АРТО ПААСИЛИННА

ЛЕС ПОВЕШЕННЫХ ЛИСИЦ

ЧАСТЬ 1

Глава 1

В Стокгольме, в расположенном рядом с парком "Хумлегорд" старинном роскошном каменном доме жили состоятельные люди. Такие, как, например, уроженец Финляндии Ойва Юнтунен. По профессии он был негодяй.

Ойва Юнтунен, ныне довольно стройный тридцатилетний холостяк, родился в Вехмерсалми, в Саво. И хотя он колесил по миру уже второй десяток лет, у него тем не менее иногда прорывалось слово-другое на родном саволакском диалекте.

Юнтунен смотрел из своего эркерного окна вниз на освещенный весенним солнцем парк. Там работники муниципальной службы коммунально-бытового хозяйства неторопливо сгребали в небольшие кучки прошлогодние кленовые листья, которые холодный весенний ветер тут же вновь разносил по всему парку. Так что бояться безработицы этим смуглым трудягам было нечего.

Ойва Юнтунен предположил, что чернявые дворники в парке родом откуда-нибудь из Боснии. А двое из них вполне могли быть турками или греками.

Когда-то, еще в бытность свою нищим финским переселенцем, познакомился с метлами муниципальной службы коммунально-бытового хозяйства Стокгольма и Ойва Юнтунен. Неделю или две он зарабатывал себе на жизнь, убирая с песчаных дорожек парка то, что оставляли после себя песики этих хурри, как презрительно называют шведов финны. От этих воспоминаний его до сих пор бросает в дрожь. И то сказать, не приведи бог вновь пережить такое. Но теперь этого совсем не стоило бояться.

У Ойвы Юнтунена было тридцать шесть килограммов золота. Три слитка по двенадцать килограммов. Собственно говоря, они были не его, однако отказываться от них он не собирался. Он к ним привык, глубоко привязался. И немудрено: одна унция (чуть больше тридцати граммов) этого золота высшей пробы стоит четыреста долларов США.

Сначала, лет пять тому назад, слитков было четыре. Теперь одним меньше: Ойва Юнтунен истратил его на шикарную и приятную жизнь. Ездил он исключительно на огромных новых автомобилях, пил марочные вина и летал бизнес-классом. Вся мебель у него была кожаная, в покрывавшем весь пол ковре ноги утопали по щиколотку. Два раза в неделю пятикомнатную квартиру Юнтунена приходила убирать югославка лет пятидесяти с варикозными ногами. Всегда, если он оказывался дома, Ойва давал ей пару крон чаевых. Ойва Юнтунен ценил эту уборщицу, потому что она работала старательно и особенно не воровала. Ойва Юнтунен уважал честность, так как сам был негодяй.

Золото было украдено пять лет тому назад из Государственного банка Норвегии. Норвежцы как раз обнаружили у себя на континентальном шельфе огромные запасы нефти и стали просто страшными транжирами. Госбанк Норвегии должен был закупать за границей золото, чтобы государственные банкноты не превратились в ничего не стоящие бумажки. Обычно золото приобреталось в Австралии или Южной Африке. По мере разрастания нефтяной горячки Норвегия стала покупать его даже в Намибии.

В это время Ойва встретил в родных краях, в Вехмерсалми, своего двоюродного брата, который в пятидесятые годы эмигрировал в Австралию.

Посидели в баньке, напарились до изнеможения.

– Раз уж ты такой крутой, – заговорил двоюродный брат, поддавая пару, – то я на твоем месте уже завязал бы со всей этой мелочевкой и урвал бы сразу столько, чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило.

У братца была в Сиднее столярная фирма, услугами которой время от времени пользовалось австралийское государство. На ней делали прочные деревянные ящики, куда упаковывалось золото. В каждый ящик укладывали порядка двух центнеров в слитках по двенадцать килограммов каждый.

– Я-то золота и не вижу, однако знаю, что в этих ящиках оно доставляется на суда, а время отправления судов кто угодно может прочитать в газете.

– А почему же они не отправляют золото самолетами? – поинтересовался Ойва Юнтунен.

Двоюродный брат ответил, что, мол, это слишком рискованно:

– Да ты представь, например, промежуточную посадку в Калькутте или Тегеране. Местные таможенники стали бы копаться в этих слитках. И сколько же слитков останется, когда самолет приземлится в аэропорту Осло?! Кроме того, летать в тех широтах – это все равно что сидеть на бочке с порохом. Говорят, самолеты там захватывают на каждом пятом маршруте.

В преступном мозгу Ойвы Юнтунена сразу же возник замечательный план. Ойва договорился с двоюродным братом, что тот сразу же, как только следующее судно с драгоценным грузом возьмет курс на Норвегию, даст телеграмму с указанием времени отправления и названия судна. Об остальном Ойва Юнтунен позаботится.

Так и сделали. Через пару месяцев в Стокгольм пришла от брата воодушевляющая телеграмма, из которой стали ясны название корабля, порт назначения (Осло) и время отправления, а также примерная скорость хода. Ойва Юнтунен измерил расстояние от Сиднея до Осло, рассчитал время рейса и отметил, что если поспешить, то можно успеть в порт на праздник по случаю прибытия.

Ойва Юнтунен нанял в помощники двух финских бандитов. Один из них был довольно простецкий верзила, бывший экскаваторщик Хейкки Сутинен по кличке Сутинен Крутой Удар. Другой был коммерц-техник (выпускник торговой школы или учебного заведения по маркетингу) Хеммо Сиира, плюгавенький ехидный мужичонка, убийца-рецидивист высокого полета. Ойва заставил обоих поклясться на крови. В задачу бандитов входило захватить груз с золотом сразу же в порту, припрятать добычу в лесу, после чего, для отвода глаз, оказывать сопротивление полиции до тех пор, пока их не задержали бы. Большую часть захваченного золота предполагалось сдать властям, а килограммов с полсотни – как–то припрятать на стороне. Конечно, пришлось бы отсидеть несколько лет, но игра стоила свеч.

– Миллион крон за каждый год, – обещал Ойва Юнтунен. – Или же, как только вы выйдете из тюрьмы, разделим добычу на троих и отправимся каждый своей дорогой.

Так порешили и начали приобретать снаряжение. Автоматы, маски, автобус-экспресс и все такое прочее.

Во время Второй мировой войны Норвегия, можно сказать, оконфузилась. Тогда морские подразделения Германии вдруг объявились в Осло, а норвежцы не могли понять, в чем, собственно, дело. Нацисты спокойно провели свои суда в самую глубь фьордов и высадили десант прямо на причалы. Все это произошло поздно вечером, в генеральном штабе не было ни души, а потому норвежцы не смогли ничего предпринять в ответ. Встревоженный главнокомандующий сухопутными войсками позвонил премьер-министру и спросил, что нужно делать. Премьер-министр приказал ему прибыть в генштаб. Но в это время суток в Осло невозможно поймать такси, так что героической норвежской армии пришлось сдаться немцам.

Примерно так же обстояло дело через много лет в порту Осло. Когда драгоценный груз был выгружен из трюма на причал, бывший экскаваторщик Сутинен подал большой трейлер задом прямо к ящикам с золотом. Убийца-рецидивист Хеммо Сиира открыл задние двери машины и прошелся автоматной очередью по территории порта, разогнав всех возможных свидетелей. Груз был перемещен в трейлер, Сутинен быстро сел за руль, а Сиира остался на платформе за ящиками с золотом. Груженый трейлер прорвался через Осло, затем повернул на ведущее в Швецию шоссе. Выбравшись за город, убийца-рецидивист Хеммо Сиира начал выбрасывать золотые слитки на обочину. Довольно удачно в это же время на этом же шоссе оказался и Ойва Юнтунен с рюкзаком за спиной, в который он и принялся собирать слитки. Как обычно, мимо с воем неслись полицейские машины, а издалека слышалась автоматная стрельба. Все прошло так, как и было задумано.

Лишь в горах на шведской территории полицейские смогли установить заграждения на пути беглецов. Два первых заграждения грабители шутя смяли в лепешку, и лишь на третьем завале, усиленном поясами с шипами, трейлер остановился, дымя радиатором. После быстротечного боя Сиира и Сутинен сдались шведским властям. Преступников доставили в Осло для суда. Они просили о помиловании, признались во всем и получили довольно небольшие сроки. Отсидели они в Норвегии всего по три с половиной года. Затем их перевели в тюрьму Лонгхольмена отбывать наказание за прочие, менее серьезные преступления, совершенные ими в Швеции.

Сиира швырял золотые слитки на обочину дороги как попало, так что Ойве Юнтунену пришлось изрядно попотеть, отыскивая их. В первый день он нашел всего два слитка. На следующий после ограбления день он нашел еще один. Полиция также принялась прочесывать придорожные кюветы, и это немного осложнило поиски Ойвы Юнтунена. Четвертый слиток он нашел лишь через два месяца. Потом норвежская полиция целых два года упорно ворошила кюветы и обнаружила еще два слитка. После этого поиски были прекращены. Но наверняка где-нибудь в кювете лежит еще несколько слитков превосходного австралийского золота высшей пробы!

У Ойвы Юнтунена было впереди несколько приятных лет. В то время как убийца-рецидивист Сиира и Сутинен Крутой Удар сидели в тюрьме, Ойва беззаботно поживал в своей роскошной стокгольмской квартире. Двоюродному брату он отправил в Австралию тысячу фунтов вместе с приглашением погостить при случае.

Раз в неделю Ойва Юнтунен навещал своих подельников в тюрьме. Он приносил им свежие порнографические журналы, сигареты, шоколад, имбирное печенье. Иногда, если Сутинен и Сиира очень уж просили, он ухитрялся баловать их "колесами". Потом Ойва удосуживался навещать бандитов все реже и реже. В Лонгхольмене он бывал раз или два в месяц, да и тогда свидания были короткими, примерно по минуте на каждого. Мрачная атмосфера тюрьмы как-то давила на Ойву Юнтунена.

Время от времени норвежские и шведские правоохранители устраивали в квартире Ойвы Юнтунена обыски, но никогда ничего не находили. Золотые слитки Ойва Юнтунен спрятал в навозной куче возле своего пустующего дома в Вехмерсалми. Пару раз в году он приезжал к родному очагу, что-то недолго копал и затем возвращался в Стокгольм срывать цветы удовольствия.

Но теперь, этим солнечным весенним днем, из тюрьмы в Лонгхольмене пришло печальное известие. Убийца-рецидивист Сиира и Сутинен Крутой Удар были переведены в категорию "надежных". Это означало, что в ближайшее время их освободят. Как знать, может быть, уже этим летом подельников Ойвы выпустят на свободу и они сразу же придут требовать свою долю.

За эти с шиком проведенные годы Ойва Юнтунен успел дистанцироваться от своих давних соучастников в преступлении. Ему казалось совершенно напрасным делиться оставшимся золотом. Разумеется, у него было тридцать шесть килограммов, но тем не менее. Что эти закоренелые уголовники стали бы делать с такой уймой денег?

Ойва Юнтунен подумал, что в Швеции слишком уж благодушно относятся к преступникам. Будь его воля, он бы таких матерых душегубов, как Сиира и Сутинен, гноил пожизненно в каменных мешках. А их, похоже, собираются выпустить на свободу.

– Цацкаются с бандитами. В Финляндии бы этот номер не прошел, – огорченно размышлял Ойва Юнтунен.

Глава 2

Бывший экскаваторщик Сутинен Крутой Удар вел себя в тюрьме Лонгхольмена прямо-таки образцово, и шведские власти решили, что он совсем перевоспитался и, таким образом, заслужил право выйти на – ах, такую сладкую! – свободу. Сутинен отсидел в тюрьме за один присест пять лет, так что понятно, как он радовался, выйдя из Лонгхольмена. Был прекрасный весенний день, и шагалось ему легко. Пели птицы, тихонько напевал и Сутинен.

Это удивительное счастье – свобода – дополнялось мыслью о том, что его, Сутинена, в этом свободном мире ждали двенадцать килограммов золота, которые услужливо протянет Ойва Юнтунен и которые он, Сутинен, сможет истратить на что только душа пожелает.

У Сутинена было целых пять лет на то, чтобы придумать, как он распорядится таким огромным богатством. За пять лет смышленый человек способен точно распланировать свое будущее и решить, как потратить денежки.

В первую очередь он решил удариться в пьянку. Пил бы он до чертиков, несколько месяцев без передышки.

Во-вторых, Сутинен решил удовлетворить свою плоть. Он знал множество стокгольмских проституток, которые с превеликой радостью помогли бы ему в этом деле.

В-третьих, Сутинен был намерен купить новую машину. Она должна быть большой и красной. По бокам продольные полосы, а в салоне, позади, – стереоколонки. Полноприводная и с турбонаддувом.

Так, строя далеко идущие и конструктивные планы на будущее, Сутинен позвонил в дверь солидного каменного дома, расположенного рядом с Хумлегордом. Микрофон на дверном косяке затрещал. Сутинен вздрогнул, осмотрелся вокруг: не видно ли где полицейских?

– Кто там? – раздался в микрофоне знакомый голос Ойвы Юнтунена.

– Это я, Сутинен. Открой дверь, Ойва!

– Какого черта ты здесь делаешь? Разве ты не должен сидеть в Лонгхольмене?

– Меня выпустили, открывай.

– Да ты, наверное, сбежал. Мы же, как люди, пять лет тому назад договорились, что вы отсидите как положено и не сбежите. Вспомни-ка.

– Падла буду, я отсидел срок до последнего денечка. Давай уж, нажимай эту чертову кнопку.

Микрофон как-то по-дурацки замолчал. Мгновение ничего не происходило. Наконец раздался зуммер, и Сутинен проскользнул внутрь дома.

Ойва Юнтунен провел Сутинена в гостиную. Она была обставлена сизоватого оттенка кожаными диванами и мягкими креслами, прозванными "обитель лежебоки". На стенах висели огромные полотна. Около одной стены стоял многометровый книжный стеллаж из дуба. Возле другой – стереоцентр. Напротив него был небольшой бар, а рядом с ним зиял своей пастью камин из природного камня.

– Сними обувь, – приказал Ойва своему давнему подельнику, и тот быстро стянул с ног бывшие лет пять назад модными сапоги с острыми носками.

Одуряющий запах потных ног в мгновенье отравил весь воздух в комнате.

– Знаешь, надень-ка обратно, –– буркнул Ойва Юнтунен и включил вентиляцию на полную мощность. Вытяжное устройство негромко загудело и мгновенно удалило запах пота.

Совершенно сбитый с толку, Сутинен сел на диван. Да, классную хату оторвал себе кореш! Значит, так нынче живут на свободе. Тогда стоит снова начать жить как свободный человек.

Ойва Юнтунен оценивающе смотрел на подельника. Хорош гусь! И одет соответственно, в какую-то рванину: порыжевшая кожаная куртка, истрепанные джинсы. На кисти с грубой татуировкой красовались водолазные часы, хотя сам Сутинен Крутой Удар не умел даже плавать.

Ойва Юнтунен вздохнул. Вот ведь принесла нелегкая! И вот этому-то навознику он должен протянуть двенадцатикилограммовый слиток золота? Ну уж дудки!

– И что ты думаешь делать? – спросил Ойва Юнтунен, хотя уже заранее знал, какие пристрастия имеет бывший экскаваторщик.

Сутинен горячо принялся делиться своими планами. По мере того как он говорил, Ойва Юнтунен все более убеждался в том, что такому охламону золото отдавать не стоит. Это привело бы к росту преступности и падению нравов. А то еще чего доброго напьется где-нибудь и растрезвонит про то давнее ограбление...

Да, определенно его нужно как-то... убрать.

– Давай-ка мне мой слиточек, и я смоюсь отсюда, – потребовал Сутинен.

Ну да, конечно! Вот тут вот сейчас начнем делить золото, как будто речь идет о бутылке водки. Ойва Юнтунен начал объяснять с официальными нотками в голосе, что это глупо – прямо здесь приступать к дележке. Нужно подождать довольно приличное время, потому как власти следят за домом и, думается, выследили Сутинена.

Ойва дал подельнику две тысячи крон на первое время и заявил, что тому лучше всего было бы сейчас уйти.

– Найди где-нибудь хату и давай встретимся завтра, например, в десять в том кабаке на Слуссене, как он там называется.

– Да-да, в "Бренде". Ну, тогда я пошел. За пять лет ни разу пива не попил. Смотри не забудь, в десять встречаемся. Ну бывай, Ойва!

Слушай, приятно было увидеться, ведь столько лет прошло. Имею в виду, что вот так, на свободе.

Ойва Юнтунен смотрел, как Сутинен пересек парк и скрылся за зданием библиотеки. Ему стало немного жаль этого несчастного бандюгу. Пусть насладится, чертяка, хотя бы одними сутками свободы. По мнению Ойвы, этого было для него более чем достаточно. Он приготовил себе взбадривающий коктейль и набрал номер своего друга Стиккана, одного из королей стокгольмского преступного мира.

– Как делишки, как детишки? Вот и славно. Послушай, мог бы ты организовать для меня взлом сегодня ночью? Скажи кому-нибудь из твоих братков, чтобы, например, разбили витрину какого-нибудь часового магазина.

Только предупреди, чтобы никаких отпечатков пальцев, особенно на вещах. Ну а потом скажи, чтобы он утром к десяти подошел к "Бренде". Там будет сидеть финн, помнишь, Сутинен Крутой Удар. Помнишь, он у тебя как-то несколько лет назад угнал фуру с товаром в Хельсинки? Сделай так, чтобы все вещи оказались у него. Скажи, мол, схорониться тебе надо – придумай, в общем, что-нибудь.

Он на это пойдет, еще тот бандюга. Пусть твой человек угостит его пивом, он наверняка утром будет с приличного бодуна.

– Ты чего задумал? – поинтересовался Стиккан.

– Да так, свои разборки. Отправь этого Сутинена с часами якобы на место встречи, понимаешь? Потом сообщи в полицию. Обычная история: мужичка с пылу с жару обратно в камеру.

Стиккан прекрасно все понял. Он только поинтересовался, нельзя ли часть украденного прикарманить в качестве платы для своего человека, который обстряпает все это дело.

– Часами больше, часами меньше — это меня не касается, – не стал возражать Ойва Юнтунен. – Кроме того, я мог бы тебе и Еве купить билеты во Флориду. Говорят, что в это время года там не так душно. Так что, договорились?

На следующее утро Сутинен Крутой Удар сидел в "Бренде" с раскалывающейся похмельной головой. К нему подкатился какой-то мелкий воришка-швед, угостил пивом и предложил заработать. Нужно было якобы где-то в полдень отнести полиэтиленовый пакет с краденым товаром в одно надежное местечко на углу. Дело обычное. Но вот только он договорился встретиться с одним корешем.

Пару часов прождал Сутинен Ойву Юнтунена в кабаке, держа в руке пакет с украденными часами и серебряными подсвечниками.

Затем ему надоело ждать, и он понес часы в уговоренное место.

Но и там никого не было видно.

А через мгновение к нему подкатила светло-серая "вольво". Двое молодцев в штатском вышли из машины, попросили показать, что у него в пакете, а затем защелкнули на татуированных запястьях Сутинена наручники.

Когда Стиккан позвонил Ойве Юнтунену и сообщил, что с Сутиненом "все в порядке", Ойва участливо вздохнул. Такая вот штука эта жизнь. Есть люди, которым свобода ни к чему, а Сутинен Крутой Удар был как раз таким.

Из Лонгхольмена же доносились новые слухи, и пострашнее прежних. Убийца-рецидивист коммерц-техник Сиира отправил королю Швеции уже пятое прошение о помиловании. Среди уголовников поговаривали, что смирившийся со всеми тюремными правилами убийца-рецидивист мог наконец-таки выйти на свободу. Ойва Юнтунен с тоской думал о легендарных монархах прошлого. Если бы в стране еще были такие короли, то напрасно бы Сиира просил о помиловании. Такой субъект, как он, в мгновение ока оказался бы на виселице. А нынешний Карл Густав просто молокосос, этот что угодно подмахнет...

Ойва Юнтунен хорошо знал рецидивиста Сииру. На его счету действительно масса преступлений, за которые он понес наказание, и еще больше оставшихся безнаказанными. Это был удивительно жестокий человек, сущий дьявол, зверски избивавший и иногда даже убивавший свои жертвы. Такого на понт не возьмешь, как Сутинена. Уж он-то заполучил бы свою долю золота, не мытьем, так катаньем.

Но если Сиире отдать один слиток, то останется еще два. И как знать, не станет ли Сиира требовать также долю Сутинена? Ойве стало казаться, что самым безопасным вариантом было бы оставить без своей доли и Сииру.

– Убийцам нужно железо, а не золото, – решил Ойва Юнтунен.

Лучше убраться из Стокгольма раньше, чем Сиира выйдет из тюрьмы. У "мокрушника"–рецидивиста было целых пять лет, чтобы сплести интригу против своего бывшего подельника. Ойва Юнтунен не собирался сидеть и ждать, что же там за пять лет напридумывал коммерц-техник. Нужно было бесследно исчезнуть, быстро и надолго. Флорида казалась правильным решением.

Но Флорида разочаровала Ойву Юнтунена. После прохладного Стокгольма тропическое побережье было жарким и шумным. Дни проходили в основном за выпивкой, ибо никаких других занятий не было. Деньги таяли на глазах.

Ойва Юнтунен познакомился с несколькими типами из Страны Суоми, которые отсиживались во Флориде. Как правило, у этих приятелей на совести были невыплаченные налоги, фиктивные банкротства, растраты, взятки и так далее. Некоторые занимались коммерцией, другие тратили неправедно нажитые на родине деньги. На трезвую голову эти мужички вовсю хвалили свободный американский образ жизни, но напившись до положения риз, они со слезами на глазах говорили о тоске по родине. Беженец тоскует по своей родине, даже если он и преступник.

Финны часто устраивали междусобойчики: жарили мясо на вертеле, плескались в бассейнах и толковали о последних здешних убийствах и грабежах. На этих вечеринках всегда бывали плотного телосложения коммерсанты, загорелые, заплывшие жиром, потягивавшие виски. Приходили разные бывшие мисс с первыми признаками морщин и начавшие полнеть манекенщицы, а также несколько списанных бортпроводниц. Заглядывали на огонек и офицеры, до сих пор еще спорившие о боях с русскими в карельских лесах; пара-тройка летчиков гражданской авиации, лишенных летных прав. Затем множество хохочущих вдовушек, которым повезло похоронить своих финских мужей-горняков; дамочки эти коротали последние золотые денечки за растапливанием целлюлитовых слоев на своих задницах и ворчали по поводу нищенского уровня жизни в Старом Свете. По ночам праздники финской диаспоры заканчивались усталым беспутством, которое поддерживалось меланхоличными народными песнями. Наиболее популярной была "Распустились листочки в Карелии милой".

Один крупный чиновник, некий мистер Ябала, родом из Саволакса, ранее носивший фамилию Яппиля, рассказывал Ойве о своем житье-бытье. У него была огромная яхта, красивый дом в хорошем районе и две машины. Был бассейн, и баба в нем плавала, вообще-то совсем недурная собой баба. Казалось бы, чего еще было желать этому благополучному республиканцу? Ан нет...

– Я уже пять лет не пробовал ряпушки, веришь ли, Ойва? Иногда так чертовски хочется фрикаделек, что аж в животе жжет. Ты же знаешь эти местные гамбургеры.

Ябала жаловался также на то, что уже много лет не видел самого обычного трамвая.

– Эх, проехаться бы на "трешке" от Каллио до Торговой площади, купить там десяти килограммового лосося и засолить его. Здесь продают только эту океаническую рыбу с белым мясом, и всегда надо за ней ехать на своей машине.

А больше всего мне здесь не хватает баньки по-черному. Ты только подумай! Из парилки прямо в озеро, а потом прохлаждаться на лавке возле бани. Здесь даже болонской колбасы не купить! Да что там – гамбургера путного и то у них днем с огнем не сыщешь. Если бы я смог выбраться в Суоми хотя бы на одну ночь, то сходил бы в сауну, съел бы, черт побери, за один присест килограмм холодной болонской колбасы и выпил бы ушат домашнего пива.

– У тебя же есть сауна, – заметил Ойва Юнтунен.

– Да кто же в такую жару будет париться? Сначала неделями эта жара, затем с моря припрет жуткое торнадо. Все лодки искрошит, крыши улетают за милю отсюда, и эти чертовы пальмы валятся прямо в бассейн. Если шторм не разнесет дом, то гангстеры выдавят окна внутрь и все подчистую унесут. Если же ночью находишься в одном конце дома, то другой в это время уже чистят. А утром представитель страховой компании обдерет то, что осталось. Я вот сплю в подвале, потому как там не так страшно. Горничная у нас спит в спальне, но она ж негритянка. Ты только подумай: мне приходится отдавать свою постель негритянке! Однако самая чертовщина здесь в том, что после осени зима не приходит, как это заведено повсюду. Захочешь на лыжах покататься – изволь отправляться в Канаду.

– Но зато здесь есть красивые женщины, – возразил Ойва.

– Есть – с губами, обсыпанными герпесом.

Ойва Юнтунен спросил, почему же тогда Яппиля не уедет отсюда, раз его так тянет в Суоми...

– Два банкротства и прочие такие дела, вот так вот. Хорошо еще, что здесь до меня не добрались, а то парился бы в ихней тюряге.... Да оно тут и ничего бы, но всегда, когда кто-нибудь приезжает из Финляндии, мысли разные в голову лезут. Кстати, ты ведь мог бы раздобыть мне немного денег. Оставайся там, в Старом Свете. Раз уж ты такой порядочный человек, то давай-ка в курьеры. Будешь летать и отдыхать, у тебя наверняка получится.

Ойва Юнтунен думал о своих золотых слитках. Похоже, что не так-то просто и их провезти через океан. Он не мог помочь Ябале, но обещал привезти консервов из ряпушки, если как-нибудь окажется здесь снова.

– Да, все так говорят. Один вот тоже обещал настоящего ржаного хлеба привезти. А привез, черт его подери, баранок. А на что они мне?

Ойва Юнтунен отметил, что во Флориде он вовсе не был надежно укрыт от посягательств коммерц-техника Сииры. Узнай этот громила об исчезновении подельника, сразу прилетел бы сюда. Здесь жулью как медом намазано. А Сиира чем хуже?

В одно прекрасное утро коммерц-техник Сиира вполне может появиться на террасе с револьвером в руке. Вот уж побеседовали бы! Эта свинья убьет и не заметит, с нее станется...

Ойва Юнтунен вылетел в Нью-Йорк. Он думал остаться там насовсем. В большом городе Сиира его в жизни не отыщет.

Однако раньше, чем он устроился в гостиницу, его ограбили. Средь бела дня, посреди улицы, в толпе. Гангстеры забрали деньги, хорошо еще, что не пристрелили. Уходя, один из них сорвал с шеи Ойвы шелковый галстук. Паспорт и большую часть одежды оставили.

Попасть в такой переплет в многомиллионном городе – удовольствие ниже среднего. Ойва Юнтунен отправился в консульство Швеции, где к нему отнеслись с холодком.

– Опять финн, – говорили шведы и с сожалением качали головами. Тогда Ойва Юнтунен обратился за помощью в финское консульство. Ему выдали билет на дорогу, однако не до Стокгольма, а до Хельсинки, поскольку он являлся гражданином Финляндии.

– Хорошо, что вы не просите командировочных до Москвы, – сказал ему клерк. – В Хельсинки пойдете в отдел социальной помощи и попросите у них денег на дорогу до Стокгольма. Мы оформляем здесь только дальние маршруты.

Это надо же, отправить в "социалку" человека, у которого в Саволаксе в куче навоза лежит тридцать шесть килограммов чистейшего золота! Смех, да и только. Однако когда это власти в своих действиях руководствовались разумом?

В самолете Ойва Юнтунен пришел к тому выводу, что второй раз в Америку он не отправился бы. Должно же в мире быть более надежное место, где бы мог скрыться обычный жулик.

Из Хельсинки Ойва позвонил в Стокгольм "авторитету" Стиккану, и тот переслал ему денег. Получив срочный перевод, Ойва взял напрокат роскошный автомобиль и немедленно отправился в Вехмерсалми, в свой заброшенный дом. Здесь его ждала ржавая лопата и самая дорогая в мире куча навоза.

И вот вернувшийся блудный сын шагал по такой знакомой тропинке к своему родному дому, оглядывая зеленеющие под ласковым июньским солнышком нивы. Он подумал о том, как все же удивительно красив родной край. Как мило возле дома шумела на ветру вековая рябина! Крыша коровника трогательно прогнулась, крышка колодца покрылась мягким мхом, крыльцо жалкой лачуги сгнило, а ее дверь, изогнувшись, висела, полуоткрытая, на петлях, как бы приглашая путника зайти.

Однако Ойва Юнтунен не стал заходить в дом, а посмотрел за коровник, в направлении заросшей крапивой и лесным купырем навозной кучи. До чего же красиво возвышалась она над посеревшим загоном для скота! Что-то в этом было – жизненная сила, что ли. А главное – там было золото!!! Там был клад Ойвы Юнтунена, хитроумный сейф. Однако сразу же, как только коммерц-техник и убийца-рецидивист Сиира получил бы от легкомысленного короля Швеции прощение и свободу, он направился бы на разведку именно в Вехмерсалми. Тут не было ни тени сомнения, и именно поэтому золото следовало перенести в безопасное место.

Ойва Юнтунен зашел внутрь серого сарая, где его нежно поприветствовала ржавая сенокосилка. На ней его отец, ныне покойный, не одно лето косил тимофеевку, запрягая в косилку старую кобылу по кличке Руско... В углу стояло точило, на удивление хорошо сохранившееся. Ойва провернул его несколько раз за ручку. "На нем еще вполне можно наточить нож для разделки мяса", – прочувствованно подумал он.

С лопатой в руке вернулся Ойва из сарая и зашагал к навозной куче. Крапива обжигала щиколотки сквозь тонкие креповые носки, однако это его не волновало. Он стоял теперь на золотом навозе.

От угла коровника должно быть три с половиной метра, второй координатой было расстояние в два метра от отверстия, через которое навоз выбрасывали на улицу. Ойва Юнтунен вонзил лопату в центр золотого сечения. Это было похоже на набор первой цифры в кодированном замке сейфа.

Да, глубоко же оказалось спрятанным золото! Прокопав с час, Ойва вырыл яму шириной с метр и глубиной в полметра, однако сокровищ не обнаружил.

Вспотевший, в испачканных навозом полуботинках Ойва вылез из раскопа. Целая туча синебрюхих мух проследовала за золотоискателем. Ойва закурил и вытер пот со лба.

– Черт, – проговорил он огорченно. Покурив, Ойва снова вернулся к работе. Ленивые в этом мире не выживают. Он определил новый, расширенный район поисков и провел на куче еще с час. Образовалась огромная яма, и наконец старания его были вознаграждены. Три слитка золота по очереди ударились об его лопату. Ойва Юнтунен перенес слитки во двор, набрал из колодца воды и дочиста отмыл их от навоза.

Так они и лежали на лужайке во дворе: три блестящих двенадцатикилограммовых слитка золота высшей пробы с клеймами Государственного банка Австралии по бокам. Ойва Юнтунен погладил холодный благородный металл. Ладонь вспотела, сердце забилось быстрее обычного. Эту добычу он никогда не согласился бы разделить с убийцей-рецидивистом Сиирой. Уж лучше спрятать сокровище где-нибудь в далекой Лапландии, но только чтоб Сиире не обломилось ни крошки.

Неподалеку пожилой сосед разъезжал на тракторе по своему полю. Ойва Юнтунен быстро спрятал золото в багажник машины, который затем тщательно закрыл на ключ. После этого он помахал рукой старику, который приехал во двор подивиться на гостя.

– Смотри-ка, да это же Оева! – сказал сосед на саволакский манер. – Из самой Швейции в отпуск приехал?

Он смерил Ойву взглядом.

– Ну и изговнял же ты ноги. Я баньку стоплю, заходь-ка ночевать к нам.

– Да я вот в навозе червей копал. Может быть, вечерком схожу на рыбалку.

Попозже, вернувшись с рыбалки, Ойва отправился с соседом в баню и от души попарился. Он искупался в озере и завел беседу со стариком.

– Видать ты, Оева, в Швейции хорошо устроился, раз у тебя прямо-таки господская одежа, да и машина вон какая.

– Да, не жалуюсь.

– Знатно, вишь, там идут дела, как и у твово двоюродного брательника в Ситнее. Слыхал, что большой человек он там. Был тут на прошлой неделе и оченно хвалил. Велел передать тебе привет и зазывал к себе. Говорит, что только позвони, и он заберет тебя с аэропорту.

Утром Ойва Юнтунен попрощался с соседом, сел в машину и развернулся в северном направлении. А не поехать ли в Лапландию? Если там золотишко припрятать, то не найдет его Сиира, хоть бы и всю тайгу переворошит.

Заодно и сам он мог бы остаться там, золото сторожить.

В Рованиеми Ойва Юнтунен переночевал, утром прикупил туристическое снаряжение и немного продуктов, а затем отправился продавать золото в ювелирную лавку Киандера. Он отломал от одного слитка приличный кусок, завернул его в туалетную бумагу и отправился к Киандеру поговорить.

Киандер, торговавший когда-то самородками лапландских старателей, сразу же отметил, что речь идет о золоте высшей пробы.

– Взвесим-ка, – промолвил он с лупой в глазу.

Золота оказалось четыре с небольшим унции. За него Ойва Юнтунен получил одиннадцать тысяч четыреста марок наличными. Откуда это золото, ювелира не интересовало ни в малейшей степени.

Когда все дела были сделаны, Ойва на своем авто отправился на север. Он выбрал дорогу, ведущую в Кясиварси, доехал до Киттили, обогнал в Сиркке и Тепасто длинные армейские колонны и наконец прибыл в Пулью, скромную таежную деревеньку посреди бескрайних болот. Там он решил оставить машину и направиться прямиком в лес. Он с трудом взвалил на спину тяжелый рюкзак с золотом и взял курс на запад.

В течение полутора суток Ойва Юнтунен все больше и больше углублялся в тайгу. Чем дальше он оказывался, тем был увереннее, что никогда не дотянутся сюда руки убийцы-рецидивиста Сииры.

Наконец силы оставили Ойву Юнтунена. Он опустил драгоценный груз на вершине небольшой песчаной гряды, там, где несколько гектаров занимало "чертово поле" – оставшаяся после ледника территория, усыпанная камнями. Ойва Юнтунен откатил несколько крупных камней в сторону и спрятал три слитка в образовавшейся таким путем норе. Прежде чем их спрятать, он наклонился к слиткам золота и горячо поцеловал прохладный металл.

Ойва устало вздохнул, закурил сигарету и подумал, что он, кажется, заблудился. Тем лучше. Он не знал, где находится, да и никто этого не знал. Золото было теперь спрятано так надежно, как никогда раньше. Его нашли где-то на севере Австралии, а теперь оно здесь. Ойва Юнтунен сел на камень, под которым лежали слитки, и, счастливый, покуривал табачок.

Глава 3

Майор Суло Армас Ремес сидел в служебном кабинете командира батальона красный как рак. Его большое сердце устало билось за ребрами. Голова вздрагивала, в животе бушевал желчно-кислотный бульон. Однако голова не болела, потому что у майора Ремеса голова никогда не болела, хоть кол на ней теши. Майор не пользовался каской, даже когда шла стрельба боевыми зарядами; такая вот крепкая была голова у майора.

Майор Ремес мучился чертовским похмельем. Впрочем, похмельем он мучился каждое утро. Майор Ремес был сорокалетний, крупного телосложения кадровый офицер, грубиян и пьяница. Настоящий увалень.

В рабочем столе майора, в верхнем ящике, лежал заряженный пистолет. В том же ящике покоилась также бутылочка померанцевой. В остальных ящиках находились планы подготовки пехотного батальона и пожелтевшие инвентарные перечни.

Майор Ремес открыл ящик и взял пистолет. Он посмотрел налитыми кровью глазами на отливающее темной синью оружие, ощутил под грубыми пальцами холод железа, снял с предохранителя и дослал патрон в патронник. Майор погладил курок, затем закрыл глаза и засунул ствол пистолета в рот. Мгновенье он сосал его, как ребенок соску.

Однако стреляться майор не стал, хотя и был на волосок от этого. Он прекратил игру со смертью, поставил пистолет на предохранитель и убрал обратно в ящик. Затем достал бутылку померанцевой.

Майор посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого. Рановато, конечно, но может, все-таки хлебнуть?

Раздался знакомый скрип – майор открыл бутылку.

"Может, действительно хлебнуть немного?" – снова подумал Ремес. Он приложился к горлышку. Адамово яблоко дернулось пару раз, скверное пойло потекло из глотки вниз, в огромный желудок, где кислота желудочного сока вступила в яростную борьбу с померанцевой.

Майор закрыл глаза. Ох, и тяжело же. Ладони вспотели, сердце в груди забилось, на лбу выступил пот. В животе урчало, майору пришлось оторвать себя от стула и бегом отправиться в туалет. Его вырвало так, что вышло все содержимое желудка. Он почистил зубы, прополоскал рот водой, потрогал под ложечкой, вытер водянистые глаза, которые горели кровоточащими шарами на лице страждущего бедолаги. Два спортивных движения, руки вверх и вниз, легкий наклон и... обратно к померанцевой.

Следующий глоток уже не просился наружу. Тяжелое сердцебиение сразу же ослабло. Да и пот больше не лился вонючим потоком, как мгновенье назад. Майор Ремес причесал жесткие темные волосы, еще раз быстро глотнул померанцевой и убрал бутылку.

– Ничего, все нормально.

Майор взял в руки кипу бумаг, карт и списков. Он был командиром батальона, должность не шибко хлопотная. Штаб бригады откомандировал его вести подготовку к военным учениям в Лапландии. Тоскливое занятие. В учениях должны принять участие бригада и части из других подразделений этого же военного округа.

По специальности майор Ремес был минером, однако теперь сидит вот тут, в занюханном гарнизоне, командиром лесного батальона. Его настоящее место в саперном батальоне, в специальном подразделении, а еще лучше — в генеральном штабе. Почему так получилось, что его карьера застопорилась здесь, за этим несчастным столом?

Майор рассеянно размечал на карте районы предстоящих учений. Места сбора, направления наступления, заградительные линии, сосредоточение войск, пункты обслуживания... Обычная рутина, с которой так же хорошо мог бы справиться любой капитан или даже лейтенант. Эту тоскливую работу поручил ему полковник. Унизительная канцелярщина, если серьезно. Иногда появлялось желание заехать полковнику Ханнинену кулаком по физиономии.

Майор принялся рассматривать сжатую в кулак руку. Вот этот молот очень легок на подъем. Не одному мужичку от него досталось. Это был комок из костей, который всегда автоматически сжимался, стоило лишь Ремесу напиться.

Майор приказал писарю, служившему срочную, явиться в кабинет. Младший сержант лениво принял стойку "смирно". Ремесу захотелось дать нахалу по носу, но в вооруженных силах это же непозволительно. Он протянул парню смятую купюру и приказал:

– Сбегайте-ка, младший сержант, в солдатский клуб да принесите мне чего-нибудь прохладительного попить, а то у меня небольшая изжога.

– Так точно, господин майор, у вас же всегда изжога, –ответил писарь и рванул с места.

"Вот поросенок, – подумал майор Ремес. – И дернул меня черт объяснять ему. Имеет в конце концов командир право попить лимонада в рабочее время, это ж не запрещено, однако".

Вскоре писарь принес напитки. Майор с криком выгнал его из кабинета.

После этого он налил померанцевой в кружку, из которой чистил зубы, и разбавил лимонадом. Неплохо было бы немного льда, ну да и так сойдет.

– Не фонтан, но вполне сносно. Забирает, во всяком случае, сразу.

Зазвонил телефон. Жена, черт бы ее побрал.

– Послушай, Суло. Нам нужно поговорить. Наш брак не имеет больше никакого смысла.

– Не звони сюда, у меня работа.

– Я этого больше не выдержу. Правда, Суло. Я не истеричка, но ты настолько ужасен, что однажды моему терпению придет конец.

Вот так всегда. Жена требовала и жаловалась. Майор Ремес тем не менее считал себя неплохим супругом, хотя, конечно, иногда и поколачивал свою благоверную. Ведь и медведь держит в строгости свое семейство, а чем майор хуже? Кроме того, Ремес не имел ничего против того, чтобы жена развелась с ним. Две дочери, к счастью, уже взрослые: одна замужем, другая на выданье. Поблядушки обе, но это жена их своим потворством испортила.

– Поговорим вечером. Пойми, Ирмели, у меня дела. Пока.

Майор положил трубку. Ирмели... Да, уже много воды утекло с того дня, как он женился на девушке с таким именем. На втором курсе военного училища она его окрутила. Ирмели была красавицей – впрочем, у всех офицеров были красивые жены. Стройные и расторопные курсанты в своих синих мундирах напоминали райских птиц, и красивые девушки моментально в них влюблялись. Так случилось и с Ремесом. Затем девушки стали женами офицеров, вначале младших лейтенантов, затем старших лейтенантов, капитаншами и, наконец, майоршами. С годами мужья становились сердитыми, и соответственно росла истеричность их супруг. Женам было стыдно, если мужья вовремя не получали повышение. Иерархия финской армии поддерживалась офицерскими женами. Жены полковников завидовали генеральшам, капитанши питали неприязнь к половинам майоров.

Ремес знал, что он никогда не станет даже подполковником, не говоря уж о том, чтобы по обе стороны его кадыка появились три полковничьи звездочки. Для жены это было ужасно. Когда-то в молодости Ремес мечтал дослужиться до генерал-майора – тогда это казалось естественным. Больше не кажется. Сейчас стоял вопрос о том, сможет ли он вообще удержаться в армии, сумеет ли хотя бы с честью выйти в отставку. Командир бригады недавно сделал Ремесу персональное замечание, пока устное:

– Послушайте-ка, майор. Своим поведением вы позорите вооруженные силы.Предупреждаю вас по-отечески. Вы знаете, что это означает.

Вот так разговаривал полковник. А теперь недалек тот день, когда могут просто выкинуть, и майор Ремес это знал.

Зазвонил телефон. Полковник Ханнинен спрашивал о плане военных учений. Разве он еще не готов для доклада?

После телефонного разговора майор Ремес налил себе приличную дозу померанцевой. Вторая бутылка с прохладительным напитком была уже пуста. Как все же уныла эта жизнь. По причине отсутствия присутствия не хотелось даже в отпуск.

