Дональд Гамильтон

Предатели

Глава 1

В международном аэропорту Гонолулу меня не встречали хорошенькие девушки с гирляндами цветов. Когда я вошел в здание аэровокзала, ко мне подошла очень официального вида женщина и протянула стакан ананасового сока. Ничего похожего на те славные времена, когда каждому мужчине, прибывавшему на Гавайи, вручался огромный букет и смуглая красотка. По крайней мере, мне об этом рассказывали — а может, я где-то про это читал.

Если мое появление кого-то заинтересовало — а мы на это рассчитывали, — этот человек никак себя не проявил. Когда Мак узнал, где я решил провести свой отпуск, он поначалу удивился, но затем четко обрисовал ситуацию.

— Почему Гавайи, Эрик? — спросил он. Вообще-то меня зовут Мэттью Хелм, если это кого-то интересует, но в нашей конторе в ходу клички, они же кодовые имена.

— Потому что я там никогда не бывал, сэр, — отозвался я. — Потому что Гавайи далеко, и никто там меня не знает. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. И еще потому, что мне хочется немного поваляться на пляже без опаски, что милое существо под соседним зонтиком — коварная шпионка, получившая задание соблазнить меня и уничтожить. У вас есть на это какие-то возражения, сэр? Если я вам понадоблюсь, то до Западного побережья лететь всего пять часов.

— Нет, нет, — быстро проговорил Мак. — Никаких Заражений. Вы заслужили отдых. Эрик. Езжайте куда хотите. А вы едете один? — поколебавшись, спросил он.

— Да, сэр. Один. Наедине со своей совестью, и вы это прекрасно знаете.

— Да, да, конечно. Мне очень жаль Клэр.

— Разумеется, — сказал я. — И мне жаль.

— Что ж, такова жизнь, Эрик, — сказал Мак. — Вы сделали то, что было необходимо в той ситуации. — Помолчав, он поднял голову и сказал: — Конечно, я рад, что вы поступили именно таким образом. Признаться, ваше последнее задание меня несколько насторожило. Нехорошо, когда два агента, работающие в контакте, устанавливают между собой столь сильную эмоциональную связь, как получилось у вас с Клэр. Не стану отрицать, что меня одолевали сомнения, не помешают ли вашей работе соображения сентиментального плана, особенно учитывая романтический характер местности, где вам пришлось работать. Я имею в виду Ривьеру...

— Можете быть спокойны, сэр, — отозвался я. — В этой груди бьется сердце, сделанное из камня. Какие могут быть сантименты! И вообще, давайте не будем больше говорить о Клэр. Она была симпатичной девчушкой и неплохим агентом и сделала то, что от нее ожидали — а именно умерла. А я сделал то, что ожидали от меня — превратил ее в мишень. В результате наших усилий и жертв — в первую очередь, с ее стороны, наша операция обернулась грандиозным успехом, и все довольны, по крайней мере, надеюсь, вы. Теперь же я отправляюсь на Гавайи, ранее именовавшиеся Сандвичевыми островами, где я попытаюсь научиться смотреть на пляж и видеть только песок. Мы с Клэр провели много времени на пляжах Ривьеры, изображая из себя жениха и невесту в строгом соответствии с инструкциями...

Я говорил это, чтобы немножко уколоть Мака, но он ответил как ни в чем не бывало:

— План сработал, Эрик. Наши оппоненты клюнули на наживку.

— Да, сэр, — сказал я. — Все вышло как нельзя лучше. Разве что немного не повезло наживке. Но она, собственно, для того и существует...

— Именно, — сказал Мак и закрыл тему. — Когда вы отбываете на Гавайи?

— В конце недели. Раньше не было билетов. Мак задумчиво посмотрел на меня.

— Вы, конечно, знаете, что там находится Монах? Он с некоторых пор наш главный представитель на Тихом океане.

— Я не знал, — сказал я, поморщившись. Собственно, чрезмерное любопытство насчет того, чем занимаются коллеги, не очень у нас поощряется, сэр, и Тихий океан не моя зона. Да и Монах меня мало волнует. Хотя знай я, что он сейчас там, я бы выбрал для отдыха что-нибудь другое.

— Много воды утекло с тех пор, как вы с ним работали в Германии, в Хофбадене, кажется? Вы, помнится, обошлись с ним довольно резко.

— Резко! — фыркнул я. — Я бы убил этого мерзавца, если бы он не был мне нужен. Задание было простое, спокойное, но этот маньяк хотел превратить его в резню. Он до сих пор ловит кайф, уничтожая людей пачками? По одному он убивать не научился?

— Монах был неплохой агент, — спокойно отозвался Мак. — Он действовал весьма эффективно.

От моего внимания не укрылось то, как Мак построил фразу.

— Был? Действовал? — переспросил я. — А впрочем, ладно. Черт с ним. Больше ничего не хочу знать об этом мерзавце. Плевать мне на Монаха. Я не собираюсь иметь с ним никаких дел, билет у меня заказан, и пусть меня расстреляют, если из-за него я стану менять свои планы.

— Конечно же, ничего менять не надо, — сказал Мак. Он по-прежнему задумчиво созерцал меня, словно кошка, разглядывающая интересную новую мышь. Но с ним такое нередко бывает.

— Ладно, отдыхайте, Эрик. Не забудьте заглянуть в отдел текущей информации.

Так он обычно отпускает сотрудников. Когда мы оказываемся в Вашингтоне, нам полагается час-другой потратить на изучение текущих досье, а поскольку работа эта скучная. Мак опасался, что мы всегда готовы от нее уклониться. Спускаясь в цокольный этаж, где и находятся все досье и проектор, я пытался внушить себе, что пора выкинуть из головы воспоминания о прошлом, но все-таки задумчивое выражение лица Мака и его странное любопытство насчет моих планов не давало мне покоя.

Я никак не мог понять, что взбрело ему в голову и какие неприятности мне это может сулить. К сожалению, Мак не тот человек, ход мыслей которого я в состоянии предугадать.

Впрочем, он явно не случайно напомнил мне о Монахе. Так или иначе, ничего радостного тут не было, потому как Монах значился у нас под рубрикой “неоконченные операции”, каковые висят на наших шеях тяжким грузом. Это только в телефильмах вы заводите себе врагов в первой серии, чтобы во второй на радость зрителям они показали тебе, где раки зимуют. Если бы Монах был неприятельским агентом, я бы пристрелил его, как только перестал нуждаться в его услугах. Это было бы естественным актом самосохранения. Однако я доставил его на нашу базу целым и невредимым, понимая, что, скорее всего, я совершил ошибку, которую сам Монах вряд ли сделал бы.

Мак, конечно же, прав. В определенном смысле Монах был удивительный человек. Ему не было равных по умению обращаться со взрывчаткой, а вот я тут асом не был. Беда заключалась только в том, что он обожал смотреть, как объекты взлетают на воздух, особенно если в таковых находятся люди. Лично я действую иначе. Если мне поручают устранить какого-то человека, то я и пытаюсь устранить одного его, а не всю округу с населением, даже если это сплошь враги. Поскольку в той операции командовал я, то мне пришлось оказывать на Монаха сильное давление, чтобы он делал все по-моему, а не по-своему. А он был не из тех, кто быстро забывает такое.

Я сидел в темной комнате и смотрел на светлый экран, на котором мелькали изображения тех представителей противной стороны, каковых я мог встретить в месте будущего отдыха. Зазвонил телефон. Смитти, калека-киномеханик, поставил свою машину на автоматический режим, и заковылял, чтобы ответить на звонок. В свое время он работал оперативником, допустил ошибку и теперь крутил проектор, выступая в качестве живого свидетельства о том, что далеко не все наши ошибки легко исправить.

Он отсутствовал достаточно долго, и проектор успел израсходовать все заложенные в него слайды. Смитти вернулся, заложил новую порцию, и вскоре с экрана на меня уставился Монах. Он выглядел гораздо старше, чем я ожидал, но у него были все те же тяжелые плечи и то же удивительно выразительное и красивое лицо. Я так и не мог понять, почему Мак окрестил его Монахом — потому ли, что он был сложен как горилла, или потому, что на его лице порой появлялось выражение, какое бывает у святых. Впрочем, я не спрашивал Мака об этом. Тогда у нас были проблемы поважнее.

Мне продемонстрировали разные фотоснимки Монаха, потом все его досье, после чего на экране замелькали другие наши люди, функционирующие в Тихоокеанском регионе — ветераны и новички.

Когда впервые на экране мелькнуло лицо Монаха, я чуть было не выразил вслух удивление, но Смитти хорошо знал свое дело, а кроме того, явно получил указания сверху, поэтому я вовремя сдержался. Разумеется, все это было совершенно нетипично. Как правило, нам не представляют никого в нашей фирме, кого нам знать не обязательно, а также нам никогда не дают лишнюю информацию о тех агентах, кого мы уже знаем. За все то время, что я работал на Мака, я так и не смог понять, сколько же у него имеется оперативников. Я знал только тех, с кем мне пришлось работать, да и про них мне в общем-то следовало поскорее забыть.

Я решил, что мне оказана большая честь — выдана полная информация о всей нашей тихоокеанской сети. Это означало одно: Мак всецело мне доверяет. С моей стороны, признаться, было сущей неблагодарностью пожалеть, что Мак не выразил свое хорошее отношение каким-то иным способом, и задаться вопросом, какие услуги он от меня потребует взамен.

Из отдела текущей информации я прошел через холл в отдел металлических игрушек и попросил новый револьвер взамен прежнего, который вышел из строя в Европе. В принципе мне не нужен был револьвер в отпуске — по крайней мере, я надеялся, что он мне не понадобится. Но, согласно инструкциям, мы всегда должны быть при оружии, и у меня имелось смутное подозрение, что сейчас не время нарушать устав. — Мое появление вызвало недовольство заведующего.

— Ты в последнее время заимел привычку буквально на каждой операции оставаться без пушки, — сказал он. — А вот когда ты работал у нас прежде, ты пользовался одним и тем же пистолетом двадцать второго калибра многие годы...

— Хороший был пистолет, — согласился я. — Спокойный и аккуратный. Мне он нравился. Он берег меня, а я берег его. Но разве можно хорошо относиться к этим шумным, неуклюжим бездушным пушкам тридцать восьмого калибра, которые вы теперь навязываете нам.

— Наши эксперты пришли к выводу, — сухо заметил он, — что для нашего рода деятельности лучше подходят стволы калибра ноль тридцать восемь и больше.

— Интересно, кто выполняет задания, мы или ваши эксперты по баллистике? — поинтересовался я. — Открой для меня тир и дай мне пару наушников. Я хочу проверить этот револьвер и вдобавок не оглохнуть.

Он открыл ящик, вынул из него черную коробку и протянул мне, предварительно открыв:

— Угощайся. Да, кстати! Когда закончишь, загляни к шефу, наверх. Он хочет еще раз потолковать с тобой до твоего ухода.

Меня это совершенно не удивило. Мак успел за это время решить, как лучше использовать меня во время отпуска. Теперь он был готов сообщить мне эти приятные новости. Что ж, я уже успел понять, что мое посещение этого райского уголка в Тихом океане будет не столь безоблачным, как я ранее полагал.

Глава 2

Но когда я оказался в здании аэропорта в Гонолулу, на острове Оаху, я постарался об этом забыть. Конечно, разные подозрения шевелились в уголке моего мозга, но сейчас я думал о девушке, которая очень порадовалась бы каникулам на Гавайях. Ее кодовое имя было Клэр, а настоящего я не знал и, похоже, никогда не узнаю. Ее похоронили на французском кладбище под именем Уиннифред Хелм, возлюбленной жены Мэттью Хелма. Официально она числилась жертвой дорожно-транспортного происшествия. С небольшой помощью местных властей можно утопить массу ненужных подробностей в статистике автокатастроф.

Впрочем, теперь уже все это относилось к периоду античной истории, или, по крайней мере, станет античной историей, как только я заставлю себя позабыть это. Я допил свой сок, удивительно не похожий на то пойло, что наливают нам из жестянок на материке, и поблагодарил женщину за доставленное удовольствие. Она была вполне миловидной, но посчитать баллы сексапильности по моей шкале я никак не мог, потому как от подбородка до пят она была облачена в длинное свободное, яркое цветастое одеяние, сильно напоминавшее мешок для картошки. При всем своем безусловном удобстве и неоспоримой скромности этот наряд, однако, представлялся мне не самым лучшим для появления на людях.

Она не подала мне никаких тайных знаков, не назвала никаких паролей и упорхнула со своим подносом с чашечками сока к другим пассажирам нашего самолета. Никто не подумал подать мне условный знак или всадить пулю, когда я получал багаж. Никто не посылал мне воздушных поцелуев, и никто не метал в меня ножи. И я дождался такси, уселся в него и назвал один из отелей на Вайкики, который мне рекомендовали в качестве тихого местечка, где усталый специалист в области насилия может немного отдохнуть душой и дать зарубцеваться сердечным ранам.

Когда мы проехали несколько кварталов, я, однако, подумал, что, пожалуй, мой приезд не остался совсем незамеченным. За нами следовала небольшая машина, марку которой я опознал далеко не сразу. Я вздохнул с облегчением. Если бы никто не предпринял никаких ходов, мне пришлось бы думать и гадать, что же будет впереди, но Мак, к счастью, позаботился, чтобы мои таланты не пропадали втуне.

— Я, признаться, не собирался впутывать вас в это, — сказал он, когда я зашел к нему во второй раз. — Во-первых, вы заработали право на отдых, во-вторых, это работа, к которой вы не очень подготовлены. Вы сами признали, что это не ваша зона. Вы плохо знаете регион, а Монах отлично запомнил вашу внешность. Тем не менее может случиться так, что неблагоприятные обстоятельства станут работать на нас. Так или иначе, если Монах и увидит вас в аэропорту в Гонолулу, а это вполне вероятно, то он ни за что не поверит, что вы прибыли исключительно отдохнуть и развеяться. Поэтому, если вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы провести отпуск именно на Гавайях, для вашей личной безопасности вам следует кое-что знать.

Не помню, чтобы я настаивал на Гавайях. Кажется, я только сказал, что не намерен менять планы из-за одного человека. Конечно, если бы об этом попросил меня Мак, я бы не смог ему отказать, но он как раз и не подумал этого сделать. Он предпочел поймать меня на слове, а это лишило меня шансов на отступление. Что ж, так мне и надо. Мне не следовало делать столь опрометчивых заявлений в этом кабинете. Я думал об этом, слушая факты, которыми он потчевал меня. Они касались Монаха и мало меня удивили. В конце концов, я неплохо успел изучить этого типа — как-никак, с ним вместе я рисковал жизнью, а потом и сам чуть не убил его.

— Когда агент меняет окраску, возникают неприятности, — говорил Мак. — Особенно если речь идет о таком агенте, как Монах. Он считает, что законы и правила писаны не для него. Что ж, по роду деятельности он всю жизнь нарушал их.

— Нам известно, что он затеял? — спросил я.

— У нас есть убедительные свидетельства того, что он поддерживает контакты с Пекином, — сказал Мак.

— Это ни о чем не говорит, сэр, — возразил я. — Например, я несколько раз вступал в контакт с Москвой. Порой приходится создавать впечатление, что тебя легко купить. У него может найтись неплохое объяснение.

— Ваше чувство справедливости, Эрик, просто похвально, — сухо отозвался Мак, — особенно учитывая ваше невысокое мнение об этом человеке, которое, кстати сказать, возможно, следовало бы подкрепить большим числом аргументов, когда вы его письменно выражали.

— Я по-прежнему считаю, что он мерзавец, и притом весьма опасный мерзавец. Я бы с удовольствием пристрелил его или разрезал на кусочки и скормил их акулам, если у них там имеются акулы. Но я не готов называть человека предателем без достаточных оснований.

— Это доказано, — сказал Мак. — Монах продался. Мы все проверили. Детали вас не должны касаться, но смею уверить, это установленный факт.

Я не люблю фактов, которые мне предлагают считать установленными, а также детали, которые меня не должны касаться, но мне ничего не оставалось, как сказать:

— Да, сэр.

— Что касается вашего первого вопроса, то ответ отрицательный. Нет, мы не знаем, что именно он затеял. Разумеется, нам надо выяснить это, прежде чем приступать к решительным действиям. Но что бы он ни решил провернуть под опекой китайских коммунистов, этому должен быть положен конец. Это не менее важно, чем разобраться с самим Монахом. Вы меня понимаете?

— Да, сэр. Кто этим от нас занимается?

— Пока только один человек, действующий снаружи под именем Бернард Нагуки. Если ему представится случай связаться с вами, он скажет, что на островах очень мало морских птиц, на что вы ответите: это так, зато всех прочих хоть отбавляй.

Интересно, что за мудрец придумал такой текст и как мне отличить секретного агента от орнитолога. Но вслух я произнес:

— Вы сказали, что Нагуки работает снаружи. А как насчет изнутри? Есть у нас там кто-нибудь? Мак поколебался, потом сказал:

— В общем-то да. Пока мы не наберем достаточно фактов, чтобы принять решительные меры, Нагуки будет выполнять отвлекающие маневры, как, собственно, и вы. Нам ни к чему давать повод Монаху заподозрить утечку информации из его организации. Но только, пожалуйста, забудьте об этом, Эрик. Как вы сами понимаете, ситуация деликатная, и внутреннему агенту была обещана полная свобода действий. И еще абсолютная анонимность. Я дал слово, что о его существовании не будет знать никто. В противном случае сотрудничество не состоялось бы.

Я покривился и произнес:

— Люблю я этих стукачей, которые хотят оказаться в стане победителей, не рискуя ничем.

— Я дал слово, Эрик, — спокойно напомнил Мак. Он одарил меня редкой и холодной улыбкой.

— Зато вы не давали слова, не так ли? Поэтому все, что вы узнаете из независимых источников, а также то, как вы поступите с полученной информацией, не имеет ко мне никакого отношения.

Мы поглядели друг на друга, и я сказал:

— Да, сэр. Это отчасти проясняет ситуацию.

— В теории на связь с вами выйдут лишь в случае необходимости. Как только мне удастся вступить в контакт с источником, я передам, что вы едете. Процедура идентификации — как условлено.

Я кивнул.

— Судя по вашим словам, Монах не знает, что его продали, но имеет ли он представление о том, что мы вышли на его след, даже если ему неизвестно, как это могло случиться?

— Боюсь, он начал это подозревать. Потому-то я и велел Нагуки отправляться туда и сразу заявить о своем присутствии. Создать впечатление, что именно он раскопал инкриминирующие факты.

— Жестоко по отношению к Нагуки, — заметил я. — Монах может быть безжалостным.

— Именно, — ровным тоном произнес Мак. — Вот поэтому я и ввожу вас в курс дела. С тем, чтобы вы могли заменить Нагуки, если с ним что-то случится. Вам понятно?

Я подумал: а кого же он наметил на мое место, если что-то случится со мной, но вслух я сказал:

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Мой сарказм — если это можно считать сарказмом — не произвел на Мака ни малейшего эффекта. Как ни в чем не бывало он продолжал:

— Вы, надеюсь, понимаете, что официально Монах — старший оперативник, которому мы всецело доверяем. Собственно, чем больше я размышляю над проблемой, тем больше склоняюсь к мысли о том, что если кто и должен находиться под подозрением, так это вы.

Мне пришлось сделать над собой небольшое, но все-таки усилие, чтобы не порадовать его выражением замешательства на моем лице.

— Под подозрением в чем, сэр?

— Излишняя болтливость и слишком вольное поведение. Как результат, временное отстранение от работы и нахождение под наблюдением. Да, пожалуй, это должно сработать. Монах терпеть вас не может и потому скорее всего поверит, что вы впали в немилость. Очень часто даже самые проницательные из нас начинают верить в то, что их больше всего устраивает.

Мой месячный отпуск стал растворяться в туманных далях.

— Интересно, — подал голос я, — могу ли я узнать, что же такого я наболтал?

— Конечно. Например, среди прочего вы говорили, что зря мы воюем не с Россией, а завязли в Азии — и что любой паршивый лейтенантишко, который во время сражения позволил бы себе роскошь повернуться спиной к врагу, немедленно угодил бы под трибунал. Разумеется, я цитирую вас дословно.

— Ясно. Ну, а должен ли я немного поплакать над бедными коммунистическими младенцами, поджаренными на капиталистическом напалме?

— Только в том случае, если вы сумеете сделать это абсолютно убедительно. С вашей репутацией циничного и опытного оперативника вы произведете более убедительное впечатление — по крайней мере, на первых порах — если ваши комментарии будут основываться на чисто военном подходе. Разумеется, если вам понадобится войти в доверие к кому-то из конкретных лиц, вы можете позволить себе какие-то более резкие суждения. Или, напротив, отойти на более безопасные позиции, если того потребует обстановка. Все дело в том, на кого вы захотите произвести впечатление. Вас снабдят сведениями насчет лексикона, который используется в таких дискуссиях.

— Да, сэр, — сказал я. — В вашем описании мои высказывания не носят предосудительного характера и не дают повода для подозрений и слежки. Итак, я высказываю мнение, что Россия — куда более опасный враг, чем Китай. Ну и что с того?

— Для солдата, Эрик, всегда предосудительно ставить под сомнения решения начальства, — строго возразил Мак. — Ну, а если секретный агент при посторонних сомневается в правильности политики своего правительства, то он, мягко говоря, оплошность, ставящая под сомнение его профессионализм.

— Да, сэр, — отозвался я. — Извините, что поднял этот вопрос.

Но Мак не собирался так легко отпускать меня. Он продолжал, цитируя из учебного пособия по подготовке агентов:

— Агент не имеет права выражать непопулярные точки зрения, независимо от степени их справедливости, если, конечно, того не требует характер задания. В нерабочее время он должен быть политически незаметным, дабы не утратить свою профессиональную пригодность в будущем. Нарушение этого правила может повлечь за собой дисциплинарные взыскания. — Мак поднял голову и продолжал уже обычным голосом: — Могу только добавить, что Монах оказался у нас под подозрением именно потому, что его люди позволили себе высказывать свою точку зрения в подобных дебатах, и с его стороны не последовало никаких ответных мер.

— Думаю, что не надо даже спрашивать, на чью сторону они вставали. Ну, а что там за люди? Помимо человека изнутри, на помощь которого мы рассчитываем, кто бы он ни был, кто еще там имеет место?

Мак помрачнел.

— К сожалению, наши операции в Тихоокеанском регионе носили достаточно автономный характер, в первую очередь из-за больших расстояний и языковых особенностей. По сути дела, возникла организация в организации. Не имея доказательств, опровергающих этот тезис, готов предположить, что люди, там работающие, сохраняют верность именно Монаху. Большинство из них оказалось завербовано лично им, и все они привыкли отчитываться ему непосредственно или через него, а не мне лично, как поступают оперативники в других регионах. — Он тоскливо пожал плечами. — Это явная административная оплошность, но таких ошибок непросто избежать, учитывая географические проблемы.

— Ясно, сэр. Стало быть, под командой Монаха создана маленькая секретная империя. Очень неплохо для человека с амбициями.

— Да, — согласился Мак, — только у нее есть присущий всем империям недостаток. Без императора она рушится.

Эту фразу он произнес удивительно мягко. Я посмотрел на него и сказал:

— Ясно, сэр...

— Эрик?

— Да, сэр.

— Я говорил, что официально Монах вне подозрений. Для всех заинтересованных лиц было бы неплохо, если бы все осталось так до самого конца.

— Да, сэр, — отозвался я. — До самого конца.

Какое-то мгновение мы грустно смотрели друг на друга. Кажется, все уже было сказано. Я встал и вышел из кабинета Мака.

А теперь я ехал вдоль моря, и за мной следовала японская машина “дацун”. За рулем сидел круглолицый и усатый молодой человек, в котором я узнал одного из наших, точнее, “монашеских” агентов по кличке Фрэнсис, действовавшего под именем Билл Менандер. Судя по тому, как откровенно-назойливо он следил за мной, ему еще не хватало опыта, а может, Монах дал ему инструкции ехать так, чтобы я сразу догадался, что за мной следят. Это было вполне в духе Монаха.

За машиной Фрэнсиса ехал, то отставая, то нагоняя его, светлый “форд” примерно позапрошлогоднего выпуска. Я не мог понять, участвует ли он в параде или просто мирно едет себе по своему делу в ту же сторону.

Проезжая по Гонолулу в предзакатном освещении, я подумал, что если не обращать внимания на высокие и живописные горы явно вулканического происхождения, то этот город вполне можно принять за Лос-Анджелес или Майами-Бич. Зато его никак уж не спутать с теми серыми немецкими городами, где мы с Монахом выполняли то равнее задание. С тех пор много воды утекло, но тем не менее, вспоминая те дни, я напоминал себе, что, позволив ему вернуться назад живым, я совершил серьезную ошибку, которую, учитывая все то, что я с ним сделал, мне рано или поздно придется исправлять.

Глава 3

Мне понравился живописный экзотический облик отеля “Халекулани”. Он состоял из разбросанных то здесь, то там старомодных коттеджей, утопавших в сочной тропической зелени. Я уже готов был смириться с необходимостью угодить в устланную нейлоновыми коврами пронумерованную ячейку в одном из этих небоскребов из стекла и хрома, но этот отель выглядел обнадеживающе — он явно предназначался для того, чтобы в нем жили люди, а не хранились визитные карточки.

Мальчики в бело-голубых спортивных рубашках, занявшиеся выгрузкой моего багажа из такси, выглядели так, словно только что откатались на доске для серфинга. Такой же свежий вид был у смуглого гавайца за конторкой администратора, который оформил мой приезд, сообщил местонахождение пляжа, бара и ресторана, а потом, обернувшись, извлек ворох конвертов и стал просматривать, нет ли для меня письма.

— Прошу, — сказал он, протягивая авиаконверт. — Надеюсь, вам понравится у нас, мистер Хелм. Алоха, как говорят на Гавайях.

— Я думал, алоха означает “до свидания”.

— Это может означать все, что угодно, — улыбнулся администратор. — И здравствуй, и прощай, и привет, главное заключается в добрых интонациях, мистер Хелм. Это самое важное.

Он передал ключ мальчику. Следуя за мальчиком наверх — меня, судя по всему, решили поместить в главном корпусе, — я осторожно взглянул на письмо, которое держал в руке. Я не привык получать письма. Люди нашей профессии не заводят друзей, склонных к писанию писем. Нам и счета-то редко присылают на наши фамилии, во всяком случае, с моими счетами разбираются без меня.

Письма, как правило, означают новые неприятности, скрывающиеся за шифровкой. Но это послание не имело официального вида. По крайней мере, у меня нет потенциальных контактов под крышей сан-францисской адвокатской конторы. Я сунул письмо в карман и вошел за мальчиком в номер, дверь которого он отпер ключом. Это был номер-люкс. Поскольку все приготовления делались в последнюю минуту, мне пришлось брать то, что имелось в наличии, независимо от расценок. Это, впрочем, теперь не имело особого значения, поскольку, как оказалось, дядя Сэм собирался оплачивать все расходы.

Номер производил внушительное впечатление. Ванная, небольшая туалетная комната, большая спальня с двойной кроватью, а также комната поменьше — гостиная, которая на самом деле представляла собой крытую веранду, выходившую в сад. Как сообщил мне мальчик, здесь такое архитектурное усовершенствование именовалось “ланаи”. На столике в этом самом ланаи стоял букет ярко-красных и казавшихся восковыми цветов — любезность администрации. Обстановка отличалась уютной роскошью без кричащей новизны. Я решил, что, сделав над собой небольшое усилие, я, пожалуй, смогу немножко понежиться здесь то время, что отпустит мне Монах.

Дав на чай мальчику, я выждал, когда дверь за ним закроется, затем снял пиджак и галстук, вынул из чемодана фляжку, обнаружил на туалетном столике стаканы и лед и сделал себе выпивку, чтобы не угас тот приятный пожар, что зажгло во мне принятое еще в самолете. Перелет через Тихий океан не опасен с алкогольной точки зрения, если вы в состоянии выдержать натиск хорошеньких стюардесс, которые превосходят вас числом в отношении один к двум или к трем. Лично я не могу в таких ситуациях долго сопротивляться.

Затем я присел на кровать и стал читать письмо от адвоката по имени Уилсон Д. Пратт из юридической фирмы “Прескотт, Хавер”.

Дорогой мистер Хелм!

В качестве исполнителей завещания покойного Филиппа Гранта Марнера мы были проинформированы о трагической смерти во Франции миссис Хелм, урожденной Уиннифред Филиппа Марнер, которая, как вам, несомненно, известно, являлась одной из двух основных наследников мистера Марнера. Просим принять наши искренние соболезнования.

Мы были бы рады, если бы вы связались с нами в любое удобное для вас время.

Искренне Ваш У. Д. Пратт.

Я сделал новый глоток из моего стакана, но это не помогло. Смысл послания по-прежнему оставался для меня туманным. Меня смущало то обстоятельство, что ранее я несколько раз использовал такое “супружеское” прикрытие. А когда-то я и в самом деле был женат. Моя супруга вовсе не была урожденной Марнер, и мы развелись несколько лет назад, но мне пришлось еще раз перечитать текст послания, прежде чем до меня дошло: речь идет вовсе не о ней, но о моей недавней псевдоневесте, каковую я знал под ее кодовым именем Клэр.

Уиннифред Филиппа Марнер... Филиппа, Господи! Неудивительно, что она так и не сказала, как ее зовут на самом деле, хотя использовала имя Уиннифред, исполняя роль невесты. А теперь, значит, какая-то сан-францисская фирма вознамерилась сделать меня богатым исключительно потому, что мы несколько раз записывались как муж и жена, когда останавливались в европейских отелях. Вроде бы для опытных юристов это не должно было служить серьезным доводом, хотя, возможно, общая сумма состояния не отличалась значительностью.

Если же состояние было приличным, продолжал размышлять я, то очень жаль, что они не выбрали человека с более четко выраженными воровскими инстинктами, чем у меня, который заставил бы их покрутиться за их денежки — вернее, за денежки Филиппа Гранта Марнера. В моем мозгу завертелись варианты. Да уж, учитывая мою подготовку и опыт, было бы нетрудно провернуть маленькую аферу.

Тяжело вздохнув, — в основе своей я очень честен, по крайней мере, насчет денег, — я сунул письмо в фирменный конверт моего отеля и приложил к нему записку Маку с просьбой освободить меня от внимания этих адвокатов. Затем я немного посидел, размышляя, что случится, если это письмо будет перехвачено: совместима ли эта просьба с положением агента, навлекшего на себя неприятности по причине излишней болтливости.

В конце концов, я счел, что такой агент будет из кожи вон лезть, чтобы прослыть кристально честным человеком, и пошел вниз купить марку для авиаписьма, а также разыскать почтовый ящик. Когда я вернулся в номер, зазвонил телефон. Я снял трубку. Сначала в ней не было ничего, кроме обычного гула, потом вдруг кто-то простонал от невыносимой боли.

— Алло! — сказал я. — Алло! Кто это? Сочный баритон, который я сразу узнал, хотя прошло много, лет, отозвался:

— Это Хелм? С тобой хочет поговорить твой приятель Нагуки. Поговори с ним, Бернард.

Услышав еще один стон, я раздраженно сказал:

— Хватит меня разыгрывать. Я не знаю никакого Нагуки. Всего доброго, — и бросил трубку.

На туалетном столике по-прежнему стояла фляжка с бурбоном. Сначала я решил выпить еще немного, но тут же передумал. Я люблю выпить, когда мне нужно расслабиться, но сейчас был не тот случай. Как я и предполагал, телефон зазвонил опять. Я дал ему немножко позвонить, потом снял трубку.

— Эрик? — спросил тот же голос.

— Ну ладно, шутник, — сказал я, — рассказывай, кто ты такой и откуда узнал, как меня зовут.

— Это Монах, Эрик. Помнишь такого? Помнишь Хофбаден?

— Боже! — воскликнул я. — Старина Монах! Я-то думал, ты ненароком укусил себя и помер от бешенства в прошлом году. Что, черт возьми, ты делаешь на этой скале в Тихом океане?

— Слежу за тобой, Эрик. Ты всегда был плохим мальчиком. Ты всегда много говорил.

— Честно говоря, я решил, что живу в демократическом обществе. Свобода слова и так далее. Вышла ошибка. Но не надейся по-пустому, больше я не ошибусь. — Он промолчал, и я продолжал: — Значит, в Вашингтоне тебе велели за мной следить? Если разобраться, я заметил какого-то неумеху на самокате с мотором. Он прицепился ко мне по дороге из аэропорта.

Ну, еще что скажешь?

— Ты уверен, что не знаком с человеком по имени Нагуки?

Ну, конечно, я не знал никакого Нагуки. Мне неоткуда и незачем было его знать. В противном случае моя легенда рушилась безвозвратно, и я уже не мог разыгрывать из себя провинившегося агента, коротающего время на Гавайях, хотя именно это и хотел вытянуть из меня Монах.

— Иди к черту! — буркнул я. — На Гавайях я не знаю никого, кроме этого олимпийского чемпиона Дьюка Каханамоку. По крайней мере, я где-то видел его портрет. Поэтому, amigo, не надо на меня ничего вешать. Я просто сболтнул лишнее. И все. Точка. Не делай из мухи слона. Я могу стерпеть слежку, потому как понимаю: ты работаешь по приказу, но не надо добавлять собственные финтифлюшки. Не надо выбивать из какого-то там мальчика на побегушках показания, что я пытался продать ему государственные тайны. Мы друг друга знаем отлично, так что лучше не надо. И думать об этом забудь. Ну, а кто такой этот твой Нагуки?

— Если ты его не знаешь, не все ли тебе равно?

— Господи, если ты хочешь что-то мне сказать, выкладывай. Если нет, положи трубку и дай мне отдохнуть. У меня был трудный день, а самолет — штука утомительная.

— Если ты не знаешь Нагуки, — тяжко произнес Монах, — то, наверное, не станешь возражать, если мы его немножко поубиваем.

— Можете его четвертовать, — откликнулся я. — Он ваш. Отдаю вам Нагуки, кто бы он ни был. Бесплатно. Ну, а теперь можно я немного посплю?

Монах ничего не сказал. Он просто положил трубку. Я аккуратно положил свою трубку и посмотрел на себя в зеркало на туалетном столике. Человек в зеркале выглядел как безжалостный сукин сын, который и глазом не моргнет, если надо будет пожертвовать чьей-то жизнью. Я напомнил себе, что раз уж Монах решил разобраться с Нагуки, ничего из того, что я мог бы сказать, не спасло бы беднягу. Так скорее всего оно и было, но от этого у меня не стало легче на душе.

Я лег в кровать, а вскоре даже заснул. Потом я внезапно проснулся от того, что кто-то совсем рядом пронзительно кричит. Не раздумывая, я проделал обычные маневры, положенные, когда тебя застают врасплох в постели. Потому как если ты начнешь думать, то тебе быстро настанет конец. В результате я оказался на коврике в шести футах от кровати с револьвером в руке лицом туда, откуда донесся крик. Я с удивлением обнаружил, что за окном, во-первых, утро и никого, во-вторых, нет.

Прежде чем снова лечь спать, я закрыл ставни. Я не люблю спать на виду у публики. А вдруг кое-кому взбредет в голову пустить в ход винтовку с оптическим прицелом. Но ни в номере, ни на улице никто не шелохнулся, никто не крикнул, никто не сказал ни слова. Я осторожно выбрался из постели и крадучись обследовал ванную и так называемый будуар. Удостоверившись, что нигде не было и следов беды, я вернулся в спальню и застыл, задумчиво хмурясь. Сначала все было тихо, но затем я опять услышал тот крик, от которого проснулся.

Я шагнул к веранде, откинул жалюзи и уставился со своего наблюдательного пункта на пару птиц, похожих по размерам на скворцов, которые сидели на крыше противоположного коттеджа и о чем-то спорили.

Я поморщился и подумал, что, пожалуй, мне и впрямь не помешал бы отпуск, о котором теперь не приходилось и мечтать. После этого я вернулся в спальню, отыскал на туалетном столике буклет, который привез с собой, и установил, что вышеуказанные птицы именуются майна, или говорящие скворцы. Пока я приходил в себя, то посмотрел на загадочные цветы на столике и заодно определил, что это антурия.

На моих часах было полседьмого по местному времени, но спать мне расхотелось. Вместо того чтобы вернуться в постель, я выудил из чемодана плавки и сандалии, надел их и взял полотенце. Когда я оказался на пляже, кроме меня, там не было ни души. На песке у воды я увидел большое каноэ, на боку которого было выведено название отеля. Вода была чистая и голубая. Волны, медленно накатывавшиеся на берег, не показались мне большими, но в полумиле от берега пенились буруны — похоже, там была отмель или риф.

Оставив сандалии и полотенце на каменном парапете волнолома, я вышел на песок и стал осматриваться по сторонам. Я впервые увидел, что такое Вайкики. Если у меня до этого и теплились какие-то детские иллюзии насчет этого места, они быстро приказали долго жить. Если вы надеетесь увидеть там извилистый песчаный берег, где высятся пальмы, то вас ожидает разочарование. Берег имел место, и песок там тоже был, но высились вокруг не столько пальмы, сколько небоскребы. Даже Алмазная Голова, гора, сторожившая вход в бухту на востоке, не избежала внимания деловых людей. На самом кончике мыса, словно прыщики на аристократическом носу, виднеются здания в двенадцать этажей.

Я не сомневаюсь, что кое-кто уже выдвинул идею засыпать Большой Каньон, дабы превратить его в туристский центр. Хотя всем будет ясно и то, что исчезнет знаменитый ландшафт, которым было принято любоваться. Но вместо него будет сооружено гигантское поле для гольфа.

Я, конечно, немножко разочаровался, но вовремя взял себя в руки. Я ведь ехал не на необитаемый остров! Чего же удивляться, что люди строят тут дома? Я вошел в воду — по причине раннего утра весьма прохладную, немного проплыл, но вскоре выяснил, что по-прежнему могу достать до дна. Только песка уже не было — водоросли и кораллы. Босиком не побродишь. Не желая испытывать судьбу — кто знает, какие морские чудища таятся в норах и впадинах, — я поплыл туда, где ясно мог видеть дно. Встав на ноги, я побрел к берегу и вдруг остановился как вкопанный. Стройная девушка — загорелая блондинка в белом бикини — вышла на берег, держа на голове доску для серфинга. Учитывая, что доска эта имеет восемь-десять футов в длину, пару футов в ширину и весит фунтов тридцать, зрелище было само по себе впечатляющим. Но меня удивило другое: что-то в облике девушки показалось мне до боли знакомым. Клэр временами надевала белый купальник.

Разумеется, это была не Клэр. Клэр была похоронена за тридевять земель отсюда, и эта девушка была повыше и отличалась большей поджаростью. Она была такой же загорелой, как и та, с которой мы гуляли по Европе, но ее волосы были потемнее, они скорее были русыми, только выцветшими на солнце — и подлиннее. Они падали ей на плечи, в то время как Клэр носила прическу, напоминавшую серебряную шапочку.

