встретил восторженный крик Савера:

– Это он! Я узнал его, когда он показался! Это тот, кто утром приходил!

Чуть не подпрыгивая от волнения, Вайя ступил на освещенную пожаром часть улицы – и тут же сверху грянул выстрел. Но стрелок, так долго ждавший своего шанса, не успел спрятаться за стеной. Мерсер, зная теперь, что это не Вендель и не Роуэн, снял его со стены выстрелом из балестра. Его не заботило, что он сам убирает свидетелей.

Он обернулся. Вайя лежал, привалясь к стене, и зажимал ладонью левый бок. Сквозь пальцы била кровь, черная в ночи, а сам он был бел, как стена.

– Вот и поучаствовал, – хрипло прошептал он, и голова его упала на грудь. Однако он, кажется, был жив.

– Огден, помоги раненому. Мы – в дом.

Анкрен уже была на стене – бог знает, когда она успела вскарабкаться, – и закрепляла на ней веревку. Мерсеру это было не слишком нужно, он уже перелезал через эту стену. Но почему бы не принять помощь, коль она предложена?

Они спрыгнули в сад, и Мерсер на мгновение нагнулся, чтобы взглянуть на тело, лежавшее у стены. Этого человека он не знал, но по приметам ему полагалось быть корабельным мастером Мати Валесом. Умер он, кстати сказать, не от раны – заряд от балестра пробил ему плечо. Но Валес неудачно упал – затылком на торчащий из земли древесный корень.

Лезть в окно не было времени. Мерсер поднял мушкет Валеса и, перебежав через сад, вышиб прикладом заднюю дверь дома. За ней никого не было – однако в доме горели огни и слышалось движение.

– Я – в дом и заморочу всех, кто остался.

– Одна?

– Я им могу хоть десяток драгун показать, благо темно.

– Ладно. Это все же возьми, – он передал ей мушкет, а сам спрятал балестр и достал шпагу. Из балестра он мог бы положить всех защитников дома, но опасался в свалке зацепить кого-нибудь из полицейских, а главное – надо же оставить Форсети и Томьеру хоть каких-нибудь пленных и ощущение победы.

С криком: «Бросай оружие! Наши в доме!» – он врезался в толпу. Крик был в той же мере предназначен нападавшим, как и обороняющимся – не разберутся и пальнут сгоряча.

Вмешательство Мерсера подействовало быстрее, чем он ожидал. Он не успел нанести и полдюжины хлещущих ударов (благородное оружие заменяло палку), как воодушевление защитников сошло на нет. Наверное, большинство их составляли не бывшие каторжники, а слуги, не приученные к упорной обороне. Несские стражники (те, что оставались на ногах) сноровисто принялись их вязать. Форсети не было видно.

– Где Роуэн? – крикнул Томьер.

– В доме, наверное. Через сад он не убежал. Разве что до начала заварухи.

– Так что ты стоишь?

Мерсер повернулся к обгоревшей парадной двери. Томьер за его спиной бранился.

– Доберусь до мерзавца – убью! Ему еще повезло, что все наши живы, хоть и подранило двоих основательно, не то порвал бы его живым…

Мерсер был рад услышать, что никто из городских стражников, в сущности вовлеченных в дело совершенно случайно, не погиб. Правда, есть еще Вайя…

– А у них? – спросил он, распахивая дверь.

Ответил Лойс, подтянувшийся к ним на ходу:

– Один покойник – пистолетная пуля в лоб, трое раненых. Капитан смотрит, не удрал ли кто. А в общем, больше шума, чем потерь. – Сержант произнес это с некоторым осуждением, словно намекая, что в Эрденоне после такой пальбы и взрывов поле боя было бы усеяно павшими. А здесь что? Карнавальные развлечения и есть.

– Еще один убитый в саду, – успокоил его Мерсер.

Они миновали темную прихожую и на парадной лестнице увидели Роуэна. Он медленно, боком, спускался к ним. Рядом шла Анкрен, приставив ему к горлу лезвие шпаги. Анкрен была в собственном облике, и у Мерсера мелькнуло подозрение, что шпага тоже не призрачная. Роуэн, по сравнению с тем вечером, когда Мерсер встречал его в прошлый раз, имел вид несколько более растерзанный, однако держался спокойнее, чем можно представить в такой ситуации.

– Вы совершаете большую ошибку, – сказал он. Затем прищурился, вглядываясь в лица вошедших. Узнал Мерсера и сообщил: – Но вас я, по крайности, могу понять. А вы, – теперь он обращался к Томьеру, – совершенно неверно истолковали события. Люди, которые находились у меня на службе, взбунтовались. Я не мог остановить их и сам вынужден был запереться в своих покоях. Но порядок восстановлен, злодеи схвачены, и я прошу отнестись ко мне с должным уважением.

Томьер стиснул зубы, чтобы сдержать ругательство. Мерсер воспринял сказанное спокойнее.

– Разберитесь с ним, а я осмотрю дом.

Как по команде, Анкрен отвела шпагу от горла Роуэна и толкнула его вперед, в объятия стражников. Мерсер взбежал на лестницу.

– Больше в доме никого нет, – тихо сообщила Анкрен.

– Венделя тоже нет среди арестованных и убитых.

– Может, его вообще здесь не было?

– Я не увидел и Копченого Глаза, того парня, за кем следил днем. А он здесь был… Они могли проскочить, когда взорвался порох. Правда, вокруг рыщет Форсети… Где был Роуэн?

– В кабинете. Я схватила его, когда он высунулся оттуда.

Они вошли в уже знакомые им покои Роуэна, и здесь решимость Мерсера куда-то улетучилась. Он стоял на пороге, не двигаясь с места. Вряд ли ему мешала темнота, вдобавок она не была полной – в камине тлел огонь.

Анкрен нагнулась к каминной решетке.

– Он здесь что-то жег… полно пепла от бумаги… письма или страницы книг… сейчас уже не разобрать. Вот почему он не участвовал в потасовке.

Преодолев нерешительность, Мерсер медленно прошел через комнату. Анкрен не могла понять, что его смущает. У нее даже возникло чувство, будто Мерсер чего-то боится – впервые за все время их знакомства.

В сравнении с той ночью, когда он здесь побывал, по апартаментам Марсиаля Роуэна словно пронесся вихрь. Книги были сброшены с полок, исчезла часть гравюр, ящики стола и секретеров выдвинуты. В прошлый раз они предположили, что Роуэн не держит у себя подозрительных бумаг, а Вайя подтвердил, что магические книги Роуэна не являются запрещенными. Но, видимо, хозяин дома решил перестраховаться.

– Зеркало на месте, – промолвила Анкрен. – Я думала, он его разобьет.

– Оно же каменное.

– Слышали мы и про такие дела…

Хлопнула прикрытая Мерсером дверь, и вошел Форсети. Копоть с лица он так и не стер, она расплылась на лице разводами, и Мерсер подумал, что теперь капитан мог бы ходить по Нессе без маски.

– Томьер забирает всех в Нумеллу, – досадливо сказал он, – а вы не исполнили обещания – дать сведения, которые позволят выдать Роуэна. А это что такое?

На полу, рядом с письменным столом, стояла металлическая статуя – нет, скорее сосуд в виде фигуры кудрявого младенца с поднятыми для благословения руками. Форсети поднял фигуру – она была увесистой – и поставил на стол. Позолоченное серебро украшали красные камни. Но в груди младенца – там, где должно быть сердце, – зияла рваная дыра. Рубиновая кровь сочилась из пустоты.

– Вы могли видеть это у архиепископа Эрдского. Дарохранительница Оранов, похищенная из их домовой церкви.

– Ага! И камень отсюда вырван? – Форсети был как будто доволен увиденным.

– Скажите лучше, капитан, вы всех схватили? – спросил Мерсер.

– Нет. Один или два успели проскочить. Мы с Огденом погнались за ними, но, к сожалению, мы плохо знаем город, и они ускользнули. – Форсети сообщил о своей неудаче без особых сожалений, очевидно, находка дарохранительницы каким-то образом улучшила его настроение.

– Зато Мерсер знает город хорошо, – сказала Анкрен.

– И они не могли уйти далеко, – добавил Мерсер.

– Что ж, продолжайте поиск, если хотите.

Они покинули кабинет. Роуэн все еще был внизу в сопровождении стражников. Сюда же подошел и Огден.

– Как Вайя? – спросил его Мерсер.

– Кто… а, этот. Малому повезло. Пройди пуля на дюйм правее – и был бы на кладбище новый жилец. А так – ребро поцарапало да кожу сняло. Крови, правда, много вытекло, но через пару недель будет бегать.

– Позаботьтесь об этом человеке, – сказал Форсети. – Он может быть полезен.

Если Роуэн слышал этот обмен репликами, то не подал виду.

– Господа! – Он говорил с прежней уверенностью, отличавшей его в светских гостиных. И, стоя прямо, в белой рубашке с распахнутым воротом, с гордо откинутой головой, был даже импозантен. – Я не вижу оснований для вашего пребывания в моем доме. Согласен, мои слуги преступили закон, и за это я готов ответить перед Советом Двадцати Девяти. Но какая у вас причина задерживать меня?

Точно так же держалась поначалу госпожа Эрмесен. Она была убеждена, что никто из слуг и сообщников ее не выдаст. Что ж, Вендель не тот арендатор, что перерезал себе горло по приказу госпожи, но его здесь нет. И весь шум был затеян, чтобы дать ему бежать. А показаний остальных Роуэн не боится. Возможно, при наличии связей в сенате они ему и впрямь не опасны.

Прежде чем Томьер успел что-то сказать, вмешался Форсети:

– Любого человека всегда найдется за что арестовать. А ради вас, сударь, даже искать не надо. – Он показал собравшимся реликварий.

Роуэн презрительно улыбнулся, ожидая услышать обвинение в воровстве. Без сомнения, ему было известно, что Гарб не заявлял о похищении. Но услышал он нечто совсем другое:

– Век у нас, конечно, просвещенный, но законов против надругательства над святынями никто не отменял. Так что вы, господин Роуэн, имеете быть задержанным за святотатство.

Томьер с одобрением посмотрел на северного коллегу. Он восхитился бы еще больше, узнав, что Форсети – протестант, для которого сосуд для святых даров никакой святости не имеет и ценности, кроме материальной, тоже. Но Форсети это обстоятельство не афишировал.

Но ни Мерсера, ни Анкрен это уже не волновало. Они спешили покинуть дом, и никто их не задерживал.

– Куда теперь? – спросила Анкрен.

– В гавань. – Сейчас было не до того, чтобы оберегать Анкрен от тягостных воспоминаний. – Я думал, что они там сговариваются о переправке на корабль. Но сдается мне, на деле речь шла о лодке или баркасе, чтоб добраться до поместья Роуэна.

– Отлично. – Анкрен извлекла из-под плаща его сумку и перебросила Мерсеру. – Я забрала «аптечку» и деньги, так что можем покинуть Нессу хоть сейчас.

Во дворце, вспомнил Мерсер, оставались смена его одежды и ее платья. И лошади по-прежнему были в конюшне. Но Анкрен при ее образе жизни привыкла расставаться с имуществом без сожалений.

– Хорошо бы все-таки перехватить их до того, как они сядут в лодку, – сказал Мерсер. – Мореход из меня еще тот.

– Зато я справлюсь и с веслами, и с парусом.

Мерсера эта перспектива отнюдь не прельщала. Даже при отсутствии штормового ветра. А значит, надо было торопиться. Вайя не сказал ему ни названия виллы Роуэна, ни точного местонахождения – лишь указал направление. И те, кто знают побережье, легко уйдут от погони. Анкрен же, как бы лихо она ни управлялась со снастями, в этих краях чужая.

– Ты как будто рад, что мы не нашли Камень, – внезапно произнесла она.

– Не знаю. Наверное, да. Там было слишком много народу.

Она не стала спрашивать, что это значит. По крайней мере, людей им встречалось гораздо меньше, чем прошлой ночью, в верхней части города. Ночь перевалила на вторую половину, те, кто выбегали на улицы, чтобы поглазеть на фейерверки, поплясать, подцепить дружка или подружку, уже утомились. Да и места были не самые лучшие для прогулок. Может, у этих улиц не было такой мрачной славы, как у Старой Гавани в Свантере, но портовый район есть портовый район, праздник или нет.

Однако иногда из дверей под вывесками, в ночи словно намалеванными серым по черному, вываливались шумные компании. Орали песни – непременная «Кровавая Масленица» перемежалась разнообразной похабщиной, по-южному замысловатой, и девицы с бумажными цветами в волосах визгливо хохотали. Завязывались драки, переходящие в объятия; и гуляки, цепляясь друг за друга, брели к следующему кабаку. Но пока Мерсеру не нужно было прибегать к оружию, чтобы проложить дорогу, а Анкрен, с этой же целью, – к своему Дару. Они достигли улиц, где не надевали масок, одежда их немногим отличалась от нарядов (с позволения сказать) местных обитателей, и никто к ним не цеплялся.

Дул слабый ветер, влажный и довольно теплый.

– Похоже, будет туман, – проговорила Анкрен.

Неизвестно, с чего она это взяла, пока что погода стояла ясная. Здесь, в порту, никто не запускал шутих и ракет – и кому бы это пришло в голову рядом со складами и кораблями? – но тьма не была полной. Высыпали звезды, и маслянистые черные воды Ганделайна отражали их дрожащие огоньки. От моря исходило какое-то странное призрачное свечение. И резко, для привычного к темноте глаза – болезненно смотрелись рядом с ними огни кабаков и борделей, даже костры в отдалении, которые, должно быть, жгли рыбаки.

Корабельные фонари у вывески «Морского зверя» тоже горели – точно неизвестный зверь, залегший во мраке, открыл глаза. Несколько человек топталось у входа в заведение.

Но Анкрен смотрела не на них.

Еще днем Мерсер заметил скопление лодок у самых окон «Морского зверя», насколько это позволяла линия прилива. Сейчас одна из них отходила от берега и на ней поднимали парус.

– Это они. – Мерсер проследил за ее взглядом.

– Ничего, догоним. Лодок у берега полно.

Но те, кто выходил в море, приняли меры предосторожности. В этом Мерсер и Анкрен убедились, прежде чем добрались до лодок.

Публика у дверей «Морского зверя» кучковалась не просто так. Высматривали тех, кто попытается догнать беглецов. Вряд ли это делалось бескорыстно, из сочувствия к своему брату моряку. Расплатился ли с ними Копченый Глаз, когда нанимал лодку, или бросил завсегдатаям кошелек только что – значения не имело. Портовые бросились отрабатывать плату.

Их было не слишком много, человек семь. Только бы не начали стрелять, подумал Мерсер. Они с Анкрен были на виду, а вот противники, в случае чего, могут укрыться от выстрелов в «Морском звере» или за его углом. Если же дело сведется к рукопашной, это не страшно. В бестолковой потасовке у дома Роуэна он не успел утомиться. И Анкрен изменила сегодня своей привычке ходить без оружия.

Это было и легче, и труднее, чем в Хонидейле. Легче, потому что столкнуться пришлось не с профессиональными наемниками, обученными убивать, а с портовой швалью. Труднее, потому что искусство портовой драки было развито в Карнионе, как нигде в империи. Только здесь, пожалуй, оно и заслуживало названия искусства. Неясно, то ли это каким-то чудом сохранившиеся боевые навыки Древней Земли, о которых ходило столько небылиц, то ли эти приемы завезли в империю матросы, пересекавшие Индийский океан.

Но Мерсеру было не до гаданий. Этим людям не обязательно было убивать его и Анкрен, достаточно было их задержать, и сделать это они могли, переломав, например, им ноги. На ударах ногами и подсечках строилось большинство местных приемов, и тот, у кого были крепкие башмаки, подбитые гвоздями, нередко имел преимущество перед тем, кто вооружен ножом.