И думал майор Ремес о том, что третья мировая война, будь его воля, могла бы начаться прямо сейчас. Вот тотчас же! Война разрешила бы все его проблемы. С материка на материк помчались бы с воем ракеты, а затем началось бы смертоубийство в мировом масштабе. Это все очень устраивало майора Ремеса. С началом войны майора направили бы во главе саперного батальона на фронт... Делали бы засеки, заграждения, наставили бы по лесам и дорогам мин, насоздавали бы коридоров для наступления и настроили мостов. Весь мир был бы в огне. И тогда никто не спрашивал бы, все ли еще пьет этот майор Ремес. Война превратила бы в золу все эти унижения мирного времени. Майор Ремес знал, что он – солдат, бесстрашный и жестокий мужчина. Его уничтожила мирная жизнь.

Однако третья мировая война, как ни прискорбно, не началась и в это утро. Ремес заставил себя заняться разработкой плана военных учений. Рука у него дрожала, и линии наступления вышли шире намеченных. Но есть ведь в Лапландии где побегать этим молокососам.

Майор Ремес подумал о том, чтобы взять отпуск за свой счет. Если бы он смог на годик удрать из этой дыры, из этого захудалого батальона. Можно было бы, например, сдать экзамены за какой-нибудь курс технического вуза. Уж учиться-то он наверняка еще смог бы, хотя писать было чертовски тяжело. Даже по клавишам печатной машинки не мог толком бить, всегда указательные пальцы застревали между клавиш, если случалось нажать посильнее. Майор ударил кулаком по пишущей машинке. В дверях промелькнула испуганная рожа писарчука.

Глава 4

Майор Суло Армас Ремес допил померанцевую и принял по-военному твердое решение:

– Я ухожу.

Он позвонил командующему бригадой и попросил отпуск. На год. Для продолжения учебы в высшей технической школе. Мол, саперам нужны технические знания, время нынче такое. Кроме того, речь шла о безопасности родины. Если саперное дело останется в своем развитии далеко позади, то что ожидает Финляндию в будущей войне?

Полковник Ханнинен обрадовался. Неужели этот пьянчужка наконец-таки одумался и пытается изменить что-то к лучшему?

– Я помогу. Но сначала проведи учения, а потом можешь идти.

– Спасибо, господин полковник.

– Отпуск с содержанием, однако, никак нельзя предоставить.

– А я и не собираюсь попрошайничать, – ответил майор и положил трубку. Ему казалось, что теперь он полон сил. Он знал, что в его жизни наступает перемена, и гори этот мерзкий батальон синем пламенем.

Ремес действовал энергично. Он быстро составил план военных учений, отдал их писарю, чтобы тот отпечатал его набело, и принялся решать семейные вопросы. Жене Ирмели, у которой была привычка бренчать на доставшемся в наследство рояле, он сказал:

– Рояль продадим. Можешь отправляться хоть в Испанию. Часть денег дадим девкам. После учений разговор продолжим.

Рояль они продали. Госпожа Ремес сразу же улетела в Испанию, а майор сосредоточился на доведении плана учений до ума и довольно основательном пьянстве.

Наступил июль, жаркий и боевой. Батальон погрузили в железнодорожные вагоны. К составу присоединили пассажирский вагон для офицеров и затем отправились, постукивая колесами, на север. В поезде Ремес пил и пел.

– Это есть наш последний... – громыхал он. В вагоне никто в эту ночь не спал.

Утром в Рованиеми батальон погрузили на машины. Майор Ремес втащил себя в полноприводной вездеход, который вел младший сержант Сянтяля. Перво-наперво водителю было приказано ехать в винно-водочный магазин Рованиеми. Там закупили полкузова померанцевой и после этого передок автотранспортного средства развернули на север.

В качестве района маневров были выбраны лесные участки с восточной стороны сопки Палластунтури, где не было никакого жилья. Первоначальные планы майора Ремеса были во многом пересмотрены, но основная диспозиция учений тем не менее сохранилась. В соответствии с этим сражающихся сторон было три, а не две, как в нормальной войне: "синие", "желтые" и вдобавок к ним еще "зеленые". "Синие" означали финнов, "желтые" – русских, а "зеленые" – западных союзников. Пехотный батальон майора Ремеса представлял "синих", то есть финнов. Отличительным признаком "зеленых" служила каска, у "желтых" на голове были пилотки, а у "синих", или финнов, – входящие в полевую форму головные уборы, которые на солдатском жаргоне назывались "ковшик для крови".

В соответствии с планом Ремеса исходная дислокация была такова: войска стран Варшавского Договора и стран НАТО начинают на территории Финляндии боевые действия с применением обычных вооружений, а затем в конфликт немедленно втягивается также и финская армия с целью спровадить обоих агрессоров восвояси. Речь шла, собственно, о своеобразной войне всех против всех. Целью учений было выяснение того, как, собственно, трехсторонние военные действия в Лапландии могут осуществиться на практике. Поскольку участников было так много, то для учений требовались обширные территории, а таежные массивы с восточной стороны Палласа хорошо для этой цели подходили.

Майор Ремес отправился на джипе в Пулью, что в двухстах пятидесяти километрах от Рованиеми. Там находился район сосредоточения войск, и там был оборудован командный пункт для управления учениями. Майору Ремесу не нравилось, что туда должна была прибыть толпа подполковников, несколько полковников и два генерала. Перед этими стукачами в пьяном виде появляться не стоило. А среди младших, напротив, можно было пропустить. Главное, чтобы не отключиться, отдавая команду. И поэтому майор Ремес приказал младшему сержанту Сянтяле отъехать от Пулью на восемь километров к западу по лесовозной дороге, идущей вдоль хребта Сиеттелеселькя, где он и оборудовал командный пункт батальона. На склоне песчаной гряды установили палатку для подразделения, двое солдат срочной службы получили приказ убить в палатке всех комаров, а затем на дно палатки были уложены большие куски пенопласта для спальных мест. Перед кроватью майора поставили полевой телефон и столик с картами. Майор потягивал померанцевую, и вечером он довольно рано уже отключился. Утром, в восьмом часу, ротный, капитан Оллинкюре, попытался разбудить командира.

– Господин майор, от Пульюнтунтури, по данным разведки, пытается продвинуться группировка "желтых" в количестве примерно дивизии.

Одновременно с запада через Раттаму продвигаются группировки "зеленых" с целью встретить "желтых" в Поккуваре, в Витсиккокаски. Таким образом, ожидается ожесточенное сражение, если принять во внимание, что обе стороны используют большое количество обученных действиям на местности подразделений.

– И что? – буркнул майор.

– Задачей нашего подразделения является наблюдение за ходом сражения и предупреждение отхода терпящей поражение стороны таким образом, чтобы победитель мог спокойно довершить начатое. Затем наш батальон ударит по ослабленному сражением победителю. В соответствии с планом это произойдет послезавтра. Думаю, что решающее сражение продлится несколько суток. Это произойдет в треугольнике, ограниченном на юге Поккуварой в Витсиккокаски, на западе Вуосисселькей и на востоке – Куопсуварой. Возможно, противник попытается отойти на востоке в направлении Пульюнтунтури и даже за нее, или же второй из противников отойдет на западе через Саланкиселькю на Раттаму и там по дорогам на Муонио.

Майор Ремес думал, что в конце недели военные учения вполне могут переместиться к Палласу. В отеле на Палластунтури можно было бы отведать поджарки из оленины и пропустить стопочку водки "Коскенкорва". Однако сегодня все так чертовски дорого... Но если бы это была настоящая война, то на деньги не стоило бы обращать внимания. Можно было бы промаршировать в отель на Палласе, поесть, попить, от души попариться в бане и заплатить по счету автоматными очередями.

Парочка истребителей с воем пролетела над командирской палаткой. Штаб разбежался по окопам. Майор Ремес воспользовался ситуацией, вытащил из-под матраца бутылку померанцевой и принял утреннюю порцию. Когда дали отбой воздушной тревоги, он уже чувствовал себя лучше.

– Батальон перегруппируется для атаки в течение сегодняшнего и завтрашнего дня, – распорядился майор. – Саперный взвод пусть наводит мосты через обе речки Сиеттелейоки. Основная часть батальона дислоцируется в окрестностях Киматиевой, в Пулью, где окапывается и готовится к сражению. Батальон проводит активную разведку как в северо-восточном, так и в западном направлениях, и ночью тоже.

Во второй половине дня мосты через речки Сиеттелейоки были уже готовы. Майор велел отвезти себя в Куопсувару, куда он передислоцировал пулеметную роту батальона и саперный взвод, чтобы готовить коридоры для наступления. Технику временно оставили в Киматиевой, в Пулью.

Время от времени над расположением пролетала парочка истребителей или одиночный средний вертолет. С востока время от времени доносился грохот учебных артиллерийских стрельб. А в остальном было утомительно-спокойно, даже клонило ко сну. Майор Ремес лежал в палатке, прихлебывая померанцевую.

– На войне с трезвой головой не выдержать, – философствовал он.

На командный пункт батальона поступило телефонное сообщение, что из Пулью прибудет генерал, несколько военспецов и какие-то полковники с проверкой деятельности находящегося в авангарде батальона "синих".

Ремес скрылся от проверки за Куопсуварой. Вестовому он наказал сразу же сообщить, как только эти шишки отбудут восвояси.

На северном склоне Куопсувары находились старые хоромы сплавщиков. Майор осмотрел постройку. Здесь было бы приятно провести остаток лета, полеживая и отдыхая. Мгновение он обдумывал, не перенести ли свой командный пункт в этот дом, но затем отказался от этой затеи: из стратегических соображений было все-таки лучше располагаться на другой стороне горы.

Вестовой прибыл с известием, что начальство приезжало и уже отбыло. Майор мог опять брести на свою базу. Рассердившись, он выпил померанцевой. Ходят тут, вынюхивают, чем занимается профессиональный вояка. Майор решил наступать немедленно. Неважно, куда. Хватит спать и скрываться. Майор отдал приказы своим офицерам. Каждой роте и отдельному взводу была поставлена четкая задача. Основные силы батальона должны были немедленно начать открытое наступление в направлении Вуоссиянки. Там ударили бы в спину "зеленым" с севера. "Желтых" выпроводили бы позднее.

– Выступаем немедленно!

Капитан Оллинкюре попытался было сопротивляться: мол, был приказ выступить только через сутки. Майор прикрикнул на него:

– Кто здесь командует батальоном, вы или я?! Да я вас под трибунал отдам!! Выполнять немедленно!

Капитан Оллинкюре подумал, что, если он подаст рапорт на пьяного майора, Ремесу влетит по первое число. Однако прежде этакий увалень может размозжить жалобщику голову. Уж Оллинкюре знал, какая слава у Ремеса. И посему капитан подумал, что будет правильнее подчиниться своему начальнику, как в Вооруженных силах Финляндии всегда делалось и будет делаться.

Тысяча человек готовилась к сражению. Палатки были собраны, техника отправилась в путь, тяжелый груз лег на плечи солдат. Мириады комаров следовали за группировавшимся для наступления батальоном.

Вечером произошла первая стычка с "зелеными", или же одетыми в каски солдатами НАТО, в районе Вуосиссельки.

– Налетай! – орал майор Ремес.

"Синие" напали врасплох, и закипела жестокая битва, в которой "войска НАТО" были разгромлены наголову. Им сказали, что наступление ожидается еще только на следующий день. Однако уже в разгар полуденной дремы война грубо вторглась на их позиции. Палатки были растоптаны, холостыми палили не жалея, пятьсот солдат сразу же полегли, а остальные врассыпную разбежались по лесам, выискивая свои подразделения.

Обалдевший от неожиданного успеха, майор Ремес решил развивать наступление и в восточном направлении, в тыл "желтых". За ночь проникли через Потсурайсвару в Юха-Вайнан Ма, где на своих позициях торчали "русские". Тяжелый переход по топким болотам сказался на силах, особенно когда обозные лошади отказывались лезть в самую глубокую трясину, так что их приходилось чуть ли не на своих плечах тащить через грязь и тучи комаров в направлении поджидавших в Юха-Вайнан Ма "рюсся", как презрительно финны называли русских.

"Желтые" решили, что на них нападают "зеленые", как было оговорено на бумаге. Когда же оказалось, что у наступавших на головах те самые "ковши для крови", командование "желтых" совершенно потеряло контроль над ситуацией. Крича истошным голосом, майор Ремес с воинством прошелся по позициям "желтых", и все могли убедиться, что целая бригада фактически уничтожена. Случись такое в настоящем сражении, потери могли бы достичь нескольких тысяч. Воронье Лапландии попировало бы, как не пировало лет сто, а павших оплакивали бы родственники до самого Владивостока.

Двое суток гулял по тайге майор Ремес, создав ужасную неразбериху. Участвовавшие в маневрах подразделения оказались настолько перемешаны, что по лесам бродили целые орды доблестных воинов: тут были и "синие", и "зеленые", и "желтые", и "убитые" – голодные и усталые, – и "раненые", и "пленные", и просто оказавшиеся в пути. Телефонная связь не работала, из полевых раций не слышалось ничего разумного, а большей частью неслась площадная брань, когда командующие учениями в Пулью пытались выяснить постоянно меняющуюся обстановку. Какую-то последовательность проявляли лишь лошади, которые пытались вытащить волокуши из топких болот, чтобы вся воюющая армия разом не умерла с голоду.

Победное шествие майора Ремеса было сокрушительным. "Синие" захватили все позиции обоих противников, наголову разбили и уничтожили их. Захватчики смогли познать на собственной шкуре, что значит захватывать исконные финские территории. Этого лесное воинство не прощает, а мстит беспощадно за все такие попытки, нимало не взирая на многократное превосходство супротивника.

И лишь один человек не соглашался сдаваться пехотному батальону майора Ремеса. И он был гражданским, которого видели в окрестностях Потсурайсвары, в верховьях ручья Куопсуоя недалеко от озера Потсурайсъярви.

Вестовой майора мог лишь сообщить, что этот мужичонка был лет тридцати на вид, напоминал туриста и разбил свой лагерь на вершине одной из песчаных гряд. На том месте находилось "чертово поле" площадью в пару гектаров. Там взвод тяжелых минометов батальона намеревался занять позицию, и мужичку посоветовали убраться. Однако он взвился на дыбы и не соглашался никуда уходить. Когда командир взвода попытался силой занять "чертово поле", мужичонка вытащил нож и пообещал уложить любого, кто осмелится прикоснуться к нему. Кроме того, он стал забрасывать минометчиков камнями размером с кулак. Судя по всему, командир минометного взвода решил, что перед ним сумасшедший, и приказал взводу отойти подальше и там занять позицию, что и было сделано.

Майор Ремес отметил на карте место, где засел этот отважный незнакомец. Он решил сходить и поговорить с путешественником сразу же, как только учения закончатся и начнется долгожданный отпуск.

Маневры продлились на двое суток дольше, чем планировалось, так как тысячи человек были раскиданы на участках сражений и собрать их воедино оказалось нелегко. При "разборе полетов" слов не жалели, однако когда иностранные военные специалисты начали бурно превозносить подвиги "синих", то есть финнов, дело решили замять и оставить в памяти в качестве поучительного урока в назидание. Руководивший учениями генерал-майор Сууласвуо позднее был приглашен выступить с докладом в военной академии Франции. Его просили подробно объяснить, как финские воины оказались способными одержать в лесах Лапландии победу над превосходящим их в живой силе противником. Финский батальон смог за двое суток боев уничтожить как подразделения Варшавского Договора, так и НАТО. Такого военного искусства в Европе не знали со времен боев под Суомуссалми и Раттэ в зимнюю кампанию 1939/40 года.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Ойва Юнтунен держался. Взвод тяжелых минометов пытался отбить у него высотку, где находилось "чертово поле", и приступить к учебным стрельбам с этой высотки. Однако Ойва Юнтунен этого не допустил. На "чертовом поле" слишком много золота, и глупым солдатам здесь делать нечего. Пришлось аж нож выхватить, чтобы убедить их, что он не шутит.

Трое суток Ойва сидел и сторожил "чертово поле". Затем учения закончились, и солдаты со своими минометами отправились восвояси. Впервые за столько времени Ойва Юнтунен спокойно заснул возле небольшого костерка.

Потом кончились хлеб и колбаса, но не приключения. Ойва Юнтунен заблудился, совсем выбился из сил, да еще комары издевались как могли. Временами ему казалось, что он сходит с ума. Однако оставить здесь золото он не мог. Его нужно было еще какое-то время посторожить, даже ценой собственной жизни.

В это же время майор Ремес направлялся к лагерю Ойвы Юнтунена на Куопсуваре. На карте у него это место было обозначено как "Лагерь сумасшедшего мужика". Теперь майор был в отпуске и, несмотря на тяжелое похмелье, в целом радовался жизни. Впереди был год свободы. Как его использовать, со временем выяснилось бы. Теперь же спешить было некуда.

Сначала майор Ремес отправился на север от Куопсувары, мимо места под названием "Юха-Вайнан Ма", то есть "Земля покойного Юхи", откуда повернул на северо-восток к Потсурайсваре. Пройдя пять километров, он достиг "Лагеря сумасшедшего мужика".

Ойва Юнтунен спал возле потухшего костра. Его лицо было сплошь усеяно комарами. Похоже, ему приходилось туго.

Майор Ремес опустил рюкзак на землю и принялся разводить костер. Был вечер, в воздухе веяло прохладой. Ночью могло стать совсем холодно. Майор решил соорудить из хвои заслон. Сначала нужно было сварить кофе, поесть мясных консервов и ржаных сухарей. Да и маленькую пропустить не мешало бы, но померанцевая уже вся вышла.

Майор отметил, что спящий человек не очень-то был похож на таежника. Хотя у него имелось туристское снаряжение, однако по тому, как он поддерживал огонь и вел себя, видно было, что он даже мало-мальски не владел искусством таежной жизни. Уж очень он смахивал на городского неумеху. Однако упорства у него достаточно, раз смог противостоять целому минометному взводу. Майор такое уважал.

Когда костер заполыхал и тепло дошло до спящего, он проснулся. Майор Ремес поприветствовал его, однако у того не наблюдалось никаких дружеских намерений: он вскочил и отбежал подальше на "чертово поле". Там он скорчил зверскую рожу и вытащил нож.

– Я – майор Ремес. Здесь кофе, если хочешь.

Голодный как волк Ойва Юнтунен смешался. Что в этих местах может делать какой-то майор? Может, они заодно с Сиирой? Ойва Юнтунен решил бороться за золотые слитки до конца.

Ремес видел, что мужчина совершенно не в себе. Сумасшедший; похоже, что именно так обстоит дело. Может быть, заблудился в тайге, изголодался и потерял рассудок. Майору стало жалко изможденного путешественника. Худой, городской... однако поесть ему надо все равно предложить, может, отойдет.

Майор налил в чашку кофе, растворил в нем сахар, открыл полукилограммовую банку тушенки, густо намазал сухарь маслом и положил сверху большие куски мясных консервов. Затем он разломал на кусочки большую плитку шоколада, выдававшегося диверсионно-разведывательным группам, и разложил все это сверху на камне. Он жестом предложил бедолаге отужинать чем бог послал и отошел подальше от костра.

Ойва Юнтунен подумал, что раз майор предлагает ему еду, то вряд ли он замышляет недоброе. И Ойва решил поесть, однако все время держал нож на виду, на тот случай, если бы офицеру стукнуло в голову напасть на него.

Пока Ойва Юнтунен ел, Ремес построил себе небольшой заслон в метрах двадцати от костра. Он успокаивающе разговаривал с "несчастным психом", который с аппетитом поедал майорские припасы, запивая их кофе. Однако ответа майор не дождался. Наевшись, бедняга отошел на "чертово поле", лег и вскоре уснул. Майор же подумал, пусть, мол, всхрапнет дурачок, а поговорить и утром можно.

Ойва Юнтунен проснулся рано, бодренький и в здравом рассудке. Сон и пища исцелили его. Сразу же он начал придумывать для себя какую-нибудь легенду, которую можно было бы скормить майору, когда тот проснется. Свое имя он ни в коем случае не хотел раскрывать, равно как и прочую касавшуюся его правду.

Во всяком случае, этого майора нельзя было выпускать из тайги. Ойва Юнтунен получил хороший урок. В одиночку он к людям отсюда не выбрался бы.

Ойва Юнтунен сварил кофе, выпил чашечку, сходил к ручью умыться и затем разбудил майора Ремеса.

– Просыпайтесь, майор... уже и кофе готов.

Когда Ремес пил кофе, Ойва спросил, где же они находятся. Майор показал месторасположение лагеря на карте. На востоке ближайшим населенным пунктом была деревенька Пулью, почти в пятнадцати километрах. На западе тайга тянулась еще дальше. До Ратгамы было две мили. Офицер и бандит находились на границе коммун Китгиля и Энонтекие, со стороны Киттили.

Прежде чем начать вешать майору лапшу на уши, Ойва Юнтунен извинился за вчерашнее свое поведение:

– Я немного устал... заблудился и разнервничался.

– Ребята из минометного взвода, видимо, немного помешали тебе тут? – спросил Ремес, прихлебывая кофе. –– Мне рассказали, поэтому я и знал, куда идти.

– Скажешь тоже, немного. Шутка ли, с минометами приперлись... А ты, видать, кадровый.

– Да, кадровый. Однако теперь в отпуске, целый год гулять буду. Надо же иногда вырываться из этой рутины. А то так и помрешь, дома сидючи.

Ойва Юнтунен хорошо понимал майора. Если подумать о Хумлегорде и убийце-рецидивисте Сиире, то последние слова звучали прямо-таки пророчески.

Затем Ойва Юнтунен решил, что наступил самый подходящий момент начать свои басни.

– Я – младший научный сотрудник Асикайнен, – представился он. – Библиотекарь. Зарабатываю на хлеб в библиотеке Хельсинкского университета.

– И каким же ветром занесло сюда библиотекаря? В здешних краях не больно-то много книг, – удивился майор.

– Собственно, я здесь для того, чтобы набраться экологических впечатлений. Я интересуюсь различными вопросами защиты окружающей среды.

В действительности же вопросы экологии никогда особенно не интересовали Ойву Юнтунена, однако он думал, что этот жирный солдафон еще меньше, чем он, понимает в таких вещах и потому проглотит легенду.

– У меня умерла тетя... оставила небольшое наследство, и я подумал, что сам бог мне велел подумать о себе и побывать здесь, в Лапландии.

И действительно, Ойва Юнтунен думал о себе, но также и о бывшем экскаваторщике Сутинене, коммерц-технике Сиире и всех полицейских северной Европы. Все вместе они заставили его бежать сюда, в тайгу. Умершая тетя была ничто рядом с живым Сиирой.

Ойва Юнтунен вошел во вкус и заливался соловьем. Ойва нес ахинею о том, что он якобы родом из Хельсинки, что он уже с детства собирал гербарии, занимался аквариумом, наблюдал в бинокль за птицами и изучал следы млекопитающих. (Единственными млекопитающими, которые в жизни интересовали Ойву Юнтунена, были женщины.) В одном только Ойва не соврал – в том, что он холост.

– У меня есть собственный астрономический телескоп и библиотека, в которой больше тысячи томов, небольшая еще... Я участвую в движении "Гринпис". У нас, в Финляндии, не нужно бы больше строить ни одной гидроэлектростанции. Речные пороги должны быть свободны.

Ойва Юнтунен пространно говорил о надвигающейся экологической катастрофе.

– Ну у тебя и забот, парень, – заметил майор.

– Когда тетя умерла весной от мочекаменной болезни, то я решил приехать сюда, в Лапландию, пополнить свою коллекцию ягеля, – совсем уж заврался Ойва Юнтунен.

– Ну и сколько же их? – заинтересовался майор. – Кукушкин лен, мох для заделки пазов в стенах и обычный ягель. Я вот три помню.

Ойва Юнтунен стал осторожнее:

– Видов более десятка. То есть чисто ягелей. Мхи и бородатые лишаи – это другое дело, и грибы, и трутовики. Я специализируюсь именно на ягелях.

– Вот как. У нас в военной академии лекций по ягелю особенно-то не читали.

– За последние годы в атмосфере Земли произошла тревожная перемена, – пояснял Ойва, переводя тему разговора от ягелей на более общий уровень. – Огромное количество углекислого газа достигло наиболее высоких слоев воздуха, и виной тому озон. Он опять же попадает в атмосферу из дезодорантов, которыми женщины опрыскивают свои подмышки. А в этих самых дезодорантах содержится пропеллент. Да и тяжелая промышленность, использующая электроэнергию, которую дают работающие на каменном угле тепловые станции, не так уж и безгрешна. А вырубка лесов в джунглях Амазонки? Если человечество не одумается, к 2005 году на земном шаре исчезнет весь зеленый покров.

– Однако доски и брус нужны, – заметил майор.

– Здесь, на севере, существует еще и другая опасность. Когда атмосфера будет достаточно загрязнена, то солнце начнет припекать еще сильнее. Эти дымовые выбросы на солнцепеке повышают температуру воздуха. Из этого следует, что ледники на полюсах растают и воды стекут в моря. Когда растает Гренландия, то уровень Атлантики поднимется на три метра, а если растает Антарктида, то уровень Тихого океана поднимется на шесть метров. В среднем это означает повышение уровня воды на четыре с половиной метра во всех морях мира. Можешь представить, что это значит.

– Мосты окажутся под водой, – констатировал майор. –Придется больше бюджетных средств выделить флоту. Сухопутные войска будут в положении пасынка.

– Все порты мира придется строить заново! Речные дельты вызовут наводнения далеко во внутренних районах. В Похьянма вода дойдет до Лапуа. Город Пори поглотит море. А что же будет с Индией и Бангладеш? Сотни миллионов человек утонут. Так что защита природной среды –это вовсе не болтовня, – разошелся Ойва Юнтунен. Ему и самому было интересно, откуда же он набрался всех этих знаний. А просто об этом каждый день писали шведские газеты, да и по телевидению постоянно твердили.

– Ну и горяч же ты, парень, – заметил майор.

– Да я вовсе не фанатик. Мне это не нужно! Конечно, я участвовал в демонстрациях, призывавших человечество образумиться.

В действительности же Ойва Юнтунен за свою жизнь принял участие в одной-единственной демонстрации. Произошло это в тюрьме города Турку в 1969 году. Заключенные во главе с Ойвой Юнтуненом начали ритмично стучать в столовой тарелками и кружками, создавая невыносимый гвалт. Целью демонстрации было добиться того, чтобы в баланду клали побольше мяса.

– Ну и как же ты намерен здесь жить? – поинтересовался майор Ремес. Как человек практичный, он видел, что этот чудак в здешней чащобе долго не протянет.

– В том-то и загвоздка... Я думал нанять какого-нибудь старика саама как бы в проводники. Живут ведь здесь такие? Он мог бы добывать дичь, да нужно бы и какое-никакое жилье на манер саамской хижины соорудить. У меня же после смерти тети есть деньги. Я слышал, как кто-то говорил, что здесь, на севере, много безработных, желающих потрудиться.

Майор Ремес подумал, что очень уж налегке бедолага эколог отправился в Лапландию изучать ягель. Однако он не стал вслух подвергать сомнению планы младшего научного сотрудника Асикайнена. Денежки у парня явно водятся.

"Стоит держаться за него", – размышлял майор о своем положении, которое в финансовом отношении было весьма плачевным. Жена тратила вырученные от продажи рояля деньги в Испании – ну да это ладно, с глаз долой — из сердца вон. Дочери ушли из семьи, младшая и та, видимо, обручена... Дома больше нет, нет более жалованья, постирать и то некому. А тут с неба свалился лопух интеллигент, на чьи денежки окончательно пропитая жизнь могла бы, как знать, расцвести заново.

А если выжать из него бабки? Размозжить этому исследователю ягеля башку и свалить труп в пропасть... или же запихать в бездонные глубины родникового озера Потсурайсъярви. Здесь, у черта на куличках и вдали от полиции, никто не стал бы разыскивать какого-то там младшего научного сотрудника.

Майор Ремес посмотрел на свой почерневший от костра кулак. Одного удара в висок хватило бы с лихвой. Эти кулаки колотили и по более твердым головам, и всегда с хорошим результатом. Даже более того.

– Кофе будешь? – вежливо спросил Ойва Юнтунен.

Майор Ремес убрал кулак в карман и второй рукой протянул кружку.

"А по мне, пусть живет, – подумал он. – Пусть живет, во всяком случае пока".

Глава 2

Ойва Юнтунен думал, как было бы здорово, если бы он смог нанять себе в помощники этого майора. Здесь, в тайге, привыкший к походной жизни офицер незаменим. Эта мысль казалась Ойве Юнтунену неглупой, однако тем не менее с этим мужиком нужно было разобраться. Поэтому он повел себя с Ремесом запанибрата и стал расспрашивать про всякую всячину.

Майору Ремесу было странно, но приятно, что кто-то заинтересовался им. Такого не случалось уже много лет. Никто, собственно говоря, никогда и не удосуживался спросить Ремеса о его делах. Ни жена, ни дети, ни друзья-офицеры, ни солдаты. А здесь, у вечернего костра, так приятно было хоть раз поговорить, порассказывать о себе. Какое это имеет значение, что слушает тебя почти незнакомый человек, какой-то младший научный сотрудник Асикайнен? И библиотекари тоже люди.

Майор рассказал, что срочную он отслужил нормально, получил два почетных знака: один за спорт, а другой – за стрельбы. (Это было далеко от истины, но почему бы и не приврать ради красного словца?)

– Затем я поступил в военное училище. Три года там оттрубил и как-то случайно оказался лучшим на курсе. (Двадцатым, однако и это не так плохо.) Кстати, а где ты, Асикайнен, служил? Надеюсь, ты не из тех, что проходят альтернативную службу, хоть и коллекционируешь ягели?

Ойва Юнтунен рассудил, что теперь умнее всего будет рассказать все как есть.

– В Саволакской бригаде. Я всего лишь егерь, из лыжной роты.

Майор продолжил свой рассказ. Теперь стоило немного прибавить себе воинских заслуг, раз приятель ничего не знает об офицерских делах.

– В училище я женился. Потом, лейтенантом, немного послужил взводным, однако вскоре получил собственную роту и старлея. Потом год на капитанских курсах, родился первый ребенок... теперь у меня две взрослые дочери. После этого все в том же духе – в военную академию поступил; кстати, основными языками у меня были французский и русский: для военного они на сегодня важнее, чем немецкий или английский. Даже во Франции полгода провел, в тамошней военной академии. Закончив там, преподавал в военной академии здесь. Эта дорожка потом и привела меня в генштаб, однако и международной деятельностью пришлось позаниматься. На Кипре и в зоне Суэцкого канала командовал финскими подразделениями войск ООН, в последнее время на Синае занимался организацией мирных переговоров между Египтом и Израилем...

Все это было полнейшим вздором. Майор Ремес был откомандирован на службу в войсковую часть сразу же после военной академии и не был ни в какой Франции, как, впрочем, и на Синае. Однако Ойва Юнтунен принял все это за чистую монету и с огромным интересом спросил:

– Ты действительно был там, в пустыне, на тех мирных переговорах?

– Было дело, – скромно признался Ремес. –– Там мы творили историю ООН. Защита мира – долг солдата. Меня приглашали и на Голанские высоты, а теперь в Ливан, но я решил, что больше не обязан. Я, видишь ли, считаю, что иногда международным опытом надо делиться и в Финляндии. Офицер, у которого имеется такой глобальный опыт, должен делиться им со своей армией, иначе приобретенный капитал пропадет впустую, устареет и не принесет пользы Отечеству. Когда я прибыл на родину, меня назначили командовать бригадой. Немалая ответственность для молодого майора, как думаешь? (Всем известно, что Ремес никогда не командовал войсковым соединением крупнее батальона.)

– Однако солдату не стоит топтаться на месте, хота бы он и достиг блестящего положения. Я взял теперь на год отпуск, намерен защитить кандидатскую в техническом вузе. А там, глядишь, и за докторскую примусь. Развитие саперного дела требует сегодня и от солдат основательного знания технических основ. Это вам уже не техник-строитель.

Ойва Юнтунен насторожился. Теперь напротив него был не только солдат, но еще и ученый. Все-таки необдуманно было начать хвастаться работой университетского библиотекаря.

Однако майор Ремес ничего не заподозрил.

– Я руководил этими учениями, так за это мне и дали отпуск. В награду... Вообще-то, знаешь, в армии отпуск получить ой как непросто, но мне обломился целый год просто по телефонному звонку! (Было приятно думать именно так. То, что отпуск был предоставлен благодаря померанцевой настойке, сейчас было неважно.)

Ойва Юнтунен спросил: почему же майор теперь здесь, в тайге, а не готовится к защите кандидатской где-нибудь в Хельсинки?

Майор лихорадочно искал подходящий ответ. Ему и самому было непонятно, почему он сидел у костра с каким-то младшим научным сотрудником. Затем он придумал:

– Ну, это.. я вначале немного отдохну. Успею я потом, зимой, заняться учебой. Соберусь немного с силами.

Майор мгновение смотрел на огонь.

– А вообще-то все упирается в деньги, – доверительно сказал он. –– У меня нет средств, а в моем возрасте уже ссуду для учебы не берут. Иногда я даже подумывал, а не найдется ли здесь, в Лапландии, золота. Многим золотоискателям в последнее время повезло.

Ойва Юнтунен вздрогнул. Золото! Не знает ли этот толстый майор чего-нибудь о нем?

Майор заметил, как взволновался его новый приятель. Он решил, что, видать, и в сердце младшего научного сотрудника Асикайнена горела страсть к золоту. Может быть, этот чистюля книжник надул его? Сам явился сюда искать золото, имея какие-нибудь верные сведения, хотя и утверждает, что собирает ягель. Старые месторождения золота на реке Лемменъйоки лежат к северо-востоку отсюда, совсем рядом. Здесь действительно могли быть настоящие золотые россыпи.

Майор Ремес оценивающе уставился на библиотекаря. Тот выглядел испуганным. Ягель он собирает, черта с два. Да что там! Майор Ремес вполне мог бы начать сотрудничество с таким человеком, это казалось стоящим делом. Если у него еще нет состояния, то тем лучше.

– Тебя, видать, интересует золото? – лукаво спросил майор.

Ойва Юнтунен начал думать так усердно, что в голове зашумело. Что кроется за этими речами майора о золоте? Только недавно речь шла о военной академии, как же они к этому пришли? Знал ли Ремес, что у "эколога" золота больше, чем дюжий мужик сможет унести? Не захлопывается ли тут коварная западня? Знал ли майор Сииру, убийцу-рецидивиста, сущего дьявола?

Ойва Юнтунен заставил себя успокоиться.

– Послушай, Ремес. Ягели для меня – все в жизни. Хотя и золотоискательство не такое уж глупое занятие.

Майор решил, что не стоило больше наседать на приятеля. Лучше с ним говорить на нейтральные темы.

– В тридцатые годы мой отец переделал родовую фамилию на финский лад. По своим корням-то я никакой не Ремес.

У Ойвы Юнтунена отлегло от сердца. Может быть, ничего в этом страшного и нет. Скрываться целую неделю, это никакие нервы не выдержат. Если здраво рассудить, то майор Ремес никак не мог знать о золоте. Ремес? Каким же был отец Ремеса?

– Что Ремес означает по-шведски? – спросил с интересом Ойва Юнтунен.

"Вот черт", – озабоченно подумал Ремес. Нет ведь у его фамилии соответствия в шведском языке. Однако нужно было как-то выходить из положения.

– Ну, батяня был настолько профински настроенный, что взял себе фамилию Ремес. По отцовской линии я Ройтерхольм. Мой род ведет начало от барона Ройтерхольма. Из истории знаешь, наверное?

Ойва Юнтунен с воодушевлением кивнул. Ни о каком бароне Ройтерхольме он отродясь не слыхивал, однако разве обязательно в этом признаваться? Вряд ли младшие научные сотрудники знают всех Ройтерхольмов в мире, так почему же он должен знать?

– В нашем роду нет ни одного барона, – честно признался Ойва Юнтунен.

– Так-то оно так, но какое значение в современном мире имеет дворянский титул, – пренебрежительно произнес майор Ремес. – Насрать на это! Мы – обедневшие аристократы, у нас остались только красивые легенды о достойных предках, и ничего более. Конечно, иногда горько подумать, что еще двести лет назад и мои прадеды решали дела великой державы Швеции-Финляндии.

– Да уж, – посочувствовал Ойва Юнтунен. – Наверняка иногда зло разбирает.

Майор тяжело вздохнул. В действительности же в нем дворянского было не более, чем у изнуренной трудом финской лошади, но все едино, все равно было горько.

Майор поправил поленья в костре. С другой стороны, можно бы попробовать золото мыть. Зима еще не скоро наступит.

У Ойвы Юнтунена вызывал жалость этот угрюмый аристократ. Воин, майор, потомок барона Ройтерхольма – и без гроша в кармане. Ойва Юнтунен вытащил бумажник и отсчитал в руку майору пять тысяч марок.

– Возьми на первое время. Мой золото, или будем мыть вместе. Ты возьмешь на себя практические вопросы, а я буду собирать ягели. Если будет золото, то доход поделим. Или как договоримся.

Майор с удивлением взял деньги.

– Это что, то самое тетино наследство? Как ты можешь доверять совершенно незнакомому человеку?

– Я верю слову дворянина. У меня на обочине дороги в Пулью оставлена тачка из проката. Отвези ее и сдай обратно. Купи необходимый инструмент. Кирки, лопаты – все, что нужно для мытья золота. И продуктов; пробудем здесь несколько месяцев. Будем изучать ягели и мыть золото. Нам здесь некуда торопиться. Оба в отпуске.

Майор удивленно раздумывал над тем, как же это все так случилось. Без единого удара кулаком этот человек отдал ему целую горсть банкнот. Да, не перевелись еще в мире лохи. Ну и что из того? С таким приятелем стоит остаться мыть золото, пусть даже оно и не найдется. Такой лопух всегда пригодится.

Ойва Юнтунен был доволен таким поворотом дел. Теперь у него был помощник, офицер-золотоискатель. Доверчивость майора вызывала у Ойвы жалость. "Работа дураков любит", – подумал "библиотекарь".

– Я завтра сразу же отправлюсь в Киттилю за снаряжением, – пообещал майор. – Однако сначала давай сделаем заслон получше, чтобы мы оба могли там нормально спать.

Утром одетое в маскировочный костюм существо в облике майора исчезло в летней тайге. Бодро шел он по новой стезе, свободный золотоискатель, подпитанный ассигнациями. Ойва Юнтунен надеялся, что он не исчезнет совсем.

Оставил же он в лагере свои вещи, так что вернется. Почему-то Ойве казалось, что слову майора можно верить.

– Не все же такие бандюги, как я.

Глава 3

Майор Ремес отыскал взятую напрокат машину на обочине шоссе именно на том месте, где приятель-отшельник ее и бросил. На огромной скорости он помчался в Киттилю, где вернул ее местному представителю фирмы по прокату машин. Выяснилось, что напрокат машину взял некто Ойва Юнтунен, а не младший научный сотрудник Асикайнен. "Ну, может быть, у Асикайнена есть причина, чтобы время от времени выступать под чужим именем", – доброжелательно подумал майор Ремес. Придумал же и сам он назваться Ройтерхольмом. Так что квиты.

Избавившись от машины, майор бросился на телеграф, откуда дал телеграмму жене в Испанию. Он известил ее о том, где он находится, скорее даже о том, что он сейчас, собственно, нигде не находится. Затем он позвонил младшей дочери, которая сказала, что обручилась и перебралась жить к своему жениху.

– Вот черт. И каков он, этот подлец?

Дочь описала своего бойфренда в исключительно положительном духе. Ожиревшее сердце майора отошло, особенно когда он подумал, что его отцовские обязанности теперь кончились и в отношении младшей дочери. Он пожелал ей счастья и отправил в качестве подарка чек на тысячу марок из денег младшего научного сотрудника Асикайнена. Потом он зашел в пивную "Киттилян Киевари" и принялся с шумом прихлебывать пиво, испытывая самые теплые отцовские чувства.

Ойва Юнтунен смотрел на открывавшееся перед ним бескрайнее болото Куопсувуома. Тучи комаров поднимались из непролазной трясины и впивались своими жалами в кожу профессионального преступника. Ойва Юнтунен подумал: так что, это и есть хваленая магия Лапландии? Дыхание болот, фу, дьявольщина.

Тем не менее имело смысл пожить здесь отшельником. Ведь за это время убийцу-рецидивиста Сииру освободят, и он сразу же бросится искать своего подельника. Бросится, как борзая за электрическим "зайцем". Однако сюда когти убийцы-рецидивиста Сииры не доберутся.

Только бы майор Ремес вернулся обратно. Одному Ойве Юнтунену в тайге не выжить, да и не очень-то это и приятно.

Ойва с тоской вспомнил свою роскошную квартиру в Стокгольме. Жизнь там была классная! Хорошая еда, превосходные вина, приятная музыка, умные приятели... А если хотелось общества щедрых женщин, стоило лишь позвонить Стиккану, и дело было в шляпе. Полицейские, конечно, раз в месяц наведывались со своими проверками, однако и к легавым привыкаешь, если общаешься с ними годами.

Иногда случалось так, что власти и не наведывались с обычной проверкой именно тогда, когда Ойва Юнтунен их ждал. Тогда преступник чувствовал себя одиноким и заброшенным. Как тяжело больной человек, которого никто из родных и друзей не навещает. С другой стороны, было страшно: не задумала ли полиция что-нибудь особенно пакостное, раз опаздывает с проверкой? Когда же после нескольких дней неопределенности полицейские все-таки приходили с проверкой как бы внезапно, жизнь опять входила в свою колею. Совершенно явно эти проверки нравились и самим полицейским. Ойва Юнтунен был хорошим хозяином. Он с готовностью открывал ящики комодов, демонстративно перетряхивал постельное белье и стучал по стенам под картинами, показывая тем самым, что никаких тайников после последнего посещения полицейских в квартире не было оборудовано. И всегда у полицейских была возможность посмаковать марочные вина и пожевать соленого печенья в качестве приправы к этой, такой будничной, работе.

Ремес задержался в Киттиле на четверо суток. И хотя Ойва Юнтунен был городским бандюгой, он кое-как справился. Оставленные майором продукты оказались кстати, так же как и сделанный для защиты от дождя небольшой навес.

Вот только время тянулось бесконечно. Вспомнились молодые годы, проведенные в тюрьме. И тогда тоже времени было хоть отбавляй, но никакого интересного занятия. Ойва Юнтунен коротал срок, разрабатывая в уме самые замысловатые планы побега. Теперь он прибегнул к тому же способу, однако ситуация была какой-то непривычной, да и разработка плана не приносила такого же удовлетворения, как в молодости. Тогда Ойва Юнтунен решил отправиться по ягоды. Он нашел несколько ягод черники. На вкус они были не особо сладкие – наверное, еще незрелые. На обратном пути Ойва провалился в болотную трясину и промок до нитки. Даже содержимое бумажника было все в грязи.

Ойва Юнтунен развел костер и стал сушить одежду. Он вытащил из бумажника пятисотмарковые банкноты и разложил на камнях для просушки. Какой-то убогостью веяло от этого занятия.

