Наталья Резанова

Двойная петля

Рука тверда, дух черен, верен яд,

Час дружествен, ничей не встретит взгляд;

Тлетворный сок полночныйх трав, трикраты

Пронизанный проклятием Гекаты,

Твоей природы страшным волшебством

Да истребится ныне жизнь в живом.

(Вливает яд в ухо спящему.)

В. Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 2.[1]

Дверь в библиотеку скрипела. Причем Крамер не знал, было ли это следствием небрежности строителей, или сделано нарочно, скажем, по измышлению Вероники – она же утверждала, что уют складывается из недостатков! Крамер еще помнил, как дебатировался в правлении вопрос о целесообразности библиотеки на Гекате-1. У специалистов-де имеется специальная литература на дисках, а рабочие предположительно проводят досуг в других местах. Но со времени прилета Крамер убедился, что библиотека почти никогда не пустует. А дверь скрипела.

Скрипнула она и сейчас, однако единственная посетительница библиотеки не повернула головы в сторону Крамера. Тот прошел мимо стеллажей и опустился в одно из пустовавших кресел.

– Привет, Вероника.

– Привет, шеф. Отдыхаете?

Вероника Неро, психолог Станции, оторвалась от книги и взглянула на Крамера. Странно было видеть на столь молодом лице такое старомодное украшение, как очки, да еще дымчатые, но Вероника любила подчеркнуть свои архаичные пристрастия. Впрочем, Эмма Вингрен уверяла, что Вероника носит очки, так как без них выглядит старше. Типично женское объяснение.

– Отдыхаю. А у вас, насколько я помню, сегодня дежурство.

– Да. Осталось, – она взглянула на часы и захлопнула книгу, – десять минут.

– Не понимаю, зачем вам выходить наружу, когда у вас совсем другая специальность.

– Ну, диспетчер наружу не выходит, он сидит в саркофаге…

– Уходите от ответа.

– Безделье развращает – вы этого не знали? Психолог – это не врач, который здесь всегда может понадобиться. Наш персонал удручающе нормален. За два года у меня было всего три серьезных консультации. Можете проверить. Остальные являются к психологу в основном, чтобы изложить свежие сплетни.

– Какие свежие сплетни могут быть на Станции?

– Те же, что во всех закрытых институтах. Кто с кем, и почему. Поневоле захочется выбраться на поверхность.

– А опасность? – Крамер невольно покосился на руку Вероники, лежавшую поверх переплета. На тыльной стороне кисти был заметен шрам.

– А опасности организуют… Вы ведь добиваетесь от нас четкой организации?

Она поднялась и поставила книгу – громоздкий, весьма потрепанный том – на полку, вернулась к креслу, но не села, осталась стоять напротив – невысокая, светлые волосы до плеч, неизменная черная кожаная куртка, протершаяся по швам и косынка на шее (на Станции ходили в цивильном). Довольно приятная женщина, но типичный сухарь, в отличие от Эммы и Лины.

Не успел Крамер вспомнить о Лине, как запела дверь и Лина появилась на пороге, видимо, только что сменилась, а следом за ней ввалился Андерсон.

– Привет, – буркнул он.

Лина вместо приветствия кивнула с небрежностью, позволительной только красивым женщинам.

– Взаимно. Я не знал, Бен, что вы так скоро вернетесь.

– Жестянка подобрала, а то добирался бы… – На Гекате, как и везде, жестянками именовали флаеры, а вездеходы – саркофагами. – А вы тут воркуете, как я погляжу.

– Я только отговаривал Веронику от дежурства на связи.

– А я говорю, что от меня не отломится, если я раз в неделю выйду со станции.

– Что? Что? – моргнул Андерсен.

– Действительно, Вероника, вы иногда как-то непонятно выражаетесь.

– Ну, это устарелая конструкция. Допотопный сленг. Означает, что я не понесу ущерба. Мы, историки, иногда забываем, в каком веке живем… – она нагнулась над креслом. – Лина, это не ваше хозяйство я здесь обнаружила?

– О! Мое вязание. Вот спасибо! А я-то места не нахожу, все думаю, где я его позабыла.

Лина Альвер была гораздо красивее Вероники, а посему могла позволить себе толику дружелюбия.

Взяв вязание, она осторожно опустилась в кресло. В соседнее с шумом плюхнулся Андерсон.

Вероника доброжелательно, насколько позволяли очки, взглянула на общество.

– Что ж, отдыхайте. А у меня время вышло. Ухожу.

– Удачи вам, – сказал Крамер, когда она уже закрывала за собой дверь.

– Никогда не желайте удачи выходящему на поверхность, – заметила Лина.

– Это почему?

– Плохая примета, – объяснил Андерсон.

– А у вас как дела?

– Паршиво…

– Что так?

– Видели результаты последних разведок? Если так будет продолжаться, компания прогорит с третьей космической скоростью. Слишком широко мы здесь развернулись.

– Наши главные задачи – научно-исследовательские, а не промышленные.

– А на кой черт такие шахты отгрохали? И систему защиты строят, и Шульц, между прочим, торчит там целыми сутками! А Геката скоро будет вывернута, как пустой карман!

– Не переживайте. На наш век хватит.

– Это вы так говорите. А мне перед Барнавом отчитываться.

– Вы сейчас к нему?

– Да. – Андерсон вскочил. Крамера всегда поражала эта его манера мгновенно собираться, каким бы расслабленным он не казался. Сразу виден практик. Впрочем, других здесь не водится. – Покончу-ка я с этим поскорее. Поругаемся и лягу спать…

– Надеюсь, вы, Лина, – спросил Крамер после его ухода, – не поддаетесь этим упадническим настроениям?

– Меня они не волнуют. – Она на мгновение подняла глаза от мелькающих спиц. – Даже если компания полностью разорится, врачи будут нужны всегда.

– И красивые женщины – тоже.

– Благодарю, – холодно сказала она и снова погрузилась в вязание.

Крамер размышлял: «Лина здесь с самого начала работает, и, как врач, вероятно, многое знает. Однако расспрашивать ее рано. Это всегда можно успеть».

Дверь закрылась за ним с ужасающим скрипом. Но Лина, как и Вероника, не обратила на это внимания.

Догадываясь, что беседа Андерсона с Барнавом займет не много времени, Крамер все же не хотел являться к заместителю в присутствии Бена. Поэтому он направился в операторскую.

В коридоре никого не было. Пол выстлан мягким пластиком, шаги пружинят и почти не слышны. Коридор как коридор, обычный, едва ли не в каждой конторе такой имеется. А то, что снаружи – вечная тьма, в которой висят созвездия, невиданные на Земле, и белая холодная Рамнусия – это все равно. Это – Геката. Говорят, через миллион-другой земных лет будет здесь приличная атмосфера, но пока что невеселое место. Впрочем, неизвестно, что здесь будет даже через год. И будет ли вообще.

Он увидел табличку «Никто не должен мешать работе оператора!» и смело вошел. К нему надпись не относилась. Маленький Алек выпрямился с недовольным выражением на остром лице.

– Проверяете? – сказал он вместо приветствия. И снова сгорбился над пультом, бормоча, – Мне что? Я работаю…

– Никто вас не думает проверять. просто хочу взглянуть, что там снаружи.

– А вот они все, – Алек ткнул в сторону карты-схемы. По черной, как ночь Гекаты, поверхности, каплями крови ползли красные точки, обозначавшие движущиеся объекты. И База с шахтами тлела, как горсть углей.

– Выходят на связь каждые полчаса. Кроме экстренных случаев, конечно.

Его перебил новый голос.

– Вызываю Гекату-1. Эй, на вахте! Говорит Оскар. Пролетаю над тектонической трещиной перед Мизраховым Горбом. Предупреди ребят, чтобы не лезли сюда, а обошли.

– Ладно, передам. Принял Эрманн. – Очевидно, пилот отключился, потому что оператор, не оборачиваясь к Крамеру, спросил:

– А что слышно насчет прилета «Одина»?

– Откуда у вас такие сведения?

Их снова перебили – послышался голос человека, не привыкшего к возражениям.

– Геката-1! Вызывает Геката-2. Говорит Шульц. Найдите мне Камински и немедленно!

– Геката-2! Говорит Эрманн. Координаты Камински – квадрат Е-северный, 6.

Еще кто-то подключился, требовал, сообщал, и вот он, наконец, голос, которого Крамер неосознанно ждал.

– Говорит Неро. вышли нормально. Идем по маршруту. Пока тихо. Сообщения есть?

– Ага. Слушай, Вероника! Скажи Элджи, или кто там с тобой сидит – Оскар предупреждает, чтоб к Мизрахову Горбу шли в обход…

Не дожидаясь, пока Алек кончит говорить, Крамер вышел.

Барнав, заместитель директора Станции, полный подвижный человек неопределенного возраста, встретил его обычной усмешкой:

– Так! Все осмотрели, обревизовали, убедились – и все-таки недовольный вид. Что на этот раз? Андерсон пожаловался?

– Нет. Хотя он, конечно, жаловался. Я установил, что персонал Станции знает о прилете «Одина».

– Ну и что? Вас это беспокоит? Или сам визит высокой инспекции? Пусть прилетают. Что они здесь найдут? Специалистов, увлеченно занимающихся геологическими изысканиями и прочей научной работой. Дисциплинированных рабочих. Сухой закон, который, безусловно, нарушают, но это уж не моя забота, а ваша, как проверяющего «Галактики»…

– И все-таки, откуда это стало известно?

– Хотите найти источник слухов? По-моему, бесполезное занятие. пусть болтают. – Он пожал плечами. – Утечка информации с Гекаты невозможна, это вы сами установили, а на Станции могут придумывать что угодно.

– Вот именно. И придумывают. Как мне сегодня напомнили, любой закрытый институт – неистощимый источник сплетен.

– Все равно. Не верю я в межзвездный шпионаж, страшные козни «И.С» и так далее. Это из времен юности наших дедушек. Тогда чего на нынешнее время не прогнозировали! Выйдем, мол, за пределы нашей галактики, контакты, конфликты, инопланетные шпионы… Как было, так и осталось. Сидим в своей Галактике (он остановился, желая подчеркнуть каламбур, невысокого пошиба, по мнению Крамера ), работаем, как работали, чуждый разум тоже что-то молчит…

Скептицизм Барнава, по мысли руководства, должен был уравновешивать суровость Шульца. Но Крамеру он успел изрядно надоесть.

– Собственно, цель моего визита не в том, чтобы обсуждать прилет «Одина». Я хочу попросить у вас личное дело Вероники Неро.

– Неро. Хороший работник. Кстати, она она не похожа на итальянку.

– А разве она итальянка?

– Не знаю. Теперь все так перемешалось…

Он направился к сейфу с документами. Когда Барнав встал, оказался виден портрет президента Торгово-промышленной Федерации с выдержкой из его предвыборной речи: «Равновесие сил, установившееся на Земле, должно распространяться и на Космос – таков наш девиз. мы – сугубо мирная организация, и исходя из этого, строим свою политику».

Барнав открывал какие-то ящики, бормотал:

– Да, почти ничего не изменилось… и документацию ведем по старинке… – он вытащил пластиковую папку, протянул ее Крамеру. – Так что там с Вероникой?

– О ней ходят странные слухи.

– Опять слухи? Хм… это, что, из-за того случая? Да, было дело. Это ж надо – такое везение! Я был на месте оползня. Было бы чудом, если бы она просто оказалась жива, а она еще и выбралась оттуда без единой царапины.

– Как без единой царапины? Я сам видел шрам.

– Так он и раньше был… И из-за этого случайного эпизода вы ее в чем-то подозреваете?

– Но кое-кто из рабочих и младших техников поговаривает, что Вероника вообще не может умереть.

– Погодите… вы это из-за недавней шумихи из-за андроидов? – Барнав отмахнулся. – Абсурд! Все сотрудники Станции прошли жесткий медицинский контроль. Любое отклонение от нормы… Ну, у Лины спросите… или у Монтериана…

– Возможно, я это сделаю. А может быть, и нет. Если хотите, меня интересует не сама Вероника, а эти слухи. Самое лучшее было бы обратиться к психологу. Но что делать, если Вероника и есть психолог? Во всяком случае, дайте папку.

– Берите. Только ничего вы здесь не найдете.