Но, какие б ни были у драчуна длинные ноги, к человеку, хорошо владеющему шпагой, он подступить не может. Особенно с подрезанными жилами. Мерсеру было наплевать, что это считалось подлым и некрасивым. Он был не во дворце Убальдина, и пусть про благородные приемы рассуждают те, на кого не бросаются разом с полдюжины громил. Клинок работал, как мельница. Главное сейчас было расчистить дорогу Анкрен, чтоб она успела отвязать одну из лодок, а какую – ей лучше знать. Об этом Мерсер ей не сообщал – был уверен, что она и так понимает.

Поняла. Проскочила вперед, почти не ввязываясь в общую драку (только походя – одному подножку, другого рукояткой в висок), и, сунув клинок в ножны, сноровисто взялась за волглый канат.

Беда в том, что противники Мерсера тоже смекнули, что к чему. Двое бросились вслед за Анкрен. Еще двое валялись на песке, и один из них был по крайней мере оглушен, а с остальными тремя Мерсеру не удавалось справиться так быстро, как хотелось бы. Чернявый парень в платке, носатый, большеротый, вел себя чрезвычайно нагло. Он был самым ловким из нападавших, вооружен багром и, будь Мерсер чуть менее подвижен, сумел бы его этим багром зацепить. Или выбить шпагу. И ограничься он выбиванием шпаги, это пошло бы на пользу и ему, и его подельникам. Но ему невтерпеж было не только разоружить, но и ранить противника. И он попытался сделать это в прыжке, благо сноровка и небольшой вес позволяли. Легкость его и подвела. Мерсер, не выпуская шпагу из правой руки, перехватил чернявого левой за щиколотку и рванул его ногу вверх, так что нападавший перевернулся и ткнулся головой в песок. Больше он не трепыхался. Хотя, вероятнее всего, остался жив. Песок все же, не мостовая, удар не так силен, как должен был быть. Но Мерсера это мало волновало. Почему Анкрен тратит время, отбиваясь от тех двоих, а не применит свой Дар? Уж ей-то следует знать, чего боится морской и портовый люд! Или она устала, держа образ «сержанта Григана»? Нечто похожее было в Эрденоне, в ночь облавы…

С оставшимися противниками Мерсер расправился быстро и почти одновременно. Пробитое шпагой легкое у одного, сломанное кулаком ребро у другого – возможно, оклемаются, но мешать не будут.

К этому времени Анкрен успела вывести из строя первого из тех, кто напал на нее. Оставался второй. Но она не нанесла удара. И он тоже.

Какой-то миг, расползавшийся словно глина, они смотрели друг на друга. Каждый – словно видел призрак. Хотя человек, стоявший перед Анкрен, на бесплотного духа вовсе не был похож. Приземистый, широкоплечий, длиннорукий, в потрепанной матросской одежде, заляпанной дегтем; с физиономией, иссеченной старыми шрамами и оспинами. В потасовке с него сбили шапку, и кровавый свет фонаря отражался в дубленой лысине, окруженной редким венчиком то ли седых, то ли белобрысых волос.

– Хайден, – пробормотал он, сделав шаг назад. – Нэн Хайден… я думал, ты утопла, как все… меня одного на скалу выбросило…

– Не утопла, – хрипло сказала она. – А ты точно один? Может, еще кто выжил?

– Не… я неделю на тех скалах подыхал, пока рыбаки не сняли, никто из парней не выбрался… а как ты? Тебя же в каюте оставили…

Но она уже не обращала внимания на его слова.

– Рыбаки сняли… – Анкрен неуклюже, без следа былой ловкости вытягивала шпагу. – Это мы исправим, Рухт…

Но Рухт заметил ее движение до того, как она взялась за клинок, и успел отскочить в сторону. Без сомнения, он увидел подбегающего Мерсера и сообразил, что вряд ли с ним справится, поэтому вскочил в ближайшую лодку. Потом его осенила какая-то светлая мысль, и он, не медля, стал перепрыгивать из одной лодки в другую, благо здесь они теснились кучно, пока не нашел ту, в которой легко можно было оттолкнуться от берега, перерубив канат ножом. Что он и сделал. Поднявшись в лодке, он расхохотался.

– Нэннеке Хайден! Что, нашла себе нового кобеля? – «Нэннеке» (равно как Анкен и Нэн) было на Севере уменьшительным от «Анна», но выражало крайнюю степень презрения. – По прежнему-то недолго горевала, матросская подстилка!

Он видел, что ни у Анкрен, ни у ее спутника нет огнестрельного оружия, и это придавало ему храбрости. И совершенно напрасно.

– Сейчас я его достану, – сказал Мерсер, наводя балестр.

Анкрен не ответила.

Мерсер выстрелил. Но из-за того ли, что лодчонка плясала на волнах, или из-за темноты в Рухта он не попал, и тот радостно показал ему средний палец. Мерсер снова выстрелил – и снова промах. А продолжать стрелять нет смысла – далеко…

– Садись в лодку, – Анкрен указала на баркас, который выбрала с самого начала – крепкий, осадистый. Она поставила парус и села к рулю. Оттолкнув баркас от берега, Мерсер перелез через борт. Лодка едва покачнулась.

– Мы еще можем его догнать, – сказал Мерсер, хотя понимал, что из-за этого они упустят Венделя. Его парус уже скрылся из виду.

– Нет смысла. – Анкрен говорила ровно, но по щекам ее катились слезы.

Они отошли от берега на несколько саженей, прежде чем Мерсер понял смысл ее замечания. Анкрен вовсе не собиралась отпускать своего врага с миром. Но, промазав по гребцу, Мерсер дважды попал в лодку, и свинцовые шары пробили борт. Лодка у Рухта была хлипкой, с высокой осадкой, и ее быстро стало заливать водой. Рухт, заметив это, повернул к берегу. Он греб отчаянно, быстро, но путь ему преграждал баркас Анкрен и Мерсера.

– Госпожа Хайден! – закричал он. – Простите меня! Я ни в чем не виноват… ни в чем… это все другие… я не трогал ни вас, ни капитана… Помогите!

Мерсер не понимал причины его испуга. До берега не так далеко, вполне можно добраться вплавь. А так, подгребая ближе, Рухт подставлялся под выстрел.

Мерсер хотел зарядить балестр. Однако Анкрен коснулась его руки, останавливая. Затем взялась за весло. Мерсер догадался, что она собирается ударить Рухта, если тот попробует зацепиться за борт баркаса. Должно быть, он бы так и сделал. Но не успел. Слишком быстро его утянуло под воду – невообразимо быстро, с точки зрения человека, не любящего и не знающего моря, но который все же умеет плавать.

Анкрен взглянула на черную воронку на месте исчезновения лодки и пассажира, развернула руль. Крики и огни на берегу, казалось, не тревожили ее. Впрочем, никто за ними не гнался. Береговая охрана, как и городская стража, слишком увлеклись масленичным весельем. Но и впереди никого не было видно.

Они шли вдоль берега несколько часов. А под утро, согласно предсказаниям Анкрен, пал туман, сопутствующий влажным февральским ветрам. Он полз словно бы со всех сторон, и ветер растворялся в нем, уступая место мертвой зыби. И берег, такой близкий, исчезал из виду.

– Лучше бы нам пристать, пока мы не окончательно потеряли из виду береговую линию, – нерешительно сказал Мерсер.

– Тогда мы совсем отстанем от них, – Анкрен не смотрела в его сторону. Но он все равно заметил, что на протяжении этих часов она не переставала беззвучно плакать. И не знал, что делать. Ясно, что, в отличие от той ночи в Эрденоне, когда ангелисты пытались ее убить, к нему за утешением она не бросится.

– Анкрен, я мало что смыслю в мореходстве, но, по-моему, им туман мешает точно так же. Если мы задержимся, задержатся и они.

Анкрен повернула баркас к берегу, и вскоре нос его ткнулся в песок. Каким-то образом Анкрен нашла вход в небольшую бухту, не врезавшись в окружавшие ее черные выветренные скалы и торчащие из воды валуны. В тумане те напоминали чудовищ, выбравшихся на берег из моря. Вдвоем они вытянули баркас на песок. Мерсер подумал, не развести ли костер из плавника и подсыхающих на берегу водорослей, – но какой смысл? Есть все равно нечего.

– Поищем какого-нибудь жилья?

– Не стоит. Дождя нет. А от сырости – вот, – Анкрен бросила ему большой кусок парусины, который нашла под сиденьем.

– Возьми лучше себе, у меня плащ есть.

Анкрен приняла парусину обратно, но не укрылась ею. Села, комкая полотнище в руках.

– Все опять сорвалось… и опять из-за меня. Если б я не наткнулась на эту сволочь, ты мог бы их догнать. Я говорила тебе… Мне ничего не удается, я всем приношу несчастье, а ты не хотел верить…

– Анкрен, не заводи все сызнова. Я не дурак и понимаю, что когда-то с тобой случилось большое несчастье. И тебе о нем напомнили. Но лучше не растравлять сердце, а поберечь силы и лечь спать. Подумаешь, мы их упустили! Найдем, как находили прежде.

– Нет. – Она больше не плакала. – Я должна поговорить с тобой… рассказать… я не хотела… но ты должен знать о том, в чем я виновата.

– Забудь, что кричал этот подонок. Ты ни в чем не виновата.

– Виновата. – Парусиной она промокнула лицо. – Потому и просила, чтоб ты не спрашивал меня о прошлом. И дело даже не в том, захочешь ли ты остаться со мной после того, как все обо мне узнаешь, а это может быть для тебя важно. Ты ведь все равно спрашивал… но я старалась тебе не лгать. По-настоящему я соврала только раз. – Она помолчала, набираясь решимости. – Когда ты спросил, приходилось ли мне слышать фамилию Брекинг.

– А ты слышала?

– Это фамилия моей матери.

Мерсер отвел со лба намокшие волосы, и Анкрен показалось, что в действительности он хочет прикрыть лицо и то, что на нем написано, – страх? любопытство? разочарование? Но скорее это игра воображения – он и так отлично умеет скрывать свои чувства.

– Значит, ты из Брекингов… – тихо сказал он.

– Теперь я спрошу: что ты о них знаешь?

– Это очень старинный род. Один из древнейших, известных в Эрде. Притом отнюдь не богатый. Кроме того, у меня есть основания предполагать, что Брекинги обладали знаниями, большинству людей недоступными… и у них встречались необычные способности. То есть теперь мне понятно, откуда у тебя твой Дар. Но больше ста лет о Брекингах в империи не слышно. Еще мой отец разыскивал их, но они бесследно исчезли… – Это было в равной мере и утверждение, и вопрос.

– Все, что ты сказал, верно. Мои предки были странные люди… и примечательные. Именно они сняли заклятие с тех земель, что нынче зовутся Открытыми, и уничтожили то окаянное Зеркало Истины в Заброшенной часовне, о котором ты слышал. И за это их не любили. Давным-давно Брекинги променяли камни родового замка на палубы кораблей и покинули страну, что не была им благодарна. Рыцари стали купцами и рассеялись по миру. Семья была большая. Я знаю, что у меня есть родственники в Норумбеге и Эстотиланде, может, и еще где-нибудь, но я их никогда не видела.

– Значит, все они в Дальних Колониях?

– Да. Когда говорят о Дальних Колониях, почему-то все думают о Новом Свете. Но по ту сторону Индийского океана, на островах, у империи тоже есть владения. Там я и родилась. Моего отца звали Микаэль Деллинг, он был арматором и капитаном торгового корабля. Точно так же, как родственники матери были моряками и судовладельцами, привыкшими брать свои семьи в плаванье. Лет до тринадцати я лучше знала Батавию и Гоа, где мы с матерью подолгу жили, чем Свантер и Гормунд. Но больше всего времени мы проводили в море. Отец редко возвращался в Европу, сбывал товары, взятые в Индии, на Тапробане и Мадагаскаре, через посредников. – Горечь в ее голосе исчезла. Анкрен улыбалась. Она была сейчас женщиной, рассказывающей ребенку сказку, и ребенком, который эту сказку слушает. – Он возил оттуда пряности, фарфор, кофе, хлопок и шелк, лекарственные снадобья, сандал и черное дерево, а из империи доставлял оружие, инструменты, кожу, меха. Отец много терял на том, что не все сделки осуществлял напрямую, но деньги его не очень волновали. Его больше притягивало все новое, что он видел и узнавал в тех странах: языки и обычаи, моря и города. Мир для него был как сундук с сокровищами; и всеми богатствами, что ему удалось добыть, он делился со мной – от невиданных в Европе цветов до столь же невиданных способов драться…

– Ты все время говоришь об отце, а о матери умалчиваешь. Нарочно?

– Нет, но так получается. Я была отцовой дочерью, и он был для меня, как для своей команды, первым после Бога. А мать?… Она была из Брекингов, но с радостью бы забыла об этом и мне ничего бы не сказала.

– Почему?

– Она была очень религиозна, и силы, с которыми Брекингам приходилось соприкасаться в прежние времена, считала дьявольскими. И ее мучило то, что во мне с детства начал проявляться Дар. Она считала его не Даром, а несчастьем, постигшим меня по ее вине, переданным с ее кровью. И она постоянно внушала мне, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не должна этим пользоваться – ради спасения моей души и блага родителей. Отец ее поддерживал. Его, правда, волновала не столько моя душа, сколько безопасность. Я не должна была выдавать себя ни перед кем, даже перед преданными ему матросами. Моряки в большинстве своем страшно суеверны, хуже старух. Знаешь, почему почти все они носят серьги? Это оберег, чтобы не утонуть. И притом считают, что нельзя учиться плавать – чтоб меньше мучиться, если попадешь в крушение. Отец-то последнего обычая не держался – он плавать умел и меня выучил. А что до умения наводить мороки – тут я была послушна родителям. Мне и так было хорошо, меня все любили – зачем мне было притворяться кем-то еще? – Она немного помолчала. – И так было, пока мне не пошел четырнадцатый год. У отца появились новые планы. Ему было мало тех стран, что он уже знал, все предшествующие годы он мечтал попасть в Ниппон и собирал о нем сведения по крупицам. А Ниппон – это закрытая страна. Там и прежде иностранным купцам разрешалось высаживаться только в одном порту. Потом и это правило ужесточилось. Я в точности не знаю, из-за чего. В Ниппоне другая вера… Там были страшные междоусобицы, восстания… Они вроде бы считали, что к этому причастны христиане… Отец говорил, что это не так, купцы не стали бы действовать себе во вред, а гражданские войны наносят урон торговле. Короче, всем иностранцам разрешили селиться только на маленьком островке, соединенном с гаванью мостом, и всех, кто проходит по мосту, строго проверяли. При этом никому из факторов не позволялось держать при себе семью. Но от желающих все равно не было отбоя, потому что торговля с Ниппоном выгодна. И когда освободилась вакансия, отец решил занять это место. Свой корабль – «Талиту» – он передал помощнику, Герду Григану… ну да, – она печально усмехнулась, – так его звали. Он был человек немолодой, немного тугодум, но моряк хороший и преданный отцу. Григан доставил нас в Свантер, и мы с матерью остались там, а после переехали в Гормунд, потому что там жизнь дешевле. Раз в год приходила «Талита» с товарами и письмами от отца. И так продолжалось три года. А на четвертый «Талита» не пришла. И мы не знали ничего о том, что произошло, – в те воды заходит мало эрдских кораблей. Когда прошли все возможные сроки, за которые самый побитый бурей корабль способен сменить оснастку, я решила действовать. Отправиться к берегам Ниппона. Нет, не прибегая к своему Дару – я верила, что этого делать нельзя. И путешествовать сама по себе я тоже не собиралась. Я была глупа, но не настолько. У отца был друг, тоже торговый капитан, Тревор Хайден. Он был моложе отца, ему было в то время, я думаю, около сорока лет. Он постоянно навещал нас, когда бывал в Гормунде, и при всей своей глупости я поняла, что он меня любит.