Неожиданно компанию Ойве составил новый приятель. Это был маленький лисенок, которого, похоже, очень интересовал полуобнаженный мужчина, чем-то занимавшийся у костра. Ойва бросил лисенку кусочек колбасы, думая, что тот голоден.

Маленький всклокоченный зверек не испытывал страха перед человеком, и даже перед профессиональным преступником. Он был так голоден, что вскоре рискнул обнюхать брошенную приманку, и поскольку у той был приятный запах, он быстро глотал ее по мере того, как ее ему швыряли. Он осмелился подойти К костру на двадцать метров.

Когда банкноты высохли, они стали легче и понеслись по воздуху в потоке легкого ветерка. Ойва Юнтунен спал у костра и поначалу не заметил, что его деньги оказались рассыпанными в ближайшем лесочке. Но лисенок их заметил сразу же и подумал, что ему вновь подбросили лакомых кусочков. Смело схватил он одну бумажку и отправился восвояси с банкнотой в пасти.

Когда же Ойва Юнтунен увидел, что лисенок вытворяет с его деньгами, он вскочил и бросился собирать оставшиеся капиталы. Лисенок бежал по Куопсувуоме с пятисоткой в зубах, и Ойва больше ее не увидел. Он собрал остальные деньги на ягельнике и тщательно сложил их в бумажник. Теперь он был на пятьсот марок беднее, нежели до знакомства с лисенком.

К вечеру лисенок вновь появился в ближайшем лесу – по всей видимости, чтобы вновь выпрашивать лакомые кусочки. Ойва Юнтунен крикнул ему, что воровать нехорошо и что лисенок поступил бы умно, если бы вернул украденную банкноту. Однако зверек лишь внимательно смотрел Ойве в глаза и ни единым движением не выказывал желания вернуть деньги. Он показал Ойве зубы, из чего можно было заключить, что его не мучают никакие угрызения совести. Ойва Юнтунен бросил ему немного ржаных сухарей и колбасы и махнул рукой:

– Ну и на здоровье. У меня же золота хоть пруд пруди.

Было приятно время от времени навещать заветную захоронку и гладить холодную поверхность благородного металла. Много же страстных поцелуев уделил Ойва холодным слиткам. От угла одного слитка золота Ойва Юнтунен отломал лезвием ножа небольшой кусочек, дабы опробовать, насколько легко благородный металл поддается обработке. Он был почти так же мягок, как свинец, и при строгании от него отделялась стружка. Ойва Юнтунен приготовил граммов двести––триста лапландского золота. Тупой стороной ножа он разделал на плоском камне куски золота на подходящие по форме и размеру крупинки. Ойва предполагал, что настоящее лапландское золото в течение тысячелетий отшлифовалось в тундровых ручьях и стало достаточно гладким, и старался придать своему золоту такой же вид. Очень уж маленькие крупинки совсем не стоило обрабатывать, они сами по себе выглядели как надо.

Тем временем майор Ремес пытался уладить дела в Киттиле. Первые два дня он пил не просыхая. После перенесенного страшного похмелья майор принялся, наконец, закупать необходимые для жизни в лесу и мытья золота принадлежности. Он закупил лотки, лопаты и топоры, гвозди, пилу, кайло, лом, сетку от комаров, печку для сауны и котел для воды. И к этому еще огромное количество одежды и продуктов. Затем он позвонил в Рованиеми главному лесничему окружного отделения управления лесным хозяйством Северинену.

– Майор Ремес из Киттили, здравствуйте! У вас в Куопсуваре есть заброшенный барак лесорубов. На границе с Энонтекие. Нельзя ли мне пожить в нем несколько месяцев?

Северинену это вполне подходило. Даже никакой платы не хотел Северинен брать за это, раз жить там собрался чиновник высокого ранга из другого государственного учреждения – вооруженных сил.

После этого Ремес нанял в "Киттилян Киевари" четырех пьяных лесорубов носильщиками, запихал их в такси и загрузил все снаряжение в прицеп. Доехали до Пулью и оттуда по лесовозной дороге до Сиеттелесельки. На этом же месте у Ремеса во время учений был командный пункт. В бору выгрузили все из прицепа такси, и на плечи пятерых мужчин лег огромный груз. Самым тяжелым для транспортировки оказался котел, но и с этим справились, когда подвесили его на коромысло и двое мужиков понесли его. В котел положили еще отдельно продуктов и скарба. Груз был чрезвычайно тяжелый, однако с помощью вина караван легко двинулся в путь. Ремес взял направление на хоромы в Куопсуваре, заплатил мужикам и таксисту и отправился затем в Потсурайсвару объявиться младшему научному сотруднику Асикайнену.

Свидание майора и бандюги было прямо-таки трогательным. Мужчины похлопали друг друга по плечам, закурили и рассказали новости. О своей пьянке и отправленной дочери тысяче марок майор мудро умолчал. Ойва Юнтунен рассказал о лисенке, который украл у него пятьсот марок. Он попросил майора смотреть повнимательнее, долго свистел, и после некоторого ожидания шерстяной комок появился на опушке леса. Он оскалился, посмотрел в глаза, нагло выклянчивая лакомые кусочки. Лисенку дали ржаных сухарей и единогласно окрестили его Пятисоткой.

К ночи добрались по восточному краю Куопсувуомы до барака лесорубов.

Это было длинное бревенчатое сооружение, построенное в пятидесятые годы, один конец которого с нарами на пятьдесят человек предназначался для рабочих, другой, с узким оголовком, – для начальства, а между ними находилось помещение для поваров и кухня. С заостренной стороны к поварам вела дверь, а в жилое помещение рабочих открывался раздаточный люк, через который выдавалась еда. Майор знал, что такое раздаточное окно лесорубы называли "окном жизни".

В заостренной части было четыре койко-места. Ойва Юнтунен расстелил свой спальный мешок на нарах возле окна, майор Ремес – у противоположной стены.

– Кто же здесь спал? – спросил Ойва Юнтунен, пробуя кровать.

– Это постель кассира. Вон там лежанки измерителей, а это – кровать самого начальника, – пояснял Ремес.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Ойва Юнтунен.

– Начальник никогда не спит возле окна, потому что там сквозит, а спит возле печки, – пояснил майор. – Кассиры и измерители спят на сквозняке, начальник – нет.

Ойва Юнтунен задумался. Да, действительно, он был в этой компании своеобразным плательщиком, кассиром, но с другой стороны, он тоже был чувствителен к сквозняку.

– А если нам поменяться местами? – произнес он.

Майору Ремесу захотелось врезать приятелю по лобешнику: он как-никак майор и дворянин, а этот младший научный сотрудник всего лишь обычный рядовой. Затем он вспомнил о деньгах Асикайнсна и решил жить в мире с ним. Он свернул свой спальный мешок в рулон и расстелил его на лежанке кассира. Ойва Юнтунен перешел обживать кровать начальника.

Какое-то время огорченный майор валялся на постели. Затем он приподнялся на локтях и объявил:

– Замечу лишь, что в вооруженных силах месячное жалованье майора без надбавок за выслугу лет составляет шесть тысяч двести марок.

– Грязными или чистыми? – спросил Ойва с кровати начальника.

– Разумеется, грязными. У генерала могло бы быть и чистыми.

– Давай договоримся так, что я плачу тебе столько же, сколько и армия. Вычтем налоги и выплаты в социальные фонды – и получишь свое.

Поднялись с нар рассчитывать заработную плату Ремеса. Майор вспомнил, что подоходный налог за предыдущий финансовый год составил что-то около тридцати пяти процентов после вычетов из налогооблагаемой суммы. Чистый заработок составил, таким образом, четыре тысячи марок. Когда из нее вычли стоимость питания, по пятьдесят марок в день, договорились, что на руки ежемесячно будет выдаваться две с половиной тысячи. За эту плату майор Ремес обязался работать на младшего научного сотрудника Асикайнена по восемь часов в сутки.

– Будем считать, что свою первую зарплату ты уже получил, – предложил Ойва Юнтунен, имея в виду аванс, который Ремес истратил в Киттиле.

Ударили по рукам. Ойва Юнтунен шлепнулся на кровать совсем уж как начальник. Оттуда он объявил майору:

– Приготовь-ка что-нибудь на ужин. И будь добр, убей всех комаров в бараке.

Майор опрыскал все помещение средством против комаров. Затем он удалился на кухню. Вскоре в помещение проник запах жареного мяса, и было слышно, как на плите шипела сковорода. Готовя еду, майор Ремес мурлыкал бравурный марш. Через полчаса на столе в узкой части здания был накрыт ужин что надо: поджаренная ветчина, соленые огурцы, маринованный репчатый лук, свекла, несколько еще дымящихся колбасок и коробка с картофельным салатом.

Из напитков повар предложил простоквашу, а в завершение трапезы еще и чашечку чая.

– Цинга нам здесь не страшна, – отметил он.

Глава 4

Утром Ойва Юнтунен проснулся от запаха кофе и жареного бекона. Майор Ремес как раз накрывал на стол.

– Вставай, младший научный, завтрак готов, – разбудил майор товарища.

Ойва Юнтунен приподнялся в постели. Он погладил подбородок, на нем была длинная жесткая щетина. После тяжело проведенной ночи состояние было мерзкое.

– Доброе утро, майор. Не принесешь ли воды умыться, надо привести себя немного в порядок.

Глаза майора сверкнули. Мгновенье он сжимал свой огромный кулачище, пока не вспомнил, что обязанности помощника относятся именно к его нынешней компетенции. Он вышел на улицу, поднял из колодца ведро чистейшей воды, отнес на кухню и согрел на плите. Он налил нагревшейся воды в таз, взял в руки полотенце, мыло и бритвенные принадлежности младшего научного сотрудника и отнес все это в жилую часть. Ойва Юнтунен умылся, побрился и вытер лицо. Только после этого он устроился наслаждаться трапезой.

– Очень приличный завтрак, – похвалил он майора.

– Солдат должен все уметь, – довольно хмыкнул Ремес.

Ойва Юнтунен рассматривал неструганый стол лесорубов, за которым в течение многих лет ели и заполняли артельные книги счетов. Это было нелепое, грубо сколоченное из обрезных досок сооружение с торчащими во все стороны ржавыми шляпками гвоздей. Какой-то измеритель от нечего делать вырезал тупым лезвием ножа на столешнице свои инициалы и дату: "М.Т.1954. Anno domini".

Да, стол был уже старый.

– Нам нужно приобрести скатерть на стол. А то кусок в горло не лезет, – заявил Ойва Юнтунен.

Майор выхлебал кофе до последней капли и отправился выполнять распоряжение начальства. Сперва он подумывал сделать скатерть из своего банного полотенца, но понюхав его, сказал себе: "Отставить". В комнате для поваров были старые цветастые шторы. Майор сдернул одну из них, отрезал края и расстелил ткань на столе.

– Когда в следующий раз выберешься к людям, можешь купить еще постельного белья, –– давал цеу Ойва Юнтунен. Он вспоминал свою квартиру в Стокгольме. Ему казалось, что в этом пустом бараке нужно понаставить еще больше разной мебели, чтобы почувствовать себя человеком.

После завтрака мужчины отправились на улицу справить малую нужду. Заодно высвистели из леса Пятисотку и отдали ему остатки завтрака. Очень даже понравился лисенку бекон с поджаристой корочкой. В благодарность за угощение зверек оскалился и немного поворчал. Лесные робинзоны отметили, что у животных своеобразное понятие о застольном этикете.

Майор высказался в том смысле, что не пора ли действительно отправиться помыть для пробы немного золота. На нижнем склоне Куопсувары журчал маленький ручеек с болотистыми берегами, который через несколько километров впадал в реку Сиеттелейоки. Мужчины дошли с инструментами до ручейка, не шибко напоминавшего золотоносные участки на реках Лемменъйоки и Ивалойоки. Однако, по мнению Ойвы Юнтунена, и здесь для потехи можно было бы попытать счастья. Майор подумал, что этот Асикайнен действительно городской, раз надеется в такой тине найти золото. Оба берега ручья были заболочены, но тем не менее на дне просматривался отфильтрованный течением песок. Ойва Юнтунен забрел в воду и захватил лотком песка. Вода была холодной. Когда доморощенный старатель немного встряхнул песок, копируя киношных золотоискателей, то единственным следствием этого были песок и холодная вода, хлынувшие в сапог через голенище.

Майор скептически наблюдал с берега за мытьем золота.

– Не поискать ли ручей получше? Не стоит ковыряться в этой грязной канаве.

Однако Ойва Юнтунен промывал уже второй лоток. Майор ухмыльнулся:

– С таким же успехом можно искать золото в навозной куче.

Ойва Юнтунен бросил на майора колючий взгляд. Ему хотелось сказать, что он действительно выкопал золото из навозной кучи. Тридцать шесть килограммов! Однако он ничего, разумеется, не сказал, а забрел вниз по течению ручья за маленький поворот. Там он тайком насыпал в свой лоток шепотку золотого песка собственного изготовления и сверху набрал из ручья воды и песка.

И тем не менее намывать золото оказалось захватывающим занятием. Было интересно наблюдать, как понемногу частицы золота вымывались из песчаной массы и красиво укладывались на дне лотка. Когда в лотке оставалось всего чуть-чуть песка и красивый слой из золотых частиц, Ойва Юнтунен крикнул майору:

– Эй, фон Ройтерхольм, иди-ка сюда!

Майор лениво подошел. Ойва Юнтунен протянул ему свой лоток.

– Ну, что скажешь? Думаю, что это золото.

Сигарета выпала изо рта майора. Держа лоток дрожащими руками, он смотрел то на смесь из песка и золота, то на своего удачливого товарища. Он выбрался из ручья, осторожно поставил лоток на кочку и взял пальцами одну из самых крупных частиц. Он рассматривал крупицу золота вблизи, изучал ее, и было похоже, что блеск золота отразился в глубоких глазах майора: они засветились новым, немыслимым светом, стали излучать наводящий страх блеск золотой лихорадки. Майор взял находку приятеля в рот и прикусил ее. Крупица золота расплющилась между клыками Ремеса.

– Золото! Черт побери, это же настоящее лапландское золото!

Майор быстро и умело промыл драгоценный металл из остатков песка. С замиранием сердца он смотрел на добычу. По крайней мере десять или пятнадцать граммов чистого золота!

Ойва Юнтунен уложил золото в свой бумажник, в отделение для мелочи. Майор следил за его действиями, и в его глазах светились беспокойные огоньки золотой лихорадки.

Теперь уже майор взял лоток. Он ринулся в ручей, набрал полный лоток песка и камней и стал лихорадочно промывать. Ну а Ойва Юнтунен стоял на берегу. Он закурил и подумал, что вот теперь-то этот ручей наверняка устраивает майора.

Однако Ремесу не повезло. Несмотря на то что он ковырялся в ручье больше часа, замутив всю воду и передвинув лежавшие на дне камни, в его лотке не оказалось ни единой крупинки золота. Ойве Юнтунену стало жаль столь усердного приятеля. Он пообещал отдать майору часть своего золота, однако Ремес не желал принимать подарков, а заявил, что свое золото он намоет сам. Хотя сразу и не получилось, но ведь впереди еще лето и осень.

– В любом случае стоит остаться на этом ручье. Здесь должно быть много золота, раз уж тебе с первого раза привалило столько. Пойдем в барак и взвесим наше богатство, я купил в Киттиле почтовые весы. Завтра же начну строить желоба. С одним только лотком не стоит стараться, это требует просто немыслимого фарта.

Почтовые весы показали, что Ойва намыл шестнадцать граммов золота. Добыча была ссыпана в аптечный пузырек, в котором Ремес хранил таблетки на случай похмелья.

– Красота-то какая! – восхищался майор, рассматривая на свет золотой песок, лежавший на дне пузырька. Свет эффектно просачивался сквозь него. А если пузырек потрясти, то золотой песок так возбуждающе шуршал.

На следующий день майор разобрал в конюшне на части три стойла. Так он набрал множество широких балок, которые и перенес на берег ручья. Он свалил несколько молодых елей для опорных столбов и принялся сооружать желоб для промывания.

Ойва Юнтунен в строительстве золотого прииска особого участия не принимал. Он сидел на берегу и давал указания, время от времени удалялся в лес, где собирал для виду ягель, или уходил в барак вздремнуть.

Прииск, оборудованный майором, представлял собой нелепое сооружение огромного размера. Желоба общей длиной двадцать метров следовали по течению ручья. Майор построил их так, что на них можно было направить воду ручья в верхнем его течении. Вода унесла бы песок и мелкие камни, а золото, как более тяжелое, нежели песок и камни, осталось бы на дне желоба. Для большей надежности Ремес набил на дно желоба поперечные рейки, чтобы золото из-за сильного течения не вымылось обратно в ручей.

Майор хвастался, что сапер может построить что угодно, и даже прииск, если уж за этим дело станет. И действительно, никогда раньше он не мыл золото, но как-то раз увидел в музее под открытым небом, что на острове Сеурасари в Хельсинки, привезенный туда приисковый старательский желоб и теперь вот соорудил для себя такой же.

После недели напряженного труда прииск Ремеса был готов для ввода в эксплуатацию. С нетерпением Ремес стал метать песок со дна ручья на желоб. Когда желоб был наполовину наполнен, он открыл в верхнем течении заслонку и пустил воду. Ойва Юнтунен с интересом следил за тем, как вся эта махина будет действовать.

Майор Ремес за последнее время похудел и внешне изменился так, что стал похож как две капли воды на старателей старого времени. За всю неделю у него не было секунды помыться, одежда стала грязной, отросшая борода свалялась, в глазах его горел все тот же отсвет золотой лихорадки. От прежних золотоискателей его отличали разве что полевая форма и знаки отличия. Портупея и та была в грязи.

Вода с шумом пошла по желобу. Она буквально перекатывалась через песок, чтобы пробить себе дорогу вперед. Вода унесла песок и гравий, и лишь более крупные камни остались на дне желоба после того, как более мелкий песок был унесен течением. В двадцатиметровом желобе у золота было достаточно возможностей осесть на дно, прежде чем желоб заканчивался и выпускал воду с песком обратно в ручей.

Майор Ремес орудовал лопатой как сумасшедший. Шумела вода, летела грязь. Наверное, кубометр песка перемещался в течение часа на желоб, а оттуда уносился водой прочь. Время от времени майор подходил и заглядывал на дно желоба, проверяя, не появился ли там кусочек коренной скальной породы Лапландии, однако пока что ничего не было видно.

Когда на дне желоба осел самый тяжелый грунт, майор взял лоток и смыл остатки вручную. Он пересмотрел десятки ведер песка, но результат был неутешительный: ни крупицы золота прииск Ремесу пока что так и не принес. Старатель смахнул кровожадных комаров со своего опухшего лица, уставился подавленно на созданное им сооружение и глухо заворчал. Едва переставляя ноги, он доплелся до барака, где принялся готовить своему товарищу обед.

В руках майор держал широкий нож для разделки мяса. Ойва Юнтунен дремал на своей кровати начальника, такой аккуратный и расслабленный. Майор видел, как призывно пульсируют на его шее вены. Он погладил безжалостную сталь ножа, сжал его рукоять так, что суставы стали белыми, и принялся тонко нарезать колбасу. Младший научный сотрудник Асикайнен неукоснительно требовал, чтобы все было разложено на тарелке ровными тонкими ломтиками. Офицеру в услужении, бравому вояке без гроша в кармане, ничего не оставалось, кроме как слушаться своего хозяина.

– Вот так и окажешься на побегушках у всяких там собирателей ягеля, – ворчал майор, стараясь нарезать колбасу по возможности как любил Асикайнен.

Неудачные ломтики он откладывал в сторону, приберегая их для Пятисотки.

Глава 5

Майор Ремес вкалывал на прииске как раб, от зари до зари, день за днем. Он перелопатил берега ручья и его дно на десятки метров вокруг желоба, с которого вода смывала земляную массу в нижнее течение, образовав искусственную дельтовую отмель. В результате маленький ручей поменял на участке прииска свое русло. Борода у старателя отросла по грудь, он стал совсем грязным, руки покрылись мозолями. Глаза майора горели, как у хищника, который не одну неделю не знал даже запаха падали.

Однако это суровое старательство не принесло никаких результатов. Прииск не дал майору ни единой крупицы золота, даже частицы золотой пылинки.

Ойва Юнтунен же, напротив, был удачлив в своих делах. В конце июля у него было в двух стеклянных пузырьках уже, считай, полкилограмма золотого песка. И все в результате случайных промывок лотком. Майору это казалось непонятным. Судьба благосклонна к младшему сотруднику, однако смеется над человеком, который действительно старается.

Чтобы майор окончательно не свихнулся на почве золотоискательских неудач, Ойва Юнтунен отправил его в Пулью пополнять запасы продовольствия. Майор обернулся быстро, вернулся с увесистым рюкзаком за плечами, приготовил начальству вкусный обед и пошел прямиком на прииск забрасывать донный грунт ручья на желоб.

Ойва Юнтунен решил смилостивиться над своим старательным слугой-офицером. Украдкой он насыпал щепотку золотых крупиц на промывочный лоток майора, и когда незадачливый золотоискатель из последних сил продолжил промывать песок, фортуна в конце концов повернулась к нему лицом: он нашел золото! Непрерывное многонедельное перелопачивание наконец-то принесло результаты.

Ойва Юнтунен насыпал в песчаную смесь граммов пять золота. Он заключил с самим собой шутливое пари, сколько же этого золота окажется в пузырьке у майора.

Майор промыл песок несколько раз и был так внимателен, что на весах добыча потянула более четырех граммов. Ойва Юнтунен подумал, что в свое время на Клондайке майор, благодаря внимательности и жадности, стал бы богатейшим человеком. Майор подсчитал, что за свои сокровища он получил бы у ювелира более трехсот марок. Доход, с которого не нужно платить налоги, – отличное начало для карьеры удачливого старателя.

Ойва Юнтунен предложил майору съездить в Рованиеми продать золотой запас, ибо наличные подходили к концу. Нужно было закупить продовольствия и всякой всячины. Однако майор Ремес вошел во вкус копания и не хотел даже слышать о поездке в город. Майор подозревал, что пока он будет ездить, младший научный сотрудник Асикайнен накопает себе золота, а когда офицер в услужении вернется, драгоценное золотоносное дно ручья окажется уже выбрано, земля будет пуста и бесплодна... Так что нет причины тратить время ни на что другое, кроме как на яростное копание.

Ойва Юнтунен закончил свое показательное намывание золота и принялся собирать ягель: как-никак по собственной же легенде он был натуралистом и приехал в Лапландию "с ягелем в голове". Он срывал с песчаных участков светло-серый ягель, олений мох, собирал различные лишайники, березовые грибы трутовики, растущие на гнилой древесине пластинчатые грибы, причудливые капы и другие дары природы. Весь этот грязный исследовательский материал он притащил на рабочую половину барака, разложил образцы по нарам для просушки и по вечерам делал вид, что исключительно внимательно изучает свои находки. И действительно, там было на что полюбоваться, если рассматривать их очень близко да еще и принюхиваться к ним. У этих диковинных растений было интересное внутреннее строение, многие из них свились в причудливые лабиринты и спирали.

Изможденный золотоискательством майор находил увлечение приятеля странным. Он решил, что младший научный сотрудник Асикайнен по крайней мере говорил правду, рассказывая, что исследует ягели. Однако какой смысл заниматься такой ерундой, когда проходило лучшее для старательства время, приближалась осень, а благородный металл Лапландии еще ждал своего открывателя?

В начале августа Ойва Юнтунен повел с майором жесткий разговор:

– Дело сейчас обстоит так, что тебе необходимо отправиться в Рованиеми продать золото. Я все же твой работодатель.

– Отправляешь меня с глаз долой, а сам тем временем все золото выкопаешь, – сопротивлялся Ремес. – Дал бы уж и мне возможность.

Однако Ойва Юнтунен был непреклонен. Он сказал, что временно мытье золота нужно прекратить и реализовать уже найденное.

– Я оплачу дорогу и суточные. Однако прежде чем ты отправишься, напишешь мне расписку в получении золота. Я не сомневаюсь в твоей дворянской чести, но здесь моих целых полкило.

Майор написал расписку. Ойва дал ему две тысячи марок на дорогу и длинный список того, что необходимо купить. Майор отправился в путь с драгоценными пузырьками в карманах.

– Дай Пятисотке поесть, – уходя, напомнил он товарищу.

После ухода майора Ойва Юнтунен принялся переносить свое богатство из Потсурайсвары поближе к бараку в Куопсу. За бараком, на склоне горы, он обнаружил заброшенную лисью нору и отнес слитки туда. В норе было три отдельных выхода. Ойва спрятал в каждом ответвлении по слитку. Для надежности. Пространство вокруг норы было за многие годы так перекопано, что Ойве почти не пришлось заметать следы.

Со стороны за его действиями наблюдал Пятисотка. Когда все было закончено, Ойва отправился в барак, а лисенок принялся обнюхивать старую нору. Он окропил каждое ответвление мочой и набросал сверху мелкого песка. Так лисы обычно помечают свои захоронки.

Ойва Юнтунен изучал свою коллекцию ягеля. Ему было немного досадно, что он не получил мало-мальски приличного образования. Мог бы заодно диссертацию написать по этим самым ягелям, раз уж так совпало и времени предостаточно.

Майор Ремес доехал из Пулью до Рованиеми на почтовой машине. Там он расположился в отеле "Похьянхови". Войти туда оказалось, однако, не так просто, так как внешний вид майора не очень-то обрадовал портье. Ремес показал свой паспорт и постучал по своим петлицам так, что майорская звездочка звякнула. Одновременно он многозначительно щелкнул портупеей. Портье решил уступить. Он разместил Ремеса в самом конце коридора на верхнем этаже старого крыла отеля. Портье подумал, что оттуда не так будет доноситься вонь.

– С какой войны этот тип сюда добрался?.. Никак, с Восточного Тимора.

На следующий день с утра пораньше Ремес ринулся в ювелирный магазин Киандера. Ювелир взвесил золотой песок, которого оказалось ровно полкило. Намытое самим майором золото весило четыре целых и двести семь сотых грамма. Однако Киандер отметил, что это отнюдь не настоящее лапландское золото, а обогащенное промышленным способом. Из Намибии или, может быть, из Австралии.

– За лапландское золото я плачу сто десять марок за грамм, а это обычное золото высшей пробы. Красная цена ему шестьдесят марок за грамм.

Киандер пояснил, что у лапландского золота другой оттенок и профессионал может легко распознать его.

– Да что вы мне мозги вкручиваете, – возмутился майор. – Я сам его копал. Вот этими руками перелопатил несколько сот кубов земли.

Киандер спросил, с какой реки это золото, на что Ремес, разумеется, промолчал. Ювелир вытащил лупу и протянул драгоценный пузырек обратно.

– Можете предложить его и в других подобных магазинах, там вам скажут то же самое. Это промышленное золото, поверьте мне.

Майор Ремес запихал бутылочку с золотом обратно в карман своей полевой формы. Вернувшись в отель, он стал размышлять. Что-то тут было не так. Что за человек в конце концов этот младший научный сотрудник Асикайнен? Где он так легко добыл целых полкило этого золота, в то время как майору повезло собрать на своих сооружениях всего четыре несчастных грамма? Майор стал подозревать подвох.

Но с другой стороны, и его собственное золото ювелир назвал промышленным, а он-то ведь своими руками набросал его из ручья. По крайней мере уж это было незыблемо, как скала.

Во всяком случае, майор Ремес решил выяснить все об Асикайнене. Он позвонил в библиотеку университета Хельсинки и спросил, когда у младшего научного сотрудника Асикайнена заканчивается отпуск, не вышел ли тот еще на работу.

Ни в Хельсинкском университете, ни в его библиотеке ни о каком Асикайнене и слыхом не слыхивали. Майор медленно положил трубку. Да, подумал он, за всем этим стоит что-то чертовски хитрое. На память пришел автомобиль, взятый напрокат, который Ремес вернул в Киттилю. Он был оформлен на подложное имя. Фамилия какого-то Юнттинена или Юнтунена значилась в тех бумагах...

– Черт, я разберусь с этим младшим научным.

Майор вернулся к Киандеру и продал золото. Он получил за него около тридцати тысяч марок, хотя такса и была шестьдесят марок за грамм. Затем он накупил продуктов и разных вещей и прыгнул, наконец, в такси. Он был так разгорячен, что ему и в голову не пришло попьянствовать.

– Поезжай в Пулью. Я чертовски тороплюсь.

Таксист нажал педаль газа до упора. Турбодизель впрыскивал горячее топливо в шестицилиндровый двигатель, тяжелая машина неслась в Пулью так, что брызги летели во все стороны. Майор забросил рюкзак за спину и твердыми шагами отправился к Куопсуваре.

Глава 6

Майор Ремес отсчитал Ойве Юнтунену тридцать тысяч марок, за вычетом расходов на поездку в Рованиеми и купленных товаров. Он был настороже: как младший научный сотрудник отнесется к результатам сделки, которые оказались почти вдвое меньше расчетного?

Однако младший научный сотрудник спокойно пересчитал деньги и написал Ремесу расписку в их получении. Затем он запер деньги в ящике письменного стола начальника, положил ключ в нагрудный карман рубашки и плотно затянул "молнию".

Ремес подумал: "Или же он не знает, сколько стоит лапландское золото, или же он большой бандюга".

Ремес снова принялся намывать золото. Однако его никак не покидали сомнения. Как это возможно, чтобы в его желобе не было ни крупинки золота, в то время как лоток непрактичного библиотекаря прямо-таки желтел от благородного металла? По мнению Ремеса, несправедливость надо было устранить лишь упорным трудом, и вновь летела грязь.

У Ойвы Юнтунена появилась привычка приходить на берег ручья и беседовать с усердным золотоискателем о благотворности собирания ягеля. Он раскапывал прутом мох, и если случалось, что на конце палки оказывалось какое-либо особенное споровое растение, он препарировал его на куске бересты и объяснял взмокшему старателю, из каких элементов находка состояла. Майора это не интересовало, он с удовольствием послушал бы транзистор, но и такое общение, за неимением лучшего, хоть как-то скрашивало однообразное занятие. К тому же майор не знал, что лекции младшего научного сотрудника о ягелях были сплошной чепухой.

Время от времени Ойва Юнтунен захаживал к лисьей норе настрогать немного золота, которое он затем "намывал" на берегу ручья из песка.

Майор начал следить за приятелем. Почему младший научный сотрудник время от времени исчезал за бараком около старой лисьей норы? Что-то он там искал, и не только ягель.

В августе стало прохладнее. Комары умерили свой пыл, да и небо было уже не такое голубое, как во время июльской жары. Ойва Юнтунен решип, что в Лапландии наступает осень. Через пару месяцев выпадет снег, начнутся морозы.

– А что, может, хватит уже копать золото? Пора перебираться на зимние квартиры, – предложил он майору в один из прохладных дней.

Но Ремес не хотел даже слышать об этом.

– Теперь нужно копать, пока земля еще не промерзла и ручей не заледенел.

По мнению Ойвы Юнтунена, мыть золото можно было и весной, после ледохода. Между делом и перезимовали бы.

– Можешь сложить печку в бане, да и котел надо бы установить. В барак нужно привезти керосиновый обогреватель, сжиженный газ для освещения, на стены – обои. Холодильник бы неплохо завести, стереопроигрыватель... Надо, наверное, движок купить, чтобы было электричество.

Майор вонзил лопату в прибрежный галечник.

– Хорошо, что ты пианино да мягкую мебель не велишь приобрести!

Ойва Юнтунен вспомнил свою квартиру в Стокгольме. Там у него было белое пианино. А также прекрасный бар, своя сауна, выложенная бирюзовой плиткой ванная, ковры, в которых утопали ноги...

– Когда эти болота замерзнут, можно было бы на тракторе-вездеходе притащить сюда диван.

Этого Ремес проглотить уже не мог и возбужденно забасил:

– Послушай, Асикайнен. Ты никакой не младший научный сотрудник. Я выяснил. И ты даже не Асикайнен. Мне кажется, что ты просто бандит.

Ойва Юнтунен чуть было не свалился с кочки в ручей, так сильно он вздрогнул от голоса майора. Дрожащим голосом он забормотал:

– Что ты, фон Ройтерхольм, что ты такое городишь...

Майор выбрался из ручья и угрожающе надвинулся на Асикайнена. Теперь никаких сомнений не оставалось:

– То золото, которое ты мне дал, было промышленным. Майор разошелся:

– Боже праведный, ты заставил меня все лето копаться в этом проклятом ручье, а получил я за это всего несколько граммов!

И только теперь в голове майора Ремеса промелькнула догадка, ставшая разрешением всех летних проблем.

– Ты насыпал в эту грязь золота, чтобы у меня не пропало желание, чтобы мне нравилось всю дорогу быть тут твоим подручным! Да я убью тебя на этом самом месте!!

Ойва Юнтунен не стал ждать на берегу ручья, пока майор Ремес осуществит свою смертельную угрозу. Он взял ноги в руки. В панике он подумал, что теперь нужно срочно выбраться к людям, убежать от жаждущего его смерти майора. Или нет, не в село или в город...там его поджидает убийца-рецидивист Сиира... Куда же отсюда бежать? Запираться в бараке не имело смысла, взбешенный Ремес сорвет дверь с петель и забьет беглеца до смерти лопатой сразу же, как только ворвется внутрь.

Ойва Юнтунен бежал вверх по склону горы. Сзади было слышно пыхтение майора Ремеса. В руках у этого чернобородого, похудевшего от работы мужика была тяжелая лопата, а из глотки вырывался угрожающий крик:

– Ах ты сволочь, заставил меня попусту перекопать половину Лапландии!

В отчаянии Ойва Юнтунен попытался уладить дело. Он пообещал майору тысячу марок прибавки к жалованью, но однажды обманутый, Ремес уже не верил "младшему научному сотруднику". Он был ослеплен злобой и, как поднятый из берлоги сибирский медведь, жаждал крови.

Перед глазами у бегущего Ойвы Юнтунена проносились картины его никчемной жизни. Вспомнилось детство в Вехмерсалми, солнечные дни на покосе, деревенская лавчонка, затем первое дело, тюремный срок... и последние бесшабашные годы в Стокгольме. Он не хотел умирать, так много еще было не сделано, так много еще не познано и не распробовано. Он отчаянно думал, как спасти свою шкуру и вырваться из лап обезумевшего офицера.

Погоня быстро, как облава на зайца, продолжалась от ручья до склона горы, мимо барака, по плоскому склону. Ойва Юнтунен был моложе своего преследователя, бежал легко, однако ему не хватало выдержки профессионального солдата. Он сумел выиграть у озверевшего майора метров двести, однако у болтавшегося по тюрьмам да ресторанам Ойвы отсутствовала выносливость. На самом верху склона в груди стало покалывать.. Ойва Юнтунен боялся задохнуться. Однако он скорее бы умер, чем выдал клад Ремесу. Мстительно он поклялся, что не отдаст своему убийце те тридцать килограммов золота.

Беглец безутешно размышлял, что будь преследователь медведем, у него, Ойвы, имелся бы шанс спастись, забравшись на дерево. Но майор не медведь...

А может, стоит попытаться? Ойва Юнтунен старался присмотреть подходящее дерево, на которое можно было бы положиться. Гулкий топот майора, похоже, приближался –раздумывать было некогда. В один миг Ойва взобрался на первую попавшуюся толстую сосну.

Мальчишкой Ойва Юнтунен забирался на деревья у себя дома, в Вехмерсалми, как и принято у подростков. Говорят, чему в детстве научишься, то и в старости не забудешь. Ойва Юнтунен убедился, что эта народная мудрость права. В мгновенье ока он залез на могучую сосну. Только кора скрипела, когда бандит взлетал прямо к вершине. В тот же миг внизу послышалось тяжелое дыхание майора. Он бил лопатой по стволу так, что звенел склон горы.

Майор попытался забраться за беглецом на дерево, но, подобравшись довольно близко к нему, получил страшные удары по голове резиновым сапогом. Так он несколько раз падал с дерева, пока не понял, что до обидчика ему не добраться.

Ойва Юнтунен вздохнул. Пока что он спасен. Он закурил сигарету и пускал по ветру кольца из табачного дыма. Теперь нужно было успокоиться и что-нибудь придумать, чтобы и Ремес остыл.

Ойва Юнтунен разговаривал с находившимся внизу майором приятельским, доверительным тоном. Он ссылался на давнюю дружбу, на те недели, что прошли в согласии, на все, что у них было общего. Он вновь предложил повышение жалованья. Наконец, Ойва упомянул благородное происхождение майора:

– Не пристало дворянину загонять приятеля на дерево. Фон Ройтерхольмы в гробу перевернутся, если узнают, что ты намерен сделать со мной.

Майор заявил, что он не из благородных. И не чувствовал он никакой жалости.

– Если ты немедленно не расскажешь мне, где прячешь золото, то я свалю сосну.

Ойва Юнтунен задумался. Он сидел на макушке высоченной сосны. Если она рухнет, ему придется худо. Шутка ли, падать с высоты в три раза большей, чем тюремная стена. Но с другой стороны, когда подумаешь о трех двенадцатикилограммовых слитках золота в ближайшей лисьей норе... Ойва Юнтунен демонстративно дымил в сторону майора и бросил несколько шишек в его направлении. Это решило дело.

Майор принес из барака пилу и топор и, наклонившись, начал пилить дерево.

Ойва Юнтунен пустился во все тяжкие. Он успокаивал майора, уламывал и умолял. Он пытался говорить как можно мягче:

– Подумай, Суло! У нас же с тобой есть Пятисотка. Разве тебе не жалко, что невинный лисенок останется без меня сиротой?

Майор был неумолим. Пила зловеще визжала возле корней. Временами Ремес останавливался, чтобы вытереть пот с лица.

– Дерево упадет, если не будет золота.

Ойва Юнтунен скрипнул зубами и подумал, что если суждено умереть, то тут уж ничего не поделаешь. Но золото он Ремесу все равно не отдаст. Через пятнадцать минут дерево начало покачиваться. Снизу послышался последний ультиматум:

– Скоро упадет! Так и не признаешься?

В ответ Ойва стянул с одной ноги сапог и с треском шваркнул по спине Ремеса. Путь переговоров был, таким образом, пройден до конца. Майор решительно провел еще несколько раз пилой и начал опрокидывать массивный ствол.

Ойва Юнтунен смотрел, куда завалится сосна, выбирая подходящее для приземления место. Он запросто мог расшибиться в лепешку: вершина горы повсюду была каменистой, покрытой лишь тонким слоем ягеля. Теперь у "специалиста по ягелям" была возможность познакомиться с этим растением как никогда близко. Как знать, может, последний раз в жизни.

Наконец, огромная сосна начала медленно наклоняться. Она несколько раз выпрямлялась, как будто набирая скорость падения, однако когда майор с выпученными глазами толкнул дерево, оно стало стремительно падать. Вместе с Ойвой Юнтуненом.

Красивым было падение этого лесного великана! Со стороны пня послышался хруст многовекового основания. Крупный ствол наклонился сначала медленно, с достоинством. Густые ветви зашумели.

Шум падения превратился в ветер, от которого на глазах Ойвы Юнтунена выступили слезы. Он решил не отступать до самого конца.

Какое-то мгновенье Ойва Юнтунен испытывал смертельное наслаждение, падая вместе с грохочущим гигантом вниз, на склон горы. Из его горла вырвался страстный крик, который не был предсмертным воплем или просьбой о помощи, а скорее означал "врешь, не возьмешь". Казалось, что вся эта северная местность опрокинулась, Куопсувара перевернулась, Юха-Вайнан Ма стала небесным сводом, а затем весь белый свет померк в глазах несчастного бандита. Ойва отлетел на несколько десятков метров вниз по склону горы, как будто его с силой выбросило из катапульты. С треском огромная сосна легла на землю. Над девственным лесом вновь повисла тишина.

Майор Ремес устало уселся на пне. Он закрыл мозолистыми руками свое потное лицо. Он повалил самое большое в жизни дерево и тем самым впервые в своей жизни убил человека.

Откуда-то со склона горы на место прибежал встревоженный Пятисотка. Он без страха помчался к безжизненному телу Ойвы Юнтунена, обнюхал лежащего на земле несчастного, лизнул своим красным языком ухо профессионального преступника и, наконец, сдавленно визгнул. Потом он посмотрел своими серьезными глазами в направлении майора Ремеса. Майор отвернулся от взгляда лисенка, тяжело встал и пошел к жертве. Ворча, Пятисотка убежал из-под ног майора в лес.

Глава 7

Едва держась на ногах, майор Ремес склонился над товарищем. Тот лежал бездыханный, не подавая никаких признаков жизни.

Майор Ремес глубоко раскаивался. Да, он действительно убил человека. Как же такое стало возможным?

Ойва Юнтунен лежал, свернувшись, будто зародыш в утробе матери, между двух кочек ягеля. Комары сразу же принялись пить кровь на безжизненном лице жертвы. С точки зрения комаров, не было никакого различия, жив этот человек или нет, главное, что кровь была свежей. Майор Ремес согнал комаров с лица товарища. Он тяжело вздохнул.

– О Боже праведный.

Майор Ремес пощупал пульс Ойвы, однако сам он еще не остыл и потому так и не понял, бьется сердце или нет. Майор встал на четвереньки рядом с Ойвой Юнтуненом, принюхался к ноздрям. Он вынужден был признать, что тот больше не дышал. Из одной ноздри на верхнюю губу стекло немного ярко-красной крови.

Мокрым от пота носовым платком Ремес вытер кровь, уложил Ойву поудобнее и принялся делать искусственное дыхание изо рта в рот. Он энергично нагнетал кислород в легкие Ойвы под таким давлением, что этого хватило бы на несколько воздушных шаров. В то же время он делал массаж сердца. Его действия были настолько энергичными, что если сердце и остановилось, то оно должно было вновь начать перекачивать кровь, если вообще хотело удержаться в груди своего владельца.

Стремительное растирание и шумное искусственное дыхание продолжалось минут пять. Затем майор отметил, что покойник стал оживать. Изо рта Ойвы Юнтунена вырвался своеобразный вздох, и его сердце начало встревоженно биться. Майор Ремес немного понаблюдал за воскрешением из мертвых, снова изменил позу раненого и, наконец, счастливо вздохнул и закурил.

– Слава Богу. Ожил, чертяка.

Майор притащил из барака старые сани, на которых возили воду. Их полозья выбивали искры из скалы, когда Ремес мчался с ними на место убийства. Со всей возможной осторожностью он погрузил бесчувственного товарища на сани и отвез его в барак. Майор бережно уложил Ойву Юнтунена на кровать начальника и укрыл его.

– Жилистый тип, надо сказать.