Итак, Вероника Неро, 26 лет, незамужняя, сирота, ни в одной политической партии или организации не состоит. Языки: английский, французский, итальянский, линкос, латынь. Родилась в Тремиссе (пригород Лауды ). Закончила университет в Нью-Академе одновременно по двум факультетам – историческом и психологическом. Во время учебы награждена мемориальной академической стипендией королевы Беаты. Затем – полтора года в Институте Западной истории. Тема магистерской диссертации – «Психические отклонения в религиозных ересях европейского средневековья» (опубликована в Х1Х выпуске научных записок института). Подала документы сразу после того, как в печати было объявлено о наборе специалистов на Гекату и зачислена незамедлительно.

Заключение врача: здорова.

Благодарность дирекции по делу М-29-а.

Какие-либо замечания отсутствуют.

Может быть рекомендована к дальнейшим работам, проводимым «Галактикой».

Вот и все. Обычная биография. Ничто не выделяет ее из прочих специалистов, работающих по контракту. Ни двойное образование, – в последнее десятилетие это стало стало повседневным явлением, ни готовность, с которой она была принята на работу – предпочтение при наборе отдавалось молодым и бессемейным. Легко находили объяснения и пресловутые архаические пристрастия Вероники. Единственное, на что следует обратить внимание – пресловутая благодарность дирекции. Судя по коду «М», дело касалось шахт. А Вероника не была допущена к работам на Базе, и необходимости в этом не наблюдалось. Разъяснения мог дать только Шульц. А Шульц скоро ожидается. Разумеется, он прибудет не для того, чтобы обсуждать Веронику Неро. Разговор пойдет о главном, а Вероника – это уже частности. Но главное – это шахты, а там побывала и Вероника.

– Смотреть видео или читать я могу и у себя в комнате. Библиотеку я посещаю, чтобы поговорить с людьми. Но только не на профессиональные темы!

Эмма Вингрен уже почти достигла возрастного ценза, допустимого на Станции. тело она имела полное, лицо округлое, голос пронзительный и не могла себе позволить ни надменности Лины, ни сухости Вероники.

– Только что здесь был Оскар, и знаете, о чем он битый час мне рассказывал? О фазах Рамнусии!

Неясно было, к кому обращается Эмма – расположившемуся рядом Андерсону, к Монтериану, занятому решением шахматной задачи, или к самому Крамеру.

Вероника, как всегда, копалась в книгах.

– Ты бы шла, выспалась после смены, – сказал ей Андерсон.

– Не хочу.

Разговор происходил примерно сутки спустя по земному времени. Шульц прибыл, но он-то сейчас как раз отсыпался.

– Правильно, Вероника, – Монтериан, второй врач Станции, оторвался от шахмат, – на сон уходит слишком много времени. Того, что мы тратим на сон, хватило бы еще на одну жизнь.

– А вы уверены, что что человеку нужна еще одна жизнь? – подкинул ему реплику Крамер.

– А вы у людей поспрашивайте.

– Точно, – сказал Андерсон. – Каждый бы согласился прожить подольше. Если, конечно, не стареть. Иначе все ни к чему.

– И какой же допустимый предел? Вот вы, Эмма, как думаете?

– Ну, это извините, Раф, спрашивать женщину о возрасте!

Поняв, что Вероника сама в разговор не включится, Крамер прямо адресовался к ней:

– А вас эта тема совсем не интересует?

– Когда-то интересовала. – Она провела пальцами по корешкам книг. – Даже кое-что почитывала. Потом бросила. Слишком уж много об этом написано. Впрочем, кажется, ничего нельзя сказать, чтобы не найти этому аналогию в истории, в философии, в литературе. Так вот, о долголетии. Один великий писатель прошлого в свое время утверждал, что человек должен и может жить не менее трехсот лет. Причем средство для этого он указал самое простое – нужно просто не хотеть стареть и умирать. Этот писатель и сам прожил довольно долго – ну не триста лет, а около ста… А другой гений, его современник, возразил: человеку отпущен совершенно достаточный срок, дальше настали бы скука и опустошение… Этот писатель, кончено, умер весьма молодым. Кстати, Эмма, оба они развивая свои идеи в драматургической форме, в центр сюжета ставили женщину. Потому что женщина, вероятно, находится в более интимных отношениях со временем.

– Ладно, это к истории вопроса. А ваше собственное мнение?

– Если бы человек мог жить неопределенно долго? Как историк, бы посоветовала ему запоминать побольше – какой бы это был неоценимый свидетель! А как психолог – не перегружать голову ничем лишним.

– У вас, Вероника, узко специальный взгляд на вещи, – сказал Монтериан.

– Зато ты всегда помнишь кучу разных подробностей, – усмехнулся Андерсон.

– Ненужных, хочешь сказать? – Она взглянула сквозь очки на Крамера. – Вот вам свидетельство, что я не приспособлена к долгой жизни. Голова не выдержит. – И она снова повернулась к книгам.

На интеркоме вспыхнул огонек. Голос дежурного оператора сообщил:

– Библиотека! Директор Шульц приглашает проверяющего Крамера на совещание.

– Вынужден прервать интересную беседу. – Крамер поднялся со своего места.

– Наконец-то убрался, – буркнул Андерсон, когда за тем закрылась дверь. – Места себе не находит. Знаете, зачем он на Гекату прилетел? Кому-то в правлении померещилось, будто бы «И.С.» заслала на Гекату шпиона. Ничего такого он, конечно, не нашел, потому что какой может быть на Станции шпион? Даже Барнав в это не верит. Вот ему и не сидится, все чего-то ищет по привычке.

– А вы, однако, разговорились, – заметил Монтериан, обращаясь к Веронике.

– Это еще что! Вы бы, Раф, послушали, как она с монтажниками или в саркофаге ораторствует!

– Вот как? О чем же?

– О работе, в основном, – иронически протянула она.

– Скука, какая скука, – Эмма запрокинула голову назад.

– Вот видите, Эмма, вы сейчас уже жалуетесь на скуку. А что было бы через триста лет?

– По-моему, Раф, вы сами затеяли этот разговор. Начать, что ли, вязать, как Эмма… Я ведь пробовала уже…хм… в молодости… Или хоть бы для интереса в самом деле изловили шпиона. Только что ему на Гекате высматривать?

– Да, членов движения «Мирный Космос» у нас до трети состава.

– По-моему, речь шла о промышленном шпионаже.

– А, чего там! Все открытия на Гекате давно заявлены в Большой Совет. Я сам составлял доклад. Что еще может заинтересовать нормального человека здесь?

– Разве что установка, которую монтируют в шахтах.

Вероника тихо подошла к столу.

– А что? – заинтересовался Монтериан, – разве там есть что-нибудь необычное?

– Не знаю. Я с подобными постройками никогда не сталкивалась. Это Бену виднее. Он спец по добывающей промышленности.

– Я туда не совался.

– Ну, а мне тем более ничего в этом не понятно. Может, силовая защите там и положена…

– А я вот ни разу не был на Базе. Надо у техников спросить, может они объяснят.

– И арестуют вас, Раф, как шпиона… и будет для Эммы развлечение.

– Вероника хочет сказать, – съязвила Эмма, что и на Гекате может быть интересно, и шпиону здесь есть что высматривать…

– Эта шутка уже надоедает… Шпион должен иметь обязательную связь с Землей. А у нас вся связь под контролем.

– Ну, что касается связи… – Вероника уже подошла к двери. – Про прилет «Одина» вы, надеюсь, слышали?

– Оставьте. «Галактика» – вполне легальная промышленная организация. Все тайны здесь – погодно-атмосферно-геологические. Это Геката, друзья мои, Геката.

– А вы знаете, Раф, кто такая была Геката?

Вероника остановилась в дверном проеме – потертая черная куртка, платок на шее, светлые волосы.

– Знаю. Богиня ночи.

– … и покровительница всех творящихся под покровом ночи преступлений. – Она усмехнулась. – Очень двусмысленная особа.

Директора советовались, или совещались – если это можно было назвать совещанием. Петушиное наскакивание Барнава на Шульца уже давно не вызывало у Крамера смеха. Шульц всегда был прав, как выразилась бы Вероника – удручающе прав, и делать с этим было нечего.

– И как же вы объясните сотрудникам причины, по которым работы сворачиваются?

– Но ведь все они знают, – голос Шульца был размерен и весом, голос человека, имеющего в запасе неопровержимые аргументы, – что запасы полезных ископаемых истощены. Андерсон и другие достаточно высказывались на этот счет. Вот компания и запродает Базу со всем оборудованием…

– Ну что ж, мошенничество – это все они обожают, это может пройти… – Барнав привстал, затем сел. – И вы думаете, что техники и монтажники, не все, некоторые, ясно, несмотря на спешку, не догадались, над чем они работали?

– Главное, чтоб раньше времени не вышло наружу. Внутренние конфликты мы уладим сами. Нам нечего бояться возмущения.

– Это что, военный совет? – спросил Крамер.

– До этого дело еще не дошло. И не должно дойти. Но если дойдет… личное оружие на Гекате имеется кроме нас троих, только у дежурных на наружном и внутреннем пультах управления шахтами, – они, само собой, осведомлены… в границах. Больше ни у кого. Оно и не нужно – на Гекате не с кем сражаться, здесь нет органической жизни, так что все предусмотрено. Идти против лазерных деструкторов с ножами и дубинками не имеет смысла.

– Вы забываете о возможностях наших техников. Они многое способны смастерить…

– Все равно это будет кустарщина. Но я говорю о крайнем случае. Чем спокойнее, тем лучше. А вы, Крамер, этого не понимаете. Уж если пошли эти слухи о Неро, нужно свести их к минимуму, а не поддерживать своим навязчивым интересом.

– Ага! Значит, вы тоже слышали?

– Нечто неопределенное, и откровенно говоря, не стоящее внимания.

– Думаю, что никто из высшего персонала Станции не верит в эту пресловутую неуязвимость Неро, но и среди них прочно укоренились разные суеверия. А это плохо. «Лучше никаких сведений, чем неверные сведения». – записано в уставе «Галактики».

– Станешь суеверным, проработав здесь два года, – пробормотал Барнав. – Хорошо, что мы сами не свихнулись… если вспомнить, на чем мы тут сидим…

– Ну, а им-то с чего сходить с ума? Ведь жертв при работах почти не было.

– Сама Геката – достаточно мрачное место. Темнота, ураганы, атмосфера, в которой нельзя дышать, но способная неделать уйму неприятностей проходчикам… И потом, даже то обстоятельство, что на Гекате почти никто не погиб… Иное спасение вызывает больше суеверных толков, чем гибель.

– Вам бы самому психологом быть вместо Неро.

– Хорошо, разберем этот случай с Неро. Ничего же не было подозрительного, ничего! Дело было около семи месяцев назад, земных, конечно… Пошли они обычной партией – пять человек. Остановились у каньона Дикты – вы его не знаете, он теперь не существует. Вероника, как положено, осталась в саркофаге, пардон, в вездеходе, а остальные ушли по дну, довольно далеко, там крутой поворот был, ничего не видно. И в этот момент начался оползень. И ее засыпало. Но она умудрилась так разогнать вездеход, что он вырвался из завала, проскочила дальше по дну каньона и успела перехватить ребят, прежде, чем оползень дошел до них. Вездеход порядочно помяло, но в общем, никто не пострадал. Со здешним милым рельефом дремать не приходится! Я вам с десяток случаев расскажу, не таких, так подобных.

– Хорошо. Все нормально, все в порядке вещей. А что за дело М-29-а?

– Дело о пожаре в третьей шахте, – ответил не Барнав, а Шульц.

– Что за пожар? Почему в правлении о нем ничего не известно?

– Потому что мы стремились не привлекать внимания к шахтам, а пожар был быстро ликвидирован и не причинил заметного ущерба.

– Когда и по каким причинам произошел пожар?

– Полгода назад. При монтаже нового оборудования.

– Значит…

– Да. Не научились еще обращаться. Защиты тогда не существовало, и на помощь бросились все, кто находился в ближайшем секторе, в том числе и разведчики.

– А среди них и Вероника.

– А среди них и Вероника. Это был единственный раз, когда она побывала в шахте. Пожар потушили. Погибло два человека. Подробностей, связанных с интересующим вас вопросом, не знаю, я находился на другом конце участка. Мне известно только, что она вела себя достойно, за что и получила от нас благодарность, которая будет зачтена при выплате общего жалования.