– А ты любила его?

– Не знаю. Наверное, да… но не так, как он заслуживал. В любом случае, тогда я больше думала об отце. И когда Хайден сделал мне предложение, я согласилась, но с условием: после свадьбы мы отправимся искать отца.

– И он не был против?

– Против была моя мать – нет, не против моего замужества, но мое решение ее пугало. Однако я сумела ее переспорить. Тревор в качестве зятя ее устраивал, сама она полжизни плавала вместе с отцом – почему же я не могу этого сделать? Мы обвенчались с Тревором в Гормунде, тогда мне и вдели в ухо эту серьгу. У моряков серьги должны быть золотые или хотя бы позолоченные – чтоб не утонуть, а у их жен – серебряные, чтоб дождаться… такое там поверье. И мой муж стал готовиться к плаванию. Он никогда не совершал рейса, подобного задуманному, но его корабль – «Гарфанг», хорошая, крепкая шхуна – вполне мог его вынести. А вот команда… Незадолго перед этим на «Гарфанге» была эпидемия гнилой горячки, многих матросов пришлось списать на берег и набрать новых. Я не задумывалась над этим обстоятельством, а оно решило все.

Она снова умолкла. Продолжать ей явно не хотелось. И Мерсер уже понимал причину.

– Команда подняла бунт?

– Да. Они не хотели идти через два океана. Опасно, и полная неизвестность впереди. Я ничего такого себе и представить не могла, привыкла к тому, что решения капитана выполняются беспрекословно. А Тревор… он должен был заметить, что команда недовольна. Но не заметил. Наверное, потому, что с ним была я… Последний порт, в который мы заходили перед уходом в открытое море, был Вальграм. И не успели мы удалиться от побережья на сутки, как они взбунтовались. По большей части это были те, кого Тревор набрал недавно, но во главе был Квинел, его помощник. Не знаю почему. Может, ему не давали покоя истории про Пиратские войны. Или… – Мерсеру показалось, что она собирается сказать: «Ему нужна была я», но Анкрен предпочла проглотить конец фразы. – Все произошло очень быстро. Сейчас я, наверное, сумела бы спасти себя и мужа, а тогда… Конечно, я пыталась сопротивляться, но меня слишком долго воспитывали в понятиях чести. Я не умела отвечать на подлость еще большей подлостью. Короче, меня оглушили, уволокли в каюту. Но хоть какая-то польза от этого удара была. Я ничего не чувствовала и не знаю, один Квинел меня насиловал или были и другие. Когда я очнулась, то была в каюте одна… в нашей каюте, в капитанской, которую Квинел уже считал своей. Платье на мне было разорвано, из уха вырвали серьгу, я с трудом шевелилась. Дверь оставили незапертой, никто меня не опасался, и я как-то выбралась на палубу. И сразу увидела Тревора. Его повесили на рее. А «Гарфанг» сменил курс и прямым ходом шел назад, к эрдским берегам. Я смотрела, как труп моего мужа качается на ветру, и по-прежнему ничего не чувствовала. Вообще ничего. Как будто все чувства во мне умерли. Но вместе с ними умерли и запреты. И то, что было заперто, высвободилось. Помнится, я говорила тебе: чтобы навести на человека морок, не нужно смотреть ему в глаза. Не обязательно вообще смотреть на него. Главное – дотянуться до его сознания. А я могла дотянуться до всех них сразу… странно, я обнаружила, что такие люди очень слабы. Никакой опоры, никакого сопротивления. Только гниль и труха внутри… Там, к востоку от Вальграма, где мы находились, есть опасная скальная гряда. Я помнила, мы с мужем хорошо изучили карты. Но в дневное время, даже при неблагоприятном ветре, можно их обойти. Был как раз день… но я сделала так, что никто из них не увидел скал впереди. А когда убедилась, что шхуна идет прямо на камни и свернуть невозможно, прыгнула за борт. В отличие от них, я умела плавать. Я слышала, как они кричат, бранятся, зовут на помощь… Помочь я им не могла, даже если б захотела. Я думала, они все утонули тогда… до нынешней ночи… Может, Рухт врал, что он спасся один, и есть кто-то еще. А я к ночи доплыла до берега. Провалялась до утра на прибрежной гальке, а потом встала и пошла в Гормунд. Теперь мне было наплевать на прежние правила, я пользовалась Даром без зазрения совести, чтобы есть, пить, добывать деньги и ночлег. Должно быть, я была слегка не в себе, потому что плохо помню этот путь. Добравшись до матери, я свалилась в лихорадке и месяц не вставала. Мать рыдала сутками. Из-за того, что я могла умереть… но больше из-за того, что я сделала. Я не скрыла этого от нее. И она все время каялась в том, что погубила меня, передав эту проклятую кровь Брекингов. Неважно, что у нее никаких особых способностей не было. Она плакала, винила себя, меня, Тревора за то, что меня послушал, не винила только отца. А через месяц, когда я пришла в себя, мы получили известие о судьбе отца и «Талиты». В Ниппоне опять было восстание, и отец каким-то образом пробрался со своего острова на большую землю для того, чтобы передать мятежникам оружие. Вряд ли он сделал это из-за денег… только из-за денег. Его схватили и казнили. Григан на «Талите» пытался его отбить, но по кораблю открыли огонь… он затонул. Несколько человек спаслись на шлюпке, их подобрал голландский бриг. Когда я собиралась на поиски отца, его не было в живых уже около года. И если б я подождала пару месяцев, то и так бы это узнала, а Тревор бы не погиб.

Но это еще не все. Вскоре стало ясно, что я беременна. И я не знала, чей это ребенок. Я хотела от него избавиться, но мать воспротивилась. Она говорила, что любое убийство – грех, но самый страшный грех – это погубить невинного нерожденного младенца. Мне было, в общем, все равно: одним грехом больше, одним меньше. Но я сказала: ребенок, конечно, ни в чем не виноват, но я не собираюсь, каждый раз глядя на него, гадать: родился ли он от моего мужа или от насильника. И мать нашла бездетную пару, которая согласилась забрать ребенка при условии, что я никогда не потребую его назад и не расскажу правды. Меня это вполне устраивало – тогда. Я родила девочку, и они забрали ее. Я думала, что больше не пожелаю ее увидеть. И ошиблась. После этого мать сообщила, что больше не выдержит такой жизни. Она решила уйти в монастырь, только так для нее есть надежда замолить свои и мои грехи. А я могу делать что хочу, единственно, в чем я должна поклясться, – не ступать больше на палубу корабля, слишком много несчастий море принесло нашей семье. Но я и сама этого не хотела. Мать постриглась в монастыре Отшельниц близ Эрденона. А я вышла на людей, которые свели меня с Тоби Мозером и Волчьей Пастью. И Анны Хайден, урожденной Деллинг, не стало. Я придумала себе новое имя, добавив в старое лишь одну букву. Анна – Анкен – Анкрен. На древнеэрдском «анкрен» означает «одиночка», «отшельница». Так же, как мать. Тогда мне это казалось чрезвычайно смелой и циничной шуткой. Понадобилось несколько лет, чтобы понять: я как была самонадеянной дурой, так и осталась. И что я страшно, мучительно тоскую по ним…

– Ты говорила, что виделась с ними.

– И не в первый раз, поверь…

– Значит, ты нарушила клятву.

– Вовсе нет. Моей дочери сейчас десять лет, и я для нее – дальняя родственница. Они терпят мои визиты, потому что каждый раз я оставляю им деньги. Моего Дара – или проклятия – она не унаследовала. Это изрядно утешает мою мать, больше ничем я ее утешить не могу, потому что при встречах мы изводим друг друга упреками. И ничего хорошего из этих встреч не получается. Но жить без них я не могу. Поэтому я никогда надолго не уезжаю из Эрда. И когда Олленше-Тевлис сказал, что велел убить меня и всех, кто со мной связан, я испугалась, что Вендель узнал, где они находятся. Поэтому бросилась к ним, не подумав о тебе. И так всегда… От меня одни несчастья – и мне, и другим. И не убеждай меня, что у меня Дар, что я способна на великие дела. Я не смогла спасти отца, сломала жизнь матери, погубила мужа и отреклась от дочери. Не слишком ли велика цена за морок? За ничто?

– Может быть, – отозвался Мерсер. – Но на свете мало людей, кому не пришлось в жизни платить слишком высокую цену. И если б ты не пыталась спасти отца и отомстить за мужа, не заботилась о матери и дочери, было бы хуже, поверь мне. Твою душу не надо спасать, она сама о себе заботится, несмотря на все потопленные корабли… Тебе следовало давно рассказать мне об этом. Так что хоть какая-то польза от проклятого тумана. Но скоро он рассеется, и мы отправимся дальше – вместе, как раньше. Так что попробуй отдохнуть и набраться сил.

Он забрал из рук Анкрен злосчастную парусину и закутал ею плечи, как одеялом. Но Анкрен показалось, что при всем спокойствии Мерсер был сильно огорчен.

Она этому не удивилась.

Мерсер рассматривал балестр и боезапас к нему. Металлические части арбалета, против ожидания, не пострадали от сырости, зато остальное не радовало.

– Надо же, как не повезло. Расстрелял почти все заряды. Хорошо, что мы в Карнионе, возобновить запас можно почти у каждого оружейника. Но кто знает, когда мы до того оружейника доберемся. Придется быть осторожным.

Анкрен не ответила – она правила лодкой. После рассвета туман уполз в те морские дали, откуда появился. Небо, правда, было серое, бессолнечное и грозилось, как нередко в прежние дни, пролиться дождем; но ветер, разогнавший туман, был попутным, и Мерсер с Анкрен поспешили спустить баркас на воду.

Прибрежные обрывы, светло-коричневые, с вкраплениями дикого камня, оплетала ежевика. Виноградников и садов с моря не было видно. Только дрок, дикие ирисы и зацветающие миндальные деревья.

Поскольку Вайя не мог описать точно, где находится имение Роуэна, не миновать было того, чтобы пристать к берегу и отправиться на разведку. Из-за обрывистых берегов здесь не было рыбацких деревень, но кто знает, долго ли побережье будет пустынным. Анкрен впервые была в этих водах.

Но даже если они благополучно отыщут имение Роуэна, что с того? Мерсер вполне способен ошибаться, и лодка во время ночной потасовки могла доставить беглецов на корабль. Нужды нет, что ни одно судно в тот день гавань Нессы не покидало. Ей ли не знать, как делаются такие дела. Но если Вендель отправился за море, будут ли они продолжать погоню?

Миновал ровно год с тех пор, как Анкрен встретила этого человека, и с трудом помнила, как он выглядит. Но именно он, а не Мерсер заставил ее нарушить привычный образ жизни. Она поклялась, что заставит его «умыться черной кровью». И Мерсер твердил, что не остановится, пока не доведет дело до конца.

Покуда их устремления совпадали. Но, если плыть дальше, ей придется нарушить другую клятву: ни при каких обстоятельствах не ступать на палубу корабля. Проклятье, эта клятва и так уж почти нарушена, даже если думать, что баркас – не корабль.

– Правь к берегу, – сказал Мерсер. – Это где-то поблизости.

Анкрен давно подметила, что Мерсер видит лучше ее, причем при любом освещении. Она глянула кругом. Впереди в море убегал ступенчатый серый мыс, рядом чернело разбитое молнией старое кряжистое дерево. И вдалеке, к линии холмов, уходила масличная роща.

– С чего ты взял?

– Я это уже видел… – предупреждая следующий вопрос, ответил Мерсер. – В кабинете Роуэна, на гравюре. Дерево и мыс. Так что лучше нам за этим мысом и укрыться.

Имение – все-таки лучше было называть его виллой, ибо здесь, в Карнионе, приглашать итальянских архитекторов додумались гораздо раньше, чем в Эрде, – строили в прошлом веке, когда семейство Роуэнов числилось среди самых богатых и влиятельных. Сравнение с дворцом Убальдина было неправомерным, так как вилла и теперь сохраняла вполне достойный вид. Фруктовый сад, расположенный террасами, окружал серо-розовое здание. Широкая лестница спускалась к выложенному плитами причалу. В лучшие времена здесь швартовались собственные корабли промышленников-аристократов, ныне сменившиеся лодками. Но самой примечательной постройкой была смыкавшаяся со скальной стеной мыса небольшая башня, с виллой она соединялась изящным мостом – одной опорой ему служила садовая стена, другая была надстроена с мыса. Смотровую площадку окружали зубцы, напоминавшие о шахматной фигуре.

Но башня отнюдь не была подобна той, где до недавнего времени скрывался от мира Ормонд Олленше-Тевлис, и построена не по прихоти просвещенного магната, желавшего в часы отдохновения любоваться закатами над морем. В пору возведения виллы память о Пиратских войнах была еще свежа, и дозорная башня имела вполне практическое значение. Она была к тому же укреплена, и при необходимости обитатели виллы и башни, господствовавших над бухтой, могли вести оборону при нападении с моря.

Судя по отсутствию на камнях метин от пуль и ядер, защищаться им так и не пришлось. И благодаря тщательно выверенным, хорошо вписавшимся в ландшафт очертаниям укрепление в голубеющем вечернем воздухе выглядело игрушкой, утехой эстета. Несомненно, рисунок, послуживший основой для гравюры, висевшей в кабинете Марсиаля Роуэна, был сделан с этой смотровой площадки. Но сейчас по ней расхаживал человек, вооруженный не грифелем, а мушкетом.

И ворота, ведущие к причалу, были заперты, а за стенами из ракушечника временами бухал густой лай. В городском особняке Роуэна собак не держали, но обитатели виллы, похоже, придерживались иных обычаев. Впрочем, Орану и его управителю собаки не помогли.

– Странно, – пробормотала Анкрен. – Приходится прятаться, хотя в этот раз полицейские силы и Эрда, и Карнионы на нашей стороне.

– В нашем деле такое случается. Меня больше волнует, сколько там людей.

– Вряд ли много. Иначе бы они дозорного у причала поставили.

– Не довод. Они ждут преследователей из Нессы и следят за тем направлением.

– И дождались. Сколько бы их там ни было, нам опять придется разделиться. Усмирять собак – это по моей части.

Пока что иного решения Мерсер не видел. Хотя ему претило проникать в дом без предварительной разведки. Единственное, на чем он настоял, – дождаться ночи. Вендель и Копченый Глаз прибыли на виллу – лодка привязана у причала. Но остались ли они? Не похоже, что здесь постоянно держат дозорного на сторожевой башне. Отвлекающий маневр? Вряд ли. Хотя от Венделя всего можно ждать. И еще – даже если допустить, что Роуэн окончательно исчерпал свои ресурсы по части наемников, на вилле должны быть слуги. Как минимум повар, садовник и сторож. Может, еще и конюх. Привычка Роуэна не держать женскую прислугу на загородное имение распространяется не обязательно. Но у Мерсера было предчувствие, что женщин на вилле нет. Анкрен, конечно, при необходимости способна молчать сутками, но вообще женщину, которая за несколько часов не выдаст себя шумом, встретить очень трудно. А здесь слишком тихо.

Все же его не оставляло сомнение, что Вендель успел скрыться. До сих пор он всегда умудрялся опережать преследователей, и теперь, когда ему не мешает Роуэн, у Венделя нет причин загонять себя в ловушку.

Если только он не знает, что гонятся не за приспешниками Роуэна, а именно за ним. А знать ему неоткуда. Мадам Эрмесен упорно прикрывает в своих показаниях Роуэна-Берлингьера и точно так же должна была молчать об Эспероне. И молчала бы, не спровоцируй ее Анкрен на признание. Однако Вендель покинул Галвин раньше, чем Анкрен там появилась.