Майор положил на лоб больного влажное полотенце и взбил подушку помягче. Он снял с товарища сапоги и расстегнул на нем рубашку. Руки пострадавшего майор на всякий случай сложил на груди крест-накрест. Ойва Юнтунен не приходил в сознание до утра. Все это время майор был на грани отчаяния. Он без конца разговаривал сам с собой, раскаивался и молился, чтобы его товарищ остался жив. Он несколько раз пытался даже изобразить что-то похожее на плач, однако ничего из этого не вышло. Слезные протоки у майора заросли наглухо давным-давно.

Утром, после бессонной ночи, Ремес сварил крепкого мясного бульона и накормил им больного с такой нежностью, на какую только был способен. Он приоткрыл челюсти раненого и сцедил бульон в горло. Адамово яблоко рефлекторно двигалось, мясной бульон исчезал в желудке, и больной, таким образом, не терял необходимую организму влагу.

Майор поклялся себе, что если его приятель выживет, то он начнет новую, лучшую жизнь. А если умрет, то сразу же после того, как похоронит несчастного, сам сведет счеты с жизнью. Он не хотел унижаться перед военным трибуналом, выслушивая обвинения в убийстве. Самым разумным было, по мнению майора, осенить себя крестным знамением, а затем застрелиться. Или повеситься, раз уж оружия на руках не было.

В полдень до блуждающего сознания Ойвы Юнтунена стали доноситься нерешительные монологи Ремеса, в которых он рассуждал о новой, лучшей жизни или, в зависимости от ситуации, о самоубийстве. Для ушей Ойвы эти речи звучали исключительно покаянно. Рычащий преследователь превратился в нежную сиделку, беспрестанно изливавшую свои душевные муки. Ойва Юнтунен мог с удовлетворением отметить, что сражение закончилось, и он все-таки остался в живых и в какой-то степени оказался победителем.

На всякий случай Ойва Юнтунен решил не открывать глаза. Никакой надобности немедленно восставать из мертвых теперь не было. Куда разумнее наблюдать за ситуацией и только после этого, в общем и целом, приходить в сознание.

Судя по бормотанию майора, Ойва смог вскоре заключить, что он пролежал в избе без сознания со вчерашнего дня. Однако насколько серьезно он ранен?

Все тело немилосердно болело, однако шевеление пальцами ног и рук особой боли не вызывало. Руки-ноги целы, позвоночник по крайней мере не поврежден. И шейные позвонки не смещены, потому как уши у Ойвы Юнтунена шевелились, как и прежде.

Ойва Юнтунен хорошо помнил падение дерева. Это было прекрасное ощущение – головокружительный полет прямо в объятия смерти... Затем ужасный треск и грохот. Такое обычному преступнику не часто приходится переживать в жизни. Ойва Юнтунен мог занести в книгу своих воспоминаний, которая и так уже была внушительной, это событие как одно из самых удивительных.

Майор Ремес не очень-то напоминал дорогого доктора. Несмотря на благие намерения, он скорее смахивал на прямого и сурового фельдшера, да в такой степени, что после каждой процедуры больной чувствовал себя еще хуже. Больше всего раненому было противно кормление, которое происходило через каждые несколько часов. Ойве Юнтунену хотелось перекусить майору Ремесу пальцы, когда тот вливал ложкой мясной бульон ему в рот, но он не мог этого сделать, ибо должен был быть без сознания.

Чтобы освободить себя от этих процедур, Ойва Юнтунен решил прийти в сознание. Он покряхтел и открыл глаза.

Сидевший на корточках возле кровати Ремес безмерно обрадовался пробуждению товарища. В приливе восторга он чуть было не хлопнул больного по плечу. Послышался грохот: это камень, лежавший на сердце майора тяжелым грузом, с шумом упал на пол барака.

Ойва Юнтунен присел. Тело болело, в голове шумело. Может быть, несколько ребер сломаны? А так все указывало в основном на повреждения внутренних органов.

Майор Ремес начал словоохотливо просить прощения. Он заливался соловьем насчет своей жестокости и твердого решения начать новую жизнь. Он пытался всхлипывать, сжимал руки и давал всяческие обещания. Он приносил Ойве Юнтунену свежую воду, проветривал барак и убивал комаров.

– Спасибо за заботу. Однако золота я тебе не дам. Лучше умру, но золото – мое.

Майор спросил, нельзя ли ему, раз уж приятель пришел в сознание, отправиться в село за врачом.

Ойва Юнтунен с ужасом отверг эту мысль. Врача только здесь и не хватало! Он знал, что если сюда придет врач, начнется заполнение бесчисленных бланков. Записали бы имя, дату рождения, место жительства, личный идентификационный номер и группу крови... Профессиональному преступнику никак нельзя подвергать себя такой страшной опасности.

– Скажи, кто ты? – попросил Ремес.

Ойва Юнтунен задумался. Ремес знал, кто он такой, больше не имело смысла играть роль друга природы и исследователя ягелей. Он сказал, что зовут его Ойва Юнтунен, профессия – преступник. Здесь, в Лапландии, у него действительно припрятано кое-какое золотишко. Он забрался в такую глушь подальше от своих подельников, которые должны тем временем выйти на свободу. Он высказал надежду, что майор поймет его. Ремес был счастлив, что ему не придется идти в деревню и объяснять, что здесь случилось. Обоюдное доверие было восстановлено. Мужчины перешли снова на ты, раз уж теперь и новые имена появились.

– Ойва!

– Суло!

С этого времени в бараке на Куопсуваре больше ни упоминались ни фон Ройтерхольм, ни младший научный сотрудник Асикайнен. Жизнь в бараке стала теперь на удивление приятной.

Мужчины договорились, что заработная плата Ремеса будет увеличена на тысячу марок в месяц. Затем они решили приготовиться к зиме, и для этого Ремес отправился в Киттилю. Для закупки месячного провианта и снаряжения Ойва Юнтунен дал майору пять тысяч марок. Перед уходом заботливый Ремес приготовил больному поесть и посоветовал:

– Ты только не утруждай себя слишком. В твоем положении нужно отдыхать, чтобы набраться сил.

Через три дня майор вернулся на тракторе-вездеходе, доверху нагруженном всякой всячиной. Майор оказался исключительным снабженцем и не забыл ничего важного. Даже для Пятисотки он купил несколько банок собачьей еды и роскошную искусственную кость.

– Думаю, лисенку это понравится.

Пока майор ездил за продуктами, Ойва Юнтунен быстро пошел на поправку, а когда Ремес привез купленную в аптеке мазь от синяков и болеутоляющие таблетки, бинты "Идеал" и растирания, он стал поправляться еще быстрее.

Вечером, когда майор зажег огонь в очаге и они сидели, прихлебывая чай из цветов шиповника, Ремес произнес:

– Позвонил жене в Испанию. Говорит, что очень ей там нравится.

Ойва пристально смотрел на огонь, минутку помолчал, затем ответил:

– И нам теперь не на что жаловаться.

– Это все благодаря тебе, Ойва.

Глава 8

Проводя вечера у теплой печки в бараке лесорубов, лесные робинзоны наслаждались вкусной едой, играли в игру, называющуюся миилу и отдаленно напоминающую нарды, и рассказывали друг другу разные истории. Беседы стали более жизнерадостными, поскольку приятелям не нужно было скрывать друг от друга свое прошлое.

В один из таких вечеров майор спросил у Ойвы Юнтунена:

– Так ты действительно бандит, настоящий преступник?

– Я бандит: Кроме того, профессиональный преступник. Хотя я иногда бывал и в университетской библиотеке. Снимал копии с трудов по криминалистике. Это для нашего брата просто клад.

Майору было интересно узнать, из-за чего Ойва Юнтунен пошел по кривой дорожке.

– Дома условия, должно быть, были скверные?

– Все думают, что у преступников всегда трудное детство и молодость. Обычно так и есть, но не в моем случае. У нас, в Вехмерсалми, не страдали от плохих семейных условий, да и приятелей, которые могли бы дурно влиять на меня, там не было. Напротив. У нас дома все было хорошо.

Жили бедно, конечно, но не особенно, если сравнить с соседями. Дома – тишь да гладь да божья благодать. Мать пекла хлеб из белой муки, а отец ловил сетями ряпушку. В школе учитель хвалил и ставил хорошие отметки. Действительно не на что было жаловаться. Единственное, что мне в хозяйстве не нравилось, так это работать. Честно говоря, я всегда был какой-то ленивый.

Майор согласно кивнул.

– После армии не хотелось домой возвращаться, пришлось бы сеять хлеб и кормить скотину. Это отнюдь не радовало. Я попытался устроиться в Хельсинки помощником кладовщика. Тем временем умерла мать. Я подумывал эмигрировать в Австралию, двоюродный брат оттуда писал и очень хвалил тамошние заработки. Я заказал уже в австралийском посольства в Дании бланки для эмигрантов и чуть не улетел на другую сторону шарика. Однако, к счастью, от двоюродного брата пришло письмо, в котором он описывал, как там приходится вкалывать. Я задумался и решил остаться в Финляндии. И никогда не раскаивался в своем решении. Видел бы ты двоюродного брата сейчас. Ему еще только сорок, но вены повылезали, как у марафонца. У него повреждения костей, каждая косточка изношена. Он просто трудоголик. Позапрошлым летом, когда он был в Финляндии, мы сходили к массажисту. Он кричал, как будто его убивают, так эти кости болели. Работая кладовщиком, я крал сварочные трансформаторы и продавал их в Похьянма. На этом сделал приличные деньги и получил год тюрьмы. В это время умер отец. К счастью, успел умереть до вынесения приговора: останься он жив, ему было бы стыдно. Когда я вышел из тюрьмы, то решил, что не буду даже пытаться работать. Честный труд, по-моему, крайне неприятен. Кажется унизительным делать работу, за которую другой человек еще и платит. К тому же работа изнуряет. Мне всегда было жалко трудоголиков.

– Наверное, напрасно спрашивать, но есть ли у тебя совесть?

– Совесть никогда не мучила меня. Мне украсть, что два пальца обоссать. Конечно, у вдовы какой или там алкаша я последние гроши брать не стану, но не потому, что мне жалко этих бедолаг, а скорее потому, что им самим негде взять. Совсем спокойно я мог бы унести у убитой горем вдовы все ее наследство, и такое я проделывал. В Кераве я увел у одной бабы обстановку целого зала. Антиквариат, хорошо его продал. За то дело я до сих пор не попался, да и наказать меня не могут, потому что истек срок давности, а старуха померла уже. Не смогла забрать мебель с собой в могилу и она. Я и впрямь сукин сын, ну и что с того? Может быть, это смахивает на бахвальство, эта жестокость, но профессиональный преступник обречен, если будет после каждого дела вновь убеждать себя в том, что он жесток. Так и отчаяться можно. Нужно быть жестоким и плохим изначально, такое уж у нас, преступников, ремесло. На том стою.

Майору было интересно узнать мнение Ойвы Юнтунена о тюрьмах. Разве повторные наказания не должны направить преступника на истинный путь?

– Больше десятка раз я отсидел в тюрьме. Нужно признать, что время отсидки – обратная сторона этой профессии. Если бы преступник время от времени не оказывался в тюрьме, то это было бы действительно мечтой, а не профессией. Скрываться, как вот теперь я здесь в лесу, это еще ничего, но тюрьма мне так и не понравилась. В первое время это был просто ад, и я несколько раз подумывал о том, чтобы добывать себе хлеб чем-нибудь другим. Кажется, что заключенного низводят до уровня животного. Гремят тяжелые металлические двери, коридоры резонируют, и никуда нельзя пойти. Сам не можешь решать ничего, все заранее определено. Если хочешь поговорить с кем-нибудь, то каждый раз одна и та же песня: братва не может говорить ни о чем другом, как о бабах и выпивке, планах побега и своих подвигах. Я, в свою очередь, никогда не горел желанием вспоминать свои проделки. Я не хочу, чтобы мои методы работы стали известны. Иногда хочется поговорить, например, о политике или обществе, об искусствах, но тюремная братва в этом ничего не смыслит. Жизнь в тюрьме мрачная и одинокая. Иногда я думал, что если бы мог выбирать, то я с большим удовольствием пошел бы работать, чем в тюрьму.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? – спросил майор Ремес.

– Нет. Насилие, по-моему, грубо и низменно. Я встречал мужиков, которые стреляли в людей, поили их ядом, перерезали шейные артерии, разбивали головы кирпичом. У меня бывали такие сокамерники. Все они одним миром мазаны. Сидеть в тюрьме с убийцами действительно тоскливо. Я не встретил ни одного веселого убийцы. Выпив, и убийца может быть чуть приятнее, но в тюрьме они все трезвые. С ними каши не сваришь.

Ойва Юнтунен вспомнил коммерц-техника Сииру.

– Однажды я познакомился с очень жестоким мужиком, одним коммерц-техником. Он убийца-рецидивист, убил, наверное, несколько человек. Зовут Сиира. Я определил его грабануть золото, это он умел. От него я тут теперь прячусь. По-моему, неразумно делиться добычей с таким зверем.

Ойва Юнтунен поведал майору об убийце-рецидивисте Сиире. Он рассказал, что Сиира вскоре выйдет из тюрьмы на свободу, а может быть, даже вышел и ищет теперь подельника.

– Вообще, убийцы народ тупой. Однако у этого чертяки ум есть. Этим он и опасен.

– В бизнесе всегда стараются зря не рисковать, в преступном же мире рискуют совершенно бездумно, совершают ненужные преступления, жадничают, транжирят и пьют. Поэтому тюрьмы переполняются непрофессиональным сбродом. Появилась система, которая, собственно, совсем не была бы нужна, если бы преступники действовали умнее. Если бы преступники меньше рисковали по-глупому, тюрьмы бы пустовали. Но это в теории, а на практике, конечно, преступность вырастет сразу же, как только исчезнет риск быть задержанным. Число преступников увеличилось бы в несколько раз... и я думаю, что большинство людей стали бы совершать преступления. Значит, и добычи стало бы меньше, если бы бандитских шаек стало больше. В результате возник бы хаос, когда нечего будет грабить. Преступность задохнулась бы в силу собственной невозможности. Красиво звучит, как по-твоему, Ремес?

– Ты об этом размышлял в тюрьме?

– С точки зрения общества, нынешняя система, разумеется, лучше, потому что власти контролируют количество преступников, их популяцию. Это вроде как осенняя охота на лосей. Представь-ка, Ремес, что преступники – это те же лоси. Сколько лосей осенью отстреливают в Финляндии?

– Ну, наверное, тысяч пятьдесят-шестьдесят.

– Допустим. Повреждения подроста, ДТП с лосями и потери урожая остаются в приемлемых размерах, если каждый год отстреливают шестьдесят тысяч лосей. Тем самым в живых оставшимся лосям гарантируется достаточное жизненное пространство. В результате мы имеем хорошую лосятину и мир в стране. Тем же занимаются полиция и судьи. Ежегодно задерживается, скажем, ну, две тысячи преступников и отправляется в тюрьмы. Методы более приличные, преступников не забивают так, как лосей, но цель та же. Лишние лоси оказываются в супе, лишние бандиты – в тюрьме. Часть популяции должна всегда быть вне пастбища. Так просто действует общество.

Ойва Юнтунен пристально смотрел на огонь, и его губы дрогнули в слабой улыбке.

– Я в какой-то степени нетипичное явление, потому что шесть лет уже не был в тюрьме. Я, собственно, очень сильно истощаю пастбища. Так что мне нужно следить, чтобы сохранялось равновесие, хотя я еще и на свободе. Несколько месяцев назад я отправил одного приятеля, некоего Сутинена по прозвищу Крутой Удар, обратно в тюрьму. И Сииру тоже надо бы как-нибудь убрать с дороги. Таким образом, количество сидящих в тюрьме и находящихся на свободе преступников оставалось бы постоянным. Этого Сииру, конечно, сложно уделать. Но пока мы здесь, есть время все обдумать. Может быть, потом, будущим летом, я уеду обратно в Стокгольм.

– У тебя в Стокгольме своя квартира?

– Да еще какая! Как-нибудь устроим там праздник, когда здесь все уладим. У меня дар устраивать праздники.

Ойва Юнтунен описал квартиру рядом с Хумлегордом. Он рассказал, с кем ему довелось общаться: он был хорошо знаком с некоторыми известными артистами, знал художников и редакторов, чиновников и бизнесменов, попов и торговцев порнографией, морских капитанов и наркодельцов... а также одного верзилу, Стиккана, который занимается сутенерством, вымогательством и тому подобными делами и к тому же непринужденный джентльмен.

– Когда будешь в следующий раз в Киттиле, отправь мое письмо Стиккану. Нехорошо совсем забывать старых приятелей.

Воспоминания о Хумлегорде настроили Ойву Юнтунена на грустный лад. Он посмотрел на стены и мебель неприветливого барака лесорубов. Да, здесь, конечно, не сияющий Стокгольм.

– Эту избушку нужно отремонтировать еще до прихода зимы. Ты можешь съездить прикупить строительных материалов. Наведем здесь марафет.

Глава 9

Ойва Юнтунен составил план ремонта барака в Куопсуваре. Нужно было отделать панелями узкую часть избушки, обновить полы и, вообще, подправить все углы. Майор Ремес составил калькуляцию и вывел, что строительные материалы, включая заработную плату и доставку, обошлись бы в пятьдесят тысяч марок. У Ойвы Юнтунена столько наличных денег не было. Теперь нужно было сходить к лисьей норе и настрогать золота.

Ойва Юнтунен обдумывал ситуацию. Майору он ни в коем случае не хотел раскрывать свою захоронку, но как он может сходить туда незаметно? Кто мог поручиться, что Ремес не унесет не моргнув глазом золотые слитки у товарища, если узнает, где они находятся?

– Ты не веришь слову офицера?

Ойва Юнтунен не верил. Самым надежным было бы, чтобы Ремес посидел взаперти, а Ойва тем временем покопался в лисьей норе.

– Послушай, Ремес. А что, если примешься готовить для себя камеру? Такую снаружи запирающуюся каморку, где ты будешь сидеть в то время, пока я хожу к золотой захоронке. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Майор понимал.

– Черт побери, Юнтунен. Я на твое награбленное добро не зарюсь.

– А вот раньше зарился. Даже хотел убить.

Про себя майору пришлось признать, что у Ойвы Юнтунена есть причины ему не доверять. И он принялся строить себе тюрьму.

Будку решили соорудить в углу конюшни лесопункта. Там были стойла для десяти лошадей. В другом конце можно было оградить для этой специальной камеры пространство, занимаемое двумя стойлами. Туда к тому же вела наружная дверь, и в том месте в конюшне не было ни единого окна, только отверстие для выбрасывания навоза.

Ойва Юнтунен попробовал дверь. Она производила впечатление прочной, но для верности он приказал майору навалиться на нее изнутри, дабы проверить, выдержит ли она майорово давление.

– Попробуй выставить дверь!

Ремес грохотал в конюшне. Дверь качалась, но не поддавалась.

– Попробуй со всей силы! Представь, что это дверь бара!

Майор кричал, что теперь уж до смешного дело дошло, однако приложил все силы, чтобы выбраться наружу. Ему это удалось. Дверь распахнулась, скоба со свистом вылетела из косяка далеко во двор, и майор вслед за дверью свалился к ногам Ойвы Юнтунена.

– Не выдержала, черт. Ну и дубина же я, – удивлялся он своему достижению.

Приятели договорились, что замок и петли дверей нужно обновить так, чтобы майор никак не мог через дверь выбраться из конюшни.

Майор предложил простенок в конюшне сделать из досок стойла, однако Ойва Юнтунен покачал головой.

– Тебя дощатая стенка не удержит. Нужно сделать из бревен.

Майор заметил, что срубить такой простенок займет несколько дней. Но Ойва Юнтунен ответил, что время у них есть.

– Так что отправляйся валить лес. У тебя это получается.

Так было положено начало строительству тюрьмы. Майор делал сруб для простенка, а Ойва Юнтунен сидел в яслях, разговаривая о том о сем и покуривая.

– Скажи-ка, Ремес, для чего ты взял отпуск? Ты что, действительно намерен защищать докторскую по технике?

– Я –– алкаш. Допился на службе дальше некуда.

Ойва Юнтунен сказал, что нечто подобное он уже подозревал. Потому как поездки до населенных мест занимали у майора столько времени. И рожа у Ремеса была типичной рожей любителя огненного напитка.

– Такая уж жизнь наша гарнизонная. Я лет десять пью померанцевую, можно сказать, не просыхая. А здесь уже сколько дней и ни в одном глазу. Кажется, в такой глухой завязке я не был с тех пор, как получил капитана. Как это давно было, дорогой мой Ойва. Хотя нет, два года назад я был трезвехонек одиннадцать суток. Тогда у меня прорвало аппендикс, а жена не хотела носить мне померанцевую в больницу, как я ей ни угрожал. Эта Ирмели такая упрямая.

– Может быть, твоя жена думала, что выпивка не очень-то полезна, когда оперируют живот, – предположил Ойва Юнтунен.

– Да все в этом мире для здоровья неполезное. Но что правда, то правда: когда не пьешь, то тело становится как-то легче обычного. Сил больше, двигаешься порезвее.

Майор плотно посадил бревно на шип, примерил на него следующее и продолжил свой рассказ:

– Собственно говоря, я из-за службы-то и спился. Много там у нас разной хреновины... Работа накапливается, в основном это бумажная работа и в конечном итоге совершенно бесполезная. Я за свою военную службу переложил этой бумаги из одной пачки в другую не один килограмм. Как только подготовишь одну бумагу, перепишешь ее начисто и отправишь, то на ее место приходят две или три новые, которые нужно прочитать, высказать точку зрения, распланировать, блядь, и по ним всем составить новые бумаги и отправить что куда. В финской армии этих пустых бумаг летают миллионы. Их перевозят по почте, рассыльные их доставляют, телефонограммы принимаются и отправляются, памятки составляются, одна бумага уходит на север, другая на восток, журнал входящих и исходящих документов заполняется... печати ставятся, подписи рисуются. Эти бумаги, как комары, черт возьми: одного убил – на его место появляется пять новых. Как только одну бумагу скомкаешь и выбросишь в мусорную корзину, то вскоре ее запрашивают в пяти письмах. Я пришел к такому выводу, что как комаров всех не перебить, так и эти бумаги не перечитать.

– А потом ко всему этому еще и полковник выебывается. Ну как от такой жизни не вылакать бутылочку-другую померанцевой. Частенько я уже с утра опорожнял первый бутылек. Такая вот жизнь у нашего брата была. Водка и бумаги, да выебывание, и опять водка.

Ойва Юнтунен заметил, что в Куопсуваре не нужно выпивать, потому что бумаг-то нет.

– Вот именно. Если бы функции вооруженных сил выполнялись на подрядной основе, я бы нипочем не запил. Я такой мужик, что добьюсь всего. Всю работу командира батальона я бы мог сделать за два месяца по подряду. Там не очень-то было бы когда выпивать.

Ремес притащил внутрь очередное бревно. Он обтесал его так, чтобы оно точно легло сверху на нижнее.

– Мне кажется, что если начнется война, то в этой тюрьме посидит не один человек. Я к тому, что не совсем пустое это дело.

Ойва Юнтунен думал, что вряд ли во время войны этой тюрьме в Куопсуваре нашлось бы какое применение. Не пройдет ли третья мировая война все-таки на территории Центральной Европы, США и СССР?

– Именно эта Куопсувара и Юха-Вайнан Ма станут театром военных действий, если война начнется, – словно угадал его мысли майор. – На краю Куопсу будет ракетная установка или как минимум тяжелая батарея противовоздушной обороны. На Юха-Вайнан Ма построят противотанковые надолбы, а здесь, в нашем бараке, разместится какой-нибудь штаб. Там, на месте золотого прииска, развернется кровопролитное танковое сражение. Такая эта местность.

Майор увлеченно обтесывал бревно.

– Да и за этой бревенчатой стенкой будет сидеть какой-нибудь американец, норвежец, итальянец... или же русский, киргиз, тунгус. Возможностей навалом. Сюда можно заключить дезертиров или военнопленных. Там, за конюшней, будут казнить военных преступников. Военно-полевой суд будет заседать в узкой части барака и выносить смертные приговоры. Или, может быть, сюда посадят мародеров, или дезертиров-самострелов, или сумасшедших. Если бои затянутся и будут кровопролитными и тяжелыми, психов прибавится. При тяжелых сражениях из подразделения в батальон может набраться примерно взвод душевнобольных. Их было бы и больше, но как правило, самые сумасшедшие погибают.

Плотницким карандашом майор оживленно чертил карты на светлой поверхности бревна.

– Варшавский Договор придет сюда, в Куопсувару, с востока, примерно со стороны Мурманска, Печенги и Саллы, вдоль этой стрелки они придут. Через Репокайру по новой дороге Кекконена до Покки и оттуда в Пулью, а потом – сюда. А теперь войска Атлантического союза! Они повалят с запада через горный массив Кели по дороге на Нарвик, через Швецию, и с другой стороны, через Скибонию до Кясиварси, и оттуда по дороге – сюда: Финны поднимутся из Соданкюли через Йесио и Китгилю тоже сюда. Это моя идея, во время военных учений это было опробовано и хорошо все вышло. Ты же помнишь те учения? Да, ты же дрался на "чертовом поле" в Потсурайсваре с теми парнями-минометчиками. Отлично справился, нужно признать.

Когда будка через несколько дней была готова, мужчины смогли убедиться, что она хороша и прочна. Майор отделывал тюрьму, закрывая досками отверстие для выбрасывания навоза, однако, по мнению Ойвы Юнтунена, обшивка была недостаточно крепкой.

– Отверстие нужно забрать решеткой. Когда будешь в селе, купи полуторадюймовой арматуры периодического профиля и мощные пробои.

Майор с отвращением посмотрел на отверстие.

– Не будешь же ты утверждать, что я стану через такое говно выбираться наружу! – вспылил он.

Однако Ойва Юнтунен не сдавался.

– Страсть к золоту заставит человека пробраться и через более узкое отверстие. Я требую непременно установить на него решетку. Тебя сетка для кур не удержит. И тяжелые петли наружной двери, и чертовски огромный висячий замок. И чтобы никаких запасных ключей, как понимаешь.

Майор зло посмотрел на своего товарища, но спорить не стал. Он внес в список покупок замки и решетку. На следующее утро Ойва Юнтунен дал Ремесу пачку банкнот и велел не скупиться:

– Купи все самое лучшее. Дрянные панели я не приму.

Оставшись один, Ойва Юнтунен высвистел из леса Пятисотку. Когда лисенок появился во дворе лесопункта, Ойва бросил ему купленную Ремесом искусственную кость. Мгновение лисенок недоверчиво обнюхивал ее, но затем убедился в ее притягательности и взял кость в зубы. С искусственной костью в пасти Пятисотка радостно бросился в лес. Его хвост красиво развевался на осеннем ветру.

Глава 10

Из Киттили майор Ремес отправил в Стокгольм Стиккану телеграмму. Он наговорил текст в соответствии с тем, что написал Ойва Юнтунен: "Привет, Стиккан! Я на некоторое время ложусь на дно в одном потайном месте. Присматривай за Сиирой, если его выпустят из Лонгхольмена. Передай проституткам страстный привет от старого Ойвы Юнтунена".

Ремес занес в свою записную книжку номер телефона и адрес Стиккана. Визитная карточка Стиккана, которую Ойва дал ему в качестве памятки, поведала о том, что мужичок владел в Стокгольме фирмой "Мэннишюр ок ливет Аб". Она торговала видеокассетами, иллюстрированными изданиями, занималась концертным и туристическим бизнесом, а также специализировалась на финских саунах и массаже. Майор полагал, что неплохо было бы познакомиться с этим Стикканом, уж больно интересными делами он занимается.

Затем майор позвонил жене в Испанию, и ему пришлось выслушать, что ее финансы поют романсы. Он отправил в Испанию полторы тысячи марок из денег Ойвы Юнтунена. Совесть на это дело никак не среагировала. Он позвонил также младшей дочери и услышал, что она на прошлой неделе обвенчалась. Майор и ей отправил Ойвиных денег, и тоже без малейшего угрызения совести. В графе для сообщений на бланке банковского перевода он написал: "С этого момента рассчитывай только на свои. С приветом. Папка".

Майор Ремес проехал на пилораму Киттили. Он накупил кучу строганых панелей, разных досок и планок. В скобяных и лакокрасочных магазинах он приобрел другие нужные при ремонте товары, как то: обои, краски, гвозди и решетки, прочные петли и огромный висячий замок для дверей конюшенной тюрьмы.

К вечеру он добрался до туристического отеля "Левитунтури", где решил поесть и попить. Он напился, как и в прежние времена, и поссорился с какими-то хельсинкскими пацифистами из профобъединения. В результате майор помахал своими огрубевшими кулаками, а это, в свою очередь, вызвало сильный шум и гам, звон стекла и женский визг. К месту скандала не замедлила прибыть полиция. Добившись запрета посещать ресторан, Ремес был водворен в кутузку Киттили, где и провел унылую ночь. Он проснулся утром продрогший, на бетонном полу, во время снятия показаний признал себя виновным во всем возможном, был оштрафован, затем сел в такси, которое помчалось прямиком в Пулью. Хмельного вояку поджидал там груз со строительными товарами. Ему казалось благом, что он возвращается в Куопсувару, хотя и там тоже была кутузка.

"Водка не для меня... те, кому можно пить, ее не пьют, однако мы, кому ее нельзя пить, пьем. Как это все так устроено?" – думал он, раскаиваясь, когда такси въезжало в Пулью. На прицепе трактора похмельный Ремес дотрясся из Пулью до Куопсувары, время от времени блевал желчью, вытирал влажные глаза и чувствовал себя лучше. Наконец мучительная дорога осталась позади, Ремес разгрузил товары и заплатил грузчикам. Сам он, покачиваясь, отправился докладывать Ойве Юнтунену.

Втихомолку майор Ремес принялся устанавливать решетку на отверстии для выбрасывания навоза в конюшне. Слесарной ножовкой он отпилил от арматуры подходящего размера прутья, которые установил на место с помощью крепких пробоев. На склонах горы стоял ужасный гул, когда похмельный офицер строил для себя тюрьму. Выполнив работу, Ойва Юнтунен испытал прочность решетки метровой длины березовым поленом. От сухой березы только искры летели, когда она попадала по стали. Металл выдержал. С внутренней стороны решетки майор застеклил отверстие, чтобы в кутузке зимой не было слишком холодно. В завершение к дверям конюшни приделали шурупами крепкие петли, а также огромный висячий замок. Когда кутузка была готова, Ойва Юнтунен принес из сарая старого сена в стойло и предложил майору лечь. Затем закрыл наружную дверь и положил ключи в карман. Если бы у Ремеса и были запасные ключи, он бы не мог ими воспользоваться, так как замок висел снаружи.

Ойва Юнтунен сходил к лисьей норе за золотом. Вскоре он вернулся, убедился через отверстие для навоза, что майор надежно заперт, и отнес золото в барак. Он не спешил выпустить своего товарища: ведь по тому, как долго он находился в заточении, Ремес мог бы определить, на каком удалении находится золотой клад Ойвы. Тут Ойва не хотел оказывать своему товарищу никакой услуги. Он шлепнулся на начальническую кровать полежать, да и проспал, наверное, часа два. Только после этого он выпустил майора из тюрьмы. Ремес протирал глаза: он тоже проспал все время своего ареста.

Совместными усилиями обработали золото. Крупные куски благородного металла раскрошили на мелкие частицы и частицы покрупнее, которые затем заботливо собрали в бутылочку. Сначала на почтовых весах взвесили пустую бутылку, а затем вместе с золотом. Так получили истинный вес золота. На этот раз Ойва набрал неполных шестьсот граммов, примерно на тридцать пять тысяч марок. Ойва закрыл золото в шкаф кассира и хорошенько припрятал ключи.

– Золото можно продать Киандеру попозже. Теперь же принимайся за ремонт, – сказал Ойва Юнтунен Ремесу.

Пару недель майор приколачивал деревянные панели на стены и потолок начальнической половины. В кухне и поварской комнате он оклеил стены красивыми обоями в цветочек. Ойва Юнтунен участия в строительных работах не принимал, а ограничился тем, что давал цеу и весело беседовал. Когда обшивали потолок, он усердно жаловался, что ему пришлось поддерживать панели: один майор с этой работой не справился бы.

Ослепительно белые панели очень украсили барак. В котле для бани грелась вода для мытья, каменка призывно шипела, когда на нее плескали воду. Когда на пол барака был постелен ковер с восточным орнаментом, на окна повешены красивые занавески, на кровати расстелены пружинные матрацы и новые простыни в синюю клетку, барак очень сильно стал напоминать человеческое жилье. В конюшне вырабатывал электроэнергию дизельный генератор. На стоявшей во дворе сосне установили фонарь, а в помещениях майор повсюду развесил светильники. На дровяную плиту поставили двухконфорочную электроплиту, сердито пыхтевшие конфорки которой быстро готовили майорское варево.

В конце сентября Ойва Юнтунен отправил майора в Рованиеми продать золото и закупить дополнительно товаров. Теперь, когда в Куопсуваре провели электричество, можно было покупать всякие нужные в домашнем хозяйстве бытовые приборы и машины.

– Прежде всего нужно купить стереосистему и видео, –инструктировал майора Ойва Юнтунен. – Телевизор купи обязательно с дистанционным управлением. Не мелочись, купи самое лучшее из того, что есть.

В Рованиеми майор продал золото Киандеру, получил тридцать пять тысяч марок и по привычке устроился в отеле "Похьянхови". Приняв душ, майор отправился по магазинам. Впервые в жизни он чувствовал себя богатым человеком.

Обуреваемый жаждой покупок, майор выбирал радиоприемники, примерял спортивные костюмы, и все, что он приобретал, было высшего качества. Даже финский нож, который он повесил на пояс, был с рукояткой из карельской березы и лезвием из лучшей стали. Видео и телевизоры были с дистанционным управлением, а проигрыватели и магнитофоны – сплошь автоматическими "хай-фай". Майор покупал пачками пластинки и кассеты, большей частью с маршевой музыкой и роком. Он купил парочку видеокассет на военные темы, для Ойвы Юнтунена "Эммануэль", а для себя – "Черную Эммануэль".

Для себя майор прикупил и горный мопед, который, как он считал, пригодится ему для поездок на рыбалку. Увлажнитель воздуха также был важным приобретением, не говоря уже о телескопе и барометре. В книжном магазине он набрал стопку дорогих романов в красивых обложках, не забыв при этом сборник псалмов и Календарь рыболова на следующий год.

В перерывах майор Ремес заглядывал в ресторан выпить.

Ойве Юнтунену Ремес думал приобрести водяной матрац с термостатом, но затем отказался от затеи из-за сложностей со сборкой и правил энергонадзора. Зато он приобрел тренажерный велосипед и штангу с дисками во избежание подстерегающей в зимнее время вялости. Небольшая электродрель и электрофреза, похоже, тоже нужны, как и кухонный комбайн, в котором можно было взбивать, перемешивать, перемалывать, измельчать и крошить. Две пары слаломных лыж с палками и ботинками Ремес, разумеется, тоже приобрел. Электронная телевизионная приставка, в которой король обезьян сражался со слонами, перешла к майору, как и утюг и цифровой карманный калькулятор.

Время от времени нужно было забежать и в кабак.

Майор купил не глядя также фарфоровый сервиз на двенадцать персон и хрустальные рюмки. Столовые приборы были, разумеется, из серебра, подсвечники – из золота. У Киандера ему повезло отхватить две покрытые серебром ночные вазы. Мышеловки должны были быть из хромированной жести.

Вечером, посмотрев два раза "Черную Эммануэль", Ремес надумал позвонить в Стокгольм Стиккану. Ему удалось дозвониться, передать привет от Ойвы и заказать в Лапландию двух проституток. Майор пообещал оставить у портье "Похьянхови" денег на дорожные расходы и письменные указания, чтобы женщины без сложностей смогли добраться от Рованиеми до места. Он предупредил Стиккана, чтобы тот ни в коем случае не проболтался о том, где прячется Ойва Юнтунен. Стиккан пообещал уладить женский вопрос в кратчайший срок. Совсем уж сразу гостей, однако, не стоило ожидать, так как в это время года у проституток в Стокгольме пик сезона и готовых отправиться в дорогу женщин не так легко найти. Кроме того, Стиккан не хотел отправлять своему многолетнему другу и его товарищу всякую шваль, если уж путана заказывается из самой Швеции.

– Нужны ли чулки в сеточку, черные лифчики и туфли на каблуках? – интересовался Стиккан. Майор ответил, что, вне сомнения, женщины должны взять с собой весь необходимый реквизит.

– А плетки и прочее такое? Наручники и эластичные маски?

Майор ответил, что по крайней мере наручники не нужны, но нижнее белье очень даже может быть из черного кружева, да и красные подвязки для чулок надо не забыть.

Стиккан все внимательно записал.

– Да, еще небольшая информация для Ойвы. Коммерц-техник Хеммо Сиира освобожден из тюрьмы Лонгхольмен две недели тому назад. Бродит здесь озабоченный и купил, говорят, пистолет. Так что вот так.

Майор Ремес погулял в Рованиеми еще два дня, истратил уйму денег и забыл про все на свете. Когда он, наконец, вернулся с огромным грузом в Куопсувару, Ойва Юнтунен немного пожурил его за опоздание. Однако относительно затрат он не стал майора чихвостить, а эффектно бросил:

– У нас не экономят.

Майор истопил баню и помыл Ойве Юнтунену спину. Затем он смутно стал припоминать, что созванивался со Стикканом.

– Говорят, этот Хеммо Сиира теперь на свободе. Ойва Юнтунен окаменел.

– Сиира!

Но у мужчин был другой повод задуматься, потому как на улице залаяли служебные собаки. Произошло что-то важное.

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Для старой саамки Наски Мошникофф день 8 октября начался как обычно: она встала, сварила утренний кофе, накрошила в кружку кусок деликатесного лапландского сыра, затем вышла помочиться возле дома. Ночью выпал снег, так что небольшая избушка, едва ли больше детских игрушечных домиков, которые строят для детей на юге Финляндии, была красиво укутана белым одеялом. Да и драной крыши больше не видно. Летом ураган прошелся над селением Севеттиярви, где жили православные саамы, и свалил с ног Наску, когда та ходила за дровами. Досталось и крыше, но Наска намеревалась основательно заделать ее будущим летом. Противно было, когда вода капала прямо в ноги ее кровати. Особенно ненавидел протекающие крыши древний лохматый кот Наски. Он имел обыкновение спать у Наски в ногах и никак не мог привыкнуть к постоянной сырости.

Наска вспомнила, что сегодня ей должно исполниться девяносто лет, если сейчас восьмой день октября месяца'.

И это так и было, потому что с Покрова Пресвятой Богородицы прошла ровно неделя, и то знала Наска, что день этот был первым днем октября. По своей вере Наска была православная, как и все эвакуированные из Печенги саамы (После Второй мировой войны область Печенги (Петсамо) была возвращена СССР). Не однажды она принимала участие в крестном ходе и миллионы раз за свою жизнь перекрестила лоб.

Наска зажгла перед самой почитаемой домашней иконой лампадку и немного поговорила со святым Димитрием. Через Димитрия она поблагодарила Господа за отпущенные ей дни жизни и за то, что ее дети всегда были довольно крепкие и с честью живут в этом мире. С того времени как младший оставил дом, прошло уже пятьдесят лет.

За судьбу Киурели, своего мужа, она все еще не могла поблагодарить Бога. Киурели Мошникофф был насильно взят на царскую службу и отправлен на войну, а куда, того Наске никто не удосужился сказать. Наска не помнила уже, как та война и называлась, куда мужа все-таки взяли, и где его продержали, и откуда никогда не пришло о нем никакого известия. Поглотила ли та война Киурели, или же заблудился он в этом огромном мире, кто знает. В памяти у Наски сохранилось о Киурели только то, что он был так-то хорош, только иногда поколачивал ее. И все же Наска предпочла бы оставить Киурели при себе: как-никак тяжело растить детей без отца.

Наска загасила лампаду перед иконой и принялась одеваться. Затем она вышла из дому, смела с крыльца и с тропинки во дворе только что выпавший снег, принесла пару охапок дров в избу. Своему коту, по кличке Ермак, она дала поесть. Затем старуха решила сварить за-ради праздничка суп из оленины. Мясо стоило дороже, чем рыба, но Наска не была прижимистой:

– Человеку только раз в жизни исполняется девяносто лет.

Именинница принарядилась, словно к обедне, и тут во дворе появились две машины. Такого не было уже несколько месяцев.

"Царица Небесная! Никак, приехали забирать меня, старую, в Инари, в богадельню?" – мелькнуло в голове у Наски. Она спешно причесала свои редкие волосы и вышла на порог навстречу приехавшим. Нужно быть ласковой, чтобы гости не стали опять говорить о переезде в дом для престарелых. Вот еще выдумали, срываться с родного гнезда –в девяносто лет!

– Добро пожаловать, гости дорогие, – поприветствовала приехавших испуганная Наска. Делегацию возглавлял начальник службы социальной защиты коммуны. Так-то, по мнению Наски, хороший парень, но всегда у него какое-нибудь неприятное дело к ней. Когда нужно заполнить налоговую декларацию, когда писать заявление на помощь или опекунство. Как будто в жизни человека и так мало неприятностей.

Руководитель социальной службы Хемминки Юрьеля направился со своей свитой в дом. Среди сопровождавших его были заведующая больничным отделением дома для престарелых Синикка Ханнуксела, редактор газеты "Народ Лапландии" Ээвертти Тулппио, писавший под псевдонимом "Эверди", и ученый-фольклорист Сакари Пуоли-Тиитто. Ученый притащил в избу магнитофон, у редактора были фотоаппарат и вспышка, у медсестры теплый плед, а у заведующего социальным отделом – букет цветов. Хемминки Юрьеля протянул цветы Наске Мошникофф и вежливо поклонился.

– Будьте счастливы! Старейшей саамке Финляндии –наши поздравления и самые лучшие пожелания.

Редактор Тулппио подтвердил, что действительно во всей стране не нашлось ни одного саама старше девяноста лет.

В голове у него уже возник броский заголовок: "Есть еще порох в пороховницах!' В гостях у старейшей саамки Финляндии".

– Заодно нужно выяснить, не являешься ли ты, Наска, старейшей в мире саамкой! Вот это был бы гвоздь номера: "Наска Мошникофф – старейшая из живущих в мире саамок".

Наска развернула букет. "Где же они цветочки-то нашли в октябре месяце?" – с удивлением подумала она.

– Да что вы, милые, Господь с вами. Что ваши жены скажут, когда узнают, что вы из дому мне цветы принесли, –разволновалась именинница.