– Вы не знаете подробностей. А кто их знает?

– Вероятно, те, кто находился рядом с ней. Техники Базы.

– Что же, мне отправляться на Базу?

– А вот этого делать не надо, – Шульц всегда имел что-то в запасе. – Десятник монтажников прибыл сегодня на Станцию для медицинского осмотра. Я его вызову.

Он набрал код медицинского отсека.

Барнав тем временем съязвил:

– Я бы все же на вашем месте попутешествовал. Вы уже ездили на нашем саркофаге?

– Нет, только летал.

– Вот и покатайтесь. Только не забудьте сперва справиться у метеорологов.

Появился десятник монтажников – коренастый сорокалетний мужчина, коротко остриженный, с следом ожога на крепком подбродке. Наличествовало вдобавок то, что не часто встречалось на Станции, – форма.

– Привет, шеф. Дело есть?

– Нет. Это он, – Шульц кивнул в сторону Крамера, – хочет тебя о чем-то спросить.

Десятник посмотрел на Крамера флегматично и ничего не сказал.

– Меня интересует пожар в шахте. Точнее, поведение психолога Вероники Неро.

– Ну, была она там…

– Она тушила огонь?

Да нет. там другое было. Эта спецмасса, которой тушили, она, конечно, эффективная, и все такое, но воздух она выталкивает со страшной силой. И по поперечным ярусам ударило. И те трое…

– Задохнулись?

– Нет… У нас это называется «спеклись». Что-то с давлением…Вы бы лучше у специалистов спросили. В общем, мы знали, что они остались на поперечных ярусах. Где-то. Но автоматика вся полетела. Вот Черная туда и полезла. Взяла фонарь, радиофон и баллон с кислородом. И нашла. Один уже умер, а двоих откачали.

– Значит, на нижних ярусах она не была?

– Вроде бы нет. Там еще забот хватало. А если и была, какая разница?

– Погоди, – на этот раз вмешался Шульц, – неужели в спасательной команде не хватало мужчин? Ведь там было очень опасно?

– Опасно… Она сама вызвалась. И нам было некогда…

– Все равно. Это не объяснение. Другие женщины на ярусах не работали. Ни при каких обстоятельствах.

– Но это же Черная.

– Почему вы называете ее Черной?

– У нас все так говорят.

– Почему? – повторил Крамер.

– А это вы лучше у нее спросите. – И с каким-то непонятным выражением добавил, – у Черной.

Барнав откинулся в кресле.

– Достаточно, Майкл, ты свободен, – сказал Шульц.

– Что вы к нему привязались с этой кличкой? Это же просто перевод ее фамилии. «Неро» по-итальянски означает «черный». Черная Вероника. Постойте… он неожиданно задумался. – Мне показалось, что я уже когда-то слышал такое сочетание слов, когда-то давно… «Черная Вероника»…

– Первый раз слышу, – отрезал Шульц. – Вы удовлетворены тем, что узнали?

– Я заметил, что оба раза она выступала как спасительница. Особенно во втором. В первом случае она ведь и сама спасалась. А здесь было чистое самопожертвование… если, разумеется, не считать это бравированием опасностью. Авторитет ее, конечно, повысился бы… хотя … ради этого? Что нам вообще о ней известно?

– Ученая девица с допустимыми странностями.

– Есть к нее друзья? Меня интересует База.

– На самой База, пожалуй, нет. Среди разведчиков – возможно.

– Я слышал, она на «ты» с Андерсоном. Между ними что, какая-нибудь особая близость?

– Андерсон почти со всеми на «ты». Такой тип.

– Черная Вероника… – Барнав с усилием тер лоб, как будто это могло помочь.

– Никак не могу вспомнить… В детстве… или в юности я это слышал.

– Вы знаете, я, кажется, тоже, – признался Крамер, – но это не относилось к конкретному человеку,

– Да-да! Какая-то сказка… легенда…

– Легенда? Легенда, вы говорите?

– Да… Суеверие.

Барнав выглядел пристыженным.

– В таком случае прошу меня извинить. У меня есть соображение, которое я должен немедленно проверить. Значит, легенда…

Он не помнил, как ноги домчали его в библиотеку, к счастью оказавшейся пустой. Шагнул к стеллажам. Вот и книга, которую она с таким усердием читала, переплет по-прежнему выдвинут из ряда других. «Легенды и предания Средних веков». Выпущено в свет попечением исторического института города Лауды в 2001 году. Раритет, однако… Тяжесть тома отдавила руки. Подставив под книгу колено, Крамер стал искать. Указатели, алфавитные и хронологические, постраничные. Оглавление. Все не то… дальше, дальше… И, вот оно, среди подобных заглавий. «Черная Вероника или Вестник несчастья». В самом конце… у него не хватило терпения дойти до стола, и он продолжал листать книгу, прислонившись спиной к стеллажу.

Взгляд его упал на мелкие строчки комментария.

«…можно выделить три направления в трактовке легенды о Черной Веронике. Первое считает Веронику чисто метафорическим эвфемизмом, обозначающим месть и несчастье, второе олицетворяет ее в человеческом и женском облике, третье приписывает ей конкретизированную биографию. Сама легенда возникла не ранее последней трети четырнадцатого века. В настоящий момент наиболее аргументированной представляется теория, связывающая легенду с так называемым восстании «Черных» (1371-1373г.г.). Восстание потерпело полное поражение, чем и объясняется мрачный колорит…»

Дальше. Дальше! Вот и сам текст.

«Когда хотят причинить кому-нибудь зло, а особливо отомстить своему противнику, то призывают на него Черную Веронику. Но не всем известно, почему так стали говорить, ибо давно это случилось.

А говорят, что Черная Вероника была юной девой, дочерью оружейника из города Арвена. И некий злодей, темный сердцем, погубил ее отца, а иные говорят – брата, а иные – всю семью, ибо это было время меча. Сама же Вероника была тогда далеко. А когда узнала она, то пришла и умертвила убийцу того, и дом его, и все достояние предала огню. Но душа ее не насытилась местью, и она сказала: «Я не умру до тех пор, пока люди не перестанут убивать друг друга, и, пока будет во мне нужда, для меня найдется дело». И, видно, Бог или дьявол услышали те слова, и Черная Вероника до сих пор бродит по земле. И там, где она появилась – верный знак – вскорости надо ждать мора или войны, а пуще всего – мятежа. Некие книжники утверждают, что Черная Вероника не умрет никогда, ибо слишком много зла накопилось у нее на душе, чтобы она могла унести его в могилу, но это ересь – Страшный суд в конце времен грянет для всех. Но люди продолжают убивать друг друга, и жива Черная Вероника. И если встретит ее замысливший зло – не видать ему спасения, неминуемая гибель будет ему воздаянием, а всякий другой, кого судьба или случай поставят на ее пути, будь то мужчина, женщина или ребенок, до конца жизни своей будет несчастен. Распознать же ее трудно…»

На этом текст обрывался, а следующая страница была аккуратно вырвана.

Крамер уставился в книгу, инстинктивно ища продолжения, но дальше шла уже «Легенда о святом Деметрии и мече, называемом «Желтая Смерть», и никаких следов Черной Вероники.

Ладно. Он захлопнул том. На Шульца это не произведет впечатления. Все равно. Зажав книгу под мышкой, он вышел. Ему нужно было получить еще некоторые справки – не у метеорологов, конечно, а когда наружу отправится диспетчер наружной связи Вероника Неро.

– И ввергнули его во тьму внешнюю, – произнесла Вероника за спиной.

Действительно, экран внешнего обзора был непроницаемо темен.

– Сейчас будет видно, – отозвался Паскаль Ле Мустье с водительского места, – сейчас, только развернемся.

Тот, кто впервые назвал этот вид транспорта саркофагом, видимо считал, что удачно пошутил. Обводы вездехода не отличались изяществом, присущим земным машинам. Но в тех не напихано такого количества аппаратуры – это еще не принимая в расчет брони – и еще остается столько места, что еще шесть человек разместились без давки. Вообще-то на Гекате в группу входило пятеро. Но запасное место имелось на всякий случай.

Старшим группы был сегодня Андерсон. В его распоряжении находились: Эдуард Фальк – тоже геолог-»гекатолог», по выражению местных остряков, Герт Кауфман – физик, Паскаль Ле-Мустье – техник-водитель, Вероника Неро-диспетчер наружной связи. И сопровождающий – Крамер.

При повороте их тряхнуло, впрочем, не сильно, и тяжелый белый диск оказался в поле зрения.

– Рамнусия во всей красе – прокомментировал Паскаль.

Ход саркофага был теперь относительно ровным.

– И так будет долго, – сказал Андерсон. – Сегодня у нас просто. Хотя и прокладываем вроде новую линию. Походим по границе защиты – она, понятно, отключена сейчас, посмотрим, нет ли новых трещин. Тут немного трясло недавно. Так что любуйтесь.

Он обращался к сидевшему за Кауфманом Крамеру – остальным задание было и без того известно.

– Доберемся быстро, если, конечно, ничего не случится. Связь только прямая, а то народ здесь разговорчивый…

«Народ здесь разговорчивый», – отметил про себя Крамер.

– Кстати, о связи, – сказала Вероника, – я включаю.

Пока она рапортовала, Андерсон продолжал:

– О чем это я… да, о быстроте… У этой штуки приличная скорость! такой мощный двигатель способен… ну вот, на экране холм – если разгонимся, можем пробить его насквозь, верно, ребята?

– Это тот самый вездеход, который попал под оползень? – спросил Крамер.

На лиуе Кауфмана появилось неприязненное выражение.

Ответил Паскаль – он был в группе самым младшим и сохранил еще некоторый пиетет по отношению к старшим.

– Да, но вы не беспокойтесь. Мы все здесь подлатали. Да ничего особенного и не было. Так, помяло немного. Чтоб сломалось что-нибудь важное, нужен толчок посильнее.

– Каждая группа имеет в своем распоряжении вездеход, или они меняются?

– Вообще, должны меняться. Но мы привыкли к этому.

– И никаких поломок?

– Ну и что. Починим. Я свое дело знаю, и Вероника мне поможет.

– У вас, Вероника, есть познания в технике?

– Абсолютно никаких, – быстро ответила она.

– Тогда каким образом…

– А у вас, шеф, есть познания в атомной физике?

– Нет.

– Вот видите.

«А еще беретесь проверять нас», – перевел Крамер его слова.

– Утешьтесь, в атомной физике я тоже ничего не смыслю. Я – чистейший гуманитарий, – сказала Вероника. Она сидела у пульта связи – в таком же, как у прочих, комбинезоне, с поднятым забралом маски. Без очков она действительно выглядела значительно старше, хотя Крамер не мог объяснить, почему.

– Зато, уверяю вас, у нее отличная память, и она быстро все усваивает. Вероника мне чинить после аварии кое-что помогала, и за рулем иногда подменяет…

«Когда была осыпь, Паскаль оказался снаружи. Вездеход вела она. Почему?»

– А почему вы спросили именно об атомной физике, Герт?

– Потому что это имеет отношение к нашему двигателю.

– Я думал, у вездехода двигатель, примерно, как у глайдера.

– Это прежняя модель. Она давно устарела. Почти так же, как бензиновый мотор.

– Как щипцы для снимания нагара.

– Как что, Вероника?

– Я же историк. Я помню множество несуществующих вещей.

– Не как у глайдера. Скорее, как у челночного катера. Мощность немного меньше, но принцип тот же.

– Значит, при неисправности вам грозит… – он не сказал «смерть», однако они поняли. Переглянулись без страха, но с осуждением. Опять он нарушил какое-то суеверие, неписаный закон…

– Это всегда возможно, – сказал Фальк.

На некоторое время наступило молчание. Крамер посмотрел на экран, однако картины, предстоящие его глазам, вряд ли могли вселить бодрость. Безжизненное пространство. Угрюмые очертания холмов, которые становились все ближе. Редкие валуны. Приобретшая твердость камня, покрытая трещинами почва. Пейзаж, от которого захотелось бы повеситься, будь Крамер натурой более эмоциональной, и в любом случае непривлекательный. Лучше уж холодный уют Станции. Но экипаж… им, кажется, это нравилось. Лица их оживились, они переглядывались, и подобная демонстрация наличия иных связей не могла не вызвать у Крамера некоторого раздражения.