Поравнявшись со мной, девица улыбнулась мне из-под доски. Одна ранняя пташка приветствует другую — ничего более. Она остановилась рядом со мной, чтобы положить свою яркую доску, затем выпрямилась и стала поправлять нижний компонент бикини. Может, просто желая удостовериться, что не забыла надеть эту важную часть пляжного наряда. Затем она немного помедлила, глубоко вдохнула, наслаждаясь свежим утренним воздухом, потом медленно провела пальцами по волосам, откидывая их со лба.

На пляже можно многое узнать о девушке по тому, как она относится к своей прическе. Если она выходит на пляж тщательно причесанная и напомаженная и потом плавает на мелком месте, подняв голову, как черепаха, ясно, что ее в первую очередь заботит только ее “я”, и вы можете спокойно о ней забыть. Вам не отвлечь ее от своей внешности. Ни вам, ни кому-то еще. Если она надевает резиновую шапочку и быстро плывет вдаль, она не безнадежна, но либо она неудержимая оптимистка, либо дурочка, потому что не изобретено еще такой шапочки, которая сохраняла бы волосы сухими. Но если она смело ныряет в воду, не заботясь о том, что будет с ее волосами, не теряйте времени даром и устремляйтесь за ней, пока вас не опередил другой парень. Возможно, вечером ее прическа окажется не в самом лучшем виде, но это не беда. По крайней мере, она понимает, что в мире есть вещи поважнее, чем хорошо уложенные волосы.

Блондинка тем временем улеглась на доску и, уверенно работая коричневыми руками, стала удаляться в открытое море. Контраст между твердой доской и мягкой женской плотью завораживал. Вскоре ее окатила волна, но она никак не обеспокоилась. Было ясно, что она вошла в воду, чтобы промокнуть. Кроме того, она явно собиралась отправиться туда, где волны были настоящие. То, что за ней наблюдал мужчина, совершенно ее не смущало. По крайней мере, на первый взгляд.

Я вздохнул и отвернулся, выглядывая, где я оставил полотенце и сандалии. В иных обстоятельствах я бы непременно предпринял что-то авантюрное. Например, раздобыл бы доску для серфинга. Правда, я не знаю, как с ней обращаться, но не беда. Я не сомневался, что мой утренний морской дух-хранитель научил бы меня, что делать.

Поймите меня правильно: я вовсе не утверждаю, что любая блондинка на пляже, завидев меня, начинает строить мне глазки, даже если вокруг, кроме меня, никого нет, а она приводит в порядок волосы. Да, девушки порой откидывают волосы со лба, и это не значит ровным счетом ничего, даже если сопровождается глубоким вздохом “ах, какое прекрасное утро”.

И все же ситуация складывалась не совсем обычная. Я не ошибся: девушка и впрямь была похожа на Клэр. Это была не Клэр, но я видел ее фотографию на экране в отделе текущей информации в Вашингтоне, в цокольном этаже одного дома в американской столице. Мне понадобилось некоторое время, чтобы все встало на свои места. Итак, кодовое имя Джилл, работает в Тихоокеанском регионе, одна из наиболее перспективных наших сотрудниц — вернее, сотрудниц Монаха. Конечно, можно было счесть совпадением, что она выбрала это утро и пляж этого отеля для свидания с волнами, но мне в это плохо верилось. Кроме того, мне показалось, что познакомиться с ней для меня не составит труда. Точнее сказать, если я даже очень захочу от нее убраться, из этой затеи ничего не выйдет.

Глава 4

История с Нагуки попала в утренние газеты. Завтракая на открытой террасе ресторана отеля, я прочитал об автокатастрофе на Пали, уж не знаю, где это находится. Похоже, не один я умел использовать в своих целях статистику дорожно-транспортных происшествий.

В газете имелся снимок: накрытый простыней труп возле останков светлого “форда” прошлогодней или позапрошлогодней модели. Не исключено, что именно эта машина следовала за мной вчера из аэропорта. Может быть, чувствуя, что Монах обложил его со всех сторон, Нагуки постарался вступить со мной в контакт. Если так, то он помог мне не больше, чем я ему.

Зная Монаха, я немного удивился — не убийству, тут все было как раз вполне понятно, — но тому, как он смело под ним подписался, позвонив мне по телефону. Разумеется, он сделал попытку застать меня врасплох, но это означало, что он чувствовал себя здесь полным хозяином, практически неуязвимым. Что ж, у него всегда была мания величия.

— Что такое Пали? — спросил я официантку.

— Пали — это такая круча, сэр, — отозвалась она. — Там, в горах. Очень большая. И еще шоссе, страшно опасное. Ведет на противоположную сторону острова. Еще кофе?

— Спасибо, — отозвался я, пытаясь понять, кто она — японка, китаянка, гавайка или и то, и другое, и третье вместе. Трудно было сказать что-то определенное. Так или иначе, это была симпатичная девушка с приятной улыбкой. Конечно же, она считала себя американкой, как считали американцами себя Бернард Нагуки и Мэттью Хелм.

Справившись у конторки дежурного, нет ли для меня писем, я получил приглашение на прием с коктейлями, устраиваемый администрацией сегодня вечером. Прочитав листок, я заключил с собой небольшое пари на счет того, где нам снова суждено столкнуться с Джилл. Вечерний праздник позволял ей обойтись без таких лихих приемов, как уроненная у моих ног перчатка — или носовой платок или доска для серфинга. На коктейле можно легко и не вызывая подозрения познакомиться кому угодно и с кем угодно.

Так или иначе, пока инициатива была в руках противника, мне оставалось лишь разыгрывать обычного туриста, и потому я отыскал в справочнике телефон агентства проката машин. Они прислали за мной автобус, который доставил меня в контору, где за очень небольшую плату мне предоставили увечную французскую “симку”, которая с большим трудом выехала со двора. Мне кое-как удалось вернуть ее на стоянку и за двойную плату получить английский “спрайт”. По крайней мере, этот двухместный автомобильчик отозвался легким рычанием, когда я нажал на педаль.

Кроме того, “спрайт” позволил мне покататься с ветерком: раз уж ты взял спортивную машину, глупо стоять на месте. Наш Фрэнсис, он же Билл Менандер, оказался на боевом посту, и я получил садистское удовольствие от лихого катания по Гонолулу, отчего его “дацун” быстро запросил пощады.

Мы увидели дельфинарий, где дельфин прыгал через обруч, осыпая собравшихся брызгами, а также ботанический сад, сплошь заросший орхидеями. Мы отдали дань местным музеям, ознакомившись с историей королевских династий Гавайских островов. С первой пятеркой монархов проблем не возникло: всех их звали Камехамеха. Затем коронованные особы стали выказывать признаки индивидуальности, и я совершенно в них запутался. Впрочем, моей главной задачей было не запутать Фрэнсиса так, чтобы он упустил меня. Но он “допас” меня до отеля как раз к тому времени, когда нужно было переодеваться на прием. В приглашении подчеркивалась необходимость пиджака с галстуком.

Вырядившись в соответствии с пожеланиями, я влился в толпу гостей. Прием проходил на террасе, у которой вместо крыши была решетка, увитая виноградом. Пройдя через обычную процедуру рукопожатий, я был представлен каким-то людям из Нью-Йорка, которые проявили ко мне такое же равнодушие, что и я к ним. Вскоре я приметил и Джилл. В ее длинных светлых волосах, кстати, ничуть не пострадавших от утреннего купания, красовались орхидеи. Очень мило.

Когда она отделилась от своей компании, я тотчас же повернулся к ней спиной, чтобы она спокойно могла подкрасться с тыла. Я же внимательно слушал полную даму в ярком гавайском платье — примерно в таком же щеголяла в аэропорту ананасная леди. Дама подробно рассказывала мне о тихоокеанском круизе на борту лайнера. Для тех, кто любил организованный отдых, это было превосходным способом провести отпуск.

Затем у меня за спиной послышались шаги, и голос женщины из администрации отеля сказал кому-то:

— Я уверена, вам будет о чем поговорить. Мистер Хелм тоже из Нью-Йорка.

Я повернулся, готовый узнать Джилл и напомнить о нашей утренней встрече на пляже — зачем осложнять работу даме, — но оказалось, что это вовсе не Джилл. Передо мной стояла и улыбалась усталой разочарованно-иронической улыбкой красивая темноволосая женщина в темных очках, делавших ее похожей на голливудскую кинозвезду инкогнито. До этого я никогда не видел ее, даже на фотографиях.

Я не мог ошибиться. Такие лица не забыть, если вы хоть раз увидите их. Нью-йоркцев увели общаться с другими замечательными гостями, и мы остались одни. Думаю, что я ничего не потерял от такой неожиданной подмены, и в конце концов Джилл никуда от меня не убежит.

Я помахал рукой официанту, который обносил гостей пуншем, но как мне следовало бы догадаться по ее сдержанной, если не сказать высокомерной манере, моя новая знакомая не собиралась пить из общей чаши. Ей понадобился скотч, во-первых, и особенная его марка, во-вторых. Мы отправились в бар, который был размещен в углу террасы специально для тех, на кого нелегко угодить.

Когда ее стакан был наполнен тем, что она заказала, она подняла его, выпила и удовлетворенно кивнула. Некоторое время мы молчали: два незнакомых человека, в силу обстоятельств оказавшиеся рядом и не знающие, что сказать друг другу. Судя по тому, как держалась моя дама, ей было решительно наплевать, говорим мы или нет. Я же, после долгих лет работы в нашей области, где поневоле приходится знакомиться с разными людьми для разных целей, с трудом выдерживаю светский разговор, если за ним ничего не кроется.

Наконец я не утерпел.

— Извините, но я не запомнил ваше имя.

— Маклейн, — сказала она. — Изобел Маклейн. Я глянул на ее левую руку и спросил:

— Миссис Изобел Маклейн?

— Да, миссис Кеннет Маклейн, — улыбнулась она. — Если уж быть абсолютно точной.

— А я Хелм, Мэттью Хелм.

— Понятно.

— Вы давно уже на этих островах, миссис Маклейн? Что ж, вопросы и ответы для такой беседы можно легко взять напрокат со склада и использовать по мере необходимости. Нет, оказалось, она здесь недавно, приехала два дня назад. Она еще раз улыбнулась и показала на свое шикарное черное вечернее платье без рукавов.

— Как видите, мистер Хелм, оно коротковато для местных фасонов. Я все еще нарушаю правила хорошего тона и ношу настоящую одежду. Меня, возможно, просто выставят из отеля, если я не куплю в ближайшее время муу-муу, только вот эти примитивные наряды не вызывают во мне энтузиазма.

Я и так предполагал, что многие люди и вещи не вызывают у миссис Маклейн энтузиазма, но она произнесла фразу с вызовом. Явно просматривался подтекст: если угодно, сами пошевелите мозгами, дабы понять, попадаете ли вы в число тех немногих избранных, кто вызывает ее энтузиазм.

Что ж, она и впрямь была очень хороша собой, особенно на фоне других гостей. По меньшей мере, половина присутствовавших женщин, в том числе и Джилл, щеголяли в ярких платьях местного производства.

Длинные и короткие, свободные и в обтяжку, цветастые или одноцветные, они не придавали женщинам элегантности, по крайней мере, на мой консервативный вкус. Кроме того, я решительный противник голых ног и сандалий на официальных мероприятиях. Не сочтите меня брюзгой, но раз уж я вынужден напяливать пиджак и галстук, женщины тоже могут потерпеть и надеть чулки и туфли на каблуке, тем более, что в них они гораздо лучше смотрятся.

Итак, в море бесформенных балахонов Изобел Маклейн резко выделялась в достаточно скромном, но отлично сшитом платье. Сперва она показалась мне довольно высокой, но вскоре выяснилось, что это иллюзия. Без каблуков она была ниже меня на добрый фут — а у меня, между прочим, рост шесть футов четыре дюйма. Она была сложена пропорционально и выглядела чрезвычайно женственно без вульгарной эффектности. Каштановые волосы были собраны в аккуратный купол — приятная вариация на тему модных еще недавно птичьих гнезд.

Черты лица правильные, кожа свежая, зубы белоснежные. Хорошая осанка. Правда, то же самое можно сказать и о многих других женщинах, на которых вы и не подумаете посмотреть второй раз. Изобел Маклейн же была неотразима, по крайней мере, во взрослой лиге. Тот, кто предпочитает длинноногих девчонок, возможно, отнесся бы к ней спокойнее, чем я. На мой взгляд, ей было между тридцатью и тридцатью пятью, хотя, конечно, я мог и завысить цифру.

— Ваш муж тоже здесь, миссис Маклейн? — спросил я.

— Нет, — ответила она, качая головой. — Мы с Кеннетом решили этим летом отдыхать порознь. Для него отдых — это смотреть, как прыгают по столу кости. Или бегают по ипподрому лошади. Или вертится рулетка. — Она пожала плечами. — К несчастью, я от этого не получаю удовольствия. Да, рано или поздно надоедает притворяться и уверять в обратном. Вы со мной не согласны?

Последние слова заставили меня чуть пристальнее на нее посмотреть. Она слишком подробно ответила на очень простой вопрос. Иначе говоря, чуть надменная скучающая и сдержанная дама вряд ли станет столь быстро посвящать первого попавшегося человека в свою личную жизнь.

Впрочем, может быть, сказывалось и то, что она оказалась вдали от дома, и то, что она уже выпила пару скотчей. Я заметил, что она поставила свой стакан на стойку бара, чтобы бармен снова его наполнил. Так или иначе, прозвучала тревожная нота, лишнее напоминание о том, что в нашем мире обмана и интриг видимость лишь сбивает с толка. Даже если речь шла о красивой женщине. Вернее, тем более, что речь шла о красивой женщине.

— Насколько я понимаю, вы живете в Вашингтоне, миссис Маклейн? — произнес я, и мы пустились в сетования по поводу того, как ужасно в этом городе в летнее время.

Я не случайно поднял тему Вашингтона и поставил для нее пару ловушек, но остался без улова. Независимо от того, жила она там или нет, город она знала неплохо. Насчет меня ей удалось узнать только то, что я был недоволен своей зарплатой правительственного служащего, транжирившего свои сбережения во время экзотического отпуска. Затем мы без особого рвения сыграли в игру “Знаете ли вы Джона?”. Выяснилось, что, не считая нескольких метрдотелей, общих знакомых у нас нет. Это исчерпало весь запас вопросов и ответов для светского знакомства, и молчание грозило превратиться в нечто совсем уж тягостное, когда к нам подошла одна из наших сегодняшних хозяек.

— С вами хочет познакомиться одна особа, мистер Хелм. По ее словам, человек, который встает чуть свет, заслуживает того, чтобы на него обратили внимание.

Что ж, наша блондинка из Гонолулу сделала первый ход.

Глава 5

Я обернулся в сторону Джилл, представленную мне как мисс Дарнли, и заметил, что Изобел Маклейн увели прочь в невидимых цепях. Ну что ж, может, это и к лучшему. Похоже, я не произвел на нее неизгладимого впечатления, а если и произвел, то она умело это скрывала.

Джилл, она же мисс Дарнли, была персонажем из другой оперы. Судя по выражению ее лица, она заранее была готова прийти от меня в восторг, независимо от того, каким занудой и глупцом я окажусь.

Я заметил, что она послушно угощалась пуншем, и насколько позволяла светлая кожа, изображала из себя симпатичную туземку, только что обращенную в христианство. На ней было просторное одеяние, именуемое муу-муу, которое волочилось по полу. В дополнение к орхидеям в волосах на шее у нее была гирлянда из таких же цветов. Выглядит это достаточно шикарно и экзотично, хотя не следует забывать, что орхидеи здесь все равно как у нас в Америке одуванчики.

— Боже, маленькая девочка с большой доской! — воскликнул я. — Ну, как сегодня покатались, мисс Дарнли?

— Так себе. Слишком долго приходилось ждать очередной серии.

— Серии? Как в мыльной опере? — рассмеялся я.

— Большие волны идут сериями, мистер Хелм, — рассмеялась и она. — Или, если угодно, чередой. Сначала все долго сидят на берегу и ждут, потом кто-то кричит: “Вперед!” и на горизонте показывается первый большой вал. Обычно вы пропускаете первые волны и ждете, когда появится волна побольше, чтобы как следует на ней прокатиться. Но это когда вы занимаетесь серфингом летом, на Вайкики. Когда же вы упражняетесь зимой, на Сансет-бич, на другом конце острова Оаху, тут уже все наоборот. Надо остерегаться слишком больших валов, с которыми можно и не справиться.

Теперь, когда она до меня наконец добралась, она немного нервничала. Лекцию о волнах она отбарабанила слишком быстро, словно ребенок, желающий произвести впечатление на взрослых. Но, впрочем, может, я и несправедлив. Возможно, не знай я, кто она и что ей от меня надо, ее монолог показался бы мне совершенно естественным.

— Серии! Вперед! — сухо отозвался я. — Это какой-то иностранный язык.

— Просто вы не серфист, мистер Хелм, — сказала Джилл, чуть покраснев. Окинув меня холодным, оценивающим взглядом, она добавила: — Да, это, конечно, не для пожилых.

Я усмехнулся.

— Да, детка, — сказал я. — Папин ревматизм исключает туризм.

Она рассмеялась. Обменявшись оскорблениями, мы подружились. С улыбкой она сказала:

— Вы сами на это напросились. Нечего было важничать. В каждом виде спорта есть свой жаргон. Да и серфингом-то в основном занимаются подростки, так что среди них я сама — старая дама.

— Кто бы мог подумать, — отозвался я. — Такая крошка, как вы. Но это все-таки странно. Посудите сами. Для чего эти роскошные отели позволяют молодежи кататься на своих досках перед богатыми туристами? Не для того ли, чтобы продавать это удовольствие тем, у кого достаточно денег на такую забаву?

— Серфинг — довольно тяжелый вид спорта. И к тому же порой опасный.

— Как и горные лыжи. Но они неплохо на этом зарабатывают дома, в Америке... В чем дело?

— В нашу сторону направляется одна из распорядительниц бала. Лично я уже сыта по горло знакомствами с очаровательными людьми. А вы?

Неплохо придумано. Коль скоро знакомство состоялось, она намекала, что больше нам никто не нужен. Любой мужчина должен быть польщен, что ему предоставлена возможность поухаживать за привлекательной блондинкой, даже если последняя напялила на себя нечто, сильно смахивавшее на ночную рубашку моей бабушки. Правда, орхидеи несколько меняли дело. Я выбросил из головы то обстоятельство, что блондинка действовала строго по инструкциям, а именно по инструкциям Монаха, и позволил себе поддаться на эту подразумевавшуюся лесть. Я сказал:

— Я и сам порядком устал от этого светского круговорота, мисс Дарили. Почему бы нам не протиснуться сквозь вон те кусты и не найти укромный уголок в тихом месте на свежем воздухе. Что вы на это скажете?

— Я скажу одно: это будет очень мило, мистер Хелм. Она поставила куда-то свой стакан, взяла меня под руку, а другой рукой слегка приподняла свое объемистое платье, открыв посторонним взорам сандалии и короткий отрезок стройных загорелых ног. Вскоре мы устроились под огромным деревом на террасе, обращенной к морю возле бара, который утром был закрыт ставнями, а теперь стоял открытый всем ветрам. Это был не столько домик, сколько павильон.

Неподалеку, также под большим деревом, смуглая, недурная собой, хоть и слишком полногрудая молодая особа в тяжелом длинном красном наряде из парчи медленно исполняла танец хула под аккомпанемент укелеле, металлической гитары, бас-гитары и странного электрического музыкального инструмента, напоминавшего самоходную арфу. К моему изумлению, из-под королевского одеяния виднелись босые ноги. Далеко в море в розовом свете заходящего солнца дымил большой корабль, направлявшийся в порт Гонолулу.

— Смотрите, пароход! — сказал я спутнице. — А вдруг это знаменитая “Лурлина”, о которой мне тут все рассказывали?

Джилл даже не повернула головы.

— Нет, “Лурлина” приходит по субботам, утром, и это целое событие. Вам надо будет посмотреть. Все катера и катамараны устремляются ей навстречу. Возникает целое столпотворение. Одни катаются на водных лыжах, хвастают своим мастерством, другие ныряют за монетами. Все наперебой кричат: “Алоха”. Глуповато, но весело. — Теперь она посмотрела на корабль. — Тут ожидали военный транспорт, везет солдат на Дальний Восток. Может, это он и есть? — Она лукаво покосилась на меня. — А вы, кажется, смотрели не на корабль, мистер Хелм.

— Ох уж эта хула, — ухмыльнулся я в ответ. — Неужели я не видел до этого, как девицы виляют бедрами? — Возле нас возникла официантка, готовая принять заказ. — Что будете пить, мисс Дарнли? — обратился я к Джилл. — Что сочетается с ромом?

— Снова ром. Два “май тая”, пожалуйста, — попросила она официантку. — Надеюсь, вам понравится, мистер Хелм.

— Если там есть алкоголь, то безусловно, — откликнулся я и как ни в чем не бывало продолжил: — А что это за птицы, как вы думаете? Похожи на голубей, но ведут себя, как воробьи.

Джилл посмотрела на птиц, деловито подбиравших крошки под деревом, и сказала:

— Это и есть голуби. Просто тут имеются два вида — крупные и поменьше. Но вы все-таки посмотрите танец, мистер Хелм. Это настоящая хула, а не шимми, с танцовщицами в травяных юбочках, чего так ждут туристы, приезжающие на острова. Посмотрите, как она работает руками. Правда, прелесть?

— Работает? Чем? Ах, руками! Ну, конечно, прелесть! Она рассмеялась моей маленькой клоунаде, и я тоже рассмеялся. Тему птиц мы оставили так же легко, как и затронули. Главное заключалось в том, что я пытался подать ей условный сигнал насчет птиц морских и сухопутных, но она не обратила на него никакого внимания. Это означало одно из двух: либо она не была тем “внутренним агентом”, о котором говорил Мак, либо она не была готова раскрыть инкогнито. Впрочем, я и не думал, что все пойдет так просто. Я спросил:

— Вы живете на Оаху, мисс Дарнли?

— Если бы жила, то уж не в отеле, — сказала она. — Оаху не такой большой остров, чтобы вечером нельзя было добраться домой, где бы вы ни оказались. Нет, я живу на Хило. Это на острове Гавайя, мы называем его еще Большой остров. Это тот, на котором вулкан. Эти острова все вулканического происхождения, но на нашем он время от времени дает о себе знать. — Она улыбнулась и добавила: — А зовут меня Джилл, мистер Хелм.

— Джилл Дарнли, — сказал я. — Очень мило. А я Мэтт. И давно вы в Гонолулу, Джилл?

— С неделю. Может быть, задержусь еще подольше. А вы, значит, разбираетесь в горных лыжах, мистер Хелм... Мэтт? Я вас правильно поняла?

— Я этого не говорил, но немного разбираюсь. А что?

— Просто если вы умеете кататься на горных лыжах, то у вас не будет особых проблем с серфингом. Надо уметь держать равновесие. Если завтра вы снова подниметесь так же рано, я готова обеспечить вас доской и объяснить, что к чему. Это правда что-то фантастическое. Неземное... Ни на что не похоже... Так что если это вас интересует, то милости прошу...

— С удовольствием, если вы не хотите тем самым просто избавиться от меня до завтрашнего утра.

Она мгновенно разуверила меня в этом, и тут же прибыли напитки.

Хваленый коктейль “май тай” состоял из гигантской порции рома в большом стакане, куда также были положены лед, ломтик ананаса и — кому рассказать — орхидея. Джилл поведала мне, что прежде “май тай” делали из коварного местного напитка под названием окелехао, изготовляемого из корня растения ти. Это же полезное растение давало листья для юбочек танцовщиц. Однако оке, как его сокращенно именовали местные жители, отличался такой буйной силой, что для туристов вместо него использовали ром.

Джилл сообщила мне массу полезных сведений, к тому времени, как мы допили наши коктейли в отеле, а потом добавили еще немного за обедом в ночном клубе Каханамоку, а также посмотрели тамошнее шоу, я сделался, по сути дела, коренным гавайцем. Мы вернулись в “Халекулани” в двенадцатом часу. В холле отеля мы остановились и посмотрели друг на друга. Возникла небольшая, но неловкая пауза.

Я прокашлялся и спросил:

— Ну, как насчет последней, на сон грядущий? Конечно же, я не держу, зато припас нечто американское, и оно вам может понравиться. Мы делаем этот напиток из пшеницы и называем его бурбоном.

— Вы надо мной смеетесь, Мэтт? — улыбнулась Джилл. — Или я говорила как гид?

Я промолчал. Она потупила взор и немного покраснела, что означало обещание. Девочка, умеющая краснеть по заказу, далеко пойдет, если, конечно, не поврет раньше времени.

— Ну что ж, — наконец сказала она. — Разве что чуточку. И быстро.

Мы стали молча подниматься по лестнице, потом она взяла меня под руку — формально, чтобы я ее поддерживал при подъеме. Может быть, ей и правда требовалась поддержка. За вечер мы оба приняли изрядную дозу рома.

Мы остановились у двери моего номера, и Джилл с сонным видом повисла на мне, пока я возился с замком. Обычно я принимаю кое-какие меры предосторожности когда возвращаюсь куда-то, где меня некоторое время не было, но в данном случае предосторожности были ни к чему, поскольку моя спутница буквально заползала мне в карман. Поэтому я решил на сей раз рискнуть. И правильно сделал. Никаких взрывных устройств никаких убийц. В номере было тихо.

Я остался у двери, чтоб снова запереть ее. Джилл прошла через ланаи в спальню. Когда я обернулся к ней, она застыла в ожидании, а потом еще раз ( исключительно ради меня — проделала трюк с волосами медленно откинув их со лба двумя руками.

— Я, честно говоря, больше не хочу пить, Мэтт, ( призналась она, и се руки упали вдоль тела при моем приближении.

— Я так и думал, — сказал я, подойдя к ней вплотную. — Но мне же что-то надо было сказать, верно?

— Наверное. А теперь помоги мне выбраться из этого дурацкого наряда... Только сначала поцелуй меня.

— Ладно.

Я поцеловал ее. Она упала мне в объятья. В смысле техники спектакль получился неплохой. Но в то же время мне стало противно от того, что мы оба изображали страсть, которой не было в помине.

Она слишком увлеклась исполнением своей роли, чтобы, как я, посмотреть на все это со стороны. Она вздохнула, отвернулась и проворно высвободилась из моих объятий, стащила с шеи гирлянду орхидей и бросила ее на ближайший стул. Потом упало на пол это самое муу-муу. Затем она освободилась от сандалий, лифчика и трусиков одним грациозным движением и обернулась ко мне.

Я сделал шаг назад и сказал:

— Отлично, Джилл. Просто здорово. Так и передай Монаху. — Она побледнела, а я резко сказал: — Лучше поскорее оденься, а то простудишься. Учти, я уже большой мальчик и во сне не разговариваю. Совращать можно подростков, а я старик. Просто странно, что Монах решил провести на мякине такого стреляного воробья. Он, видать, не в форме.

Воцарилось молчание. Надо отдать ей должное: она не стала изображать негодование, обиду и так далее. Она и не подумала постараться убедить меня, что понятия не имеет о том, кто такой Монах, и что я совершаю ужасную, роковую ошибку. Она вообще ничего не сказала.

Она только облизнула губы, потом наклонилась, подобрала брошенные вещички и стала снова одеваться. Она не спешила и медленно и как следует застегивала все крючки и пуговицы. Затем она прошла к двери, остановилась и, обернувшись, наконец заговорила:

— Это довольно жестоко, Мэтт. Ты мог бы вполне обойтись без всего этого.

Некоторое время я удивленно смотрел на нее, словно не веря своим ушам. Затем я подошел к ней, взял за руку и толкнул к стене.

— Жестоко, говоришь? — прошипел я, приблизившись к ней вплотную. — А что ты знаешь о жестокости? Ты знаешь, где я был месяц назад? В Европе. Я работал в паре с одной загорелой и симпатичной девицей. Она была очень похожа на тебя. Такая же блондиночка. С такими же голубыми глазками. В таком же белом бикини. И если ты думаешь, что эти совпадения случайны, ты просто не в своем глупеньком уме. Тебя выбрали для этой дикой работы, Джилл, именно потому, что кое-кто считает: агент Эрик имеет слабость к загорелым блондинкам, а поскольку та девушка умерла, то Эрик жаждет поскорее забыться с кем-то на нее похожим. Не надо говорить со мной о жестокости, прелесть. Просто убирайся отсюда, да поскорее.

Какое-то время она стояла и не шевелилась. Потом сказала:

— Извини, Мэтт, я не знала...

— Конечно, откуда тебе знать? Но прежде чем упрекать меня в жестокости, подумай о другом. Я вполне мог сначала использовать тебя, а потом уж вволю посмеяться. В общем, счастливого пути.

Я отпер ключом дверь и распахнул ее перед Джилл, а когда она вышла, снова запер. Когда стих звук ее шагов по коридору, я задал себе вопрос: совершил ли я стратегическую ошибку или сделал гениальный ход.

С одной стороны, Монах может заподозрить неладное в том, что я слишком быстро раскусил его девицу. Но с другой стороны, она и сама неоднократно ошибалась, да и сценарий был такой банальный, что скорее я бы навлек на себя подозрения, если бы принял все за чистую монету. Впрочем, может, так мне и следовало бы поступить и потихоньку набрать компромат на Монаха. Но я пошел по другому пути. Я дал понять, что плевать хочу на Монаха и его агентов, лишь бы они оставили меня в покое.

Я немножко устыдился того, что пустил против Джилл столь мелодраматическое оружие. Я не соврал насчет Клэр — и оттого чувствовал себя особенно неуютно. Опасно играть на струнах собственного сердца. Но с другой стороны, не надо превращать окружающих в твоих врагов без крайней необходимости. Я не знал, являлась ли Джилл нашим “внутренним агентом”, но в секретной деятельности она знала толк — у нее хватало сообразительности, и отваги, и мне вовсе не хотелось, чтобы она возненавидела меня. Когда настанет пора выкладывать карты на стол, это может сыграть существенную роль.

Мне пришлось так резко осадить ее, чтобы это выглядело правдоподобно и убедительно звучало — если в моем номере были микрофоны. Женщина готова простить оскорбление лишь в одном случае: если у обидчика разбито вдребезги сердце. Я решил, что отыграл сцену удачно и имею право собой гордиться. Хелм — человек-компьютер, не подверженный ни голосу чувств, ни сексуальному влечению. И умен как дьявол. А то, что у меня стало скверно во рту, конечно же, объяснялось слишком большим количеством выпитого.

Пока я вел сам с собой такую беседу, зазвонил телефон. Я подошел и взял трубку. Голос женский, но это не Джилл. Только позже я понял, кто это.

— Это мистер Хелм?

— Это мистер Хелм, — подтвердил я.

— Говорит Изобел... Изобел Маклейн. — Голос звучал неуверенно. — Номер шестнадцать тире два. На первом этаже шестнадцатого коттеджа, возле теннисного корта. Не могли бы вы... не могли бы вы прийти прямо сейчас. Дверь будет не заперта... Приходите поскорее. Пожалуйста.

Я начал было что-то говорить, но связь прервалась.

Глава 6

Я проверил патроны в короткоствольном пятизарядном револьвере 38-го калибра, который мне выдали в Вашингтоне, а также проверил запасные патроны в хитрой маленькой обоймочке. Она предназначена для полицейских, и в ней шесть патронов. Полицейские стреляют шесть раз. Но мне никогда не требовалось такое огромное количество боеприпасов. Впрочем, я не полицейский.

Я вынул из кармана нож и удостоверился, что в случае необходимости он откроется легко и без помех. Он выглядел почти как самый обычный нож, может, чуть побольше, но у него есть свои особенности. Например, занимая рабочее положение, лезвие фиксируется, а потому нет опасности, что когда он заденет кость, то сложится и порежет тебе пальцы. Я проверил, надел ли я свой новый ремень — у него тоже имелись кое-какие приспособления, а затем я сунул в карман особую “аптечку”.

Может показаться, что я слишком уж тщательно готовился к визиту, но я с подозрением отношусь к отчаянным телефонным звонкам среди ночи от перепуганных женщин.

Уже уходя, я обернулся и обратил внимание на гирлянду из орхидей, которую носила Джилл. Она по-прежнему лежала на стуле. Я подобрал орхидеи, размышляя, как бы их ей вернуть, но решил, что такое проявление заботы о ее собственности покажется ей подозрительным. Слишком уж мрачным и раздражительным субъектом я ей запомнился. К тому же на острове орхидей было хоть отбавляй. Если захочет, то найдет себе новую гирлянду. Я скорчил рожу орхидеям и отправил их в мусорную корзину, потом выключил свет и вышел из номера.

Дальше по коридору я увидел наружную лестницу. Я стал по ней спускаться, сунув руку в карман пиджака и сжимая рукоятку револьвера. Оказавшись в потемках сада, я вытащил револьвер.

Лучшего места для грязной работы ночью трудно было придумать. Кое-где стояли фонари, но их свет плохо проникал через густую листву. Тропинка превратилась в тоннель между гигантских папоротников и пальм, не говоря уже о таких диковинках, как райские деревья с цветами, похожими на сверкающих птиц. Разумеется, я не мог бы понять, что это за деревья — в такой-то тьме! — но днем, возвращаясь с пляжа, я все как следует разглядел. Кроме того, тогда же я приметил и указанный корт, скрывавшийся в зелени, где играли не в теннис, а в какую-то пародию на него сильно увеличенными пинг-понговыми ракетками. Никогда не знаешь, когда может пригодиться хорошее знание местной географии.

На корте сейчас не было ни души. В темноте зонтики над столиками для зрителей походили на гигантские грибы-поганки. В ближайшем к корту домике свет не горел, зато горел фонарь снаружи, и в его свете мне удалось прочитать на одной из дверей цифры “1б — 2”. Двинувшись туда, я задел ногой какой-то предмет, который отлетел по дорожке с легким шорохом. Я нагнулся, поднял темные очки, показавшиеся мне знакомыми.Они были в целости и сохранности. Интересно, можно ли сказать то же самое об их хозяйке?

Дверь представляла собой хрупкое сооружение — вместо сплошных досок были рейки с зазорами для вентиляции. Когда я повернул ручку, дверь бесшумно отворилась, и я оказался в темном ланаи, очень похожем на мой собственный. На стенах были полосы света от дверей и опущенных жалюзи. Дальше был вход в спальню. Там было темно.

Я и так сильно рисковал, появившись здесь, а потому можно было рискнуть еще немного и продолжить осмотр помещения. Если бы я действительно захотел избежать ловушки, я бы остался у себя в номере. Можно немало узнать о людях по тем ловушкам, которые они тебе устраивают — если, конечно, удается выжить в эксперименте.

Я двинулся в темноту и споткнулся обо что-то мягкое на полу. Зажегся свет, и голос Изобел Маклейн произнес:

— Спасибо, мистер Хелм, что вы так быстро откликнулись на мой звонок.

Я обернулся на голос. Изобел Маклейн сидела на одной из больших кроватей у стены слева. Она была не вооружена и не одета — если не считать одеждой легкую ночную рубашку цвета кофе с молоком, отчего по контрасту кожа кажется особенно белой. У нее были неплохие плечи. Это было приятной частью сцены.

Неприятная заключалась в том, что она прикладывала к голове полотенце. И на полотенце, и на ее руке алела кровь. Волосы с этого бока были спутаны. Лицо ее блестело, и она морщилась от боли.

— Нет, мистер Хелм, — запальчиво выговорила она, словно я успел что-то сказать, — я не упала спьяну и не набила шишку. Посмотрите на комнату.

Я так и сделал. В ней царил разгром. Двери были распахнуты настежь, равно как и дверцы шкафов. По всей комнате валялись разные предметы женского туалета. У моих ног лежало мятой кучкой то черное платье, в котором Изобел Маклейн красовалась на приеме. Его-то я и задел в темноте. С тех пор как я его видел в последний раз, оно сильно запылилось и испачкалось кровью. Рядом с платьем валялась сумочка. Дальше, возле ванной, были разбросаны туфли, чулки и предметы нижнего белья.

Я не мог не отметить, что сегодня ночью женщинам в Гонолулу было очень трудно заставить себя оставаться одетыми. По крайней мере, мой опыт тому был порукой. Что ж, возможно, не последнюю роль играл здешний климат. Риск схватить воспаление легких был минимален.

Обернувшись к кровати и Изобел Маклейн, я спросил, подавая ей подобранные мною очки:

— Это не вы их обронили? Кажется, с ними все в порядке. — Положив их на столик, я осведомился: — Что же произошло, миссис Маклейн?

— Двое мужчин, — пробормотала она. — Один, наверное, прятался в кустах, поджидал моего прихода. Он, похоже, ударил меня по голове, пока я стояла у двери и искала в сумочке ключ. Я говорю “похоже”, потому что точно не знаю, что произошло. Я вдруг упала на четвереньки, голову пронзила острая боль, и что-то теплое потекло по шее. Самое глупое во всем этом, что первой мыслью было: как жаль, что я порвала чулки о бетонные плиты — я почувствовала, как они поехали. И еще я подумала, что у меня нелепый, неприличный вид. Это нормальная реакция, мистер Хелм?

На это я только пожал плечами.

— Я давно не носил нейлоновых чулок, мэм, — и не задавался мыслью о том, достойно или недостойно выгляжу.

Она тихо рассмеялась и поморщилась.

— Не надо меня смешить. От этого голове больно. Ну вот, а не успела я прийти в себя, как увидела рядом человека, и я так испугалась, что он меня еще раз ударит, что притворилась, что потеряла сознание. Он же втащил меня сюда и сказал своему напарнику поскорее все заканчивать и не тратить время на то, чтобы запихать все обратно. Потом я услышала, как второй, сказал: “Все без толку, стерва нас перехитрила, нет никаких улик ее связи с Хелмом, хотя их и видели вместе”. Вернее, он сказал: “видели, как они осуществили контакт”. Разве мы с вами осуществили контакт, мистер Хелм?

— Мне про это ничего не известно. Во всяком случае, в официальном смысле слова. Но со стороны это вполне могло кому-то показаться.

— Когда у меня не будет так болеть голова, вы мне подробнее расскажете про то, как осуществляются контакты, — сказала она. — Короче, вскоре они ушли. Когда я поняла, что они не собираются возвращаться, то кое-как сняла с себя все это, переоделась в ночную рубашку и позвонила вам. — Она выдавила из себя улыбку. — В конце концов, нельзя же принимать у себя Джентльмена в грязном платье и порванных чулках.

— Может быть, — ухмыльнулся я. — Но и больная голова у вас неплохо соображает. Почему вы позвали меня, а не, скажем, полицию?