Наску успокоили: что вы, мол, цветы куплены в киоске. Заведующая отделением укрыла старуху теплым пледом и усадила ее в кресло. Цветы она намеревалась поставить в вазу, но поскольку в доме таковой не оказалось, она сунула их в жестяной двухлитровый бидончик для молока, который поставила на край плиты. Через некоторое время вода в нем закипела так, что хижина заполнилась пьянящим ароматом цветов. Наска это заметила, переставила бидончик с плиты на пол и заодно вспомнила, что нужно помешать варившуюся оленину. Через час суп был готов. Старуха подсчитала количество гостей. Глубоких тарелок было всего три, сама она могла бы поесть из мелкой, ей было все равно. Нужно бы незаметно помыть Ермакову плошку, тогда все гости могли бы поесть супа из глубоких тарелок.

Однако сначала выпили праздничного кофе. Наска разлила кофе в чашки, велела макать в кофе булочки и угощаться сыром. После кофе глава социальной службы и редактор закурили. В груди у Наски что-то засвистело, однако она пыталась вести себя так, словно табачный дым ей совершенно не мешал. Этим людям не стоит жаловаться на астму. Если такую глупость сотворить, они увезут ее с собой. Похожим образом и Киурели в свое время увезли. Всегда в таких случаях наверняка знали: либо на войну, либо в больницу. Эти поездки добром для человека не заканчивались.

Фольклорист включил магнитофон и подпихнул микрофон ко рту Наски. Старуху эта дурная болванка раздражала. Вот шалопуты, прямо в рот тычут, прости Господи! Но что тут попишешь? Делать нечего, пришлось вспоминать.

Гости наперебой стали подзуживать Наску рассказать о прошлом. Они смеялись и говорили, что это важно. Пленки поместили бы в архив, и после этого кто угодно мог бы приходить слушать и записывать их в университете. Когда Наска спросила, для чего это делается, ей ответили, что так положено. Мол, нельзя, чтобы люди забывали свои традиции.

– Спросите у молодых, они лучше помнят, – попыталась увильнуть Наска, однако и это не помогло. Старики помнят больше, сказали ей, а на земле их становится все меньше... Наске, конечно, по этому поводу не стоит волноваться, успокоили ее гости, но на всякий случай, чтобы ничего не оказалось "во мраке могильных холмов", как поэтично выразился фольклорист Пуоли-Тиитто.

Ну, раз такое дело, Наска стала вспоминать. Она рассказала о детстве, проведенном в деревне Суоникюля в Печенге, вспомнила молодость и зрелые годы. Там, где память подводила, она несла отсебятину. Когда стали спрашивать о временах Печенгского православного монастыря, то Наска сказала, что была там в услужении сразу же после того, как забрали на войну ее Киурели, и что ее младшенький, которому скоро исполнится уже шестьдесят, от игумена того самого монастыря. Исследователь традиций быстрехонько выключил магнитофон. Перешли на другие темы.

Между тем Наске повезло незаметно спрятать под юбкой плошку ее кота Ермака. Старуха вышла во двор к колодцу будто бы за водой, а сама быстро сполоснула котову плошку и с чистой посудиной вернулась в дом. Суп из оленины кипел, Наска накрыла на стол и еще полчаса вспоминала и наговаривала на магнитофон старые байки о Печенге. Затем сели обедать.

После еды фольклорист Пуоли-Тиитто стал вытягивать из Наски, что она знала о тех войнах, которые ей довелось пережить. Старуха помнила четыре или даже пять войн. Это сочли за уникальное достижение. Редактор Тулппио щелкал фотоаппаратом, время от времени просил героиню дня выйти во двор, и Наску сфотографировали сидящей на крылечке, поднимающей из колодца ведро с водой и стоящей перед дровяником с охапкой дров в руках. Все единодушно согласились с тем, что двор старухи саамки просто-напросто романтичен. Фольклорист брал то одну, то другую вещь и спрашивал, что это за штука и для чего она служила в хозяйстве саамов. В дровянике Наска помахала перед носом фольклориста тупым топором и сказала:

– Записывай, сынок. Это топор. Им мы, саамы, колем дрова.

Все это стало утомлять Наску. Уже смеркалось, а старухе все еще не удалось вздремнуть, как у нее было заведено. Очень хотелось плюхнуться на кровать, но она не осмеливалась сделать это, иначе гости сочли бы ее старой и дряхлой. Зевалось, конечно, но тут ничего не попишешь.

Медсестра обратила внимание на щелкающие зубные протезы Наски. Она попросила показать их ей, прополоскала и посмотрела на свет.

– Вам, бабушка, обязательно выправят новый протез, если поедете со мной. В доме для престарелых сделают слепки, и в Рованиеми мы вам закажем получше. Коммуна это оплатит.

– Да они еще ничего, с мясом-то справляются, –– воспротивилась Наска, сжав беззубые челюсти. – Дайте-ка сюда. Это еще немцы мне сделали.

Тут Наске пришлось рассказывать еще и историю этих протезов. Они были изготовлены во время последней войны. Зубной врач из альпийских стрелков отлил протезы для старухи саамки еще до наступления русских1. Они до сих пор не сломались. Немного раздражали десны, но, однако, гниющие зубы не пришлось вырывать.

Глава социального отдела встал и начал говорить:

– Ну что ж, пора нам, как говорится, и честь знать, а то скоро совсем стемнеет. А напоследок мы в честь праздника прокатим тебя, Наска, в церковь! Что это за праздник, если никакой увеселительной прогулки не будет? Медсестра, помогите Наске сесть в машину. Вещи заберем попозже, а кот (здесь заведующий отделом социальной защиты понизил голос)... его нужно прикончить.

Наска стала сопротивляться. На сегодня она от гостей уже достаточно поимела всякого веселья и ни в какую такую увеселительную поездку отправляться не желала. Мол, спасибо вам за все, люди добрые, цветочки свои можете забрать, нечего им тут в темноте...

Однако мужчины нежно, но крепко схватили Наску, легко отнесли ее в машину. Медсестра собрала кое-какие пожитки. Ермак замяукал во дворе, Наска заплакала. Она вырывалась, пока были силы, однако с такой оравой молодых и здоровых справиться не могла. С одной стороны от нее сидела медсестра, с другой – глава службы социальной защиты. Редактор Тулппио завел свою машину, фольклорист – свою. Наска брыкалась на заднем сиденье изо всех сил.

– Ведь и этот старый хрыч Юлппе дома может сидеть, а он старше меня на пять лет! –– вопила Наска. –– И котика-то одного бросили на улице...

Заведующий отделом социальной защиты занервничал. Он бросил Ермака в машину. Двери захлопнулись, фольклорист нажал на газ...

– Нехорошо, бабушка, так вести себя, – укоряла заведующая отделением.

Она пыталась гладить кота, который шипел на руках у Наски. Заведующий отделом социальной защиты прикрикнул на фольклориста Пуоли-Тиитто:

– Да поезжай уже! Так мы и ночью не доберемся до Инари. Ну и облезает же этот чертов кот.

Ему хотелось добавить, что еще и от этой старой перечницы ему прямо в нос воняет нужником: бабка-то теперь, наверное, и не моется почти. Заведующий отделом социальной защиты закурил. В груди у Наски опять засвистело, однако старуха отдалась на милость тех, кто ее держал, не отказываясь в то же время от мысли сбежать с этой увеселительной прогулки тотчас же, как только представится возможность. Она прекрасно понимала, что это было оформлением "опеки". Так нынче господа говорят, если хотят посадить человека под замок.

Когда выехали на так называемую "дорогу Кааманена", фольклорист Пуоли-Тиитто остановил машину и сказал, что ему нужно отлить. Заведующему отделом социальной защиты захотелось сделать то же самое, и как только он выбрался из машины, Ермак воспользовался моментом и нырнул из машины в темный лес. Медсестра бросилась за котом, пыталась приманить его, но темная чащоба молчала. Вскоре на место прибыл также редактор Тулппио, который, как только узнал, в чем дело, тоже принялся опорожнять мочевой пузырь. Зеленые глаза Ермака блеснули из глубины леса.

Бабка Наска очнулась и заметила, что она одна в машине. Сообразив, что теперь у нее есть возможность взять ноги в руки и бежать, старуха не замедлила ею воспользоваться. Она успела прихватить с собой только плед. Как умный человек, она не стала хлопать дверью машины, а выскользнула тихонько в лес на ту же сторону, где мужчины справляли нужду. На другом краю дороги аукала медсестра Ханнуксела, пытаясь поймать кота. Наска бежала под защиту темных деревьев и, пригнувшись, осталась там стоять. Через мгновенье она услышала рядом с собой приглушенное мурлыканье. Ермак нашел ее. Он терся о голенище резинового сапога Наски.

Когда исчезновение Наски обнаружилось, на дороге поднялся большой шум. Сначала все обвиняли в происшедшем друг друга, затем стали кричать в сторону леса.

– Наска, Наска! Будь умницей, иди в машину!

Наска не хотела быть умницей. Она сидела в лесу на корточках и держала на руках кота. Заведующий отделом социальной защиты принялся угрожать с дороги:

– Если ты немедленно не вернешься в машину, то мы... мы... этого... придем и заберем тебя!

Все, однако, были обуты в полуботинки, и никто не горел желанием торить дорогу в темном снежном лесу. Заведующий отделом социальной защиты пытался уломать редактора Тулппио остаться на месте, пока другие доберутся до ближайшего села и поднимут тревогу, однако Тулппио не счел себя обязанным заниматься старухой, которую бросили представители власти. Он чертовски торопился сделать для своей газеты смачный репортаж о происшедшем. В голове созрел заголовок: "Старейшая в мире саамка брошена в лесу на произвол судьбы".

Вскоре все уже осипли от крика и решили махнуть на бабку рукой. Когда машины уехали, Наска с котом выбралась на дорогу. Она решила пойти пешком домой, в Севеттиярви. Пути туда было несколько десятков километров – за пару дней вполне можно добраться. Дома она перво-наперво истопила бы печь, сварила бы кофе и легла бы спать. Двери она закрыла бы на замок и хорошенько выспалась бы.

– Ну что, Ермак, пойдем, пока не замерзли.

Глава 2

Наску Мошникофф ожидало тяжелое испытание. Это не шутка: остаться одной посреди зимней тундры, когда ты одинокая женщина, да еще девяностолетняя. Когда ветер усиливается и ночь наступает.

Коту пришлось еще туже. Он тоже был старый, почти двадцати лет – по кошачьим меркам более чем преклонный возраст. К тому же на Ермака давила не только старость, но и вялый образ жизни. Последние годы он провел на кровати, в ногах у Наски, а мурлыканье физических сил не прибавляет.

Наска погладила Ермака и затем опустила его на землю.

– Пойдем домой. Надо поторопиться, чтобы успеть уйти подальше, прежде чем они вернутся за нами.

Наска Мошникофф и ее кот Ермак брели по темной дороге несколько часов. Направление было на север, домой, в Севеттиярви. Однако в темноте Наска не заметила развилки на Севеттиярви. Она прошла погруженное в сон селенье Кааманен и продолжала идти в направлении Утсйоки. Впереди было двести километров пути по заледеневшей дороге, а в конце ее – дышащий холодом Ледовитый океан.

Впрочем, оно, пожалуй, вышло и к лучшему, так как здесь ее не стали бы искать, а шастали бы в лесах к югу от Кааманена.

Всю длинную ночь Наска и Ермак шли по пустынному шоссе. Морозные предрассветные сумерки окутали неприветливый край, похолодало. Но путники упорно шли на север. В полдень они перешли границу еловых лесов. Их обогнала парочка легковых автомобилей, в лицо Наске и в морду коту ударили ветер и леденящий снег. Оба уже проголодались, оба хотели спать, но нужно было продолжать путь. Присесть на обочину они не могли: так и замерзнуть недолго. Ермак не мурлыкал, что было плохим знаком. Дома он обычно мурлыкал как заведенный.

В тот день Наска и Ермак прошли по Северной дороге добрые три мили. Шаги у старухи саамки становились все короче. В среднем путь сокращался с каждым шагом на пятьдесят пять сантиметров. В тот день старуха сделала полмиллиона шагов. А кот! Если учесть, что шаг Ермака составлял максимум десять сантиметров и у котов вдвое больше лап, чем у саамов ног, то усталому коту пришлось в тот день шагнуть шесть миллионов раз. Какое уж тут мурлыканье! Однако Севеттиярви так и не было видно.

К вечеру с севера навстречу им двинулся огромный освещенный автобус. Наска уже валилась с ног и потому стала махать шоферу, чтобы тот остановился. Наску и Ермака забрали с ледяной трассы в теплый туристический автобус.

В салоне царил веселый шум. Автобус был полон немцев, ветеранов войны, бородатых мужиков, которые совершали свою ежегодную поездку по памятным для них местам финского Севера. В свое время они несли службу в немецкой дивизии альпийских стрелков, сражавшейся на печенгском направлении и в Салле. В конце войны они сожгли Лапландию. Теперь автобус шел из Норвегии, из Весисари. Маршрут пролегал через Репокайру до Пелтовуомы и Хетты, где можно было упиться пивом и переночевать на турбазе. Из Хетты путь пролегал дальше через Каресуандо в Швецию и Норвегию, а оттуда, в сильном похмелье, домой, в Федеративную Республику Германии.

Сначала старухе саамке было очень страшно, когда бородатые немцы пели и вовсю хохотали, однако поскольку ей ничего плохого не сделали, то она и успокоилась. Сидеть в теплом автобусе было блаженством. И Ермак вновь замурлыкал. Автобус шел на юг, то есть в неверном направлении, однако Наска уже не в состоянии была ни о чем размышлять.

Немцы пели старые солдатские песни. Старуху саамку фотографировали и просили исполнить что-нибудь свое. Наска петь не могла и заснула, кот последовал вскоре ее примеру.

Проспав часа два, Наска вдруг проснулась. Она стала выяснять, что это за местность. Уже приехали в Ивало?

Выяснилось, что Ивало проехали давным-давно. Скоро должны были подъехать к селу, которое называлось Пулью.

– Ой батюшки светы! – ужаснулась Наска и попросила остановиться.

На дороге немцы еще несколько раз сфотографировали ее, сверкая вспышками, а затем теплый туристический автобус шумно отправился дальше. Наска с Ермаком остались на шоссе одни. Они пошли по дороге, не зная, куда идут. Настроение отчего-то было очень плохое. Она не знала, в какой стороне находится Севеттиярви, хоть плачь.

За поворотом находилось небольшое село Пулью. Наска обрадовалась: не так уж все и страшно! Она робко постучалась в двери ближайшего дома и вошла в тепло.

Наска попросилась переночевать. Хозяева, мужчина и женщина, согласились. Хозяйская собака подошла обнюхивать Ермака, который устало шипел на нее. Коту дали молока, а Наске – супа. Старухе постелили в горнице, Ермак мурлыкал, а Наске снился тревожный сон о Киурели. Сон восстановил силы старухи. Утром она бодренько встала, быстро справила утренние дела и стала оживленно разговаривать с хозяевами. Во время утреннего кофе слушали радио: сводка погоды обещала метель в северных районах Лапландии. Наске стало страшновато. После сводки погоды последовало сообщение областного радио Лапландии о том, что старейшая в мире саамка Наска Мошникофф исчезла в Кааманене во время переезда из Севеттиярви в дом престарелых коммуны Инари. На поиски подняты пограничники и егеря из бригады в Соданкюле. Пока что поиски не увенчались успехом. Приметы пропавшей: невысокого роста, глаза карие, быстрая речь, на голове саамское женское праздничное украшение, вместе с ней кот, отзывающийся на имя Ермак. Возраст девяносто лет. Всех, кто что-либо знает о местонахождении этой старейшей в мире саамки, просят связаться с ближайшим представителем полиции.

Наска поблагодарила за кофе и собралась уходить, гоня перед собой Ермака. "Какой-то бродячий кот привязался", – объясняла она присутствие Ермака.

– Пора отправляться в дорогу, – пробормотала старуха и почти выбежала из дома.

Наска быстро выбралась из села. Она пошла на север, в сторону Пелтовуомы. Сразу же, как только село исчезло из виду, она бросилась в лес. Наска решила больше никогда не показываться на глаза людям. Теперь ее ищут уже с помощью военных! Это же уму непостижимо. Какое преступление она совершила, что за ней охотится целая армия?

Наска была уверена, что солдаты ищут ее не ради собственного удовольствия. Когда им дается такое задание и они найдут того, кого ищут, считай, что тот пропал. Так в свое время случилось с Киурели, и так было со многими другими. Часто схваченных казнили прямо на месте, некоторых доставляли сначала в тюрьму и убивали только после страшных мучений. Никому не вырваться из когтей армии, раз уж солдат отправили на это дело. Наска Мошникофф приняла твердое решение, что лучше она умрет в лесу, чем будет исколота солдатскими штыками.

– У них с собой еще и пограничные собаки... они нас сразу съедят, этакие звери. Ну и чудовища эти финны, –ворчала Наска, бредя на запад по величественной местности Исо Айхкиселькя. Шел снег, кот брел уже по брюхо в снегу. Поднималась метель, и кот это чувствовал. Он горестно мяукал, и Наске стало его жалко. Она подумала, что нужно идти, пока, черт побери, они могут идти, а там будет видно, где Пресвятая Богородица дарует вечный покой рабе Божией Наске и этой невинной твари Господней. Наска несколько раз со злостью перекрестилась.

В дружелюбном доме в Пулью дед с бабкой обсуждали, кто она в действительности, эта их странная ночная гостья. Они сравнили переданные по радио приметы с приметами старухи и решили, что скорее всего это и есть та самая пропавшая саамка. Особенно подозрительным казалось то, что у старухи был с собой старый кот. Обычно странники не берут с собой домашних животных, вряд ли даже и православные саамы. Бабка же сказала, что где-то она слышала историю, как один мужик странствовал по городам и весям с зайцем, но тут совсем другой случай.

– Заяц – это еще туда-сюда, но кот?! Не позвонить ли нам в Киттилю?

Так власти Киттили узнали об исчезнувшей старухе. Поиски незамедлительно были переориентированы на окрестности села Пулью. Самолеты и вертолеты использовать было нельзя из-за метели, но военных перебросили из Кааманена в Пулью. В поисках участвовали те же самые солдаты срочной службы, которые летом под крики майора Ремеса бегали по окрестностям Потсурайсвары, Сиеттеле и Юха-Вайнан Ма. Возвращение в эти глухие заснеженные места егерей особенно не обрадовало. Никто не верил, что почти столетняя старуха выживет в таких условиях.

Одна из поисковых групп вышла на барак в Куопсуваре. Из бани лесопункта выскочили двое голых мужиков в клубах пара, один помоложе и худощавее, а второй поплотнее и посолиднее, да еще и громко кричавший. Мужчины встретили гостей без особой радости. Им не понравилось, что группа останется в бараке на ночь. Когда мужчина постарше и поголосистее оделся, оказалось, что он был офицером в звании майора. А раз майор приказал, то лейтенанту осталось только построить свое подразделение и быстрехонько убраться прямо в снежную мглу.

Поиски были прекращены ввиду их безрезультатности. В подавленном настроении подразделения притопали в Пулью, где их погрузили в армейские грузовики-вездеходы и отправили в Соданкюлю.

Наска Мошникофф обогнула Сиеттелеселькю и оказалась в Юха-Вайнан Ма. Она несла Ермака на плечах, так как кот не мог больше брести по глубокому снегу. Жирный старый котяра весил изрядно, но была от него и польза, так как его лохматая теплая шерстка излечивала от ревматизма. К вою пурги примешивалось тихое мурлыканье Ермака.

Добравшись до южного склона Юха-Вайнан Ма, сквозь пургу Наска увидела вдали на болоте несколько солдат, которые тащили за собой кережу – саамские санки. Старуха быстро рухнула в сугроб, подождала, пока солдаты пройдут мимо нее по болоту. Наске не хотелось сдаваться на милость армии. Лучше было бы даже умереть. Хватит того, что Киурели в свое время убили. Нет уж, теперь у них не выйдет!

Глава 3

Ойва Юнтунен и майор Ремес смотрели в окно на разыгравшуюся вьюгу. Значит, в пурге затерялась старая женщина... Может, что-то предпринять?

Мужчины прослушали вечерние новости по своему первоклассному приемнику. Узнали, что пропавшая женщина была старейшей в мире саамкой. Приметы женщины были зачитаны. В "Зеркале дня" брали интервью у заведующего отделом социальной защиты коммуны Инари, который сделал заключение о состоянии здоровья Наски Мошникофф. По его мнению, физически женщина была более или менее здорова, но относительно психического здоровья он не хотел давать никаких гарантий. Заведующий отделом социальной защиты высказал догадку, в соответствии с которой женщина страдала параноидным старческим слабоумием, что, учитывая ее возраст, вовсе не удивительно.

Руководивший поисками капитан егерской бригады из Соданкюли предположил в интервью, данном радио, что старушка вряд ли будет найдена живой.

– В этих условиях даже обученный финский партизан может погибнуть во время пурги, если из снаряжения у него будет один плед. В соответствии с имеющимися у нас данными, у пропавшей не было с собой никаких средств для добывания огня, не говоря уже о топоре, спальном мешке, продовольствии и штормовом фонаре.

– Вы предполагаете, что старейшая в мире саамка погибла в тайге? – спросил у капитана бравший интервью.

– Конечно, мы надеемся на лучшее, но, с учетом сложившихся условий, шансов почти никаких. Как знать, может, дело обстояло бы иначе, если бы эта женщина получила основательную партизанскую выучку в егерской бригаде Соданкюли, но таковой у нее не имеется, уже, собственно, по причине возраста и пола... И если позволите еще добавить, то в здешних лесах человек не может выжить, если будет вязать носки или гладить кота.

Ремес затопил печь. Мужчины решили, что завтра с рассветом, если утихнет пурга, они отправятся осматривать окрестные леса. Может быть, хоть тело обнаружат.

"Если бы удалось заманить Пятисотку с собой, то он наверняка учуял бы труп", –– размышлял Ойва Юнтунен.

В это же время Наска Мошникофф гладила своего кота посреди сплошной снежной пелены в Юха-Вайнан Ма. Ураганный ветер дул с востока, однако Наска сумела перебраться на западный склон Юха-Вайнан Ма, где сила ветра была слабее. Снег, однако, валил так густо, что старушке пришлось неоднократно стряхивать его с пледа, чтобы не оказаться погребенной под сугробом вместе с котом. Наска намеревалась посидеть здесь немножко, а потом продолжить путь.

Старая саамка так устала, что потеряла ощущение реальности: она вернулась во времена своей молодости, представляла, что идет в прежнее саамское поселение Суонъйели и возвращается с родной сопки, где кормила оленей. Дома, в землянке, ждали дети и Киурели, который мог быть немного выпимши. Но совсем скоро Наска оказалась бы в тепле, и это поднимало настроение.

Наска очень удивилась, для чего у нее с собой на оленьем выгоне кот. У них же не было кота. Этот же казался еще и знакомым, очень любил мурлыкать.

Нет, здесь оставаться не стоит. Наска поплотнее завернулась в плед и пошла по направлению к дому – к Киурели и детям. Кота она взяла с собой, не все ли равно, чей кот! Один кот в дороге погоды не делает, да и веселее идти остаток пути с котом, чем одной. Надо только поторапливаться, уже совсем темно. Надо успеть приготовить поесть детям и Киурели.

Бредя по снегу, Наска пыталась вспомнить, есть ли у них еще замороженная щука в кладовке на столбе. Ходил ли Киурели утром проверять сетки? Рыбу можно быстро разморозить... но конечно, и мясо растает и сварится, если поставить котел на треногу и как следует развести огонь. При такой пурге и дым через отверстие будет хорошо уходить.

Потом стали видны уже огни Суоникюли. А какие яркие! Опять небось мужики развели костер на сельской площади. Водки им, что ли, привезли из России? Наска Мошникофф ввалилась сквозь снежную метель во двор барака лесорубов в Куопсуваре.

Ей казалось, что все-таки она попала не туда. Здесь слышно было, как работал какой-то двигатель. Что все это значит? Уж не спятила ли она часом?

У Ойвы Юнтунена и майора Ремеса в конюшне лесопункта шумел генератор. В узкой части основного строения ярко горели электрические лампочки. Старуха, вся облепленная снегом, крутила головой. Неужели она добралась до Салмиярви? Или, может быть, прямиком до Нижнего монастыря Алалуостари в Печенге? Наска перекрестилась: это огромное здание наверняка монастырь. Ну и что тут такого, с монахами всегда можно найти общий язык.

Наска постучалась в двери монастыря. Ойва Юнтунен буркнул майору "открой", и тот вылез из постели и пошлепал в прихожую.

Наска вошла с головы до ног облепленная снегом и льдом. Она была похожа на бесшабашную маленькую ведьму. Майор Ремес отшатнулся от незваной гостьи – о таких существах в военной академии даже и не упоминали. Ойва Юнтунен поднялся с постели начальника и осторожно подошел, чтобы осмотреть вошедшую.

Когда саамку более или менее отряхнули от снега, майор Ремес смог убедиться, что все же это – человек, да еще и женщина. И с ней кот! Оба старые и окоченевшие. Старуха явно ничего не понимала. Она схватила Ойву Юнтунена за руку и начала толковать:

– Киурели, не бей, случилась страшная пурга, я не успела раньше...

Наске казалось, что она заблудилась и попала в монастырь Алалуостари, потому все здесь и было такое красивое и яркое. Откуда-то лилась чудесная музыка, пел великолепный голос. И действительно, из стереоустановки неслась песня шведской группы "АББА".

Наска со страхом и любовью смотрела на супруга. Вот он, ее дорогой Киурели, одет по-господски, сбрил бороду, обут в роскошные ботинки. Однако Киурели не подал руки, а пригласил сесть. Затем второй мужчина, здоровенный чернобородый монах, взял кота. Спросили имя.

Майор Ремес предположил, что это наверняка та пропавшая саамка. Надо же, подумал он, она еще жива. Вот ведь чудо чудное!

– Киурели... Это же я, Наска, что ты ерунду спрашиваешь? Где дети?

Мужчины видели, что старуха не в себе. Ей было холодно, она вся дрожала и несла невесть что. Майор Ремес осторожно поднял ее на руки и отнес на свою кровать. Он снял со старухи верхнюю одежду и укрыл это крохотное существо теплыми пледами. Затем он погасил ночничок и отправился на кухню греть мясной бульон. Ойва Юнтунен искал градусник в аптечке. Он сунул его старушке под мышку. Ну и морщинистое же место. Через несколько минут Ремес предложил Наске мясного бульона. Время от времени смотрели на градусник: он показывал тридцать пять и девять. Температура угрожающе падала. Ойва Юнтунен принялся растирать старуху, чтобы ее замедленное кровообращение восстановилось. Старуха похихикивала, как будто стыдилась, что ее так тискали.

– Киурели, да не надо здесь-то, да и монах вон видит...

"Монах" Ремес напоил старуху мясным бульоном. Ох и вкусный же он был. Согревшись изнутри и разогрев застывшую кровь, Наска настолько пришла в себя, что снова вспомнила о своем коте. Она попросила, чтобы и тому тоже дали поесть. Ремес дал коту мясного бульона. Вылакав целое блюдце бульона, Ермак запрыгнул на кровать и улегся в ногах у старухи. Вновь после долгого кошмара ему стало так хорошо, что Ермак начал по-домашнему мурлыкать.

Когда старуха была накормлена и согрелась от растирания, она успокоилась и уснула. Майор Ремес постелил себе на полу и погасил свет. В темноте Ойва Юнтунен сказал майору, чтобы тот назавтра отвез старуху в Пулью.

В ответ майор проворчал, что ему всегда доставались самые неприятные задания. Не мог бы Ойва Юнтунен и сам иногда сделать что-нибудь?

– Разве ты не помнишь, что я вне закона? Я не могу появиться на людях, да еще с какой-то старухой. Тебе придется отвезти ее к дороге, за это тебе зарплату платят.

С кровати доносилось слабое похрапывание Наски. Если прислушаться, то время от времени различалось мурлыканье кота. На улице, за толстыми бревнами, выла первая за зиму снежная буря. И лишь одно существо в ту ночь не сидело на месте. Пятисотка обнюхивал покрытые снегом следы во дворе барака в Куопсуваре. Он выпустил струю на следы немецких овчарок: волков лисенок не боялся. Однако во дворе и на лестнице были и другие подозрительные запахи. От солдатских сапог на снегу во дворе остался жир для смазки, от обуви Наски до ноздрей лисенка доносился запах Кольского полуострова, однако самым неожиданным был сильный запах Ермака. Это еще что, черт побери! Лисенок долго обнюхивал следы кота. Он напряженно думал, что за существо могло оставить такой странный запах, потому как он никогда не видел котов. Пятисотку это страшно заело.

Глава 4

Ночь вернула в маленькую голову Наски Мошникофф разум. Утром старуха тотчас же убедилась, что спала не в гостевой комнате монастыря, а скорее в современном отеле. Стены были красиво отделаны панелями, на полу лежали толстые ковры, стояла прекрасная мебель. И не потерявшийся Киурели лежал на соседней кровати, а какой-то неизвестный молодой человек, безусловно лицом смахивавший на Киурели. На полу храпел неопрятный мужичище, хоть и с густой бородой, но совсем не похожий на монаха. Странные мужики. Только развалившийся в ногах кот был знаком. Это же ее собственный Ермак там себя вылизывал, и как только заметил, что хозяйка проснулась, начал мурлыкать, показывая тем самым, что уже изголодался.

Наска поднялась с постели, боясь разбудить мужчин. Она прокралась в сумерках на кухню. Кухня была большая и аккуратная. Неужто она все-таки попала в дом престарелых? На краю плиты стояла электроплитка, и на полках, похоже, было полно всяких-превсяких продуктов. Наска решила сварить утренний кофе и сделать несколько бутербродов. Она подумала, что, проснувшись, мужчины в любом случае потребовали бы завтрак. Мужики они такие, если им удалось заполучить в дом женщину.

Когда завтрак был готов, Наска разбудила мужчин. Без слов Ойва Юнтунен и майор Ремес сели за накрытый стол. Приготовленный старухой саамкой кофе был хорош, что им и пришлось признать. Наска тихо напевала про себя, будто дома. Она подносила к столу разные бутерброды и уговаривала попробовать.

– Я могла бы испечь свежего хлеба, если печку истопите, – не унималась Наска.

Мужчины молча уплетали завтрак. Разговор никак не клеился. Однако разобраться со старухой все-таки нужно было. Начал Ремес:

– А кто же такая, собственно, госпожа будет? Я к тому спрашиваю, что так далеко в глушь женщины обычно не заглядывают.

– Так я же Наска! Наска Мошникофф, пару дней тому назад мне исполнилось девяносто лет, с того-то и заварилась вся каша. Пришли господа из муниципального управления, силком посадили в машину и утащили из дому. Я от них сбежала, но разыгралась непогода, и мне пришлось сесть в один автобус...

Последний эпизод Наска рассказала быстро и бодро. Ей нравилось беседовать после стольких часов молчания. Эти мужчины не представители власти, им Наска доверяла. У одного из них были, конечно, две золотистые звездочки на воротничке, однако вряд ли он военный. Больше похож на разбойника. Наска спросила, на чей же это дом она набрела. Мужчины назвались простыми старателями. Они сказали, что зазимовали здесь, в Куопсуваре, ради собственного удовольствия. Ранней осенью, по их словам, им удалось намыть немного золота. Как это Наске удалось пройти пешком из Пулью сюда, до Куопсувары? Да еще остаться в живых?!

– Ой-ой-ой, когда-то я могла пройти хоть сто километров за день! Однако на этот раз чуть было не замерзла насмерть.

– Вас искали уже с помощью армии, – проговорил Ойва Юнтунен. Наска вздрогнула, когда речь зашла о солдатах. Чашка с кофе задрожала в слабой, со вздутыми венами руке. Мужчин удивила реакция Наски. Солдат-то чего бояться?

После завтрака майор Ремес отправился в дровяник, где принялся приводить в порядок старые лесопунктовские сани для подвозки воды. Он приколотил копылья покрепче к полозьям, потому как за многие годы они разошлись в соединениях. Затем он принес из барака пледы, которые расстелил на дне саней. Майор не хотел брать на себя ответственность в том случае, если старуха замерзнет или заболеет. Мороз по мере стихания метели крепчал. Какое-то время майор раздумывал, положить ли в сани картонную коробку для кота, однако решил, что пусть старуха держит своего питомца на руках, да и кот не так легко сможет удрать.

Наска Мошникофф наблюдала из окна за действиями майора. Она спросила у Ойвы Юнтунена, куда тот собирается. На рыбалку, что ли?

– Я подумал, что раз у нас нет снегохода, то приятель сам отвезет вас на санях до жилья. В санях удобно сидеть, тем более что тянуть будет такой здоровый мужик. Он лучше, чем ездовой олень.

Наска сжала свои маленькие ручки в кулаки и с вызовом заявила:

– Вот уж никуда я не поеду. Скорее убегу в тайгу, но силком в дом престарелых меня больше не потащат.

– Но послушайте, госпожа Мошникофф, вы же не можете здесь оставаться. Здесь живут мужчины. Мы не сможем ухаживать за старым человеком. Лучше будет, если мы доставим вас к людям, в тепло. Заодно и кот доедет, ему не придется идти.

Наска рассвирепела. Разве за ней нужно ухаживать?! Наоборот, она же сварила утром кофе. Что, плохой был кофе? И по ее мнению, здесь достаточно чисто и тепло.

– За еду я заплачу сразу же, как только смогу получить пенсию. Если бы мне разрешили побыть здесь хотя бы пару недель, то потом я могла бы отправиться обратно, в Севеттиярви. Теперь там лучше не показываться. Сторожат наверняка на каждом углу.

"Вот черт, – подумал Ойва Юнтунен, – даже в этой глухомани умудрились вляпаться в историю. И все из-за какой-то старухи! Если бы власти обнаружили ее здесь, то и честному человеку пришлось бы пообъясняться, не говоря уже о бандите. Старуху просто необходимо отправить в село, хоть силком. Пусть майор Ремес возьмет на себя техническую сторону".

Ойва Юнтунен решил дать старухе денег на пропитание, чтобы ей хватило до скончания века. Похоже, что немного ей осталось жить на этом свете. Когда майор Ремес привел сани в походное состояние, Ойва дал ему двадцать тысяч марок.

– Купи снегоход, раз уж будешь в селе. Сдачу можешь бабке отстегнуть, пару-тройку кусков.

Майор Ремес отнес упирающуюся старуху в сани, Ойва Юнтунен принес ей кота, а затем Ремес потащил сани.

Старуха саамка тотчас же выпрыгнула из саней и бросилась бежать по направлению к Юха-Вайнан Ма. Кот тоже занервничал и начал шипеть. Ойва Юнтунен бросился вслед за старухой. И хотя снег доходил до половины голени, неслась Наска как угорелая. Ойва Юнтунен стал задыхаться. Всю осень он пролежал на боку и совсем потерял форму. Лишь после ста метров спринтерского рывка Ойва Юнтунен настиг беглянку и отвел обратно к саням. Теперь старуху привязали бельевой веревкой к копыльям. Ойва Юнтунен сходил за оставшимися бутербродами, которые Наска приготовила на завтрак, и положил их старухе и Ремесу с собой в дорогу. Он протянул пакет майору.

– Держись.

С отсутствующим выражением майор перебросил веревку через плечо и потащил сердитый груз в направлении Пулью. Через некоторое время "груз" скрылся в заснеженном лесу у подножия горы. Но еще долго среди снегов звучало эхо от пронзительных возражений Наски.

Ойва Юнтунен стряхнул снег с сапог. Он вошел в барак и включил радио, потому что было время новостей. После важнейших сообщений диктор лаконично оповестил, что поиски саамки Наски Мошникофф прекращены по причине безрезультатности. В конце выпуска новостей передали интервью с исполнительным директором отдела по туризму фирмы "Лыжня Финляндии", который заострил внимание граждан на том, что в одиночку и без соответствующего снаряжения никогда не стоит отправляться в сопки. Особенно он обращался к женщинам старше девяноста лет с просьбой не выходить из дома, по крайней мере в зимнее время.

Ойва Юнтунен выключил радио, У него стало нехорошо на душе. С другой стороны, бабулька такая приятная. Но ее обязательно нужно было вывезти из тайги. Как бы старуха в этих условиях выжила?

Ойва Юнтунен разглядывал свое жилье. Никаких лишений здесь, конечно, никто не испытывал. Майор Ремес позаботился обо всех современных удобствах. Здесь имелись электрический свет, хорошая кухня, мягкие кровати, стереомузыка и камин. Однако все упиралось в официальную сторону дела. Наска сбежала из дома престарелых, а здесь лиц вне закона и без нее было достаточно.

Внезапно Ойва Юнтунен почувствовал зависть к Наске Мошникофф. Женщине повезло скрыться бесследно, ее официально объявили пропавшей без вести.

"Поиски прекращены по причине безрезультатности". За такое заключение Ойва Юнтунен готов был заплатить хоть миллион марок. Однако мир был просто-напросто несправедлив: дряхлая старуха, у которой не должно быть жизненно важной причины бежать, скрылась в тайге и была тотчас же объявлена пропавшей без вести, в то время как он, молодой и богатый преступник, вынужден скрываться бог знает сколько времени от полиции и этого чертова Сииры.

"Кому пироги да пышки, а кому синяки да шишки", – с горечью подумал Ойва Юнтунен.

Теперь, когда майора Ремеса не было, Ойва Юнтунен решил перенести свой клад из брошенной лисьей норы в барак. Зимой Ремес легко мог бы найти золото, стоило ему только пройти по следам Ойвы Юнтунена до захоронки.

Ойва Юнтунен взял с собой лопату и пошел к лисьей норе. Земля была промерзшей, так что прошло полдня, прежде чем тяжелые слитки были перенесены в барак. Ойва Юнтунен напряженно думал, где же устроить новый тайник. На чердаке золото прятать было страшновато, также в дровянике и сарае, не говоря уже о бане или конюшне. Правда, под камнями банной каменки Ремесу никогда бы не пришло в голову искать золото, однако Ойва Юнтунен отказался от этой идеи, потому что боялся, как бы драгоценные слитки не расплавились, если майор натопит баню как следует. В итоге Ойва решил утопить слитки в колодце лесопункта. Оттуда Ремес не смог бы их выудить. Ойва Юнтунен обмотал каждый слиток проволокой и опустил их на проволоке на дно колодца. Теперь, когда понадобится золото, достаточно лишь потянуть за проволоку и клад окажется в руках. Конечно, появились бы следы, ведущие к колодцу, поэтому Ойва Юнтунен решил впредь время от времени ходить к колодцу за водой. Так майор Ремес ничего не заподозрил бы.

Это был настоящий золотой колодец.

Спрятав золото, Ойва Юнтунен вернулся в дом. Он отрезал себе салями на завтрак и плюхнулся на кровать. Было такое чувство, что жизнь опять вошла в накатанную колею.

Однако когда в голову полезли мысли о низенькой старой саамке, Ойве Юнтунену стало не по себе. Ему казалось, что он сделал что-то преступное, выгнав старуху с лесопункта.

– Могла бы эта Наска тут быть...

За размышлениями он не заметил, как съел колбасу. Ему захотелось еще. Поскольку Ремеса не было на месте, пришлось Ойве самому нарезать салями.

Глава 5

С покрасневшими ушами Ремес выслушивал все, что выкрикивала сидевшая в санях старуха саамка. На дворе потеплело, снег лежал толстым слоем, и хотя старуха была худой, сани казались неподъемными. До Пулью оставалось где-то километров десять.

"Да, веселенькая прогулка", – подумал Ремес, когда кот сбежал в первый раз.

В действительности Наска намеренно выпустила кота из рук, ибо ее "коняга" иначе не остановился бы. Она швырнула кота в сугроб и затем со слезами сказала майору Ремесу, что даже ему, который так жестоко обращается с несчастной женщиной и силком везет ее, связанную, как арестантку, к людям, грех оставлять божью тварь мерзнуть в снегу.

Ремес добрел до кота и попытался взять его на руки. Кот был настолько напуган всеми этими криками и шумом, что оставил на почерневшей майорской физиономии несколько приличных кровавых царапин. Майор принес шипящее создание обратно в сани и отправился в путь, таща за собой тяжелый и постылый груз.

Однако тут же кот опять полетел в сторону леса. Майору вновь пришлось его спасать. Он пытался рукавицей гладить животное по взъерошенной шерсти, однако котяра этого не оценил, а напротив, всячески вырывался, неважно, лучше или хуже поступал майор.

Когда кот сбежал в пятый раз, майор сделал перерыв. Он был мокрый от пота, в ушах шумело от воплей Наски, а по лицу текла кровь. Хорошо еще, что смог прикурить сигарету, так руки дрожали от усилий и досады.

– Ты – военный! Я так и знала, – бросила ему Наска. Ремес кивнул.

– Я майор, командир батальона, собственно говоря.

Наска Мошникофф начала безудержно плакать. Она прямо-таки выкручивалась наизнанку, так что веревки, которыми она была привязана к копыльям саней, натирали ее и без того слабое тело. Майор не мог больше слушать душераздирающие причитания. Он успокоил ее: мол, ничего в этом страшного, всего лишь едем в село. Однако Наска рыдала, словно приговоренная к смерти.

– Так же те солдаты привязали Киурели к волокуше. Сначала избили, а затем привязали, а два солдата сидели на нем, когда его уводили. Там и остался на веки вечные!

Старуха вопила как оглашенная. Наконец и майор вышел из себя. Если в батальоне какой-либо малодушный солдат во время трудных занятий начинал плакать, майор Ремес мог осушить его слезы кулаком. Здесь же ситуация была посложнее. Майор попросил Наску рассказать о Киурели поподробнее. Может быть, полегчает.

История Киурели во всей своей безутешности произвела на майора глубокое впечатление. Ему стало жалко несчастную старуху. Ремес развязал веревки, развел около саней костер и предложил своей пленнице бутерброды. Наска перестала плакать, растерла онемевшее от веревок тело, позвала Ермака на руки. В тепле костра, поедая бутерброды, она вела свою повесть о прежней жизни в Суонъйели, такой свободной и прекрасной.

После того как Киурели увели, жизнь стала тяжелой.

А затем начались те последние войны. Православные саамы были эвакуированы в Норвегию и Швецию, а затем в Севеттиярви. Красота была жить в Севеттиярви, но тут пришли эти финские господа и ее арестовали. А теперь опять силком увозят. Нетрудно такую старуху по лесам таскать! Если бы Наска была помоложе, то ее так не волочили бы.

– Попробуйте и меня понять, – пытался разрядить обстановку Ремес.

Наска понять не пыталась. По ее мнению, с ней поступили в высшей степени несправедливо. Увезли, привезли под белы руки, привязанную, хорошо еще, что не поколотили...

Когда костер догорел, майор Ремес попросил Наску сесть в сани, чтобы можно было продолжить путь. Всего лишь до Сиеттелесельки добрались, а времени уже полдень. Нужно было остаток пути пройти в быстром темпе, чтобы к ночи добраться до Пулью.