Но они ничего не узнают, пока не проникнут в дом. Анкрен, чтобы обойти его, не стала спускаться на берег. Вилла – не укрепленный замок с единственным входом, какие бы сторожевые башни и мосты к ней ни пристраивали. Наверняка непременно есть дорога, а стало быть, другие ворота или хотя бы калитка. И Анкрен надеялась справиться с теми, кто эту калитку сторожил.

Мерсеру достался вход со стороны башни. С вечера он залег на скале и сейчас без труда и лишнего шума мог снять часового. Однако почему-то медлил. Жалко было тратить заряд? Вряд ли. Он сам не понимал своих сомнений. С тех пор как заварилось это дело, Мерсер немало народу отправил на тот свет либо в тюрьму и угрызений совести от этого не испытывал. Черт побери, не далее как прошлой ночью он убил по меньшей мере двоих, а скольких оглушил или ранил – не считал.

И все они – наемники, сектанты, светские дамы, каторжники – были убийцами. Как Мерсер. Они пытались отнять жизнь у него и Анкрен, и он без колебания наносил ответный удар.

Анкрен, которую он считал такой же расчетливой убийцей, одиннадцать лет назад утопила целый корабль негодяев и, похоже, мучается до сих пор. Не потому ли она избегает брать в руки оружие?

Еще до того, как подняться на скалу, Мерсер снял плащ, чтобы не мешал, свернул его и, перебросив через плечо, закрепил, как это делают солдаты. Там, где Мерсеру приходилось воевать, для подобной скатки находилось и другое применение.

Дозорный на башне не спал. Но он не был солдатом, у него устали руки от тяжелого мушкета, от ночной сырости разломилось плечо, и он прислонился к стене, отставив проклятый мушкет в сторону. Правда, честно поглядывать на бухту внизу он не забывал. А смотреть-то надо было вверх.

Удар скатки обрушился ему на голову, и дозорный не успел не только выстрелить – дотянуться до мушкета. Мерсер, перебравшийся со стены на зубец башни, спрыгнул на площадку и, убедившись, что незадачливый часовой без сознания, быстро скрутил его поясом и заткнул ему рот, оторвав воротник от рубахи. Анкрен использовала более оригинальный кляп, но дотянуться до чулка прекрасной дамы было проще, чем до того, что таскал под сапогом служитель виллы. Потом Мерсер подобрал скатанный плащ, мгновение поразмыслил, что делать с мушкетом, и, решив, что при его передвижениях это не помощь, а скорее балласт, бросил с башни на ближайший уступ скалы.

Дорога на мост была открыта, и Мерсер ступил на нее. Главная трудность в том, опущена ли решетка по ту сторону моста. Она должна быть опущена – если вилла всерьез готовится к осаде и ее обитатели приучены к строгой дисциплине. Судя по тому, как вел себя дозорный, это не так.

Глухо шумело ночное море – так, словно мост нависал над волнами, а не над берегом. Бессознательная помощь воображения, иллюзия на не слишком надежном мосту: падать в воду не так страшно, как на камни.

Решетка была поднята. Возможно, из-за близости моря она проржавела и ее нельзя было опустить. И за ней никого не было. Ловушка? Нет, скорее недостаток людей для охраны. Но расслабляться не стоит – лестница со стены ведет в сад, а там наверняка бродит сторож с собаками. А Мерсер, в отличие от Анкрен, с собаками договариваться не умеет. Так он и не будет спускаться. Ему нужно попасть в дом – так? И со стены Мерсер видел просторный балкон, замечательное место для мечтаний прекрасных дам, будь они здесь. Стену и балкон разделяет сад – старые раскидистые деревья: яблони, груши, сливы. Тому, кто не видит в темноте, перепрыгнуть со стены на ближайшее дерево, а после – перебраться с ветки на ветку довольно затруднительно. Но не Мерсеру. Он мог лишь поблагодарить здешних садовников, не трудившихся обрезать старые прочные сучья.

Ни собаки, ни сторожа не встревожились, пока Мерсер перелезал с дерева на дерево. Но, вероятно, этим он больше был обязан усилиям Анкрен, чем собственной осторожности. Потому что в доме не спали, и едва Мерсер успел соскользнуть с ветки на широкий парапет балкона – дверь из комнаты распахнулась, и оттуда выскочил человек.

Будь проклят тот, кто придумал мраморные парапеты. На них трудно удерживать равновесие, и то, что парапеты не предназначены для ходьбы, – не оправдание. Это обстоятельство давало противнику Мерсера короткое преимущество. Особенно если б он решил выстрелить. Но тот нес стражу в доме не с аркебузой, а с матросским тесаком. Широкое лезвие вполне могло подрубить ноги, но оставило заметный шрам на мраморе, поскольку Мерсер успел переместиться вправо и спрыгнуть на балкон – чтоб отразить новый удар человека, за которым два дня назад пробирался по улицам Нессы.

Копченый Глаз дрался с остервенением. В тюрьму, откуда его выкупил Роуэн, он явно попал за дело. Будь на месте Мерсера человек послабее, он не устоял бы под таким напором. Но Мерсер был на своем месте. И это было даже забавно – шпага против тесака, тем паче что места на балконе достаточно. Однако Мерсер шел в этот день не за Копченым Глазом – да и в дом-то еще не вошел, по правде говоря.

Матрос внезапно изменил тактику. Он отступил сначала в глубь балкона, а затем и вовсе в комнату. За его плечом Мерсер ничего не видел. На балконе, под слабым мерцанием звезд, было светлее. Мерсер зацепил крестообразный эфес тесака острием шпаги, Копченый Глаз инстинктивно вцепился в рукоять, стремясь удержать оружие; Мерсер рванул его на себя и, выпустив шпагу, перехватил руками за запястья и развернул – спиной к тому углу, где послышался слабый треск половиц. Поэтому пуля, нацеленная в него, попала каторжнику между лопаток.

Вендель не успел перезарядить пистолет или заменить оружие. Завеса из потертого скельского бархата, отделявшая просторную квадратную комнату от соседней, как бы ожила, и под ее прикрытием Анкрен ударила Венделя ногой под ребро, и тот, выронив стилет, запрятанный за обшлагом рукава, упал на пол. Анкрен заломила ему руки назад.

– Как тот? – спросила она.

– Убит. – Мерсер вытащил тело каторжника на балкон. Тесак остался на полу, Мерсер отпихнул его ногой.

И услышал:

– Вы оказали мне услугу… устранили этого болвана, навязанного Роуэном. Я сам собирался избавиться от него, но он следил за каждым моим шагом. Правда, полагаю, после этого вы убьете меня.

Вендель говорил так же ровно, спокойно и разумно, как прошлым летом в Вальграме, когда нанимал Мерсера. И Мерсер посмотрел на него внимательно: человек средних лет и непримечательной внешности, способный сохранять хладнокровие, даже когда его притиснули к полу и заломили руки.

– Не страшно? – спросил Мерсер.

– Отчего же? Но за все надо платить. Я недооценил вас – не предвидел, что вы объединитесь. Нужно было играть на вашей стороне, а не против вас. А теперь поздно.

– Это верно, – почти прошипела Анкрен.

– Обыщи его, – распорядился Мерсер. – Нам не помешают?

– Нет. Двое удрали… я им показала огромную приливную волну, которая идет на виллу… а третьего сторожат в подвале его же псы.

Говоря это, Анкрен перевернула Венделя, вздернув за отвороты кафтана, усадила и принялась обшаривать. Он не сопротивлялся, то есть вел себя разумно.

– Оружия при нем больше нет…

– А камень? – Мерсер отошел к балконной двери, прикрыл ее, так что стало совсем темно.

– Ага… вот… зашитый мешочек на груди, – Анкрен легко разорвала ткань.

– Посмотри, это тот самый?

– Похоже… хотя надо убедиться. – Анкрен нащупала на столе подсвечник с тремя свечами, выкресала огонь. – Да… я и забыла, что он такой большой. И действительно, на сердце смахивает.

Мерсер смотрел в закрытое окно.

– Заверни его во что-нибудь и положи на стол.

– Камень большой, – подтвердил Вендель. – Наверное, поэтому прежние владельцы и убрали его с глаз долой – решили, что таких рубинов не бывает, это, должно быть, гранат. А гранат – плебейский камень, похваляться им – дурной тон. Однако это не рубин и не гранат. Я вообще не знаю, что это за камень. Но в Тримейне, где никого не волнуют карнионские суеверия, его сумели бы оценить.

– Стало быть, вы собирались продать Камень Крови и его магическое значение вас не интересует?

– Только не говорите мне, что оно интересует вас. Я буду изрядно разочарован.

– Меня многое интересует в этом деле. Оно как шкатулка с секретом. Открываешь, а там еще одна. Поначалу мне казалось, что я разгадаю тайну, когда найду истинного хозяина Стефана Венделя. Тевлис был подставным, Роуэн – тоже.

– Верно. Я многие годы был слугой. Но на деле я служу лишь себе самому. Вы разгадали свою загадку.

– Нет. Я не верю, чтоб вся эта сложная цепь преступлений и предательств была затеяна ради того, чтобы завладеть камнем, который тримейнские ювелиры вполне могут счесть куском окрашенного хрусталя.

– Придется поверить. Хотя, конечно, были и другие причины.

– Я поверю вам, если вы о них расскажете. А заодно и о себе. Вы носите эрдское имя и разбираетесь в карнионских поверьях лучше южан. Слуга, который управляет хозяевами. Человек, который нанял меня и Анкрен, чтобы мы убили друг друга. Вы всегда и всем лгали, Вендель, сможете ли в виде исключения сказать правду?

– А что я за это получу?

– Не знаю. Это зависит от того, что мы услышим.

Вендель размышлял недолго.

– Попробуем поговорить… но позволите мне переместиться в кресло? А то на полу, право же, неудобно. Ваша подруга едва не вывихнула мне руки, и спина ноет…

Мерсер кивнул.

– Я за тобой слежу, Вендель, – предупредила Анкрен, – так что лучше не дрыгайся.

– Чепуха, – утомленно бросил он. – Без оружия мне с вами не сладить, ясно же. – Он с трудом приподнялся и тяжело рухнул в ореховое кресло с порыжевшей обивкой, задвинутое в угол. Мерсер отодвинул другое кресло от окна, но к столу придвигать не стал. Анкрен заняла позицию у стены, обойдя стол, – чтобы в случае необходимости пресечь возможное нападение.

Сквозняк от неплотно закрытой двери колебал язычки пламени над свечами, и тени колебались по стенам. Комната имела несколько обветшалый, но когда-то изысканный вид: на стенах ковры с охотничьими сценами, и еще один ковер с причудливыми геометрическими фигурами, зохальской работы, – на полу. Стол, судя по форме, вряд ли предназначался для трапез. Должно быть, комната служила для карточных игр. Но хозяина виллы давно уже занимали другие игры.

– Вы проницательны, Мерсер. Если поймете, кто я, – узнаете, что мною движет. Потому от вас и следовало избавиться – прежде, чем копнете слишком глубоко. Но не удалось… а теперь уже все равно. Имя Стефан Вендель, конечно же, вымышленное. А настоящее… я их столько поменял, что вряд ли вспомню, какое было первым. Уверяю – оно вам ничего не скажет.

– «Ибо только одно – достоянье мое. Это имя. И больше ничье», – произнес Мерсер.

– Что?

– Есть такая песня.

– Никогда не слышал. Но вы придаете излишнее значение именам. Вот ваше желание знать, южанин я или северянин, действительно имеет смысл. Я родился в Эрденоне в 1620 году. Но мои родители – чистокровные южане. Отец был ремесленник, приехал в Эрдское герцогство на заработки, дела шли неплохо, он привез туда жену, мы оба с братом родились в Эрденоне.

Вендель говорил быстрее, чем обычно, но как он ни частил, Мерсеру удалось прервать его:

– И весной 1627 года ваша семья была в Эрденоне?

– Двадцать седьмой год? – Анкрен нахмурилась. – Год начала смуты? Но погоди, она же осенью началась? При чем здесь весна?

– Сударыня не понимает, – Вендель неприятно осклабился, голос его стал хриплым, – а вот ее приятель сразу сообразил. Хотя большинству людей в Карнионе эта дата ничего не скажет. Черт побери, есть же типы вроде Савера Вайи, для которого 1627 год славен лишь тем, что тогда издали первый том «Theatrum Europeum».[11] Им нет и не было дела, что творили на Севере с их собратьями. А весной того проклятого года в Эрденоне начали избивать карнионцев. Пьяная северная сволочь вопила, что южане грабят их, не дают работы, жируют на их крови… Это им нужно было убивать и грабить, бить и насиловать. Громили лавки и мастерские, разнесли рынок, подожгли подворье… а стражи порядка отсиживались по домам. Как всегда… Мать пыталась увести меня и брата, но они нас увидели.

Мерсер перестал изучать закрытое окно и внимательно смотрел в лицо Венделя. А тот продолжал, как во сне:

– Мы уже не могли бежать. Подонки швыряли в нас булыжники и орали, орали, орали…

– «Бей крысу с крысенятами»?

– Откуда ты знаешь? – Взгляд Венделя стал таким, что было ясно: ни поврежденные руки, ни отсутствие оружия его не остановят. – Ты что, был там? – Но здравомыслие этого человека было слишком сильно, оно взяло верх. – Нет, ты слишком молод, тебя и на свете не было…

– Верно. Но ты помнишь женщину, которая закрыла вас собой от камней? И мужчину, который со своими людьми разогнал толпу? Это были мои родители, Вендель.

– Так они опоздали. Я уже понял главное: человеческая жизнь ничего не стоит. И закон тоже. – Вендель снова был спокоен. – Потом все вроде бы улеглось. Отец, как только оправился от побоев, сказал, что отправляется в Карниону и при первой же оказии пришлет за нами. Больше мы его не видели. Может, его убили. Или он просто решил избавиться от обузы – почему бы нет? А потом началась война. Мать боялась оставаться в Эрденоне; денег, чтоб вернуться на Юг, у нас не было. И мать вбила себе в голову, что нужно идти в аббатство Тройнт, хоть оно и рядом с владениями Дагнальда. Аббатство, мол, южного устава, нас там примут… И мы пошли в Тройнт пешком. По пути брат подхватил какую-то скоротечную заразу и помер. Но в аббатстве нас приняли. Мать поселили в странноприимном доме, меня взяли в служки. На какое-то время стало полегче, я даже начал учиться… до тех пор, пока аббатство не захватили… не знаю, кто это был, драгуны или вольный отряд… странноприимный дом сожгли, ночью дело было, вместе со всеми, кто там был, монахов и учеников, не успевших убежать, перерезали… Я убежать успел. Ну, дальше вам не шибко интересно. Достаточно сказать, что я все-таки добрался до Карнионы и даже нашел родственников. Здесь все жили как ни в чем не бывало… сытые, самодовольные, вплоть до последнего нищего. Здесь я понял, почему южан все ненавидят. И что быть карнионцем – ничуть не лучше, чем эрдом, все они друг друга стоят… Мои карнионские родичи умерли, мне досталось небольшое наследство. И я решил употребить его на то, чтобы получить образование. Еще сам не знал, чего хочу, но в наше время, чтобы чего-то добиться, помимо знатности и богатства, нужны знания. А тех, что я нахватался в Тройнте, было недостаточно. И я поступил в Фораннанский университет, хотя был намного старше большинства студентов. Там я и приметил эту высокоумную троицу – Роуэна, Вайю и Куаллайда. Трудно было не приметить – у них было все, чего не хватало мне, да еще амбиции до небес. Но я им не завидовал. Я слушал их и прикидывал, как можно использовать то, о чем они рассуждают, себе во благо. Они, конечно, не обращали на меня внимания, я и не хотел, чтоб обращали, мне не дружба от них была нужна, а выгода. Тогда она заключалась в том, что я стал работать у Куаллайда. Он один из троих соизволил меня замечать. Вообще он был получше остальных. Все эти тайные знания и карнионское наследие были для него – так, развлечение, а в жизни он собирался делать карьеру и деньги. Я был у него приказчиком, а потом управляющим…

– И убил его и ту девушку, – сказала Анкрен.