— А что может полиция? Только создать всем неприятности, в том числе и мне! Я приехала в Гонолулу, мистер Хелм, немного отдохнуть и развеяться, а не отвечать на глупые вопросы подозрительных полицейских. Меня, кажется, не ограбили, и полиция не может вернуть мне то, чего я не теряла. Но я понесла определенный ущерб. Я позвала вас, потому что слышала, как эти люди упоминали ваше имя. Я решила, что, может, вам не захочется, чтобы я пересказывала этот разговор властям.

Я пристально посмотрел на нее. Я впервые видел ее без темных очков. В ее серых глазах было легкое лукавство. Оно как-то не подходило женщине, которая произнесла только что эту реплику. Даже если бы она не держала у головы полотенце.

— Это называется шантаж, миссис Маклейн, — сказал я, проверяя ее на прочность.

На сей раз она улыбнулась гораздо отчетливей.

— Разумеется, мистер Хелм. А чего еще вы ожидали?

— Что вам угодно? Она тихо рассмеялась.

— Во-первых, мой дорогой, я хочу, чтобы вы ликвидировали этот погром, раз уж вы косвенно к нему причастны. Во-вторых, я хочу, чтобы вы осмотрели шишку на моей голове и сказали, нужен ли мне доктор. А если нужен, то отвезите меня к такому, который умел бы держать язык за зубами.

— А в чем дело?

— В том, что я приехала на Гавайи вовсе не для того, чтобы обо мне трубили во все трубы. Мой муж живот надорвет со смеху. Он скажет, что так мне и надо: нечего отдыхать одной.

Доводы показались мне слабоватыми, на я не стал спорить. Вместо этого я спросил:

— Почему вы уверены, что я смогу найти вам доктора, умеющего держать язык за зубами?

Она поглядела на мой револьвер и сказала:

— Потому что человек, который разгуливает с подобными игрушками, обычно умеет неплохо ориентироваться в этом мире.

— Больше вам ничего от меня не надо? — спросил я, убирая револьвер в карман.

— По-моему, вы вращаетесь в дурном обществе, — улыбнулась она. — Вы думаете, что я потребую от вас денег?

— Кое-кто пробовал это. И многое другое.

— Но я не сомневаюсь, что вы устраивали вымогателю очень нелегкую жизнь. Такой уж у вас вид. Но, по-моему, я не прошу ничего сверхъестественного, ведь, судя по всему, меня удостоили этим визитом, а может, лучше сказать, налетом, именно из-за вас. — Она нахмурилась и продолжала: — Я, со своей стороны, постараюсь не совать нос в ваши дела. По крайней мере, в ближайшее время. Здравый смысл подсказывает мне не задавать лишних вопросов человеку с таким большим, и наверное, и заряженным пистолетом. Но может, вы все-таки поделитесь со мной кое-какой информацией? Например, каждая ли дама, с которой вы коротко общаетесь на коктейле, привлекает к себе подобное внимание третьих лиц? Если это так, то на вашу репутацию светского человека может упасть тень.

— Боюсь, вам просто не повезло, — сказал я. — Похоже, кое-кто пришел к неверным выводам.

— Ясно. Знаете ли вы, мистер Хелм, человека по имени Лоуренс Рат?

— Если и знаю, то под каким-то другим именем. А в чем дело?

— Я сказала вам, что в налете участвовало двое. Теперь мне кажется, что был и третий. В баре или коктейль-холле, назовите как угодно, ко мне подошел некто и постарался завязать знакомство. Он очень настоятельно пытался угостить меня выпивкой. Тогда я решила, что ему это нужно по обычным мотивам. Я сочла, что он ведет себя слишком уж прямолинейно, мне стало скучно, и я его покинула. Теперь я думаю: а может, он просто хотел не дать мне вернуться к себе, пока у меня шел обыск? — Она пристально посмотрела на меня. — Вы уверены, что не знаете этого человека? У него необычная наружность. Плечищи как у гориллы, а лицо как у падшего ангела.

Что ж, Монах, выходит, решил напомнить миру о себе не только по телефону. Он вышел на сцену собственной персоной.

— Описание поэтическое, мэм, — отозвался я, — но оно не очень-то помогает. Как мне кажется, среди моих знакомых нет ангелов — ни небесных, ни падших. Вот гориллы — это другое дело.

— Вы сказали много слов, мистер Хелм, — отозвалась Изобел Маклейн, — но ни разу не сказали “нет”. Вы явно знаете этого человека. — Она пожала плечами. — Ну ладно. Приберите тут так, чтобы я могла лечь спать, а утром горничную не хватил удар.

Я подошел к кровати со словами:

— Сначала я посмотрю, что у вас с головой. Кстати, вы не заметили, как выглядели те двое?

— Переоцениваете мою храбрость. Я зажмурилась и, как могла, разыгрывала из себя бездыханное тело.

— Виноват, — сказал я, наклоняясь и раздвигая волосы у нее над ухом. Я не знал, можно ли верить в рассказанную ею историю, но кровь была настоящая.

— У вас небольшая рана, примерно в четверть дюйма, — сообщил я пострадавшей.

— Правда? Судя по количеству крови, я решила, что мне пробили череп.

— При ранениях головы всегда бывает много крови. Вряд ли вам необходим доктор. Рана слишком маленькая, чтобы ее зашивать. Правда, я не знаю, что там, внутри. У вас вполне может быть или сотрясение мозга, или травма черепа.

— Но если бы было что-то серьезное, разве я не потеряла бы сознание?

— Вовсе не обязательно.

— Значит, на моем месте вы бы не стали обращаться к доктору?

— Вопрос некорректен, — отозвался я. — О своем черепе я уже знаю, что он достаточно прочен.

— Тогда, пожалуй, денек я просто проведу спокойно, а потом, если у меня вдруг начнет двоиться в глазах, кружиться голова или отнимется речь, мы навестим доктора. А пока принесите мне губку: я хочу смыть всю эту кровь. Кое-что я уже смыла, но у меня просто не было сил довести дело до конца. И дайте мне выпить. Там, на туалетном столике есть скотч.

— Пить не надо, — отрезал я. — Если есть подозрение на сотрясение мозга, лучше не рисковать.

— Мистер Хелм, — не без раздражения отозвалась она. — Если бы мне потребовалась настоящая медицинская консультация, я бы обратилась к врачу-профессионалу. Так что будьте послушным мальчиком и дайте мне выпить, а если от этого у меня мозги окажутся набекрень, я постараюсь не забыть, что вы мне пить не советовали. Договорились?

— Да, мэм, — кивнул головой я.

— И принесите мне мое снотворное. Я хочу, чтобы все было под рукой. Таблетки в аптечке в ванной.

— О чем речь, — сказал я, — это ваша жизнь, миссис Маклейн. Если вы настаиваете, чтобы она сегодня окончилась, какое я имею право становиться вам поперек дороги.

— Что вы хотите этим сказать?

— Многие отправлялись на тот свет, смешивая алкоголь с барбитуратами. Ну, а если еще добавить шишку на голове, то результаты могут оказаться фантастическими. Где, вы говорите, снотворное?

— Господи, — вздохнула она. — Вы просто кладезь полезных сведений. Ладно, обойдусь скотчем. Льда не надо. Плесните немножко воды. Скажите мне, мистер Хелм, кто вы? Человек с пистолетом может быть либо преступником, либо полицейским, либо секретным агентом. Так кто же вы?

— Разве я не могу просто быть человеком с револьвером? Нет? Ладно. Тогда я секретный агент.

— Как легко вы признались. Ну, а чей вы агент?

— Разумеется, американского правительства. Неужели, по-вашему, я бы признался, что работаю на русских или китайцев, даже если бы это так и было?

— Если вы говорите правду — это не значит, что я вам верю — означает ли, что те люди как раз работают на русских или китайцев?

— Это вполне возможно, — коротко отозвался я, решив, что сейчас не время и не место для длительных объяснений. Мне показалось, что она из тех, кого можно заинтриговать, напустив туману, а потому я продолжал так: — Боюсь, это все, что я могу пока вам сообщить, миссис Маклейн.

— Ясно, — сказала она, пожимая своими красивыми плечами. — Что-то вы не торопитесь с выпивкой. А, спасибо. — Я подал ей стакан, а когда вернулся из ванной с губкой, он был уже наполовину пуст. Я смыл кровь с ее пальцев, а также с лица и шеи. Почти все это время она держала глаза закрытыми, но в один момент вдруг открыла их и спросила не без злорадства в голосе:

— Ну, как вы себя чувствуете, мистер Хелм? ( Я не стал делать вид, что не понял подтекста.

— Огорчен, — сказал я. — Как джентльмен, я не могу воспользоваться затруднительным положением дамы с сотрясением мозга. Но вы могли бы выбрать рубашку поскромнее, мэм.

— Неплохо сказано, — усмехнулась она. — Я казалась себе такой малопривлекательной, но вы вселили в меня надежду. Ну, а теперь попробуйте немного прибрать б комнате. Вы были женаты?

— Был, — сказал я.

— Это видно. В таком случае вам не составит труда положить мои вещи так, чтобы я потом могла в них разобраться. Вы ведь знаете, как женщины любят свои тряпки. А завтра вы пригласите меня на ланч и расскажете все о себе и вашем тайном мире. Мы можем отправиться в “Ройал Гавайен”. Да, пожалуй, там лучше всего. В этом месте бывает роскошная публика, выставляющаяся напоказ друг перед другом. Я и в мыслях не держу, чтобы вы ставили под удар ваши истинные цели. Просто я хочу, чтобы на мои настырные вопросы вы давали восхитительно лживые ответы. А затем мы выберем, где пообедать. Договорились, мистер Хелм?

— Бросьте, — буркнул я. — Вы не настолько юны, чтобы не понимать, что к чему...

— Увы, это правда, хотя и не очень радостно ее сознавать, — отозвалась Изобел Маклейн с медленной улыбкой. — И опять же, я не настолько юна, чтобы не понимать: продолжение наших отношений может поставить меня в положение еще более затруднительное, чем это. Насколько я понимаю, вы об этом хотели мне напомнить?

— Да.

— Мистер Хелм, я вполне отдаю себе в этом отчет. И это меня даже вдохновляет. Все то время, что нахожусь в Гонолулу, я помираю от скуки. Если есть что-то более утомительное, чем отдыхающие, разгуливающие в глупых пляжных костюмах, так это туристы, щеголяющие в идиотских национальных нарядах. На большинстве курортов вас ожидает одна из этих приятных перспектив. Здесь же они соединились. В общем, всю эту неделю я чахла от тоски, а потом случилось удивительное. У меня раскалывается голова, мой номер превращен Бог знает во что, я порвала пару новых нейлоновых чулок, закапала кровью дорогое платье, но скуку как ветром сдуло. Итак, завтра вы берете меня на ланч, мистер Хелм. И пожалуйста, захватите ваше оружие. Мне никогда не приходилось есть в ресторане с человеком, у которого имеется при себе пистолет. А теперь, пожалуйста, дайте мне еще выпить, приберите это крысиное гнездо и идите, а я лягу спать.

— Слушаюсь, мэм. Я принялся за работу, а она смотрела на меня с задумчивостью фермера, который купил лошадь и теперь пытается понять, не прогадал ли. Кто бы она ни была, мне она понравилась. Если, как она намекала, она была пьющая светская женщина, ищущая острых ощущений, следовало признать, что у нее с избытком хватило отваги вынести сегодняшнее приключение и продолжить знакомство, понимая, что оно вполне может привести к повторению подобных сцен.

А если же она просто притворялась, то, по крайней мере, актриса из нее получилась хорошая. Так или иначе, если дать ей волю, то мне не придется страдать от одиночества.

Впрочем, и до ее появления я не чувствовал себя обойденным вниманием на этом острове.

Глава 7

Утром я отправился на пляж искупаться. Я решил, что в критических ситуациях имеет смысл создавать у окружающих впечатление, что ты человек привычки. Это порой усыпляет бдительность даже самых бдительных. Кроме того, мне было интересно, появится ли Джилл после всего случившегося между нами. Я не стал заключать с собой пари по этому поводу, поскольку решение принимала не она, а Монах, а я понятия не имел, насколько хитрым и непредсказуемым он может быть.

Было ясное, тропическое утро — небо над восточной частью Вайкики, над горами вулканического происхождения стало светлеть. Но сегодня мне не пришлось наслаждаться восходом одному. Неподалеку от меня двух хорошеньких заспанных кис в бикини развлекали бодрые молодые люди. На ребятах были брюки хаки, обрезанные так, что получились шорты. Я решил, что ребята приплыли на том военном транспорте, который мы видели вчера, и удивился скорости, с которой они установили дипломатические отношения с местными красотками.

Когда я храбро ринулся в прохладную воду, компания не обратила на меня никакого внимания. Потом я долго вытирался, сидя на волнорезе и глядя в океанские дали. Меня еще раз удивило отсутствие оживленного судоходства. У берегов Америки, например, в такую погоду сновало бы несметное множество катеров, шлюпок, яхт, пароходов — в любое время дня и ночи. Здесь же, неподалеку от главного порта Гавайских островов, я приметил в отдалении лишь одно грузовое судно.

Не видно было и туристских катеров. Лишь в отдалении я приметил пару катамаранов, на каковых обычно катали гостей приморских отелей. Что за странная необитаемость здешних водных пространств. Впрочем, возможно, они таили в себе опасности для мелких судов, о которых я просто не знал.

— Ах, вот ты где! — услышал я голос Джилл. — А я-то решила, что ты вообще не придешь.

Я поднял голову. Сегодня на ней был новый купальный костюм, если это вообще можно назвать костюмом. Субъект, изобретший голубую клетку для хлопчатобумажной ткани, заплакал бы горькими слезами, если бы увидел, во что Джилл превратила сей символ скромности и чистоты. Доска, впрочем, была вчерашняя.

— А, ты опять тут, Сексуалочка? А я-то думал, ты вчера отправилась прямым ходом к Большому Брату и попросила отыскать для тебя кого-нибудь полегче для совращения.

Джилл покраснела.

— Я... захватила еще одну доску, — сказала она после секундного замешательства.

— Господи, да ты оптимистка! — воскликнул я. — Если я не доверял тебе на суше, почему ты считаешь, что я изменю свое отношение в воде, где глубина сорок футов?

— Не так уж там глубоко, — буркнула она. — Погоди, я сейчас избавлюсь от этой... — Она двинулась к воде, но тут же оглянулась. Вид у нее был неловкий, и ее ноша сильно мешала: — Пожалуйста, Мэтт, не надо сердиться. Я же просто выполняю приказ.

— Именно это и говорил комендант Освенцима, зажигая по утрам печи крематория. — Я вздохнул и поднялся. — Ладно, где там твоя доска? Ты небось так ее обработала, что она либо взлетит со мной на воздух, либо утянет в пучину?

Молодые люди, увидев, что я собираюсь заниматься серфингом, резко переменили свое мнение обо мне и причем в лучшую сторону. Они так долго и пристально смотрели на меня, что их красавицам это явно пришлось не по нраву. Тем временем я стал учиться стоять на доске, пока на мелком месте. Несмотря на то, что Джилл помогала мне, это оказалось не самым простым занятием в мире. После того как я три раза плюхнулся в воду, она сказала, что я усвоил основы, улеглась на свою доску и стала демонстрировать мне технику гребли. Она пояснила, что вообще-то можно грести, стоя на коленях, но с этим лучше погодить, пока я как следует не научусь держать баланс.

Учиться оказалось тяжело. Только выбраться подальше на глубину и то оказалось непросто, а уж правильно ловить волну, даже под постоянным присмотром Джилл, долго представлялось занятием безнадежным. Я уже много лет не пытался освоить новый вид спорта и позабыл, как неуклюже выглядит человек с хорошей координацией движений, когда он начинает учиться.

Затем появилась действительно большая волна с белыми гребешками, и Джилл пихнула меня, велев встать и работать. Мне удалось выпрямиться и не потерять равновесия, и вдруг я понял, что у меня кое-что получается. Я испытал удивительное ощущение, когда несся к берегу на огромной волне, удерживаясь на узкой досочке, а волна сердито урчала у меня за спиной. Я понял, что это может стать привычкой, как горные лыжи или гоночные автомобили.

Я проехал весь положенный мне путь, а затем плюхнулся в воду и погреб обратно, туда, где поджидала меня Джилл, сидя на своей доске.

— Неплохо, — похвалила она. — А ну-ка, еще разочек. Но теперь попробуй немножко порулить. Откинься чуть назад и попробуй направить доску в том направлении, в каком тебе хочется. На действительно больших волнах ты не сможешь кататься просто так, не управляя доской. Надо уметь уходить от гребня... Мэтт!

— Да?

— А кто эта фригидная брюнетка? С которой ты любезничал на коктейле?

— С чего это ты взяла, что она фригидная?

— Виновата! Прости, что опошлила твою мечту. Надеюсь, ты неплохо провел время у нее в номере?

— В тебе говорит ревность, потому что я выставил тебя вчера за дверь. Но я устал не только от загорелых блондинок. Я устал от блондинок, которые за мной шпионят.

— Мне тебя жаль, — холодно ответила она. — Очень жаль. Но ничем помочь не могу. Обратись за помощью в Вашингтон. И кстати, ты не ответил на мой вопрос.

— Если она не просто миссис Кеннет Маклейн из Вашингтона, но кто-то еще, мне про это ничего не известно.

— Может, она и миссис Кеннет Маклейн, но не из Вашингтона. Это мы проверили. И еще она очень тобой интересовалась. До твоего появления.

Я немного подумал и сказал:

— Спасибо за подсказку. То-то мне показалось, что она слишком уж хороша, чтобы это было правдой. Вот, значит, почему Монах решил устроить у нее в номере обыск. А я-то все никак не мог взять в толк, с какой стати. Впрочем, ты вполне можешь все выдумать.

— Разумеется, — улыбнулась она.

— Кто бы она ни была, передай своим, что бить людей по голове револьвером или пистолетом — дурной тон, не говоря уж о том, что это вредно для оружия. Существует масса способов вывести человека из игры.

— Как ты догадался, что это ствол?

— От дубинки были бы другие следы. Ты уверена, что она наводила обо мне справки? До моего приезда?

— Вполне, — сказала Джилл, глядя мимо меня. — Приготовься. Ну-ка, попробуй поймать эту волну сам. Когда я скажу “море”, греби изо всех сил... Море!

Я почувствовал, как меня поднимает волна, и отчаянно заработал обеими руками. Доска стала планировать, затем нос ее зарылся в воду, задний конец поднялся, и я полетел в воду. На меня обрушилась добрая половина Тихого океана. Я кое-как выбрался на поверхность, ухватился за доску и двинулся к Джилл. Когда я доплыл до нее, она не смеялась, но это вовсе не означало, что она не смеялась раньше.

— Ты слишком резко наклонился вперед, вот доска и поехала. Ты не устал? Ты катаешься уже больше часа.

— Дай-ка я попробую еще разок, чтобы понять, овладел я техникой или нет. — Я посмотрел в чистую воду. До дна было футов шесть. Коралл казался коричневым и живым — ничего общего с теми яркими чистыми кораллами, которые можно встретить в магазинах. Я сказал: — Надеюсь, тут нет акул. А то в Калифорнии они бывают — по крайней мере, я читал в газетах.

— Время от времени появляются сообщения, что кто-то видел акулу. Обычно это истеричные туристки.

— Я знаю этих истеричных туристок с откушенными руками и ногами. Вот до чего доводит их страсть к преувеличениям.

Джилл расхохоталась, и мы стали поджидать большую волну, тихо покачиваясь на мелких, так далеко от берега, что, казалось, мы были посреди Тихого океана.

Я никогда не заплывал так далеко от берега — я имею в виду, сам, без лодки, но теперь я исполнился уверенности в себе и своей доске. Мне пришло в голову, что в последние месяцы я немало поплавал в разных частях света с разными спутницами, многих из которых уже нет в живых. Думать об этом было грустно, и я попытался выбросить печальные мысли из головы.

Уже взошло солнце, и вода сразу показалась теплее и приятнее. Пляж стал наполняться купальщиками. Парочка лодок отчалила от берега. Лодки направились в открытое море. Затем обе поймали волну, и их понесло в нашу сторону. Одна неудачно повернулась боком и опрокинулась, но ее пассажиры — двое подростков — легко вернули ее в нормальное положение и, весело хохоча, стали карабкаться в нее.

Я развернул доску, надеясь поймать ту же самую волну, но, не доходя до нас, она выдохлась, и мы потеряли к ней интерес. Подпрыгивая на волнах, мимо пролетел лыжник, которого тащил на тросе глиссер с огромным подвесным мотором. Мне показалось совершенно излишним привлекать такие мощности, чтобы тебя носило по океану, когда можно и так кататься на волнах.

— Мэтт! — услышал я голос Джилл.

— Да?

— Ты действительно так думаешь?

— О чем?

— О том, что ты там ляпнул в Вашингтоне. Насчет нас и Азии...

Некоторое время я смотрел на нее не без раздражения. Она ехала верхом на своей красной доске, как на лошади, видно, чувствуя себя так же уютно, как ковбой в седле. Ее светлые пряди прилипли к спине, а ее стройное, почти совсем нагое тело манило своей загорелой влажностью. Меня раздражало, что ее слова нарушили то приятное утреннее состояние, в которое я успел погрузиться. Я даже испытал искушение немного подыграть ей, чтобы сохранить наши приятные отношения, но я не стал рисковать: это могло бы только вызвать лишние подозрения.

— Жаль, очень жаль, детка, — сказал я сурово. — Мы вполне могли бы неплохо провести время, даже при исполнении обязанностей. Может, рано или поздно жизнь научит тебя не торопиться. Увидимся на берегу.

Я улегся на доску и двинулся к берегу. Она окликнула меня, но я продолжал грести. Вскоре я услышал всплески от ее гребков, и красная доска стала обгонять меня. Да, она неплохо умела управлять этой штуковиной.

— Мэтт! — крикнула она, оказавшись рядом. — Погоди... Я не хотела...

Я перестал грести. Мы дрейфовали к берегу, замедляя ход.

— У тебя, небось, встроен где-то в этой бальзе магнитофон, — мрачно предположил я.

— Это не бальза, а полиуретан, — поправила она. — А магнитофона там нет.

— Так или иначе, отчет может получиться неплохой. После настойчивых расспросов объект был вынужден признать, что действительно высказывал приписываемые ему суждения политического характера. Он заявил... кавычки... — Я покачал головой. — Киса, неужели, по-твоему, я настолько глуп, чтобы два раза так ошибаться? Ладно, один раз я дал маху. Дал легкомысленный ответ на то, что мне показалось легкомысленным вопросом. Не исключено, что тогда я был слишком пьян, чтобы вовремя понять, что к чему. Но теперь-то я трезв как стеклышко и сильно поумнел насчет неосмотрительных заявлений. Отныне всякий, кто желает действительно выяснить, что я думаю по тому или иному политическому вопросу, должен будет сделать это с помощью пентотала или скополамина, причем в больших дозах. Ну, что: я ясно выразился?

— Мэтт!

— Что же касается лично тебя, киса, — перебил я ее, — то я понимаю: тебе поручено приглядывать за мной, и по возможности пролезть ко мне в доверие. Я не имел против тебя ничего такого. Напротив, вчера я даже дал тебе шанс. Я бы мог сделать так, чтобы ты опростоволосилась полностью, а не наполовину. Что же я получаю взамен? Маленькая провокаторша из кожи вон лез чтобы заставить меня опять ляпнуть что-нибудь компрометирующее...

— Ты ошибаешься, — сказала Джилл, облизывая губы. — Я спросила потому, что... просто хотела знать. Потому что я сама думаю точно так же, как и ты...

— Ну, какая прелесть! — я бросил на нее ледяной взгляд. — Значит, мы родственные души? В политическом отношении? Милая, этот трюк так же стар, как и фокус “помогите-мне-пожалуйста-снять-платье”, прием, которым ты пыталась одолеть меня вчера. Лучше посоветуй Монаху нанять нового сценариста. А то этот сценарий протух. — Я ударил по воде руками, как веслами. — Пока, Джилл. Спасибо за урок. Ты неплохой агент — по обучению серфингу.

— Мэтт, подожди! — воскликнула она. — Я хотела тебе сказать о птицах... О морских птицах... Ну что ж, наконец-то она отважилась...

Глава 8

Я развернул доску — а это на самом деле не так легко, как кажется, потому как у нее есть нечто вроде хвоста, чтобы двигаться прямо. Но я все-таки развернулся и стал грести назад, к Джилл, сидевшей верхом на своей доске и с неудовольствием поглядывавшей на меня.

— Черт бы тебя побрал, — буркнула она. — Я вовсе не хотела...

— Хотела — не хотела — какое дело! — фыркнул я. — Лучше немного поверни голову, когда говоришь. А то за нами явно следят с берега. Если просто в бинокль, не страшно, но если в телескоп, то можно догадаться, о чем мы говорим, по губам даже с такого расстояния. Ты уверена, что доски чистые, без фокусов?

— Ну да. Я проверяла. Я же знала, что, может, придется раскрыться.

— Раскрывайся.

— На островах мало морских птиц, — сухо произнесла Джилл.

— Это так, зато всех прочих хоть отбавляй. Она вздохнула и сказала:

— Я не хотела так рано раскрываться. Чем больше разговоров, тем больше риска. Почему ты был такой противный — и вчера, и сегодня? Ты же знал, что рано или поздно с тобой кто-то попытается установить контакт. Ты мог предположить, что это буду я. Между прочим, я ухватилась за задание обеими руками. Мне хотелось как можно скорее установить с тобой связь. Но ты из кожи вон лез, чтобы этому помешать. Но почему?

— Среди прочего, заставить тебя решиться пойти на контакт, если ты за нас, — грубо отозвался я. — Или избавиться от тебя, если это не так.

— Мне не нравится, как ты ведешь себя, — буркнула Джилл. — Моя договоренность с Вашингтоном вовсе...

— Не смотри на берег! — предупредил я. — И вообще, кто ты такая, чтобы договариваться за счет всех нас, Джилл? Из-за тебя один уже поплатился жизнью — слишком уж ты осторожничала. Лично я не собираюсь последовать за ним — если, конечно, это будет зависеть от меня.

— Это нечестно? — воскликнула она. — Я вовсе ни при чем, что Нагуки...

— Нагуки сыграл роль громоотвода для твоего амбара, солнышко. Он принял удар молнии, предназначавшийся для тебя. Лично я плохой проводник электричества и осваивать эту роль не собираюсь. Ну, а вчера я намекнул тебе про птиц. Ты не отозвалась, а потому нечего жаловаться на холодный прием. — Она попыталась что-то возразить, но я быстро покачал головой. — Хватил, мы не можем тут дискутировать весь день. Быстро говори: что ты успела узнать? Что затеял Монах?

— Пока не знаю.

— Очень ценные сведения. Что же ты вообще знаешь?

— Не надо говорить таким тоном, — огрызнулась Джилл. — Кто ты такой, чтобы меня критиковать? Ты не жил тут, боясь ежеминутно, что тебя вычислили и... — она зябко повела плечами. — Ты не знаешь, что за человек Монах, на что он способен.

Не время было начинать дискуссию насчет того, кто лучше разбирается в повадках Монаха. Вместо этого я сказал:

— Полотенце у меня осталось на берегу, и я не могу одолжить его тебе, солнышко, чтобы было куда поплакаться. Но возьми себя в руки, вытри нос пальцем и расскажи мне, что же все-таки тебе известно. Если вообще тебе известно хоть что-то.

— Какой ты неимоверный нахал... — Она осеклась. Я улыбнулся ей, после чего она неохотно, но рассмеялась. Я был рад такому повороту. Я уже начал было думать, что ошибся, когда решил, что она обладает достаточным количеством отваги и интеллекта, чтобы на нее стоило обращать внимание. Вступать в поединок с Монахом и созданной им тут организацией, имея на своей стороне лишь наивную дебютанточку, было перспективой, прямо скажем, малопривлекательной. Но она рассмеялась, а стало быть, еще не все было потеряно. — Хорошо, Мэтт, — пробормотала она, — я поняла упрек. Только не надо ставить мне в вину то, что я немного перепугалась. Просто я впервые сталкиваюсь с чем-то подобным.

— Не надейся по-пустому, — сказал я. — Тебе будет страшно и во второй, и в двадцать второй раз. Просто ты позже поймешь, что от страха не умирают.

Она скорчила мне гримаску и сказала:

— Вот спасибо! Вот утешил! Ну ладно, что тебе надо знать?

— Начнем с политики. Как это в нее вписывается?

— В каком смысле?

— Какая связь между твоими политическими убеждениями и тем, что ты стала работать на нас, точнее, на Монаха? А потом, как получилось, что ты стала докладывать обо всем в Вашингтон? Ты действительно недовольна тем, что происходит в Азии?

— Ну да, конечно, недовольна, а ты разве нет? Потому-то я и появилась у Монаха. Он обещал, что попробует что-то сделать. Положить конец тем безобразиям, что мы творим в этой несчастной...

— Сойди с трибуны, киса, — вздохнул я. — Не надо играть на струнах моего сердца. Кто это “мы”?

— Ну, те, кого он завербовал в последнее время. Мэтт...

— Сколько вас?

— Точно не знаю. Человек пять-шесть. Но ты знаешь, как это делается. Мы почти не сталкиваемся друг с другом. Я знаю только тех, кого предложила сама. Монах попросил меня назвать несколько имен...

— Они все такие же юные, как и ты? Полные идиотских идей?

— Да, конечно, но... — Джилл обеспокоенно посмотрела на меня. — Ты хочешь сказать, что не веришь во все то, что якобы говорил в Вашингтоне?

— То, что я говорил, киса, рождено стратегией, а не чувствами. Если хочешь знать правду, жестокости наводят на меня скуку.

— Мне тебя жаль. Ты занимаешься этими жуткими делами так давно, что перестал быть человеком.

— Это не исключено, — сухо сказал я, — хотя я не понимаю, какое отношение это может иметь к происходящему. И к моим политическим пристрастиям также.

Я приехал сюда не собирать материал для статьи в журнале. Я приехал выполнить задание, а ты должна снабдить меня необходимой информацией. Пока я испытываю большой информационный голод. Давай напрямую. Верно ли, что Монаха не устраивает наша военная политика в Азии, если воспользоваться таким клише? И верно ли, что он завербовал тебя и таких же, как ты, юных идеалистов, пообещав вам, что попробует вернуть Азии мир и благополучие?

— Да, — хмуро сказала Джилл. — Он говорил очень убедительно.

— Согласен, — сказал я. — Он бывает убедителен, когда его аскетическое лицо озаряется фанатическим светом, и в его голубых глазах горит святой огонь. Это он умеет. Ты бы посмотрела, как он сыграл роль убежденного голубоглазого нациста несколько лет назад. Очень правдоподобно. Что с тобой, Джилл? Ты проснулась? Кто развеял гипнотические чары?

— Никто не развеял, — буркнула она. — И никто меня не гипнотизировал. Я не ребенок, Мэтт. Я знала, что делаю. И мои убеждения остались прежними. Я... я просто не понимала, как далеко он готов зайти. Что бы ни думали окружающие, то, что ты не согласен с международной политикой твоей страны, вовсе не... В общем, мне не нравится, что творится в Вашингтоне, но из этого не следует, что я предпочитаю Москву или Пекин, В данном случае Пекин. А когда я узнала, что он ведет с ними переговоры и они прислали помогать ему пару специалистов...

— Специалистов в какой области? И в чем помогать? ( Джилл покачала головой.

— Не знаю, Мэтт. Этого мне выяснить не удалось. Меня стало охватывать неприятное предчувствие, что она вообще ничего не сумеет узнать, — по крайней мере из того, что не пожелает сообщить ей Монах. Но еще сильнее беспокоило меня то обстоятельство, что, возможно, и вещи, что ей удалось узнать, не Бог весть как ценны, и все случилось лишь потому, что Монах не собирался это утаивать. Он был достаточно хитер и опытен и не стал бы вести переговоры с врагом так, чтобы какая-то девчонка могла уличить его в этом. Нет, скорее, он сам подсунул ей эти улики. Стало быть, он вел гораздо более сложную игру, чем могло показаться. Впрочем, я мог и преувеличивать его способности. Дай Бог, чтобы так и было.

— Ты знаешь, когда прибывают эти специалисты?

— Они должны были приехать на этой неделе и привезти кое-что нужное Монаху. Скорее всего, они уже приехали. Конечно, я не стала задавать вопросы. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Мне вообще не положено было знать об этом. Но они ведут себя так, словно все идет по плану.

— Если они приехали, то где сейчас находятся?

— Вряд ли он допустил бы, чтобы они сшивались на Оаху. Наверное, он сразу отправил их на К. — Предвосхищая мой недоуменный вопрос, она быстро продолжила: — Они так именуют какую-то базу или тайник. Там они собирают все нужное для операции. Они просто называют это К. Мне не удалось выяснить, что это такое. — Помолчав, она сказала: — Извини, что от меня так мало толка. Я боялась спрашивать. Я, конечно, могу попробовать угадать.

— Давай.

— Туда можно добраться по воде. Они ездят на катере, и иногда погода заставляет их там задерживаться. Похоже, когда слишком сильно дуют пассаты, они испытывают сложности. Конечно, они могут использовать какой-нибудь промежуточный пункт высадки, а потом пересесть на машину или самолет. Но они так не поступают. И если их база на острове, то не на таком, как этот, где идет круговое шоссе. Им ни к чему, чтобы рыбаки или туристы заявились к ним или увидели, как причаливает или отчаливает их катер. Знаешь, как расположены основные острова? Дальше всех на северо-западе Кауаи, затем Оаху, где мы с тобой. Потом Молокаи, Мауи и Гавайи — они тянутся на юго-восток за Алмазной Головой — вон там, — Джилл начала было поднимать руку, но я резко сказал:

— Не показывай.

— Извини, — смущенно сказала она. — Короче, Оаху не в счет по причине туристов и дорог. Точно так же можно отбросить Мауи и Большой Остров — Гавайи. Конечно, на Гавайи есть пустынные уголки на побережье, но до них надо плыть и плыть. Это пара сотен миль. Даже если воспользоваться глиссером, как они поступают, он не ходит на такие расстояния, и я не видела, чтобы они брали дополнительные баки с топливом. Но я просчитала, сколько времени уходит между отходом и приходом катера. Конечно, иногда их не бывает по несколько дней, но случалось, они возвращались уже через шесть часов. До Гавай за это время не добраться, да еще с возвратом, даже на самом быстром катере. Тут нужно делать до шестидесяти узлов в открытом море. Ну, а катера, что есть у них, дай-то Бог способны на тридцать пять.

Мое мнение о ней снова стало повышаться. По крайней мере, она нащупывала факты и пыталась их осмыслить.

— Где же они держат свои катера? — спросил я.

— Да здесь, в Гонолулу, где стоят яхты. Их два, и у них официально разные владельцы. У одного подвесной мотор, у другого внутренний. Но сейчас там стоит лишь один, второй уже две ночи отсутствует. Они обычно совершают поездки ночью. Наверное, он на К. Повез туда китайскую делегацию — и то, что они привезли.

— Но ты не знаешь, что именно это может быть?

— Нет.

— У Монаха есть здесь дом или какая-то штаб-квартира?

— Да, он снимает большой дом в шикарном районе за Алмазной Головой. Под именем Рат. Розовый дом с бассейном.

— Это неважно, — сказал я. — Вряд ли я стану играть в детектива. Разве что ситуация резко изменится. Вернемся к этому К. Предположим, ты права, и можно исключить Оаху, Мауи и Гавайи. Как насчет малых островов? Их ведь тут много?

— Ну, Ланаи — это большая ананасовая плантация. Это ровное и довольно низкое место, там каждый клочок возделан. Как убежище не годится. Кахулуи используют военные как полигон. Там запретная зона, и если частный катер только попробует туда сунуться, его мигом задержат. Ниихау — частное владение, и посторонние там сразу вызовут подозрение. Вот, собственно, и все. Правда, есть еще множество маленьких островков, но в основном это просто большие скалы вулканического происхождения, и от них толку мало: и пристать трудно, и просматриваются они почти целиком с побережья. Поэтому там особенно не разгуляешься. — Джилл покачала головой. — Думаю, они устроились на одном из главных островов неподалеку. Например, северо-западный край Кауаи довольно заброшен. К. вполне может быть там.

— Но ты все-таки так не считаешь? Ну давай, излагай свою теорию...

— Думаю, их база на Молокаи. До него отсюда миль тридцать на юго-восток. В хорошую погоду легкий катер может добраться туда без проблем. Я бы поставила пять к одному на Молокаи. У этого острова есть много преимуществ.

— Колония для больных проказой?

— Помилуйте, мистер Хелм. В наши дни это называется болезнью Хансена.

— Ну, конечно, — мрачно отозвался я. — Старые маразматики у нас называются старейшинами, а жилой автоприцеп — передвижным домом. Да здравствует эра словесного лицемерия. Но кому захочется устраивать базу среди... скажем так — среди жертв болезни Хансена, у которых мясо отваливается от костей? Конечно, крыша-то прочная, но вдруг поймаешь заразу?

— Болезнь эта не так заразна, как принято считать, Мэтт, — улыбнулась Джилл. — Опять-таки, вопреки молве, Молокаи — большой и очень симпатичный остров, на котором в основном живут совершенно здоровые люди, Колония Калаупапа занимает лишь малую и самую труднодоступную часть полуострова за крутыми утесами северного побережья. А в основном там плантации ананасов, сахарного тростника и горы. Очень высокие. До пяти тысяч футов. Они занимают всю северо-восточную часть острова, по сути дела, всю его восточную часть. По южному побережью идет шоссе — но только по нему. Оттуда до Калаупапа, на северной наветренной стороне, около двадцати миль. Теперь там никто не живет. Невероятная глушь! Горы встают прямо из моря, глубокие ущелья, высокие водопады. Молокаи — наименее развитый и обустроенный из всех Гавайских островов. Там практически нет отелей и пансионатов для туристов. Там нет любителей достопримечательностей. По-моему, К. находится на Молокаи. Иначе и быть не может.

Да, она неплохо знала Гавайские острова и все основательно просчитала. Ввиду отсутствия более достоверной информации я решил воздержаться от новых догадок.

— Ладно, — сказал я, — примем Молокаи как рабочую гипотезу. А можешь ли ты сказать поточнее? У тебя есть еще что-то для меня? — На оба вопроса Джилл только покачала головой, и я сказал: — Тогда давай заканчивать. Что ты скажешь, когда вернешься на берег?

— В каком смысле? — нахмурилась Джилл.

— Господи, ну должна же ты бросить им какую-то кость. Дай Бог, если у них отсутствует аппаратура, позволяющая подслушивать наши разговоры, но они все равно заметили, как я сначала уплыл от тебя, а потом вернулся. Что такого ты сказала, чтобы заставить меня переменить решение?

— Я... я об этом не подумала. Право, Мэтт...