– Бабуля, сядьте в сани, добром вас прошу, – обратился майор к Наске. – И кота своего заберите. И больше не давайте ему убегать.

Однако Наска швырнула Ермака далеко в сугроб. Расставив ноги, она начала сопротивляться.

– Я буду кусаться, если ты подойдешь с этими веревками!

Бравый майор сдался. Он добрел до кота, принес его обратно Наске и со вздохом уселся на край саней. Наска уселась рядом, решительно сжав губы.

– Хотя вы и избили Киурели и увезли, однако теперь вы имеете дело со старухой, которой не так просто помыкать, – заявила она Ремесу.

Сдавшись, майор подумал, что такой "груз" просто-напросто не довезти до места. Будь его воля, он бы оставил бабку при себе в Куопсуваре. Но что бы на это сказал Ойва Юнтунен? Майор объяснил Наске, что лично он не поддерживает ее высылку, но так велел его начальник, Ойва Юнтунен. И у господина есть свой господин. Напрасно Наска его ругает и плачется ему.

– Пойдем обратно к бараку. Если этот Юнтунен станет выпендриваться, ты его поколоти. Научится быть человеком, – поучала Наска.

Майор посмотрел в сторону Пулью. Глубокий снег и деревья в белых шапках не очень-то манили к продолжению пути. Уж тут побарахтаешься, прежде чем доберешься до места. Ему пришлось бы привязать старуху к саням и заткнуть ей рот кляпом. Кота, без сомнений, пришлось бы убить... Неприятно было бы появиться на людях с привязанной к саням старухой, у которой к тому же кляп во рту... Прямо-таки стыдно. Майор принял решение. Он развернул сани в обратную сторону и велел Наске усаживаться.

Удивленная старуха побежала за санями, держа кота на руках. Когда майор велел ей сесть, Наска ответила звонким голосом:

– Ой-ой-ой, да я уж тут по готовому следу могу и бежать, если ты только сможешь эти тяжеленные сани до дому дотащить!

Из окна Ойва Юнтунен увидел процессию, во главе которой прокладывал дорогу майор Ремес, тащивший за собой пустые сани, за ними вышагивала энергичная саамка. Замыкал шествие кот Наски, Ермак. Ойва Юнтунен почему-то обрадовался увиденному. Он вышел на улицу встречать экспедицию, спросил, не случилось ли в лесу какого несчастья, раз майор вернулся со старухой и котом. Ремес испепелил Ойву Юнтунена взглядом. Тот ничего больше не стал спрашивать, а помог майору завезти сани в дровяник. Тем временем Наска со своим котом проскользнула внутрь. Когда мужики прошли в избу, Наска объявила из кухни, что она настрогала в кастрюлю все, что нужно для поджарки из оленины.

– И то дело, жрать охота, – буркнул майор. – А что до этой старушенции, то можешь сам отправиться тянуть ее до Пулью. Она просто ведьма.

Поджарка из оленины удалась на славу. После еды майор отправился в сауну, где у него еще было недостиранное постельное белье. Двух простыней на веревке не хватало.

"Воры здесь были, что ли?" – бурчал он про себя. Вскоре, однако, заметили, что простыни успела забрать Наска, которая расстелила себе постель в комнате для поваров. Кроме того, она наносила в кухню дров для плиты и растапливала печь. Растопив ее, Наска выскользнула на улицу, побыла мгновенье в сумерках зимнего вечера, чтобы вернуться с полным ведром воды.

Она пояснила, что на ужин будет еда полегче и кофе, хотя сама она вечером кофе не любит пить, потому как сон пропадает.

– В этом возрасте и так-то спишь чутко, как собака.

Вечером смотрели цветной телевизор. Когда в новостях ее фото показали всему честному народу и объявили, что от поисков пропавшей в тайге старухи саамки окончательно решено отказаться, Наска очень рассердилась.

– Где они такую некрасивую карточку откопали? – пыхтела она. – У меня есть и получше. Снялись с Киурели в Салмиярви, в Печенге. Очень красивая карточка то ли двенадцатого года, то ли тринадцатого, при царе Николае дело было. Я все думала, убили ли эту Анастасию, или она осталась в живых. Тогда, в революцию. А, да вы же не знаете, вы же совсем молодые еще.

Наска быстро освоилась. Она постоянно что-то делала, готовила мужчинам еду, подметала полы, стирала. Воды и дров она тоже бы наносила, но мужчинам удалось воспрепятствовать этому. Такая жизнь, особенно для майора, стала казаться слишком беззаботной. Когда мужики зевали и жаловались на скуку, Наска побуждала их заняться мужским делом.

– Начните ловить лис да песцов! Прошлой ночью опять лисья стая копалась за баней. Обоссали весь колодец. Один мешок с сухим молоком в дровянике разорван напрочь. В этом году так ужасно много наносов.

Наска пояснила, почему кругом столько лис.

– Если бы было больше филинов и прочих сов, то наверняка лисицам пришел бы конец. Однако нынче плохой год на филинов. И в Севетти ни одного не было видно.

Майор Ремес сомневался в зоологических познаниях Наски. Он заявил, что совы лис не едят и филины тут, стало быть, ни при чем.

– Ну ты скажешь тоже, милок. Уж, наверное, я понимаю, что филин лису не унесет в когтях. Однако в позапрошлом годе развелось много леммингов. Если бы тогда было предостаточно филинов, они поели бы всех леммингов, однако их не было и нет до сих пор. Ну, лисы и стали ужасть как плодиться, раз у них были лемминги. Теперича, значит, лемминги съедены, лисы их поели. Этих лис из-за леммингов в Лапландию прибежало ну никак не меньше миллиона. Да и здесь, вокруг барака, каждую ночь добрая сотня крутится.

Наска рассказала, как в старое время в Суонъйели ловили лис. Верхняя часть высокого пня расщеплялась и туда вставлялся кусок мяса в качестве приманки. Когда лиса пыталась выхватить приманку, то застревала передней лапой и оставалась так висеть.

– Они так ужасно визжали всегда, когда попадались. По этому визгу и определяли и шли убивать их, – вспоминала Наска.

Ойва Юнтунен знал способ ловли еще лучше. Однажды в Стокгольме он от нечего делать забрел в Музей Севера. Там он оказался в зале, где была представлена история таежного охотничьего промысла.

– Там я увидел примечательное приспособление для охоты. В дереве толщиной где-то дюймов шесть-семь на уровне груди мужчины высверливалось отверстие, через которое протягивалась крепкая веревка. На одном конце веревки была сделана петля, как на виселице, а другой конец был привязан к вершине крепкой березы. Береза была согнута, как тетива, для того чтобы могла затянуть петлю. Там была ловушка и приманка. Как только приманка сдвигалась, ловушка захлопывалась и высвобождала березу, которая со всей силой стягивала смертельную петлю.

Ойва Юнтунен набросал на бумаге чертеж этого устройства. Майор изучил рисунок вдоль и поперек.

– Ловушка – заебись, – проговорил он.

– Эй, парень, очисти-ка рот и покажи эту бумажку мне.

Наска подтвердила, что ловушка действительно хорошая.

Она подбила мужиков поставить эти коварные капканы на склонах Куопсувары и в Юха-Вайнан Ма. Когда лисы начнут попадаться, Наска обещала освежевать тушки и весной еще и выдубить шкуры.

– Потом весной ты, Ремес, можешь отправиться в Норвегию. Продашь шкуры и купишь норвежской шерсти. Нужно связать варежки и фуфайки, синтетика здесь не годится.

Ойва Юнтунен и майор Ремес загорелись охотой на лисиц. Они насверлили дырок в нескольких десятках деревьев, провели через них петли, понагибали упругих берез для тетивы и для приманки положили в капканы сосисок.

– Черт побери, а если Пятисотка попадется в петлю?! – ужаснулись они.

Ойва Юнтунен высвистел Пятисотку к себе. Лисенок уже стал большим, однако признал приятелей. Он подошел поближе, но гладить себя, однако, не позволил. Майор Ремес предложил ему сосисок, но Пятисотка не пожелал их есть. Он, конечно, взял зубами предложенную сосиску, отнес подальше, закопал в снег и обдал сверху струей. Когда мужчины показали на ближайший капкан, в котором была промерзшая сосиска, Пятисотка им совершенно не заинтересовался. Вместо этого он побежал в лес, пробыл там довольно долго и вернулся к мужчинам с резиновой костью в зубах.

– Он в наши капканы не попадется даже случайно, –промолвил Ойва Юнтунен, и мужчины продолжили работу. Через неделю мощные капканы были установлены у них более чем на шестидесяти деревьях. Если очень повезет, то лес будет полон повешенных лисиц. Они решили дать этой капканной линии название "Лес повешенных лисиц".

На всякий случай к каждому капкану они прикрепили кусок картонки, на которой было написано: "Если ты человек, поберегись, это опасно. Очень опасно".

Ремес предложил написать также и по-немецки, однако по зрелом размышлении они решили, что ничего страшного, если несколько немецких туристов из любопытства и попадутся в капканы. На обед поели сваренного Наской мясного супа. Когда ей рассказали о капканах и предупреждении, она высказалась насчет немцев так: "Жулья там полно, в этой Германии. По мне, так пусть вешаются".

Пришла зима. Падал снег, и крепчал мороз. Мужчины решили, что наконец-то купят снегоход и заодно прикупят еще продуктов. В экспедицию опять отправили майора Ремеса. Поскольку Ойва Юнтунен пожелал сходить к своему золотому кладу, пришлось Наске и Ремесу на это время сесть в кутузку. Ойва Юнтунен закрыл двери и пробрался к колодцу, без шума поднял из глубины один слиток, отнес его в дом и отколол несколько сот граммов золота. Затем он вновь опустил слиток в колодец. Чтобы замести следы, Ойва Юнтунен пошел прогуляться по окрестностям, сходил на ручей, где намывали золото, поднялся на вершину Куопсувары, заглянул в Юха-Вайнан Ма, сделал несколько кругов и вернулся, наконец, уставший к бараку. Для верности он еще повалялся часок в кровати, прежде чем выпустить заключенных на свободу.

– Чего только в старости не бывает, – всплеснула руками Наска. – Довелось даже с ихним благородием в тюрьме посидеть!

Золото измельчили, как обычно, на подходящего размера частицы и, взвесив, сложили в бутылку. Затем Ремес отправился в путь.

– Будь там на людях человеком, – предупредила Наска майора, когда тот побрел по снегу в сторону Пулью.

– Купи Пятисотке новую кость, – напомнил Ойва Юнтунен уходящему.

Глава 6

В Рованиеми майор Ремес по привычке устроился в отеле "Похьянхови". Перво-наперво он заказал в номер выпивку, во-вторых, с приятным ощущением коньяка во рту позвонил жене в Испанию.

На юге стояла хорошая погода. В этом смысле жене не на что было жаловаться, но вот наличные подходили к концу. Ремес отправил в Испанию пару тысяч марок и затем позвонил обеим дочерям. Оказалось, что младшая две недели назад родила ребенка.

– Ах вот почему ты так спешно пошла под венец, – суховато заметил свежеиспеченный дедушка.

Обеим дочерям также были отправлены денежные переводы.

Продав золото Ойвы Юнтунена, майор Ремес пришел к выводу, что хорошо бы попьянствовать. Он же теперь дед, и посему сам бог велел основательно надраться. По всему Рованиеми стоял дым коромыслом, когда майор начал кутить.

В блаженном пьяном чаду майор вовсю сорил деньгами. В магазине, где продавалось оборудование для водопровода, он купил бойлер для горячей воды на сто литров, электрический водяной насос, несколько десятков метров труб для водопровода и приличное количество нужных для труб соединительных фланцев, отводов и хомутиков. В довершение всего, войдя в раж, он купил двухметровую стальную эмалированную ванну, так и сверкавшую белизной.

"Будет где Наске плескаться", – подумал майор, сам пораженный собственной щедростью.

По своей жене он знал, что женщинам для того, чтобы помыться, нужно во много раз больше воды, нежели мужчинам, и кроме того, вода должна быть теплой. Впредь Наске не придется подмываться из тазика. Вырабатываемого генератором электричества вполне хватило бы для нагрева бойлера, и в это же время можно было еще и смотреть телевизор и включать электроплиту. Майору стало совсем хорошо, когда он представил, как старуха саамка Наска Мошникофф будет дремать в горячей воде ванны, окутанная пеной.

Майор купил также дорогие рождественские подарки для Ойвы Юнтунена и Наски. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!

К вечеру в хмельной голове майора возникла забытая мысль о Стиккане и веселых девицах из Стокгольма, о которых, несмотря на заказ, в Куопсуваре так ничего и не было слышно. Он справился об этом у руководства отеля, но его заверили, что описанные им женщины в Рованиеми не появлялись, по крайней мере до настоящего времени. Оставленные майором инструкции о том, как проехать, конечно же сохранились. Господину Ремесу нет причин сомневаться в готовности отеля "Похьянхови" оказать услугу.

Майор принялся названивать в Стокгольм. Дозвонившись до Стиккана, он стал кричать в трубку: "Черт побери, Стиккан, где эти бляди застряли?"

Стиккан заверил, что дело на мази. Нужно лишь немного подождать. Свободных девочек по вызову в это время года очень сложно найти, особенно учитывая высокие требования заказчика к качеству. Но уже в самом скором времени все будет в порядке.

Так что этот вопрос решен. Майор гулял на всю катушку. Раздвижные двери номера были окончательно выведены из строя. Шампанское рекой лилось в хрустальные сосуды. Майор пил за Родину, за мир, за Рождество и просто за все хорошее. Вырезка из оленины исчезала в голодных желудках, официанты сбивались с ног, подавая пломбир и клюквенное мороженое. Ремес праздновал, распоряжался и наслаждался.

Утром отяжелевшие полушария головного мозга никак не хотели вспоминать события предыдущего дня. Из магазина сантехники позвонили чудовищно рано и сообщили, что ванна и водопроводные причиндалы загружены в машину и что расписаться в их получении можно подойти в любое время. Это известие весьма удивило майора, ибо он не помнил, чтобы покупал водопроводные трубы и ванну. Все это, оказывается, было уже и оплачено.

Всю первую половину дня в номер майора то и дело несли всякую всячину. Одних только рождественских подарков было несколько охапок, и все в красочной упаковочной бумаге. Были елочные украшения, звезда на верхушку елки, свечи...

– Вот черт. Неужели я все это купил? –– спросил Ремес у рассыльного из супермаркета.

Завтрак майор заказал в номер. Не очень-то хотелось идти в город, так как могли еще что-нибудь принести. Майор хотел только, чтобы среди покупок не оказалось ничего совсем уж дикого.

Товарный поток не иссякал. Постельное белье, лыжные ботинки, ветровки, несколько пар лыж с лыжными палками, электробритва, какие-то диковинные ножницы со звуковым сигналом, электрическая зубная щетка...

В полдень в дверь постучал менеджер из магазина, торгующего техническим оборудованием.

– Ваши мотонарты во дворе. И стальные сани, как и договаривались.

Снегоход был загружен в прицеп, который стоял за полноприводным автовездеходом. Еще не оправившийся от похмелья майор приказал ехать в Оунасвару, где мотонарты и опробовали. Хорошо же они шли по снежной целине, что майор и отметил. Но и стоили они прилично, хотя это не имело никакого значения. Содержимого золотой бутылочки Юнтунена хватало и на то, и на это.

Обкатав покупку, майор предложил менеджеру пообедать, после чего поехали к складу магазина сантехники, где мотонарты и прицеп были погружены на платформу грузовика вместе с бойлером для горячей воды и прочим барахлом. Туда же загрузили и прихватили веревками рождественские подарки, лыжное снаряжение и все прочее, что накупил майор. Ремес приказал водителю грузовика ехать в Пулью, куда сам он прибудет на такси.

Счет за проживание в отеле "Похьянхови" был четырехзначный. Рука Ремеса чуть дрогнула, когда он его оплачивал. Отдельный кабинет, музицирование и всякие там ужины были вписаны в счет. Неудивительно, что Ремес даже не запомнил кошмарную цифру с нулями .

Затем последовала чертовски быстрая езда до Пулью. По пути такси обогнало грузовик из магазина водопроводного оборудования, на платформе которого качалась огромная пузатая ванна.

Таксист заметил:

– Есть ведь дураки. В наше время ванну покупать не стоит. Душ более экономичен.

– Ванна – признак уровня жизни, – буркнул майор. – Бедные под дождем моются. Как и лесные звери.

В Пулью Ремес прождал больше часа, прежде чем грузовик добрался туда. Вместе с водителем они выгрузили все и загрузили в сани мотонарты. Сверху привязали ванну.

– Что с такой штукой делать в тайге? –– поинтересовался водитель. Майор Ремес разговор поддерживать не стал, а сердито завел мотонарты. Вместе с тяжелым грузом он направился прямо к угрюмому распадку. Уже наступил вечер. Нужно было поторапливаться, чтобы засветло успеть в Куопсувару.

Мощные мотонарты с широкой гусеницей еле справлялись с внушительным грузом. Ванна предательски покачивалась сверху. В районе Исо Айхкисельки она упала: веревки ослабли. Послышался громкий гул, будто ударили в колокол в церкви Кемиярви, когда ванна стукнулась о крепкую сосну. Майор от души выругался.

Два раза он привязывал ванну на место, однако идиотская махина каждый раз опрокидывалась в снег, стоило лишь повысить скорость. Разозленный майор остановил мотонарты. Он раздумывал, нужно ли вообще эту дуру тащить в лес.

Может быть, закопать ее к лешему в Юха-Вайнан Ма и забыть, как страшный сон?

– И дернул же меня черт накупить всякого дерьма, – раскаивался Ремес.

Наконец майор догадался привязать со стороны крана веревку, другой конец которой он завязал узлом в задней части саней. Так ванна превратилась в своеобразную кережку. Майор положил туда рождественские подарки и продукты, и теперь ехать стало легче. Снегоход тащил сани, а за санями неслась эмалированная ванна.

– Голь на выдумки хитра, – ухмылялся довольный майор.

Ванна была более удобным и просторным прицепом, нежели используемая лапландцами кережка. Майор подумал, что на юге страны, когда ремонтируют ванные и меняют ванны на душ, могли бы заработать, если бы догадались продавать использованные ванны лапландцам вместо их кережек.

Навстречу лихо неслись другие мотонарты. Их яркая передняя фара заставила майора очнуться от ванных мечтаний. Прибывший оказался полицейским по имени Хурскайнен, который выслеживал тех, кто крадет оленей. Он был одет в теплый, специально для водителей мотонарт разработанный комбинезон и подбитый мехом шлем. Полицейская кокарда в виде меча придавала всему облику Хурскайнена сугубо официальный оттенок.

Хурскайнен остановил свои мотонарты. Он рассказал, что только что прошелся по Киматиевой дороге в Пулью, где были обнаружены останки нескольких оленей. Судя по пулевым отверстиям, олени умерли не от голода. Похоже, что это было делом рук какого-нибудь негодяя из соседнего оленеводческого округа. Хурскайнен спросил у майора, не доводилось ли ему встречать в этих местах подозрительного вида путников.

– Не видал таких чудес. Что здесь, в дремучей тайге, увидишь?

Полицейский полюбопытствовал, куда майор держит путь. Майор ответил, что снял сторожку у лесничего по фамилии Северинен.

– У меня отпуск... так сказать, свободный год. Здесь легче дышится.

Майор остерегался дышать в сторону полицейского. Хурскайнен мог вполне захмелеть от запаха спиртного, который исходил от Ремеса.

– А, значит, годовой отпуск? Вы, наверное, православный?

– Ну ладно, пора отправляться, – объявил майор и завел машину. – Желаю вам поймать этих воришек.

Таежный детектив рассеянно смотрел, как отправляется майор. У офицера, похоже, новые мотонарты, новые сани, нагруженные товаром... а за санями ванна. Полная рождественских подарков.

Полицейский напряженно думал: чего ради офицер в звании майора ездит в этой глухомани с привязанной ванной? На кой она ему сдалась, если тут даже водопровода нет?

Хурскайнен попытался вспомнить, не является ли нарушением закона провоз ванны по территории Управления лесного хозяйства в зимнее время. Очевидно, депутаты парламента никогда даже не задумывались о том, что такое возможно.

Полицейский вздохнул. В здешних лесах вообще странный народ болтается, иногда просто сумасшедшие, таскают с собой всякую всячину, законную и незаконную. Однако ванну в этих местах он видел впервые.

– Издеваются, гады, над полицейским. Ванны таскают за собой...

Хурскайнен немного подумал, стоит ли отправляться следом выяснять происхождение ванны, однако решил продолжить поиски воров. История с ванной представлялась до того нелепой, что казалось благоразумным вообще об этом забыть.

Глава 7

С грязной рожей въехал майор Ремес во двор барака. Он был похож на Деда Мороза с полной ванной рождественских подарков. С той разницей, что деды морозы реже бывают с такого похмелья, как сейчас Ремес. Возможно, это объясняется тем, что они со своими подарками прибывают с сопки Корватунтури, а не из отеля "Похьянхови".

Уставший Ремес перенес подарки в тюрьму. Затем он продемонстрировал снегоход Ойве Юнтунену. Приобретение было с благодарностью одобрено. Наска сразу же захотела прокатиться, как только Ойва Юнтунен решил сделать пробный круг по Юха-Вайнан Ма. Хорошо мотонарты шли, похрустывая, в глубоком снегу и по кустарнику. Наска визжала от радости, когда наконец-то по-настоящему прокатилась. Это было так же головокружительно, как и тогда, в начале века, когда они с Киурели промчались от Суоникюли до Салмиярви на необъезженном олене. За обручальным кольцом для Наски и спиртным для Киурели.

Уже валясь с ног от усталости, майор показал ванну. Он проговорил, что вот и это угораздило купить, раз уж женщина в доме. Ремес перенес водопроводные трубы в жилую часть барака. Ванну он задвинул под лестницу, чтобы в нее не намело снега и подальше от чужих взглядов. Электронасос майор спрятал под собственной кроватью ждать своего часа.

– Круто, – похвалил "подчиненного" Ойва Юнтунен. Особенно ему понравилась идея насчет ванной. Теперь в Куопсуваре жилось лучше, нежели в домах, которые строились на льготные банковские ссуды. Так и должно быть, если у тебя даже в колодце полно чистейшего золота.

Ремес тихо проспал весь день и с трудом встал лишь к ужину, который приготовила Наска. Меню состояло из мясного супа и блинов. На десерт еще подали консервированные фрукты со взбитыми сливками. Вечером кофе, и – спать.

Утром майор Ремес вновь прекрасно себя чувствовал. Он опустошил на кухне одну кладовку. Если ее отделать панелями, то получится прекрасная ванная. Бойлер можно было бы установить над потолком. Трубы для воды можно протянуть сверху через тамбур и оттуда под снегом к колодцу. Водяной насос был разработан таким образом, что когда его выключали, то он через возвратный клапан выпускал воду из труб обратно в колодец. Так что вода не могла замерзнуть в трубах. Всегда, когда на кухне или в ванной открывали кран, насос включался и накачивал воду из колодца в трубы.

Наска не отходила от водопровода. Она подавала Ремесу когда разводной ключ, когда кусок трубы и расспрашивала обо всех подробностях работы. Она попросила Ремеса будущим летом приехать к ней и собрать у нее дома, в Севеттиярви, такую же насосную. Наска предполагала, что к лету она могла бы уже без опаски вернуться домой.

– Ехали бы вы, бабуся, без всяких в дом престарелых. Там водопровод бесплатный, – сказал Ойва Юнтунен, изучая инструкцию по пользованию электронасосом. В более тяжелых сантехнических работах он участия не принимал.

Наска рассказала быль из истории Суоникюли. Это случилось после заключения Тартуского мирного договора (заключен в 1920 году между Финляндией и Советской Россией), когда Печенга оказалась под финнами. Власть эта дошла и до поселения православных саамов.

– Ну вот и пришли к нам про новые законы объяснять... полицейские. Всех пересчитали, имена занесли в списки, расспросили, сколько лет, какой веры, сколько у тебя оленей и сетей, знаешь ли грамоте. Затем они обнаружили старуху Ярманни и решили, что она слишком старая. И что ее отвезут в богадельню. Только старуха не поехала. Куда она из своей кельи поедет?! В первый раз ее не увезли, хотя очень грозились. Старуха Ярманни решила уже, что пронесло, однако не прошло и месяца, как снова приехали забирать. Ой что было! Несколько мужиков тащили ее, ну и пришлось ей ехать, сердешной. В Печенге ее погрузили в машину, мол, поедем на юг, у тебя, дескать, еще и хвори всякие. Ну а она возьми да и убеги от них в сопки. Сильно искали, однако старуха тихонько сидела в норе. Не нашли, а потом пришла зима. Следующей весной ее отыскали в одной пещере. Она замерзла и умерла там, руки на груди скрестив. Вот была баба! А перед пещерой большая груда костей белых куропаток. И как она умудрялась их ловить? Ее тело финским властям не стали отдавать. Ночью перенесли в Суонъйели и тихонько похоронили, никому ничего про старуху Ярманни не говоря. Хотя никто о ней, правда, и не спрашивал. Тогда я решила, что ни за что так долго жить не буду, чтобы в дом престарелых пришлось ехать. И не поехала, хотя господа осенью и приезжали забирать. Убежала, как и старуха Ярманни!

– Однако времена изменились, – заметил Ойва Юнтунен.

– Окстись! Так они изменились, что приходят сначала вроде как с днем рождения поздравлять, а затем хватают тебя в охапку!

Сердитая Наска отправилась работать. По пути она ворчала:

– Ох и жестокие в Финляндии законы. Как только человек состарится, так его вяжут и в село. И вы силком хотели меня в Пулью отвезти. Если бы не могла визжать, то поди знай, в какой тюрьме пришлось бы остаток дней провести.

– Да не бери ты в голову, – успокаивали старуху мужики. Однако со стороны барака долго еще доносился сердитый грохот, когда Наска подметала полы и ругала кота.

Через неделю Ремес закончил все монтажные работы. Он завел генератор, подключил электричество к системе и дал насосу набрать воды из колодца. В трубах был слышен шум и треск, когда насос накачивал воду в бойлер. Расширительный бачок наполнился. Кран слегка приоткрыли, чтобы из труб выпустить воздух, находившийся в системе. Вскоре из крана в кухне потекла прозрачная вода, вначале холодная, а затем все теплее и теплее. Завернули кран и стали ждать. Ойва Юнтунен сходил покликал Наску. Он сказал, что госпоже Мошникофф нужно принять пробную ванну. Так что быстро раздеваться! Майор Ремес принес Наске мочалку, полотенце и шампунь. Но Наска не решалась окунуться. Она с подозрением смотрела на ванну.

– Старому человеку в ней недолго и утонуть. А я всегда плохо плавала.

От наполненной ванны исходил манящий парок.

– Ну давай, залезай уже, – распоряжался Ремес. – Мы не станем подсматривать, закроем двери. Для тебя же старались.

Наска сопротивлялась. Она предложила, чтобы сначала искупались мужчины, раз у них опыта поболее.

– Мне никогда в таком ящике не приходилось лежать. Страшно...

Однако когда майор Ремес и Ойва Юнтунен стали угрожать Наске, что привяжут ее к саням снегохода и отвезут вместе со всем скарбом и котом в придачу в Пулью, если старуха по-быстрому не залезет в ванну, пришлось Наске подчиниться. Она закрыла дверь и медленно разделась. Мужчины из-за дверей выкрикивали советы:

– Если вода слишком холодная, выпусти немножко из ванны и долей горячей. Попробуй пальцем, чтобы была подходящая, – инструктировал Ремес.

– И осторожно, не поскользнись, – предупреждал Ойва Юнтунен.

Какое-то время в ванной было тихо. Наска собиралась с духом. Затем она подняла одну ногу на край ванны и потрогала пальцем воду. Вода была приятно теплой. Что ж, ничего не попишешь – видать, придется залезать. Из-за дверей доносился вдохновляющий голос Ойвы Юнтунена:

– Смелее, это не опасно! Наска про себя ворчала:

– Вот тоже, купаться в избе, посреди зимы... Увидал бы Киурели, не поверил бы. Итак, Наска Мошникофф впервые за свою жизнь купалась в теплой ванне. Она по шею погрузилась в воду, гоняла хлопья пены. Каждой косточке было так тепло, что хотелось смеяться. Уже второй час Наска лежала в воде, пока не устала, затем вымылась, вытерлась и оделась. Выходя из ванной, она похвалила мужчин:

– Спасибо, золотые мои, ох и удобный ящик! Можно, я буду каждый день там лежать? Я заплачу сразу же, как только получу пенсию.

– Для тебя это все сюда и привезено, – ответил сердобольный Ремес.

По очереди ванну приняли мужчины: сначала Ойва, затем майор. Они побрились, натерли подмышки дезодорантом и сменили нижнее белье. После вечернего кофе плюхнулись в кровати читать и разгадывать кроссворды. Это было просто блаженство.

Вечером, когда выключили телевизор, с улицы донесся дикий вопль. Похоже, он доносился со стороны Леса повешенных лисиц. Мужчины и Наска пулей выскочили на крыльцо послушать.

Из Леса повешенных лисиц несся душераздирающий крик. Он был такой ужасный, что у всех троих волосы встали дыбом. Наска прошептала дрожащим голосом:

– Там медведь!

Майор Ремес и Ойва Юнтунен быстро оделись. Ремес вооружился ломом, а Ойва Юнтунен взял карманный фонарик и топор. Майор без страха двинулся в темноту. Ойва Юнтунен осторожно последовал за ним, готовый в любой момент дать деру.

Один из лисьих капканов сработал. Возле толстой ели бился зверь с длинными конечностями, из его глотки время от времени вырывались приглушенные крики. Ремес попросил Ойву Юнтунена посветить ему, пока он справится со зверем, поднял лом...

К счастью, Ойва Юнтунен успел осветить зверя прежде, чем майор Ремес ударил. В капкане оказался не медведь, а следящий за оленьими стадами полицейский Хурскайнен. В руке у него была заледеневшая сосиска.

Глава 8

Полицейский Хурскайнен был раздосадован. Он не смог настичь тех, кто украл оленей, хотя уже шел по следу этих воров. Однако Господь распорядился так, что выпал снег и таким образом запутал представителя власти. И вот опять преступному лапландцу удалось избежать карающей длани знающего законы Хурскайнена.

Но бог с ними, с этими заботами! Когда полицейский в вечерних сумерках возвращался из погони за воришками в Юха-Вайнан Ма, в луч света от фары его снегохода попало удивительное творение рук человеческих: гибкая береза была наклонена к стволу ближней ели. Хитроумное сооружение стягивала бечева, и к стволу дерева была прикреплена какая-то маленькая записка. Рядом с обрывком лежала сосиска. Хурскайнен был голоден, и поэтому он сошел со снегохода, чтобы взять сосиску, а заодно и прочитать записку.

Когда рука таежного детектива коснулась сосиски, воздух рассек странный свист. Натянутая береза распрямилась и затянула крепкую бечеву вокруг шеи Хурскайнена. Петля приковала несчастного полицейского к покрытой инеем ели так сильно, что вначале он не мог издать ни звука. Ледяная сосиска так и осталась в руке.

Хурскайнен попал в настоящую беду. Хотя и удалось просунуть вторую руку между шеей и петлей, от этого особого проку не было, потому что береза всей своей массой затягивала смертельную петлю все сильнее. Задыхаясь, Хурскайнен уперся горячим лбом в ледяной ствол ели и заорал так дико, как только мог.

Родился Хурскайнен в Хювинкяа. Он был разведен, жена его оставила. Чтобы забыть свой несчастный брак, отправился он полицейским на север. В молодые годы Хурскайнен стал известен как предводитель фанатов команды "Хювинкяан Тахко", поэтому в случае чего он мог заорать благим матом. И вот случилось...

Пока Хурскайнен кричал, его глаза настолько привыкли к темноте, что он смог прочитать надпись на обрывке картона: "Если ты человек, то поберегись. Это опасно".

Даже в такой момент полицейский Хурскайнен был способен разъяриться. "Если ты человек..." В грош не ставят нашего брата полицейского. За человека-то не считают, а здесь, в верховьях, особенно. Эти наглые лапландцы смеялись ему прямо в лицо и говорили при нем на своем замысловатом саамском языке, как бы желая показать, что законы Финляндии не про них писаны. Вот черт !

Время от времени Хурскайнен кричал из последних сил.

Маленький лисенок Пятисотка услышал крики Хурскайнена о помощи. Он поспешил на место и удостоверился, что у большой ели застрял человек. Человек шумел так громко, что Пятисотке стало страшно. Он оценил Хурскайнена как возможную добычу. Спустя ночь-другую человек перестал бы кричать. Тогда его можно было бы даже съесть. Однако совсем близко подходить еще не стоило, потому что человек производил впечатление злого и опасного. Пятисотка ограничился тем, что обошел ель с капканом несколько раз, пометил мочой место и отправился восвояси. Он испытывал удовольствие от происшедшего. Жизнь казалась просто раем: на твоем участке "поспевала" такая приличная добыча, которой маленькому лисенку хватило бы до самой весны.

Два или три часа таежный полицейский Хурскайнен был в состоянии кричать. Он уже начал терять надежду на спасение. Неужто его жизнь вот так и закончится? Не очень-то завидный финал для блюстителя порядка.

Однако наконец из глубины темного леса послышалась речь. Мгновение спустя ослабевший Хурскайнен различил блуждающий луч света, который приближался мучительно медленно. Хурскайнен закричал, насколько ему позволяла смертельная петля.

Когда Хурскайнен уже счел себя спасенным, он увидел в свете карманного фонаря черного майора, физиономия которого выражала ужасное, воинственное бесстрашие: тот поднимал тяжелый лом. Майор Ремес приготовился к спасительному удару. Это же он вез ванну! Лом был направлен на бедную голову полицейского. Хурскайнен, подобно Иисусу на кресте, закрыл глаза.

"Я выпью эту чашу", – промелькнуло в его голове.

В самый последний момент раздался предупреждающий возглас Ойвы Юнтунена:

– Это же полицейский, а не хищник!

Лом в руках майора Ремеса медленно опустился. Таежному полицейскому позволили жить.

Сразу же, как только Ойва Юнтунен сообразил, что в петле запутался полицейский, он, не привлекая внимания, исчез с места событий. Ойва направился к бараку, велел Наске одеться как можно быстрее и, поскольку старуха была одета тепло, заставил ее бегом бежать в камеру. И сам заперся в ней.

– Случайно вытащили полицейского из лисьего капкана. Теперь надо сидеть тихо, чтобы он не нашел нас, – шепнул он в темной тюрьме на ухо Наске.

Майор Ремес перерезал смертельную петлю. Хурскайнен, глотая воздух, перевел дух. Адамово яблоко ныло. Было такое чувство, что за последние часы шея вытянулась на полметра.

Ремес отвел полицейского в дом. Он отметил, что Наска и Ойва Юнтунен успели укрыться. Хорошо. Ремес пригласил Хурскайнена сесть. Полицейский растянулся на кровати Ойвы Юнтунена. Он растирал горло, опоясанное темным кругом. Хурскайнен подумал, что, наверное, повреждено мягкое небо, так болело горло. Имело смысл сразу же по горячим следам допросить майора, но как вырвать признание насчет незаконных капканов, если даже глотать так больно, будто глотаешь ножи.

– Может, чаю хотите? – услужливо спросил майор Ремес. Однако Хурскайнен устало помотал головой: совсем не хочется.

К счастью, ночь выдалась теплая. Майор Ремес отнес саамке и своему приятелю несколько одеял и предусмотрительно запер дверь. Он замел следы перед конюшней, чтобы полицейскому не пришло в голову утром более тщательно обследовать окрестности. Спал в эту ночь майор Ремес беспокойно. Он размышлял о новом повороте дел. Может быть, ему стоит прибить полицейского, если тот начнет вынюхивать, что здесь на лесопункте делается, и найдет Наску и Ойву Юнтунена? Хватит ли одного удара в висок, чтобы у фараона отшибло память?

Ойва Юнтунен и Наска Мошникофф прижались в яслях друг к другу. Хотя саамка и была небольшого роста и иссушена долгими годами жизни, от нее исходило все-таки столько тепла, что Ойва Юнтунен не замерз. Ойва прикинул, что такой божий одуванчик вырабатывает под одеялами тепла не менее пятнадцати, а то и двадцати ватт. Разумеется, с молодыми не сравнить, но все-таки.

Наска спала спокойно. Она видела во сне Киурели, в объятиях которого она вновь оказалась. Проспала бы так хоть целую неделю, но забрезжил рассвет. С улицы доносился слабый голос оленьего полицейского Хурскайнена:

– И все же я обязан выписать вам небольшой штраф. Такие капканы являются незаконными.

Майор спросил, может ли он заплатить штраф после Рождества.

– Хорошо, – согласился полицейский Хурскайнен и распрощался с майором. – Большое спасибо за ночлег. В этих местах редко встречаются рассудительные и уравновешенные люди. Нам, представителям власти, нужно держаться друг друга.

Через некоторое время взревел мотором снегоход Хурскайнена. Вскоре звук стал слабее. Полицейский с почерневшим горлом отправился по следам своих "оленекрадов". Действительно, стоит остерегаться незаконных капканов.

Наска Мошникофф и Ойва Юнтунен были освобождены из заключения сразу же, как только стихли звуки снегохода. Одеревеневшие от холода, они вошли в дом, где майор налил им горячего кофе.

– Надо же, повезло поспать с мужиком! – радовалась Наска.

Ойве Юнтунену все это не нравилось. Чего это сюда принесло легавого? Все ли еще ищут Наску? Не получили ли власти какой информации о пропавшем золоте и Ойве Юнтунене?

Майор Ремес успокоил приятеля:

– Он всего лишь гоняется за теми, кто ворует оленей. А меня он оштрафовал за те капканы.

– Если бы мы сделали просто капканы на лису, то полицейский в них не попал бы. У человека нога намного толще, нежели у лисы. Полицейского такой капкан не удержит.

– А Наска отправится спать, она же старая. – Ойву Юнтунена раздражало, что охота на лис окончилась поимкой полицейского. Здесь, собственно, больше скрывались от властей, нежели ловили их. Рассерженный Ойва Юнтунен пошел спать.

Майор Ремес вышел из избы, чтобы не мешать спящим. Он походил по двору. Время тянулось так медленно. Ремес смотрел на бесконечные сизые извивы гор и болот. Сплошной синеватый сумрак, одиночество и безвременье... Сердце майора разрывалось от тоски по женщинам. Девяностолетняя старуха саамка эту боль унять не могла.

Вот если бы в Юха-Вайнан Ма был офицерский клуб! Как приятно было бы иногда отправиться на снегоходе поболтать с капитанами. Даже клуб нестроевых офицеров устроил бы! И даже солдатский клуб... с какой-нибудь сестрой милосердия, торгующей конечно же пышками и соком.

– Так ведь даже и столовой нет. Вот блядство.

Майор протопал в сарай и с горя принялся колоть дрова. Жена и та в Испании. Во всех отношениях зима прошла в одиночестве.

А в это же время к Рованиеми подлетал самолет "Финн-эйра", следующий рейсом из Хельсинки. В самолете было несколько торговцев, парочка депутатов парламента, какие-то деятели в меховых шапках, уже набравшиеся по случаю посадки, несколько других пассажиров, внешность которых не позволяла определить, кто они, туристы или деловые люди. И среди них выделялись две стройные девушки из Швеции, радостно покачивавшиеся. Они были молоды и красивы, по-светски смеялись, красили губы и открывали и закрывали дамские сумочки. Даже стюардессы рядом с ними напоминали невзрачных воробьев.

Самолет совершил посадку на окруженный морозным снегом аэродром. Девицы облачились в теплые шубы и вышли из самолета.

–Ох!

Несколько заиндевевших северных оленей застыли на краю летного поля. Наверху, среди морозных облаков, гудел одинокий истребитель из лапландской эскадрильи.

Женщины взяли такси и попросили водителя довезти их до отеля "Похьянхови". Таксист подумал", что какую-то, видать, конференцию опять проводят, раз из-за границы таких вот манекенщиц самолетом доставили.

– Пашалуста, – сказал он им по-шведски, открывая дверцу машины перед отелем "Похьянхови".

– Пашалуста. Ис вас семетесят крон.

Глава 9

В отеле женщины зарегистрировались. Одну из них звали Агнетой, а вторую – Кристин. Одна была шведка, а вторая – датчанка, несмотря на то что обе проживали в Стокгольме. Женщины спросили у портье, не оставлял ли майор Ремес для них письма и каких-либо инструкций. Они как раз те, кто ему нужен.

Портье протянул им конверт, в котором лежало майорское послание, а также пачка ассигнаций.

В соответствии с инструкцией женщинам нужно было взять такси и ехать прямиком до Киттили. Там им следовало нанять кого-нибудь из знающих эти места лапландцев, который и довезет их благополучно до Куопсувары. Уполномоченный по туризму коммуны Киттиля с радостью окажет помощь в поисках подходящего гида. В письме Ремеса было сказано также, что женщинам необходимо запастись теплой одеждой. Имело смысл также взять с собой достаточное количество спиртного. "Косметику и прочие женские принадлежности также возьмите с собой, – инструктировал заказчик. – Добро пожаловать в финскую Лапландию. С наилучшими пожеланиями майор Суло Ремес".

Женщины потягивали сухое белое вино, красили ногти и трепались о своих профессиональных делах.

– Все же наша блядская доля очень даже ничего, – промолвила Агнета. – Если бы я пошла в институт, то вряд ли оказалась бы здесь. Учила бы в какой-нибудь дыре малолетних засранцев.

По мнению Кристин, в древнейшей профессии были и свои отрицательные стороны.

– Иногда кажется, что все мужики – свиньи. Да и детьми мы, собственно говоря, не можем обзавестись, хотя я так люблю детей.

Агнета согласилась с тем, что дети забавны и трогательны, но они имеют обыкновение вырастать, заметила она.

– Например, мальчики. Они становятся мужчинами. А мужчины, сама знаешь, все как один пьянчуги да кобели.

Кристин с этим согласилась. Лучше всего, если бы в мире вообще не было ни одного мужчины. Но с другой стороны, тогда и эта поездка в Лапландию не состоялась бы. А ведь это так увлекательно: лететь самолетом, сидеть в барах дорогих отелей, позволять мужчинам открывать двери.

Женщины провели два приятных вечера в Рованиеми. Они изучили местные рестораны, взяли напрокат лыжи и покатались на склонах сопки Оунасвара. Они долго спали и заказывали горничной завтрак в номер. Мужчин они не принимали, хотя коридоры отеля "Похьянхови" просто гудели от обилия ретивых северных джентльменов. Особенно в поздние ночные часы.