– Вон там – карьер Доули, – весело сказал Паскаль. – Теперь уж там пусто. Ребята славно поработали, правда, Бен? Я был с ними. Очень интересно. Я ведь геологией увлекся уже здесь, на Гекате. На Земле этого не было. Понимаете, читать – это одно, а увидеть своими глазами – совсем другое. А здесь у меня появилась возможность именно увидеть.

– И подержать в руках, – отозвался Фальк. – Ты у нас парень любопытный, любишь поковыряться в породе.

«… поэтому, когда вездеход стоит, он вылезает наружу и оставляет машину на попечение Вероники. Даже спрашивать не понадобилось.»

– Ага. Увлечение. Это понятно. Ну а вас, Вероника, какое увлечение привело на Гекату?

– Деньги. – Ответила она. – Просто деньги. Возможнось заработать, а потом спокойно заниматься чистой наукой.

Крамер не знал, как расценивать ее слова: как грубость, как откровенность или как желание увильнуть от действительного ответа. После этого она совершенно выключилась из разговора, и ее голо слышался только во время очередного рапорта. Впрочем, дальнейшая беседа не представляла интереса и для Крамера. Это была мешанина из профессиональных терминов. Казалось, об его присутствии негласно положили забыть. Каждый занимался своим делом. Саркофаг ни разу не останавливался, и, судя по всему, они были уже недалеко от Базы, хотя картины, проплывавшие на экране внешнего обзора, были все те же. И никаких трещин.

Андерсон сверился с картой, потом показал ее Крамеру.

– Совсем рядом, – сказал он. – Метров двести.

– Что?

– Наружный пост. Отсюда, из-за холма, не видать. Сейчас направо повернем – увидите. Нашлепка такая на местности…хотя вы там были.

– Да, приходилось. Значит, мы уже в зоне действия?

– Вроде бы. Поворачивай, малыш!

Больше он ничего не успел сказать. Вездеход словно натолкнулся на невидимую преграду. Страшная сила обручем стиснула голову Крамера, на мгновение он оглох, и только чувствовал, как остальные валятся на него, и как странно вздыбливается и опускается все вокруг. Потом с опозданием услышал звук удара, и ощутил, как задравшись боком, застыл вездеход.

– Какой идиот включил защиту! – заорал Андерсон, удерживаясь за сби – тое сиденье.

– Все живы?

– Ну, ребята…

– Включили и выключили, – прохрипел Кауфман, – проверка, черт… обо что это нас? На скалу бросило?

– Двигатель! – отчаянно крикнул Паскаль. – Смотри! Стрелка ползет…

Крамер почувствовал, что ему стало душно. И не только от волнения. Если двигатель полетел… Если это случилось…

– Выход! – крикнул Андерсон, сшибая все на пути. – Выбираться всем!

Они и так понимали, что сейчас главное – выбраться наружу, пока радиация не превысила норму. А там… может быть, удастся добежать?

– Заклинило! Ах, ты…

Паскаль что-то ломал, пытаясь изготовить рычаг. Удушливая жара усиливалась. Несколько минут… Сколько?

– Сейчас рванет, – бормотал Кауфман. По лицу его катился пот. – И ведь не только нас, и этот дурацкий пост тоже… Зачем тогда они ее выключили, а? Нет, не успеем… Маленькая такая бомбочка…

– Прекрати, Герт! Кажется, пошло…

Объединенными усилиями Андерсону, Паскалю и Фальку удалось приоткрыть люк.

– Ну, пошли быстро! – Андерсон опустил забрало маски.

– Идите.

Говорила Вероника. Андерсон обернулся. Она сидела на месте Паскаля, у панели.

– Ты…

– Двигатель издыхает, но еще жив. На одном крыле отволоку подальше.

– Я запрещаю!

– А пошел ты…

Дышать было уже почти невозможно. Она рванула застежку комбинезона у горла, и Крамер увидел то, чего никогда не видел раньше – глубокий косой шрам выше ключицы.

– Догонишь – выдохнул Андерсон и полез наружу, за ним – остальные. Крамер задержался.

– Быстро! – заорала она, хватаясь за какой-то рычаг. – Двигай отсюда! – И еще что-то непонятное, но, судя по тону, ругательное.

Он выскочил. Сзади тяжело заурчал вездеход. Крамер успел вспомнить виденные когда-то кадры старинной кинохроники – подбитый танк и выпрыгивающие из него люди в горящей одежде. Это он помнил. А вот как добежали до места – нет. Слишком много усилий. Остальные были тренированней его, и, пока Андерсон объяснялся с дежурным, Крамер никак не мог прийти в себя от боли в груди. Отдышавшись, он прислонился к стене из прозрачного пластика. В спину ударял такой же неподвижный свет, как на Станции, и был виден голый бугристый пустырь, который они пересекли. Слышался какой-то звон. «Должно быть, Андерсон выясняет отношения» – вяло сообразил он.

Кто-то дернул его за плечо. Это был Фальк, не спустившийся, как и Крамер, в укрытие. У него не было сил говорить. Но Крамер уже и сам увидел Веронику. Неожиданно появившись из-за холма, она неслась прямо к посту, передвигаясь гигантскими скачками – небольшая сила тяжести на поверхности Гекаты…

– Знаешь, кто это бежит? – просипел Фальк. Зрачки его были расширены. – Это покойница бежит…

В бегущей черной фигуре на фоне белого диска Рамнусии действительно было нечто, внушающее суеверный страх. Она приближалась, и Крамер различил деталь, которая его доконала. Вероника бежала без шлема и маски. И это после дозы облучения, едва ли не смертельной…

Вдалеке, за холмами полыхнул красный отблеск взрыва. Звук сюда, внутрь, не доносился. Вероника исчезла, так как вход на пост находился вне поля зрения Крамера.

Рядом затопали. Дежурный вопил:

– Утилизатор! Медицинский отсек! И немедленно врача с Базы!

На пороге появился один из сотрудников поста. Под глазом у него расцветал дивный синяк – вероятно, Андерсон приложился. Он смущенно бормотал:

– Я все сделал… Но она… Она говорит, что с ней все в порядке, нужно только ионизацию и переодеться…

– Но это невозможно!

Крамер шагнул к соседней стене, и сквозь смотровое окно увидел Веронику. Она сидела на полу, привалясь к порогу, и тяжело дышала. Вид у нее был совсем обессиленный. Но на агонию это не было похоже. Пожалуй, нет. И если она выживет, Крамер не удивится, – теперь, когда первоначальное напряжение спало, он вновь обрел способность анализировать события.

А она, пожалуй, выживет. И снова она рисковала жизнью, спасая других. И спасла. И он сам был среди этих других и мог убедиться – никто не подставился.

Пора было переходить к решительным действиям.

Эта дверь открывалась совершенно бесшумно. К тому же ее не потрудились запереть. А если бы и заперли, то Крамер знал код. Помешать ему никто не мог – после их возвращения с Базы Вероника проходила медицинское обследование, и об этом на Станции было известно. Итак, обыск…

Он испытывал лишь некоторый, весьма слабый интерес, так как то, что он делал, представлялось ему чем-то нереальным.

Помещение, которое занимала на Станции Вероника, разделялось на приемную-кабинет и спальню. Спальня – узкий пенал – вмещала аккуратно застеленную койку, стенной одежный шкаф и видеофон, в настоящее время выключенный. Все содержалось в чистоте и порядке, и это было единственным признаком того, что здесь живет женщина.

Поэтому Крамер быстро переместился в кабинет. Первым делом он подошел к книжной полке. По аналогии с библиотекой?

Количество книг, которые разрешалось брать с собой на Станцию, было весьма ограниченным. Специальная литература записана на дисках, которые почти ничего не весят и не занимают места. Однако ученые, проявляя завидный консерватизм, упорно не желали отказываться от печатных книг.

Подбор их в данном случае был сугубо академический. Джеймс Фрэзер – «Золотая ветвь», «Фольклор в Ветхом Завете», Маргарет Мид – «Культ ведьм в Западной Европе», Иоганн Вейер «О лукавстве дьявола» (репринтное издание 1563г.), преподобный Боден « О демономании колдунов», две книги на латыни – « Legenda aurea»[2] (название насторожило его, но, судя по иллюстрациям, это был сборник житий) и Sci vias[3] – тоже, видимо, что-то богословское.

Еще несколько изданий по психологии, вышедших в последние годы, вроде «Критики классического психоанализа» де Вейля, «Трудов юнгианского общества», монография «Игровые ситуации – явная польза и скрытый вред» братьев Челлиби. Он перелистал их. Видно, что книги читаны не раз – и только.

Крамер подошел к письменному столу. Здесь стоял портативный текст-процессор, лежала стопка бумаги и еще одна книга, на сей раз – меньшего формата. Он поднял ее. Это оказались «Мысли о религии» Паскаля. Крамер улыбнулся, вспомнив Ле Мустье и то, как он открывал заклинившую дверь, хотел положить книгу, – и тут же из нее высыпалось несколько фотографий – старых, необъемных, выцветших, некоторые даже черно-белые. Ни одного лица. Исключительно изображения каких-то зданий музейного вида: черепичные крыши, шпили, стрельчатые окна. На обороте двух или трех – архивные штампы. Крамер положил фотографии обратно в книгу и продолжал осмотр стола.

Из принтера торчал заправленный листок. На нем была проставлена цифра 102 и напечатана всего одна строка: «Во сне субъект двоится на «я» действующее и «я» видящее сон»… Прочая стопа бумаги такого же формата оказалась распечаткой работы, озаглавленной «К вопросу о пограничных состояний психики в религиозных озарениях». Перелистывая ее, Крамер не нашел никаких следов тайнописи.

В ящике стола, также не запертом, лежал журнал с записями о данных психологом консультациях. Документацию Вероника вела в излюбленном Барнавом стиле – по старинке. И даже Барнав вряд ли мог пожелать, чтоб велась она от руки. Последняя запись была сделана пять месяцев тому назад. Она не солгала, заметив, что последнее время надобность в психологе явно отпала. Все клиенты были сотрудниками Базы. Жалобы однообразны – страх, подозрительность. Вероника писала: «Разъяснено, что подобное недопустимо. Практические советы». Какие – не расшифровывалось. Почерк у Вероники оказался малоразборчивым, неудивительно, что свой труд она предпочитала печатать, не делая черновых набросков. Эта любительница чистой науки…

Разложив все по местам, Крамер должен был констатировать, что обыск не дал ничего. Ничего? Но разве в глубине души он чего-нибудь ждал? И будь Вероника не тем человеком, за кого себя выдает – кем бы она ни оказалась – разве не скрывала она как можно тщательнее все могущее видеть противоположное, тем более здесь, на Станции, где практически невозможно что-то спрятать? А если она действительно ученый сухарь и у нее в самом деле нет никаких личных пристрастий, зачем ей что-то лишнее?

С этими мыслями он покинул жилище Вероники.

У Монтериана, как у большинства врачей, были сильные руки. Сейчас он их привычно разминал, при этом открыто посмеиваясь в лицо директорам.

– Недопустимо? А вы сами там были? Показания приборов видели. На таймер смотрели?

– Я был, – сказал Крамер. – Но на таймер не смотрел. Видел, как взорвался вездеход.

– Взорвался и взорвался. А объективно вы можете доказать, что она обязательно должна была погибнуть? Не можете? А я вам говорю вполне доказательно – она абсолютно здорова и абсолютно нормальна. Никаких патологических изменений.

– А то, что она сумела пробежать такое расстояние без маски, которая, якобы разбилась?

– В этом тоже нет ничего сверхъестественного. Вы, Крамер, не знаете здешних развлечений.

– Чего?.

– Развлечений. – Монтериан язвительно усмехнулся. – Ребятишки резвятся. Кто сумеет дальше пробежать… Я сам так могу. Это не труднее, чем нырнуть глубоко. Нет, чудес не бывает. Бывают явления, которых не потрудились объяснить. Меня другое заинтересовало. – Он чиркнул пальцем по шее.

– Так вы раньше не видели шрама?