— Не делай вид, киса, что ты обиделась. А то у меня начнет щемить сердце. Короче, я вернулся, чтобы напомнить тебе: по-моему, фокус не удался, и Монаху следует написать сценарий получше.

Она заколебалась:

— Но это же будет выглядеть нелепо. Мы ведь встретились только вчера. Разве я могла надеяться, что смогу убедить тебя... Короче, Монах решит, что я рехнулась, если я скажу ему, что выкинула такой глупый номер...

— Вот именно, — подтвердил я. — Ты увидела меня и потеряла голову. В самом деле. И попыталась уверить меня в этом. Но из этого ничего не вышло. Об этом-то мы и толковали тут все это время. И когда тебе в конце концов вроде бы удалось немного поколебать мою недоверчивость, я назвал тебя сопливой девчонкой и посоветовал отправляться играть в игрушки. Теперь схвати меня за руку, словно ты 6 чем-то меня умоляешь.

Она послушно взяла меня за руку, отчего наши доски сблизились.

— Но, Мэтт, если я признаюсь им, что влюбилась в тебя, то они перестанут мне доверять и отменят задание следить за тобой.

— Вот, наконец-то ты понимаешь, что к чему. Что толку тебе находиться рядом со мной, если тебе нечего мне сказать! И как ты можешь узнать что-то ценное для меня, если будешь постоянно рядом со мной? Попроси, чтобы они отменили задание. Скажи, что ты не в состоянии контролировать себя, находясь в обществе столь неотразимого мужчины — или что-то в этом роде. Может, они взамен дадут тебе какое-то другое поручение, например, связанное с К.

— Но Монах может заподозрить неладное...

— Нет, если ты хорошо сыграешь роль влюбленной по уши школьницы, он может устроить тебе нахлобучку, но вряд ли пронюхает про обман. Господи, ты бы ни за что не созналась в этом, если бы хотела иметь возможность постоянного контакта со мной для передачи информации, верно? Я попробую развлечь их чем-то еще, чтобы они забыли о тебе хотя бы да время. А ты пока попробуй точно установить, где находится К. Конечно, трудно надеяться, что они отправят тебя именно туда, мало ли что бывает. Если ты хорошо разыграешь влюбленность, Монах как раз может отправить тебя туда — подальше от моего пагубного влияния. Если он предложит тебе это, не отказывайся.

— Но как, я дам тебе знать об этом?

— Это не обязательно, — сказал я. — Просто отправляйся туда. Я постараюсь тебя разыскать. Если у меня это не получится, действуй сама. Попытайся помешать Монаху. — Я пристально посмотрел на нее и спросил: ( Или ты по-прежнему держишь меня в заложниках твоего соглашения с кем-то там в Вашингтоне? Если так то бери билет на первый же самолет и лети в Америку Я скажу, что ты выполнила свою часть контракта. И я буду действовать один.

Она немного помолчала, потом подняла голову. Глаза ее были серьезны.

— Ладно, Мэтт, — почти прошептала она. ( Не думай, что я не понимаю, куда ты меня толкаешь но будь по-твоему. Я постараюсь попасть на К. А если меня там убьют, мой призрак не будет давать тебе покоя.

— Умница! — воскликнул я. — А теперь греби вовсю А когда выйдешь на берег, пусти большую соленую слезу. Залей слезами телефон, когда станешь докладывать обстановку. Говори путано, сбивчиво, — я снял ее руку со своей, развернул ее, грубо пихнул, работая на нашу потенциальную аудиторию на берегу. — Желаю удачи, Джилл, — сказал я напоследок.

Глава 9

Когда я вышел на берег через несколько минут после появления там Джилл, заспанные девушки в бикини придерживались мнения, что я ужасный тип: довел до слез несчастную девушку. Военные мальчика напротив пришли к убеждению — о чем не стеснялись заявлять во всеуслышание, что я — кретин из Кретинбурга, потому как упустил такую красотку.

Заметив, что Джилл оставила свою доску у волнореза, я направился туда же. Поглядев на красно-белую веселую доску, я подумал, увижу ли я еще раз ее недавнюю хозяйку — по крайней мере, живой. Ей предстояло сыграть очень убедительно, чтобы Монах ей поверил. Оставалось надеяться, что она на такое способна.

Может быть, мне следовало оставить ее в той приятной анонимности, которую она так хотела сохранить. Невелик риск, но и невелика польза. Но я не мог забыть девушку по имени Клэр, которая не выторговывала себе никаких условий у Вашингтона, она просто выполняла задание и, когда ситуация сложилась неблагоприятно, приняла смерть.

Увидев, что я подхожу, худой, смуглый, крючконосый человек, сидевший за одним из столиков на террасе и якобы любовавшийся пейзажем, встал и побрел восвояси. На нем были темные брюки и белая рубашка с коротким рукавом. Если ее носить с пиджаком и галстуком, она выглядит очень респектабельно, но когда нет ни того, ни другого, самый солидный бизнесмен превращается в ней в постаревшего Питера Пэна. На шее у него болтался бинокль. По виду это был семи-восьмикратный бинокль, а стало быть, вряд ли наблюдатель смог прочитать по губам наши реплики. Фотографии этого человека в архивах не значилось. Похоже, Монах обзавелся персоналом, о котором в Вашингтоне ничего не было известно.

Проходя через террасу и минуя коктейль-холл, сейчас закрытый, я повстречал даму, столь усердно знакомившую нас всех на вчерашнем коктейле. Это была вполне миловидная смуглая женщина лет тридцати, но миндалевидный разрез ее глаз напоминал о полинезийских предках. Что поделать, это Гавайи.

— Доброе утро, мистер Хелм, — сказала она. — Я вижу, вы по-прежнему любите утренние купания. Надеюсь, вам нравится здесь отдыхать.

— Очень даже, — сказал я. — Не могли бы вы мне оказать услугу? Дело в том, что я не запомнил имя дамы, с которой вы вчера меня познакомили. Ну а поскольку мы договорились о встрече, то я попал в затруднительное положение...

— Разумеется, — улыбнулась она. — Вы имеете в виду мисс Дарнли? Ту, с которой вы вместе уходили с приема?

— Нет, я имею в виду другую. Постарше, в черном платье.

— Мистер Хелм, будьте осторожны, — игриво улыбнулась она. — А то мы решим, что вы сердцеед. То была миссис Изобел Маклейн из вашего родного города Вашингтона, округ Колумбия. Кстати, это она попросила представить вас ей. По ее словам, общий знакомый поручил ей встретиться с вами сразу же по приезде в Гонолулу.

— Понятно, — улыбнулся я. — Вот почему мне не хотелось спрашивать, как ее зовут. Ох уж, эти общие знакомые. Она ведь убеждена, что я все про нее знаю и, разумеется, я был вынужден делать вид, что это так. Значит, Маклейн? Огромное спасибо.

— Не за что, мистер Хелм.

Она ушла, и я посмотрел ей вслед, на ней было прямое длинное платье с синими цветами и разрезом до колена. То, что время от времени мелькало в разрезе, производило неплохое впечатление. Теперь я начал разбираться в смысле этого муу-муу. С одной стороны, имелся американский фасон а-ля матушки Хаббаол, предназначенный для туземцев в целях развития у них чувства скромности и смирения. С другой стороны имелся китайский стиль чонгсам, смысл которого заключался совсем в другом. В его функции отнюдь не входило скрывать прелести красавиц-туземок от впечатлительных миссионеров. Напротив, он должен был делать китаянок привлекательными в глазах китайцев, и только китайцев. Он и впрямь делал женщин весьма грациозными, размышлял я, глядя вслед удаляющейся фигурке.

Впрочем, это все пустяки. Суть состояла в том что Джилл сказала правду. Миссис Изобел Маклейн действительно интересовалась мной еще до моего появления. Теперь я удостоверился, что она была инициатором нашей встречи, несмотря на ту холодную отстраненность, с которой она меня приветствовала.

Направляясь к себе в номер, я хорошенько потер голову полотенцем, но это никак не ускорило мыслительный процесс. Я не мог взять в толк, Куда приложить этот кусочек информации, чтобы возила стройная картина. Впрочем, удивляться не приходить. Я понятия не имел, какой должна быть эта самая картина.

В коридоре недалеко от моего номера я почуял запах сигареты. Решив, что потенциальный убийца вряд ли подаст мне такой предупредительный сигнал, я храбро открыл дверь и остановился, глядя на Незваного гостя. Затем я вздохнул, вошел и запер за собой дверь.

— Наконец-то ты пожаловал собственной персоной, ( сказал я. — А то мне надоели телефонные звонки и доклады третьих лиц.

Монах встал с кресла, на котором сидел, затушил в пепельнице сигарету. Я вспомнил, что он всегда дымил, как паровоз. Увы, курение его не погубило.

— Просто не представляю, как тебе это удается, Эрик, — сказал он с восхищением в голосе. — Это фантастика. В тебе, похоже, есть то, чего не видит мужской глаз. Но от тебя они все просто тают — и молодые, и не очень.

— А, это ты про ту киску, которую сам мне и подослал? — вяло откликнулся я. — Ну что, она уже успела позвонить и поплакаться?

Монах еще раз с восхищением покачал головой.

— Просто не представляю, как тебе это удается, — снова повторил он. — Вышвырни их из постели, спой глупую песню о твоем разбитом сердце — и они обязательно приползут назад, умоляя тебя вытереть об них ноги. Ты понимаешь, что едва не загубил очень перспективного агента?

— Зря она скулит, ничего я ее не погубил. — Я коротко усмехнулся и продолжал: — Неужели ты хочешь сказать, что маленькая паршивка всерьез имела в виду все то, что выложила мне там, среди волн? Если б я знал, то, так и быть, сыграл бы для этой Джульетты роль Ромео специально, чтобы позлить тебя. А я-то решил, что она врет — и притом очень неискусно.

— Знаю. Она мне все рассказала. Это я виноват. Зная тебя, я напрасно подослал к тебе юную и впечатлительную особу. Ну, ничего, больше она тебе докучать не станет.

— Но осталась еще вторая, постарше, — напомнил я. — Ее, конечно, поразить будет труднее, но я все-таки попробую.

— Постарше? — нахмурился Монах. — Ах, ты про эту Маклейн?

На это я только усмехнулся.

— Монах, очнись, ты же имеешь дело с Эриком. Понял, старина? Не надо глядеть на меня с таким удивлением. Я знаю процедуру. Ты приставляешь ко мне хвост, который я должен заметить. Затем пускаешь хорошенькую кису. Когда я вычисляю ее, начинаю собой гордиться. Думаю, что я разгадал все твои коварные планы. И принимаю агента номер три за безобидную туристку, тем более, что она изображает полное безразличие относительно моей персоны. Какие уж тут подозрения — особенно после того, как твои ребята так обрабатывают ее, награждают небольшой царапиной, которая живописно кровоточит. Ни одна красивая женщина не согласится рискнуть внешностью исключительно для того, чтобы доказать: она не имеет к тебе никакого отношения. Хитрый ход. Такое на моей памяти случалось всего-то раз двести.

— Думай что угодно, — пожал плечами Монах. — Лично я понятия не имею, кто эта женщина, но если ты вбил себе в голову, что она работает на меня, так вольному воля...

— Конечно, она работает на тебя. На кого же еще? — буркнул я, задавая себе вопрос, а не сказал ли он мне правду.

— Давно мы с тобой не виделись, Эрик, — произнес Монах совсем другим тоном. — Помнишь Хофбаден?

— А как же!

Мы смотрели в глаза друг другу. У Монаха было одно маленькое, преимущество. На нем были ботинки, а на мне — сандалии. Последние совершенно бесполезны как при атаке, так и при обороне, да и голые пальцы весьма чувствительны. Кроме ботинок, на Монахе была обычная гавайская униформа — легкие брюки и цветная рубашка с коротким рукавом. Оружия я не заметил, хотя Монах явно был вооружен.

Я успел позабыть, какие мощные у Монаха мышцы и как причудливо сочетался его могучий торс с выразительным лицом, темными волосами и голубыми глазами. Вроде бы в физическом плане с ним все было нормально, и вместе с тем он производил впечатление человека деформированного. Казалось, его собрали из частей, предназначавшихся разным людям.

— А ты в хорошей форме, Эрик, — мягко сказал он. — Загорел неплохо...

— Спасибо, да и ты, я гляжу, на куски не разваливаешься...

— Значит, ты приехал, чтобы разобраться со мной, — сказал он спокойным голосом. Я изобразил на лице легкое удивление.

— Ты же знаешь, я приехал в отпуск. По крайней мере, это так называется. Официально же я отстранен от работы. Если б я знал, что тут обретаешься ты, я бы выбрал себе для отдыха другое место. Но увы, я здесь, и если мне придется разбираться с тобой, чтобы получить возможность спокойно отдохнуть, я готов выделить для этого время. Дружище, ты становишься назойливым. Лучше оставь меня в покое.

— А если не оставлю? — кисло улыбнулся Монах.

— Иди к черту, — весело улыбнулся я. — Что ты от меня хочешь? Помериться силами? Я тебя по-хорошему предупреждаю. Если тебе так уж необходимо держать своих топтунов вокруг меня, потому как того требует начальство, на здоровье. Но только пусть они мне не лезут под ноги.

— Ты что-то стал больно говорливым, Эрик, — заметил Монах. — Раньше за тобой этого не водилось.

— Подумай сам, — напомнил я. — Последний раз, когда мы говорили по телефону, ты как раз сказал, что я много болтаю. И всегда был таким. На следующий день я прочитал в газетах про человека по имени Нагуки. Он или сам сорвался с горы на машине, или его нарочно столкнули. Что там случилось?

— Неважно, — покачал он головой. — Может, я зря тебе тогда позвонил.

— Что касается Вашингтона, — продолжал я, — то один раз я свалял дурака. Но второй раз такого со мной уже не произойдет. Ты ничего не сможешь на меня навесить, как бы тебе того ни хотелось. Так что не старайся по-пустому.

— По-моему, ты врешь, — сказал Монах. — Ты всегда был любимчиком начальства. Наш учитель ни за что не решился бы так поступить с первым учеником. Только если бы захотел кого-то одурачить. Мне это кажется подозрительным.

— Кому же я вру и что именно? — удивился я. — Тебе? Зачем? Или у тебя появился комплекс вины насчет этого Нагуки и кое-чего еще? — Я задумчиво-пристально посмотрел на Монаха. — Еще бы! Ты решил, что меня послали проверить тебя. Может, ты тут делал что-то такое, чего делать не положено, а? — Я рассмеялся. — Тогда мы квиты? Давай уговоримся так: ты от меня отстанешь, иначе я попробую выяснить, чем ты тут занимался и почему ты так перепугался. А теперь брысь отсюда — я хочу принять душ после морских купаний.

— Тебе меня не провести, Эрик, — отозвался он, холодно рассматривая меня своими голубыми глазами. — Раньше тебе это не удавалось.

— Дружище, раньше я не пытался. Я просто говорил тебе то, что хотел, я заставлял тебя съесть это. И теперь делаю то же самое. Ты, я и Вашингтон — все мы знаем что я чист как стеклышко. Какая разница, одобряю я или нет то, что происходит в Азии? Господи мне случалось убивать людей по политическим соображениям которые я не разделял, и я так буду поступить впредь. Так уж устроена наша профессия, и все это прекрасно знают. Поэтому я тебе еще раз повторяю: не трать попусту время и не пытайся пришить мне дело, потому что пришивать мне нечего и это только меня рассердит. Ты ведь не хочешь меня рассердить? Я бываю очень противным с людьми, которые не желают делать того что я им велю. Помнишь?

Он все отлично помнил, хотя мне пришлось изъясняться как последнему хвастуну, чтобы это наконец до него дошло. Я увидел, как сузились его зрачки напряглись мышцы, и решил, что надо поскорее сбросить эти проклятые сандалии, пока он не набросился на меня Но сейчас он гораздо опытнее, чем в ту нашу встречу Сейчас он уже научился держать себя в руках Он только повернулся и вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь. Но я задел его за живое. Если раньше у меня были минимальные, но шанец разойтись с ним на узкой тропинке, теперь они свелись к нулю. Я заарканил: его, как ковбой жеребца.

Я взглянул на часы. Было еще рано, и до ланча мне нечего было делать. Тут я вспомнил об Изобел Маклейн, которая наводила обо мне справки, а теперь пригласила вместе поесть и попросила захватить револьвер, потому как до этого никогда не посещала ресторан с вооруженным кавалером.

Я вынул револьвер и посмотрел на него. Обычно я не люблю играть огнестрельным оружием. Оно существует исключительно для того, чтобы стрелять: в людей в животных или по мишеням, если вам Необходима практика. Оно должно быть использовано строго по назначению. Если хочется поиграть — есть ножи, а если этого мало, то мечи, копья, дубинки. Если вы начнете валять дурака с оружием, то оно подведет вас в нужный момент и кое-кто может отправиться на тот свет, например, вы.

Это правило в нас вбили давно, и правильно сделали. С другой стороны, женщина ясно предупредила меня и надо быть идиотом, чтобы не понять этого. Я осторожно вынул пули из всех пяти патронов, высыпал из них порох в унитаз и спустил воду. Затем я вставил свинцовые пули в гильзы и перезарядил свой короткоствольный револьвер, сделав его относительно безвредным.

По крайней мере, теперь, если кто-то постарается использовать револьвер против меня, я останусь в живых. Впрочем, может, я отношусь несправедливо к милой даме, а может, напротив, мне потребуется как раз заряженный револьвер, и я погибну именно по причине своей излишней подозрительности.

Приняв душ, побрившись, переодевшись и позавтракав, я провел остаток утра, изучая карту и внушая себе, что я не несу ответственности за безопасность девицы по имени Джилл, немножко напоминавшей мне девицу Клэр, за безопасность которой я также не отвечал.

Глава 10

Изобел Маклейн опоздала. По крайней мере, я надеялся, что она всего-навсего опоздала, когда постучал к ней в дверь и не услышал никакого ответа. Кто бы она ни была, мне казалось, что при правильном обращении она может оказаться полезной. Может, мне не следовало так открыто выражать свои подозрения в разговоре с Монахом, а вместо этого немного подыграть их милой шутке, если это, конечно, шутка. Может, решив, что я слишком хитер, он снял с задания не только Джилл, но и Изобел.

Но если Монах тут был ни при чем, то отсутствие миссис Маклейн могло объясняться куда более серьезными и драматическими причинами. Пока я перебирал в уме все эти варианты, за моей спиной послышались шаги. То появилась она в белом костюме, который выглядел и по-летнему, и изящно, не то, что эти штуки, которые принято здесь носить и которые походят на разноцветные мешки.

— Извините, — голос у нее был запыхавшийся, что мне весьма польстило. У меня создалось впечатление, что вообще-то она не из тех, кто особенно спешит на свидания. — Просто я решила как следует уложить волосы после вчерашнего, а парикмахерша страшно долго возилась. — Поколебавшись, она добавила: — Если хотите, чтобы я немного приоделась, то подождите еще чуточку. Я сменю туалет.

— Я готов подождать еще, — отозвался я, — но, на мой взгляд, вы и так прекрасно одеты. Судя по тому, что я успел увидеть, большинство женщин в ресторане будут щеголять в шлепанцах и кулях из-под муки.

— Ну что ж, уговорили. Тогда мне не нужно в номер, — сказала она, взяла меня под руку, и когда мы двинулись по дорожке, наклонилась ко мне и тихо спросила: — А вы взяли то, что я просила, мистер Хелм?

— Что?

— Оружие.

— Конечно, — я чуть распахнул пиджак, чтобы она взглянула на рукоятку револьвера, видневшуюся слева за поясом.

— Ив нем есть патроны?

— Конечно. — Я сказал почти что правду. Патроны в револьвере имелись. Застегивая пиджак, я изрек: — Зачем брать с собой незаряженный револьвер? Лучше уж просто заткнуть за пояс железку.

— Вы всегда носите его с собой?

— Это зависит от обстоятельств. За границей от револьвера больше мороки, чем пользы. Вообще, огнестрельное оружие принадлежит к числу тех приспособлений, которые люди сильно переоценивают — особенно это относится к оружию ближнего боя. Есть масса способов отправлять людей на тот свет гораздо незаметнее и надежнее. Так или иначе, я нахожусь на американской территории и не изображаю из себя человека, которому носить оружие не положено. Более того, оно может понадобиться мне для, так сказать, морального воздействия.

Она выслушала мой монолог с таким интересом, словно я сообщал ей светскую сплетню.

— А почему вы не пользуетесь кобурой? — спросила она. — Я думала, что пистолеты носят в такой смешной штуке, которая крепится слева под мышкой.

— Это в кино, мэм, — улыбнулся я. — Или у гангстеров. Ребята из ФБР носят их на правом бедре под пиджаком, и это понятно. Им нужно иметь оружие под рукой, чтобы пустить его в ход в считанные секунды. Но в отличие от нас они действуют в более благоприятных условиях. Если кто-то спросит, откуда у них эта артиллерия, они всегда могут помахать служебным жетоном. Мне же нужно иметь возможность не только быстро пустить его в ход, но и в случае чего быстро от него избавиться. От револьвера-то избавиться просто, а вот с кобурой дело обстоит сложнее: она прикреплена к поясу или к плечу.

— Никогда об этом не задумывалась, — призналась Изобел, рассмеявшись, потом властно стиснула мне руку. — Подумать только, еще вчера я умирала от скуки и не видела никакого просвета.

— Зря вы так расстраивались, мэм, — отозвался я. — А кстати, когда: до того как вы справились о моем приезде или после? — Она остановилась как вкопанная, отчего и я вынужден был остановиться. Я же поднял голову и воскликнул: — Бананы! А вы знаете, что такое вот банановое дерево, до того как окончательно умереть, дает по связке бананов. Очень трогательно, если вдуматься...

Изобел Маклейн улыбнулась моей ахинее.

— Значит, в курсе, мистер Хелм? Что ж, такая уж у вас работа. Как только я узнала, что вы профессионал, то поняла: долго мне вас водить за нос не придется.

Я посмотрел на нее. Она действительно была в высшей степени привлекательная женщина, и мне нравилось, как спокойно она реагирует на неприятности. Я спросил:

— Ну так, может, вы мне все наконец расскажете, мэм?

— Разумеется. Только давайте я вас буду звать Мэтт, а вы меня Изобел. Договорились? А то что такое “мэм” да “мэм”! И давайте потребуем заказанный столик в “Ройал Гавайен”, пока они не отдали его кому-то еще. А потом я полу чу двойной скотч и уж тогда начну открывать вам душу. — Она с упреком посмотрела на меня и сказала: — Вы даже не спросили, как я сегодня себя чувствую...

— Мне и спрашивать не надо. Я и так прекрасно вижу, что с головой у вас все в порядке — в прямом и переносном смысле. Это-то меня и пугает.

Круглолицый юноша, агент Монаха, ехал за нами следом до Халекулани в своем “дацуне”. Я и не надеялся, что Монах сразу даст отбой только потому, что я поговорил с ним. Если бы это произошло, я бы сильно разочаровался. Поездка оказалась недолгой, и вскоре мы уже сидели на террасе отеля “Ройал Гавайен” в окружении довольно важных мужчин и женщин”, которые явно пытались что-то друг другу доказать, только вот я не мог взять в толк, что именно. Изобел подхватила свой “хайболл”, как только официант поставил стакан на стол, отсалютовала мне им и с удовольствием сделала глоток. Затем она поставила стакан на стол, вынула сигарету и прикурила от зажигалки, прежде чем я успел предпринять что-то приличествующее джентльмену. Я с удовольствием отметил, что она все-таки слегка нервничает. Стало быть, кое-что человеческое ей было не чуждо.

— Ладно, Мэтт, сначала расскажите, что вам уже обо мне известно, — сказала она.

— Во-первых, в наших списках вы не значитесь. По крайней мере, я никого похожего на вас там не встречал.

— Списки? Какие?

— Местных агентов. Которые работают как на нас, так и на наших оппонентов. Это ей явно понравилось.

— Вы правда думаете, что я могла быть агентом? Женщиной с тайной? Вы мне льстите. Так, а что еще?

— Еще вы не живете в округе Колумбия вопреки вашим утверждениям. Эту информацию я получил от третьих лиц и сам не проверял.

— Третьи лица правы. Я не живу ни в Вашингтоне, ни в его окрестностях, и фамилия моя не Маклейн. Что еще?

— Еще вы знаете тот район очень неплохо.

— Потому что я родилась и выросла на берегу залива Чисапик. А училась в школе в Вашингтоне. Дальше.

— Вы наводили обо мне справки. Вы попросили, чтобы меня вам представили. — Иэобел весело кивнула. Я сказал: — Еще одно замечание. Вы получаете от всего этого удовольствие. Что ж, одни от скуки прыгают с парашютом, другие играют в русскую рулетку. На здоровье. Я никогда не считал, что людей надо заставлять делать то, что им полезно, или не делать того, что им вредно. Но я все-таки считаю своим долгом еще раз напомнить то, что говорил вчера: игра может стать жестокой. Вы уже сполна отведали этого блюда, но вам будет спокойнее, если вы продолжите ваши игры в другом месте. У меня есть малоприятные знакомые, да и сам я порой бываю невыносим. Иначе говоря, если симпатичная женщина настаивает на том, чтобы составить мне компанию, я начинаю думать, как бы мне извлечь из этого выгоду. Я не имею в виду постель, хотя и постель как один из вариантов может вполне оказаться приемлемым.

Возникла пауза. Лицо ее побледнело, а в глазах загорелась злость. Она глубоко вздохнула и сказала:

— Это было... В общем, лучше бы вы этого не говорили. Последнюю часть. Она портит все остальное. Думать можете что угодно, но говорить вслух... Я чувствую себя какой-то потаскухой, а это неприятно.

— Лучше почувствовать это сейчас, чем слишком поздно. Теперь вы знаете, как работает мой мерзкий умишко. Если удастся, я готов вас использовать, в том числе и в постели, а если с вами случится беда — даже непоправимая, я выпью в вашу память и займусь следующим заданием.

— И следующей женщиной?

— Именно.

Она тихо рассмеялась, и когда она посмотрела на меня, в ее темных очках отразился пляж за моей спиной.

— Вы крутой мужчина, да?

— У нас крутая профессия.

— На могиле были живые цветы, — сказала она.

— На чьей могиле?

— На могиле Уиннифред. Маленькое деревенское кладбище на юге Франции. Сторож сказал, что у высокого мужчины, который оставил деньги на цветы, в глазах были слезы. Это явно не вы, Мэтт. Вы слишком круты. Вы спите с ними и уходите, не оглянувшись. — Она кротко улыбнулась. — Мой муж считает вас убийцей. Он очень любил свою младшую сестру. Кажется, она была единственным существом, кроме него самого, о котором он заботился. Он уверен, что вы женились на ней из-за ее наследства и расправились с ней. Мы оба, собственно, пришли к этому выводу, когда поняли, сколько сил вам пришлось потратить, чтобы представить случившееся, как автокатастрофу. Мы узнали, что вы едете сюда...

— Как? — спросил я хрипло.

— Адвокаты получили ваш новый адрес от какой-то правительственной организации. Мы с Кеннетом решили, что лучше мне одной вылететь и выйти на вас. В мои обязанности входило проверить, не выдадите ли вы себя тем или иным способом. — Ее улыбка стала горькой. — Разумеется, наши мотивы, Мэтт, не совсем бескорыстны. Речь идет о большом наследстве, почти полмиллиона, а муж уже потратил или вложил средства под него. Если удастся доказать, что вы преступник, то денег вам не видать, и они вернутся к душеприказчикам, то бишь к Кеннету и мне.

Мне пришлось прокашляться, прежде чем задать следующий вопрос:

— Кто вы?

— Я? Ваша родственница. Кузина. Изобел Марнер.

Глава 11

Неожиданное признание меня порядком удивило. Когда я несколько лет назад развелся, то стал вести подчеркнуто несемейный образ жизни. Я не привык к тому, чтобы в разгар выполнения задания на меня наваливались родственники, тем более родственники фиктивной жены. Чтобы скрыть замешательство, я протянул руку к белой сумочке на столе.

— Вы позволите?

Изобел хотела было выразить протест, но потом рассмеялась.

— Ради Бога. Это, я понимаю, обыск?

— Нет, обыск куда занятнее, — возразил я. — Господи, сколько всякого хлама вы, женщины, носите в сумочках.

На самом деле в сумочке ничего особенного не было — и главное, никаких сюрпризов. Там не было ничего такого, кроме обычных аксессуаров курящей и пользующейся косметикой женщины, а если и было, то достаточно хорошо замаскировано. В маленьком дамском бумажнике имелись водительские права, выданные в Калифорнии, и прочие документы и карточки на имя Изобел Кэролайн Марнер, 1286, Сивью-драйв, Сан-Франциско. Я вспомнил, что письмо адвокатов также было послано из Сан-Франциско.

— Мой паспорт в чемодане, в номере, — пояснила Изобел. — Могу показать по возвращении, если захотите.

— Зачем нужен паспорт на Гавайях, это же США? — осведомился я.

Изобел с улыбкой забрала назад сумочку.

— Я же сказала, что была во Франции, чтобы выяснить обстоятельства гибели Уиннифред. Потому-то мне и понадобился паспорт. И я не знала, куда мне придется путешествовать отсюда, потому я его захватила с собой на Гавайи. Ну а теперь, может, и вы позволите мне посмотреть ваш бумажник, и мы будем квиты?..

— Это вам мало поможет. Вы и так знаете мое имя.

Ваши адвокаты узнали мое местопребывание. Что еще вам нужно? Карточку, на которой значится “секретный агент”?

— Я, возможно, очень наивна, — усмехнулась Изобел. — Но пока я должна вам верить на слово.

— Именно.

— Вы можете быть кем угодно. Вооруженный человек...

— И это верно.

— Вы не очень-то идете навстречу, Мэтт.

— Опять согласен. Но давайте закажем поесть. А то я проголодался.

Мы сделали заказ, и когда официантка удалилась, Изобел затушила сигарету и сказала:

— Можно еще один вопрос?

— Бога ради.

— Если считать, что вы действительно секретный агент и работаете на США, то значит ли, что и Уинни делала то же самое?

— На это я ответить не могу, — сказал я. — Если она была секретным агентом, то согласитесь, что это входит в понятие “информация, не подлежащая разглашению”.

— Но вы же сказали, кто вы такой. Разве это не разглашение?

— Вы добыли это признание, застав меня врасплох с револьвером в руке. Мне пришлось дать вам объяснение во избежание ненужной огласки. В таких ситуациях нам позволяется говорить правду. Слава Богу, наша фирма не делает из секретности фетиш. Но это вовсе не значит, что я обязан раскрывать вам свое задание для удовлетворения вашего девического любопытства.

— Это не совсем девическое любопытство, — возразила Изобел довольно резким тоном. — Просто, если она тоже была агентом, и вы работали вместе, и она погибла при исполнении служебных обязанностей, то, может быть...

— Что может быть?

— Может быть, вы не были по-настоящему женаты. Может быть, вы только делали вид. Может быть, это была, как у вас там говорят, “легенда”. А в таком случае...

Неглупая женщина! Я улыбнулся ей и продолжил:

— В таком случае вы с Кеннетом можете спать спокойно. Ни замужества Уиннифред, ни наследства для овдовевшего супруга. Ай, как жаль, я уже почувствовал себя богатым человеком.

Изобел отозвалась без тени улыбки:

— К несчастью для нас, все не так просто. Были вы женаты или нет, существует завещание, согласно которому она вправе оставить свои деньги любому человеку по ее усмотрению, и он вовсе не обязан быть ее мужем.

Это уводило меня достаточно далеко в сторону от того, зачем я прибыл на Гавайи, хотя, конечно, я не мог прямо сказать ей об этом. Показать равнодушие было бы неразумно. Это означало бы, что меня занимают проблемы поважнее, чем полмиллиона долларов.

— Минуточку! — воскликнул я. — Итак, о чем же речь? Насколько я понимаю из письма адвокатов и вашего рассказа, старик Филипп Гран Марнер завещал свое состояние детям — Кеннету и Уиннифред. Правильно?

— Правильно. А Уиннифред оставила свою долю вам, о чем известила адвокатов письмом за неделю до своей гибели. Разве вам об этом ничего не известно?

Мне вспомнилась девочка с серебристыми волосами, которая мало говорила о себе, и когда я ответил, голос мой звучал немного отстранение:

— Я ничего об этом не знал. Я даже не знал, что у нее есть деньги. Она мне не говорила.

— Что еще вам теперь остается сказать!

Я посмотрел на нее, вздохнул и натянуто улыбнулся.

— Еще бы. Я прирожденный лгун. Не верьте ни единому моему слову.

— Уберите это сентиментальное выражение с вашего лица, — мрачно сказала Изобел. — Может, Уинни любила вас, а может, нет. Но она оставила вам свои деньги не из-за вашего мужского обаяния. Она сделала это назло мне и чтобы защитить своего старшего брата, которого боготворила.

— Защитить? — переспросил я. — Лишив его части денег? Ничего себе защита!

— Да, потому что она знала, что у него денег нет, и надеялась, что я брошу его, если он не сможет обеспечивать мне приличное существование. Она была уверена, что мой уход — просто счастье для Кеннета. Она ненавидела меня и твердо верила, что я жернов на его шее и без меня он сможет самоосуществиться. — Изобел пожала плечами. — Что ж, это ее точка зрения. Мы с ней расходились во взглядах на то, что нужно Кеннету. Я взяла верх. Тогда она уехала и нашла работу в какой-то правительственной организации. Она не говорила нам, что это за работа, мы знали только, что ей приходится много путешествовать. Но я теперь все понимаю. В том числе и то, что вы не были по-настоящему женаты.

Официантка дала мне небольшую передышку, когда принесла нашу еду. Затем я спросил:

— Какая разница, в каких отношениях мы состояли, если имеется завещание?

— Завещания порой опротестовывают, мой милый. Как называется эта рыба?

— Махимахи. Что-то местное. Ну как, нравится?

— Фантастика! Господи, да тут же миндаль в соусе. В общем, если мы сочтем необходимым опротестовать завещание Уинни под предлогом того, что оно было составлено под чьим-то нажимом или она была нездорова, то гораздо проще представить дело так, что вы были не мужем и женой, а случайными любовниками. — Она холодно посмотрела на меня и продолжила: — Ну, а кроме того, вы вполне можете быть не тем, кем представляетесь, а стало быть, не исключена возможность, что вы просто убили ее... Вот это я и должна была выяснить, когда сюда приехала.

— А что теперь?

Она медленно улыбнулась.

— Теперь мне придется найти другой подход, милый Мэтт. Потому что, откровенно говоря, познакомившись и поговорив с вами, я не очень верю в то, что вы ее убили. И я также не очень верю в то, что ее завещание можно опротестовать. У меня остается последнее средство. Уповать на ваше милосердие, дорогой кузен, и надеяться, что вы проявите щедрость по отношению ко мне. Точнее, по отношению к нам с Кеннетом.

Возникла небольшая пауза.

— Полмиллиона — большие деньги, — медленно произнес я, не спуская с нее глаз. Эти деньги казались мне какими-то ненастоящими, не теми, какие идут на оплату счетов или покупку кока-колы.

— Я не требую, чтобы вы отреклись от них, — спокойно проговорила Изобел. — Но вы производите впечатление человека, который не помешан на деньгах. У вас явно неплохая зарплата, и живете вы не на широкую ногу. Вы можете проявить великодушие, уступив половину суммы, вы даже не заметите, что именно потеряли. А для меня это означало бы очень многое... — Она опустила глаза, вынула сигарету и еще раз проделала нервные манипуляции с зажигалкой. Она сказала, не поднимая глаз: — Вы говорили, что могли бы как-то меня использовать, Мэтт.

— В постели или вне таковой, — согласился. — Вроде бы что-то такое говорил.

Она сдула дым в сторону пальмы и сказала как ни в чем не бывало:

— Насчет постели никаких проблем. Если в этом дело, то можем сразу поехать в отель. За четверть миллиона я пересплю с самим дьяволом.

— Спасибо, — сказал я. — Я всегда говорю, что мужчине надо дать почувствовать себя мужчиной. На что еще вы готовы за указанную сумму?

— На все, что угодно, — отозвалась она. — Только объясните, что именно надо сделать и как. Я плохо разбираюсь в правилах вашего театра, но я неглупа и легко обучаюсь. — Помолчав, она сказала: — Конечно, я выставляю себя страшно меркантильной особой, но не надо слишком уж сильно тыкать меня носом в грязь, Мэтт. У меня есть маленькая, но гордость.

— Извините, — сказал я вполне искренне. — Надеюсь найти для вас дело, вовсе не связанное с постелью. Как сильно вы готовы рискнуть ради четверти миллиона?

Изобел сказала, что готова пойти на любой риск. Они всегда говорят это — те, в кого ни разу в жизни не стреляли.

Глава 12

Наш друг Фрэнсис, он же Билл Менандер, снова прицепился к моему “спрайту”, когда мы вышли из ресторана и, погрузившись в авто, выехали со стоянки. Изобел усмехнулась.

— Что смешного? — спросил я.

— Да ваша машина. Такую секретный агент выберет только в телефильме.

— Может, потому-то я ее и выбрал. Как вы относитесь к дельфинам?

— К кому?

— К дельфинам. Большие морские животные с отменными интеллектуальными способностями. Есть теория, по которой именно дельфины унаследуют нашу цивилизацию, когда человечество уничтожит себя, если, конечно, будет что наследовать. Я узнал в дельфинарии, что неподалеку от Алмазной Головы есть парк, где ученые дельфины показывают разные интересные фокусы.

Я глянул в зеркало. “Дацун” по-прежнему тащился за нами, когда мы выехали на авеню Калакауа. Она была названа в честь одного из их королей, который появился, когда кончились все их Камехамехи. На улице я заметил множество прелестных девушек в муу-муу и молодых людей в военной форме. Один-единственный транспортный корабль придал Вайкики весьма милитаристский облик.

— По ряду причин, в том числе из любви к ихтиологии, я бы хотел поехать именно туда, — сказал я своей спутнице.

— Вообще-то к рыбам и прочим морским животным я не пылаю особенной любовью — когда они не приготовлены поваром. А за нами что, следят?

— Следят, — подтвердил я.

— А вы хотите немного погонять этого человека?

— В общем-то да. Сегодня у него было мало моциону. Не хотелось бы, чтобы он обленился.

— Тогда поедемте смотреть на дельфинов. — Изобел замолчала и сказала совершенно иным тоном: — Мэтт!

— Да?

— Если мы работаем вместе, то... то, может, вы мне хоть что-то объясните. Например, кто такой человек в той машине и кого он представляет?

Я вполне ожидал этот вопрос. Нечто вроде этого она уже спрашивала меня вчера, и я тогда ее отшил. Теперь надо было что-то решать. У меня было три варианта. Я мог довериться ей и рассказать все, что знал, насчет предательства Монаха и моих попыток положить этому конец. Я мог также придерживаться официальной легенды, приспособив ее к новым обстоятельствам. Я мог также продолжать темнить, даже если это означало осложнение отношений.