Вендель досадливо сморщился.

– Никто там никого не убивал. Все было именно так, как говорят. Но когда его девка утопилась, а он запил, дела его оказались заброшены. Родных у него не было. А у меня имелся доступ к деньгам и документам. Я был бы дурак, если бы не воспользовался этим. А когда он повесился, меня уже не было в Карнионе. Я уехал на Север.

– Это уже ближе к нашей истории, – заметил Мерсер.

– Правильно. У меня было достаточно средств, чтобы начать собственную игру. И я знал, кто виноват в том, что случилось со мной и моей семьей. Дагнальд и Вирс-Вердер. Правда, они подохли. Но ходили слухи, что живет ублюдок, который может быть сыном и того, и другого. Я добрался до него… – Вендель сухо усмехнулся. – Вы, полагаю, тоже, и должны меня понять. Не стоило тратить силы, чтобы убивать идиота. Но Олленше-Тевлис был богат, и его состояние могло мне пригодиться. Его мамаша идиоткой не была; она была хуже, с такими я давно научился справляться… На службе у Тевлисов я продвинулся в достижении новой цели. В Эрде я узнал то, о чем на Юге предпочитали не говорить: за погромами в Эрденоне, кроме Вирс-Вердера, стоял старший Роуэн. И при своих поездках в Карниону я снова свел знакомство со своим бывшим собратом по университету…

– Решил обобрать и его?

– Если бы мне нужны были от Роуэна только деньги, я давно бы их получил – и без труда. Напомнил бы, при каких обстоятельствах ему сломали нос. Он не любит об этом вспоминать. Но мне нужно было, чтоб Роуэн служил мне, как Тевлис. И я поймал его на разговоры о карнионских древностях. Кое-что я прочел еще в Тройнте, кое-что потом… Роуэн меня, разумеется, не узнал, хотя много раз встречал в университете и в доме Куаллайда. Надо было видеть, как он теперь мне внимал! Как делился самым сокровенным! А за ним – эти светские шлюхи, одуревшие от его рассуждений. Правда, для них разговоры были не главным. Итак, я разъезжал между Эрдом, Карнионой и Открытыми Землями, смотрел и слушал. Узнал от агентов Орана в Эрденоне, что он собирался привезти дарохранительницу в дом примаса, сопоставил некоторые сведения и понял, куда мог попасть Камень Захарии, о котором много болтали в Фораннане. Стало быть, пора было начинать игру и запускать в дело моих «хозяев». Но у Орана всегда была хорошая охрана, поэтому понадобились дополнительные усилия. Вот и все.

– А Оран что тебе сделал? Он к несчастьям твоей семьи отношения не имел, Ораны вдобавок разорили Роуэнов.

– Так я его и не убивал, – спокойно сказал Вендель. – Я вообще никого не убивал… почти. Они все делали за меня сами. Как и вы, кстати. Я слышал, Тевлис и его мамаша в тюрьме. И эта банда из Галвина. Между прочим, что с Роуэном – вы убили его?

– Он арестован.

– Напрасно. Он сам посоветовал нам с каторжником уходить, а он, мол, сдастся, чтобы задержать погоню. Сказал: из тюрьмы он скоро выберется, у него много связей. И ведь может. Разумней было его пристрелить.

– Какая откровенность! – бросила Анкрен.

– А почему нет? Вряд ли вы двое гнались за мной, чтобы сдать властям. Да и чист я перед властями, в отличие от вас, сударыня. Свидетелей против меня нет, кроме Роуэна, а он меня не выдаст. – Мерсер мог бы напомнить ему о мадам Эрмесен, но предпочел промолчать. – Стало быть, вы собираетесь меня убить. Зачем же притворяться? Победа за вами, и камешек тоже. Жаль, если Роуэну удастся избежать заключения, но коль скоро камень ему не достанется, я не внакладе. Роуэн ведь практически разорен, он все свои деньги потратил, чтобы добыть эту безделушку – силы она, видите ли, даст ему немереные. Хотя единственное, что она может дать, – возможность безбедно жить в Тримейне. Туда бы я сейчас и направился, если бы не Копченый Глаз. Роуэн вытащил его из тюрьмы, а у этой сволочи совершенно дикие представления о благодарности.

– А ты, выходит, предрассудков лишен, – сказал Мерсер.

– Вот что: вы вправе прикончить меня, но не читать мораль. Все мы одним миром мазаны, наплевали на людей и законы. У нас нет ни родины, ни дома, ни имени, ни семьи. Мы делали вид, что служили другим, а заставляли их служить себе. Разве не так? Кроме того, камень стал бы возмещением за все те глупости, которые я ради него выслушал: «Смерть открывает дверь, а жизнь ее закрывает», «В руках посвященного все камни – Камень»… И прочую мистическую чушь – древнюю карнионскую мудрость, Зеркало Истины как средство связи с иными мирами, Камень Крови как источник нечеловеческой силы… Каково было это терпеть?

– Обрати внимание, Анкрен. Прошлым летом этот человек так же красноречиво вещал, что нужно верить в магию, – Мерсер не удержался, чтобы не съязвить, хоть сознавал нелепость этого обвинения.

– Конечно, я верю в проявления Силы. Было бы глупо отрицать их в присутствии этой женщины. Но ведь не каждый человек от природы наделен оперным голосом или талантом математика. Так и здесь. И что оно такое, это «колдовство», как не средство использовать человеческую глупость и предрассудки?

– Замечательно. – Мерсер помолчал, потом поднялся с кресла. – Можешь убираться. Но без камня. И не потому, что он мне нужен. Просто… – Он не договорил и двинулся к столу.

Анкрен воззрилась на него с изумлением. Не только потому, что Мерсер вознамерился безо всяких условий помиловать врага, за которым гонятся по всей империи. Но он шел так медленно и неуверенно, как будто у него на ногах были оковы. В комнате было не так темно, как прежде: пока длился разговор, приблизился рассвет, и, приглядевшись, Анкрен поняла, что глаза Мерсера закрыты.

Он подошел к столу, на ощупь нашел разорванный тряпичный мешочек и взял в руки темно-алый, неправильной формы камень. То есть он был таким, пока Мерсер к нему не прикоснулся. Анкрен показалось, что сердце, которое отдаленно напоминал камень, ожило и забилось. Но Анкрен ошиблась. Из алой глубины хлынул поток, не крови – света. Он дергался, пульсировал, и когда Мерсер столь же замедленным движением поднял руки, так хлестнул по глазам, что Анкрен невольно заслонилась, отшатнулась, зацепилась за край стола и упала. Приподнялась, нашла в себе силы отвести руки от глаз и увидела, что Мерсер тяжело оседает на колени. Камень по-прежнему был зажат между его ладонями, но кровавые лучи пробивались сквозь скрюченные пальцы, и один из них упирался Мерсеру прямо в грудь. Глаза Мерсера были все еще зажмурены, губы прикушены.

А потом Анкрен перевела взгляд на Венделя и осознала, что тот опамятовался раньше ее. И поднял небрежно отброшенный ею после обыска стилет – несерьезное, с точки зрения Анкрен, оружие для мужчины.

Вендель был на расстоянии шага от Мерсера, а тот совершенно беспомощен.

Рядом с Анкрен на полу лежал матросский тесак каторжника. Столь же неподходящее оружие для женской руки, сколько стилет – для мужской. Однако Анкрен схватила его и в прыжке бросила, словно копье.

Удар был так силен, что разом пробил грудную клетку Венделя и свалил его с ног. А Мерсер словно бы ничего не заметил.

Вендель был еще жив. Губы его шевелились, и он смотрел умоляюще. Анкрен был знаком этот взгляд. Так смотрят, когда зовут маму или Господа. Или просят добить.

Но мольба Венделя была не об этом. Когда Анкрен нагнулась, чтобы либо вырвать тесак из груди, либо погрузить его глубже, то расслышала:

– Неужели все это правда?

5. Расставания

«Галвин. Чистый понедельник.

Дорогой друг!

Спешу известить, что твои догадки оказались верны во всех отношениях. Приглашенный из Скеля исповедник сделал то, что оказалось не под силу следственной комиссии. Несколько задушевных бесед – и Вьерна Дюльман, бестрепетно вынесшая допросы с пристрастием (увы, следствие вынуждено было прибегнуть к этой мере), покаялась в своих прегрешениях. Воистину не устану удивляться этой женщине. Столь внушаема – она слепо верила нелепейшим выдумкам – и столь непреклонна. В чем бы ни созналась госпожа Эрмесен на исповеди, в своем открытом признании она ни словом не обмолвилась о Марсиале Роуэне. Чем объясняется подобная преданность единственному мужчине из ее окружения, который не был ее любовником, ума не приложу. Так или иначе, Вьерна Дюльман созналась в проведении сатанинских ритуалов, в отравлении Лейланда Орана и попросила прощения у тех, кому причинила зло. После чего добавила, что в свою очередь прощает тех, кто причинил зло ей, и даже тех, кто ее арестовал. Правда, уверяет капитан Бергамин, при сем присутствовавший, на этих словах проникновенный тон ей изменил и она заскрипела зубами. После чего исповедник, преподобный отец Пелег, вынужден был сделать ей внушение. Но – скрипи зубами, не скрипи – смертный приговор был вынесен. А поскольку во время Великого поста, как известно, не казнят, казнь была назначена на последний день Масленицы. У нас не Несса и не Фораннан, карнавалов не бывает, у нас на Масленицу другие развлечения.

А это, поверь мне, действительно было зрелище. Сожжение, вопреки протестам Бергамина, опасавшегося беспорядков, объявили публичным, вне стен крепости. На единственной нашей площади сколотили помост для почтенной комиссии, а также именитых граждан во главе с Карвером Ораном. Когда осужденную вывели из крепости, к ней присоединился целый сонм особ духовного звания. Ну, отцу Пелегу полагалось здесь присутствовать по обязанности, а вот монашки от Святой Евгении явились по собственному почину.

Представь себе: позади сборище старух, слаженно выпевающих свои кантики, а впереди Вьерна – в белой покаянной рубахе, с распущенными волосами, голова склонена, очи опущены долу. Она еще очень хороша… то есть была хороша… несмотря ни на что. И многие в толпе плакали и говорили, что ее осудили безвинно; а если она и была в чем виновата, то раскаялась. Я бы и сам в это поверил, при всем своем изрядном возрасте и жизненном опыте, да некстати вспомнилась твоя фраза о том, что будет, если она убедится, как выигрышна роль кающейся грешницы. Во всяком случае, эту роль она достойно сыграла до конца. Еще раз повторила, что грешна и просит у всех прощения, – теперь без всякого скрежета зубовного. Приложилась к распятию, взошла на костер и была благопристойно удушена перед тем, как ее охватило пламя. Никаких эксцессов, страшивших Бергамина, не произошло. Но уже сегодня утром он сообщил мне, что ночью на площади были замечены обыватели, искавшие на кострище останки казненной, каковую называли праведницей. Их задержали, и отец Пелег собирается наложить на суеверов строгое взыскание. А я с прискорбием думаю: не сделается ли Галвин центром нового культа?»

Они покинули виллу до того, как вернулись опамятовавшиеся слуги и освободили своих сотоварищей. Ветер резко сменился, поэтому в Нессу возвращались сперва пешком, потом на груженых крестьянских подводах, благо даже постящийся город обильно снабжался продовольствием. Анкрен ни о чем не расспрашивала Мерсера, только перед самой Нессой не выдержала:

– Почему ты хотел его отпустить?

– Не для того мои родители его спасали во младенчестве, чтоб я его теперь убивал.

– Ну так у меня перед ним обязательств не было, – мрачно отозвалась Анкрен, но больше этот вопрос не поднимала.

Остановились без особых затей в «Ветке инжира», несмотря на присутствие там осведомителей. Может, Анкрен даже нарочно выбрала эту гостиницу, чтобы Томьер сумел с ними связаться. Но никто их не тревожил.

Сила и жажда действия, подгонявшие Мерсера последние месяцы и дни, куда-то подевались. Он почти не выходил из номера, листая зачитанный том «Связанных верностью». Камень Крови, завернутый в старый носовой платок, лежал на дне сумки с «аптечкой».

Делами занималась Анкрен. Она наведалась в конюшню, где они оставляли Лешего и Бальзана, расплатилась и перевела лошадей в конюшню при «Ветке инжира». Купила новую одежду себе и Мерсеру, ибо недавние приключения с погонями, драками и ползанием по скалам причинили прежней непоправимый урон. Откуда взялись деньги на все это, а также на оплату приличного номера в гостинице, Мерсер не спрашивал, но полагал, что Анкрен забрала кошелек Венделя. Женщины так практичны…

Во дворце Убальдина Анкрен услышала, что Вайя находится на излечении в госпитале Святой Айге. Навестила его и узнала, что Томьер и Форсети со своими присными спешно отбыли в Галвин, чтобы получить показания на процессе Вьерны Дюльман. Роуэн благополучно пребывал в Нумелле. Анкрен нарочно побродила по Нессе, демонстративно распивала чаи в приглянувшейся ей ресторации, чтобы проверить, не пасут ли их, однако ничего не заметила.

Она слишком легко обживалась в портовых городах, вот в чем беда…

Мерсер наконец стряхнул с себя апатию и отправился в контору Оранов, где его ждало послание от Флана Гарба. Прочитав письмо, Мерсер передал его Анкрен.

– Итак, Лизиарт и Лизиска вне игры…

– Кто?

– Это злодеи в романе капитана Бергамина… то бишь Магдалины. Мне следовало внимательней читать его. Сейчас я нашел много соответствий.

– Значит, разгадка тайны с самого начала была при тебе?

Мерсер не ответил. Анкрен вздохнула.

– Ладно. Эта… алмазная шпага… все равно у нас. Злодеи и злодейки в тюрьмах либо на том свете. И долги оплачены, по крайней мере в Нессе.

– Еще нет, – сказал Мерсер.

* * *

Великий пост не омрачил жизнь в Нессе. Тот, кто не видел недавних безумств, мог бы счесть, что карнавал еще продолжается, ибо маски и яркие одежды мелькали на улицах Нессы в любое время года. Вдобавок по странному капризу природы с окончанием Масленицы прекратились дожди и засияло яркое солнце. Весна была в разгаре, а весна в Древней Земле всегда прекрасна. До изнуряющей жары, которая придет в мае, еще далеко. Легкое марево встает над морем, окрестные луга, холмы и сады – в цвету, и среди уличных торговок девицы с корзинами фиалок, нарциссов и новомодной сирени – на Юге она была столь же популярна, как на Севере тюльпаны, – составляли большинство.

Короче, жизнь оставалась праздничной. А что до поста, то харчевники в Нессе изумительно готовили постные блюда. Поневоле разнежишься.

Приор Ларком находился именно в таком настроении. Он был доволен обедом, погодой и Нессой. Правда, с этим замечательным городом ему предстояло вскоре расстаться, как сообщил он Мерсеру.

– Вы совсем забыли меня, мой друг. А между тем моя миссия в Карнионе подошла к концу, и приди вы дня через два, то уже не застали бы меня в капитанстве.

– Кстати, чем ваши переговоры завершились?

– Орден придет на помощь Нессе. Это, разумеется, секрет, но о нем скоро будет знать каждый портовый нищий. Осталось завершить кое-какие мелкие формальности. Я сейчас иду с этим в дом сенатора Альнагры. Хотите со мной?

Мерсер был наслышан о сенаторе, игравшем видную (но не всегда благовидную) роль в Совете Двадцати Девяти, и на данный момент предпочел бы уклониться от знакомства.