На третий день девицы стали собираться в дорогу. Они прокатились на такси по дремлющей в зимнем плену Лапландии. В Киттиле они спросили уполномоченного по туризму, не мог бы он порекомендовать какого-нибудь таежного аборигена в проводники дня на два. Они приехали провести зимний отпуск в Финляндии, и их уже ждали в тайге в небольшой бревенчатой избушке. Проститутки показали чиновнику по фамилии Йоутси-Ярви карту, на которой майор Ремес отметил крупным крестиком место, где стояла избушка лесорубов.

Чиновник был рад-радешенек. Наконец-то его многолетние усилия по развитию туризма в коммуне Кштиля увенчались успехом! Эти женщины не какие-то там туристки с рюкзаками, а обеспеченные иностранки, которых привлекло исключительное расположение коммуны Киттиля на земном шаре и которые наверняка оставят в коммуне немало денег, необходимых для развития туризма. Сколько раз Йоутси-Ярви талдычил отцам-руководителям, что именно такого плана туристов нужно заманивать в Киттилю! Вместе с ними в Киттилю, в область и в целом в страну потечет вожделенная валюта. Будут созданы новые рабочие места в сфере услуг, а значит, эти окраины могли бы с надеждой смотреть в будущее, ковать свое процветание собственными руками.

Йоутси-Ярви решил выделить красавицам лучшего из имеющихся проводников.

–– Пиеру Витторма. Старику за шестьдесят, рассудил чиновник, к женщинам он не станет приставать, как это принято у гидов помоложе. Кроме того, Пиера знает здешние места как свои пять пальцев. Вообще-то он тот еще гусь, оленей, говорят, ворует, ну да пес с ним. Главное, чтобы женщины получили способного гида, мужчину, который родился и вырос у таежного костра и знает здесь каждую тропинку.

Услышав о деле и увидев женщин, Пиера Витторм несказанно воодушевился. Ради такого случая у него времени хоть отбавляй! Он умылся, побрился, причесался, густо смазал подмышки дезодорантом и нарядился в самый лучший таежный костюм.

– Уж я-то туризм разовью!

В Пулью Пиера загрузил в мотонарты вещи женщин и попросил туристок усаживаться в сани, привязанные им к снегоходу сзади. Сам он был одет в теплую саамскую кухлянку. Женщинам дал оленьи шкуры для защиты от холодного встречного ветра. Хихикая, Агнета и Кристин завернулись в шкуры. Все это их очень веселило. Они подсмеивались над Пиерой: вот, мол, настоящий Дед Мороз, и отвезет их прямо в свое жилище на сопку Корватунтури. Потеха, да и только!

Пиера, разумеется, прекрасно знал, где находится Куопсувара. В пятидесятые годы он именно там рубил болванки для шпал. Там же он поранил левую ногу так, что до сих пор прихрамывает. Иногда, когда он бывал пьян, чертова нога отказывала и он опрокидывался навзничь. Однако за ногу пенсию не платили, хотя многие обладатели здоровых ног получали и пособие, и пожизненную пенсию. И посему не было ничего удивительного в том, что иногда Пиера забивал оленя с чужим клеймом, приторговывал спиртным и резался в карты со связистами в их избушке. Случалось, что таежный абориген попадал в тюрьму, ибо такие взгляды на жизнь несколько отличались от тех, которые одобряло общество.

Но теперь ему повезло. Две очаровательные бабенки сидели в санях под оленьими шкурами. Пиера не торопясь жал на педаль газа, погружаясь в сумрак зимнего вечера. Сейчас не было никакого смысла торопиться. Пусть те, кто бы они там ни были, подождут в своей Куопсу. Пиера решил провести с женщинами в тайге пару дней, скрашивать которые будет костер. Сам он считал себя по женской части еще о-го-го. Ему только вот не везло, ни одна женщина до сих пор так и не заинтересовалась им до такой степени, чтобы выйти за него замуж Бабы говорили, что от него разит вином, потом и дымом костра. И что он весь в собачьей шерсти и рыбьих костях. Да что там говорить, уши у него, конечно, забиты серой, да и ветры частенько вырываются не ко времени. Но когда бабы начинали смеяться над его желтыми зубами и покрытыми перхотью волосами, тут он не выдерживал и говорил им, чтобы они шли куда подальше со своими пизденками.

Но на этот раз он был чисто выбрит и сзади у него были полные сани иностранных баб. Кругом шумела зимняя тайга. Пиера потихоньку ехал в направлении Куопсу, но обошел ее по большой дуге с северной стороны. Он доставил свой роскошный груз до Сатталомавары, что всего в миле от Куопсу. Там он заглушил снегоход и показал удивленным женщинам, что с движком происходит что-то совершенно непонятное.

Для виду Пиера поковырялся в движке, отсоединил карбюратор, выдул из него бензин на снег. Затем прикрепил его обратно на место и даже попытался завести снегоход. Но с чего бы он завелся, если ключ зажигания не был повернут? Саамская шапка с четырьмя концами, называемая "шапкой четырех ветров", только взлетала, когда Пиера дергал за стартер, но движок на все потуги плутоватого мужичка отвечал совершенно безжизненным голосом*.

Не оставалось ничего иного, как размещаться на ночлег. Женщин темная тайга ужасала. Они сидели в санях, прижавшись друг к другу, пока Пиера не свалил красивую сухую сосну и не зажег особый костер, нодью, когда огонь горит внутри двух положенных друг на друга бревен. Из двух елей он смастерил опоры для заслона, сложил из веток крышу и поставил на огонь чайник с водой для кофе. Проводник разложил внутри заслона душистый лапник и посоветовал женщинам перебраться поближе к огню.

Небесный свод разверзнулся тысячами звезд, мороз крепчал. Ночью сполохи завели свои ночные игры. В направлении Юха-Вайнан Ма тявкала оголодавшая лиса. Это был Пятисотка. Женщин эти таинственные таежные голоса пугали. Однако на Пиеру можно было положиться. Он растирал женщин то с одной, то с другой стороны, чтобы эти самые места у них на морозе не застыли. Хитрющий лопарь с каждым разом просовывал свои руки все глубже под шкуры, в таинственные глубины мехов, пока, наконец, и сам не пропал там: сначала возле одной женщины, а затем и другой.

Всю ночь Пиера Витторм провозился с ними. В заслоне было тепло и радостно. Как только Пятисотка начинал свою душераздирающую песню в Юха-Вайнан Ма, Пиера окунался с головой в омут шведских страстей. Дивны дела твои, Господи, думал он, бывают же на свете бабы: дают и не норовят при этом врезать тебе по уху.

– Вот ведь какие вежливые эти иностранки.

Наконец Пиера нежно укутал женщин в оленьи шкуры. Сам он нырнул между ними, чтобы хоть несколько часов под самое утро все же вздремнуть после привалившего ему ночного счастья.

А в это же время майор Ремес не мог уснуть, выходил во двор. Он прислушивался к голосу Пятисотки, доносившемуся с северной стороны. Однако бесцветное утреннее небо не открыло Ремесу тайну Пиеры. Небо в Лапландии видит все, но никому об этом не доносит. Майор тяжело вздохнул. Его обуревала такая тоска по женской ласке, что даже курить не хотелось. В последнее время он намного чаще думал о женщинах, нежели о померанцевой настойке.

Господь подвергает испытаниям, но не оставляет в беде.

Глава 10

Пиере Витторму не повезло завести снегоход и на следующий день. Он по этому поводу не очень-то расстроился, а отправился на охоту и подстрелил роскошного заиндевевшего глухаря. Он выпотрошил птицу, ощипал и прополоскал ее в проруби. Затем таежный абориген напихал в глухаря больше килограмма репчатого лука, четверть килограмма очень соленого сливочного масла и пару горстей клюквы. В завершение всего он загнал под гузку глухарю можжевеловый сук, на котором и стал готовить птицу на костре. Проводник переворачивал тушку с боку на бок, подставляя ее огню, и смазывал, как обычно, соленым маслом, так что она приобрела красивый золотистый цвет. Аромат был просто изумительный! Готовое мясо ели на вытесанных из сухостойной сосны дощечках. Женщины разливали в покрытые инеем стаканы белое вино. На десерт попили кофе, а затем принялись играть в пятнашки.

И только на третий день Пиера Витторм завел снегоход и как ни в чем не бывало появился в Куопсуваре. Появление такой компании вызвало в лесной избушке переполох и страх. Ойва Юнтунен вынужден был констатировать, что выбранная им захоронка оказалась все же недостаточно далеко в тайге, раз туристы так вот запросто могут сюда нагрянуть. Сначала пожаловала Наска, затем солдатики, потом этот полицейский, а теперь вот целый обоз.

Пиера Витторм выгрузил из снегохода чемоданы женщин и прочую поклажу во дворе лесопункта. Внезапно в голове майора Ремеса промелькнула догадка, что это могут быть заказанные им женщины. С покрасневшими ушами майор Ремес вспоминал, как он звонил из "Похьянхови" в Стокгольм Стиккану.

Тут же выяснилось, что женщин действительно прислал Стиккан. Они передали Ойве Юнтунену привет из Стокгольма.

– Хи-хи, – вырвалось у них. Пиера Витторм занес чемоданы в избушку. Ойва Юнтунен рассчитался с ним за доставку и услуги. Сумма была значительная, потому как Витторм утверждал, будто ему пришлось три дня проблуждать с женщинами в тайге и пробыть две ночи в Сатталомаваре – карбюратор полетел, мать его за ногу.

Когда Пиера пустился в обратный путь, Ойва Юнтунен приказал майору Ремесу выйти с ним в "тюрьму" для разговора.

– Что все это означает? – строго спросил он.

– Да я это, наверное, с пьяных глаз позвонил Стиккану...

Ойва Юнтунен был не на шутку разозлен. Он сразу же по внешнему виду определил, что это за компания к ним прибыла: красивые и молодые, в дорогих нарядах, значит, проститутки.

– И как это тебе пришло в голову заказать сюда этих путан?!

Майор Ремес покашливал и мычал, оправдываясь: мол, осенью было так одиноко, особенно во время проливных дождей и штормовых ветров.

– Я и подумал, что, может, с ними будет веселее... да и позвонил этому Стиккану... пришло вот как-то в голову.

Майор призывно смотрел в сумерках на своего начальника:

– Да я, собственно, больше думал о тебе: мол, молодой парень... Наска-то давно уже не по этому делу. А они ничего, а?

– Да уж, красивы, спору нет, – согласился с ним Ойва Юнтунен. – Но для тех, кто скрывается здесь, вся эта затея с блядями довольно опасна.

– За такие штучки тебя надо было бы посадить этак на полгода, – выговаривал Ойва Юнтунен майору, когда они вышли во двор. На лестнице их уже поджидала Наска и звала в избушку. Женщины без промедления устроились в избушке: стол уже был накрыт на пять человек. Посреди стола стояла бутылка с шампанским. Агнета, темненькая девица лет двадцати пяти с тонкими чертами лица, бросила рулон серпантина прямо на свитер Ойве Юнтунену. Кристин, блондинка, года на два старше Агнеты, привычно открыла бутылку шампанского и наполнила фужеры. Наска выпила шампанское одним духом.

– Могли бы и сказать, что у вас есть жены, я хоть оделась бы поприличнее! Да еще по-шведски говорят. Переведи-ка, Ойва, что они сказали.

Теперь избушка в Куопсуваре получила статус двуязычной. Ойве Юнтунену и майору Ремесу пришлось выступать в роли переводчиков между гостями и Наской. Трудились они в поте лица, потому как женщинам было о чем поговорить. Сначала Наска подивилась, что женщины почти не знали финского, но затем подумала, что, может быть, у городских да богатых просто так заведено. В детстве Наска слышала, что и при дворе царя Николая говорят по-французски, а не по-русски.

– Стара уж я шведский-то учить, В Суоникюле я выучилась немножко говорить по-норвежски, да и то уже все позабыла. По-русски не помню ничего, разве что из псалтыря немного.

Выпитое за здравие согрело и душу Ойвы Юнтунена, и его желудок. Что ни говори, а именно молодое женское общество было здесь как нельзя кстати. Наска душа человек, но безнадежно стара.

Майор Ремес устроил для Агнеты и Кристин экскурсию по избушке. Осмотрели ванную, что привело гостий в восторг. Заглянули в кладовку, ломившуюся от съестных припасов, увидели груды постельного белья, сходили к колодцу, по пути завернув в баню и на конюшню. Женщины попробовали решетку на отверстии для выбрасывания навоза и поморщились.

– Фу, тюрьма!

Ойва Юнтунен продемонстрировал стереоустановку, цветной телевизор. Женщины были поражены блеском лесной избушки. Это польстило самолюбию Ойвы Юнтунена, когда он услышал в свой адрес столько восторженных похвал.

Договорились, что Наска, как человек одинокий, перейдет из комнаты для поваров на кухню. Майор Ремес с "женой", в данном случае – с Кристин, получил в свое пользование поварскую. Агнета переселилась к Ойве Юнтунену в жилую часть избушки. Простыней хватило на всех, ибо майор Ремес накупил их во время поездок в Рованиеми с избытком. Да и туалетной бумаги было еще более сорока рулонов.

Наска относилась к гостьям почти как к невесткам. Это же очень хорошо, что в доме появились молодые женщины. Теперь ей одной не нужно было прибираться в большом доме, готовить на двоих мужчин, не обделенных аппетитом. Особенно Наска радовалась тому, что женщины будут помогать ей стирать.

Агнета и Кристин разложили содержимое своих чемоданов на полках шкафов.С собой у них оказалось видимо-невидимо разного барахла, которое они с готовностью демонстрировали Наске. Там были чудесные ночные рубашки, бюстгальтеры и чулки в сеточку, множество туфель на шпильках и тьма-тьмущая красных подвязок для чулок. Наске казалось, что только у принцесс могут быть такие роскошные туалеты и украшения. И вдобавок женщины взяли с собой огромное зеркало и дорожный утюг.

– Хозяйственные барышни, – отметила про себя Наска. –А сколько у них мыла пахучего да одеколону всякого!

Обветренные ноздри Наски чуть не лопались от обилия ароматов. Кристин подарила ей целый флакон самых дорогих духов. От Агнеты старухе перепала розовая прозрачная ночная рубашка до пят. Она была как пушинка: приходилось смотреться в зеркало, чтобы убедиться, что она надета. Агнета и Кристин были готовы подарить Наске и рыжий парик, но старуха довольствовалась собственными седыми волосами.

– Мы по простоте своей непривычные к такому-то. Да и не по-божески это, ведь недаром говорят, что без воли Господа и волосок с головы не упадет. Нет уж, не надобны мне старой чужие-то волосья.

Обговорили и финансовую сторону дела. Такса была определена в тысячу крон в день. С заработка не удерживались ни выплаты в социальные фонды, ни подоходный налог. О своей "спецодежде" женщины должны были позаботиться сами. На косметику и духи Ойва Юнтунен пообещал выделять пятьсот крон в неделю. Удалось договориться и по поводу вынужденных простоев в "критические дни". Для начала договор заключили на несколько недель, но не менее чем до Крещения.

Затем женщины передали Ойве письмо, которое Стиккан отправил с ними из Стокгольма.

Письмо было кратким и содержательным. Стиккан сообщал, что выполнить заказ оказалось труднее, чем он думал, но в конце концов все уладилось. Жизнь в Стокгольме текла по-прежнему: торговля "живым товаром" не очень-то шла, все эти ревю приносили массу хлопот, порнорынок был напрочь насыщен, а вот игорный бизнес процветал. Так что на жизнь хватало, грех жаловаться.

"Как ты, наверное, знаешь, – писал Стиккан, –– коммерц-техник Хеммо Сиира вышел на свободу. Пару раз он заходил и ко мне, спрашивал, где ты можешь прятаться. Он был страшно взвинчен. Утверждал, что у вас с ним кое-какие счеты. Здесь поговаривают, что он вынес тебе смертный приговор. Этот Сиира на такое вполне способен. Скверная история, не правда ли? Кстати, Сиира побывал в Вехмерсалми и во Флориде. Здесь его не видно недели две уже. Посадить его не посадили, где-то бродит".

Ойва Юнтунен тяжело вздохнул. Убийца-рецидивист Сиира ищет его. Выйдет ли он на след и появится в Куопсуваре или же это место надежное? В эту ночь Ойва Юнтунен спал плохо, и виной тому была не одна Агнета.

– Кто рано встает, тому Бог подает! – кричала на следующий день Наска Агнете и Кристин, которые до полудня не вылезали из постелей. Старуха саамка заставила женщин приняться за домашние дела. Не совсем привычно это было для них, но Наска оказалась терпеливым учителем. Буквально держа за руку, она показывала, как подметать полы, как заправлять специями соус, как кипятить простыни в банном котле перед стиркой. В свою очередь, Агнета и Кристин каждый вечер укладывали Наске волосы. Они учили ее пользоваться термобигудями и выщипывать брови. Они были готовы даже покрыть ее ногти лаком, но на это Наска не согласилась.

– Да не красят же пальцы на руках, – противилась старуха, но позволила, однако, Агнете покрыть красным лаком ногти на ногах, раз уж они все равно не видны в обуви. Кристин набросила на серебристые волосы Наски легкую ткань с золотыми нитями. Наска засмеялась, посмотрев на себя в зеркало:

– Вот бы Киурели сейчас увидел меня!

Глава 11

Ремес влюбился буквально с первого взгляда. Его суровая, заросшая черной бородой оболочка сразу же растаяла. Он стал рассеянным, готовым прийти на помощь мужичищем; говорил ласково, открывал женщинам двери, время от времени снимал шапку и целовал ручку. Вместе с объектом своего обожания он часто отправлялся на лыжах в Юха-Вайнан Ма, с особым упорством прокладывая лыжню. Если Кристин изъявляла желание отдохнуть, Ремес снимал шубу и расстилал ее на поваленной сосне. Ремес был настолько влюблен, что его глаза время от времени становились влажными. Походка бывшего пьяницы стала более упругой, отросшее пузо скрылось под ремнем, напряглось и более не показывалось. Офицерское сердце иногда начинало отчаянно биться по совершенным пустякам, особенно тогда, когда майору удавалось приблизиться к своей пассии ближе, нежели обычно. Кристин отвечала на чувства майора со всей той нежностью и страстью, какие она как мастер своего дела была в состоянии продемонстрировать.

Ремес уже задумался о разводе с женой. Вряд ли та имела бы что-нибудь против. Плохо лишь то, что Кристин проститутка: с гулящими даже пропойцы солдафоны не очень-то хотят идти к алтарю. Ремес вещал ей про "новую жизнь", но его тирады по данному вопросу не нашли особого отклика у Кристин. По ее мнению, было слишком поздно и безрассудно возвращаться к морали "бедных, да честных". Все становилось понятным, стоило лишь послушать рассказ Кристин о ее детстве. Ей действительно пришлось хлебнуть лиха.

Родом Кристин была из немцев. В Берлине времен Веймарской республики было принято заселять бедными многодетными семьями только что отстроенные каменные дома, потому что свежеоштукатуренные стены были влажными, и такое жилье не годилось для порядочных людей. Семья Кристин обжила таким образом не один десяток домов, каждый раз по полгода или по году. Так вырабатывалось "человеческое тепло" для немецких буржуа. За это "сушильщики" получали не только бесплатное жилье, но и чахотку, коклюш и ревматизм. Родители Кристин бежали от этих напастей в Данию, но и там было не лучше: одолела подагра. Семья перебивалась из кулька в рогожку, и сразу же, как только у Кристин оформилась грудь и округлились бедра, девушка нанялась официанткой в одну из копенгагенских пивнушек. Многие из владельцев покрытых пивной пеной бороденок намекали ей о некой легкой и приятной возможности заработать денег. Этой возможностью бедная и изящная Кристин незамедлительно и воспользовалась. Из чувства стыда она перебралась в Стокгольм, где могла заниматься своей новой профессией, не боясь, что ее хворые родители об этом узнают. До сих пор она отправляла им в Данию тысячу крон ежемесячно.

В конце своей исповеди Кристин даже всплакнула. Эти воспоминания всегда навевали на нее тоску, хотя не она первая, не она последняя... Просто мужчинам всегда нужно рассказывать о своем прошлом, а эта грустная повесть самой Кристин нравилась больше всего.

Печальная история чуть не разорвала сердце Ремеса. Он встал перед Кристин на колени и для начала попросил ее руки. Если бы Кристин бросила свое нынешнее занятие, то они могли бы обручиться. Ремес утверждал, что на небольшое майорское жалованье можно все-таки прожить. Кристин только вздыхала и качала головой.

– Если бы ты был хотя бы генералом... тогда у нас была бы хоть какая-то надежда, – ответила девушка со слезами на глазах. Ей действительно страстно хотелось начать новую жизнь, но она видела, что с майорскими заработками это вряд ли получится.

Агнета с Ойвой Юнтуненом жили в дружбе, согласии и страсти. Агнета когда-то уже встречалась с Ойвой во время пирушки на его квартире в Хумлегорде. Ах, как там бывало весело! Единственное, за что Ойва ругал Агнету, было ее пристрастие к наркотикам. Ойва Юнтунен строго-настрого запретил курить гашиш в избушке. Он даже пригрозил отправить ее обратно в Стокгольм, если она не откажется от своей самоубийственной привычки. С этого времени Агнета курила только в тюремной камере, в которую было легко пробраться незаметно и где точно никто бы ей не помешал. Когда Ойва в очередной раз читал ей лекцию об опасности наркотиков, девица вспыхнула:

– Для атомной войны, что ли, себя нужно блюсти?

В роду Агнеты всегда считалось в порядке вещей умирать не благопристойно, а в молодые годы, и желательно от вина и распутства. Агнета хвалилась тем, что в их роду всегда занимались проституцией, по крайней мере так рассказывает семейная хроника.

Бабушка тетки Агнеты была, например, проституткой в Хельсинки во второй половине девятнадцатого столетия. Ее звали Шелковой Сильвией, потому как она всегда одевалась в шелка. Шелковая Сильвия недурно зарабатывала, но насладиться своим богатством не сумела, потому что умерла во время изгнания плода, а проще – аборта, в 1881 году в возрасте двадцати четырех лет. Агнета знала, что Сильвию похоронили на одном из хельсинкских кладбищ, но памятника так и не поставили, деревянный крест давным-давно сгнил, так могила и затерялась.

Наска отметила про себя, что супруги у Ремеса и Юнтунена – женщины веселые и современные. Старушка саамка понимала, конечно, что нынче люди ведут себя довольно своеобразно, но уж совсем все она одобрить не могла. Как, например, то, что по вечерам Агнета надевала туфли на шпильках и сетчатые чулки и ходила по дому полуголая. За это Наска осуждала ее:

– Вот ведь вырядилась. Иди и оденься по-человечески! Застудишь себе все, коли в таких тонких одежах ходишь.

Наска Мошникофф была старой праведницей. Она пыталась обратить обеих женщин в свою веру, показывала, как креститься, и учила молитвам на церковно-славянском языке, однако результаты были неутешительными. Как правило, в избе всегда стоял мирской смех. По мнению Наски, смеяться, конечно, можно, Господь этого не запрещал, только разве обязательно надо полуодетыми ходить перед мужиками, попивать красное винцо и постоянно курить! Молодые женщины должны понимать, что жизнь — это не только радость и веселье.

Наска сказала, что каждый человек должен сам нанести свой "греховный холм". Так можно было добиться прощения всех своих грехов и заслужить вечное блаженство, как праведные монахи.

– Что это за "греховный холм"? – спросила Агнета, самая грешная из всех присутствующих.

Тогда Наска рассказала, что в свое время в Печенге имелось целых два монастыря, Нижний и Верхний. Известно было, что монахи Верхнего монастыря были более праведными, нежели Нижнего. Монахи должны избегать всех мирских соблазнов, как, наверное, Агнета и Кристин знают. Так вот, в Нижнем монастыре был один красивый молодой монах, который осенней темной ночью перешел границу с Норвегией и сошелся с одной юной норвежской девицей. Ну и норвежка та совсем разум потеряла от любви к монаху. Она последовала за ним в Печенгу и оттуда до самого Нижнего монастыря. Хотела даже перебраться жить в монастырь.

– Прямо в ту же самую келью просилась. Плакала и молила игумена впустить ее. Обещала стать монахиней, если они этого пожелают.

Праведный игумен пришел в ярость. Сопровождаемая шумными священниками, служившими литургию, влюбленная норвежка была изгнана из монастыря. Ее обозвали сатанинской невестой, а те места, где она ступала, были несколько раз вымыты, и все помещения, где она побывала, были выскоблены дочиста и окурены ладаном для достижения прежней чистоты. В завершение отслужили молебен всем святым, чтобы эта осквернительница все же не попала прямо в ад, а получила во время Страшного суда возможность замолить свои богохульственные намерения.

Затем пришла очередь монаха, впавшего в блуд, да еще и с женщиной иной веры. Несчастный инок каялся целыми неделями, громко просил прощения у Господа и всех святых, корчился на земле, вымазывал себя глиной, изорвал в клочья с полдесятка монашеских ряс, дабы показать всю глубину своего раскаяния. В конце концов игумен снизошел до него и принял его назад в монастырское братство, но не как равного с другими, а как брата во грехе, который должен был вечно каяться как в земной юдоли, так и в геенне огненной, что ему было обещано особенно щедро. В качестве епитимьи игумен повелел грешнику приносить на задний двор монастыря стокилограммовый мешок камней и песка. Послушно наполнял монах каждый день этот мешок и нес его на подгибающихся ногах в указанное игуменом место. Вскоре греховные мешки превратились в греховный холм, достигший карниза. Монах привык носить мешки, он сам был немалого роста и в любом порту мог бы неплохо зарабатывать грузчиком. Через десять лет холм достиг высоты большого дома, но монах все продолжал наращивать его. Однажды в монастыре появился новый игумен, который посмотрел на холм и задумался. Он решил, что давний грех уже замолен и более не нужно носить на холм камни и землю, иначе монастырь погрузится в тень "греховного" холма.

Монах же настолько привык к своему занятию, что отучить его от этого уже не могли. Он заявил, что не чувствует сладости искупления и что ему нужно для успокоения души продолжить свое занятие. Наконец, холм превратился в настоящую гору. На нем выросли деревья толщиной с ногу, и на его вершину вели ступени. Посмотреть на холм приезжали аж из Норвегии. Стали поговаривать, что если падшая женщина заберется на его вершину, то с нее она сойдет целомудренной. В самый разгар туристического сезона на холм забиралось по нескольку сот женщин.

– Я побывала в Нижнем монастыре первый раз еще до замужества, – вспоминала Наска. – Тогда этому несчастному монаху было почти девяносто. И он все еще каждый день таскал на вершину холма землю. Зимой он спускался с горки, подложив под себя мешок, думал, что игумен его не видит. Горка была крутая и веселая.

Когда монах скончался под тяжестью своего мешка, его наконец-то признали очистившимся от земных грехов и похоронили так же, как и других монахов. Многие десятки лет холм перегнивал и зарастал, пока немцы не оккупировали Печенгу. Они построили на холме укрепления противовоздушной обороны, потому что это было самое высокое место и лопата там хорошо брала землю. Затем пришли русские и взорвали "греховный" холм напрочь, так что его больше нет.

Остался только грех.

Глава 12

Сомнения заставили таежного детектива Хурскайнена в один из темных зимних вечеров вновь отправиться к лесной избушке в Куопсуваре. Он стал подозревать, что майор Ремес все-таки не просто турист. Нормальный отпускник не станет жить в чащобе в такую холодину.

Может, майор сумасшедший? Само по себе это ненаказуемо. За сумасшествие людей нельзя даже штрафовать. Вот ведь как заведено: за неосторожность за рулем тебя штрафуют, а за неосторожность в жизни – ничего.

Но может быть, у майора совесть не совсем чиста? А ну как он... шпион? А если майор пытается продать норвежцам финские военные секреты? Отсюда до Норвегии рукой подать, а та входит в НАТО... Да, майор мог без особого труда на снегоходе пересекать границу с Норвегией и делать немалые деньги, продавая военные секреты небольшой и все время кому-то подчиняющейся страны! Ему нужно было лишь добраться до Каутокейно и договориться с агентом Североатлантического блока о каком-нибудь спокойном месте для встреч. Тут речь может идти о миллионах крон...

Да и слухи о золотом прииске ходят. Майор Ремес мыл золото в верховьях речушки Сиеттеле, но есть ли у него надлежащие разрешения? Может, майор обнаружил коренную породу и теперь добывает золото без соответствующих бумаг на занятие участка?

Хурскайнен заглушил снегоход метров за двести до избушки. К счастью, у майора не было сторожевой собаки. Теперь предоставилась исключительная возможность понаблюдать за незаконными действиями офицера и не быть при этом обнаруженным.

Полицейский приблизился к избушке с подветренной стороны. И в тот момент, когда он обходил конюшню, оттуда послышался слабый кашель. Ремес? Да нет, непохоже. Это женский кашель, там молодая женщина!

Хурскайнен посмотрел внутрь через отверстие для выбрасывания навоза да так и остолбенел. Отверстие прикрывала решетка! За решеткой действительно была женщина, красивая брюнетка, одетая по-городскому. Перед ней горела свеча, и женщина нервно скручивала сигарету с помощью специального устройства. Что за дела, удивился полицейский, девочка-то явно при деньгах, а вертит самокрутку, словно голь перекатная... Было похоже, что женщина занимается чем-то недозволенным.

Агнета прикурила сигарету с гашишем. Она глубоко затянулась. Аах... "Олений полицейский" Хурскайнен сразу же сообразил, в чем тут дело. От обычного никотина глаза так не закатываются.

Ну и ну! Здесь, в тайге, без разрешения властей построена тюрьма, а в камере потребляют наркотики. Красавицы в самом соку губят свои молодые жизни!

"Вот так дела", – подумал Хурскайнен.

Чего-чего, а такого он от майора Ремеса не ожидал. И разоблачил все это даже без доноса!

Выкурив сигарету, Агнета задула свечу и вернулась в избушку с таким видом, словно только что сходила в туалет. Было похоже, что ей стало легче. Хурскайнен отметил, что здесь проведено электричество: в конюшне жужжал небольшой дизель-генератор. Хурскайнен подумал, что майор, во всяком случае, не беден, если смог привезти сюда, в эту богом забытую глухомань такую кралю и все удобства. Теперь полицейскому стало понятно, почему Ремес ехал по бездорожной тайге с ванной позади снегохода. Такая женщина вряд ли довольствуется купленной в дешевом магазине пластиковой посудиной.

Совершенно очевидно, что майор посадил женщину на иглу и держал ее в своей власти, как злобный горный тролль нежную беспомощную эльфиду. Вот они каковы, городские да богатые! Хурскайнен почувствовал, как острие зависти пронизывает все его тело. Он посмотрел в окошко и увидел, что там были еще женщины. Похоже, этот майор настоящий ходок. Красавица, курившая травку, разговаривала с другой женщиной, даже еще более красивой. Обе женщины были полуобнаженные, словно готовились к какому-то ревю. Сетчатые чулки, туфли на шпильках, черные бюстгальтеры... Огрубевшие в тайге глаза полицейского Хурскайнена от удивления расширились.

Дверь кладовки открылась, и на кухне появилась старуха. Небольшого роста, какая-то очень знакомая, она была одета в купальный халат. Она явно вышла из ванны – значит, Ремес превратил кладовку в ванную. Хурскайнен посмотрел в окно кладовки. Там действительно стояла та самая ванна, которую майор вез в тайгу на снегоходе.

Таежный детектив опознал маленькую старушку. Это была та самая бабка, которая поздней осенью пропала в тайге. Ее фотографии печатали в газетах и показывали в теленовостях. Значит, старуха жива и здорова. Да еще и ванну принимает, как все нормальные люди.

Заглянув в окно со стороны комнаты начальника, Хурскайнен увидел наконец и самого майора. Тот с довольным видом сидел за столом и раскладывал пасьянс. Было похоже, что майор играет на деньги сам с собой.

"Дурью мается", – подумал Хурскайнен. Когда-то он и сам занимался подобным, но всегда проигрывал сам себе, и иногда даже огромные суммы. Тратил он эти деньги с таким чувством, словно украл их у себя. Время от времени майор потягивал баночное пиво и курил тонкие сигары. Вот уж живет так живет, ничего не скажешь! Наверняка не обошлось без каких-нибудь темных делишек. Да, подумал полицейский, так уж, наверное, устроен человек: всегда норовит обойти закон, а не выйдет, так прямо нарушает его. Словно в каком Нью-Йорке.

Но на этом чудеса не закончились. Возле самого окна за бывшим столом кассира сидел человек помоложе майора, по всему видать горожанин, с миниатюрным молотком и долотом в руках. Мужчинка оббивал молотком кусок желтого металла, откалывая от него небольшие куски. На столе стояла бронзовая толкушка для специй, почтовые весы и воронка, а также литровая стеклянная бутылка. На скатерти лежали желтые зернышки, которые мужчина с помощью увеличительного стекла сортировал и обрабатывал.

– Золото, – вырвалось у "оленьего полицейского" Хурскайнена. Выходит, и впрямь дело пахнет криминалом?

Хурскайнен решил действовать оперативно и в рамках закона. Он зарядил пистолет, подошел к дверям избушки, ударил по двери ногой и ворвался внутрь.

– Все к стене!

Хурскайнен проверил всех на предмет наличия оружия. Его не оказалось.

Майорскую финку полицейский снял у вояки с пояса. Когда Хурскайнен обшаривал Наску в поисках оружия, старуха завелась и со всей силы врезала полицейскому в ухо.

– Нечего меня лапать, – с гордостью крикнула она.

– Похоже, что у вас здесь прямо-таки домашняя тюрьма. Пройдемте-ка все до кучи туда, – приказал Хурскайнен.

Ему было интересно, для чего майор Ремес построил на лесопункте тюрьму. Однако все выяснится в свое время, стоит только начать допрос.

Первой Хурскайнен допросил Наску. Выяснилось, что старуха действительно та самая Наска Мошникофф, убежавшая по дороге в дом престарелых. Обманула власти тем, что на самом деле и не заблудилась вовсе в тайге, и тем, что так и не умерла, хотя об этом было объявлено и в печати, и по телевидению.

"Это потянет на приличный штраф", – прикинул Хурскайнен. Такого старого человека не стоит уж сажать в тюрьму. Даже самый короткий срок легко мог оказаться пожизненным. После допроса Наске было разрешено вернуться в камеру.

Затем Хурскайнен допросил обеих молодых женщин. Они оказались шведкой и датчанкой и ни слова не понимали по-фински. С помощью полученных в школе познаний в языках полицейский Хурскайнен смог выяснить, что обе женщины не очень-то порядочны. Собственно говоря, их можно было притянуть за бродяжничество.

"Как там применительно к шведскому законодательству? – сомневался Хурскайнен. – Выдворить из страны, что ли?"

Майор Ремес не был склонен к сотрудничеству. Он пообещал раскровенить Хурскайнену всю морду, свернуть шею и завязать узлом ноги. Майор ни в чем не признался, а дал понять Хурскайнену, что тому лучше всего спрятать свою пушку и как можно скорее убраться восвояси. В этой стране и раньше делали вскрытия. Живым. От этих слов Хурскайнен содрогнулся. Он несколько раз присутствовал при вскрытии трупов. Он приказал Ремесу отправляться в арестантскую, а сам стал допрашивать Ойву Юнтунена.

Этот допрашиваемый был совершенно другим человеком. Он произнес пылкую речь в защиту старухи саамки Наски Мошникофф. Он сам чуть не плакал, рассказывая о бесконечных страданиях, выпавших на долю несчастной женщины и ее кота. Сквозь бушующую и холодную тайгу шла чуть жива эта старейшая в мире саамка, пока он и майор Ремес не спасли ее от неминуемой гибели.

– Мы намеревались сообщить о ней вам, властям, но старуха встала на дыбы, и мы подумали, что успеем еще это сделать... к тому же у нее не было никого из родственников, кто по ней горевал бы. Я прошу вас войти в ее положение, как-никак она тоже человек.

Хурскайнену пришлось согласиться с тем, что нарушение это было незначительное. Но вот откуда здесь золото? Кто он вообще такой, этот Ойва Юнтунен, кем работает, когда родился?

Ойва Юнтунен сразу же сообразил, что теперь игра стала довольно опасной. Он представился, соврал насчет даты рождения и личного идентификационного кода, а заодно и профессии. Затем он пожалел, что назвал подлинное имя, и пытался сказать, что является, собственно говоря, младшим сотрудником Асикайненом. Это, однако, не произвело никакого впечатления на таежного детектива, решившего доставить всех жителей Куопсувары в Киттилю.

– Пусть начальство вас всех допрашивает. Я доставлю вас туда хоть по одному. Закон действует и в тайге.

Ойва Юнтунен решил показать несерьезность этого решения:

– Ну, здесь вопрос стоит больше о толковании, нежели о собственно нарушении. Проявите гибкость, взгляните на это другими глазами. Здесь действительно есть две иностранные женщины, но разве это преступление? Из-за этого, что ли, вы нас задержали бы? И золото есть, немного; кстати, и на вашу долю хватило бы. К тому же, между нами говоря, в золото сегодня стоит вкладывать средства.

Хурскайнен вспомнил развод полугодичной давности. Жена его оставила и забрала с собой детей. Алименты обходились в восемьсот сорок пять марок в месяц. Это была львиная доля зарплаты полицейского. А теперь еще и задолженность за полгода. Машину пришлось оставить без антикора, раз денег нет. С другой стороны, она и так была уже ржавая. Можно было поменять на новую, но пришлось бы доплачивать тысяч тридцать. Хурскайнен вздохнул. А кто-то может вот так запросто говорить о золоте...

– Даже если дадите мне тридцать пять тысяч, я все равно не могу на эту историю смотреть сквозь пальцы, – холодно констатировал полицейский.

Ойва Юнтунен льстиво махнул рукой.

– Сейчас речь не идет о тридцати пяти тысячах, вовсе нет! Я заплачу вам чистым золотом пятьдесят тысяч из рук в руки, если позволите нам жить себе здесь тихо-мирно. Мы же никому не мешаем, не правда ли? Кто может заинтересоваться нами? Поверьте, нам нечего скрывать, я имею в виду, в смысле криминала. Мы просто нахлебались в жизни... прошли через разводы и всякое такое прочее. Иногда хочется одиночества и тишины. Далеко остался коварный мир, и мы хотим, чтобы он оставался там, любой ценой. Это стоит пятидесяти тысяч. Я готов заплатить вам их сию же минуту.

Хурскайнен задумался. Если задолженность по алиментам сразу же погасить, купить новую машину, к ней резину фирмы "Нокиа" девятой модели... Это составит всего сорок четыре тысячи марок. На что можно истратить оставшиеся шесть тысяч? Можно купить дубленку и такие электронные часы "амфибия". Можно было бы обзавестись стереоустановкой, пошить костюм. В ресторане туристического отеля можно заказать мясо белой куропатки, да и официантку Ильзе было бы здорово в шутку пригласить на Канары.

– Об этом не может быть и речи, – неуверенно произнес Хурскайнен. Пятьдесят тысяч все-таки казались небольшой суммой.

– Поверьте мне, вы получите семьдесят тысяч марок. Это все же хорошая цена за небольшую уступку, – предложил Ойва Юнтунен.

Хурскайнен начал смотреть на это дело как бы глазами гражданского человека. Чего ради он всю жизнь корпит полицейским, да еще в Лапландии, где даже самые ничтожные воришки оленей его в грош не ставят? Можно было бы все бросить. Хватит, намерзся у костра и на ветру в тундре. За полтора года лицо уже дважды было обморожено. До пенсии нос отмерзал бы раз двадцать, не меньше того. Разве в полицейском управлении это учитывают? И все знают, что такое пенсия полицейского.

– Ну а если бы я получил чистым золотом, скажем, сто тысяч?

Ойва Юнтунен тут же поспешил ответить:

– Вот и лады! Вы получите сто тысяч марок, либо золотом, либо, если хотите, – банкнотами, майор съездите Рованиеми и обменяет. Нам вы можете доверять.

– Я лучше бы взял золотом. У вас же есть почтовые весы. Но это не должно никак всплыть.

Ойва Юнтунен заверил, что все будет сделано строго конфиденциально. Он попросил полицейского сдать табельное оружие и отвел его в арестантскую, где женщины и Ремес ожидали результатов допроса.

– Еще один задержанный, – объявил Ойва Юнтунен, закрывая за Хурскайненом двери. Затем Ойва Юнтунен поднял из колодца требуемое количество золота, поездил на снегоходе по окрестностям, чтобы запутать следы, и спустя некоторое время освободил всех сидящих в тюрьме.

Он насыпал в бутылку золота на сто тысяч. Хурскайнен дал расписку. Ойва Юнтунен убеждал Хурскайнена, что тому необходимо помалкивать и производить впечатление бедного человека, несмотря на то что в кармане сто тысяч марок. Хурскайнен заверил, что сумеет сохранить все в тайне. Он рассказал, что когда-то с успехом играл на самодеятельной сцене и сейчас сумеет сыграть роль бедняка.

– Хорошо, поверим. Принеси-ка ты, Ремес, крем для обуви.

Ойва Юнтунен обмакнул пальцы Хурскайнена в краску и приложил их к расписке. У него в этом деле уже выработалась привычка. Он испытал настоящее блаженство, взяв отпечатки пальцев у полицейского. Что ж, довольно усмехнулся он, бывает, что и деревня едет мимо мужика.

– Это чтобы тебе не вздумалось потребовать еще парочку килограммов золота, – пояснил Ойва Юнтунен. Отпечатки пальцев появились также на бутылках с золотом, на задней обложке военного билета Ремеса, на женских туфлях и пряжках ремней.

Хурскайнен был настолько заворожен бутылкой с золотом, что тут же стал собираться в дорогу. Ночевать он не остался, несмотря на то что все обитатели лесопункта предлагали поесть и выспаться в теплой постели. Осчастливленный таежный детектив кружил на снегоходе по Лесу повешенных лисиц, направляясь к Пулью. Он решил, как только продаст золото и разбогатеет, натянуть своему начальству на голову корзину с мусором. Вот уж по уши натянет этому шефу корзину с мусором.

– В худшем случае уплачу за это ерундовый штраф, да и то вряд ли.

Глава 13

За неделю до Рождества майор Ремес одолжил у Пиеры Витторма нарезное охотничье ружье, подстрелил двух глухарей, ощипал их и подвесил к потолку в арестантской, чтобы лисы, в том числе Пятисотка, не смогли до них добраться.

В лесной избушке готовились к празднику. Ойва Юнтунен и майор Ремес повалили в Юха-Вайнан Ма подходящую рождественскую елочку. Ремес вытесал для нее из брусков красивую крестовину. В сауну наносили воды, для очага нарубили дров, отдраили ванну и подмели полы. Ойва Юнтунен смастерил кучу крестов Туомаса. В свое время, когда он отбывал срок в центральной тюрьме города Турку, именно за их изготовление его отметило тюремное начальство. Кресты затем были проданы в пользу заключенных на одном из блошиных рынков Турку. На полученные деньги заключенные обычно покупали по своим каналам "колеса".