Выигрывая время, я сказал:

— Пока могу предположить, кто он. Пятьдесят на пятьдесят, это тот человек, который ударил вас вчера по голове.

— Но это ничего не проясняет, — возразила Изобел.

— Нет, не проясняет, — согласился я.

— Он вполне может быть таким же американским агентом, как и вы.

— Вполне.

— А вы можете быть русским шпионом.

— Тоже запросто. Но, по крайней мере, нет сомнений насчет одной моей ипостаси.

— А именно?

— Я Санта-Клаус с мешком денег. И я готов ими поделиться с вами, миссис Марнер. За оказанные услуги. Надеюсь, это вам понятно? За услуги, не за вопросы. Вы ясно меня слышите?

Я увидел, как напряглись ее лицевые мускулы.

— Вам нет необходимости быть таким агрессивным, Мэтт, — сказала она.

— А вам нет необходимости быть столь любопытной. Делайте, что вам скажут, держите ваши вопросы при себе — и все будет отлично. — Я посмотрел на нее, пожал плечами и сказал: — Ну вот, теперь вы злитесь. Ладно, мой план нелеп. Лучше я отвезу вас назад в отель.

Не успел я переключить скорость для разворота, как она схватила меня за руку.

— Нет!

— Решайтесь, — сказал я. — Сейчас, как говорят летчики, мы приближаемся к критической точке, откуда нет возврата.

— Вы невыносимый человек, — сказала она. — А я, похоже, обожаю таких. Поезжайте дальше.

Я так и поступил, ругая себя за то, что вынужден был прибегнуть к помощи кнута, — и ее за то, что она позволила мне сделать это безнаказанно. Откровенно говоря, я связался с ней, чтобы как-то постараться забыть девушку по имени Джилл. Но я не мог сказать ей правду, а все остальное означало обречь себя на ложь.

Дельфины оказались жутковатыми созданиями. Я не большой охотник до смышленых рыб, даже если, строго говоря, это не рыбы, а млекопитающие. В этом есть что-то неестественное. Мне повезло, однако, что среди обслуживающего персонала было несколько хорошеньких туземок в саронгах. Они помогли мне немного отвлечься от интеллектуального блеска дельфинов.

Когда шоу окончилось, мы пошли на стоянку, где оставили машину. Стоянка была устроена на площадках, отвоеванных у горы, и там было много травы, кустов и деревьев. Я закрыл дверцу за Изобел и сказал через окошко:

— Ну вот, начинаем первый урок курса подготовки секретного агента. Это очень полезная игра и называется она “терпеливое ожидание”. Посмотрим, как у вас это получится. Я скоро вернусь.

Я обогнул машину, нагнулся, делая вид, что сажусь в нее, и громко открыл и закрыл свою дверцу. Присев за машиной на корточки, я проверил свой револьвер и “аптечку”. Затем, по-прежнему пригибаясь, я юркнул в кусты и стал подниматься на гору. Застать его врасплох не составило труда. Он сидел в машине спиной к горе и время от времени наклонялся вперед, чтобы лучше видеть красную спортивную машину. Я бесшумно подкрался и сунул ему в ухо ствол. Он дернулся и замер.

— Эрик?

— Он самый. Смотри вперед. Как тебя кличут, сволочь? — Конечно, я и так это знал, но не хотел показывать. Пусть лучше он сам мне скажет. Он колебался, и мне пришлось его ободрить. — Ну, давай, живее. Мы же коллеги. Все свои...

— Фрэнсис, — наконец прошептал он.

— Так, а под каким именем ты сейчас работаешь?

— Билл Менандер. Слушайте, я не знаю, что вам тут взбрело в голову.

— Верно. Ты не знаешь. Зато я знаю. И скажу тебе. Мне взбрело в голову напомнить тебе, что ты ведешь жизнь, вредную для здоровья, а потому не стоит идти на лишний риск и увеличивать опасность. Меня такие, как ты, не пугают. Когда это случится, это будет великим днем. Но пока мне все равно, что ты вокруг меня плетешь. Но даму надо оставить в покое. Никаких больше обысков. Никаких ударов по голове стволом револьвера. И вообще ровным счетом ничего.

— Но...

Я не дал ему продолжить.

— Если я еще увижу за ней слежку, если я выясню, что прослушивается ее телефон, если я отыщу в ее комнате жучка, если появятся хотя бы малейшие подозрения, что кто-то рылся в ее вещах или читал ее письма, то знаешь, что произойдет? — Он промолчал, и я ткнул его стволом и напомнил: — Я тебе задал вопрос, сволочь. Ты его понял?

— Что же произойдет?

— Ты умрешь. Вот что произойдет.

— Но если это будет кто-то другой?..

— Это уже твоя проблема. Но умрешь ты. Эта дама — моя родственница. Она приехала на Гавайи отдохнуть. И она отдохнет без общества тайных агентов США. Ты будешь отгонять их от нее. Понял?

— Но я же не отвечаю за всех... А вдруг я не смогу ей никак помочь?

— Тогда и я не смогу тебе никак помочь, сволочь. Мне просто придется убить тебя, гаденыш.

— Это блеф, — сказал Фрэнсис с неожиданным приливом сил. — Вы не посмеете.

— Меня зовут Эрик, сволочь. Наведи обо мне справки. Спроси Монаха. Спроси про меня, чего я посмею, а чего не посмею. Это не займет у тебя слишком много времени. Список того, чего я не смею, очень короткий, сволочь.

— Не надо называть меня сволочью.

— Это еще почему? Ты самая настоящая поганая сволочь, с длинным языком. Я уже наслушался о подростках, которых навербовал тут Монах. Чего стоит одна блондиночка — вбила себе в голову, что она Мата Хари с крылышками. Пыталась заставить меня поплакать вместе с ней насчет бедных-несчастных азиатов.

— Судя по досье, — отозвался он, прокашлявшись, — вы тоже дали волю языку. И кстати, тоже насчет Азии.

— Верно, и мне теперь стыдно, в какой компании я из-за этого оказался. Так и подмывает публично покаяться. — Я еще раз ткнул его стволом. — Но ты передай мою просьбу. К даме не подходить ни на шаг. Иначе у тебя появится в голове дырка. А теперь дай-ка ручку.

— Что... что вы задумали?

— Усыпить тебя на пару часиков. Когда проснешься, можешь снова найти нас. Приятных снов.

Не успел он возразить, я вонзил ему в руку шприц. Нарушив мой приказ, он повернул ко мне лицо. В глазах его был страх. Он начал было что-то бормотать, но договорить не успел. Я вовремя подхватил его и устроил на сиденье так, чтобы голова покоилась у него на груди. Я дотянулся до соломенной шляпы, лежавшей на соседнем сиденье, водрузил ему на голову, нахлобучив на лоб, так что она скрывала его лицо. Со стороны казалось, что шофер решил немножко вздремнуть. Впрочем, так оно и было.

Изобел встретила меня достаточно холодно, сделав вид, что ее не интересует, где я пропадал и что делал.

Но ее равнодушие как ветром сдуло, когда мы проехали мимо “дацуна” и она увидела полулежавшего водителя с головой, упавшей на грудь.

— Вы его убили?

— Какая кровожадность! — усмехнулся я. — Что вы! Я сделал ему безобидный укольчик. Поспит пару часов и все. У нас есть полтора часа, чтобы добраться до аэропорта. Он на той стороне Гонолулу. Надеюсь, вы быстро пакуете чемоданы? Можем оставить за собой номера в отеле, если вас не пугают расходы. Возьмите нарядов на пару дней. Надеюсь, мы достанем билеты на чертов самолет.

— Не буду портить вам удовольствие вопросом, куда мы летим, — ехидно сказала Изобел. — Вам очень нравится держать меня в напряжении.

Остаток пути до Халекулани прошел в молчании Она явно была в ярости. Меня же немного мучила совесть. Но ведь Монах ни за что не поверит, что она моя родственница. Он сочтет это объяснение просто смехотворным. И вряд ли отстанет от нее. Скорее наоборот, он воспримет мое предупреждение как сигнал уделить ей дополнительное внимание, а во что это может вылиться, угадать было трудно.

Что ж, за это ей и платили, и платили неплохо. Пусть отвлекает внимание Монаха от другой женщины. От той, у которой была важная работа. Я надеялся, что она уже приступила к ее выполнению.

Глава 13

Нам удалось взять билеты на рейс до Кахулуи за несколько минут до отлета — и даже места наши оказались рядом. При взлете хорошо были видны гавань Гонолулу и даже военные установки Перл-Харбора на западе. Мне хотелось получше рассмотреть что там сейчас находится. Ведь именно Перл-Харбор стал мишенью для японских самолетов в 1941 году. Не исключено, что китайцы решили продолжить славную восточную традицию с помощью Монаха. Самолет набрал высоту и двинулся мимо Вайкики и Алмазной Головы на восток. Алмазная Голова, с земли казавшаяся основательной горой, с высоты выглядела самым обычным потухшим вулканом с кратером. Водную гладь бороздило больше судов, чем утром, но все же судоходство возле Оаху нельзя было назвать сверхоживденным.

— Мэтт! — окликнула меня Изобел. По ее интонациям я понял, что, посердившись на меня, она решила сменить гнев на милость. Я отвернулся от иллюминатора, напомнив себе, что у меня есть роль. Впрочем, моя легенда провинившегося агента пока не произвела впечатления на тех, кому предназначалась, — по-моему, тот, кто придумал ее, не был великим сценаристом, но так или иначе, я не мог сменить амплуа, не заставив неприятеля задуматься, подозревать что-то и вовсе хитроумное. Однако как джентльмен, вынужденно оказавшийся на отдыхе, я имел право провести пару великолепных гавайских дней и ночей в обществе привлекательной дамы.

— Мэтт, ну что, нам это удалось?

— Что удалось? — нахмурился я.

— То, что мы собирались сделать. Оторваться от преследования. Иначе для чего было усыплять того мальчика и нестись на самолет...

— Изобел, вы большая оптимистка, — вздохнул я. — Неужели вы думаете, что, кроме того мальчика, за нами никто не следил? Не сочтите, что у меня мания величия, но когда речь идет о таком старом волке как ваш покорный слуга, бывает мало даже двоих, а то и троих охотников.

— По-вашему, есть кто-то еще?..

— Через три ряда, сзади, расположился тип с крючковатым носом. В темном деловом костюме и с портфелем. Утром в отеле я видел, как он прилежно вглядывается в даль с помощью бинокля. Он явно принял эстафету от нашего задремавшего приятеля. И можете быть уверены, что в Кахулуи к нам будет приставлен новый хвост, если мы сумеем отделаться от этого. — Так какого черта тогда было… — Изобел осеклась и вскинула руку. — Все, все! Не кусайтесь. Я снимаю вопрос. Приказывайте, хозяин, и все будет сделано. Но могу ли я по крайней мере спросить, где находится Кахулуи? Ведь когда мы приземлимся, я так или иначе буду это знать...

— Остров Мауи, — пояснил я. Изобел промолчала, и я, усмехнувшись, продолжал: — Вам следовало бы немножко подготовиться. Мауи — это второй остров от Оаху, сразу за Молокаи. Помимо Кахулуи, где находится аэропорт, и ряда других населенных пунктов там есть старый город Лахаина, Моряки с китобойцев обычно вставали там на рейде и отправлялись в город — напиваться и вступать в половые отношения — я цитирую из брошюры — с местными девушками, которые, судя по всему, отличались пригожестью и доступностью. Но затем появились миссионеры и все испортили. Теперь на побережье есть несколько шикарных отелей. С выпивкой там по-прежнему неплохо, но вот женщин лучше привозить с собой.

— А в одном из этих отелей у нас, значит, забронирован номер? — спросила Изобел, чуть прищурясь.

— В общем-то да, мэм. Пока вы собирались, я позвонил и нашел отель со свободными номерами. Но только все во множественном числе. Номера забронированы. Все очень целомудренно.

Она посмотрела на меня, и на лице ее медленно появилась улыбка.

— Ладно, Мэтт, спасибо. Я не хочу вредничать, но все же... Я, конечно, сказала, что готова на все, но в этом отношении я не люблю, когда меня просто ставят в известность.

— Я буду действовать исключительно с вашего согласия, — отозвался я. — Если до этого дойдет дело, то можете не сомневаться: я задам вам все необходимые вопросы. Но независимо от того, кто будет спать в какой кровати на самом деле, я бы хотел представить миру несколько аморальный облик нашей пары. Надеюсь, вы не станете возражать.

— Я, конечно, вовсе не светская шлюха, что бы там ни говорил мой супруг, когда он начинает перечислять все свои несчастья. С другой стороны, я и не весталка, поддерживающая священный огонь, или чем там они еще занимались. Но, так или иначе, я готова отдать на растерзание остатки своей репутации.

При ближайшем знакомстве оказалось, что в ней есть ироническая откровенность, которая вытеснила первоначальное впечатление надменности и отстраненности. Не без раздражения я отметил, что она начинает мне нравиться. Пора бы, напомнил я себе, научиться держать под контролем свою влюбчивую натуру. Я как-никак агент, выполняющий секретное задание, а не зеленый юнец на пикнике. Но вместе с тем я решил, что небольшой инструктаж ей не только не повредит, но может и помочь.

— Одно предложение, — сказал я. — Или, если угодно, предупреждение. Не знаю, как все повернется, но может случиться, что вы окажетесь в ситуации, когда разные люди будут задавать вам разные вопросы. Я повторяю: это лишь мое предположение. Думаю, лучше всего выдать им вариант “родственницы” без узоров.

— А что мне сказать про вас, если спросят? — спокойно осведомилась Изобел.

— Все, что угодно. Все, что вам известно.

— Очень мило с вашей стороны, — рассмеялась она. — Особенно если учесть, что я, по сути дела, не знаю ничего.

— И скажите спасибо. Чем меньше вы знаете — или по крайней мере, чем меньше вы якобы знаете, — тем проще вам будет жить. В качестве образца предлагаю такую легенду: вы прибыли на Гавайи отыскать нового наследника марнеровских миллионов — или миллиона. Ваш муж не знает, что вы здесь, но вы пошли на этот отчаянный шаг, ибо не в силах вынести тиски нищеты, готовые сокрушить вас и Кеннета. Вы надеялись убедить вашего родственника поделиться унаследованным состоянием. Оказалось, что он не прочь пойти на это, выдвинув контрпредложения эротического свойства. То, чего ваш муж не знает, не может его огорчить, а если перефразировать ваши собственные слова, то за четверть миллиона долларов вы готовы провести две недели с самим дьяволом в наиболее горячем месте преисподней. Вот ваша легенда. Придерживайтесь ее и не особенно вдавайтесь в детали.

— Запомнить нетрудно, — кивнула головой Изобел. — Все просто.

— Не занимайтесь самообманом. Когда вас допрашивают, все становится непросто. Главное, не забывайте одно: вы и понятия не имеете, что творится нечто загадочное. Вам известно лишь то, что я грубый тип, который женился на невыносимой сестричке вашего мужа, вкусы которой в смысле мужчин всегда оставляли желать лучшего. Но теперь, к счастью, ее нет в живых, а стало быть, поубавилось и хлопот. Вы и не подозреваете, зачем я мог доставить вас на Мауи — кроме, похоже, желания получить обещанное в более интимной обстановке, чем в Гонолулу. Вы даже немного обидитесь, если кто-то предположит, что у вас могли иметься какие-то высшие соображения. Ясно?

— Иначе говоря, мне предстоит разыгрывать дурочку, — сказала она и, поколебавшись, спросила: — Они способны применить... насилие?

— Могут высечь розгами, — весело сказал я. — Это неплохое лекарство от скуки, герцогиня. Вы, кажется, жаловались, что умираете со скуки.

— Это было так давно, Мэтт, — улыбнулась Изобел. — Но я хочу задать вам один вопрос. Если я продолжу эту игру и сделаю все, что вы мне скажете...

— Вы хотите знать насчет вознаграждения? Ну, я не знаю, как придать этому официальный вид, но если что-то там составите, я охотно подпишу.

В ее глазах вспыхнул сердитый огонек.

— Я имела в виду кое-что другое, Мэтт. Я вовсе не думаю только о деньгах. Я неплохо разбираюсь в мужчинах, — я ошиблась всего один раз — и мне кажется, вы сдержите слово насчет наследства даже без каких-либо письменных обязательств, от которых, впрочем, в суде толку не будет.

— Спасибо, — отозвался я. — Так что же вас гложет?

— Я хочу знать другое: если я выполню все ваши просьбы, не стану ли я изменницей родины? Ведь у меня до сих пор нет никаких доказательств того, на чьей стороне вы играете.

Я посмотрел на нее, но лицо ее осталось непроницаемым.

— Решайте сами, Изобел, — сказал я. — Если вы действительно хорошо разбираетесь в мужчинах... Она покачала головой и сказала:

— Когда дело касается политики, возникают осложнения. Человек может быть вполне порядочным сам по себе, но если вобьет себе в голову, что спасает человечество, то способен наломать дров.

— Тем не менее ваш вопрос нелеп, и мне просто стыдно было вас слушать.

— Почему нелеп? По-моему, как раз очень разумен. Конечно, я не патриотка-фанатичка, но все же...

— Но кого вы спрашиваете? Как вы сможете поверить мне, что бы я вам ни сказал? Вы просто хотите получить от меня снотворное для вашей совести вместо того, чтобы пристально вглядеться в меня и решить, кто же я, славный Патрик Генри или мерзкий Бенедикт Арнольд. Нет, увольте, герцогиня. Сами общайтесь с вашей совестью. Скажите ей то, что она хочет услышать.

— От вас немного помощи, — резко заметила Изобел.

— Мне нечем вам помочь, и вы это отлично знаете. Ну, предположим, я сообщу, что от успеха нашей операции зависит судьба Америки, и если мы хорошо выполним задание, то вы станете национальной героиней и ваши портреты будут на почтовых марках. Ведь именно это вы хотите услышать, так? А если я и правда скажу нечто в этом роде, то вы сразу поверите? Если так, то вы умеете лучше обманывать себя, чем я думал.

Она немного помолчала, потом рассмеялась и сказала:

— Вы либо очень честный, либо удивительно коварный человек.

— А разве нельзя сочетать в себе оба эти свойства? — обиженно спросил я. Снова наступило молчание, и тема угасла сама собой. Вскоре я показал на иллюминатор:

— Глядите, вон там Молокаи.

— Там колония прокаженных?

— Теперь так нельзя называть это заболевание, — машинально ответил я. — Сейчас ее именуют болезнью Хансена. Так звучит респектабельнее.

Мы смотрели на приближавшийся к нам остров. Внизу катер лихо шел навстречу пассату, оставляя за собой глубокий след. Это вполне мог быть катер Монаха, хотя обычно он пускался в свои вояжи по ночам. А на борту катера вполне могла находиться Джилл, и если бы все это было в кино, то у нее имелся бы электронный передатчик, и я мог бы следить за ее перемещениями из маленькой субмарины, если бы у меня таковая имелась.

К сожалению, нашим противником был опытный и изобретательный человек, а не персонаж из телесериала. Попросить Джилл приставить к Монаху электронного шпиона было бы равносильно просьбе совершить самоубийство. Он явно просчитал и такие варианты и был к ним готов. Я знал, что электроникой Монаха не победить. Учитывая его опыт работы со взрывчаткой и прочими штучками, в технике он смыслил больше, чем я.

Единственным способом победить его было сделать нечто не имеющее никакого отношения к технике и совершенно нелогичное. Оставалось только придумать, что именно.

Глава 14

Мы увидели западную оконечность острова Молокаи с его аккуратно расчерченными ананасовыми плантациями, но гористый восточный край был скрыт облаками, которые обычно собираются над более возвышенными частями островов. На Оаху, например, побережье Вайкики может быть залито солнцем, а над Пали гремит гроза. В горах Кауи есть место, где осадков выпадает гораздо больше, чем где бы то ни было на земном шаре. Молокаи, похоже, не являлось исключением из этого метеорологического правила.

Видимость, расстояние и угол наблюдения никак не благоприятствовали изучению той части берега Молокаи, в которой я был особенно заинтересован. Что ж, вряд ли приходилось рассчитывать на то, что гавайские авиалинии предоставят в мое распоряжение самолет-разведчик, хотя я бы от него не отказался.

Затем показался остров Мауи: небольшая горная гряда на одной оконечности и большой, вулканического происхождения, покрытый облаками пик на другой. Халекулани, Обитель Солнца. Мне случалось видеть большие горы в Америке, но там они вырастали из почвы, находившейся на высоте над уровнем моря, тут же горы возникали прямо из моря. В аэропорту Кахулуи нас уже поджидал новый хвост. Крючконосый с портфелем сошел с самолета раньше нас, но он задержался в аэровокзале и, когда мы проходили мимо него, чиркнул спичкой, чтобы закурить сигарету. Я украдкой оглянулся и вычислил того, кому крючконосый показал нас.

Это был еще один не значившийся в наших досье тип — крупный бронзоволицый гаваец, в яркой спортивной рубашке навыпуск, белых брюках и кожаных сандалиях на босу ногу. Хотя ему было уже за тридцать, у него был вид добродушного подростка — впрочем, для местных это вполне типично. Внешность, однако, может быть очень обманчивой. Как известно, эти добродушные туземцы преспокойно отправили на тот свет капитана Кука, когда он немного поприжал их на одном из Гавайских островов. А затем, поскольку он производил на них впечатление божества, они содрали мясо с его костей и разобрали последние на амулеты.

Пока мы шли по аэровокзалу, я внушал Изобел:

— Учтите, я позвонил из Гонолулу и заказал отель, а стало быть, у наших противников было полно времени как следует подготовиться. Они могли оборудовать жучками и наши будущие номера, и машину, которую мы возьмем в аэропорту. А потому не говорите ничего такого, что бы вы хотели оставить от них в тайне.

— Неужели даже машину? — переспросила она, блестя глазами. — Машина с начинкой.

— Именно, — подтвердил я. — А если вы хотите сохранить сегодня вечером непорочность, то лучше устроить себе головную боль. Мы остановимся в городе и купим аспирина. Головная боль — результат удара по голове. Как это ни печально, но вы совсем расклеитесь и пожелаете лечь рано и в одиночестве.

— Но ведь, — она удивленно посмотрела на меня, явно не ожидая с моей стороны такой заботы о ее добродетельности. — А, понимаю. Вы хотите сегодня вечером кое-чем заняться. Самостоятельно.

— Внимание! — сказал я.

— Да, хозяин. Слушаю и повинуюсь. Этот курортник у окна, да? Это он нас поджидает?

— Возможно. Только мы не должны реагировать на него. Нам это не должно быть известно. И вам не следует проявлять такую наблюдательность и сообразительность, миссис Марнер. Вы недалекая, эгоцентричная светская стерва. Помните об этом. Слишком смышленые люди быстро наживают себе неприятности.

— Ладно, Мэтт, — усмехнулась Изобел. — Спасибо за очередное предупреждение. — Ее раздражение прошло. Она взяла меня за руку, придвинулась ко мне и сказала довольно кокетливо: — Очень жаль, что вы будете так заняты. А я захватила такую миленькую ночную рубашечку. Разумеется, совершенно случайно.

— Я уже насмотрелся на ваши рубашечки, киса. Я ведь убираю по ночам ваши апартаменты. Но ради вашей же безопасности не импровизируйте. Мне бы не хотелось навлекать на вас лишние опасности, а потому не вздумайте сделаться неудержимо соблазнительной в неподходящий момент.

— Что ж, приятно слышать, что я соблазнительна, — с несколько томным вздохом ответила она.

Машина, которую мы взяли напрокат, “форд-седан”, была с массой новейших штучек, изрядно портящих жизнь старым автомобилистам вроде меня. Рулевое управление, тормоза, коробка передач — все с гидроусилителями. В Детройте, конечно, делают удобные и надежные автомобили для тех, кто убежден, что машина должна ехать сама. Я же за годы работы в Европе привык к маленьким автомобильчикам, готовым покорно и точно выполнять волю водителя, и недолюбливаю огромных, надменных монстров, у которых на никелированной морде написано, какого высокого они мнения о себе.

Крючконосый сдал вахту. Он сел в машину и укатил, даже не оглянувшись. Зато к нам прицепился его сменщик в разбитом “джипе”. Мы въехали в город, впрочем, трудно было назвать нормальной ездой мое непрерывное сражение с запрятавшимися в “форде” гидравлическими гномами. Я был вынужден все время держать ногу на тормозе, чтобы исправлять ошибки могучих передач.

Продвигались вперед мы несколько судорожно, зато телеграфные столбы и пешеходы остались целы и невредимы.

— Вы валяете дурака или учитесь водить машину? — осведомилась Изобел, когда, купив в первой же попавшейся по пути аптеке аспирин, мы несколько импульсивно тронулись дальше. Она поправила прическу, застегнула туже пристяжной ремень и сказала: — Если ты устал, я готова сесть за руль.

— Надеюсь, ты не принадлежишь к числу все умеющих и все знающих женщин, — буркнул я. — Мне больше нравятся беспомощные создания. К тому же я водил самые разные машины — от роскошного “мерседеса” до армейского грузовика. Как-нибудь справлюсь и с этой звездой супермаркета, даже если на это у меня уйдет весь вечер.

— От этого моей голове лучше не станет.

— Значит, прими аспирин. Для того-то мы его и купили.

Доведя до сведения тех, кто мог нас подслушивать, что не все так гладко у влюбленных голубков, мы двинулись на юг по узкому перешейку вдоль извилистого берега с подветренной стороны. Над нами было голубое небо, а сзади маячила Халеакала, до половины укутанная облаками. Похоже, для того, чтобы разглядеть ее верхушку, надо вставать ни свет ни заря.

Шоссе представляло собой асфальтовую дорогу с движением в два ряда, обсаженную какими-то похожими на перья деревьями, именуемыми в туристском проспекте деревьями киаве. Мне они напомнили добрые старые мескитовые деревья, которые растут у нас в Техасе. Я не остановился в историческом городке Лахаина, о котором рассказывал Изобел, но я проехал через него достаточно медленно, чтобы удостовериться, что там был длинный причал, где стояли рыбацкие и прогулочные лодки и катера самого разного вида. По крайней мере, одну такую лодку можно взять напрокат, размышлял я, ведь Молокаи, по сути дела, за углом.

Собственно, остров прокаженных было видно из окна нашей машины. На мой сухопутный взгляд до него было не то чтобы рукой подать, и путешествие в маленькой лодке представлялось большим риском. Впрочем, цель моего визита также была связана с немалыми опасностями. Но, так или иначе, я могу сделать вид, что готовлюсь к поездке, а значит, дам загорелому гавайцу и крючконосому американцу материал для донесений и, возможно, тем самым немного отвлеку их внимание от Джилл, где бы она ни находилась.

Затем нам стали попадаться шикарные отели. На лужайке возле одного из них атлетического вида мужчины и женщины раскатывали на маленьких электротачках. Береговая линия делалась все более и более изрезанной. Наконец мы увидели прелестный холм, возвышавшийся над уютной песчаной бухтой. По склону этого холма сбегал гостиничный комплекс, на создание которого было потрачено немало вкуса и выдумки, что даже как-то не увязывалось с общим местным стилем.

Но это был первоклассный отель, который не следовало путать ни с чем иным. Когда мы стали подъезжать к нему, Изобел раскрыла свой косметический сундучок и стала приводить в порядок прическу и подкрашивать губы. Быстрым и нервным движением она закурила сигарету и бросила зажигалку в сумочку.

— Я готова что-нибудь выпить, — сообщила она мне. — И хорошо бы сделать это до того, как будем переодеваться к обеду.

— Понятно, — отозвался я. — Будет тебе выпивка. И мне тоже, если ты намерена культивировать сегодня головную боль.

— Разве я виновата, что какой-то сукин сын огрел меня по голове, — плаксиво отозвалась она.

Мы продолжали разыгрывать сцену легкой ссоры и в баре, а затем перенесли ее и в номера, которые были не рядом, хотя и в одном коридоре — это лучшее, что мне удалось достать, не имея в запасе времени. Я быстро удостоверился, что Изобел устроилась на новом месте, и двинулся к двери. Она окликнула меня.

— Мэтт!

— Да?

Изобел прошла к двери, заперла ее и повернулась ко мне лицом.

— У меня действительно раскалывается голова, мой милый, — сказала она. — Ты бы мог хоть немного посочувствовать, а не делать вид, что со мной невозможно иметь дело. — Говорила она очень убедительно. Актриса из нее вышла бы неплохая.

Я немного помолчал, размышляя, что лучше сказать для подслушивающих, если таковые имелись. Затем я произнес:

— Извини, я эгоцентричный подлец. Дай мне пинка, детка.

Она засмеялась, подошла ко мне, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в губы. Но то, что должно было по идее являть собой символ примирения, под ее опытным руководством превратилось в нечто гораздо более страстное. Это явно не имело никакого отношения к тому плану, который я разработал для нее. Она обняла меня за шею, а затем произошло еще кое-что — весьма тяжкое испытание для человека, вот уже несколько недель ведшего самую целомудренную жизнь.

— Какая стерва, — нежно проворковал я, пытаясь высвободиться настолько, чтобы можно было говорить.

В ее глазах играла смесь озорства и злости. Она прижалась своей щекой к моей и прошептала в ухо:

— В чем дело? Разве это вас отвлекает от работы, мистер Секретный Агент? Вам ведь предстоит трудная ночь, не забыли? А у меня такая жуткая головная боль...

Мне вовсе незачем было дальше выдерживать свою целомудренную роль. Да, в Гонолулу я вел себя благородно, но зеленая девица, играющая в Мату Хари, — это одно дело, а взрослая женщина, знающая толк в эротических забавах, — совсем другое. Я от чистого сердца предложил ей роль, которая давала возможность оставаться в безопасности. Если она отказывается, это ее дело.

— Это саботаж, — сказал я, тесно прижимаясь к ней. — Я же говорил — не надо делаться неотразимой.

— Не забывай о микрофонах, милый, — насмешливо отозвалась она.

— К черту микрофоны.

Я крепко прижал ее к себе и, целуя, стал причинять ущерб целостности ее костюма.

— Мэтт, не надо. Ты же погубишь мой туалет...

— Плевать, — рявкнул я. — Надо было раньше подумать об этом. Я предупреждал тебя, киса, но тебе не терпелось показать всю твою сексуальность. Так что теперь марш в постель и не брыкайся, когда тебя будут насиловать.

— Терпеть не могу приказы, — сердито отозвалась она. — Я уже говорила: я люблю, когда меня просят.

— Не могли бы вы, миссис Марнер, лечь в постель, чтобы вас там изнасиловали, мэм?

— То-то же, — прошептала она. — Так гораздо лучше. Да, мистер Хелм, если вы только позволите мне снять трусики, то я с удовольствием лягу в постель, и насилуйте меня на здоровье, сэр!

Глава 15

Потом мы еще выпили на террасе отеля, вернее, на одной из многих террас на склоне, обращенных в сторону моря и очень походивших на отдельные книжные полки, то здесь, то там выступавшие из стены. Стало темнеть, и купальщики покинули пляжи. Человек в плавках укладывал спать семейство парусных лодок — он снимал разноцветные паруса — маленькие и треугольные — и вытаскивал лодки на берег. Сверху они очень напоминали доски, на которых плавали подростки у берегов Вайкики.

Мы находились на западном побережье острова, где пассаты не могли по-настоящему достать нас, но дальше от берега океан был изрезан волнами, поднятыми ветром. На фоне заката чернел низкий островок — это был Ланаи. На севере чернел массив Молокаи, над которым висели облака. Между нами находился, как я узнал из карт, пролив Паилоло протяженностью десять миль и глубиной до ста тридцати фатомов.

В свое время, по долгу службы, я немного изучил азы мореходства. Тогда это было необходимо, поскольку мы работали в Европе, и не всегда могли рассчитывать на помощь на воде. С тех пор я запомнил, что один фатом равен шести футам. Правда, это мало помогало. При желании можно утонуть и в шести дюймах.

— Позволительно ли прерывать медитации Хозяина? — почтительно осведомилась Изобел.

— Только в случае крайней необходимости, — сказал я, поднимая голову.

— Я просто хотела сказать, что была не права.

— Хороший способ дать понять мужчине, что он доставил даме удовольствие. Она была не права, — усмехнулся я.

— Я не о том, — сказала Изобел без тени улыбки. — Я извиняюсь за то, что вела себя как последняя стерва. Я понимаю, что вы хотели уберечь меня от возможных неприятностей, и потому я за это тебе благодарна.

— Понятно. Теперь посчитаем потери. Будем исходить из того, что они нас подслушивали, но даже если этого не случилось, не надо быть гением дедукции, чтобы понять: дама, которая оказывается в постели с джентльменом еще до того, как рассыльный успел вернуться вниз, не из тех, кто, стиснув зубы, выполняет свою часть неприятного контракта. Так что с этим порядок. Что еще?

— Ничего, — ответила она холодным тоном. Я только рассмеялся.

— Я понимаю, герцогиня, что вам хотелось бы услышать более респектабельное описание случившегося. Извините, но я пытаюсь смотреть на это глазами противника. Теперь нам никак не заставить их поверить в то, что вы сбоку припека. После нашей короткой, но жаркой интерлюдии это исключено. Не важно, слышали они нас или нет, но они никогда не поверят в то, что вы понятия не имеете обо мне и моей работе. Они будут убеждены, что вы прекрасно об этом осведомлены. Более того, они могут подумать, что вы сами агент спецслужб и присланы мне на подмогу, как это случалось раньше...

— Как это случалось раньше? — повторила Изобел. — Как-нибудь вы мне обязательно расскажете подробнее о вашей работе, мистер Хелм. Отдельные фрагменты звучат просто потрясающе.

— Ждите, ждите! — фыркнул я. — После вашей выходки, миссис Марнер, у вас все шансы понять, что такое наша работа, на вашем личном опыте. Теперь можно без преувеличения сказать, что вы увязли во всем этом по шею.

Какое-то время она молчала, потом протянула руку и накрыла своей ладонью мою.

— Может, именно этого я и хотела, Мэтт. Может, мне больше нравится что-то делать, а не сидеть в Гонолулу и смотреть на толстых американских туристов, вырядившихся как туземцы.

— Я уже говорил, это ваше дело. Я только надеюсь, что вам и дальше не откажет чувство юмора.

Изобел рассмеялась, похлопала меня по руке и убрала свою руку. Я откинулся на спинку стула, не спуская с нее глаз. Наш короткий обмен мнениями мало что мог изменить. К этому времени мы достигли того уровня взаимопонимания, каковой может быть достигнут лишь единственным способом. Это не означало, что теперь мы стали больше доверять друг другу и вообще лучше друг к другу относиться, что никак не было связано ни с тем, ни с другим. Это было какое-то необычное понимание чувственного плана, и при всей своей недолговечности оно неплохо грело.

Изобел, однако, мало походила на женщину, недавно совершавшую какие-то открытия в постели. Волосы ее были теперь гладко причесаны, губы неброско, но аккуратно подкрашены. Не было ни предательски разрумянившихся щек, ни поблескивающего носа. Ее темные очки снова придавали ей отстраненно-таинственный вид.

На ней было короткое тонкое платье без рукавов:

по белому фону были разбросаны большие стилизованные, в основном красные цветы. Несмотря на яркость, оно выглядело весьма элегантно. У платья был достаточно глубокий вырез спереди, и я еще раз убедился в том, что в наш век спортивных загорелых девиц белоснежная грудь обладает особой нежной привлекательностью.

Увидев, куда падает мой взгляд, Изобел слегка улыбнулась, но не стала проявлять ложную скромность и оправлять платье. Видом было положено любоваться. И я любовался. В ее зеленых очках отразился архитектурный ансамбль отеля в искаженном виде. Внезапно я протянул руку, снял с Изобел очки и посмотрел в них. А потом рассмеялся.

— В чем дело? — Вопрос Изобел прозвучал довольно нервно.

— Просто однажды я встретил женщину, которая разыгрывала из себя близорукую. Но у нее зрение было в полном порядке, и вместо линз с диоптриями в очках были самые что ни на есть простые стекла. Теперь появляетесь вы, казалось бы, в самых обычных очках, но стекла в них как раз непростые.

— Ну, конечно! — улыбнулась Изобел. — Это маленькая женская хитрость. Я не могу носить контактные линзы, у меня сильно краснеют глаза. Обыкновенные очки превращают женщину в какую-то школьную учительницу. А темные очки, напротив, придают ей вид кинозвезды. Правильно?

— Носите на здоровье, — сказал я. — Кто знает, вдруг пригодятся. Бывают моменты, когда осколок стекла может очень даже сильно выручить.

— Не надо лишних драматических деталей. Мои очки стоят всего-то пятьдесят долларов. Кроме того, без них я как слепая. Ну, а что случилось с той женщиной?

— С которой?

— С той, что прикидывалась близорукой?

— Она умерла.

— Ясно. — Помолчав, Изобел тихо сказала: — Не буду спрашивать, как это случилось. Мне даже не хочется об этом знать. Да и вы, скорее всего, мне не скажете.

— Совершенно верно, — согласился я. — А теперь, если больше пить мы не будем, самое время что-то съесть. Нет, сначала надо кое-что выяснить. Вас сильно укачивает в лодке по вечерам?

Зрачки ее серых глаз слегка расширились от неожиданного вопроса.

— Меня вообще никогда не укачивало, — ответила она.

— Что ж, рано или поздно мы теряем невинность, — сказал я. — Я хочу посмотреть на якобы необитаемый кусок берега — так, чтобы никто об этом не догадался. На Молокаи. Нет, не поворачиваться!

— Виновата! Дала маху! А за нами следят? Не отвечая на ее вопрос, я сказал:

— Это будет долгая, сырая поездка против ветра, даже если мне удастся раздобыть достаточно надежное средство передвижения. Я-то как раз собирался съездить туда вечером, пока вы боролись бы с головной болью. Если бы все было нормально, я бы сразу же отправился туда. Но раз вы выступили как соучастница, я не могу оставить вас. Как только я исчезну, “наблюдатели” пожелают узнать, куда я делся, а поскольку меня им спросить не удастся, разговор для вас может оказаться не из приятных. Поэтому в лодке, на ветру и с мокрыми волосами все равно будет безопаснее.

— Я, конечно, не Христофор Колумб, — спокойно отвечала Изобел, — но мне приходилось немного плавать. Когда мы отправляемся?

— Спокойно, спокойно, — улыбнулся я. — Вы слишком порывисты. Сейчас мы идем обедать, но где-то в середине трапезы я выйду в туалет. Вы будете сидеть, нетерпеливо притопывая ножкой, потом доедите десерт, потом, пылая от негодования, выкурите сигарету и вернетесь сюда. Тут вы утопите ваши печали, как принято у женщин. Это немного займет нашего смуглолицего и крючконосого приятеля. Ему придется волей-неволей пасти вас. Сейчас он террасой выше со своим неразлучным биноклем... Не оглядывайтесь, пусть считает себе невидимкой.