– Не стоит, приор. Но если вы идете пешком, то я вас провожу.

– Действительно, я решил размять ноги, благо в Карнионе пешая прогулка для благородного человека не является чем-то неприличным… и даже отпустил на время оруженосца. А то во время Масленицы на улицах творился такой содом, что невозможно было выйти одному.

Когда они покинули капитанство, Мерсер скрыл лицо под маской (новой, купленной Анкрен, – прежняя где-то затерялась). Приор глянул на него не без зависти. Он был в орденском плаще, а к нему личина не полагалась.

– Значит, вам здешний карнавал не по нраву? – спросил Мерсер, когда они вышли на набережную Ганделайна.

– Я становлюсь стар для подобных увеселений… В любом случае мне пора возвращаться в Эрд, благо навигация началась. Если ваш путь лежит в ту сторону, могу взять вас с собой.

– Благодарю, приор. В ближайшее время я не собираюсь в Эрдскую провинцию. И уж конечно, не на галере ордена.

– Чем вам галеры ордена не угодили? – оскорбился Ларком.

– О, кто же станет отрицать их боевые качества. Но я слышал, что барнабиты не берут на свои суда пассажиров.

– Не берут. Человек, не принадлежащий к братьям Святого Барнабы, может попасть на орденскую галеру разве что гребцом. – Мерсер вспомнил о путешествии Марии Омаль. – Но у меня достаточно влияния, чтобы приказать взять на борт любого пассажира.

– Или пассажирку?

– Друг мой, вы задаете вопросы, на которые в моем сане отвечать неудобно. – Ларком молодцевато приосанился.

– Я не имел в виду ничего дурного, приор. – Они остановились у гранитной тумбы на набережной. Мимо спешила компания молодых щеголей, переливающихся всеми красками, как индийские петухи. Цветочница, вынырнувшая из-за позеленевшей статуи, зазывно предлагала им фиалки.

– Чем-то похоже на Большой Пирс в Свантере, – заметил Мерсер. – Там тоже променад и нарядная публика и торгуют бог знает чем.

– Не обращал внимания.

– Так я возвращаюсь к прежнему. Таким влиянием, как вы, обладает лишь тот, кто саном не ниже приора, или любой носящий рыцарское звание?

– Ну… – Ларком замялся. – Это зависит от обстоятельств. Обычно отдать подобный приказ может лишь орденский брат высокого ранга, как я… но бывают исключения, когда речь идет о жизни и смерти. – Он испустил тяжкий вздох. – Вы невольно напомнили мне о печальной странице моей жизни. Тогда я готов был прибегнуть к этому праву, нарушить орденский устав ради спасения жизни, но – увы!

– Вам не позволили это сделать?

– Все было гораздо трагичнее, и виноват в этом не устав ордена, а Гейрред Тальви, принесший столько горя всему Эрду.

– Вот как?

– Не помню, говорил ли я вам, что глубоко любил женщину, которая, к своему несчастью, была с ним связана. Когда стало ясно, что авантюра Тальви увлечет к гибели не только его, я бросился к ней. Меня могли изгнать из ордена, могли убить – но я хотел спасти Нортию любой ценой. Я загнал коня, но успел в замок Тальви прежде, чем его заняли кирасиры. Я просил, я умолял Нортию укрыться на орденском корабле, но все напрасно. «Простите, мой рыцарь без страха и упрека! – говорила она, заламывая руки. – Я не могу принять вашу жертву. Ах, если бы я была свободна от обязательств и могла следовать велению своего сердца! Но я скована цепями тяжелее железных и крепче алмазных, имя которым „долг“. И я останусь верна тому, кому обязана жизнью, в могуществе ли он пребывает или в скорби».

Мерсер снял маску и, склонив голову к плечу, вгляделся в озаренное вдохновением лицо приора.

– Потом она поцеловала меня в лоб и сказала…

– «Тебе по морде дать или так уйдешь?» – скучно произнес Мерсер.

– Что?! – Ларком поперхнулся, не веря своим ушам. Потом побагровел. – Да как вы смеете… – Рука его потянулась к эфесу шпаги.

– На самом деле она именно это сказала, не так ли?

Не дожидаясь ответа, Мерсер повернулся и зашагал прочь. Потому что ответ ему был не нужен.

* * *

– Ларком действительно загнал коня по пути в замок. Когда удирал с поля боя. А ее он правда хотел спасти… вместе с собой. И довольно о нем. Теперь я рассчитался по всем долгам.

– Нет.

Мерсер с удивлением взглянул на Анкрен, сидевшую за столом. Сегодня она не покидала гостиницы. Как будто его возрожденная деятельность отняла силы у нее. Или Анкрен так выглядела.

– И кто же мой кредитор?

– Я. – Прежде чем Мерсер успел переспросить, она продолжила: – Я хочу узнать, кто ты такой, Арвад Тальви.

– Но ты знаешь. Ты сама назвала имя.

– Я знаю, что ты – сын неудавшегося герцога, наемный ищейка и мужчина, с которым я сплю. Но не только. Ты кто-то еще. Или мне следует сказать: «что-то»?

Мерсер молчал.

– Ты очень ловко провел добрую госпожу Омаль, при всей ее проницательности. Она предложила тебе честный обмен: рассказ за рассказ. Однако ты вытянул из нее то, что хотел, и не открыл ей ничего. Или почти ничего. Я могла бы сказать, что так же ты поступил и со мной. Но это неправда: я сама говорила, что не хочу слышать о твоем прошлом. И мою историю ты не выпытывал ни силой, ни хитростью. Однако я давно замечала, что ты отличаешься от других людей. Чем – точно определить не могу: похоже, ты сильнее, быстрее соображаешь, кажется, все чувства у тебя обострены… Я не придавала этому значения, должно быть, каждая женщина видит таким мужчину, которого любит. Но после того, как этот треклятый камень ожил в твоих руках, я не могу притворяться, что ничего не было, или убеждать себя, что дело не в тебе, а в камне.

– Не совсем так… И ты не говорила раньше, что любишь меня. Признай, что этих слов я тоже не добивался ни силой, ни хитростью. Но я не об этом… Я ничего не рассказывал тебе не потому, что не доверял. Правда слишком невероятна, ты сочла бы ее выдумкой. Хотя, может быть, я ошибаюсь и ты сумела бы понять. Если в этом мире кто-то способен понять, так это ты…

– Потому что я умею наводить морок?

Мерсер покачал головой.

– Потому что ты из Брекингов.

– При чем здесь моя родня?

– Вы обладаете нужными знаниями. – Мерсер опустился на постель, прислонился к стене, придвинул к себе сумку. – В вашей семье должна была сохраняться такая рукопись: «Хроники утерянных лет»…

– Да. Это отдельная история – кто эту книгу написал и как она к нам попала. Я не читала ее. Но мой отец читал. Так что я, в общем, знаю, про что там.

– Значит, для тебя не новость, что Заклятые Земли стали такими после того, как в древности туда прорвались выходцы из иных миров, впоследствии называемые Темным Воинством.

– По крайней мере, автор «Хроник» так утверждает. И еще – что они были чудовищами только по нашим меркам, а на самом деле несчастными тварями, попавшими туда, где им не место.

– В общем так. И еще там сказано, что живой человек пройти между мирами не может. Наверное, это правильно по отношению к тем мирам, откуда явилось Темное Воинство. Но есть другие миры, более сходные с этим, так же как жители их похожи на людей. Но для тех, кто обладает большими возможностями, пребывание в мире, где проявления Силы возможны, мучительно.

– Зачем ты мне рассказываешь эти старые сказки?

– Затем, что это присказки. Не только чудовища проходили через врата между мирами. Те, о которых я говорю, прошли их не по своей воле. Их выслали туда, где они должны были утерять большую часть своей Силы, а заодно и память на различный срок. Было это несколько столетий назад, и никого из них давно нет в живых. Вернуться им было нельзя, но на их потомков этот запрет не распространялся, при соблюдении некоторых условий…

– Погоди, ты хочешь сказать…

– Да. Кто-то из потомков изгнанников не ведал о своем происхождении, кто-то знал. Как мой отец. И он считал, что должен вернуть свое наследство, восстановить утерянные знания. Видишь ли, изгнанники обладали даром наследственной памяти, но он передавался по женской линии. Мой отец вел свое происхождение по мужской. То, что он не мог вспомнить, он пытался узнать. И по всему миру разыскивал других потомков изгнания. Так он нашел мою мать – как раз тогда, когда ей должны были отрубить голову. Однако он успел ее выкупить.

– Вот почему тебя так задела история Куаллайда?

– Ну, там все было по-другому. Отец посвятил ее в свои планы, которые ее, прямо скажем, в восторг не привели. Но когда начались смута и война, их объявили вне закона, они оказались обложены со всех сторон, мать решила, что иного пути, чем путь изгнанников, у них нет. И когда я сказал Марии Омаль, что они бежали в далекую страну, то несколько исказил истину. В другой мир они бежали. А вот когда я тебе говорил, что я не из этого мира, то именно это имел в виду. Дословно. Ты мне веришь? – Она промолчала. – Я бы тоже не поверил.

– Ты сказал про какие-то условия, которые надо было соблюсти.

– Да. В том мире известно было два средоточия магических сил. Арка между мирами, огражденная от людей, и ее противовес – Хрустальный собор в городе Астарени. Изгнанники должны были войти в собор Астарени.

– И они вошли?

– Нет. Я вошел. – Мерсер немного помолчал. – Видишь ли, для моих родителей тогда было важнее обустроиться на новом месте, чем возвращать утерянное наследство. И они в Астарени так и не попали. Да и я туда не стремился. Но когда я все же вошел в собор Астарени, уже после их смерти, то не по своей воле. Потому что мир, куда они попали, был уже не тем, откуда изгнали наших предков. Когда-то он был миром великой магии. То, что мы называем чудесами, составляло повседневную жизнь. Но постепенно магия стала отмирать. Чем дальше, тем больше этот мир уподоблялся тому, в котором живешь ты. Конечно, различия сохранились. Например, здешняя вера в единого Бога показалась бы там забавным курьезом. Там знают множество богов, что не мешает столь же часто нарушать их заветы, как здешние пренебрегают заповедями своей религии. Там нет огнестрельного оружия. Не изобрели. В мире, где слишком долго воевали с помощью магических сил, еще не додумались употребить для этой цели порох. Хотя обычное оружие совершенствуют.

– Вот почему ты предпочитаешь балестр пистолету…

– Да. Поздно переучиваться, привык. А привыкать пришлось рано. После смуты и войны в Эрде началась смута и война в Михале – так называлась страна, где мы жили. Родители в тех событиях уже не участвовали, а мне пришлось. И после долгих лет войны, когда наша сторона взяла верх, я оказался в Астарени. Вошел в собор. И это свершилось. К тому времени я уже был офицером. А потом сделал придворную карьеру, стал королевским советником.

– Погоди, сколько же тебе лет?

– Осенью этого года будет тридцать шесть. Я – ровесник смуты. По правде говоря, главная причина того, что моя мать решилась на переход, – ей нужно было убежище, чтобы родить.

– Я думала, ты моложе меня.

– Это видимость. Мы живем несколько дольше здешних людей и позже стареем… Тебя только это волнует?

– Ну, наверное, что-то с тобой случилось, раз ты здесь.

– Ничего не случилось. Но… Там я был способен на нечто большее, чем просто видеть в темноте и не спать по пять суток. И это было никому не нужное уродство, вроде третьей ноги. Магия считалась опасным пережитком проклятого прошлого. Арку, средоточие сил, столетиями отгораживали от людей – ради их же пользы – такой защитой, что нынче никто не знает, где она находится. Истории про колдунов, оборотней и драконов никто сказками не считает, но это и впрямь истории. Магии больше не существует. Может быть, умерла. А я… не скажу, чтобы мне что-то реально угрожало, но я чувствовал неблагополучие. Свое и этого мира. И ушел.

– Просто так – взял и ушел?

– Мария Омаль сказала, что я очень похож на отца. Лицом – наверное. Но что до душевных свойств, то все наоборот. Он хотел большего, чем ему было дано, хотя дано ему было много: корона эрдов, наследие изгнанников. А я без сожаления отказываюсь даже от того, что получил с великим трудом. Я знал, как вернуться. Я мог это сделать один, в отличие от родителей, которым нужна была взаимная поддержка. И еще моя мать догадалась, как преодолеть потерю памяти при переходе: записать необходимое, отметив ключевые фразы, по которым восстанавливается целое. И я оказался здесь.

– Сыск – довольно странное занятие для пришельца из другого мира, три десятилетия не знавшего, что здесь происходило.

– Как раз потому, что я не знал… я искал следы прошлого, восстанавливал картину событий, отслеживал их последствия. Иной раз весьма странные. Так я понял, кем был Ангел-Мститель, указавший кучке озлобленных крестьян дорогу на Эрденон… прекрасный, золотоволосый… Матери просто нужно было оторваться от попутчиков, она им указала первое направление, какое в голову взбрело… Но это занятие оказалось затягивающим. А со временем – и прибыльным. Освоиться мне было не так трудно. Наследственная память… Я получил ее от матери. Я не слышал, например, о служанке Мойре – просто узнал ее. Это помогало. Хотя собственная память иногда подводит и я путаюсь в простейших вещах. Вот Гарб зимой заметил, что не осеняю себя крестом, когда это необходимо… Однако при моей жизни научишься выкручиваться и приспосабливаться.

– От королевского советника с великими способностями до наемной ищейки. Тебе не обидно?

– Нет. Я уже говорил – не жалею о том, что оставил добровольно. Но иногда я понимаю отца. Я не искал других потомков изгнания, но мне казалось, что ты одна из них. Отец считал, что Брекинги могут быть с нами в родстве, он их разыскивал целенаправленно, потому к нам и попали «Хроники»… И еще твое умолчание о прошлом наряду с твоими способностями… позволяли надеяться, что ты такая же, как я.

– Теперь ты знаешь, что ошибся, – холодность ее тона неприятно поразила Мерсера.

– Ничему ты не поверила. Решила, что я отделываюсь сказками.

– Не поверила бы. – Голос Анкрен смягчился. – Если бы не Камень, на который ты ни смотреть не можешь, ни прикоснуться.

– Теперь могу. Эти дни, когда ты уходила, я приучал себя понемногу. У изгнанников есть одно неприятное свойство: они остро чувствуют соприкосновение с предметами из своего мира. С любым, даже самым простым. А здесь все совсем не просто. Но можно справиться.

– Значит, Камень попал сюда из твоего мира? И ты с самого начала знал об этом?

– Нет. В Эрденоне я лишь предполагал, что драгоценность из дарохранительницы Орана может оказаться пропавшим Камнем Захарии. А о том, что такое этот Камень, стал догадываться в Галвине. Особенно когда прочел письма Роуэна. Он рассуждал о «камне изгнания». Здесь, в Нессе, я узнал, что это термин адептов тайных наук и к моим изгнанникам не относится. И в любом случае, Камень Крови, позже именуемый Камнем Захарии, был святыней в Фораннане задолго до того, как сюда сослали моих предков. И я стал думать… вспоминать. В Михале я слышал истории о трех магических камнях. Один называли Сердце, он хранился в древнем городе Нимр до того, как тот был уничтожен морем. Второй – Замковый, он был заложен в свод Арки. А третий – Путеводный, давно пропал из нашего мира. И еще говорили, что это не три камня, а один. И что не камень это вовсе.

– Как это может быть?

Мерсер, казалось, ее не услышал.