– Нет. Ее обычно наблюдала Лина. Экое варварство! Такое впечатление, что рану совсем не лечили. И это в наше-то время! А ведь такие рваные раны сами обычно не заживают. Интересно, каким оружием ее могли нанести? Похоже на метеоритный осколок. Но Вероника раньше в космосе не была. Или нет?

– Вы бы сами ее спросили, – сказал Барнав.

– Да? Ну-ну. Вас удовлетворила моя консультация? Между прочим, я разглашаю врачебную тайну. Меня утешает только то, что я всего лишь сообщил – пациентка здорова. Это ей не повредит? – он прервался на минуту. – Похоже, что я слишком долго отнимаю ваше внимание.

– Спасибо, доктор, – ответил Шульц. – Мы услышали то, что нам было нужно.

Андерсон влетел в библиотеку головой вперед и с разбегу проехался по полу. У стола Вероника в своей обычной одежде и с аккуратно повязанным на шее платком мирно беседовала с Линой, причем последняя не переставала работать спицами.

– Ну? Что он сказал?

– Хоть бы поздоровался, – заметила Лина.

– Не он, а они, – уточнила Вероника. – Монтериан мог только повторить сказанное мной раньше – ничего не случилось, я здорова. Не знаешь, нашли того, кто по нам шарахнул?

– Говорят, взяли какого-то парня на Базе. Получил доступ к медотсеку, а там – наркотики, Ну, и… Ты не договорила – они-то что?

– Ничего. Может, болезнь в скрытом периоде. Они не могут терять ценного работника. И вообще, я психолог, а не диспетчер. Одним словом, покидать Станцию я пока не должна. Ты не находишь, что это смахивает на домашний арест?

– Ты, похоже, не слишком огорчена?

– Еще бы ей огорчаться! Погостить у смерти и вернуться – везение чертовское! И это уже в который раз!

– В третий. Была раньше такая пословица: «Бог троицу любит». Так что не будем сетовать на решение начальства. Засяду я тихо-мирно на Станции, начну вязать, как Лина…

– Это ты-то?

– А что? Раньше у меня не было на это времени. А теперь будет. Как ты это назвала? – Она приподняла кончик вязания, – двойная петля?

– Или двойная вязка, если хочешь. Но это не для начинающих.

– Я тоже так думаю, – Вероника вернула вязание на место.

– Вот-вот. Начни с чего-нибудь попроще. А я пойду Рафа сменю. Он, наверное, меня уже проклинает.

После ее ухода Андерсон выдержал в молчании несколько минут, затем уселся против Вероники, и спросил негромко, в совершенно несвойственной ему манере:

– Слушай, а откуда у тебя этот шрам… и на руке тоже?

Она отвечала спокойно, тоже без привычного суховатого сарказма.

– Это не слишком веселая история, Бен… все случилось, когда мне было пять лет от роду. Под фундаментом дома, где мы жили, обнаружилась бомба, пролежавшая в земле около двухсот лет. И с чего-то ей вздумалось взорваться… Все, кто были в доме, погибли. И вся моя семья. Отец, мать, брат. Я в это время играла во дворе, и меня располосовало осколками. Только не говори про мое вечное везение, ладно? Меня свезли в больницу для бедных. Я изошла кровью, но выжила. С того дня я не боюсь смерти и ненавижу оружие.

– Ты сказала про оружие просто так, или… опять…

– Что же ты замолчал? Ну, а я скажу до конца. Ты глуп, драгоценный друг мой, потому что веришь – работы сворачиваются из-за твоего доклада. Изыскания прекращаются после ревизии «Одина», да. И нас отсюда убирают. А шахты остаются. И то, что в шахтах. Туда придут другие люди. По всей вероятности, одетые в форму.

– Неправда! Я был допущен к документации! Работы финансируются частными лицами!

– Вот я и говорю, что ты глуп. – Она сняла очки и посмотрела на него. Глаза у нее были усталые. – Военное ведомство, как правило, делает заказ через подставных лиц. А дальше соображай сам.

– Ну, что, – Барнав улыбался, пальцы его против воли постукивали по поверхности стола, – только время зря теряли, а? Герой вы наш…

– Почему же, – Крамер пожал плечами, – кое-что мы все-таки установили.

– То есть?

– Результаты медицинского обследования подтвердили, что Вероника – нормальное человеческое существо.

– Естественно. Мы не принимаем на работу мутантов, роботов и пришельцев, если вы это имеете в виду.

– И тем не менее, экстремальные условия…

– Хватит, – прервал его Шульц. – Пошутили.

– Дело в том, что у нас, к сожалению, еще не было возможностей познакомить вас с новыми обстоятельствами, выявившимися в момент вашего героического отсутствия, – сказал Барнав.

– Это связано с прилетом «Одина»?

– Да. Они вышли на связь вскоре после того, как вся группа Андерсона отбыла на Станцию. Однако сеанс сразу же прервался и не возобновился. Связь с кораблем односторонняя, так что…

– Вы хотите сказать, что был осуществлен перехват по лучу? У нас здесь? На Гекате?

– Именно так.

– Ну, знаете, для этого нужно иметь квалификацию даже не высоко, а высочайшего класса.

– «Интернешнл Спейс» умеет подбирать людей.

– Значит, вы вернулись к исходной точке.

– Да. И это ваша вина, Крамер. Вы должны были искать реального агента «И. С», а увлеклись мистикой. А в это время у нас перехватывают важные сведения. Я молчал, ожидая результатов медицинского осмотра. Если бы он выявил в Веронике Неро какую-нибудь аномалию, это было бы для нее спасением. Но чего нет, того нет. И ведь она постоянно находилась у пульта связи вездехода. А проверить, был ли прибор стереотипным, или в него были внесены изменения, невозможно, поскольку вездеход разрушен.

– И что там случилось с двигателем, тоже неясно, – прокомментировал Барнав. – Кто знает, был ли тот наркоман единственной причиной аварии? Ведь ее допускали к технике, вы говорили. Возможность уничтожить улики, выдержка и расчет – вот вам объяснение выдумки о неуязвимости.

– Но неуязвимость не выдумке. Я сам был свидетелем ее проявления.

– А вот доктор Монтериан не верит в чудеса и все объясняет довольно просто.

– Все равно. Что я видел, то видел.

– Это недоказуемо.

– А как я могу еще доказать? Выстрелить из деструктора ей в спину? Пожалуйста…

– Вы не имеете на это морального права!

– Это вы мне говорите о моральном праве? – Крамер начал заводиться. Что было не в его характере. Но бежать из горящего вездехода и шарить в чужих комнатах тоже было не в его характере. – Я здесь только проверяющий, моя обязанность – заниматься людьми, и плохо я это делаю или хорошо – это уже другой вопрос. А за работы отвечаете вы оба. И моральная их сторона вас не волнует. Неуязвимость – это все выдумки. Выстрел в спину – это не морально. А шахты для стратегических установок межпланетного действия – это морально! Превращение Гекаты в управляемый снаряд – моя выдумка?

– Прекратите, Крамер, – сухо сказал Шульц. Речь не о морали и не о праве. Речь о присутствии на Гекате человека «И.С». Поймите, – он поднялся, прошел по кабинету. – При сложившемся соотношении сил мы вынуждены вести работы в тайне… «Мирный Космос», заявление президента Федерации… Но для «И.С» мы – прежде всего конкуренты. Заказ получен не ими, и потому они готовы стать высоконравственными. Я думаю, инспекция организована не без их участия. И все-таки она не представляла для нас опасности, если бы…

– Короче, если вы ее пристрелите, мы ничего не узнаем, – Барнав вернулся к прежнему тону.

– Если ее пристрелить, мы ничего не узнаем, – тихо повторил Крамер.

– Я продолжаю. Мы немедленно направим аварийную команду на место взрыва. Возможно, в радиоактивных обломках еще кое-что найдут. Цель – установление причины взрыва. Кстати, это будет правда. Если уж группа Андерсона ей так доверяла…

– Заодно у нас есть возможность пронаблюдать ее реакцию.

– Я вижу, вы успокоились. Действуйте, вам предоставляется шанс исправить свою ошибку.

– Действуйте, действуйте. Только не думайте слишком много о Черной Ве… ах, черт, – выругался Барнав, – я хотел сказать – о Веронике Неро. Но лично мне кажется, что дело кончится так же, как всегда – ничем. Хотя я знаю, что вы сейчас скажете – лучше никаких сведений, чем неверные…

Крамер действительно успокоился. Не то, чтоб Шульц его в чем-то убедил. Но предпринятые действия давали возможность занять ум, размягченный чесоткой гипотез.

Дальнейшее было делом часов. Он лично проводил аварийную команду, ушедшую на «жестянке». Узнал, что Вероника Неро вернулась к себе и не выходит. С ней несколько раз переговаривались врачи, и она заверяла, что чувствует себя превосходно. Зато среди низшего персонала Станции отмечалась некоторая нервозность. В коридорах, как правило, пустовавших, торчали свободные от смены сотрудники. Замечалось хождение из одного отсека в другой. Скорее всего, обсуждалась возможность ревизии. Крамер подумал, что следует внести некоторые коррективы в рабочий распорядок Станции. Впрочем, не исключено, что хождения были вызваны хозяйственными распоряжениями Барнава. Такие распоряжения касались профилактического ремонта ангара для флаеров, и именно в этом секторе наблюдалась наибольшая суета. Однако, предположение, что кто-то, воспользовавшись ремонтом, попытается бесконтрольно выбраться наружу, было бы нереальным. – сигнализация здесь работала четко, и все об этом знали. Нет, пожалуй, оснований для беспокойства не было, то есть, их было не больше, чем обычно. К сожалению, все приходилось делать самому, по старинке, кустарно , как сказал бы Барнав – и где он подцепил такое слово, не от Вероники ли? Разумеется, все каналы связи прслушивались. Но закон о запрещении подслушивающих устройств в жилиых помещениях на внеземных объектах обязан был строго соблюдаться, и об этом, к сожалению, тоже все знали. Движение «Мирный Космос» достаточно шумело по этому поводу. А нет – на Станции народ технически грамотный.

Между тем аварийщики задерживались. Крамер связался с операторской и получил ответ: начальник команды Камински по распряжению Барнава, чтобы не загружать ангар, отогнал флаер на Базу, получил свободный вездеход и собирается возвращаться. У них все в порядке… Крамер выругался, раздраженный накладкой и тем, что Барнав не счел нужным поставить его в известность. Он решил вернуться к себе. Что бы там ни было, он не надсмотрщик, а проверяющий. Это разные вещи, хотя кое-кто упорно отказывается в это поверить. Лифтом он не воспользовался, шел пешком, в последний раз обойдя рабочие отсеки.

Как всегда, коридоры были ярко освещены. Потом Крамер услышал топот шагов. Человек пять, не меньше. Однако, выйдя из перехода, он уже никого не застал. Опять кого-то куда-то погнали. Еще чувствовалось колыхание воздуха, поднятое движением.

И тут он увидел на полу, возле самой стены, лист бумаги. Само по себе явление, ничего особенного не представляющее. Но чтоб здесь, на Станции, с ее традициями медицинской чистоты, на полу валялась бумага? Вероятнее всего, кто-то очень торопился и не заметил выпавшего из кармана листа. И Крамер сделал то, что, по его разумению, сделал бы каждый. Он нагнулся и поднял бумагу.

Это была истрепанная и протершаяся на сгибах страница какой-то книги. Крамер еще не прочел ни одного слова, но мгновенно узнал формат, шрифт, расположение строк.

«… ибо ничем она не отличается от прочих людей, так как и по природе своей она живой человек, а не призрак, и нет у нее излюбленных часов или мест, где бы она являлась. Везде и всегда Черная Вероника ходит свободно. Черной же она зовется не за черную масть, напротив, глаза и волосы у нее светлые, лицом же на не темнее большинства людей. Однако она владеет искусством изменять свой облик, хотя чаще всего ее видели в образе девы из простых горожан, в одежде траурной, как тогда, когда произнесла она страшный свой обет. С тех же пор она ничуть не состарилась. Добавляют также, что в каком бы виде она не явилась глазу, одежда ее всегда черная. Это и есть знак ее призвания. Черны ее мысли, черны ее поступки, черна ее одежда. Но не всякому дано о том догадаться, и ходит она среди людей неузнанной. Случается все же, что она сама, не скрываясь, назовет свое имя, и это значит, что дело, ради которого она появилась, близится к концу. Она не творит зла, но его возвещает и ведет за собой. После того, как предначертанное свершится, она исчезает, чтобы неизъяснимым способом объявиться в другом месте. Она одолевает непосильное и открывает скрытое. И, как было уже сказано, находятся и такие, что ищут и зовут ее с нетерпением, несмотря за следующие за ней по пятам несчастья. Ибо горе одних радует воспаленные души других, завет прощения забыт, и в сердцах человеческих неистребима жажда возмездия.»