— Я и не думала оглядываться.

— Против меня, тем самым, останется Камехамеха-младший. Сейчас он сшивается у машины. Я постараюсь его устранить тем или иным способом по дороге от отеля до города, а там договорюсь насчет лодки. Когда я вернусь к вам, вы будете бушевать, метать громы и молнии. Мы удалимся в темноту, чтобы выяснить отношения. Возможно, нам удастся выманить сюда крючконосого соглядатая и тоже его убрать. На время. К счастью, у меня достаточные запасы сонного зелья для шприца.

— Очень ловко придумано, — холодно отозвалась Изобел. — Знаете, на что это похоже?

— На что?

— На попытку молодого человека отделаться от девушки. Она ждет его, а он далеко-далеко. Откуда мне знать, вернетесь вы или нет?

Я рассмеялся, взял со стола темные очки и, наклонившись вперед, водрузил их ей на нос.

— По крайней мере, не напивайтесь, пока будете предаваться мучительным раздумьям, — посоветовал я. — Нет ничего хуже похмелья на морс.

Три четверти часа спустя, прикончив хороший бифштекс, я извинился и встал из-за стола. Пока мы обедали, в зале появился крючконосый, сел за столик на двоих и стал есть. Я прошел мимо него, не удостоив взглядом, свернул в сторону сортира, но в него не вошел, а вместо этого обогнул затейливый фонтан в центре вестибюля, где в горшках и кадках стояли разные тропические растения и кусты. Я укрылся за одним таким кустом и стал наблюдать через распахнутые двери ресторана за столиком, где сидела Изобел.

Ждать мне долго не пришлось. Она вовсе не стала проделывать все те маневры, которые я ей предложил.

Она отказалась от десерта и кофе. Она доела то, что лежало на ее тарелке, подозвала официанта, подписала чек, встала и пошла в мою сторону, открывая сумочку. Поравнявшись с крючконосым, она достала сигарету и остановилась.

Он поднял голову и учтиво встал, чтобы поднести ей спичку. Она поблагодарила его легкой улыбкой, вышла из ресторана, пересекла вестибюль и исчезла из поля моего зрения. Стройная, хорошо одетая, миловидная женщина, у которой, как могло показаться, на уме лишь то, какое впечатление производит она на окружающую публику в этом фешенебельном отеле.

Я вздохнул. Плохо дело. Она была отличной актрисой. Легенда “золовки” была блестящим ходом, и я до сих пор не мог понять, что тут было правдой, а что нет. Но в конце концов она увлеклась и переиграла. Женщины в нашей профессии нередко грешат этим. Они почему-то исходят из предположения, что сексуальное начало имеет большое значение и в этой сфере, и потому стараются развеять все сомнения партнера, пытаясь как можно скорее соблазнить его. Но, к несчастью, мне никогда не удавалось внушить себе, что я столь неотразим, что все женщины в мире только и думают, как бы затащить меня в постель. Когда, как сегодня, им это удается, я спрашиваю себя: что еще побудило даму пойти на это, кроме эротики. Похоже, в самое ближайшее время мне предстояло это выяснить.

Глава 16

Разумеется, я счел необходимым все проверить. Закуренная сигарета и несколько слов украдкой, конечно, могли свидетельствовать о предательстве, но это нужно было еще доказать. Немного поломав голову, вполне можно было придумать самое невинное объяснение случившемуся. К тому же в нашей профессии немало разочаровавшихся в человечестве людей, готовых с легкостью делать самые неблагоприятные выводы насчет окружающих. Это наша профессиональная болезнь, и мне самому случалось страдать от этого недуга. Поэтому я решил еще раз все проверить.

Минут через десять из ресторана вышел и крючконосый. Все это время он нервничал и несколько раз взглянул на часы, как человек, боящийся опоздать на важное деловое свидание. Я прицепился к нему. Он немножко поблуждал по отелю, проделал; несколько стандартных в таких случаях маневров, дабы удостовериться, что за ним никто не следит. Но делал он это без души, не ожидая получить никаких неприятных сюрпризов, и я постарался, чтобы он их и не получил. Она, похоже, убедила его, что я уже двигаюсь в сторону Лахаины. Вскоре он махнул рукой на предосторожности, вышел на дорожку, ведущую к берегу, и двинулся по ней. Изобел ждала его в потемках.

Довольно долго они о чем-то там шептались. Я не стал рисковать и потому не подкрался на такое расстояние, чтобы слышать, о чем у них там шла речь. Мне уже достаточно было того, что разговор имел место. Похоже, мое первоначальное подозрение там, в Гонолулу, оказалось верным, несмотря на опровержения Монаха. Женщину подсадили мне очень умело и с убедительной легендой. Короче, кем бы она ни являлась, то, что она секретничала с одним из молодцов Монаха, означало лишь новые неприятности для меня.

Наконец их совещание закончилось, и он пошел к берегу, а она в отель. Она прошла мимо того места, где прятался я. Глядя ей вслед, я отметил, что в отличие от большинства женщин в узких платьях и на высоких каблуках она шла, практически не виляя бедрами. У нее был весьма респектабельный, шикарный вид, и держалась она с достоинством, ничем не напоминая женщину, которая способна спокойно отдаться мужчине только для того, чтобы войти к нему в доверие. Я внутренне хмыкнул и напомнил себе, что все идет хорошо. Даже отлично. Этот новый поворот заметно повысил мое настроение. Надежные женщины возлагают на тебя слишком большие обязательства, напомнил я себе, особенно если они к тому же хороши собой. Начинаешь испытывать чувство ответственности перед ними и их чертовой красотой. С другой стороны, коварные обманщицы — независимо от внешности — позволяют твоей совести спать спокойно. И от них порой больше пользы. Например, они могут знать то, о чем и не подозревают женщины надежные.

— Спокойно, Эрик, — услышал я за спиной голос, который сразу же узнал. Это Фрэнсис, он же Билл Менандер. — Теперь вы смотрите прямо, если не хотите получить дырку в черепе. Вы проверьте свое снадобье, которым угощали меня: я проспал всего час с четвертью.

— Передам медикам, — пообещал я. — Что будем делать сейчас?

— Медленно, не торопясь, передайте мне свою пушку.

— Прошу, — я подал револьвер, который Фрэнсис тут же забрал. — А теперь?

Не успел он ответить, как кто-то подбежал к машине.

— О`кей, Билл, — услышал я незнакомый мужской голос. — Я разобрался с канакой. С ним порядок. Он без сознания.

— Надолго?

— Надолго. Давай убираться отсюда, пока Пресман не заявился к своему крутому приятелю. Давай, шевелись. Эй, кому говорят.

Говорили мне, и я зашевелился. У меня, конечно, было про запас несколько впечатляющих ответов, но большинство из них приводит к тому, что ваш собеседник оказывается мертвым. Отбирать револьвер у человека — занятие, мягко говоря, рискованное. Отбирать его и оставлять оппонента целым и невредимым — занятие, имеющее смысл, только если у вас есть одна-две запасных жизни. Сложившаяся ситуация обещала любопытные повороты. Мне хотелось спокойно исследовать эти варианты и не разыгрывать из себя лихого киногероя.

Я послушно уселся справа от водителя, чувствуя затылком револьверный ствол. Неизвестный мне молодой человек сел за руль, и мы спустились с холма, на котором раскинулся отель, а потом покатили по шоссе в южном направлении.

— Что такое канака? — осведомился я. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, словно собираясь попросить меня заткнуться, но Фрэнсис подал голос с заднего сиденья.

— Это в общем-то означает “человек”, точнее, “туземец”. Джек Лондон когда-то написал рассказ под названием “Прибой Канака”. Там рассказывалось о могучем прибое канака, с которым могли справляться только туземцы — в отличие от прибоя малахини, ерунда для белых туристов. Когда-то это было гордое слово, канака. Но нынче его употребляют в пренебрежительном смысле. В общем надо быть осторожнее с этим словом. Например, Рог вряд ли посмел бы назвать канакой мистера Глори в глаза, верно я говорю?

— Иди к черту, — отозвался шофер. — Плевать я хотел на этого туземца. Если бы ты видел, как я с ним разобрался. Он и опомниться не успел...

— Мистер Глори? — переспросил я. — Это бронзовый спортсмен в “джипе”?

— Вообще-то его зовут Джимми Ханохано, — сказал Фрэнсис. — Он считает себя потомком королей...

— Подумаешь, — фыркнул шофер. — Ну и что с того?

— Ханохано по-гавайски означает честь или слава, — продолжал Фрэнсис. — Поэтому он именовал себя мистер Глори в своем оркестрике. Мистер Глори и его Короли Прибоя. Он и сейчас иногда поет и играет на гитаре в барах, а также занимается любовью с туристками. Они от него все млеют. Иногда у него неплохо получаются старинные местные штучки, но это зависит от настроения. Только не дай Бог попасться ему, когда он пьян и в руке у него битая бутылка.

— Да заткнись ты, — буркнул Рог. — Хватит его рекламировать. Не такой уж он крутой.

— Надеюсь, ты его надолго вывел из строя. Он из тех, с кем бы я не хотел столкнуться один на один. Ну, и с Пресманом тоже. Этому крючконосому распорядиться, чтобы нас укокошили, все равно что яичницу на завтрак заказать.

— Может, он уже так и поступил. Он или Монах... Вот кто меня пугает. Одни голубые глаза чего стоят... Погоди, можно и свернуть, пожалуй, хватит ехать по шоссе...

При повороте фары высветили красочный щит местного туристского бюро. Такие щиты указывают на разные достопримечательности. Затем машина стала переваливаться с кочки на ухаб. Мы виляли среди мескитовых деревьев... виноват, среди киаве. Затем дорога нырнула в заросли сахарного тростника, казавшиеся в темноте бесконечными. Справа и слева от машины в свете фар возникали и убегали высокие зеленые стебли. Наконец мы доехали до какого-то подобия каньона, уходившего к высоким горам. Рог остановил машину за укрытием в виде скалы, выключил фары и вырубил мотор. Воцарилась тишина. Потом Фрэнсис похлопал меня по плечу.

— Вот ваш револьвер, мистер Хелм, — сказал он, протягивая его рукояткой вперед.

Я испытал нечто вроде испуга. Я уже говорил, что мы давно разуверились в человечестве и не верим в Санта-Клауса. Существует немало грязных трюков, и начинаются они именно с того, что пленнику возвращают его оружие. Но не успел я взять револьвер, как Рог протянул руку и выхватил его у Фрэнсиса.

— У тебя совсем шарики за ролики закатились? — свирепо спросил он.

— Нам нужна его помощь, — ответил Фрэнсис. — Кроме как к нему, нам не к кому обратиться. А кто будет помогать под дулом револьвера? Верни ему пушку. — Затем он обратился ко мне: — Извините за такой арест, но нам нужно было поговорить с вами, а вы находились под надзором. У нас не было иного пути... Верни ему пушку, Рог...

— Не кипятись. Сначала давай послушаем, чем он сможет нам помочь, а потом уж будем раздавать оружие. Спроси его насчет Джилл.

— Что вас интересует? — спросил я.

— Нас беспокоит вот что, — начал Фрэнсис. — Дело в том, мистер Хелм, что у вас утром было с ней нечто вроде свидания. Она собиралась вам рассказать... — Он замолчал.

— Что она собиралась? — переспросил я.

— Вы с ней утром виделись? — подозрительно осведомился Рог.

— Виделись. Она учила меня серфингу.

— Представляю, — мрачно отозвался Рог. Некоторое время я разглядывал его, благо освещение это позволяло. Очередной экземпляр одного из этих загорелых, мускулистых, смазливых, нахальных мальчиков с длинными волосами, каких вокруг хоть отбавляй. Нет, я не имею ничего против длинных волос, Билл Хикок, например, отрастил волосы до плеч, и никто не жаловался. Но у Билла имелось кое-что еще, не только длинные волосы. Про Рога можно было сказать одно: на его фоне Фрэнсис выглядел гораздо приятнее, несмотря на пухлую физиономию и дурацкие усики.

— Кончай, Рог, — сказал Фрэнсис. — Не сердитесь на него, мистер Хелм. Просто он напугался. И я тоже. Мы понятия не имеем, во что впутались. Дом на Килауеа-стрит не функционирует, телефон не отвечает, Ланни погиб, а Джилл исчезла. Разве вы не знаете, кто она? Она говорила, что вас прислали по поводу информации, которую она передала в Вашингтон. Она собиралась открыться перед вами, как только найдет в себе силы. Она вам ничего не сказала?

Я ответил не сразу. То, что Джилл доверилась этим юнцам, стало неприятным сюрпризом, обратив в фарс наши конспиративные потуги, особенно теперь, когда Фрэнсис разболтал это теплому ветру. Мне не нужно было долго размышлять на предмет того, насколько можно довериться ему и его партнеру. Я им не верил ни на грош. Даже если они говорили от чистого сердца, что еще нужно было доказать, они совершенно очевидно не отличались ни опытом, ни смекалкой, необходимой в подобных делах.

Впрочем, это не имело особого значения, потому как в потемках имел место некто, кого я опасался еще больше, и этот некто уже услышал слишком многое.

Глава 17

Я, правда, не знал, кто именно там находился, но слух и опыт безошибочно подсказали мне, что нас выследили, словно лосей на поляне. Я сразу исключил Изобел. Эта работа была явно не для нее, да и одета она была не самым подходящим образом. Это вполне мог быть крючконосый, которого, как я теперь выяснил, звали Пресман, или его бронзовый подручный мистер Глори. Рог, правда, утверждал, что вывел его из строя и надолго, но для меня Рог не являлся авторитетом.

Так или иначе, скрытничать теперь было бесполезно. Мы говорили обычными голосами, окна машины были открыты. Вечер выдался тихий, идеальный для подслушивания. Я исходил из того, что человек в потемках услышал такие сведения о Джилл, каковые не должен был уже никому рассказать. Поэтому не имело значения, услышит он кое-что еще или нет. Пусть наслушается вдоволь, а потом уж я постараюсь заманить его туда, где и успокою.

Поэтому я сказал четко и достаточно громко:

— Она кое-что мне рассказала. Правда, не упомянула о том, что посвятила в свои планы половину населения Гавайских островов. Кто же еще знает, что она вступила в контакт с Вашингтоном?

— Только мы, мистер Хелм, — сказал Фрэнсис. — И еще Ланни, но он погиб.

— Кто такой Ланни и как он погиб?

— Нас было четверо — Джилл, Ланни, Рог и я. Мы, так сказать, работали вместе. Ну, сами знаете, над проблемой мира... Джилл была нашим лидером. Всегда полна разных идей...

— Ясно. Она успела поплакаться мне насчет бедных азиатов. Это в сторону. Теперь давай о Ланни. Он погиб? Где?

Фрэнсис сказал не без некоторого упрямства:

— Сначала послушайте, как мы оказались завербованными, сэр. Видите ли, после одного из наших собраний Джилл встретилась с человеком, которого звали Рат.

— С Монахом, — перебил его я. — Она мне рассказывала. Он подкинул ей идейку, а она подкинула ему вас. Вы собирались спасти мир за счет правительства США.

Подслушивающий явно приблизился. Мне просто не верилось, что мои юнцы его не слышали. Но городские мальчики, которые никогда не бродили по лесу с винтовкой, по сути дела, глухи, как не знаю кто. А может, они все прекрасно слышали, но их задание и состояло в том, чтобы разговорить меня, а их сообщник все услышал бы. Пока я был только рад пойти им навстречу.

— В конце концов, речь идет о наших жизнях. Человек имеет право знать, зачем его посылают в чертовы джунгли и за что он умирает?

Я не видел необходимости вступать в дискуссию по этому поводу. Вместо этого я спросил:

— Как же погиб Ланни? Или он умер естественной смертью?

— У него сломана шея, — сказал Фрэнсис, поежившись. — Мне кажется, это сделал Монах. Собственноручно. Ланни лежит в доме на Килауеа-стрит. Мистер Хелм, по-моему, нас обвели вокруг пальца. Просто Монаху потребовалась группа молодых людей, известных своими пацифистскими взглядами для прикрытия того, что делали люди, имена которых держались в тайне. Собственно, мы не прошли, по сути дела, никакой подготовки. И никто не получил выговора за то, что участвовал в политических выступлениях — и продолжает участвовать. Похоже, Монаху было выгодно, чтобы мы оставались на виду. И Монах не давал нам никаких поручений. Первое мое задание было следить за вами, когда вы прилетели в Гонолулу. Кажется, я делал это не очень умело.

— Скажем так: я тебя быстро вычислил, — отозвался я. — Скорее всего. Монаху это и было нужно. А теперь, если не возражаете, вернемся к вашему другу Ланни. Итак, он лежит мертвый в доме на Килауеа-стрит, так? Этот дом Монах использовал как штаб-квартиру?

— Официально да, — отозвался Фрэнсис. — Но теперь я начинаю думать, что он это использовал больше как крышу.

— А теперь дом закрыт? И в нем никого, только Ланни?

— Ну да, — подтвердил Рог. — Мы прямо-таки споткнулись об него, когда туда залезли.

— Мы стали звонить, мистер Хелм, — продолжал Фрэнсис, — чтобы получить новые инструкции, но все обычные телефоны не отвечали. Как только я проснулся, то сразу стал звонить. Я хотел передать то, что вы мне тогда сказали. Я нашел Рога, но ни с Джилл, ни с Ланни связаться не удалось. Мы еще раз позвонили по всем контактным телефонам. Без толку. Тогда поехали туда. Там было пусто. Никаких машин, никого в доме, кто бы нам открыл. Только стояла “хонда” Ланни. Мы обошла дом кругом, заметили приоткрытое окно, залезли через него и обнаружили труп Ланни. Похоже, он действовал так, как мы. Звонил без успеха, потом приехал и нашел в доме того, кого видеть был не должен. Вот его и убили.

— Значит, и Джилл вы тоже не смогли найти?

— Нет.

— Ты не рассказывал ему о катере, — напомнил напарнику Рог.

— Когда мы выбрались из дома, то решили проверить катер, — сказал Фрэнсис. — Тот, что побольше, отсутствовал уже два дня, а маленький исчез совсем недавно.

— Джилл говорила мне о них, — подтвердил я. Человек в потемках был совсем рядом. Он подкрадывался к нам слева. Меня это вполне устраивало. Между ним и мной был Рог. Я надеялся, что молодой человек обладал некоторой пуленепробиваемостью. Если дело дойдет до выстрелов, он мог бы сослужить мне неплохую службу.

— Еще пара вопросов, — сказал я. — Первый: слыхали ли вы о месте, которое зовется К? — Они покачали головами, и я продолжил: — У Ланни была только свернута шея и все? Никаких ожогов от сигарет, никаких признаков того, что его пытали?

— Нет, сэр, — отозвался Фрэнсис. — Ничего такого.

— Тогда будем надеяться, что Джилл пока что вне подозрений и на свободе. Если она, конечно, жива. Надеюсь, вы больше никому не протрепались обо всем этом?

— По-вашему, мы полные идиоты, да? — буркнул Рог. — Если бы Монах пронюхал, что мы решили выйти на связь с Вашингтоном, он бы нас всех поубивал.

— А почему вы решили выйти на связь с Вашингтоном? — спросил я.

— Я же говорил вам, сэр, — отозвался Фрэнсис. — Нам показалось, что он нас морочит. Он явно затеял что-то крупное, попахивающее государственной изменой. Нам не хотелось, чтобы он нас всех подставил. А когда Джилл сказала, что он вступил в контакт с Пекином...

— Да, я говорил, что война — штука грязная, а всеобщая воинская повинность — позор, но это, так сказать, в семейном кругу, — вмешался Рог. — Если Монах решил ввести в игру китайцев, то мы ему не товарищи. Лично я пас. Ладно, о чем вы там договорились с Джилл?

— Сейчас расскажу, — отозвался я и, понизив голос до шепота, стал излагать свою историю. Подслушивающий, естественно, не мог ничего расслышать, а потому стал придвигаться. Я же рассказывал чистую правду. Так было проще, чем на ходу что-то сочинять. К тому же это уже не имело никакого значения.

Мои спутники хоть и оказались туги на ухо, но все же не полностью оглохли. Фрэнсис вдруг поднял руку, и я осекся. Рог включил фары. Бронзовый мальчик был совсем рядом, и в руке у него сверкал револьвер.

Гаваец отскочил в сторону и выстрелил. Для человека, ослепленного фарами, выстрел получился отличным. Первая пуля досталась Рогу. Я не стал дожидаться второй, и, вывалившись из машины, бросился наутек. Убегая, я услышал новые выстрелы. Один глухой из машины, затем два четких выстрела Ханохано.

Я добежал до поворота, где дорога уходила в плантацию сахарного тростника. Затем за спиной у меня грохнул еще один выстрел, пуля ударилась о сухую, твердую как камень землю и рикошетом просвистела недалеко от меня. Я успел повернуться целым и невредимым, думая, что мистер Глори остался с одним-единственным патроном в барабане, если у него была стандартная пятизарядная модель. Или с двумя, если шестизарядная. Это, впрочем, особой роли не играло. Если он знает толк в деле, то не помчится за мной с почти пустым револьвером, а сделает паузу, чтобы перезарядить его и обдумать ситуацию.

Я еще немного потопал по дороге, изображая из себя насмерть перепуганного человека, который думает о том, как бы скорее удрать. На бегу я заметил, что на отростке дороги, уходящем влево, виднеется “джип” без верха. Я пробежал и мимо него, замедляя ход, делая вид, что выбился из сил и запыхался, что, собственно, было недалеко от истины. Затем я и вовсе перешел на шаг. Ханохано, я надеялся, услышал все, что мне было нужно. Потом практически бесшумно я вернулся к “джипу”. Он стоял в тростнике, поблескивая ветровым стеклом и металлическими частями. Я рискнул и приблизился к нему, поставив все на то, что сумел определить его хозяина. Ставка принесла успех. Никто не выстрелил в меня, не набросился с кулаками. Затем я прислушался. Стояла тишина, нарушаемая легким шорохом тростника, когда налетал очередной порыв ветра. Я тщательно выбрал позицию в тростнике, предварительно вооружившись кое-чем, чтобы оказать мистеру Глори достойную встречу.

Я по-прежнему сильно рисковал. Он вполне мог перехитрить меня, двинувшись на своих двоих к ближайшей телефонной будке. Оттуда он мог подать весточку партнеру с рацией — я не сомневался, что таковой имелся, а тот, в свою очередь, мог связаться с Монахом и доложить, что на острове находится предатель — если, конечно, Джилл добралась до острова.

Учитывая важность услышанного, это был самый надежный способ передать информацию. Лично я был ему не нужен, да и “джип” мог переночевать в поле. Но Ханохано не хотел идти пешком, когда можно было прокатиться с ветерком. Этот потомок гавайских королей не придавал большого значения еще одному слабаку из племени хаоле, то бишь белых. По крайней мере, я был готов побиться об заклад, что именно так он стал бы рассуждать.

И опять я выиграл у себя пари. Ханохано на сей раз подкрался почти бесшумно. Я и сам на такое способен, но, конечно, тот, кто ждет моего появления, все равно расслышит мои шаги. Ханохано же возник, как самый настоящий призрак. Там, в каньоне, он либо спешил, либо проявил беспечность, либо просто недооценил нас. Скорее всего, он просто поспешил, стараясь не упустить ничего из нашей беседы. Он решил, что мы так увлечены дискуссией, что перестали что-либо слышать и видеть. Но теперь он проявил осторожность — вдруг я затаился поблизости.

Я увидел его в лунном свете с поблескивающим револьвером в руке. Он шел, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Я не умею двигаться так бесшумно, зато способен затаиться. Тут у меня была богатая практика. Я присел на корточки, поджидая его, а когда он приблизился, махнул ремнем.

Ханохано едва не опередил меня, но все же тяжелая пряжка сделала свое дело — его револьвер полетел на землю. Гаваец было бросился за ним, но ему сразу же пришлось уворачиваться от второго удара, и, не желая потерять скальп, он решил забыть про револьвер, вскочив мягко на ноги, словно большая кошка, уставился на меня.

На нем не было рубашки. Он скинул ее то ли потому, что она была слишком яркой, то ли потому, что мешала двигаться бесшумно, то ли потому, что он вообще предпочитал действовать максимально раздетым. Он также разулся. Похоже, гавайцам так было сподручнее. Я вспомнил босоногую танцовщицу в парчовом платье. Его мощные плечи и грудь поблескивали в тусклом освещении. Он угрожающе помахивал руками, словно мастер карате. Да, он был явно сильнее меня, а возможно, и искуснее в рукопашной. О поединке, впрочем, было лучше не думать. Мы были не в спортзале, и прежде чем мой оппонент мог с кем-то поделиться услышанным, он должен был умереть.

— Не вздумай меня ударить еще раз этим ремнем, — прошипел он. — Только попробуй, и я разорву тебя на куски.

— Ханохано, ты обманщик, — рассмеялся я. — Было бы время, я бы как следует тебя от... Но я буду нежен. Я просто убью тебя.

Он усмехнулся, и его белоснежные зубы сверкнули в темноте.

— Мы постучали себя в грудь, как гориллы. А теперь давай подеремся. Держись, хаоле!

Он чуть присел, сделал ложный выпад, потом бросился на меня. Я сделал шаг в сторону, махнул ремнем и чуть было не огрел его. Он ловко упал на землю, чтобы увернуться от этого жала. Затем он снова стремительно вскочил на ноги и, покачиваясь, стал наступать. Я же стал медленно отступать, держа ремень перед собой и с вызовом им помахивая. Увидев, что ремень приковал его взгляд и он усвоил то, что я пытался внушить ему, я сделал шаг вперед и махнул ремнем. Махнул, не торопясь, так, чтобы мистеру Глори не составило большого труда ухватить его. Он так и поступил и с силой рванул ремень на себя. Я успел опередить его: тоже шагнул и его сторону, отчего он потерял равновесие и полетел навзничь, а я на него. Я вытащил нож и всадил ему в грудь по самую рукоятку. Я успел ударить его второй раз, чуть повыше, после чего откатился в сторону. Нот не производит ошеломляющего эффекта пули. Человека можно убить ударом ножа, и все же он успеет уничтожить тебя, пока до его мозга дойдет сигнал: “ты умер”.

Я вскочил на ноги, готовый увернуться, отступить или пойти в последнее наступление и прикончить его. Но он лишь сумел встать на колени. Он стоял на коленях у “джипа”, Зажимал большими коричневыми руками свои раны, из которых обильно хлестала кровь, и осуждающе смотрел на меня. Я приблизился, соблюдая, однако, осторожность. Рисковать в конце игры не было никакого смысла.

— Ты... ты обхитрил меня, хаоле, — пробормотал он, облизывая губы.

Извиняться мне было некогда, да и мои извинения были ему ни к чему. Ему хотелось лишь удостовериться, что умирает Он от руки мужчины, а не сопляка, который потом будет проливать слезы по поводу содеянного.

— Я профессионал, канака, — сказал я резко. — Я делаю это не для удовольствия.

На его лице вдруг снова блеснула улыбка.

— Это ты зря, — пробормотал он. — Ты много теряешь. Очень много.

Только теперь роковой сигнал достиг его мозга, и он рухнул ничком в тростник. Как полагается, я немного подождал, потом проверил пульс. Пульса не было. Он не притворялся, а умер взаправду. Самое смешное во всем этом то, что, хотя я и не знал его, я испытал странное чувство горечи.

Я встал, Запомнив себе, что главное заключалось в том, что тайна Джилл так и осталась в сохранности.

По крайней мере, человек, лежавший у моих ног, уже не в силах ничего разболтать. Затем я напомнил себе, что секрет этот был настолько важен, что из-за него стоило убивать.

Я сел в “джип”. Ключ был в зажигании. Я завел мотор, включил огни, объехал труп и направился к каньону, где стоял “форд”. Мистер Глори и впрямь поработал на славу. Рог был убит одной пулей в голову. Фрэнсис получил две в грудь и тоже уже отходил.

— Вы нас бросили, — прошептал он, когда я открыл дверцу “форда” и склонился над ним. Похоже, мое поведение сегодня вызывало нарекания у всех подряд. — Вы убежали...

— У вас были все пушки, — возразил я. — Что мне оставалось делать — сидеть и кидаться камнями?

— Где Ханохано?

— Он больше не вернется.

— Вы его... убили?

— Убил.

— А! — Какое-то время Фрэнсис молчал, с трудом вдыхая и выдыхая воздух. — Хорошо. Эта самая Маклейн...

Я не сразу понял, о чем он. Я уже думал о ней, как об Изобел Марнер, хотя, возможно, и это было ненастоящее имя.

— Ну так что она?

— Обыск в ее номере... ложный ход... чтобы вы ничего не заподозрили. Остерегайтесь... Не верьте... — Он замолчал. Я подумал, что он скончался, но он успел прошептать: — Джилл. С ней порядок. Спасите ее... Она осталась одна... из всех нас... Спасите ее...

— Спасу, — пообещал я.

Обещание это было непросто исполнить, но это уже не имело значения для Фрэнсиса. Он умер. Сегодня на этом острове умерли все. Остался один я.

Глава 18

По крайней мере, такое впечатление сложилось у меня в этом пустынном уголке у подножия гор. Когда я добрался до Лахаины, выяснилось, что кое-кто еще вполне жив и здоров. Улицы были прямо-таки заполнены уцелевшими. На окраине городка я свернул с главной улицы и остановил машину. Я решил, что ее могут узнать и не надо, чтобы она слишком бросалась в глаза с незнакомцем за рулем. Но все же “джип” меня устраивал больше, чем “форд” весь в крови и дырках от пуль. Кроме того, у него были нормальные тормоза, и скорости переключались старомодным рычагом. Мне было проще управлять именно такой машиной.

— Я вернулся в центр города, отыскал телефонную будку возле причала и какое-то время стоял и смотрел, как пестрая загорелая масса, туристов и местных циркулирует в замкнутом пространстве, где располагались отель, ресторан и бар, напоминавшие о былых временах, когда китобои заходили в эту гавань в поисках спиртного и женщин. Я ждал, пока меня соединят с Вашингтоном. В нормальных обстоятельствах я бы связался с нашим человеком в Гонолулу, и он бы вывел меня на вашингтонское бюро, но существовала опасность, что весь наш гавайский аппарат находился в руках Монаха, и потому я решил действовать напрямик. Прошло немало времени, прежде чем меня соединили сначала с секретаршей, а потом уже с Маком.

— Говорит Эрик, — сказал я. — Без крыши. Это означало, времени в обрез и надо поскорее обменяться информацией, не отвлекаясь на обычные церемонии.

— Ясно, Эрик. Слушаю.

— Сначала, общая обстановка, сэр.

Я быстро изложил ему все, что случилось со мной за это время. Я говорил и смотрел на похожего на пирата типа в белых грязных брюках и полосатом свитере, который вроде невзначай забрел на веранду старого отеля и вовсю делал вид, что не смотрит в мою сторону. Для потного сходства с пиратом ему не хватало деревянной ноги и черной повязки на одном глазу.

— Вот и все, сэр, — закончил я рассказ. — Если вы действительно хотите покончить с этим тихо-мирно, как вы ранее говорили, то пришлите поскорее уборщиков. До рассвета. Остается надеяться, что ночью никто не поедет по этой дороге на любовное свидание при луне. Пусть повернут у доски, указывающей на какие-то петроглифы в каньоне. Да, да. Петроглифы. На всякий случай — это рисунки или надписи на камне. У нас есть неплохие образцы в Нью-Мексико.

— Правда? Ну хорошо, Эрик, продолжайте.

— Да, сэр. Они без труда найдут машину там, где я говорил, сэр. Машину и все, что в ней находится. Еще один отдыхает ярдах в двухстах к югу у дороги в тростнике. Они найдут его по следам от “джипа”. Пусть поищут там же револьвер Ханохано. Мне некогда было его искать. Кстати, почему это тем, кто работает здесь, выдают новые пушки из нержавейки, а нам приходится обходиться старыми, из вороненой стали, которые ржавеют прямо на глазах?

— Судя по тому, как часто вы меняете оружие, Эрик, — отозвался Мак, — они просто не успевают заржаветь, так что не все ли вам равно? Погодите, я сейчас кое-кого пошевелю.

Коротая время, я снова поглядел на веранду, но пират в полосатом свитере куда-то исчез. Какие-то хорошенькие девушки в муу-муу весело щебетали с молодыми людьми в длинных мешковатых пляжных шортах, которые нынче вошли в моду, вытеснив славные плотно обтягивающие чресла куски материи. Молодые люди напоминали Рога, что вовсе не свидетельствовало в их пользу.

— К полуночи они будут на Мауи, — услышал я в трубке голос Мака. Из этого я сделал вывод, что на островах у него еще есть верные ему люди — он не успел бы так быстро послать бригаду из Штатов. Словно подтверждая мои догадки, он спросил: — Каковы ваши дальнейшие планы, Эрик? Помощь понадобится?

— Человек, который реально может мне помочь, или уже на месте, или на него рассчитывать не придется. Ну, а что касается плана, то это старый добрый метод под названием “Троянский конь”. Надо дать возможность неприятелю затащить тебя в их цитадель и надеяться на удачу. Если Джилл успела туда добраться, то при небольшом везении все выйдет как надо, если нет...

— Вот именно, — перебил меня Мак. — Вы уже трижды полагаетесь на везение. Вы только предполагаете, что К. на острове Молокаи. И опять-таки вы "можете только предположить, что если вас поймают в непосредственной близости от базы, то доставят на нее, а не уничтожат.

— Конечно, если мне удастся отыскать их лежбище незамеченным и проникнуть туда тайком, я это сделаю. Но на такое надеяться не приходится.

Мак продолжал, словно не слышал моих слов.

— И наконец вы предполагаете, что если вас туда и доставят, девушка тоже окажется там и сможет вам чем-то помочь.

— Пока мне везло, сэр, — отозвался я. — Хочу надеяться, что Джилл не ошиблась в своих расчетах места базы и что Монах отреагирует так, как мне хотелось бы. Слишком давно уж он меня ненавидит, сэр. А потому, что толку глумиться над мертвым врагом. Вот когда он жив, но у тебя в плену, это совсем другое дело.

— Это все так, но не забывайте, что этот человек знает все наши методы, и он работал с вами на одном и том же задании, а значит, неплохо изучил и вас. Попав к нему в плен, вы без посторонней помощи с ним не справитесь. Если девушки там не окажется или если она не оправдает ваших ожиданий... — Мак немного помолчал и сказал: — Может, лучше, чтобы она сделала там то, что в ее силах, а вы тем временем спокойно разобрались бы с местонахождением базы и вызвали подкрепление?

— Но как? Мы, конечно, можем привести в боевую готовность — весь американский флот, отправить его прочесывать все подряд на Гавайях, но разве Монах этого не предусмотрел? Может, и удастся понять, где он бывал, но его самого там не окажется. Одному человеку он, может, и позволит приблизиться, особенно если это ваш покорный... Ему известно, что я, как правило, работаю в одиночку. Ему надо свести со мной счеты. Но когда он увидит, что против него разворачивается крупная операция, он сгинет. А главное, что мы можем сказать морякам, сэр? Что один из наших ведет себя как-то странно и вроде бы замыслил какую-то пакость, только вот непонятно, какую? Так что, мол, пожалуйста, мобилизуйте всех ваших морских пехотинцев и в путь? Да они просто рассмеются нам в лицо. К тому же Монаха тут же предупредят о первых признаках повышенной активности ВМС США.

— Я не собирался пускать в дело флот, Эрик. Я думал о таком варианте, но объяснить им, что именно происходит, было бы непросто, тем более, что мы сами теряемся в догадках. — Помолчав, Мак спросил: — Вы по-прежнему так и не выяснили, что затеял Монах?

— Нет, сэр. Создается такое впечатление, что он движется во все стороны сразу. Он создает крышу — группу сторонников мира в Азии. Это с одной стороны. С другой возникают какие-то китайцы с непонятными гостинцами в чемоданах. Ума не приложу, что это за проект, в котором Монаху потребовалась помощь китайцев. Первое, что приходит в голову, это затея со взрывчатыми веществами, но он и сам тут большой умелец. Если это что-то масштабное, связанное с атомным оружием, у него для этого нет соответствующих устройств, аппаратуры, людей...

— Да, это вес сплошные догадки, — сказал Мак. — Зачем людям из Китая, не могущего похвастаться особыми достижениями в области ядерного оружия, передавать что-то подобное американскому агенту, даже если он изменник? Это же абсурд.

— Надеюсь, вы правы, сэр, — сказал я. — Хотя пока ясно одно: мы понятия не имеем, куда он может прыгнуть. Нам только известно, что он скоро совершит такой прыжок. В конце концов, он запер свою резиденцию в Гонолулу, оставив там покойника. Довольно скоро покойник даст о себе знать. Кстати, заодно скажите ребятам, чтобы они почистили и этот дом, когда им представится удобный случай.

— Я уже все им сказал, — ответил Мак.

— Из всего этого можно сделать вывод, сэр, что он предпримет какие-то действия в пределах ближайших сорока восьми часов. Вы по-прежнему поддерживаете с ним официальный контакт?

— Отчеты из Тихоокеанского региона приходят по расписанию.

— Естественно. Зачем ему вызывать лишние подозрения, прекратив их? Но я не сомневаюсь, что вам не удастся выйти с ним на связь лично.

— Я и не пытался. Лучше оставить его в покое. — Поколебавшись, Мак добавил: — Вы слишком сильно рассчитываете на эту девушку. Вы отдаете себе в этом отчет, Эрик?

— Нет, сэр, я как раз слишком слабо на нее рассчитываю. В этом все и дело.

— В каком смысле?

— Господи, я вовсе не желаю рисковать больше, чем необходимо. Если бы я знал, что она добралась до базы и сможет сделать все, что нужно, сама, я бы с удовольствием не ввязывался во все это. Мне совершенно не хочется попадать в руки Монаха. Но Джилл — хрупкий "тростник. Готов заключить пари, что она не сможет провернуть операцию сама, даже если окажется в нужном месте в нужное время. Она хорошая девочка, и у нее похвальные намерения. Она выглядит как храбрая юная богиня, и все же ее сила духа оставляет желать лучшего. Вспомните, как она пыталась добиться от вас обещания не ставить ее покой под угрозу. Вспомните, как мне пришлось пристыдить ее, прежде чем она согласилась мне помогать. Она просто студентка, которая играет в разведчицу. Она не сделает ни шагу, если рядом будет некому держать ее за руку. Да и тогда остается только надеяться, что она найдет в себе силы вынуть нож, когда настанет время перерезать веревки.

— Ясно, — сказал Мак и замолчал. Я отчетливо представлял его там, в Вашингтоне, за тысячи миль отсюда, хмурящегося в своем кабинете. — Значит, это лишь осложняет вашу задачу.