– Еще раньше предполагали, что есть какая-то связь между родиной изгнанников и Древней Землей, что старые карнионцы знали о существовании иных миров. А что, если они знали о них не только благодаря своей пресловутой мудрости? Если сюда приходили не только чудовища из Темного Воинства? И Камень Крови… он почитался в Карнионе задолго до того, как стал христианской святыней. Больше тысячи лет назад. Я не знаю – и не могу знать в точности, – что тогда произошло. Было ли появление Камня Крови в Карнионе причиной прорыва Темного Воинства или его следствием. Ясно лишь, что баланс сил в мирах сместился. И не тогда ли в Михале начала умирать магия?.. На этот счет в Михале я слышал разные мнения. Наиболее распространено такое: влияние, которое мы оказали на другие миры, теперь идет отраженной волной. Мы стремимся к взаимоуподоблению, и следовательно, усилия, предпринятые для устранения из мира магии, были верны. Такова цена нашей устойчивости. Но теперь я думаю: что, если это не устойчивость, а косность? Не развитие, но агония? Тихое угасание мира, у которого отнято сердце…

– Оно не такое уж тихое, если, по твоим словам, там постоянные войны. И ты не сказал, что там лежит, увязанное в грязный платок, если не камень.

– Я не знаю, как объяснить тебе. Для этого нужно испытать то, что я испытал, видеть то, что я видел. Представь себе Силу в чистом состоянии, сгущенную до того, что она обретает зримую форму. И она оживает, лишь когда отзывается на другую Силу.

– Другая Сила – это ты?

– Во мне заключена ничтожная ее частица. Но если бы Камень – будем по-прежнему называть его так – попал туда, где ему следует быть, он бы по-настоящему ожил. И оживил бы то, что теперь умирает.

– А где ему следует быть?

– По моему разумению, в своде Арки.

– Но ты говорил – никто не знает, где эта Арка теперь находится… Она отрезана от людей.

– Человек, имеющий при себе Путеводный Камень, может ее найти.

– Человек с твоими способностями?

– Только такой.

– Но все Врата, которые были в Заклятых Землях, уничтожены… я знаю… мои предки приложили к этому руку.

– Неважно. Когда в нас просыпаются врожденные способности, мы находим место перехода. Вот, смотри. – Он вынул из ладанки на груди потемневшее серебряное кольцо с красным камнем. – Это кольцо моей матери. Обычное кольцо, изготовленное в Эрде, без магических свойств. Однако свантерский ювелир, отшлифовавший сердолик… сердечный камень… не подозревал, что вручает моей матери ключ от Врат. Ибо в руках человека, обладающего Силой, все камни – Камень.

– Вендель сказал – посвященного…

– Он перепутал. Или, вернее, перепутал Роуэн. До них действительно дошли обрывки истинных знаний, до этих шутов от тайных наук. Но в очень искаженном виде, да еще приправленные книжными вымыслами. Но я не исключаю, что Роуэн дознался до чего-то настоящего. Хорошо, что никто из его компании не обладал ни крупицей Дара, иначе они такого могли бы натворить…

– Каким образом?

– Сила бывает направлена также и в землю. Есть линии Силы, проходящие под землей, близко к поверхности. Сами по себе они слабы, но в месте пересечения двух или более линий можно многое сделать. Это было известно древним карнионцам, они отмечали такие пересечения. А одно из таких мест расположено неподалеку от Нессы.

– А эти места пересечения… Вратами заодно не являются?

– Да. – Он хотел что-то еще добавить, но осекся.

– Значит, ты решился, – медленно произнесла Анкрен. – Сидел здесь в номере, приучал себя к Камню, а Камень к себе…

– Не знаю. Наверное… А что скажешь ты?

– Что я могу сказать? – Анкрен впервые за все время разговора подняла глаза. – По-моему, мы подзадержались в Нессе.

– Значит, ты согласна? – Мерсер легко поднялся на ноги, как будто и не было этих дней мнимой апатии. – По-иному и быть не могло. Для таких, как мы, сидение на месте губительно. Уходим сегодня же.

– Нет. – Анкрен подошла ближе, закинула руки ему на плечи. – Лучше завтра. Завтра утром…

* * *

Когда позади остались сады и виноградники, окружавшие Нессу, уже опустился вечер. Красные и желтые от цветов и охристой почвы холмы стали бурыми. Копыта стучали по земле, уже высушенной весенним солнцем. Всадники свернули с проезжей дороги, но лошади шли все так же ровно. Это была обжитая земля, хоть и не все в ней обстояло благополучно.

Слишком давно обжитая.

Прежде эти развалины были красивой виллой, без всяких сторожевых башен, но со множеством пристроек, предназначение которых забылось. Как забылось то, что строили здесь задолго до возникновения виллы. Все это рухнуло при землетрясении, но вилла запустела еще раньше. Владела ли ею одна из старых семей Карнионы, тихо сгинувшая в безоглядной гордыне, или какие-нибудь князья от торговли, одурев от вечного праздника жизни в Древней Земле, пустили по ветру состояние и удрали туда, где не маячили призраки Нумеллы, – какая разница?

Развалины заросли терном и можжевельником, трава летом вырастала по пояс, но отчего-то окрестные крестьяне ее не косили и не пасли здесь коз.

Анкрен попыталась вспомнить, те ли это руины, которые они видели, подъезжая к Нессе со стороны Открытых Земель, или другие, похожие – ведь землетрясение порушило немало строений вокруг Нессы.

Впрочем, это уже не имело никакого значения.

Из дымки выплыл месяц – в точности такой, как тот, что носила в своей прическе женщина, чей пепел развеялся по ветру в Галвине. Острые черные тени легли на склон холма.

– Дальше верхом не получится. – Мерсер спешился и бросил поводья Бальзана. Анкрен последовала его примеру.

– Здесь простимся или наверху? – Она изо всех сил старалась, чтобы голос не срывался, но это плохо удавалось.

Мерсер резко обернулся.

– Что значит «простимся»?

– Разве ты не уходишь? – Ну и пусть, к чертовой матери, голос дрожит и гортань сжимает то ли плач, то ли смех.

– Мы уходим… – Он понял, в чем дело, и улыбнулся. – Так ты решила, что я собираюсь оставить тебя? Сумасшедшая женщина. Я хотел, чтобы мы ушли вместе.

– Ты забыл, что я не такая, как ты. Я не могу пересечь преграду между мирами.

– Ничего я не забыл. Но я уверен: моей силы хватит на нас обоих. Какие бы дороги ни ждали впереди, мы сможем пройти по ним вместе.

– Наверное. – Она сглотнула, как будто следующие слова застряли в горле. Анкрен произнесла их так тихо, что Мерсер не сразу услышал и успел сделать несколько шагов вверх по склону. А услышав, не поверил своим ушам. – Но я не хочу идти.

– Ты понимаешь, что говоришь? – Он снова остановился. – Я знаю – трудно свыкнуться с этим. И ты боишься; конечно, боишься. Но ты будешь рядом со мной, и я смогу тебя защитить.

– Разумеется, – отозвалась она. – Только не это главное. Я говорила тебе, почему не могу уйти отсюда. Ни за море, ни в другую страну. Никуда.

– Я помню. И ты сама себе противоречишь – потому что не видишь очевидного. Тебе кажется, что твои родные без тебя погибнут и ты призвана их защищать. Но у твоей дочери есть приемные родители, а у твоей матери – ее Бог. Они привыкли обходиться без тебя. А мне ты нужна, так же как и я тебе.

– Это правда. Но это ничего не меняет. Я не могу объяснить тебе… хотя никто не был мне так близок, как ты. Но это все равно. Я приняла решение там, в гостинице, и пусть так и остается. Ты тоже принял решение, и я не хочу тебя останавливать. Ты должен идти – иди. И не надо меня убеждать. Потому что если я соглашусь… это будет хуже всего.

Мерсер знал ее привычку внезапно менять решения и поступать наперекор прежним утверждениям. И сейчас он надеялся, что Анкрен поступит так же.

– Идем, – сказал он.

Она двинулась за ним. Может быть, ею тоже руководила надежда – что у него ничего не получится.

Продираясь сквозь кустарник и сорную траву, они поднялись на холм. Анкрен ощутила, что не слышит иных звуков, кроме шума шагов и шелеста ветвей. Птицы молчали, и мелкое ночное зверье не подавало признаков жизни. Должны же быть в этих краях, где давно перебили лис и волков, кролики и полевые мыши?

Ограда виллы обрушилась, и от ворот осталась лишь арка, треснувшая по своду, – там не хватало замкового камня. Мерсер взглянул вверх, точно увидел знамение. Месяц скрылся, но даже во тьме Мерсер безошибочно видел на другой стороне двора проем на месте сорванной двери. А за проемом обозначился коридор. Просто коридор дома – если не считать того, что иногда по нему растекались лучи лунного света, проникавшие сквозь проваленную крышу.

– Осторожно, – услышала Анкрен, когда они переступили порог. Никаких мистических опасностей Мерсер не подозревал. На вилле местами провалились не только потолки, но и полы, и в темноте пришелец рисковал и ногами, и шеей.

– Лучше возьми меня за руку.

Это прозвучало как пароль. Анкрен подчинилась и, как ребенок за взрослым, пошла вслед за Мерсером.

Как ни странно, здесь не пахло затхлостью, как в давно пустующих зданиях. Может быть, потому, что здание пустовало слишком давно. Каменные плиты, сорванные с места, торчали под немыслимыми углами, казалось: чуть прикоснись, и все обрушится. За очередным поворотом пол не просто просел – там зияла расселина, похоже пересекавшая фундамент, потому что здесь Анкрен почувствовала запах сырой земли. Но Мерсер безошибочно отыскал, как обойти провал, – за нагромождением камней обнаружилась уцелевшая часть деревянного настила, покрывавшего пол. Дубовые доски не сгнили за многие десятилетия, а словно бы закалились. Остальная часть здания сохранилась лучше – и как раз поэтому, из-за уцелевшей кровли, стало темнее.

Мерсер выпустил руку Анкрен.

– Что… уже? – пробормотала она.

– Нет. Еще есть время решить, чего ты действительно хочешь. Остаться со мной, увидеть новый мир и новую жизнь или…

– Или.

– Значит, все, что было между нами в этот год, – ошибка?

– Все было правильно. И будет. Ты должен спасать свой мир, я – возвращаться к своей семье.

– Но… – он ухватился за эту мысль, как за спасительную, – я не собираюсь там оставаться навсегда. Мы могли бы вернуться… могли бы отправиться в новые странствия.

– Верно. Ты можешь. Я помню, как ты говорил: «Таким, как мы, не суждена ни семья, ни дом, наша жизнь в странствиях…»

– Я говорил о нас с тобой.

– Ты говорил о таких, как ты. У тебя есть великая Сила, а сейчас она увеличится еще больше. А я… один раз ты уже обманулся во мне. Сейчас ты не хочешь думать об этом. Но если я останусь с тобой, то, что я не из твоих соплеменников, еще скажется.

– Мне все равно, кто ты.

– Ошибаешься. Ты хочешь, Арвад, – она впервые назвала его по имени, – повторить историю твоих родителей. Но мы – не они.

Он помолчал немного, и Анкрен знала, что в темноте он не сводит с нее глаз.

– Стоит тебе сказать одно лишь слово…

– Я уже сказала его: уходи!

– Ты пожалеешь.

– Значит, такова моя судьба. Первую половину жизни я жалела о том, что сделала, вторую – буду жалеть о том, чего не сделала.

Арвад Тальви, которого уже не стоило называть Мерсером, промолчал.

– Мне уйти? – Анкрен говорила с несвойственной ей робостью. – Посторонним нельзя смотреть?

Казалось, если он ответит утвердительно, это ее утешит.

– Ты не посторонняя. И если ты не увидишь, ты так до конца и не поверишь.

Следом за ним Анкрен вошла в следующее помещение. Она затруднилась бы определить его размеры, но, по-видимому, оно было большое и круглое. Зал? Трапезная? Ничего, что могло бы подтвердить эти предположения, не сохранилось.

Арвад положил на пол балестр. Отстегнул шпагу и поступил с ней так же.

– Без оружия?

– Так же, как ты… Я не могу объяснить тебе, но при переходе оружие может быть опасно для своего хозяина. Лучше не брать с собой ничего больше ножа.

– Ты упоминал о потере памяти… о том, что все надо записывать.

– Без Путеводного Камня – да. Но в Пустоте он не только укажет дорогу. Там он как бы оживет… и поможет вспомнить.

Он медленно прошел на середину зала, словно прислушиваясь. Нет, мысленно поправила себя Анкрен, – вчувствываясь. Поднял голову, будто пытаясь определить, с какой стороны сейчас висит над крышей лунный серп. Остановился. Медленно опустился на колени и вынул из-за пазухи сверток. Положил его на пол и сдернул укрывавшую сверток ветошь. Анкрен внутренне сжалась. Она не видела лица Арвада-Мерсера, но опасалась, что сейчас повторится то, что произошло на вилле Роуэна.

Но с человеком не начался припадок, а из камня не хлынули волны света. Под касавшимися его пальцами камень сохранял тот же цвет. Только сейчас Анкрен заметила знакомое ей кольцо, занявшее свое место на пальце хозяина.

Потом она ощутила толчки, напоминавшие биение крови в венах. Но как могло биться каменное Сердце?

Однако это было так. Вибрировало все: иссеченный трещинами пол, стены, свод. На миг Анкрен почудилось, что землетрясение, разрушившее виллу, вновь повторится. Но внешней дрожи не было. Здание оставалось неподвижным, в то же время ощутимо забирая силы из воздуха, земли, камня и дерева и направляя их к единой точке.

Арвад поднялся и отступил назад.

То, что лежало на земле, уже не было камнем. Сгусток крови пульсировал, как живой… или он и был живым?.. И Анкрен показалось, что трещины в полу налились отраженным красным светом. Потом она увидела, как трещины образуют некий сложный узор… ромбы и спирали… и все они сходятся воедино.

Место пересечения. Оно находилось между человеком и камнем.

Линии Силы были словно заполнены кровью. Откуда-то Анкрен знала – может быть, ей рассказывали, а может быть, ожили неведомые ей самой воспоминания, – что когда-то, в других краях, в другом времени, их и заполняли кровью. Собственной кровью. Смерть открывает дверь, а жизнь ее закрывает…

Но здесь этого не было нужно.

Человек и камень находились на противоположных сторонах кровавого рисунка, уравновешивая его. Сердце пылало красным, и, отвечая ему, горел маленький сердечный камень в перстне. Их лучи пересеклись, и тонкий багряный ореол очертил фигуру стоявшего человека.

Он обернулся. Лицо его было страшно усталым – но не более того.

– Я мог бы остаться, – он говорил совсем тихо, как будто голос его утекал, вместе со всеми жизненными силами, туда, к месту пересечения, – если б ты захотела…

– Чтобы до конца жизни думать, что из-за меня погиб целый мир?

Он что-то еще произнес, совсем беззвучно, оставалось лишь гадать по движению губ. Обещал вернуться? Просил дождаться его? Это было бы глупо и не в его духе. Лишь потом Анкрен поняла, что он сказал. То, что всегда говорил ночью и не советовал повторять днем.

Правда, и сейчас была ночь.

Арвад Тальви шагнул вперед, туда, где змеились линии Силы.

И все исчезло. Линии, камень и человек.

Вибрации прекратились. Вернулась обморочная тишина. Анкрен была одна в пустом, давно заброшенном и наполовину разрушенном доме.

Она почти ничего не чувствовала. Только холод, неестественный для теплой карнионской ночи. И не могла даже мысленно произнести что-либо, приличествующее случаю.

Надо уйти отсюда. Иначе станет совсем плохо.

С трудом передвигая ноги, она побрела к выходу. К оружию, оставленному на полу, не прикоснулась. Не было сил. В седельной сумке должны быть другие его вещи… «аптечка» эта самая… неважно.

Почти на ощупь Анкрен выбралась из зала. В темноте она видела не лучше любого другого человека… а за руку ее теперь водить не будут. Она смутно помнила о провале впереди и о кромке, по которой его можно было обойти.