Крамеру захотелось громко, во весь голос сказать: «какая чепуха!» Он, однако, этого не сказал. Тот, кто это сочинил, знал свое дело. Тот, кто это сочинил… Светлые глаза и волосы, черная куртка… Если текст прочитали многие… а они прочитали, листок весь истрепан, явно ходил по рукам. Теперь вопрос… Нет, тут нужно не вопросы ставить, и даже не решать. Ну, я-то, конечно, в эти выдумки не верю. Но совпадение? Опять совпадение?

И почему, наконец, не возвращается группа Камински?

Они вернулись благополучно. Однако Крамер этого не услышал. Он слишком долго пробыл на ногах, и нуждался в отдыхе. Но уж он-то уведомил об этом директоров, которые, как он знал, вовсе не были сторонниками личного участия в действиях. А Крамер убедился, что технике. как и человеку, доверять нельзя. Но в последнее время его одолевало искушение махнуть на все рукой и отстраниться. Он боролся с собой и побеждал в этой борьбе, но тут прибавилась усталость, и Крамер сдался. Собственно, вернувшись к себе, он только хотел спокойно посидеть и поразмыслить. Но неожиданно уснул в кресле, и так крепко, как давно не спал.

Разбудил его сигнал интеркома. Повернувшись в кресле к видеофону, Крамер увидел лицо Барнава. Тот нервничал, явно нервничал, поддавшись общему настрою.

– Крамер?

– Я слушаю.

– Вы были правы. Она только что покинула свою комнату.

– По порядку, пожалуйста.

– Времени нет… Я следил за коридорами и увидел ее на экране… Сейчас она еще в центральном корпусе, идет в направлении сектора «Е». Они там оставили контейнер…

– Люди?

– Все спят. Ночной смены нет сегодня. Я сам убрал оттуда рабочих… и вырубил свет. Нет возможности следить.

– Хорошо. Я иду. Есть у нее что-нибудь в руках?

– Нет.

– Тем не менее возьмите оружие, – вклинился голос Шульца. – Но постарайтесь…

– Я понял. Вы где?

– У себя.

– Так. Ждите.

Пока он пересекал освещенную часть Станции, он не слышал собственных шагов. К тому же его подстегивала мысль, что за ним неотступно следит глаз телекамеры. Но миновав жилые помещения для рабочих, Крамер стал недоступен ему. Так же, как и Вероника, он уже достаточно ориентировался в пространстве Станции, и свет ему был не особенно нужен, но зато слух его обострился, как это обычно бывает в темноте, и ему казалось , что шаги его гулко раздаются по коридору, хотя это было невозможно. Веронику впереди он не видел, однако и без того Крамер знал, куда идти. Главное – застать ее на месте. А потом?

Он до сих пор не мог определить своего отношения к ней. Не то, чтоб ему действительно хотелось стрелять в нее. Но нужно было хоть что-то выяснить, доказать…

Приготовленные к ремонту помещения были мертвы. Ночь. Снаружи всегда, но должна же когда-то быть и здесь. Контейнер еще не отправили в лабораторию, он в секторе «Е», как и все, что поражено радиацией.

Коридоры стали уже, и он невольно убыстрил шаг. Впереди блеснул свет. Нет, не блеснул. Он горел ровно и нагло. Крамер двинулся осторожно, сжимая рукоять деструктора. Бронированная дверь была распахнута настежь. Открыла-таки… Что ж, руки пусты, зато в кожаной куртке есть карманы. Или ей известен код?

Он не был ей известен. Прижавшись к стене, Крамер видел, как Вероника что-то делает со следующей дверью. Горящий свет, без предохранительного костюма… Какая-то сумасшедшая беспечность. Неужели она до такой степени полагается на свою неуязвимость… Или, напротив, понимает, что это конец? Ему показалось, что дверь поехала в сторону. Вероника не боится радиации, однако…

– Руки за голову, – сказал он, удивляясь тривиальности этих слов, – и не вздумайте сопротивляться.

Она замерла, затем выполнила приказание. Какие-то металлические инструменты, звякнув, упали на пол.

– Выходите.

Она повернулась. Все-таки непривычно было видеть ее без очков и платка на шее.

– А… это вы, – сказала она. – Руки опустить можно? Неудобно…

Полное отсутствие страха. Лишь нечто, отдаленно напоминающее смущение.

– Что вы здесь делаете? Учтите, дирекции известны ваши передвижения.

– Я хотела уничтожить содержимое контейнера, доставленное группой Камински.

Он не ожидал столь скорой откровенности.

– Для чего?

– Чтобы скрыть, что облучение, полученное мной, действительно было смертельным для человека… для нормального человека. Можете считать это признанием.

Если в предыдущих ее словах еще был какой-то оттенок послушания и вины, то последнюю фразу она произнесла холодно-ироническим тоном.

Крамер намеренно не стал спрашивать о том, чего не понял.

– Опустите руки. Объяснения будете давать дирекции . Немедленно.

Теперь он повторял свой прежний маршрут в обратном направлении, только впереди шагала Вероника, а он целился ей в спину.

«Я не выстрелю без причины. Не выстрелю. Без причины».

– Это вы вырвали страницу из той книги?

– Какую страницу? А… нет, не я. Если уж всю книгу не уничтожила… и уберите вашу дурацкую пушку! Смешно же. Мне бежать некуда.

– Нет, – сказал он, отгоняя соблазн, – я вам доверять не могу.

Он постарался придать руке устойчивое положение, что, кажется, удалось. При этом этом он тщательно следил за каждым движением Вероники – мало ли что взбредет ей в голову! В соседнем переходе мелькнула какая-то тень, но Крамер так сосредоточился на движущейся перед ним фигуре, что ничего не заметил. А Вероника продолжала шагать, пока не дошагала до конца.

Никто не сидел за столом, никто не копался в бумагах и не записывал показаний. Они расположились в креслах друг против друга. Во всем этом было нечто вольное, даже вольготное предполагающее беседу. Вероника откинулась назад, положив изуродованную кисть на колено – поза отдыхающего человека. И все-таки это был допрос. Такой же, как и обыск – скрытый.

– «Можете считать это признанием», – процитировал Крамер, разминая затекшую руку. – Каким признанием, в чем?

Она вздохнула.

– Признанием в совершенной мной ошибке. Я допустила ее с самого начала. Слишком замкнутое общество. И замкнутое пространство. И потом, кто мог предположить, что здесь окажется эта книга, она ведь довольно редкая, знаете ли…

– Так почему вы ее не уничтожили?

– Слишком поздно узнала. А потом пожалела…

– Хватит, – сказал Шульц. – У нас мало времени. Поэтому вопросы буду задавать я. Единственное, что может вас спасти – это полная откровенность, вы понимаете?

– Разумеется, – она усмехнулась. – Я и не отказываюсь говорить. Только история получится длинная, и весьма.

– Вам придется изложить ее покороче.

– Хорошо. Буду излагать самое существенное.

Она уселась поудобнее и задумалась.

Остальные смотрели на нее со вниманием. Она шевелила губами, собираясь с мыслями. Шрам на шее побелел и выделялся особенно отчетливо. Словно почувствовав это, она произнесла:

– С чего бы начать? Ага. Доктор, помнится, все выспрашивал, какое оружие оставляет такие шрамы? Так это стрела от тяжелого арбалета. Ах, да, вы же , наверное, не видали. Конечно, архаика, но для своего времени оружие довольно действенное. Такая вот стрела в ста шагах пробивала кольчугу. Правда, эта была уже на излете, а то бы вы меня здесь увидели!

– Не понимаю. Что вы имеете в виду?

– Что тут не понять? Вы ведь, наверняка, все трое, прочли ту историю в книге, и имеете представление, о чем я держу речь.

– И вы смеете утверждать, что там написана правда?

– Нет, конечно. никакой мистики, ради Бога… – Фраза прозвучала двусмысленно, однако никто не стал останавливать на этом внимания. – Но там не все неправда. Легенды на пустом месте не сочиняются, хотя основные сведения искажены. Мой отец действительно был оружейным мастером, и эти игрушки у меня с детства перед глазами. Но его никто не убивал, он умер своей смертью, так же, как и мать… Тогда люди долго не жили, особенно в мастеровом сословии, это само собой получалось… Тот гад замучил до смерти моего младшего брата, и я правда его… Ну, про это рассказывать не буду… – Она сморщилась и отвернулась, но это продолжалось всего лишь миг. – Вот насчет прозвища они ошиблись. Меня уже тогда так звали, и не почему либо, а просто по обычаю. Это прозвище давно было за всей нашей семьей. Еще не фамилия – у нас не могло быть фамилии – родовое прозвище. «Черный» – было прозвание старшего в семье, а после смерти родителей старшей была я, и уж так получилось, что «Черной» назвали меня, а не брата…

– Может быть, достаточно, – прервал ее Шульц. – Я не хочу утверждать, что вы лжете, однако после всего, что было, согласитесь…

– Вы хотите сказать, что я не в своем уме? Но вы видели карту медицинского осмотра. Я нормальна, я здорова, я идеально здорова при любых обстоятельствах, это одно из условий моего существования…

– Пусть продолжает, – сказал Крамер.

– Я продолжаю. Восстание «черных». Это комментаторы правильно отметили. Что было, то было. После гибели брата я сталась одна. Они черные и я Черная, сам Бог велел мне быть с ними, решила я. Мне было семнадцать лет. Конечно, это был рискованный шаг, но и я была не овечка, а если уж и быть овцой, то черной.

Год спустя я была среди главных. Я говорила, жизнь тогда была короткой, взрослели рано, но и тогда это была молодость. Я, как бы теперь выразились, осуществляла руководство армейской разведкой.

– Однако! – воскликнул Барнав.

– Не перебивайте, – отозвался Крамер.

– Тогда же я начала самочинно вести хронику восстания – читать и писать я выучилась еще раньше… Это была моя жизнь. Странно, но я помню ее гораздо хуже, чем все последующие. Ведь тогда у меня была обычная память. Меня там любили, – сообщила она с неожиданной гордостью, – хотя вечно упрекали, что я не дорожу своей жизнью. Наплевать, – отвечала я. Лучше умереть молодой… Может, за это и любили… А вот за хронику меня многие порицали. Они считали, что от грамоты один грех. Грех – не грех, правильно – неправильно, полезно – бесполезно, вечные разговоры… – Она яростно мотнула головой. – Ладно, я возвращаюсь.

– Пора бы, – заметил Шульц, – пока что ничего интересного мы не узнали.

Он лгал. Ее манера говорить поневоле затягивала, даже независимо от содержания. Но он сопротивлялся, как мог.

– Я должна еще сказать о восстании, прежде чем перейду к основному. Касательно нашей тактики. Поначалу нам помогало то, что, в конечном счете, явилось причиной гибели. Относительная малочисленность. Мы передвигались быстро и появлялись неожиданно. Впоследствии это назвали тактикой «hit and run»[4], правда, нам было не до терминологии. А у властей была тяжелая конница. Но долго так продолжаться не могло. И вот небольшой передовой отряд, где я находилась, сталкивается в открытом поле с… как это? «Превосходящими силами противника». Если бы это был обычный бой, неизвестно, чем бы это все кончилось. Но они обстреляли нас из аркбаллист. Да, вы ведь про такие тоже не знаете. Осадные машины метали камни. Впоследствии, изучая историю, я узнала, что не они первые додумались до подобного приема, но тогда, понимаете ли, нам нам было не до сопоставлений. Из наших уцелело всего несколько человек. Они-то и выгребли меня из-под горы трупов и на руках доставили в лагерь. Зачем они это сделали? Не знаю. Ведь было видно, что спасти меня нельзя. Вероятно, надеялись на чудо. Они верили в чудеса. Так часто бывает, когда больше не во что верить.