— Есть, правда, один момент, о котором я не упомянул.

— Какой?

— Я обещал прийти ей на помощь, если мне это удастся. — Мак издал нечто похожее на фырканье. Он явно принимал мои обещания Джилл не больше всерьез, чем свои обещания мне. Что ж, честь не самое главное в нашей работе. Я сказал: — Итак, сэр, я передам привет от вас Монаху, если представится такой шанс. Я заканчиваю, сэр.

Выйдя из будки, я увидел моего пирата в дверях салуна. Он решительно не желал на меня смотреть. Я же с помощью бармена договорился с одним молодым человеком, который за весьма приличное вознаграждение согласился прокатить даму и джентльмена по ночному океанскому простору. Затем я двинулся к “джипу”, ненавязчиво сопровождаемый пиратом. Однако он не сделал попытки тоже сесть в машину и двинуться за мной. Похоже, он действовал исключительно в пределах города Лахаина, и теперь ему оставалось добраться до телефона и сообщить Пресману, что я сделал все, что хотел, и теперь возвращаюсь назад, в отель.

Добравшись до отеля, я посмотрел на часы и удивился тому, как еще рано. Погибли люди, разворачивались операции, от которых зависели судьбы целых наций, а было всего-навсего начало десятого. Я проверил, нет ли на мне пятен крови или грязи, а также продет ли пояс во все петли. Я взял свой револьвер у Рога. Он так и не выстрелил из него, и хорошо сделал, потому что все равно толку от патронов не было бы.

Потом я подумал, не захватить ли мне и оружие Фрэнсиса, но в конце концов решил обойтись одним револьвером, из которого нельзя было стрелять. Мне ведь предстояло иметь дело с дамой, из-за которой я, собственно, и разрядил его. Впрочем, сейчас я снова начинил его настоящими патронами и пошел разбираться с остальными.

Глава 19

Они не создали мне никаких препятствий. Изобел сидела и ждала меня, где ей было ведено. Пресман нес вахту на боковой террасе, как и прежде. Никаких особых предосторожностей с его стороны я не заметил. Я убедился в этом, использовав несколько разных наблюдательных пунктов в отеле.

Что ж, они не видели причин проявлять излишнюю осторожность. Я посвятил их в план своих действий и пока неукоснительно ему следовал.

Я доехал до Лахаины, по пути избавился от хвоста, как и обещал. Правда, появились еще кое-какие детали, но они были не в счет. Опять-таки я нанял катер в Лахаине, оговорив с владельцем наличие двух пассажиров — мужчины и женщины. Теперь же я вернулся, чтобы переодеться, забрать свою даму и вывести из игры Пресмана так, чтобы он не помешал нам совершить морскую прогулку. Конечно, последнее не устраивало Пресмана, но Изобел явно убедила его, что ему будет сделан укол, который усыпит его на пару часиков, и потому он согласился принять участие в игре. Тем временем его подручный-пират в Лахаине готовился подхватить нас, когда мы появимся у причала.

Мне опять стало грустно. Пресман, похоже, был достаточно компетентным сотрудником, как и Ханохано. Но они плохо прочитали мое досье. Они должны были знать, что я не стану играть по правилам в игру, в которой нет правил. Монах, конечно, не совершил бы подобной ошибки, но его с ними не было и некому было их предупредить.

Я продолжил наблюдение.

Торопиться мне было некуда. Рядом с Пресманом был занят лишь один столик. Но вскоре парочка, сидевшая там, поднялась и ушла. Это было мне на руку. Когда я прошел через распахнутые двери, Пресман даже не повернул головы в мою сторону. Его человек из Лахаины, разумеется, предупредил, что я возвращаюсь, но откуда ему было знать, что у меня на уме? Он ожидал, что я появлюсь внизу у бокового столика, где стройная дама в нарядном платье нервным движением подносила зажигалку к сигарете, всем своим видом давая понять, что она покинута и терпению ее приходит конец, равно как и возможности потреблять спиртное.

— Эй, Пресман, — окликнул я крючконосого. Он быстро оглянулся, начал было подниматься со стула, но опять упал на него. Он сидел, не шелохнувшись, и глядел на короткоствольный револьвер, который я прижимал к своему боку.

— Эрик, — тихо сказал он. — Что тебе надо?

— Твой гавайский мальчик был неплох, Пресман, — пробормотал я, — но все-таки он проиграл. Может, ты теперь хочешь попробовать?

Пресман был профессионалом, и мой вопрос вызвал у него улыбку.

— Нет, конечно, — сказал он. — Считай, что я испугался, приятель. Револьверы вызывают у меня страх. Видишь, я весь дрожу? Ну ладно, что мы хотим?

— Мы встаем — очень спокойно, потом возвращаемся в отель. В наш номер. То бишь в твой. И ручки держим на виду. Потому что, как только одна куда-нибудь денется, мы сразу умрем.

Он посмотрел на меня, пытаясь, похоже, понять, означает ли изменение моей программы в смысле неожиданного появления не там, где предполагала Изобел, перестановку и в других ее пунктах. Затем он покорно пожал плечами и встал. Путешествие до его номера показалось мне очень долгим. Может быть, ему тоже. У двери он вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Он осторожно сунул руку в карман, вынул ключ и отпер дверь. Первым зашел я, включил свет. Ничего не произошло. Тогда я вышел, жестом велел ему входить, вошел следом и запер дверь.

— На кровать лицом вниз, — распорядился я. Он стоял спиной ко мне и колебался. Ему явно хотелось посмотреть на меня, прежде чем полностью отдаться мне в руки. Но пытаться расшифровать выражение лица оппонента — занятие для дилетантов. Он же был профессионалом. Поэтому он снова пожал плечами, а потом улегся на кровать, как ему было ведено. Я сделал три быстрых шага и прижал его голову одной рукой, а другой вытащил шприц и всадил его в затылок, туда, где волосы могли скрыть след от укола.

Он понял, что его ожидает вовсе не короткий сон, а нечто более длительное. Он сделал запоздалую попытку освободиться. Он стал барахтаться, но я крепко держал его, и понадобилось несколько секунд, чтобы “лекарство” достигло мозга или сердца, где оно и сделало свое черное дело.

Я извлек иглу, а шприц положил назад в аптечку. Затем я пошел в ванную, взял салфетку и аккуратно вытер капельку крови, которая могла бы привлечь внимание к уколу на шее. Сам по себе яд практически невозможно распознать, а симптомы очень похожи на сердечный тромб — по крайней мере, так нам объяснили ребята, которые снабжали нас этим зельем. Они очень гордились своим изобретением. Что ж, мы скоро узнаем, насколько обоснована их гордость. Затем я бросил салфетку в унитаз и спустил воду, пользуясь носовым платком, чтобы не оставлять отпечатков пальцев на ручке. “Группа уборки” Мака не будет заниматься этим клиентом. Пусть его найдут те, кто должен знать, что я настроен решительно. Стало быть, покойник должен выглядеть так, чтобы полиция не смогла ничего понять.

Прежде чем уйти, я еще раз взглянул на покойника. Так уж я устроен. Я терпеть не могу тонкие натуры, которые способны уничтожать тысячи людей нажатием кнопки, но не в состоянии взглянуть в лицо своей жертве. Да, я совершил мерзкое, хладнокровное убийство, но другого выбора у меня не было. Безобидное снадобье в наших аптечках дает всего два часа сна, а если верить Фрэнсису, то его доза оказалась даже слабее. Он сказал, что проснулся гораздо раньше.

Мне же требовалось больше, чем два часа. Кроме того, надо было, чтоб все выглядело правдоподобно: я старался всеми мыслимыми и немыслимыми способами расчистить себе дорогу. Если я заявлюсь как ни в чем не бывало на базу, Монах живо смекнет, что я рассчитываю на помощь кого-то из его людей.

Конечно, мистеру Пресману не позавидуешь, но иного выхода у меня не было. От этого зависел успех операции. Ну, и еще от того, как сложится обстановка на базе, если я туда попаду.

Я взял револьвер и вытряс из барабана боевые патроны, которые вставил из уважения к Пресману. Одно дело сильный мужчина, другое — слабая — относительно — женщина, которая скорее всего не вооружена. Против нее ни к чему применять огнестрельное оружие — и вовсе уж незачем предоставлять ей шанс использовать твой же револьвер против тебя. Но сам по себе револьвер может спровоцировать ее и окончательно выдать себя и свои намерения. Я пошел к Изобел.

Когда я появился на террасе, она подписывала очередной счет.

— Сколько же можно пропадать? — фыркнула она, когда я уселся на стул рядом. Я вспомнил, что велел ей встретить меня в штыки по возвращении. Она продолжала с весьма правдоподобной злостью: — Ты знаешь, сколько я здесь сижу? Если ты думаешь, что я прилетела сюда из Гонолулу, чтобы просто...

— Пресман умер, герцогиня, — тихо сказал я. Даже темные очки не могли скрыть от меня удивление и испуг в ее глазах. Я также заметил, как она украдкой посмотрела на верхнюю террасу. Она облизала губы и заговорила. Злость в ее голосе как ветром сдуло.

— Я... я не понимаю, о чем ты, Мэтт. Кто умер?

— Хватит, — оборвал я ее. — Не надо притворяться. Его нет в живых. Я только что прикончил его. Давайте прогуляемся к морю, и я расскажу все подробнее. — Она не двигалась до тех пор, пока я, поднявшись со стула, не сделал ей резкий знак рукой. Она стала выбираться из-за стола довольно неуверенно, и я решил помочь ей, вложив ей в руку белую сумочку.

— Спокойней! — сказал я. — И надо меньше пить, герцогиня. Вы неважно выглядите.

Эта реплика разозлила ее так, что она волей-неволей пришла в себя — резко выдернула свою руку и бросила на меня взгляд, где страх и ярость смешались воедино. Она пошла вперед, уже не шатаясь. Я за ней. Когда мы оказались в темной аллее, я поравнялся с ней и взял ее под руку, поскольку ей было непросто идти по песку на высоких каблуках. На сей раз она не вырвала руку, только странно усмехнулась.

— Что смешного? — спросил я.

— Ох уж эти рекламы тропических курортов. Там всегда изображены мужчина и женщина в шикарном платье на ночном берегу. Ничего приятного в такой прогулке нет, только песок набивается в туфли. Не ходить же в одних чулках!

— Ни в коем случае. Этого не будет. Она подозрительно покосилась на меня.

— Вы хотите и меня убить, Мэтт? — спросила она, поколебавшись.

— Пока не решил, — сказал я. — Давайте присядем и спокойно обсудим ситуацию. Присаживайтесь на эту лодку.

Изобел провела рукой, чтобы удостовериться, что лодка чистая, и села. Я сел рядом. Она с подчеркнутой тщательностью стала выколачивать песок из туфель. Ветра, по сути дела, не было, лишь изредка налетал легкий бриз. На берегу в ряд отдыхало шесть парусных лодок, их мачты четко вырисовывались на фоне светлого песка. Выше светились огнями отель и терраса, на которой мы еще недавно сидели. Казалось, это был совсем иной мир. Изобел снова издала странный нервный смешок.

— Я не верю, что вы способны убить меня, мой милый Мэтт, — сказала она. — И мистера Пресмана вы тоже не убивали. Это вы просто пошутили.

— Ну да, — сказал я. — Я всегда так шучу. Нет ничего потешнее убийства. Вы бы посмотрели на него, то-то посмеялись бы. Лежит на кровати с каменным лицом, а на затылке след от укола. Он-то думал, что я просто усыплю его ненадолго. Умора! Вы не знаете, откуда у него возникли такие странные идеи, герцогиня?

— Может, я... — начала Изобел. Но я не дал ей продолжить.

— Вы бы просто померли со смеха, если бы увидели, как он переполошился, когда понял, что отдает Богу душу. В жизни не видел ничего подобного — последний раз я так смеялся, когда дядя Гектор упал с сенокосилки и она искромсала его в клочья.

— Мэтт, пожалуйста...

— А если покойники вас приводят в веселое настроение, чего стоит Ханохано. Тот, который прицепился к нам в аэропорту. Лежит в сахарном тростнике с двумя дырками в груди. Это я его немножко порезал ножиком. Всюду кровь! Очень смешно. Отличная шутка получилась. Жаль, вас там не было. Вы бы потешились на славу. — Я вздохнул и продолжал: — Но вообще-то мне жаль Ханохано. Как известно, на Гавайях живет три четверти миллиона человек, но всего десять тысяч из них коренные гавайцы. Еще немного, и от них не останется и следа. У меня теперь такое чувство, словно я застрелил редкого зверя из Красной книги. Но самое смешное не это. Когда я прибыл в Лахаину, там, у причалов, меня уже поджидал человек, который проявил ко мне огромный интерес. Он явно знал, что я там должен появиться. Но только откуда? Ведь об этом не знала ни одна живая душа, кроме вас.

— Мэтт, вы просто не понимаете, — с отчаянием начала она.

— Вы продали меня, Изобел, — сказал я другим, более жестким тоном. — Или вы с самого начала работали на Монаха? Ладно, это неважно. Короче, сегодня вы пошалили со мной в постели, потом заставили разговориться за выпивкой, — и продали с потрохами врагам. Я толком не знаю, кто вы, какую роль играете во всем этом и сколько вам удалось узнать, но вы не настолько глупы, чтобы не понимать, какое наказание грозит тому, кого застали вот так, на месте преступления...

— Позвольте мне объяснить...

— А что тут объяснять. Я убил двоих мужчин, против которых не имел ровным счетом ничего. Но они стояли на моем пути. Из-за этого у меня на душе легкая тяжесть. Повторяю, легкая. С вами я расправлюсь, и глазом не моргнув. Гавайцев сейчас на планете раз-два и обчелся, но зато лживых стерв хоть отбавляй. Как воробьи и голуби, они будут с нами всегда. Так что, киса, никто не станет горевать, если одной стервой сделается меньше. — Я помолчал, затем медленно продолжил: — С другой стороны, от вас мне может быть незначительная, но польза. Может, я рискну сохранить вам жизнь — на какое-то время, если вы будете молчать, если вы не дадите мне повода для беспокойства, если вы будете беспрекословно выполнять то, что я вам скажу. Никаких фокусов, никаких дискуссий. Ну, что скажете?

— Как же вы собираетесь меня использовать, Мэтт? — спросила Изобел. — Что вы со мной хотите сделать?

— Скажу, когда настанет время.

После недолгого молчания Изобел тяжело вздохнула:

— У меня невелик выбор. Ладно, я сделаю все, что вы мне скажете, Мэтт.

Я бросил на нее короткий взгляд и встал с лодки.

— Договорились. Теперь беритесь за один борт, а я за другой. Спустим ее на воду.

— Кого ее?

— Лодку! Какая непонятливая! Неужели, по-вашему, я и правда собирался возвращаться в Лахаину, где меня ждут люди по вашей наводке. Ну, давайте пошевеливайтесь. Мы плывем на Молокаи.

— Но это же безумие! До Молокаи много миль. Мы не доберемся до него в такой скорлупке.

— Ничего, — возразил я. — Полинезийцы приплыли сюда в выдолбленных бревнах из южной части Тихого океана. Если я не смогу доплыть на этом непотопляемом фибергласовом судне по проливу длиной в десять миль в хорошую летнюю погоду, мои предки-викинги отрекутся от меня.

Изобел поглядела на воду, потом на маленькое суденышко у наших ног. Плавать на нем было не намного сподручнее, чем на доске для серфинга. У шлюпки, правда, имелись мачта, руль, опускной киль, а также крошечный кокпит, куда можно было сунуть ноги, оставаясь на открытой палубе в буквально считанных дюймах от воды. На лице Изобел медленно стала появляться улыбка. Я совсем позабыл о том, что в ней жило озорство, которое и раньше порой давало о себе знать. Она закинула голову назад и рассмеялась.

— Вы сошли с ума, мой милый. Рехнулись. — От меня комментариев не требовалось, и я промолчал. Затем она сказала полувопросительно: — Я полагаю, переодеваться мне не придется.

Это также не требовало ответа, и я снова промолчал. Независимо от того, что я планировал — или говорил, что планирую, я ни за что не стал бы трудиться и отводить ее к лодкам незаметно для окружающих с тем, чтобы позволить ей вернуться к себе в номер, где вполне мог находиться кто-то еще, не говоря уже о фокусах, которые она могла выкинуть по пути. Она не дала мне повода проявлять излишнюю заботу о ней или ее туалетах, да и в конце концов, одежда была необходима в это время года? Ведь мы не собирались в арктическую экспедицию!

Изобел задумчиво оглядела себя, словно пытаясь понять, как она будет выглядеть пару часов спустя. Резким движением она бросила сумочку в лодку и наклонилась, подняв юбку так, что показались резинки от пояса. Правда, учитывая нынешнюю моду, слишком уж задирать юбку не пришлось. Вскоре она уже стояла и держала в руках чулки и туфли, избавившись от тех и других с быстротой неожиданной для дамы, которая совсем недавно сетовала на то, как трудно ходить по песку в чулках и на высоких каблуках.

Улыбочка, блуждавшая на се лице, говорила, что она еще мне покажет. К черту туалеты, говорила эта улыбка. Ты безумен, но я еще безумнее. У меня появилось странное ощущение, что она меня победила, только как и в чем, я не мог сказать.

— Я готова, шкипер, — сказала она.

— Бросьте ваши причиндалы в кокпит и за дело! Вдвоем мы стащили лодку в воду и стали толкать ее от берега. Я увидел, как поморщилась Изобел, когда первая же волна окатила ее до пояса. После этого она уже вела себя так, словно на ней бикини. Мы проверили руль, поставили на место опускной киль, приладили парус и забрались в лодку. Затем лодка тихо заскользила от берега, оставляя позади пять своих спящих сестричек. Впрочем, я был уверен, что до утра никто не заметит пропажу одной лодки. Люди Монаха вряд ли предположат, что кто-то осмелился поплыть на такой скорлупке. Скорее всего, они лишь доложат, что умер Пресман, а мы с Изобел бесследно исчезли.

Рядом со мной зашевелилась Изобел.

— Уф! Если что-то липнет к телу сильнее, чем мокрый купальник, так это мокрый пояс. Мэтт!

— Да?

— Я все равно вас ненавижу и презираю. Просто у меня слабость к безумным людям и безумным планам. Понятно?

— Да. Постараюсь не очень-то полагаться на эту вашу слабость, мэм, хотя ничего гарантировать не могу. А пока что было бы хорошо, если бы вы немного сдвинули ваш мокрый пояс чуть по ветру, для лучшего равновесия. В море будет качка.

Глава 20

Отсутствие настоящего морского опыта не позволяет мне подробно, в деталях, описать наше плавание. Главная задача была проста: нам нужно на север, к острову Молокаи. Но пассаты, которые дуют здесь с северо-востока, словно задались целью этому помешать. В результате такого конфликта устремлений на палубе сделалось мокро и ветрено, особенно когда мы вышли из бухты в открытое море.

Я ожидал, что нас порядком поболтает, а потому загодя подготовился. Я собрал туфли, сумочку, очки Изобел, а также мои туфли и револьвер в кучу, завернул их в мой пиджак, а узел прикрепил к мачте чулками Изобел, что вовсе не прибавило мне популярности в ее глазах. Редкой женщине приятно видеть, как ее нейлоновые чулочки превращаются в жгуты. Но так или иначе мы были готовы к сражению со стихией. Все, что могло упасть за борт, было прочно привязано, и когда мы вошли в пролив, выяснилось, что мы не зря готовились.

В теории парусная шлюпка может двигаться под углом в сорок — сорок пять градусов к ветру. То есть при северо-восточном ветре продвижение на север было теоретически возможно. По крайней мере, так учил меня один старый моряк, когда я изучал теорию и практику вождения малых судов в Аннаполисе. Помню, как он объяснял нам, почему парусная шлюпка может идти против ветра, и рисовал нам на доске параллелограмм сил. Потом, когда начались практические занятия, он брал нас поодиночке в море и командовал:

— Ну-ка, повернитесь задом к ветру и глаз не спускайте с паруса.

Все это казалось нехитрым искусством средь бела дня в большой шлюпке в хорошо укрытом от непогоды заливе Чесапик. Но совсем иначе выглядело это ночью в проливе Пайлоло, когда ты сидишь в фибергласовой лодочке и когда вокруг завывает пассат, уже пронесшийся тысячу миль по океанским просторам, и бушуют волны высотой с мачту. Правда, мачта была не Бог весть какой высокой, да и волны были пониже, но после часа таких упражнений, однажды перевернувшись, я начал сомневаться в том, что путешествие окажется успешным.

Нет ничего приятного в том, что тебе приходится барахтаться в воде, судорожно вцепившись в перевернутую лодку, даже если ты понимаешь, что она не утонет и ты сможешь вернуть ее в исходное положение, как только отдышишься и придешь в себя от купания. Да и вода была достаточно теплая, и нам не угрожала опасность замерзнуть насмерть. Тем не менее у меня стало закрадываться подозрение, что те самые полинезийцы на своих бревнах, похоже, были настоящими мужчинами, чего не скажешь обо мне.

Когда мы снова взобрались в нашу шлюпку, я снова услышал странный смех Изобел.

— Милый Мэтт, вы ужасный моряк, — сказала она. — Дайте я поработаю, а то мы никуда не уплывем.

— Почему?

— Мы не движемся вперед. Ну-ка, дайте мне румпель.

Я вам сейчас покажу... Ладно, можете мне не доверять, но пожалейте лодку.

— Это в каком смысле? — удивился я.

— Лодку же! Вы напрасно тратите ее усилия. Вы слишком высоко ее задираете. Вы так туго натягиваете латинец, что не может забрать ветер. Потому-то мы и перекувырнулись. Только она начинает набирать ход, вы ставите се против ветра, и она останавливается как вкопанная.

Было странно слышать морской жаргон из уст столь декоративного столпа общества, пусть даже промокшего до нитки. Впрочем, сейчас мне было не до ее внешнего вида. Волна окатила палубу, нас и залила кокпит. В нем имелось какое-то приспособление для откачки воды, но какое-то время наше суденышко перестало слушаться руля, изнемогая от перегрузки.

Я вытащил из кармана компас и ткнул в бок мою спутницу, чтобы та обратила внимание на светящуюся иглу.

— Нам надо на север, так? Молокаи на севере, а не на северо-востоке... Изобел рассмеялась.

— Лодку не провести по компасу. Главные ориентиры — ветер и море. Молокаи растянулся на тридцать миль, мы уж его не пропустим. Когда мы подойдем к нему ближе, то сможем скорректировать курс. Мы же плывем не на гоночной яхте с тяжелым свинцовым килем и хорошим ходом. Это же просто плоскодонка с доской вместо киля. Не надо идти крутой бейдевинд. Ослабьте парус, пусть заберет ветер. Дайте ей набрать ход, а то мы будем крутиться на одном месте до утра.

Снова морской жаргон показался мне странным в устах моей спутницы, но не время было размышлять над этим. Может, она что-то и задумала, но в конце концов черт с ней. Хуже, чем сейчас, я уже не выступлю. Я отпустил шкот, который управлял парусом, затем навалился на румпель, и лодочка выровнялась и запрыгала по волнам как послушный пони.

Я почувствовал, что за нейлоновый канат взялась чужая рука, оглянулся и увидел рядом Изобел.

— По крайней мере, дайте мне шкот, — крикнула она мне в ухо. — Вы поняли главное. Теперь пусть она прибавит хода.

Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о плавании — если не считать того, что оно заняло пять с лишним часов на ветру и под брызгами волн. Когда мы приблизились к Молокаи, было еще темно. Я увидел линию бурунов, а на темном звездном небе — силуэты гор. Некоторое время мы еще шли против ветра, но когда, устояв перед очередным натиском пассата, обогнули восточную оконечность Молокаи, то пошли уже по ветру — даже не пошли, а полетели. Небо за нами стало светлеть, слева открывался северный берег.

Я было свернул в первую попавшуюся бухту, но заметил там автомобиль, на песчаном берегу — наверное, это были рыбаки, — а затем увидел дорогу, петлявшую в холмах. Я вспомнил рассказ Джилл о шоссе, которое доходит до восточного края острова, но дальше не идет. Похоже, я поторопился. Я повернул в море, миновал еще пару бухт и затем опять стал править к берегу, но так резко взял фордевинд, что мы опять окунулись. Изобел, пожалуй, была права. Я был худший моряк в мире.

Но мы уже успели неплохо изучить повадки нашего судна, а потому довольно быстро поставили его и сами вскарабкались обратно. Затем мы вошли в узкую бухту между двух высоких скал. Мы увидели белый песок берега и речку. К горам вела долина, заросшая пышной зеленью. В первых лучах солнца сверкал водопад. Мы оказались в каком-то фантастическом месте. Но и ситуация, согласитесь, тоже была фантастическая. Одно дело приплыть сюда на моторном катере соответствующим образом экипированными, и совсем другое — прикатить на доске для серфинга в одежде, которая годилась для вечернего ресторана. Все было настолько нелепо, что придавало происходящему какие-то нереальные очертания — словно во сне.

Я убрал киль. Мы спрыгнули в воду и вытащили наше судно на сушу. Затем мы пристально посмотрели друг на друга. Конечно, на многие вопросы нам предстояло еще ответить, но сейчас было важно другое: мы победили Тихий океан, или, по крайней мере, какой-то его уголок. Между нами возникла связь, которую уже не просто было порвать.

Изобел откинула со лба спутанные, промокшие пряди. После пережитого на море я узнал ее ближе. С другой стороны, она оставалась загадочной незнакомкой в промокшем платье для коктейлей и с лицом, с которого океан смыл грим без остатка. От этого, впрочем, она выглядела как раз очень соблазнительно. Нет ничего ужасного в том, что женщина выходит промокшей до нитки на берег тропического острова, особенно если там никого нет и только-только рассветает. Просто надо на время расстаться с предрассудками насчет отутюженных платьев и выглаженных брюк.

— Добрались, — удивительно тихо сказала Изобел. — Ох уж, вы и ваши предки-викинги. Если бы Лейф Эриксон взял вас на свой корабль, он бы утонул, так и не попав, куда собирался.

— Самые тщеславные люди в мире, — улыбнулся я, — это те, кто усвоил различие между шкотом и фалом.

Разумеется, наши слова имели мало общего с нашими мыслями, а наши — вернее, мои — мысли имели мало общего с понятиями долга и чести. Плевать я хотел на Монаха. Если ему охота меня сцапать, пусть сам ищет меня, а я поберегу силы.

Но пора было решать еще одну проблему. После долгого путешествия мы устали и вымокли, но все же оказались в Эдемском саду. В прошлом между нами возникли трения, и теперь нужно было многое уладить.

Я сказал то, что обычно говорит промокший киногерой, глядя на промокшую киногероиню.

— Снимите мокрое, а я пока разведаю, что тут и как.

— Как банально, Мэтт, — улыбнулась Изобел. — Мне не холодно, и как только взойдет солнце, я высохну. — Она улыбнулась еще шире. — Но если вы просто хотите, чтобы я сняла платье, придумайте что-то более убедительное.

Так я и сделал.

Глава 21

Это было проявлением вопиющего непрофессионализма с моей стороны, и если бы меня застукали на открытом берегу в роли Адама, в компании темноволосой Евы, то это было бы только справедливо. Но этого не случилось. Только потом я сделал то, что должен был сделать сразу же: спрятал лодку выше по течению реки и проверил, нет ли признаков враждебного присутствия или вообще любого человеческого присутствия.

— Я вас обидела, Мэтт? — осведомилась Изобел, похлопывая меня по руке. — Ну разве я не могу просто немного отдохнуть душой от нашего сумасшедшего мира? Неужели мне непременно надо делать вид, что я безумно влюблена? — Она быстро рассмеялась как бы от смущения и продолжала уже нормальным тоном: — И если бы кто-то сказал мне, что я буду когда-нибудь сидеть на камне в джунглях в помятом платье на голом теле, с растрепанными волосами и рассуждать о счастье... — Она замолчала и глубоко вздохнула. — Лучше займитесь вашей пушкой...

— Пушкой?

Я совершенно забыл о револьвере. Этого бы никогда не случилось, будь он заряжен, но мое подсознание не желало возиться с револьверами, из которых все равно не выстрелить.

— Ваша пушка, мистер Секретный Агент, находится в кармане пиджака, — напомнила Изобел. — Я его вам принесла. — Она нагнулась и подобрала пиджак, вытащила из кармана револьвер и с любопытством на него уставилась.

— Как его открыть?

— Там есть такая штучка сбоку. Нажмите, и барабан выскочит.

— Ой, там всего пять патронов. А я думала, шесть. Это ничего, что в него попала вода? Он выстрелит?

— Конечно. — Я слегка устыдился своей лжи и быстро продолжил: — Современные боеприпасы неплохо защищены от влаги и всего прочего.

Она вернула барабан в исходное положение.

— А как из него стрелять?

— Надо заткнуть уши ватой, потом взять револьвер в правую руку — если вы, конечно, не левша, — обхватить ее левой, и плавно нажать на спуск, чтобы раздался жуткий грохот. Так надо проделать пять раз, а потом отбросить железку в сторону, взять бейсбольную биту, подойти к противнику и бить его по башке, пока он не сыграет в ящик.

— Не очень-то вы доверяете инструменту вашей профессии, мистер Хелм, — рассмеялась Изобел. Она вытерла револьвер подолом платья. — И как далеко он стреляет? Так, чтобы убить...

— С моим опытом можно застрелить человека на расстоянии пятидесяти ярдов, если он стоит неподвижно. Зам же вряд ли удастся уложить его и с десяти — разве что сильно повезет. — Я несколько нервничал от того, что в ее руках была эта не совсем сейчас огнестрельная игрушка. — Впрочем, возможно, вы на самом деле разбираетесь в оружии лучше, чем прикидываетесь.

— Прикидываюсь? — удивленно посмотрела на меня Изобел.

— Почему вас так интересует этот вопрос? — осведомился я.

— Даже не знаю, — в голосе Изобел появились прохладные нотки. — А почему вас так интересует женская грудь, мистер Хелм? Пистолеты всегда меня возбуждали. Мне хотелось знать, как они действуют, но когда я задавала людям вопросы, они думали, что я валяю дурака или задумала убить своего мужа. Может, для меня это что-то вроде фетиша? Пистолет — это часом не фаллический символ?

— С вами не соскучишься, — отозвался я. — Положите этот символ, а то это плохо кончится.

Она осторожно положила револьвер на мой пиджак, потом вздохнула и сказала без тени улыбки:

— Ну, по крайней мере, теперь вы удостоверились, так?

— В чем?

— В том, что я не выстрелю в вас.

— Любой мало-мальски знающий толк в оружии человек, киса, боится вооруженного дилетанта или психа. Но давайте начистоту. Неужели я должен исполниться безграничной веры в женщину только потому, что мы вместе слушали прекрасную музыку под тропическим небом? Неужели я должен забыть, как вы стакнулись с моими врагами?

— Эти враги, Мэтт, — агенты спецслужб США, — возразила Изобел. Прежде чем я успел что-то сказать, она продолжила: — Я вас спрашивала — помните? Но вы мне ничего не сказали. Раз я не получила ответа от вас, то попыталась получить его от них.

— Откуда вам известно, что они агенты спецслужб США? — спросил я.

— Я... я сыграла в сыщиков. В том самом дельфинарии, помните. Когда вы разговаривали с молодым человеком, которого потом усыпили. Я подкралась и подслушала ваш разговор. Мне ничего не оставалось делать. Вы же не хотели мне рассказать правду. А мне нужно было знать, во что я впуталась. То ли он, то ли вы, я уж не помню, сказали нечто, из чего я сделала вывод: вы все американские агенты. Только вы сделали что-то такое неправильное, отчего попали под наблюдение. Потому-то я потом и задала вам вопрос. Насчет того, не стану ли я предательницей, если буду вам помогать. А вы ничего мне не ответили.

— Зато Пресман, конечно же, с удовольствием вам все рассказал. И вы тотчас же ему поверили. И все рассказали.

— А что было делать, Мэтт? Все прекрасно соединялось в картину... Может быть, кроме того, что вы мне понравились.

— Самое смешное в нашей профессии, герцогиня, — вздохнул я, — состоит в том, что, имея дело с постоянным обманом и взаимонедоверием, нередко приходится все же доверяться разным людям. Ну да ладно. Я обманул вас, а вы меня. Теперь мы квиты. Если вы хотите услышать от меня объяснения, я готов, но сперва ответьте на один вопрос: где вы научились управляться с парусами?

— Ну, мы иногда катаемся на яхте неподалеку от Сан-Франциско, но выучилась я в детстве, в заливе Чесапик. Я же говорила, что родилась там.

— Отличное место для парусного спорта. Я тоже, кстати, там учился — хотя не с таким успехом, как вы. Значит, вы все-таки Изобел Марнер?

— Ну конечно, — с легким испугом в голосе ответила она, — А вы думали, что и это ложь?

— Я уж и вовсе не знал, что подумать, когда вы начали заигрывать с противником. Ладно, что вы хотите знать?

Она задавала мне вопросы, а я отвечал, по возможности честно, там, где это не ставило под угрозу жизнь других людей. Кто знает, может быть, впоследствии из нее постараются тем или иным способом добыть сведения, услышанные от меня. Когда я закончил, она растерянно покачала головой:

— Столько покойников, а вы по-прежнему не знаете, что происходит и чему вы должны помешать! Вы даже не уверены, что мистер Рат — или как вы его называете, Монах, — задумал что-то мерзкое.

— Ну конечно, — отозвался я. — Он спихнул Нагуки с утеса просто так, потехи ради. А с гостями из Пекина он решил поиграть в шашки. Я хорошо знаю Монаха, киса. Если он что-то замыслил, можно не сомневаться: это крупная пакость. Ну а насчет того, где он собирается это устроить, я как раз хотел спросить вас.

— Меня?

— Ну, а зачем, по-вашему, я потащил вас с собой? Я же говорил, что намерен вас использовать, верно? И вы действительно оказались очень кстати, хотя я и не предполагал, что вы так здорово умеете обращаться с парусом. Я решил, что раз вы заодно с Пресманом, то знаете, где находится эта самая К. А то, что знает женщина, может узнать и мужчина.

Она посмотрела на меня с испугом.

— Вы хотите сказать, что притащили меня сюда, чтобы силой выбить из меня признание? Пороть ремнем, пока я не скажу все? — Она вдруг весело рассмеялась. — Вы просто прелесть! Когда я вспоминаю всех тех мелких людишек с их мелкими клубными интригами... Мэтт!

— Да?

— Что вы теперь собираетесь делать? Опять глазеть на мое декольте в надежде, что оттуда что-то вывалится?

— Могу сказать, что я решил предпринять. Я хочу поймать вон ту рыбину. У нее очень аппетитный вид. Вы не учились рыболовству во имя выживания?

Изобел пожала плечами.

— Ну, я где-то читала историю о том, как одна девушка сделала из чулка леску, а из металлического крепления резинки крючок.

Тут я услышал шорох. Кто-то крался через заросли. Значит, наше появление не осталось незамеченным. Большая рыба решила заглотнуть наживку, то бишь меня. Мне не надо было делать вид, что я ищу Монаха. Он сам разыскал меня.

— Что ж, можно попробовать, — равнодушно отозвался я. — Ваши чулки, кажется, на лодке, в обществе моего галстука. А где вы сушите более интимные предметы?

Она объяснила, где. Идея ей явно понравилась.

— В моих резинках нет ничего металлического — только пластик, — сказала она, — но в лифчике есть проволока. Но, Мэтт, все-таки что вы намерены предпринять?

Я нагнулся к ней и поцеловал, а потом отвесил непочтительный шлепок по ягодицам еще вчера почти недосягаемой и величественной миссис Марнер. Я надеялся, что этот игривый жест не вызовет никаких подозрений у того, кто хоронился в кустах.

— Расслабимся, киса, — сказал я. — Первым делом, надо подкрепиться. Только, пожалуйста, никуда не ходите, а то еще потеряетесь. Изобел!

— Да, Мэтт!

— Я рад, что хотя бы ненадолго, но вы были счастливы. Извините, что моя подозрительность испортила вам настроение.

Она вопросительно уставилась на меня. Мне вовсе не надо было сентиментальничать. Она была слишком умна, чтобы не почуять опасность. Я понял, что ей хочется оглянуться, но она вовремя удержалась. Вместо этого она улыбнулась и похлопала меня по руке. Я быстро отошел в сторону. Мне хотелось, чтобы, когда они тем или иным способом обрушатся на меня, между мной и Изобел была дистанция побольше.

Это случилось, когда я дошел до края поляны, хотя и не совсем так, как я предполагал. Собственно, в этом была моя вина. Я опять забыл про свое псевдоогнестрельное оружие. Я оставил его на самом виду, на пиджаке. Зная, что из него все равно не выстрелить, я забыл о его существовании. Но Изобел не могла знать об особенностях револьвера, и пластун в кустах тоже.

Я услышал, как хрустнула ветка, как среди листвы сверкнуло что-то металлическое, а Изобел вскочила на ноги и вскрикнула. Может, она сделала это инстинктивно, защищая себя. Может, хотела предупредить меня. А может, это было связано с ее тягой к оружию — ей предоставилась возможность выстрелить.

Так или иначе, она схватила мой короткоствольный револьвер в правую руку, обхватила ее левой, как я учил, и, стоя на коленях, начала целиться.

Из кустов грохнул выстрел. Один-единственный.

Глава 22

Первое, чему учит наша профессия, это мгновенно забывать об убитых и раненых. Я услышал выстрел. Я услышал, как ахнула и упала Изобел. Я мог бы подбежать к ней, подхватить на руки и гневно погрозить кулаком невидимому стрелку, но это хорошо смотрелось бы в телесериале, а в жизни не имело никакого смысла. Я, собственно, даже не подумал об этом варианте. Я ринулся в противоположном направлении.

Я врезался в заросли, словно бульдозер. Есть два способа поведения в такой ситуации. Либо ты тратишь многие часы, выслеживая, как индеец, неприятеля, либо идешь на него в лобовую атаку. Правда, у него был ствол, а у меня нож, но в джунглях это преимущество оказывается не так велико, как может показаться. Стрелок все равно не увидит меня, пока я на него не наброшусь.

Я скрылся среди лиан и кустарника и стал пробираться туда, откуда грянул выстрел. Если бы у моего оппонента был автомат или дробовик, я бы, конечно, не решился на такой маневр. Из автомата или дробовика можно стрелять наугад на звук с большой вероятностью успеха. Но я успел заметить, что выстрел был произведен из револьвера, а значит, мой оппонент не мог позволить себе роскошь неприцельной стрельбы. У револьвера не та убойная сила, да и патроны кончаются слишком быстро. Ему оставалось надеяться поймать меня на мушку и не промазать с первого выстрела.