Когда Анкрен была примерно на середине, ее столкнули вниз. Не руками, а выломанной доской.

Многолетняя привычка к опасности не замедлила сказаться. Анкрен не успела уцепиться за край, но падать она давно научилась не хуже кошки. Ни одна кость, похоже, не была сломана, несмотря на то что внизу было полно камней. Однако она была почти оглушена. Падать пришлось с порядочной высоты, и провал внизу сужался, как могила. Сырая земля сыпалась на лицо и волосы Анкрен, дышать было трудно. Она попыталась подняться на ноги и что-либо рассмотреть.

Над краем провала появился человек. Тусклое лунное мерцание, освещавшее его со спины, позволяло увидеть разворот плеч, посадку головы, оставляя в тени лицо. И все же Анкрен узнала его. В тот единственный раз, когда они виделись, она держала клинок, приставленный к его горлу. Но сейчас преимущество было на его стороне.

Единственный мужчина, которого в своей многогрешной жизни любила и которому была верна Вьерна Дюльман.

Если он пришел отомстить за женщину, принявшую ради него смерть…

– Где он?

Голос раскатился так, что земля снова посыпалась вниз. В первое мгновение Анкрен подумала, что Роуэн спрашивает о Мерсере. Но она ошиблась.

– Где Камень?

Все-таки Анкрен слишком хорошо судила о людях. Несмотря ни на что.

– Там, где его тебе не достать.

Роуэн мог бы потребовать вернуть украденное. Она бы ответила самым грубым ругательством из матросского лексикона, они бы пособачились, а за это время Анкрен придумала бы, какой морок показать, чтоб его до костей пробрало, или просто выбралась бы наверх. Но, видно, что-то в ее тоне сразу убедило его: Камень утерян навсегда.

– Тогда ты умрешь. Вы украли то, что я искал все эти годы, то, ради чего стоило жить…

Анкрен могла бы сказать, что в действительности обокрал его Вендель, но какой в этом смысл?

– Я знаю, на что ты способна. Можешь наводить какие угодно мороки. Это тебе не поможет. Потому что я на тебя не смотрю.

Этого Анкрен и опасалась. В действительности морок не способен причинить никакого вреда. Неважно, смотрел Роуэн на нее или нет. Главное, что он готов был увидеть морок. И что бы она ему ни показала, он будет знать, что это наваждение.

Роуэн тем временем принялся раскачивать каменную плиту над расселиной.

– Как славно все решится. Вы отобрали у меня Камень – получи же камень! – Роуэн истерически рассмеялся.

От рухнувшей плиты Анкрен успела увернуться. Это не составило труда. Но долго так продолжаться не могло. Наверху достаточно камней, чтобы превратить похожую на могилу расселину в настоящую могилу.

Думай, Анна Деллинг, думай! Ничего не приходит в голову… Права была матушка: дурой родилась, дурой живу и дурой умру…

Выстрел грянул, когда Роуэн уцепился за вторую плиту. На нее он и упал лицом вниз, умудрившись не перевалиться за край провала.

Анкрен замерла, вжавшись в стену. Невероятная мысль оглушила ее: Мерсер вернулся!

Но стреляли с противоположной стороны – от входа на виллу. И Мерсер вряд ли стрелял бы из пистолета…

Стрелявший приблизился к провалу, глянул вниз.

– Веревки нет. Пойти, что ли, жердину какую срубить…

– Обойдусь, – угрюмо бросила Анкрен.

В стене было достаточно выступов, чтобы она могла выкарабкаться сама. Но когда Анкрен приблизилась к краю, Джайлс Форсети протянул руку и вытащил ее наверх.

– Выследил все-таки… – Она стряхнула землю с лица.

– Много о себе мнишь. Я понятия не имел, что ты здесь. Шел за Роуэном.

Форсети выпустил Анкрен, перенеся внимание на того, за кем охотился. Перевернул тело – то ли для того, чтобы не видеть раны в затылке, то ли ища признаки жизни. Но Роуэн был мертв. Кровь успела натечь на плиту и омыть лицо промышленника-мистика. В темноте она казалась черной.

– Он сбежал из тюрьмы?

– Нет, к сожалению. У него и правда слишком большие связи. Его выпустили. Я следил за ним, думал, может, найду, за что его повязать… Вот и нашел. Плакал мой заговор. Ладно, помогай! – Форсети уцепился за ноги убитого и поволок его к провалу. Анкрен ничего не оставалось, как взяться за руки Роуэна. Вдвоем они скинули тело в провал. Затем Форсети столкнул вниз пару плит поувесистее, приговаривая: – Пусть теперь его поищут…

– Ты здесь один?

– Здесь – да. Лойса и Огдена я отправил в другую сторону. – После паузы он добавил: – Я рад, что мы встретились.

– Правда рад?

Форсети почудилась насмешка в этом вопросе, и он не счел нужным отвечать.

Анкрен, не оглядываясь, шла к выходу. Месяц переместился на небе, и, хотя время близилось к рассвету, стало темнее. Приходилось внимательно смотреть под ноги.

Стоило оказаться снаружи, как закружилась голова – от свежего воздуха или от чего-то еще. Анкрен сумела пересечь двор, но на склоне у нее подкосились ноги, и она опустилась на траву. Форсети, следовавший за ней в некотором отдалении, подошел и сел рядом.

– Арестуешь меня? – При вопросе она не повернула головы.

– За что?

– Ты найдешь за что.

Форсети смолчал, но потом набрался решимости:

– Где Мерсер?

– Его нет. Можешь считать, что никогда и не было.

– Ясно, – сказал он, хотя вряд ли именно это имел в виду. Затем несколько невпопад заметил: – Отпуск у меня кончается. Пора ехать в Эрденон.

– А стоит ли? План твой рухнул, и процесса, который ты готовил, не будет.

– С чего вдруг? Обвиняемых нет? Обвиняемых я всегда сумею представить.

– Например, меня, – сквозь зубы проговорила она.

– Что ты заладила? – Форсети взглянул на нее пристально. – А тебе бы этого хотелось. Чтоб я тебя в цепи заковал, в темницу заточил и оказался полнейшим мерзавцем. Тогда бы у тебя появилась причина действовать, прикидываться, обманывать, убегать, убивать… Ничего этого не будет, Анкрен. Придется тебе справляться со своими бедами иначе.

Она молчала, стиснув зубы. Из угла глаза на щеку сползла одинокая слеза.

Форсети продолжал:

– И еще. О Мерсере. Я плохо знал его, но суждение о нем у меня сложилось. Он очень умен. В этом мне с ним не равняться. Но при всем своем уме кое-что в тебе он не понял. Самой малости, но она, возможно, важнее всего. – Он встал и протянул ей руку. – Ну, хватит рассиживаться. Нам пора возвращаться в Эрд. Домой.

Глоссарий

АЙГЕ (предположительно конец VII в. от Р.Х.) – карнионская святая. Дочь правителя Фораннана, объединившая девушек в общину для чтения духовных книг и ухода за больными. Хотя историчность св. Айге не подвергается сомнению, житие ее полно фантастических подробностей, характерных для ранней карнионской литературы.

АЛЛЕВА – небольшой город в Эрде.

БЕРНАРД ЭРДСКИЙ (начало VII в.) – святой, один из трех великих просветителей Эрда (см. Бильга, Эадвард).

БИЛЬГА, епископ (IХ в.) – святой, один из просветителей Эрда, переводчик Библии на эрдский язык.

БИРЕНА – озеро, на котором расположен город Эрденон.

БОДВАР – приморский город в Эрде, выстроенный у подножия Бодварского замка.

БОДВАРСКИЙ ЗАМОК – место коронации и традиционная летняя резиденция герцогов Эрдских.

БЫВШИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДОМЕН (также – Столичный округ, Тримейнский округ) – территория прежнего королевства Тримейн, ставшего ядром империи Эрд-и-Карниона.

ВАЛЬГРАМ – портовый город на северо-востоке Эрда.

ВТОРЖЕНИЕ (НАШЕСТВИЕ) – общепринятое название экспансии народа эрдов в Северные земли будущей империи (IV в. н. э.), где они утвердили свое государство Эрд (первоначально – область Эрдского права).

ГАЛВИН – промышленный город в Открытых Землях.

ГАНДЕЛАЙН – 1) река на территории Открытых Земель и Карнионы; 2) город в Открытых Землях.

ДРЕВНЯЯ ЗЕМЛЯ – см. Карниона.

ЗАКЛЯТЫЕ ЗЕМЛИ – часть территории империи Эрд-и-Карниона, с южной стороны от Эрдского Вала, наиболее пострадавшая от прорывов Темного Воинства (см.), в связи с чем имела исключительно дурную репутацию, была почти не заселена и не управлялась. Необъяснимые явления, связанные с Темным Воинством, наблюдались до конца ХIV в. Затем Заклятие сочли снятым, земли получили название Открытых. С середины ХVI в. – наиболее промышленно развитый район империи.

ЗОХАЛЬ, эмират – одно из мусульманских государств, граничащих с империей Эрд-и-Карниона. Начиная с ХII в. вел с империей войну, то подвергаясь агрессии, то выступая в роли захватчика, как в середине ХVI в., когда войска Зохаля вторглись в Южное пограничье и были остановлены лишь за Эйсаном.

ЙОССЕЛИНГИ – правящая династия Эрда. Основана в ХII в. последним королем и первым герцогом Эрдским Йосселем Храбрым, пресеклась в 1627 году со смертью герцога Гарнего V.

КАРНИОНА – самое древнее государственное и культурное образование в империи. Согласно некоторым утверждениям (не подтвержденным источниками), до Р.Х. занимало всю территорию империи. Однако не подлежит сомнению, что в IV–V вв. н. э. северная часть Карнионы была отторгнута вторгшимися с моря эрдами. В дальнейшем Карниона – рыхлый конгломерат торговых городов и аристократических владений. В конце ХII в. входит в состав империи.

КАТРЕЯ (Катрейская топь) – обширное болото в Эрде.

КИНКАР – небольшой город в Эрде.

КРОВАВАЯ МАСЛЕНИЦА – мятеж городских низов Нессы зимой 1423 г., начавшийся с нападений на беженцев из областей, прилегавших к Эрдскому Валу (где в то время проходила карательная операция), и во время Масленицы переросший в вооруженные беспорядки.

ЛИГА СЕМИ ПОРТОВ (первоначально – пяти) – союз крупных портовых городов империи, образованных в начале ХV в. с целью борьбы с пиратством и незаконной работорговлей. В середине ХVIII в. прекратила свое существование.

МЕЛГА БЛАГОДАТНЫЙ (1076–1112) – первый император Эрда-и-Карнионы. (Название утвердилось позже, после присоединения Древней Земли.)

НАНТГАЛИМ – река в Эрде.

НЕССА – крупный торговый город в Карнионе.

РАДНОР, принц – племянник императора Яна-Ульриха, во время болезни которого (зима 1326 г.) поднял мятеж, подавленный наследным принцем и протектором империи Йоргом-Норбертом. Обезглавлен в мае 1326 г.

РАДУЛЬФ ТРИМЕЙНСКИЙ (? – 1232) – выдающийся полководец.

РАЗРУШЕННЫЙ МОСТ – предположительно, место прорывов Темного Воинства в Междугорье (область между отрогов Эрдского Вала).

СВАНТЕР – крупнейший портовый и купеческий город в Эрде. В середине ХVII в. некоторое время был столицей провинции.

СВИНЦОВАЯ БАШНЯ – государственная тюрьма в Тримейне.

СКЕЛЬ – крупный промышленный город в Карнионе, фактически – столица провинции, хотя редко именуемый таковой. Место заседания парламента Карнионского нобилитата, также известен старейшей в империи медицинской школой и гробницей св. Урсулы.

СТАРЫЕ СЕМЬИ – предположительно, потомки первых жителей Карнионы, хранители древней устной традиции, которой приписывались магические свойства.

ТЕМНОЕ ВОИНСТВО – по преданию, армия чудовищ, появившихся на землях Эрда-и-Карнионы примерно век спустя после Вторжения. К Новому времени все связанное с этими событиями считалось сказками.

ТРИМЕЙН – столица Эрда-и-Карнионы (в прошлом – королевства Тримейн). Резиденция императоров, старейший в империи университет. Порт на реке Трим.

ТРОЙНТ, аббатство – монастырь на севере Эрда, основанный в VIII в. св. Эадвардом. До гражданской войны, когда был практически разрушен, – крупнейшее книгохранилище Эрда.

УРСУЛА СКЕЛЬСКАЯ (1102–1166) – настоятельница бенедектинского монастыря в Скеле, писательница. Канонизирована в 1179 г.

ФОРАННАН – крупный торговый город в Карнионе. Наиболее чтимые на Юге монастыри, один из первых в империи банков, университет.

ХАМДИР, святой – легендарный персонаж, почитаемый как герой и праведник, предположительно – эрдский воин, обратившийся к аскезе. Легенда относит его жизнь к V или VI веку, церковные источники этого не подтверждают. Согласно некоторым еретическим утверждениям Хамдир жил в дохристианские времена. В Карнионе ему приписывался ряд мистических и поэтических произведений, собранных в книгу «Апокриф св. Хамдира».

ШИРА НЕССКИЙ (брат Шира) – клирик, поэт, составитель популярной на Юге стихотворной антологии «Carmina» (ХIV в.).

ЭАДВАРД, святой (VIII в.) – Один из просветителей Эрда. Предположительно, карнионец либо получил образование на Юге. Согласно легенде, был учеником св. Хамдира, что хронологически невозможно.

ЭЙСАН – небольшой город в Южном пограничье, в ХV в. резиденция ордена Св. Барнабы Эйсанского (барнабитов).

ЭРД – 1) историческая область на севере империи. В VIII – ХI в в. – самостоятельное королевство, в ХII – ХVI вв. – герцогство, с середины ХVII в. – провинция; 2) река, служившая границей между бывшим королевским доменом и Эрдским герцогством.

ЭРДСКИЙ ВАЛ – горная цепь, отделяющая Эрд от Заклятых (Открытых) Земель и Карнионы. Получил название из-за выстроенных с южной стороны карнионцами укреплений, после нашествия Темного Воинства потерявших оборонительное значение и к концу Средних веков разрушившихся.

ЮЖНОЕ ПОГРАНИЧЬЕ – провинция империи от границы с Зохалем до Эйсана.

Примечания

1

Все для всех (лат.).

2

Стихи Яна Янсона Стартера (перев. Е. Витковского).

3

«О подписях и знаках, под коими скрыты ложные имена».

4

Теофиль де Вио. «Ода» (пер. М. Кудинова).

5

В траве, в словах, в камнях (лат.).

6

Рак (лат.).

7

Связан верностью (фр.).

8

«Иероглифическая монада» (лат.).

9

«Слава» (лат.).

10

Свет с Востока (лат.).

11

Многотомная хроника основных европейских событий, публиковавшаяся в Германии.

Content

Наталья Резанова
Шестое действие

Часть первая Не связанные верностью

1. Она. Бегство Золушки

2. Он. Сделка

3. Анкрен. На развалинах герцогства

4. Мерсер. Полезное с приятным

5. Все пути ведут в Свантер

6. Не пей вина…

7. Хонидейл

8. Все еще Свантер

9. Провинциальная столица

10. Куртизанки, рыцари, сектанты

11. Любовь среди загадок

12. Претендент

Часть вторая Открытые земли

1. Южный тракт

2. Крепость и город. Брат и сестра

3. Как в лучших домах Скеля

4. День святой Екатерины

5. Обыски и поиски

6. Слишком много женщин в летах

7. Саморазоблачения

Часть третья Шестое действие

1. Прощание с Галвином

2. Несса

3. Встречи. Полицейские

4. Встречи. Воры

5. Расставания

Глоссарий

Примечания