Я не могла выздороветь. Думаю, что тут мало помогла бы и современная медицина – у меня были переломаны все кости, повреждены жизненные центры. Но я все не умирала. Я находилась в сознании. Что я чувствовала… Впрочем, это лишнее. Самым разумным было прекратить мои мучения, но вокруг были глубоко религиозные люди, и убить меня из милосердия было бы противно их вере. Убивать можно было только врагов. Они бы даже помешали мне убить себя, если б у меня достало на это сил. Однако сил не было.

Между тем, война продолжалась. Лагерь снимался с места. Брать меня с собой было нельзя. Наши решили перевезти меня в соседнюю деревню. Меня погрузили на телегу, под голову сунули котомку с моими вещами. среди которых лежала и Хроника – обстоятельство немаловажное для дальнейшего. Я почему-то хорошо запомнила эту дорогу. Был ноябрь, дул ледяной ветер, в колдобинах стояла вода…

А вот название деревни я забыла. Хотя его и не стоило запоминать, все деревни были похожи друг на друга своим убожеством, а тогдашнюю нищету теперь невозможно даже представить. Меня перенесли в дом, хозяевам заплатили деньги, собранные на круг. Это был самый большой дом в деревне, не постоялый двор, но до некоторой степени исполнявший его функции. Как раз в тот день туда забрели два странника. Да, их было двое. Это все, что отложилось в памяти. Наши уехали. Сколько я там пробыла? Не помню. От постоянной боли я отупела и потеряла представление о времени. Кажется, меня переворачивали, меняли повязки… Нужно было позвать священника, но хозяева боялись. Среди приходских священников многие сочувствовали мятежникам, но были и такие, что с охотой помогали властям.

Это было ночью? Да, ночью. А может быть, и нет. Я не могла переносить света, он резал глаза, и я закрывала их. Голоса рядом со мной. Слух мой за время болезни стал тоньше, и эти голоса казались необычайно громкими. Слов я не понимала. Язык ли был мне незнаком или я уже не улавливала смысла? Неважно. Что я еще помню? Прикосновение ледяных пальцев к моему лбу. Ноющая боль в руке. И сон…

Наутро меня нашли бездыханной. «Слава Богу», – сказал хозяин дома. С погребением возникли трудности, так как я умерла без покаяния, и вообще была из лагеря мятежников, но два странника, остановившиеся в доме, подрядились похоронить меня где-нибудь при дороге, как поступали с неведомыми убитыми. Книгу, которую хозяева боялись еще больше прежних моих соратников, должны были положить со мной в могилу. Очнулась я в медицинской рубке звездолета…

– Какого звездолета? – тихо и вкрадчиво спросил Барнав.

– Вы хотите, чтобы я описала вам его тип? Но я его не видела. У них были различные транспортные средства для сообщения с землей, и на корабль меня переправили в бессознательном состоянии…

– Вы, что, окончательно решили заморочить нам голову?

– А если это правда? – Барнав уже поддавался логике рассказа. – И контакт, которого ждут в будущем, произошел уже давно…

– Слишком отдает вымыслом.

– Вы можете мне не верить. Но я-то выжила.

– И откуда они явились, ваши пришельцы?

– Не знаю. Я тогда не в состоянии была это понять.

– Я слышал такие гипотезы относительно глубокой древности, – вспомнил Крамер. – Но четырнадцатый век!

– А контакта, как такового, и не было. Сугубо исследовательская экспедиция. Она не преследовала никаких мессианских целей. Это во-первых. А потом, вы хорошо помните историю? Четырнадцатый век! Столетняя война, раздавленные крестьянские восстания на Западе, татаро-монголы на Востоке, эпидемии мирового масштаба скосили чуть не треть населения планеты, и еше многое, весьма многое… Это после стали красиво писать « кватроченто», «заря Возрождения», «расцвет искусств», «истоки гуманизма»… Хотя со стороны виднее. Я при той жизни ни про каких Данте с Петраркой, Бокаччо с Чосером, или Джотто, к примеру, слыхом не слыхала. Вот про чуму – сколько угодно. И была к этому привычна, и не удивлялась. Но визитерам, каких бы видов они на этой заре не навидались, человечество наверняка представлялось не слишком привлекательным.

– Тогда почему они спасли вас?

– О, это вопрос. Я сама размышляла – почему? Надо думать, при их высокоразвитой гуманности они не могли спокойно видеть страдания существа, наделенного способностью мыслить. Я понимаю, что это не довод, но… Затем они прочитали Хронику, что привлекло их интерес к моей особе. Они уже достаточно знали наше общество, чтобы понять как редко в нем встречаются грамотные простолюдинки, тем паче – мирянки. А уж историков среди таковых нет вовсе. И, наконец, это был своего рода эксперимент. Здесь я подхожу к наиболее важному из того, что вас должно быть, интересует – вопросу о том, как я выжила и жила до сих пор. Видите ли, они давно научились неограниченно продлять жизнь, причем человек практически не старел. Я говорю – человек, ибо оказалось, что в строении нашего организма нет существенной разницы. Доказательство? Доказательство перед вами.

– Значит ли это, – Шульц подался вперед, – что вы бессмертны?

– Безусловно, нет. Не были бессмертны и они. Жизнеспособны – да. И, между прочим, продление жизни для них, хотя и стало вопросом техники(правда, операция была весьма сложная) вовсе не было обязательным для всех. Скорее добровольным. Для тех, у которых этого требовала профессия. За жизнь никто не цеплялся, однако и не отказывался без необходимости. Как это делалось? Мне, разумеется, объяснили в самых общих чертах, но, как я поняла потом, все совершалось за счет использования ресурсов мозга, которые чрезвычайно велики. Внешнее вмешательство только активизировало процесс, а дальше он развивался сам. Организм перестраивался, становился способен к постоянному самообновлению. Кстати, это длилось довольно долго, и между ночью, когда я уснула в лачуге, и днем, когда я проснулась на корабле, оказался значительный, по человеческим меркам, отрезок времени – несколько месяцев.

Но я не закончила. Операция не только продлевала жизнь. Изменялась память – ведь долговечный не может довольствоваться короткой памятью. Ускорялись некоторые мыслительные процессы… Я вижу, что вы хотите спросить! Не бойтесь, читать мысли я не умею. Телепатией они не владели. Ну и, конечно, здоровье… Но бессмертие? Этого не было. такое долголетие не гарантирует от множества случайностей, большинство из которых неизвестно человеку Земли. Но, как мне кажется, главное условие было в том, чтобы человек сам захотел умереть. Похоже, что смерть оказывается главным условием жизни. Не то, чтоб это было сознательным самоубийством, но, если дело жизни сделано, предназначение выполнено… Впрочем, я опять отвлеклась. Вы ведь собрались послушать про Черную Веронику… Того, что я увидела и узнала, было более чем достаточно для потери рассудка. Но я не свихнулась. Не только потому, что мой мозг подвергся качественным изменениям. Простейшим объяснением для произошедшего было религиозное, но я, в отличие от своих соратников, всегда имела собственное мнение насчет божественного вмешательства, вернее, насчет возможности такового. Я еще не стала скептиком, но была готова к этому. И пока мои хозяева изучали нашу многогрешную юдоль, в мою башку втемяшивались еретические мысли о том, что звезды заселены, что лучшее устройство мира возможно при этой жизни…

Между тем экспедиция закончила свою работу и готовилась к отлету. Меня, удачный опыт внеземной медицины, собирались взять с собой. Но тут я уперлась. Ко мне, конечно, относились хорошо, но все равно я не могла войти в их общество, слишком различны казались знания, воспитание, опыт. И, как ни высоки были их достижения, я догадывалась, что не все в их мире обстоит так благополучно, как они говорят. Однако все это были побочные причины. Я просто хотела вернуться, вернуться к той жизни, из которой меня они вырвали, и воспоминания о которой приводили их в ужас. Но я была решительна, или упряма, назовите, как хотите, суть не меняется. Они спорили, однако меня невозможно было сбить: – «Ты не сможешь с ними ужиться. Твой разум на несколько порядков выше». – «Именно поэтому я должна к им пойти». – «Твое восстание потерпело поражение.» – «Я подниму новое». – «Ты ничего не изменишь». – «Я постараюсь». – «Один человек не может изменить мир». – «Если у него одна жизнь. А у меня их будет несколько». – «Но дар долголетия не выручит тебя, если тебя захотят сжечь, повесить, или отрубить голову». – «Так это справедливо. Им это тоже помогает». Такие примерно разговоры тянулись изо дня в день, и даже они со своей космической логикой не могли меня переспорить – недаром я еще девчонкой ходила в вожаках! Я победила.

Подозреваю, что им было жалко со мной расставаться. Впрочем мне – тоже. Однако у них было утешение. Вместо меня они забрали мою книгу. Думаю, для них это оказалось более полезное приобретение. Да и беспокойства от книги было не в пример меньше.

Они высадили меня неподалеку – по их меркам, от того места, где взяли, прямо на пустынной дороге. И это дорогу я помню… Тогда была поздняя осень, а теперь – разгар лета. Стоял яркий солнечный день, небо высокое и синее, стрижи носились над головой. Моя котомка была пуста. Меня, конечно, могли обеспечить надолго, что и было положено, но я согласилась принять лишь несколько медных монет – не намногим больше, чем было затрачено на мое погребение. И одежду, потому что от прежней ничего не осталось. Копию Хроники я не догадалась попросить. Очень жаль, так это была единственная точная запись тогдашних событий, потом я уже не сумела восстановить ее полностью, да и не до того было…

Сколько таких тайных хроник и летописей запропало в веках? Сдается мне, гораздо более, чем тех, по которым нынче изучают историю в университетах. И то сказать – пережить все испытыния имели возможность только самые лживые. Не потому ли до нового врмени не дошла ни одна летопись, написаная женщиной?

И вот я стояла в черной кожаной куртке из корабельных запасов. на пыльной дороге и думала: «Теперь все пойдет как надо».

Я ошибалась. Поражение действительно было сокрушительным. Все, с кем можно было начать новое дело, погибли. Остальные прочно замирились. Так я впервые столкнулась с неудачей. К тому же я, кажется, здорово пугнула кое-кого. Оказывается, о моей смерти было много слухов. Вероятно, после этого и начали складываться известные вам истории… В своих скитаниях я добралась до города Лауды, почти незатронутом смутами недавнего времени, и поселилась там.

Прошло пять лет. Кстати сказать, потом я выбрала себе именно такой контрольный срок для пребываний на одном месте, если не было каких-либо чрезвычайных обстоятельств. Признаться, я не очень-то верила в свое гипотетическое «бессмертие». Сказалась ли тут привычка во всем сомневаться или наступление реальности, отнюдь не рождавшей радостных предположений? Ну, вылечили меня, и все…

Я ничего не забыла из того, чему меня учили на корабле, однако все это ушло в глубь сознания, и порой мне представлялось сном.

. Итак, прошло пять лет. Я не старела, но ведь я была еще взаправду молода, и времени прошло не так много, чтоб я уверилась. И тут город обложили войска Эйлерта. Подробности осады можете прочитать в учебниках, я не буду на них останавливаться – до последнего штурма. Он должен был стать решающим, и осаждавшие напирали на стены – чуяли, что если сейчас они нас не сломят, мы сломим их… Я там была, конечно, странно было бы, если б меня там не было…

И тут случилась эта арбалетная стрела… Монтериан вам что-то плел о таких ранах, верно? Я сразу же потеряла сознание, и если б меня там оставили, скорее всего , все же умерла – не от раны, так от потери крови. Но опять кто-то (в отличие от первого раза я так и не узнала – кто) из сражавшихся рядом оттащил меня под навес рядом с укреплениями. Стрелу вытащили. Рана выглядела смертельной, и ее не стали перевязывать, а просто положили сверху какую-то ветошку, чтобы немного унять кровотечение. Вот так я и очнулась почти через двое суток – с заскорузлой от крови тряпкой на горле, а под ней – шрам , свежий, розовый, который зверски чесался. Голова была совершенно ясная, и страшно хотелось есть.