Из ягеля и шишек, в большом количестве собранных еще летом, Ойва Юнтунен вместе с женщинами изготовил массу елочных украшений.

Чем ближе подходило Рождество, тем настойчивее жаловалась Наска на то, что здесь нельзя пойти в церковь даже в такой праздник. Майор Ремес решил удовлетворить эту ее духовную потребность. Он принялся выстругивать огромных размеров раму для иконы. Кристин, мастерица по части макияжа, получила задание нарисовать соответствующее изображение. На метровой высоты доске майор сделал грубый карандашный набросок образов Пресвятой Богородицы и Иисуса-младенца. На создание ликов святых у Кристин ушло не менее четырех часов, в то время как украшение собственного лица занимало у нее, как правило, час или два. Результат превзошел все ожидания. Пресвятая Богородица выглядела прямо-таки претенденткой на звание "Мисс Европа", а Христос смотрелся красивее, нежели Ширли Темпл в свое время. Сохранность иконы для потомков гарантировать было нельзя, ибо на создание оной Кристин использовала в основном тени для век, губную помаду и крем для лица, а также лак для ногтей и другую косметику. Ойва Юнтунен выковал из чистого золота розочки для каждого угла иконы, а затем молоточком расплющил пластинки для глаз младенца. Пресвятой Богородице он намеревался сделать настоящие золотые зубы. Уникальную икону упаковали дожидаться сочельника.

В предрождественское утро мужчины проснулись рано и принялись готовить глухарей. Они прополоскали желудки птиц, насыпали туда соли, разожгли на улице большой костер, на котором опалили птиц до золотистого оттенка. Затем они, пока костер догорал, наполнили дичь сушеными яблоками, сливами и салом. Зашив глухарей и завернув их в сырые куски бересты, мужчины закопали фаршированную дичь глубоко в кострище. Майор посмотрел на часы.

– Думаю, что к вечеру они будут готовы.

В полдень Агнета и Кристин принялись наряжать елку. На ветки повесили украшенные ягелем шишки, на верхушку прикрепили звезду, к веткам же привязали и кресты Туомаса. Нарезав бумагу на кусочки, женщины раскрасили их в цвета государственного флага. По просьбе Ремеса был изготовлен и флаг Вооруженных сил Финляндии.

Мужчины истопили баню, не жалея дров. Сначала в баню сходили женщины, порезвились там с час, затем, хихикая, пробежали через заснеженный двор в избу. После них пошли майор Ремес и Ойва Юнтунен. В честь Рождества Ойва Юнтунен в виде исключения натер майору спину, затем они хорошенько попарились и побеседовали о том о сем. Оба согласились, что Рождество в тайге выгодно отличается от христианского празднества в армии или в тюрьме.

Пока женщины накрывали на стол, мужчины позаботились о малых и более крупных обитателях леса. Майор Ремес ножом вскрыл банки с говяжьей и свиной тушенкой и выложил содержимое на ступени дровяника для лисиц и кротов. Здесь было чем полакомиться Пятисотке, если бы тот вовремя догадался прибежать за своей долей. Для птиц рассыпали вокруг колодца и крыльца несколько пригоршней овсяной крупы. На нижнем склоне Куопсувары повалили несколько осин для зайцев. За баней, в сарае и в избушке лесорубов рассыпали с полкилограмма манки на радость мышам. Все это было сделано втайне от Наски.

На рождественском столе чего только не было. Здесь были всевозможные деликатесы, русские блюда, специфические финские яства, и все это венчали два еще дымящихся глухаря с начинкой. В небольших стаканах плескалась беленькая, в больших переливалось прозрачное розовое вино.

Наска прочитала перед едой молитву на церковно-славянском. Ремес, покашливая, пытался прочитать рождественскую проповедь, и действительно, довольно многое вспомнил.

После трапезы Агнета и Кристин исполнили эротический танец гномов. Затем перешли к радостному рассматриванию кучи подарков под елкой. Воодушевленный Ремес пустился вприсядку: этой пляске он, по его утверждению, научился у русских военных специалистов, когда те присутствовали на военных учениях в его батальоне.

Веселье было прервано доносившимся с улицы постукиванием. В избушку вошел заиндевевший мужичок и поздравил всех с Рождеством.

Это был "олений полицейский" Хурскайнен! Он приехал из Рованиеми и под мышкой держал упакованные в красивые обертки рождественские подарки.

Зажгли свечи. Хурскайнена накормили и затем разрешили ему быть Дедом Морозом.

Ойва Юнтунен получил электрическую зубную щетку, женщинам Дед Мороз принес самых что ни на есть разнообразных тряпок, майору Ремесу – роскошный финский нож. Но самым лучшим подарком оказалась великолепная икона для Наски. Тронутая до слез старушка поцеловала святые лики. Икону установили над изголовьем ее кровати и зажгли перед ней красивую антикварную лампадку.

– Господи помилуй, – шептала Наска, глядя на образ влажными глазами.

Когда все подарки были розданы, Хурскайнен рассказал, что продал золото в Рованиеми. Его оказалось тысяча семьсот пятьдесят граммов с хвостиком, и он получил за него намного больше ста тысяч марок. Хурскайнен решил как-то отблагодарить хороших людей из Куопсувары и поэтому принес им всем свои скромные подарки.

– В середине января меня переводят в Хювинкяа. Больше не надо будет жариться возле костра и дергать карбюратор снегохода окоченевшими руками. Сажать молокососов в кутузку – детская забава по сравнению с этими лопарскими чертями, – с удовольствием рассказывал Хурскайнен. –Задолженность по алиментам я погасил и детям отправил рождественские подарки. Видеоигру и автомат, стреляющий водой. Наверняка малышне понравится!

За окном было усыпанное звездами небо, мороз достиг градусов двадцати. Во дворе горел фонарь. На небосклоне появились переливающиеся сполохи. Одинокий заяц грыз осиновую кору внизу от дома. Из Леса повешенных лисиц доносилось тоскливое завывание волка.

Майор Ремес достал из своего рюкзака еще один рождественский подарок. Это была полуметровая гибкая палка, завернутая в бумагу с изображением зайцев в гномьих колпаках.

– Не стоит Пятисотку забывать, – произнес майор.

Все обитатели Куопсувары вышли на крыльцо. Ойва Юнтунен свистнул Пятисотке, который именно в тот момент вылизывал за баней оставленную ему банку с тушенкой. Лисенок прошел в освещенный двор и, увидев полицейского Хурскайнена и всех остальных, слегка оскалился. Майор Ремес бросил ему подарок, к которому лисенок вначале отнесся с подозрением, однако не удержался от того, чтобы не содрать с него обертку. Когда Пятисотка заметил, что под бумагой оказалась совершенно новенькая, обалденно пахнущая искусственная кость, он взвизгнул от счастья и бросился с костью в тайгу.

– Угодили, – констатировал Ойва Юнтунен.

Вернувшись в избу, женщины продолжили водить хоровод, пропели несколько рождественских гимнов и время от времени чем-нибудь закусывали. Больше всего понравился исполненный Кристин на датском языке гимн "Земля так красива":

Земля красива,

Роскошен Господень кров,

Прощает грехи все духовный паломника путь.

Заслужив благодать

И землю храня в чистоте,

С песнопеньем идем мы в божественный рай.

Когда песня закончилась, все какое-то мгновение сидели молча. Затем Наска сказала, что устала и хотела бы поблагодарить за подарки. В честь праздника старушка саамка приняла две таблетки от сердца. Обычно она довольствовалась одной, хотя иногда и казалось, что сердце вот-вот разорвется. Она несколько раз перекрестилась перед иконой, затем погасила свечку и забралась под чистые простыни. Перед тем как уснуть, она подумала, что это, видимо, ее последнее Рождество. Что ж, зато оно было самым красивым. Наска уснула под уверенное мурлыканье Ермака.

На жилой стороне молодежь еще долго веселилась. Вокруг елки женщины в черных сапогах до самых бедер танцевали джаз гномиков, покачивали ягодицами и пели задорные песни. Все пили, ели и поддерживали в печи огонь. Спать легли только перед самым рассветом.

Когда огни уже были погашены, майор Ремес пробрался к кровати Наски, слегка дотронулся своей шершавой рукой до морщинистого лба, убедился в том, что старушка спит спокойно. Затем он сходил в комнату, взял со стола приличный кусок глухариного мяса и положил в миску Ермаку. Майор поднял кота с кровати и отнес к чашке. Глаза Ермака светились в темноте, когда он угощался своим рождественским блюдом. А когда Ремес гладил его, кошачья шерсть вспыхивала синеватыми огоньками.

А под блеском сполохов бежали в Юха-Вайнан Ма, прямо в сторону Норвегии, три беззаботных волка, мечтая о теплом оленьем мясе, которым они заполнят свои желудки. Пятисотка возился с искусственной костью в кустарнике в Киматиевой возле Пулью.

Глава 14

Рождество прошло, Хурскайнен уехал. Потом встретили Новый год, на Крещение вынесли из избы елку и вновь зажили по-будничному.

Уже на Новый год у Агнеты кончилась травка, да и вообще она соскучилась по своей работе. Кристин могла бы еще побыть с влюбленным отпускником-майором, но ее беспокоили месячные, и, кроме того, она боялась влюбиться и оттого растерять клиентов. Поэтому она стала думать о будущем и решила уехать из Куопсувары.

Ойва Юнтунен выдал женщинам денег на дорожные расходы. Ремес помогал упаковывать вещи, относил чемоданы в сани, привязанные к снегоходу. Наска сетовала на то, что даже дамы торопятся уехать, раз начались морозы. Как она справится с уходом за их мужьями?

Против своего желания майор Ремес отправился сопровождать красавиц в Пулью и оттуда — в большой мир.

Мир дал, мир взял. Будем благодарны за это миру. Для Ремеса это было как кость в горле.

В Пулью майор Ремес потребовал от Кристин поклясться в любви, держал ее за руку и был серьезен, словно речь шла о воинской присяге. В пронзительный момент неотвратимого расставания на глазах Ремеса проступили и набухли две горькие, суровые слезинки.

Когда Ремес плакал, мороз ослабел на пять градусов, а вокруг влюбленных растаял снег. Затем Агнета кашлянула. Пришло такси, и с ним исчезли все мирские радости. В Куопсувару майор вернулся в молчании.

В Стокгольме проститутки не удержались от рассказов о чудесной поездке в Лапландию, о приятных волосатых таежных мужчинах и нетронутой тишине, которую поэтично нарушали своим унылым воем волки. Девицы говорили, что по весне вновь отправятся в Куопсувару, если только таежные герои вновь их позовут, в чем они не сомневались.

Эти речи донеслись до слуха коммерц-техника и убийцы-рецидивиста Хеммо Сииры. Начиная с того момента, как его помиловал придурковатый король Швеции, он все свое время и усердие потратил на то, чтобы выяснить, где скрывается Ойва Юнтунен. Он съездил в Вехмерсалми и во Флориду, выспрашивал, вынюхивал, но пока все было напрасно. Злость Хеммо Сииры на коварного подельника росла день ото дня. Убийца-рецидивист постоянно носил с собой оружие, вовсе не для самообороны, а чтобы пристрелить на месте гнусного предателя сразу же, как только представится случай. Пять бесконечных лет в разных тюрьмах могли бы обозлить хоть кого. В этом отношении убийца-рецидивист Сиира не был исключением. Злости в нем накопилось больше, чем у тысячи феминисток.

Из уст детей и проституток порой можно услышать истину (хотя чаще совсем наоборот). Сиира решил стать клиентом Агнеты. Он потратил на достижение этой цели свое последнее социальное пособие: игра стоила свеч. Сиира прошелся по разным турфирмам и принялся приобретать зимнее спортивное снаряжение.

Проводив гостей, Наска принялась за большую стирку. Нужно было выстирать мужские подштанники, скатерти, шторы, гору постельного белья. А грязных простыней за время пребывания дам набралось полторы дюжины. Наска носила грязное белье в баню, целыми днями кипятила простыни в котле, вмурованном в печь, и не хотела и слышать о приобретении автоматической стиральной машины.

– Я сама не своя до стирки! Ловите-ка вы, мужики, лисиц, а я буду тереть простыни, – весело говорила Наска.

Январская большая стирка все же сказалась на здоровье старухи, хотя она и не показывала виду. Под пронизывающим морозным ветром старуха саамка развешивала чистое постельное белье на заледеневшую бельевую веревку. С маленькими, покрытыми венами руками, ставшими от холода синими, она хлопотала на улице и в сауне. Когда, наконец, большая стирка подошла к концу и в бельевом шкафу до самого потолка были сложены изумительной чистоты благоухающие простыни, Наска свалилась с ног. Она простыла, вечером температура достигла тридцати восьми и трех десятых.

Два дня пролежала Наска с температурой. Ремес вновь стал готовить и убираться в избушке. Он варил Наске мясной бульон, которым Ойва Юнтунен кормил больную с ложечки. Мужчины были молчаливы и опечалены так, словно болела их собственная бабушка. По привычке они подходили к кровати Наски и укрывали старуху, трогали ее горячий лоб. Шторы в комнате больной были задернуты, в ней поддерживалась постоянная температура. Ермаку было запрещено мурлыкать слишком громко. Когда Наске потребовалось помыться, Ремес набрал полную ванну горячей воды. Вместе с Ойвой Юнтуненом они выкупали и обтерли старуху.

Но ничто не помогало. Температура по-прежнему поднималась. На третий день Наска стала бредить. Было похоже, что она хотела иметь дело только с Господом да еще порой с ее ненаглядным Киурели.

Мужчины тихо совещались, как бы вызвать к бедной старухе врача. В любом случае нужно было купить лекарства, пенициллин или что другое. Когда такой старый человек простужается, это всегда серьезно. И тут в головах мужчин промелькнула мысль о самом ужасном.

Мужчины пришли к тому решению, что если старухе станет еще хуже, ее нужно любым способом доставить в больницу.

– Я поеду в Пулью и вызову армейский вертолет, – заявил майор Ремес. – Спрячься ты на это время хотя бы в арестантской. Мы не можем оставить Наску здесь умирать.

Ойва Юнтунен считал так же. Если над ним сгустятся тучи, он мог бы убежать из Куопсувары. Ушел бы на лыжах хоть в Норвегию. Сейчас главное – чтобы Наска поправилась. Нужно сделать все возможное.

– Если с вертолетом не получится, тогда закажи самолет на лыжах. Договоримся, что если будет облачно, я разожгу на Куопсуянкке несколько костров, чтобы вы увидели, где сесть. Прощай на тот случай, если мне придется уйти в Норвегию и мы завтра не успеем пожать друг другу руки.

Мужчины с серьезным видом обменялись рукопожатием.

Наска, в бреду от высокой температуры, слушала бормотание совещающихся мужчин. Она различила несколько слов. Было похоже, что они говорили о больнице, об армии и вертолете. Наска была ошарашена. Опять ее, что ли, хотят отдать в лапы властям? Может, по мнению мужчин, простыни выстираны недостаточно хорошо?

Из последних сил несчастная старуха встала с кровати, оделась и принялась подметать пол. При этом она тихо напевала, и когда мужчины, к своему удивлению, увидели, что больная принялась за работу, они попытались уложить ее обратно в постель. Однако Наска была упрямой и принялась готовить обед. Она зашла так далеко, что принесла из сарая дров для плиты.

– Я уже здорова, – убеждала она мужчин, пытаясь выглядеть бодрой.

Эта возня отняла у нее последние силенки. Вечером ее стошнило перед плитой и она упала на пол. Мужчины отнесли ее в кровать и вытерли пол. Когда измерили температуру, ахнули: столбик поднялся выше сорока градусов. Дыхание у Наски стало затрудненным, сердце едва билось в ослабевшей груди, из глаз текла желтоватая жидкость. Наска попросила положить ей в ноги Ермака. Кот был серьезен. Он не мурлыкал: чувствовал, что дела у хозяйки плохи. Ермак лизал суховатую руку Наски и смиренно смотрел старухе в глаза. Кот ведь тоже понимает.

Майор Ремес и Ойва Юнтунен не смыкали глаз возле постели больной. По привычке они измеряли температуру. Они готовили горячее питье и вливали его в рот старухе. Они размалывали таблетки от гриппа в порошок, который затем растворяли в горячей воде, и поили Наску этой микстурой. Наска вся горела, дыхание стало хриплым, голова больше не поднималась с подушки. Силы оставили несчастную.

Ночью Наска уснула. Мужчины не посмели включать свет, лишь зажгли перед иконой свечку. Иногда майор Ремес выходил покурить.

В три часа утра Наска очнулась. Чистым голосом она поблагодарила Ойву Юнтунена и майора Ремеса за все хорошее, что они для нее сделали.

– Я попытаюсь замолвить перед Господом словечко и за вас. Живите по-человечески.

Мужчины держали старую Наску Мошникофф за руку, когда она умерла. Майор Ремес закрыл ей глаза. Ойва Юнтунен скрестил на груди ее худые руки, натрудившиеся на своем веку. Мужчины накрыли покойницу чистой, ею самой выстиранной простыней. Майор Ремес зажег перед иконой новую свечку. Мужчины вытирали слезы и скорбно покашливали.

Кот Наски стал проситься во двор.

Утром обитатели избушки нашли возле крыльца мертвого Ермака. Он закоченел в позе спящего. Старый кот навеки перестал мурлыкать.

Глава 15

Ойва Юнтунен и майор Ремес отнесли легкое тело старухи саамки Наски Мошникофф в арестантскую, превратившуюся, таким образом, в покойницкую, и закрыли за собой двери. Ойва Юнтунен принес из поварской целлофановый мешок, в который положил труп кота. По мнению майора Ремеса, это было не совсем правильно:

– Уж в мусорный мешок кота мы не положим.

Ремес завернул Ермака в чистое банное полотенце, отнес кота в мертвецкую, положил его под покойницкое покрывало в ноги старухе, где кот провел большую часть своей жизни.

Мужчины стали раздумывать, как поступить со скончавшейся старухой и ее бездыханным котом. Может, стоит известить о случившемся власти? Нужно, чтобы тело Наски было погребено в освященной земле... Организовать похороны, отправить некролог в газету "Народ Лапландии", купить гроб, заказать приходской зал для поминок, найти могильщиков, надгробный камень...

– Ты займешься похоронами, – решил Ойва Юнтунен. –Увезешь тело и все организуешь.

Майор Ремес устало вздохнул. Ему еще не приходилось никого хоронить. Солдаты убивают, похоронами занимаются в тылу. У майора не было ни малейшего опыта в этом печальном деле.

– Ты что, опять заставляешь меня тащить Наску в Пулью?

– Да. За это я тебе и плачу.

– Если бы мы исполнили последнюю волю самой покойницы, то нам не пришлось бы ее отсюда никуда вывозить. Ты же помнишь, что Наска не хотела к людям. И при жизни она считалась пропавшей. Никто не будет искать тело. Никогда.

Ойва Юнтунен задумался. Если Наску Мошникофф похоронить в тайге, то можно было бы избежать всей этой бумажной волокиты и вполне вероятного допроса в полиции. Правда и то, что Наска не хотела выбираться из тайги. Вряд ли она расстроилась бы, если бы ее похоронили, например, в Юха-Вайнан Ма. Совершенно очевидно, что покойница была бы этому рада.

Решение оказалось в конце концов естественным и простым. Чего попусту тащить тело старухи и труп кота в Пулью и оттуда незнамо куда? Лучше всего похоронить здесь вместе с котом.

– Здесь, конечно, нет освященной земли, – раздумывал Ойва Юнтунен.

По мнению же Ремеса, вся планета, строго говоря, была освященной землей и имела божественное происхождение. Господь создал и эту глухомань так же, как и кладбище в Инари. Или Ватикан.

– Я могу выстругать хороший гроб, – пообещал майор Ремес.

Ойва Юнтунен размышлял насчет обрядовой стороны похорон.

– Пастор может настучать куда следует.., Как бы Наска отнеслась к тому, что мы похороним ее без попа?..

У Ремеса был готов ответ и на этот вопрос. Наска при жизни была по вере своей православной. Было грешно для ее отпевания вызывать какую-нибудь лютеранскую каналью. Кроме того, майор сказал, что знает целых два довольно печальных псалма. Если уж на то пошло, то он мог бы их исполнить.

– Раз уж мы похороним Наску, то сделаем это как подобает. Если мы отвезем ее в Инари, то за гробом не будет никого, кроме двух спешащих куда-нибудь функционеров из социального отдела и похмельного пономаря. Мы провели вместе с Наской так много времени, что просто обязаны проводить ее в последний путь. Позаботимся о ней до конца.

Так и порешили. Майор Ремес спилил несколько сухих стволов, расколол их и принялся обстругивать.

Работа заняла несколько дней. Мужчины горевали о Наске, были немногословны. Ежедневно они ходили посмотреть на тело, садились на несколько минут на край яслей и вздыхали. Их горе было неподдельным и глубоким. Казалось, что их оставил дорогой для них родственник. Аппетит у мужчин пропал, да и посуду они мыли и подметали полы без особого усердия. Когда майор, сколачивая гроб, ударил по пальцу молотком, он даже не выругался, так заполнило горе все его существо.

Когда гроб был готов, мужчины обрядили покойную вместо савана в длинную ночную рубашку, расчесали белые волосы старухи и положили под голову мягкого ягеля. Затем они заколотили крышку гроба. Наскиного кота они положили сверху на крышку гроба, в ноги.

Ойва Юнтунен связал из еловых веток огромный венок и украсил его самым красивым ягелем, который собрал летом. Когда все было готово, мужчины подняли гроб на сани снегохода, опустили сверху венок, положили закутанного в полотенце Ермака сзади за гробом. Из инструментов они взяли железный лом, кирку и две лопаты, орудия труда старателя, в которых у них недостатка не было. Ремес молча завел снегоход, и тот двинулся, медленно и торжественно. Ойва Юнтунен шел за гробом до самого Юха-Вайнан Ма.

Для последнего пристанища выбрали красивое место на склоне. Сначала сгребли в сторону метровой толщины снег. Ойва Юнтунен и майор Ремес молча принялись за работу. Был прозрачный морозный день, стояла звенящая тишина. Казалось, что и на небе царит безмолвие в ожидании Наски. Только иногда с покрытых снегом ветвей деревьев срывался вниз иней, опускаясь на сделанный из красноватой сухой сосны гроб Наски, словно украшение.

– Говорят, что каков день похорон, таким покойник и был при жизни, – проговорил майор Ремес со дна могилы.

– Наска была прекрасной женщиной, – согласился Ойва Юнтунен. – Конечно, она попадет на небо, Бог не фраер, он все видит. А то и так туда попадает много недостойной публики.

– Я в этом совершенно уверен, – прокряхтел из ямы майор.

Когда полутораметровой глубины могила была выкопана, Ремес выбрался наверх. Сделали небольшой перерыв. Майор хотел закурить, но отказался от своего намерения. На похоронах, как правило, не курят, особенно если у покойника при жизни была предрасположенность к астме.

Мужчины подняли гроб на край могилы, протянули под ним крест-накрест две веревки, сняли шапки и принялись опускать гроб в могилу. Легкими были бренные останки старой Наски, без особых усилий двое мужчин опустили их в лоно матери-земли.

Ойва Юнтунен принес из саней снегохода еловый венок и опустил его на крышку гроба. Майор Ремес взял горсть мелкого песка и рассыпал его по крышке гроба. Сглатывая слезы, он пробормотал:

– Из праха ты, Наска, была сотворена, и прахом тебе стать суждено...

Затем Ремес прочистил горло и затянул погребальный псалом:

– К тебе, мой Отче....

Красиво разносилось среди величественных сосен эхо самозабвенно исполняемого псалма. Ойва Юнтунен подхватил его, и на третьем куплете мужчины услышали невдалеке жалобный вой. Пятисотка сидел на снежной кочке с поднятой к небу мордой. У него был лисий характер, и он не мог сидеть тихо, когда пели псалмы.

Эхо от псалма и стонов Пятисотки было слышно на южных горах еще и тогда, когда мужчины перекрестились и немного постояли над разверстой могилой.

Затем они сгребли землю. Над могилой не стали ни насыпать холмик, ни ставить крест.

– Эх, жаль, оружия нет, а то я устроил бы почетный салют, – досадовал майор Ремес.

– Зажжем вечером перед иконой свечку, – решил Ойва Юнтунен.

Но где закопать кота? Ойва Юнтунен отправился за Ермаком.

Пятисотка кончил выть и успел стащить труп кота из саней. Он нес Ермака подальше от места погребения и не соглашался расстаться с добычей, несмотря ни на какие угрозы со стороны мужчин. Пятисотка пытался грызть труп, но вкус ему не понравился. Кошатина, тем более насквозь промерзшая, не годится в пищу даже лисе. Мужчины видели, как Пятисотка убежал далеко на склон небольшого холма, где выкопал в снегу глубокую ямку и спрятал в ней Наскиного кота. Так Ермак был похоронен по законам звериного мира.

Вечером мужчины зажгли свечку перед Наскиной иконой, перекрестились и оставались до самой ночи безмолвными в своем горе. Уж очень холодным казался дом без хозяйки.

Глава 16

Для печали судьба отвела Ойве Юнтунену и майору Ремесу не так уж много времени. Уже на следующий вечер они услышали со стороны Леса повешенных лисиц предупреждающий крик ворона. Мужчины стали озабоченно прислушиваться. Опять, что ли, кого-то принесла нелегкая? Опять!

Из леса вышел на лыжах невысокий мужчина в штормовке и теперь неумолимо приближался к лесопункту Куопсувара. Когда он подошел поближе, стало видно, что на груди у мужичонки болтается планшет с картами, а к лыжной шапочке прикреплен фонарь, каким пользуются спортсмены, занимающиеся ориентированием на местности. На лице застыло усталое и мстительное выражение. На поясе болталась пистолетная кобура и финский нож.

Ойва Юнтунен узнал пришельца издалека. Кто же это еще мог быть, как не коммерц-техник и убийца-рецидивист Хеммо Сиира!

Ойва Юнтунен обеспокоенно объяснил майору, кто этот незнакомец и для чего он объявился здесь. Сиира пришел требовать свою долю золота, ради которой он отсидел пять долгих лет в тюрьмах Норвегии и Швеции. Похоже, в лесу запахло жареным...

Майор оценил приближающегося лыжника по существу. Не очень-то страшный соперник. Из такого Ремес мог бы вышибить дух одним ударом кулака. У пришельца был, конечно, пистолет и жизненный опыт убийцы-рецидивиста. Сиира мог хладнокровно убить человека. И пытки ему не чужды.

Ойва Юнтунен убежал в арестантскую, думая, что там он в безопасности. Он советовал и майору отправиться под замок.

– Солдат не отступает перед сражением, – прогрохотал майор, приготовившись принять гостя. – Значит, вот так вот сюда заявляются требовать золото. Его здесь и другим не особо раздают, – бурчал он вполголоса.

На всякий случай Ремес прошел к колодцу, держа на примете увесистый коловорот, прислоненный к его крышке. Если этим коловоротом кого приласкать, то нужно быть очень крепкого сложения, чтобы после этого требовать золотые слитки.

Встреча во дворе была напряженной. Коммерц-техник Хеммо Сиира приветствовал майора Ремеса с пистолетом в руке. Он спросил, где прячется предатель Юнтунен: в пистолете несколько зарядов припасено для черепа этой свиньи.

Майор пригласил гостя в избу. Сказал, что сварит кофе и они это обмозгуют. Ойва Юнтунен, так уж совпало, пошел проверить капканы на лис, но должен еще до наступления темноты вернуться.

Увидев с шиком обставленную избушку, Сиира выругался.

– Вот как тут поживают на украденное золото, черт побери!

Майор поставил воду для кофе на конфорку электроплиты в поварской. Он попытался сгладить впечатление от увиденного бывшим подельником.

– Да, пытались эту лачугу обставить, но экономно, ничего лишнего. Присаживайся, гость дорогой.

Убийца-рецидивист сел, опасливо держа пистолет на взводе. Он смотрел на чернобородого майора с сомнением. У Сииры был решительный характер. На последние свои деньги он совершил длинный и тяжелый путь в эту ледяную тайгу. В дороге он вбил себе в голову одну-единственную мысль: что Ойве Юнтунену нужно выпустить кишки и отнять у него золото. Если этот майор взбрыкнет, то и он разделит судьбу приятеля. Пройдя на лыжах из Пулью через Исо Айхкиселькю, Сиира устал и был озлоблен больше прежнего. Зряшная пятилетняя отсидка камнем лежала на сердце убийцы.

Чайник на плите закипел. Майор встал и добавил в воду кофе. Затем он стал накрывать на стол, постелил чистую скатерть, которую Наска постирала перед тем, как заболеть, и поставил чистые чашки. В продуктовом шкафу он нашел рождественское печенье Наскиного приготовления и испеченную проститутками сдобу.

– Да ниче там для меня не надо сервировать, – угрюмо противился убийца-рецидивист Сиира.

– Ну уж нет, гости так редко здесь бывают. После такой долгой прогулки на лыжах надо чашечку чего-нибудь горячего выпить, – доброжелательно произнес майор Ремес.

Он пригласил гостя за стол. Майор разлил горячий кофе по чашкам. Сиира уселся с пистолетом в одной руке и булочкой в другой.

– Вкусно, – похвалил он.

– А попробуйте-ка эти, их здесь хватает, –– потчевал майор рецидивиста.

– Пожалуйста, берите, не стесняйтесь. Не стоит церемониться.

Сиира на мгновенье положил пистолет на стол и взял приготовленное Кристин печенье в виде поросят с изюмными глазками. И когда убийца открыл рот, чтобы положить в него печенье, майор Ремес ударил кулаком прямо в лицо любителю кофе. Послышался неприятный хруст. Сиира отлетел от стола к стенке и остался лежать там, со ртом, наполненным крошками печенья и кровью. Майор сунул пистолет в карман, снял с пояса Сииры финский нож и забросил затем надрывно кашляющего мужичка себе на плечо. Он отнес убийцу-рецидивиста через двор к дверям арестантской.

В кутузке произошел обмен. Сииру бросили туда, чтобы он очнулся, дверь предупредительно заперли и затем отправились в избу посоветоваться, что же делать дальше.

Совершенно очевидно, что девицы разболтали по всему Стокгольму... Это дошло до Хеммо Сииры, и вот теперь он явился за своей добычей. В жизни беглеца в который уже раз появились сложности.

Ойва Юнтунен отхлебнул кофе из чашки Сииры и съел печенье. Собственно говоря, майор Ремес – мужик что надо. Коммерц-техник теперь в арестантской, в таком же надежном месте, как и золотые слитки на дне колодца. Ойва Юнтунен мог вздохнуть свободно, по крайней мере на то время, пока Сиира лежал в яслях.

Решили действовать по обстановке. На первый случай пусть Сиира побудет несколько дней под замком и подумает над своими требованиями. У него же богатый опыт отсидки.

– Для такого громилы посидеть никогда не вредно, – решил Ойва Юнтунен.

Коммерц-техник Сиира оказался уж очень упрямым. Он требовал свою долю добычи – несколько десятков килограммов. В первый день переговоры не привели ни к каким результатам. Майор Ремес урезал заключенному пайку, чтобы Сиира умерил свои требования, однако это не помогло. Но наконец, отсидев в холодной кутузке целую неделю, Сиира заявил, что он мог бы согласиться на двадцать килограммов золота. По мнению Ойвы Юнтунена, это было форменной наглостью. Конечно, золота оставалось еще где-то килограмма тридцать три, но всему должен быть предел.

Чтобы поскорее прижать противников к стенке, Сиира объявил голодовку. В Швеции это иногда помогало улучшить условия жизни арестантов. Однако в Куопсуваре это средство не возымело должного действия. В результате начиная с этого времени обитателю кутузки еду более не навязывали и даже осведомиться о ходе голодовки приходили далеко не каждый день.

После неожиданного трехдневного поста Сиира поднял в конюшне страшный шум, запросил поесть и попить, ругая стражников последними словами. Когда перед ним появилась плошка замерзшей овсяной каши, а в кошачей чашке – мутная водичка, он вновь согласился на переговоры.

Ойва Юнтунен предлагал Сиире десять килограммов золота. Коммерц-техник размышлял над предложением еще двое суток. В это время мороз удачно покрепчал до сорока градусов, и поскольку в арестантской не было никакого источника тепла, коммерц-техник Хеммо Сиира решил принять сделанное ему предложение.

В очередной раз перед убийцей-рецидивистом раскрылись тюремные ворота. Заключенного отвели в избу, накормили, напоили и разрешили выспаться в тепле. Майор Ремес вновь отсидел пару часов в кутузке, пока Ойва Юнтунен отпиливал от слитка кусок примерно килограммов на десять для коммерц-техника Сииры. Этого было более чем достаточно, чтобы обеспечить старость убийцы-рецидивиста.

Сиира подписал расписку. Майор предупредил, что Сиире не стоит и думать о мести: мол, станешь рыпаться –будешь иметь дело со мной. Сиира поклялся, что больше и в мыслях такого не держит. Он достаточно хорошо помнил кулак майора Ремеса и "веселые" денечки в конюшне лесопункта. Арестантскую в Куопсуваре и тюрьму Лонгхольмена нельзя было даже сравнивать. Последняя в сравнении с конюшней была пятизвездочным отелем, а шведские охранники – просто "чего изволите" в сравнении с майором Ремесом. А Ремеса можно бы похвалить за крепкую хватку: в Стокгольме не так много профессиональных "горилл", чей кулак так же плотно припечатывается к своей цели.

– У вас есть возможность неплохо заработать в Стокгольме. На хороших бойцов в профессиональных кругах всегда огромный спрос, – пояснил Сиира.

Отойдя от тюремных кошмаров, рецидивист Сиира стал собираться в обратную дорогу. Майор Ремес положил в его рюкзак двухдневный запас еды и десять килограммов золота. Затем они пожали друг другу руки. Когда Сиира рванул в сторону Леса повешенных лисиц, Ойва Юнтунен кисло произнес:

– Вот уж горбатого могила исправит. Взял да и грабанул десять килограммов золота.

И в тот момент, когда мужчины возвращались в избу, со стороны Леса повешенных лисиц донесся ужасный крик. Он был похож на предсмертный вопль убиваемого электротоком енота, но громче и дольше.

С мрачным предчувствием Ойва Юнтунен и майор Ремес бросились по лыжному следу Сииры. Он вел прямиком в лес, где были расставлены капканы, и вскоре перед глазами мужчин предстало ужасное, но, с другой стороны, комическое зрелище: коммерц-техник Сиира попался в капкан. Руки и ноги преступника еще бились в предсмертных судорогах. Когда спасатели добрались до места, для спасения рецидивиста ничего сделать уже было нельзя. В одной руке Сииры была бумажка, в которой людей предупреждали о капкане. Во рту застряла наполовину съеденная сосиска. Тело опустили из капкана вниз, на лыжи. Майор встал над покойником на четвереньки и попытался сделать ему искусственное дыхание методом "рот в рот". Ремес, словно тракторный компрессор, вгонял воздух в легкие рецидивиста, но жизнь так и не вернулась в тело. Да и шея наверняка была свернута.

Молча отнесли мужчины новую жертву лисьего капкана во двор лесопункта. Майор привычно принялся выстругивать гроб. В этот раз он согласился использовать доски, которые оторвал от стойла конюшни. Ойва Юнтунен не счел нужным делать погребальный венок. Сиире достаточно, что его в собственном одеянии положат в грубо сколоченную домовину. Крышку навечно заколотили четырехдюймовыми гвоздями. На ночь гроб занесли в арестантскую под замки.

На рассвете его положили в сани снегохода и отправились в Юха-Вайнан Ма. Ойва Юнтунен уселся, расставив ноги, сверху на фоб, чтобы при быстрой езде не свалиться в снег.

Могилу выкопали по старой схеме. В полдень она была готова: двухметровой глубины яма в двадцати метрах к востоку от могилы Наски Мошникофф, на другом склоне от хребта. Место было выбрано с учетом того, чтобы выходящая из тел покойников жидкость не смешалась, когда наступит лето. Мужчинам почему-то казалось, что это нехорошо по отношению к Наске, чтобы одни и те же могильные черви глодали по очереди добрейшей души старушку и закоренелого убийцу-рецидивиста.

Ойва Юнтунен и майор Ремес молча опустили гроб в глубь могилы, и он с эффектным стуком ударился о дно ямы. Мужчины сняли шапки, но никому из них не захотелось петь псалмы. Могилу забросали землей, а снежный слой разровняли. Следующая пурга скроет все следы. Летом на этом месте вырастет ничего не помнящий кустарник. Вот и окончилась грешная земная жизнь убийцы-рецидивиста Сииры. Может быть, он уже начал свое странствие по геенне огненной?

В избе мужчины так и не смогли придумать для себя никакого интересного занятия. Жизнь стала совсем тусклой. Две безымянные могилы в Юха-Вайнан Ма словно убили всю радость в Куопсуваре. По ночам голодные волки выли где-то в стороне кладбища. Через решетку покойницкой дул ветер, оконное стекло замерзло и лопнуло. Иногда генератор останавливался без видимой на то причины. Когда начинали топить баню, дым лез в глаза. Не поднимал настроения и черный нахальный ворон, который иногда пролетал над избушкой и ронял свои вонючие объедки, пытаясь попасть в колодец.

В конце концов Ойва Юнтунен подумал: а стоит ли вообще оставаться прозябать в этой мрачной тайге? В самом деле, что им двоим мешает отправиться восвояси, вернуться обратно к людям?

Примерно о том же думал и майор Ремес. Чего тут попусту мерзнуть? Хотелось уже в Рованиеми, в "Похьянхови". Можно было бы позвонить Стиккану в Стокгольм, а потом...

Ойва Юнтунен еще раз попросил майора запереться в арестантской. Нужно было сходить к захоронке за золотом для дорожных расходов.

Ойва Юнтунен поднял из колодца один целый слиток золота, а затем забрал из рюкзака убийцы-рецидивиста Сииры его добычу. Затем он выпустил майора Ремеса из заключения и протянул ему золото покойного Сииры.

– Бери, ты же семейный человек. Пользуйся, ты это заслужил, – торжественно проговорил Ойва Юнтунен.

Мужчины обнялись.

Майор Ремес истопил баню. На прощание напарились просто до изнеможения. После бани избушку окончательно заперли и весь багаж погрузили в сани снегохода. До наступления темноты решили добраться до Пулью, а оттуда — в большой мир.

Пятисотка, успевший вырасти из небольшого щенка почти до взрослой лисицы, сидел перед дровяником, глядя, как мужчины готовятся к отъезду. Он махал хвостом и хитро скалился.

– Вот бы забрать его в Стокгольм вместо собаки, –– усмехнулся Ойва Юнтунен.

– А что, это идея. Только помнится мне, по распоряжению Банка Финляндии пятисотки нельзя вывозить за пределы страны, – заметил майор Ремес.

Снегоход взревел, мужчины уселись и вскоре исчезли в вечерней темноте, передней фарой светя прямо в направлении Пулью. Проехали через Лес повешенных лисиц, мимо Юха-Вайнан Ма, а затем звук снегохода уже не доносился до лесопункта Куопсувара.

Пятисотка поднял морду к небу и пару раз тоскливо тявкнул. Затем он медленно побежал в направлении Юха-Вайнан Ма. Он намеревался помочиться на могилу Ермака, как у него было заведено в это время суток.

Свершилось ли правосудие, восторжествовала ли справедливость? Осуществился ли какой-нибудь непреложный закон природы, привели ли в исполнение общественный приговор?

В свое время бывший экскаваторщик Сутинен вышел на свободу. Начиная с этого времени он занимался уголовной мелочевкой, по привычке посещал Лонгхольмен, пока не испустил свой вонючий дух где-то при незначительной разборке.

– В преступном мире часто не везет, – констатировал Ойва Юнтунен суховато, услышав о судьбе Сутинена.

Агнета все время курила травку, пока, наконец, не умерла от нее. Говорили, что в могилу опустили редчайшей красоты тело. По слухам, производивший вскрытие патологоанатом влюбился в свою пациентку. Во всяком случае, эта работа заняла у него три дня и три ночи.

Кристин повезло стать одной из сожительниц Стиккана. Таким образом она упрочила свое положение в верхнем эшелоне преступного мира.

Пиера Витторм перебрался жить в избушку в Куопсуваре. Как и прежде, он тайком охотился на тетеревов, время от времени резал оленей, принадлежавших соседнему оленеводческому хозяйству, и так добывал себе хлеб насущный. Стереоустановка грохотала в жилище браконьера с утра до вечера.

Вскоре после завершения отпуска майор Ремес вернулся в свое подразделение. После ухода полковника Хяннинена в отставку Ремес принял у него бригаду и был повышен в звании до подполковника. Ныне подполковник Ремес с супругой известны в гарнизоне как интеллигентные светские люди. Ремес иногда играет на белом рояле и угощает гостей вместо водки "Коскенкорва" померанцевой настойкой.

На таможне города Турку, кстати, был задержан немецкий турист, в багажнике машины которого, под подстилкой, обнаружили ценную икону высотой примерно с метр. Контрабандист заявлял, что украл ее из заброшенной лесной избушки в Лапландии. Икона была конфискована и передана Православной церкви Финляндии. В настоящее время ее можно увидеть в православной церкви в Куопио. Митрополит Константинопольский несколько раз требовал передать уникальную икону в его распоряжение, но пока что безрезультатно.

Лисенок по прозвищу Пятисотка превратился в полуручную скалящуюся лисицу, уже породившую на свет с десяток потомков. Если перевести на деньги, то это составит пять тысяч марок. Это в очередной раз доказывает: лес нужен не только для того, чтобы его рубить.

Ойве Юнтунену вскоре после смерти его врага наскучило кататься как сыр в масле. Он продал все свое имущество и уехал. Где он сейчас находится, никому неизвестно.

А в Лесу повешенных лисиц один за другим срабатывали капканы, когда немецкие туристы стали проявлять интерес к вяленым на воздухе сосискам. Со временем при таком раскладе вздернутыми оказалось в обшей сложности шестьдесят туристов. Хищное зверье обглодало с трупов мясо. И сейчас в Лесу повешенных лисиц можно увидеть множество скелетов, которые в ветреную погоду раскачиваются, постукивая, на своих висельных веревках, словно призраки. Во время сильных морозов скелеты покрываются белым инеем. На фоне заснеженной таежной природы они образуют таинственное, захватывающее зрелище. Если кто увидит их хотя бы раз, никогда не сможет избавиться от их очарования и никогда не забудет экзотическую, золотую Лапландию.

Content

АРТО ПААСИЛИННА
ЛЕС ПОВЕШЕННЫХ ЛИСИЦ

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16