Как ни странно, никакого потрясения я не испытала, и тут же принялась раздумывать о дальнейшем. Да – забыла добавить – приступ был отбит, мы победили. В городе царило всеобщее ликование, поэтому меня никто не трогал. Однако на сей раз я, так сказать, умерла на миру, и мое воскресение, или даже столь быстрое выздоровление вызвало бы панику среди горожан. Надо знать психологию средневековья. Они все рано бы не поверили, что перед ними – следствие трудов человеческих (и правильно, откровенно говоря). И неизвестно что хуже – сочли бы они это чудом Господним или наваждением Отца Лжи. И то, и другое судило крупные неприятности, а методы, какими тогда божественное тщились отличить от диавольского, тоже деликатностью не отличались. Что характерно – в те времена в наших краях церковь даже не особо старалась, бескорыстное рвение проявляли миряне, и такое, что священникам порой приходилось охлаждать их пыл. Поэтому я решила незаметно покинуть город, пока меня не собрались хоронить. Может, даже с почестями.

Обо мне, наверное, плакали… Я еще не знала тогда, сколько раз мне придется оставлять места, где обо мне будут плакать. Потом я к этому привыкла, но пока подобное ощущение было внове, и я решила уйти как можно дальше – ведь мир велик, а у меня достаточно сил и бездна времени впереди.

Да. бездна времени. Мне, очевидно, придется уложить ее в короткий промежуток. Я помню все, что мне пришлось увидеть и пережить, и могла бы многое рассказать об этом. Но вас интересует не история, а, скажем, мое здоровье… Кажется, принято говорить «болезнь прогрессирует». Оказалось, что здоровье тоже может прогрессировать. У меня был случай в этом убедиться, смею вас заверить. Я участвовала в стольких войнах и мятежах, что убедиться можно было. Поначалу шрамы оставались, – она подняла руку, – а потом – нет. Я попадала в края, где моровые поветрия убивали всех вокруг – ото вех болезней оказался иммунитет. Кстати, так утвердилось прискорбное мнение, будто я приношу несчастье, хотя я, как правило, старалась это несчастье предупредить. Я не стала спорить – это иногда было мне на руку… Впоследствии выяснилось, что мне следовало в первую очередь опасаться не болезней, а оружия массового уничтожения, благо оно не знает различия между больным и здоровым. Но как только человечество получало очередной смертоносный подарок, мой организм немедленно вырабатывал к нему противодействие. Я знаю, я испытала. На рожон я не лезла, но пробовать – пробовала… Я стала подобна автомату с саморазвивающейся программой. Так что и сейчас меня можно убить, но для этого надо очень постараться. Очень и очень. Однако не подумайте, что главное место в моей жизни занимали эксперименты на выживаемость.

– А что же? – спросил Шульц.

– Я до этого дойду… – Она откинулась в кресле, прикрыв глаза, и лицо ее выглядело совсем юным. – Ни войны, ни чума, ни бег времени… А жизнь мне не наскучила. Потому что я все время была занята. Я меняла профессии, училась, узнавала новое. Моя жизнь была заполнена. Но не это придавало ей смысл.

– Объяснитесь.

– Вы должны помнить, что я пообещала действовать, пока не смогу что-то изменить. А в легенде говорится, что там, где встретят Черную Веронику, будет мятеж. Как мне объяснить? В великой книге, написанной за тысячу лет до моего рождения, сказано: «Я рождаюсь, как только у людей исчезает справедливость и усиливается несправедливость. Я рождаюсь из века в век, чтобы спасти добро, уничтожить зло и установить господство справедливости». Вот это и было моим основным занятием в бесчисленных жизнях, которые я прожила. И на этом я закончу историю о Черной Веронике.

– Нет, не закончите, – Шульц был явно недоволен. – Чем вы докажете свои слова?

– Доказательство – это я сама. Или вы ждете, чтобы я перерезала себе вены и выпила стакан синильной кислоты? Дешевые трюки, Шульц. Уж если вы следили за мной, то должны были убедиться.

– А эти пришельцы, – Барнав словно пробуждался от тяжелого сна, – больше не давали о себе знать?

Вероника покачала головой.

– Они не вернулись. Не захотели. Или не смогли.

– Ну, хорошо, – Шульц не хотел упускать инициативу, – а что привело вас сюда?

– Я слишком долго занималась чистой наукой. Да и положенный срок истек. Я захотела испытать себя в новых условиях… и посмотреть на звезды вблизи. Вот и посмотрела.

Она умолкла.

– Даже если вы не лжете… не воображайте, что я поверил! – что вы думаете о своей дальнейшей судьбе?

– Вы должны понимать, что мне это безразлично.

– Даже при смертельном исходе?

– Если вы считаете себя в состоянии решить судьбу Черной Вероники… – Она подняла глаза и не договорила.

Крамер внезапно вспомнил слова из легенды: «… если она сама, не скрывая, назовет свое имя, то дело, ради которого она появилась, близится к концу».

И словно в ответ на его мысль раздался сигнал вызова.

– Директор Шульц! «Один» выходит на срочную связь! Настройка чистая!

Шульц поднялся, держа руку в кармане. Было заметно, что он побледнел.

– Так. Вот что, – он с усилием подыскивал слова. – Барнав, вы идете со мной. После сеанса я отдам нужные распоряжения. Крамер, останетесь здесь. В случае… или нет. Замок запечатаю личным кодом. С вами свяжусь. Все.

Они вышли, а Крамер обнаружил, что тоже стоит на ногах. Мускулы ныли, как после долгой работы. Так скоро… но Шульца врасплох не возьмешь. Ничего… Ход еще не сделан.

– Спать можно? – раздался голос позади него.

– Что?

Он совершенно забыл о Веронике. А она была здесь… и этот ее рассказ! Теперь, когда она умолкла, он не знал, верить ей или нет, ведь пока говорила – верил, безусловно верил, и никуда от этого не денешься!

– Я спрашиваю – спать можно, пока вы между собой не разберетесь? Устала я…

– А… да, конечно…

Она деловито составила два кресла сиденьями друг к другу, и устроилась так, что ее не было видно из-за спинки. Он услышал, как скрипит кожа куртки – вероятно, Вероника пыталась улечься поудобнее, а потом тот же голос сказал:

– Я не успела договорить… тогда, в библиотеке. Старик был не совсем прав – конечно, не надо желать себе смерти, но бояться ее тоже не надо. И тогда все будет правильно. Иначе я не смогла бы жить… все эти сотни лет…и остаться человеком…

Голос умолк – видимо, она заснула. И Крамер, запертый вместе с ней, не знал, о чем ему думать – о прилете «Одина», о том, что таилось в шахтах, или о возможном феномене – женщине, прожившей почти тысячу лет. Он сел на край стола. Ему хотелось задать Веронике множество вопросов, и в то же время он боялся попасть под влияние ее речей. Убеждать она умеет, да, хотя и слов-то никаких особых не произносит… и если в Средние века она пыталась спасать добро и уничтожить зло с помощью крестьянских восстаний, то какой способ для этого она изобрела сейчас? И почему такая заметная личность, какой она должна была быть, не оставила следа в истории? Впрочем, она может возразить, что меняла имена, и… почему молчат Барнав и Шульц?

Он соскочил со стола, чтобы вызвать операторскую. И в этот момент его сбило – или сбили с ног.

Прежде, чем он пришел в себя, ему показалось, что кругом слышатся какие-то голоса. Успел отметить – мерещится, и очнулся окончательно. Очевидно, падая, он задел головой о подлокотник кресла, и висок был разбит. Он приподнялся на руках. Дверь была распахнута. На месте ее замка чернела выжженная дыра. Крамер сунул руку в карман, и, потеряв равновесие, упал на бок. Деструктора не было. Естественно… Но голоса звучали на самом деле, перекатываясь во включенном радиофоне, накладывались, мешались.

– … почему рвануло? У меня переборка обрушилась…

– … пытался взорвать шахту. А аварийная защита включена на всех участках. Да не знаю я, кто предупредил! Но везде! Представляешь, что там было? Саркофаг – вдребезги, и на десяток километров вокруг…

– … Внизу собираются! Народ весь ополоумел! Барнава куда-то поволокли…

– Эй, все! Прекратите забивать эфир! Говорит дежурный оператор. Передать по узлам – «Один» выходит на орбиту!

Настала тишина, в которой на Крамера стало медленно наползать понимание происходящего. Шульц мертв. Барнав схвачен. А какая участь ожидает его самого? Ведь он только что вправе был решать чужую судьбу… Но какая легенда! Вопреки всему, он пытался рассмеяться, и это причинило ему боль, когда дернулись лицевые мускулы. Это надо – такое отмочить! Вечная жизнь! Пришельцы! И поверили, поверили, даже Шульц краем сознания поверил… Сопливая девчонка из «И.С». обвела их вокруг пальца. Ну, конечно, психолог, да, и историк. и превосходная рассказчица, его предупреждали… И рядом с такими приключениями меркнет тривиальный шпионаж… Надо понимать, это был запасной вариант, сработает, не сработает – неизвестно. Он сработал… Выжить имеют возможность самые лживые…лживые женщины… И пока они слушали это вдохновенное вранье, ее сообщник (Андерсон, Паскаль?) успел включить аварийную систему… А может, все уже было рассчитано. «И.С.» необходим скандал прямо сейчас, на Гекате. Для этого нужно было проникнуть в файлы с документацией… квалификация не просто высокого, а высочайшего класса… гуманитарий, чтоб ей сдохнуть. Кто знает, что на самом деле представлял текст – процессор, на котором набирались статейки про религиозные психозы? Религиозные психозы она на практике устраивала… А каким образом эти файлы попадут, куда следует, и что станется с удачливым агентом концерна «Интернешнл Спейс» Вероникой Неро, ему уже абсолютно все равно, или… совершенно безразлично… да!

Он поднялся, держась а кресло. Послышался далекий пронизывающий гул. А может, шумело у него в ушах. Он стоял, и не мог оторвать взгляда от черного оплавленного пятна на двери.

– Итак, процесс «Галактики» окончен…

В комнате было трое – двое мужчин, пожилых, но подтянутых и элегантно одетых, и еще одна – с молодым лицом, в очках, с платком на шее и в черной кожаной куртке.

– Супербазы уничтожения и перехвата космических кораблей «Геката» больше не существует.

По лицу говорившего гуляла приятная улыбка. Девушка слушала с профессиональным вниманием. Второй мужчина без интереса смотрел в окно. Там виднелась роща, выглядевшая особенно нарядной в свете летнего полудня. От нее через луг с некошенной травой, в которой пестрели яркие цветы, тянулась узкая тропика к одноэтажному каменному коттеджу, где и происходил разговор.

– «Галактика» прочно скомпрометирована в глазах мировой общественности. И если у военного ведомства возникнет необходимость сотрудничества с крупной промышленной организацией, они могут обратиться только к нам. Теперь о вас, Вероника. Правление «И.С.» выражает вам свою благодарность. Особо оно отмечает тот факт, что ваше имя не фигурировало в прессе.

Узкая рука со шрамом придвинула к себе пачку кредиток.

– От себя добавлю – я искренне восхищен тем, что вы, при всей вашей молодости, малом опыте, и отсутствии помощи извне, сумели чисто произвести такое трудное дело. Кроме того, вам предоставляется двухмесячный отпуск.

– Благодарю.

– Как вы намерены его провести? Может быть, у вас есть какие-нибудь пожелания?

– Еще раз благодарю. У меня нет особых требований к отдыху. Найду какой-нибудь тихий курорт, скажем, возле Форезе… или просто побуду на природе. Геката, знаете ли, место не слишком живописное. Хотя вы видели отчет. Короче, я думаю, разыскать меня не составит особого труда.

После взаимного вежливого прощания она покинула комнату.

Тогда молчавший до времени мужчина, благородную внешность которого несколько портил костлявый нос, обратился к первому:

– Скажите, вы давно знаете эту Веронику?

Приятная улыбка уже сошла с лица его собеседника. Он отдыхал.

– Да нет, не очень. Собственно, это было ее первое дело. А что?

Сквозь растворенное окно было видно, как она уходила. Несмотря на жаркую погоду, она не сняла куртку, и черная ее фигура отчетливо выделялась среди цветов. Один раз она обернулась и снова зашагала к роще.

– Ничего особенного… Так… просто, когда зашел разговор о награждении, я наводил о Веронике справки…и… о ней ходят странные слухи…

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

«Золотая легенда»

3

«Путеведение».

4

Бей и беги (англ.)

Content

Наталья Резанова
Двойная петля

Примечания