Я заметил кое-какое шевеление в кустах впереди. Стрелок уходил вправо от реки и поверженной Изобел. Мне показалось, что я видел красно-желтую гавайскую рубашку и белые брюки. Очень похоже на форму Ханохано. Может, это предзнаменование? Но мне некогда было размышлять, к добру это все или к худу.

Я бросился вперед, вопя во все горло, словно индеец из племени команчей, вышедший на тропу войны. Все равно противник слышал, как я пробираюсь по зарослям, а дикие крики мешают прицелиться в надвигающегося безумца. Кроме того, существует теория, согласно которой, тот, кто умеет громко кричать, умеет и хорошо сражаться. Мне же очень хотелось выть и вопить. Возможно, я просто был вне себя от ярости.

Продравшись через очередную преграду, я увидел объект моей атаки. Объектом был револьвер. Я даже не обратил внимание на того, кто держал его в руке. Я целиком сосредоточился на револьвере, потому как во что бы то ни стало должен был вывести его из строя, иначе мне наступит конец. Рассчитав, когда грянет выстрел, я резко пригнулся, ударил плечом стрелка, схватил его за руку, и мы покатились вместе по земле. Я ударил противника о ближайшее дерево, и дело было сделано. Оставалось только перерезать мерзавцу горло.

— Мэтт! Мэтт! Это я, Джилл! Не надо!..

Голос пришел откуда-то издалека. Я все еще плохо соображал, что происходит. Но затем я глубоко вздохнул и сел, глядя на того, кого пригвоздил к земле. Это и впрямь была Джилл — в спортивных туфлях и белых джинсах, которые в последнее время по непонятным причинам вытеснили традиционные голубые. Зачем джинсы, которые надо постоянно стирать?

Ее джинсы, кстати, очень нуждались в стирке. В этих грязных джинсах, порванной рубашке и со спутанными волосами она вполне могла вступить в наш клуб оборванцев, тем более что в нем открылась теперь вакансия.

— Что ты тут, черт побери, делаешь? — резко спросил я. — Кроме того, зачем стреляешь людям в спину?

— Мэтт, а что мне было делать? У нее оказался револьвер. Она хотела выстрелить...

— Она бы не попала в тебя даже из дробовика картечью!

— Откуда мне было знать? И откуда ты знаешь? Ты теперь будешь меня пилить весь день?

Я медленно встал, сложил нож, убрал его. Джилл тоже встала, отряхнулась и спросила, пытаясь говорить шутливо.

— Если уж ты идешь, Эрик, то тебя не остановишь. Я пыталась прокричать тебе, кто я такая, но где там — ты ничего не слышал.

— Можно было сделать это до стрельбы, не после, — отозвался я. Пошарив в зарослях, я наконец нащупал ее револьвер — еще один ствол из нержавеющей стали — похоже. Монах раздавал их направо и налево, словно рождественские открытки. Револьвер смотрелся неплохо. Сверкающая поверхность придавала ему элегантность, которой не было у этих никелированных железок. Джилл протянула руку, но я заткнул револьвер себе за пояс. — Нет, киса, я не хочу, чтобы вокруг меня сшивались вооруженные невротики. Пошли посмотрим, много ли дров ты наломала. Прошу вперед.

Она хотела огрызнуться, но сдержалась. Она облизнула губы и двинулась вперед, а я за ней. Даже в брюках и сзади она выглядела очень неплохо — к этому стремятся все женщины, но вот получается у немногих. Впрочем, я не мог по достоинству насладиться открывшимся видом. Я несся по бушующей стихии на встречу с этой девушкой, но встреча получилась не та, о какой я мечтал.

Думаю, что, помимо самого факта встречи, мне не давало покоя ощущение того, что я был кругом неправ, виня ее за случившееся. Изобел схватила мой револьвер. Она собиралась стрелять. Можно, конечно, осуждать Джилл за то, что она подкралась к нам без предупреждения, но учитывая ее подготовку, реакция на револьвер была правильной. Случилась та самая беда, которую приходится ждать, когда кто-то оставляет оружие без присмотра. В данном случае этим ротозеем оказался я. Если бы я спрятал его подальше, ничего такого не случилось бы.

Когда мы подошли к речке, тело на берегу не шелохнулось. Полинявшее шелковое платье больше не казалось удачной шуткой в адрес чопорной цивилизации. Оно теперь представляло собой небольшой абсурдный довесок к огромной абсурдности смерти. Хотя в этом и не было уже никакой необходимости, я опустился на колени возле Изобел и чуть ее приподнял. Под левой грудью расплылось огромное кровавое пятно. Я медленно опустил Изобел на землю.

Какое-то время я стоял на коленях, касаясь Изобел и напоминая себе, что я, похоже, начинаю стареть для нашей профессии. Черт возьми, в этом мире постоянно кто-то погибает, в том числе и привлекательные женщины. Они разбиваются в машинах, в них стреляют ревнивые мужчины, их уносят коварные болезни, против которых бессильны антибиотики. А если смерть сама не идет к ним, то они сами вызывают ее, глотая пригоршнями снотворные таблетки. Но мне пора было делать дело, даже если я толком не знал, в чем оно и состоит. Я не мог тратить время и эмоции на какую-то светскую дамочку, давшую дуба на далеком острове в Тихом океане, даже если погибла она по нелепой случайности.

— Ты что-то принимаешь это слишком близко к сердцу, Эрик, — услышал я юный голосок Джилл.

Она, безусловно, была права, но я холодно посмотрел на нее и сердито сказал:

— Детей не должно быть слышно, только видно. Причешись и заткнись.

— Просто, если ты хочешь, чтобы я принесла извинения, то пожалуйста: я сожалею. Но если ты хочешь сделать карьеру, то вряд ли стоит лить слезы над каждым мертвым вражеским агентом.

— Не понял? — нахмурясь, проговорил я.

— Ты разве не в курсе? — удивленно вскинула брови Джилл. — Я слышала их разговор. Я о ней все знаю.

Ее кодовое имя — Ирина, она из лучших агентов Москвы в их азиатском отделе. Потому-то, наверное, ты не видел ее досье. Ты же никогда не работал против той шайки. Она на какое-то время ушла в тень, а потом возникла здесь. Сначала как Изобел Маклейн, потом как Изобел Марнер, твоя любящая родственница. Уж не знаю, как они это устроили. Но боюсь, настоящей Изобел Марнер круто не повезло, если вообще таковая имелась. Возможно, они просто рискнули, надеясь, что тебе будет некогда проверить, есть такая женщина или нет. — Джилл посмотрела на меня сверху вниз задумчиво и как-то по-взрослому. — Ты явно мне не веришь, Эрик. Видать, она была отличной актрисой. Но может, ты поверишь этому... Где ее сумочка?

После секундного колебания я кивнул головой в сторону камня, на котором рядом с потрепанными белыми туфлями лежала потрепанная белая кожаная сумочка. Джилл подняла и открыла ее.

— Почему, ты думаешь, я здесь появилась? — сказала она. — Чтобы предупредить тебя. Монаху известно о вашем появлении. Он следил за вами с тех пор, как рано утром вы обогнули мыс Халава. Гляди. — В руке у нее возникла знакомая зажигалка. Она откинула крышку. Внутри было устройство, обыкновенное для таких механизмов, только раза в два меньше. Остальное пространство занимало нечто, похожее на спагетти с червяками. Именно так выглядит для непосвященных современная электроника.

— Передатчик? — тихо произнес я. — Господи, значит, все это время она таскала передатчик?

В этот момент я почувствовал, что женщина, которую я по-прежнему держал в руках, шевельнулась.

Глава 23

Я сам не заметил, как принял решение. Компьютер в моей голове сам прокрутил ленту и выдал ответ. Я вдруг понял, что незаметно стиснул руку Изобел, давая ей знак лежать неподвижно. Чтобы замаскировать сигнал, я наконец опустил ее на землю, показывая тем самым, что между нами все кончено.

— На сей раз она, похоже, не прикидывается, — холодно сказал я Джилл. — Однажды она одурачила ребят Монаха, умело изобразив потерю сознания. По крайней мере, она так мне говорила, но, наверное, и это было частью спектакля. — Я еще раз стиснул руку Изобел, чтобы привлечь внимание к только что сказанному, а затем продолжал, добавив в интонации холоду специально для Джилл: — Мне сразу следовало бы догадаться, что она ведет себя слишком уж умно и хладнокровно для обычной светской стервы, какой прикидывалась.

Джилл положила зажигалку в сумочку, защелкнула замок и снова бросила ее на камень. Я встал, посмотрел на свои руки и вытер их о пиджак. Затем, как бы подчиняясь новому импульсу, я набросил на тело Изобел свой пиджак, а ноги прикрыл рубашкой. Совершив сей христианский поступок, я обернулся к Джилл и сказал:

— Ну что ж, девочка, старый профессионал оказался впечатлительным слабаком. Потому-то ты ее и застрелила?

— Я понимала, что она может натворить неприятностей, — пожала плечами Джилл. — Особенно, когда схватилась за револьвер.

Тут я вспомнил, что опять оставил оружие без присмотра. Я никак не мог заставить себя относиться к револьверу не как к игрушке. Я взял его и засунул за пояс, а револьвер Джилл с извиняющимся видом вернул хозяйке.

— Извини, что так на тебя набросился. Ты действительно должна была проявлять осторожность. Откуда тебе было знать, как она отреагирует.

— Да, Мэтт. Она вполне могла догадаться, что я раскопала кое-что такое, что может разоблачить ее. Мне надо было непременно застать ее врасплох. Жаль, что все так вышло... Я еще не... не набралась нужного опыта...

Запиналась она очень правдоподобно. Ее яркая рубашка потеряла важную пуговицу и почти весь рукав, но казалось, что над ней нарочно поработали ножницами, чтобы придать вид лохмотьев: так поступают, готовя живописные тряпки для маскарада. Я был готов побиться об заклад, что и джинсы она перепачкала собственными руками, чтобы убедить в трудностях, которые выпали на ее долю в попытках отыскать меня. Но она по-прежнему выглядела очаровательно: загорелая, голубоглазая, светловолосая. Жаль, что она так нахально врала.

Впрочем, может быть, ее самое обвели вокруг пальца, хотя трудно было в это поверить. А может, я и впрямь был сентиментальный осел, потому что упрямо не хотел верить ни единому ее слову против Изобел. Но, как я уже говорил, даже в нашем деле бывают моменты, когда приходится кому-то верить.

Короче, мне нужно было выбирать. Выбирать между высокой блондинкой, которая представила мне в виде доказательства зажигалку, и изящной темноволосой женщиной, которая сказала мне: “Не смейтесь, Мэтт, но я счастлива”. Женщина, которая произнесла эти слова, либо действительно так думала и чувствовала, либо была поистине гениальной актрисой.

Но вряд ли такие актрисы встречаются чаще, чем раз в столетие. А зажигалку ей вполне могли подсунуть без ее ведома. Они все похожи друг на дружку как две капли воды, и отличить их невозможно. Поэтому заметить подмену было бы очень непросто. Например, зажигалку могли подсунуть, когда Фрэнсис и его напарник делали у нее обыск. Этот неуклюжий фокус так и не получил достаточного объяснения, а Фрэнсис перед смертью пытался предупредить меня о чем-то...

Я вполне мог неправильно истолковать смысл его последних слов. Вдруг он хотел предупредить меня насчет зажигалки, а не настроить меня против ее обладательницы?

Так или иначе, я сделал выбор. Я поставил деньги на женщину, лежавшую на земле у моих ног. Она действительно была Изобел Марнер из Сан-Франциско, штат Калифорния. Основанием для этого служили ее страсть к безрассудным поступкам и мужество, проявленное в проливе Паилоло.

Кроме того, я готов был побиться об заклад, что она еще поживет. Количество крови, потерянное ею, скорее было хорошим, нежели дурным знаком. Если пуля попадает в легкое или сердце, крови выходит немного. Кровотечение чаще бывает внутренним, а снаружи видна лишь маленькая красная дырочка. Обильное кровотечение, напротив, свидетельствовало о поверхностной ране. Пуля, скорее всего, прочертила борозду, задела ребра, причинила много страданий, но никоим образом не угрожала жизни.

На карту была поставлена моя жизнь, а возможно, и жизнь очень многих людей — в зависимости от того, что именно придумал Монах. Теперь оставалось гадать, способна ли Изобел слышать меня, запомнить мои инструкции и найти в себе силы и мужество выполнить их. Я слишком много требовал от раненой женщины, жившей тепличной жизнью и плохо знакомой с миром насилия. Это были требования чрезмерные для большинства людей, но я должен был рискнуть.

Конечно, я бы с удовольствием перевязал ее рану, обнял и, погрузив в лодку, поскорее повез к доктору, но с другой стороны, с не меньшим удовольствием я бы оказался подальше от этого острова и насладился бы положенным мне отпуском. Сейчас мои желания не имели уже никакого значения. Если Изобел искусно притворялась и внимательно слушала, от нее мог быть толк, если нет, то мне придется делать дело в одиночку. Но в любом случае мне было некогда с ней нянчиться. Ей самой нужно разбираться со своими ранами. Я оставил ей свою рубашку именно для этого. Идиллия в джунглях кончилась, наступало время работы.

— Ладно, девочка, — сказал я Джилл. — Давай выкладывай, что ты узнала. Где К.?

— Милях в пяти отсюда на запад, — сказала она, показывая рукой за скалы. — Не в следующей бухте, а через одну. По воде это недалеко и просто, а вот по суше попасть туда сложней. Там и болота, и джунгли, и острые камни. Посмотри на меня, Мэтт...

— Говоришь, Монах знает, что я тут? Как он готовится?

— Пока никак. Пока он занимается катером. Он уверен, что раз за тобой следит женщина с передатчиком, можно не волноваться. Он сразу узнает о твоих передвижениях. Как только освободятся его подручные, он их пошлет за тобой. Ну, конечно, как только он поймет, что я пропала...

— Это следующий вопрос, — сказал я. — Почему ты пропала? Я же велел тебе добраться до К. и затаиться. Я сказал, что сам разыщу тебя.

— Но я же должна была тебя предупредить, Мэтт. О том, что ты угодишь в ловушку и что рядом с тобой предательница.

— Может, я хотел попасть в ловушку по доброй воле. Может, я хотел, чтобы ты была там, готовая вызволить меня в случае необходимости. В следующий раз, пожалуйста, выполняй инструкции и не волнуйся за безопасность других. Мы прекрасно обходимся без ангелов милосердия.

Она сердито сверкнула глазами, но в голосе ее не было агрессии, когда она сказала:

— Извини, Мэтт. Я дала маху. Я хотела как лучше. Я окончательно понял, что она лгунья. Хорошенькая, лицемерная лгунья, а вовсе не наивная жертва интриг Монаха. Что ж, для меня она и раньше была вопросительным знаком. Я даже сказал Маку о странном агенте, который выглядит, как богиня, а ведет себя, как белая мышка.

Оставалось проверить, действительно ли это отъявленная злодейка, активная участница и сторонница коварного плана Монаха, или просто ее разоблачили, запугали и заставили сменить хозяев. Есть немало способов запугать хорошенькую девицу, особенно если она не из смельчаков, и Монах, конечно же, знал их все.

— Что ж, придется внести изменения в программу, — сказал я. — Ты можешь меня провести туда так, чтобы нас не заметили? Или лучше расскажи, как туда попасть и обойти посты. Монах ведь, наверное, расставил часовых...

Джилл сказала после некоторого колебания:

— Лучше я отведу тебя сама, Мэтт. Так будет быстрее, и не придется тратить лишних усилии на ползание по скалам и обход трясин. И я знаю, где Монах поставил своих людей.

— А теперь самый главный вопрос, — сказал я. — Что же он затеял? Тебе удалось выяснить?

— Ну конечно, удалось. Это просто ужасно, Мэтт... Это “Генерал Хьюз”...

— Кто?

— “Генерал Хьюз”. Военный транспортный корабль. Некоторое время я смотрел на нее, вспоминая молодых людей на берегу. Они не произвели на меня благоприятного впечатления. По моим представлениям, молодые остолопы, которые позволяют отпускать замечания насчет незнакомых им людей, рискуют остаться без ушей, служат они в армии или нет. Но все-таки мне бы не хотелось, чтобы с ними случилась трагедия. Кто знает, вдруг среди них все же есть хоть один милый, симпатичный вежливый юноша, и было бы обидно потерять столь редкий экземпляр.

— Ясно, — спокойно сказал я. — Он хочет его утопить? — Джилл кивнула. — Как? Впрочем, можешь не говорить. Я знаю. Он взорвет его. Монах любит живописные взрывы. Особенно с человеческими жертвами, чтобы обломки взлетели к небесам.

— Ну да, — кивнула Джилл. — Взрывчатка уже подложена.

— Как он хочет это сделать? С помощью магнитных мин? Или подложил их на самом корабле?

— Не знаю. Мне только известно, что вся предварительная подготовка уже проделана.

— О`кей. А как он хочет взорвать заряд? С помощью часового механизма? Нет, на Монаха не похоже. Он любит сам нажимать кнопку и любоваться эффектом. Так как же он все устроил?

— Я не знаю технические подробности, Мэтт, но на одном из катеров есть дистанционное устройство. На том, который побольше. Сейчас они налаживают его для водных лыж. Потому-то Монаху я и понадобилась. Ему нужен был кто-то, умеющий кататься на водных лыжах. Тот, кто хорошо смотрится в бикини.

— Погоди, погоди, не торопись. Водные, говоришь, лыжи?

— Да. Неужели не понятно? Кто заподозрит катер, который тащит на буксире длинноногую блондинку на водных лыжах? Все матросы и солдаты высыпят на палубу, будут кричать, махать руками, бросать в воду гирлянды, которые им надарили местные девицы. Мы промчимся совсем рядом. А потом, когда окажемся на безопасном расстоянии, Монах нажмет кнопку. — Наступило молчание. Я не смотрел на накрытое моим пиджаком тело Изобел. Снова заговорила Джилл: — Монаху повезло, что “Хьюз” бросил якорь в Гонолулу, а не в Перл-Харборе. Транспорт уходит завтра утром, а завтра — суббота. Это значит, что придет “Лурлина”, и вокруг появится множество лодок и катеров. Они будут встречать лайнер. Наш катер затеряется среди них. Монах уверен, что и после взрыва нас не вычислят. Все будут смотреть на “Хьюз”.

— А вы?

— А мы ускользнем в суматохе, встретимся где-то с другим катером, на котором не будет ничего подозрительного, и пересядем на него. Он доставит нас на корабль, на котором мы и уплывем. Подробности я не знаю. Монах сказал, что он сделает все сам... Он уверен, что я в него влюблена. Он считает, что я пошла на это не столько из политических убеждений, сколько в надежде удрать с ним вместе... Мне пришлось оставить его в этом убеждении. — Она слегка покраснела, но поскольку я уже видел, как она краснеет по заказу, это не произвело на меня запланированного впечатления.

— Ну, а как насчет его собственных политических убеждений? — спросил я. — Зачем он все это делает?

— Разве не понятно? В знак протеста против войны. И чтобы эти солдаты не попали туда, куда их везут.

— Что-то не похоже на Монаха, — сказал я. — Он никогда не славился пацифизмом. Разве что несколько постарел и размяк. А как насчет этой русской? Что до китайцев, то можно предположить, что они оказывают Монаху техническую помощь, хотя вообще-то он прекрасно справляется сам, где дело касается взрывных устройств. Но зачем принесло сюда русскую шпионку? Ты ведь сказала, что она из Москвы?

— Да, но я не знаю, какое у нее задание. А какая разница? Ведь коммунисты работают сообща.

— Не ставь на это слишком много денег, — рассмеялся я. — Ладно, не знаешь, так не знаешь. Это несколько меняет планы. Надо доложить в Гонолулу. Там, в тростниках, спрятана лодка. Вот твой ребеночек. Сначала расскажи мне, как добраться до К. Потом перепрячь лодку так, чтобы люди Монаха не отыскали ее. Когда стемнеет, садись в лодку и плыви на запад к Калаупапа, там колония прокаженных. Если пассат будет дуть, как вчера, по ветру ты доплывешь часа за два-три. Если верить карте, на полуострове Калаупапа есть маяк. Обогни мыс и подойди к берегу с подветренной стороны. Там у них все нужное оборудование, в том числе и связь. Обязательно свяжись с Гонолулу. Корабль не должен завтра сняться с якоря. О`кей?

Я говорил так четко и громко, чтобы не возбудить подозрений Джилл и быть услышанной Изобел. Но тело ее не подавало признаков жизни. Может быть, я ошибся насчет раны?

Ну что ж, либо она жива, либо нет. Либо слышала все насчет Калаупапа, либо нет. Либо она свяжется с Гонолулу, либо нет. Я тут уже не мог ничего поделать. Если я сейчас пущусь в путь, дозорные на К. быстро заметят меня, и катер мгновенно отрежет меня. Если я двинусь на юг пешком, то на это у меня уйдут дни, чего нельзя было допустить.

А если я буду дожидаться темноты, Монах пошлет своих людей и они успеют отыскать меня. Единственным способом удержать его от прочесывания этих мест оставалось самому заявиться к нему. Это давало возможность Изобел уплыть — если у нее хватит сил, а мне — устроить какую-нибудь диверсию, если, разумеется, представится разумным. Ну и мне также нужно было увести отсюда Джилл. Я решил, что это как раз не составит труда, и не ошибся.

— Ладно, Мэтт, — начала она, — но все-таки...

— Ну?

— До темноты еще много времени. Дай я провожу тебя хотя бы часть пути и укажу тебе, как действовать дальше. Не создавай у меня ощущения, что я завалила дело... Ну, а потом я вернусь и спрячу лодку.

— Как скажешь, — пожал я плечами. — Главное, запомни направление. На запад, курс на маяк Калаупапа, сразу, как стемнеет.

Прощаний не было. Мы просто двинулись в путь — сначала Джилл, потом я. Мы продрались через заросли и стали карабкаться по скалам на запад. День был солнечный, жаркий, нагрузка получилась приличная, и я был рад, что уже успел загореть, иначе сразу поджарился бы без рубашки. Порядком вспотев, мы преодолели гору, заслонявшую от нас следующую бухту.

Бухта была побольше той, где пристала наша лодка, и долина — пошире. Не было там сверкающего водопада, и вообще мало что напоминало тут Райский сад, в котором мы блаженствовали с Изобел. Правда, с тех пор многое изменилось.

Мы двинулись дальше, не встречая никаких признаков человеческого присутствия. Скалы снова сменились сочной тропической зеленью. Вдруг Джилл остановилась и обернулась ко мне.

— К. там, за той вон горой, — сказала она, махнув рукой. — Пойдешь через ту седловину. Часовой пониже. Еще один на мысу, а третий на утесе за лагерем. Ты их спокойно минуешь, если пойдешь через долину. Кстати, в отличие от меня, тогда ты не угодишь в болото. Слава Богу, на Гавайях нет змей, ни водяных, ни каких-то других.

Я снова посмотрел на нее. А вдруг я все-таки ошибаюсь? Никогда не известно, где правда. Все решает орел или решка, так или иначе выпавшие кости. Джилл выглядела очень привлекательно, даже в запачканных брюках и рваной рубашке. Она протянула мне руку и сказала:

— Пожалуй, я вернусь к лодке, Мэтт.

— Ладно. — После рукопожатия я сказал: — Счастливого плавания, девочка.

— Я пришлю подмогу. Как можно скорее.

— Нет, сначала лучше предупреди наших там, на корабле, не надо пугать этих здесь раньше времени. Лучше я попробую им тут напортить. А то если помощь заявится слишком рано, они удерут на катере со взрывным устройством, и это может плохо кончиться и для “Генерала Хьюза” и для многих других. Ты отвечаешь за корабль. Я попробую захватить катер. Только сперва уж сделай свое дело, а потом беспокойся обо мне, ладно?

Она выслушала эту нотацию со смирением.

— Да, я все понимаю... Мэтт...

— Ну?

— Ты... ты не считаешь, что я совсем уж опозорилась, а?

То ли она была отменной актрисой, то ли я был глубоко не прав. Я улыбнулся, взял ее голову в руки и легко поцеловал в лоб. Я почувствовал, как она обнимает меня и пытается поймать губами настоящий поцелуй. Вскоре она получила то, что хотела. Затем мой револьвер перекочевал к ней, она отскочила, наставила его на меня и крикнула:

— Все в порядке, Монах. Я его разоружила. Бери его, милый.

Я поднял руки, изображая почтение перед своим кастрированным оружием. Ну что ж, я уже несколько дней пытался сбыть его любому желающему. Наконец-то покупатель появился, хотя, признаться, я плохо понимал, насколько это мне теперь может помочь.

Глава 24

Они прятались в скалах — Монах и двое его темнолицых подручных в пестрых гавайских рубахах. Они были вооружены старыми карабинами М-1, представлявшими собой помесь пистолета и винтовки, от которых, по-моему, никакого толку не было. Однако трудно было отрицать очевидное: в определенных условиях из этой штуки можно уложить человека насмерть.

Монах был облачен в нечто вроде формы цвета хаки с рубашкой с короткими рукавами и открытым воротом. Этот фасон, принятый в наших вооруженных силах, превращает даже четырехзвездочного генерала в бойскаута. Я подумал, что в Монахе всегда было нечто от начальника отряда бойскаутов. Разумеется, цели у них были разные, но вот энтузиазм схожий.

Его голубые глаза зажглись фанатическим блеском, когда он стал приближаться, держа меня на прицеле еще одного револьвера из нержавеющей стали, запасы которых у него явно были неисчерпаемы. Его подручные отобрали у меня нож и ремень, но больше ничего не обнаружили, потому как у меня больше ничего и не было.

— Старина Эрик в своем репертуаре, — лениво сказал Монах. — Лихо сражается, быстро очаровывает женщин, но медленно думает.

— Да и старина Монах не изменился, — в тон ему отозвался я. — Всегда готов заговорить человека до смерти. Если бы слова убивали, дружище, ты был бы в нашем деле король.

Это его задело, потому как он и впрямь себя считал в нашем деле королем. Впрочем, он не одинок. Мало кто занимался бы тем, чем занимаемся мы, если бы не полагали, что в своей области ему нет — или практически нет — равных. Но Монах очень болезненно воспринимал шутки на эту тему.

Его зрачки сузились, и он начал было что-то говорить, но передумал. Вместо этого он кивнул головой своим подручным, чтобы они повели меня по тому, что считалось тропинкой. Но тут вмешалась Джилл.

— Минуточку, — сказала она. — За ним один должок.

— Ну тебя с твоими должками, Ирина, — раздраженно буркнул Монах. — Разбирайся с ними в нерабочее время.

— Без меня вы бы так легко его не поймали, — обиженно протянула девушка. — Так что, пойди ух мне навстречу, милый. Я задержу вас на минуту. — Она умышленно позволила акценту заползти в ее интонации, да и лицо ее слегка изменилось. Она уже не казалась больше той длинноногой симпатичной веселой американской мисс, которая предстала предо мной на пляже всего несколько дней назад. Она сейчас делала на этом особый упор. Ей хотелось, чтобы я оценил искусство, с которым она провела меня. Что ж, проявление темперамента весьма типично для нашей профессии.

— Мистер Хелм, — обратилась она ко мне.

— Значит, вот она, Ирина из Москвы, — отозвался я.

— Из Москвы и еще кое-откуда.

— Фрэнсис и его ребята об этом не знали.

— Эти глупые пацифисты! Самые настоящие овцы.

— Которых вы и отвели на бойню мистера Монаха.

— Именно. Причем овцы, официально числящиеся американскими агентами. Завтра всплывет все — и их антивоенные убеждения, и их двусмысленный статус. И про вас тоже завтра все станет известно. Вы, конечно, проявили изобретательность, прикинувшись человеком тех же убеждений. Решили небось, что они вам доверятся. Так, собственно, и случилось, но это только пошло нам на пользу. После того как ваш труп найдут на катере, где будет также обнаружено очень странное оборудование, что, по-вашему, будут говорить о вас? Ведь станет известно, что у вас возникли неприятности с начальством по поводу отношения к войне в Азии.

— Вот, значит, как? Очень хитро, Ирина, — сказал я.

— Еще бы. Как вы думаете, на кого ляжет вина за гибель молодых американских солдат? Сначала мы хотели использовать Нагуки, но потом оказалось, что к нам собираетесь вы. Это нас устраивало гораздо больше. Вы, наверное, очень гордитесь тем, как ловко пробрались к нам на К., мистер Хелм? Но кто рассказал вам о К.? Я. Мы ждали вас с нетерпением. Мы смеялись над вашими дурацкими попытками ввести нас в заблуждение. Мы терпеливо ждали, когда же вы наконец к нам пожалуете. — Она улыбнулась с молодой снисходительностью. — Конечно, вы проявили известную лихость, когда разделались с нашими людьми на Мауи, но результат тот же самый. Вы в наших руках.

— Ладно, — нетерпеливо заговорил Монах. — Если ты что-то хочешь сказать ему еще, говори скорее.

— Но ведь именно от вас узнали в Вашингтоне о готовящейся операции, — напомнил я девушке.

— Правильно. Нам хотелось, чтобы овечки были собраны в нужное время и в нужном месте. Нам хотелось, чтобы Вашингтон прислал человека для расследования, которого мы бы могли использовать в своих целях. Например, Нагуки, а лучше всего вас. Тем более, что у Монаха имелись кое-какие личные соображения предпочесть вас.

— Ладно, ладно, Ирина, — встрял Монах. — Делу время.

— И последнее. — Она подошла ко мне еще на шаг. — Помните, мистер Хелм, отель в Гонолулу и человека, которому стало смешно?

— Конечно, — ухмыльнулся я. — Вы действительно выглядели уморительно без одежды, но с надеждой. Что вас трахнут.

Она размахнулась и ударила меня по голове. Рукояткой моего же револьвера. Удар получился сильным, и какое-то время я ничего не видел, только полосы света и мрака. Когда я снова обрел возможность видеть, она по-прежнему стояла там же. Затем она поджала свои очаровательные юные губки и плюнула. Бросив мой револьвер Монаху, она повернулась и зашагала прочь. Торжественность ухода слегка портили запачканные на сиденье джинсы.

Я коснулся рукой над ухом — на пальцах показалась кровь. Да, оставалось сожалеть, что она не ограничилась плевком. Насколько мне известно, ни один человек не пострадал серьезно от слюны.

— Оскорбленная женщина, — усмехнулся Монах.

— Именно, — кисло согласился я и послушно двинулся по тропинке вслед за блондинкой. Голова у меня раскалывалась, и я подумал, что вызывать к себе повышенное внимание противника с целью предоставления свободы союзникам, не всегда таковыми на деле являющимися, занятие более чем утомительное. Но я напомнил себе, что если я не перестану вызывать их постоянный гнев, то они, чего доброго, оставят меня в покое и пошлют кого-то уничтожить лодку, а может, и похоронить Изобел.

Я подумал, как там поживает Изобел, как справляется со своей раной — если вообще жива, и тут же совершенно выкинул ее из головы. Я не очень верю в разные штучки экстрасенсов, но все же порой мне кажется, что если очень сильно думать о ком-то или чем-то, то другие тоже начинают думать об этом же. Кроме того, у меня хватало и собственных забот.

Я сказал, что мы двинулись по тропинке, потому что это был самый естественный маршрут по берегу, но дорога наша ничего общего не имела с ухоженными парковыми аллеями. Приходилось то и дело перебираться через камни и расселины, и хотя это не совсем располагало к разговору, я все же бросил через плечо:

— А что это за К.?

Монаху явно надоело выслушивать в свой адрес оскорбления, а потому он довольно охотно откликнулся.

— Ты же знаешь эти гавайские названия. Это бухта Какананука. Попробуй повтори это двадцать раз на дню. Опять же К. звучит таинственней, и никто не поймет, где искать ее на карте. Чем больше меда, тем легче заманить медведя. А ты, Эрик, прямо скажем, угодил в нашу западню.

— Что поделаешь. — Помолчав, я добавил не без уважения в голосе: — А ты ловкий дипломат. Как это тебе удалось заставить работать на себя и Москву, и Пекин. Учитывая их теперешние отношения, это не так-то просто.

— Почему ты думаешь, что они работают сообща, дружище? — хмыкнул Монах. — Кто-то из них, может, так и считает, но...

Он осекся, ибо впереди мы услышали два револьверных выстрела. Монах выругался.

— Дьявол, это револьвер тридцать восьмого калибра. Если эта стерва опять пустила в ход... Стой здесь, Эрик. Руки за спину.

Я послушался. Монах что-то сказал своим подручным, и один из них достал веревку, которую Монах попробовал на крепость, а затем связал мне запястья.

— Эти ребята доставят тебя куда надо, — сказал он. — Живым или мертвым. Я бы, конечно, не стал тебя трогать до завтрашнего утра, но состояние трупа в общем-то не так уж важно. Труп не обязательно должен быть свеженький. Короче, Эрик, если хочешь помереть сейчас, сделай одно лишнее движение, и ребята будут рады постараться. Я увижу тебя в лагере. А вот увидишь ли меня ты, будет зависеть от тебя.

Протиснувшись мимо меня, он бросился бегом в тропические заросли. Затем один из конвоиров пихнул меня в спину, и мы двинулись дальше, уже гораздо медленней. Было трудно идти со связанными руками, и я одновременно старался не споткнуться и внимательно озирал окрестности. Как сказала Джилл — или Ирина, — К. была за следующим утесом. Впрочем, вся ее информация страдала от недостатка достоверности.

Внезапно мы вышли из джунглей в рощицу киаве, под которыми располагались защитного цвета палатки, невидимые ни с моря, ни с воздуха. Полог ближайшей из них был откинут, и я увидел внутри радиоаппаратуру. Там, где кончалась роща, начинались трава и песчаные дюны.

Я стал смотреть, где катера, и сначала их не заметил. Затем я увидел их в джунглях слева, там, где залив исчезал в густой зелени. Часть кустов была подрезана, чтобы дать место для двух белых катеров.

У края зарослей стояли Монах, Ирина, два смуглолицых гавайца, похожих на тех, что конвоировали меня, а также плотный человек в белом, но запачканном костюме. Еще один человек, тоже в белом, лежал на земле. Похоже, он был мертв.

У плотного человека было круглое восточное лицо с узкими глазами.

Когда мы подошли, я услышал, как Ирина говорила Монаху:

— Учти, они пытались пробраться мимо часовых. Когда я подбежала, вон тот вытащил пистолет. Он хотел выстрелить, ну, и я, естественно, решила его опередить.

У плотного человека было круглое восточное лицо и раскосые глаза, теперь и вовсе превратившиеся в щелочки. Голос у него был мягкий, и слова он выговаривал очень тщательно.

— Полагаю, я должен получить объяснение, мистер Рат. Мы отправились в последний раз осмотреть оборудование, наше оборудование. И попали в руки грубиянов. Мой коллега убит этой буйной молодой особой. Это был очень ценный работник. Мое начальство будет весьма недовольно. Как мне прикажете доложить им о случившемся?

Это был настоящий мужчина. Он оказался в трудном положении, в высшей степени трудном, но лицо его сохраняло спокойствие. Он не тратил лишние силы и время на выражение неудовольствия. Он обсуждал случившееся так, словно речь шла о дефектной схеме, а не о мертвом коллеге.

— Итак, мистер Рат? — обратился он к Монаху. Вид у него был мрачный.

— Мне очень неловко, мистер Су, — отозвался Монах. — Я очень сожалею. Произошло нелепое недоразумение. Просто ошибка. Вы сказали, что ваша работа окончена, и я приказал убрать катера подальше, чтобы никто ничего с ними не сделал. Эти люди всего лишь выполняют приказ. Им не положено думать. Вы меня понимаете? Им невдомек, что вы имеете право приходить и уходить, когда сочтете нужным. А мисс Дарнли — она еще слитком молода... И к тому же мало кому хочется получить пулю. Почему у вашего товарища оказался пистолет, мистер Су? Я же говорил вам, что мы сами решаем все проблемы безопасности.

Мистер Су, если я правильно услышал его имя, немного поколебался, потом сказал:

— Я говорил ему, что он злоупотребляет вашим гостеприимством, но он все же захватил оружие. — Единственным признаком волнения с его стороны было, пожалуй, то, что его английский сделался более беглым. — Что ж, обе стороны виноваты, мистер Рат. Мертвого не вернуть, ничего не поделаешь... Вы займетесь им, я надеюсь?

— Разумеется. Если вы хотите пройти на катер, то пожалуйста.

— Не сейчас, — легкая улыбка появилась на лице мистера Су. — В данный момент я не в настроении. Если вы не возражаете, я вернусь к себе в палатку.

Он двинулся прочь от трупа. Монах кивнул. Ближайший к нему гаваец сделал шаг вперед и свалил китайца на землю прикладом карабина, вложив в удар ровно столько силы, сколько требовалось. Воцарилось молчание.

Монах посмотрел на поверженного, потом на меня.

— Вот твой спутник по морской прогулке, Эрик, — сказал он.

Настало самое время задать наивный в своей очевидности вопрос:

— Значит, вы с московской дамой одурачили ваших китайских союзников? — сказал я. — Какую же такую хитрую операцию ты пытаешься провернуть, Монах?

— Не пытаюсь, а провожу, дружище. — Голубые глаза монаха горели ярким пламенем.

Я посмотрел на девушку, потом на Монаха и сказал:

— Значит, ты продался не за юани, а за рубли?

— Никто не продавался! — резко возразил он. — Просто мы установили, так сказать, общность интересов в определенных регионах. В больших регионах. Когда решается будущее человечества, приходится брать в союзники тех, кто есть в наличии. Я пытался убедить ребят из Вашингтона принять меры, но они и слушать не желали. Нами правят сентиментальные трусы. Поэтому мне пришлось искать других соратников, которые придерживаются реалистического подхода к международным делам.

Я посмотрел на Ирину, стоявшую с безразличным лицом, потом на застреленного ею китайца и вспомнил Изобел.

— Да уж, она великая реалистка. Ну так что, ты сам мне расскажешь, в чем состоит ваш реалистический подход, или заставишь строить догадки?

Монах подошел к поверженному мистеру Су, брезгливо приподнял ногой и перевернул тело на спину и, посмотрев на широкое желтое лицо, сказал:

— Вот наш истинный враг, Эрик. Китайцы — самонадеянные наглецы. Думают, что могут перехитрить всех подряд. Они пытались перехитрить меня. Считают, что цивилизация началась с них и ими закончится. Так оно и выйдет, если нам не удастся этому помешать.

Постепенно общая картина начала проясняться.

— А ты, значит, и помешаешь, — пробормотал я.

— Скажем так: я приму все меры. Я долго тут жил и насмотрелся на этих людей. Опаснее китайцев в мире нет никого. И еще: они самая многочисленная нация. Если все эти сотни миллионов сорвутся с привязи, их не остановишь. Поэтому их надо остановить сейчас, Эрик. Пока не поздно.

— Значит, вот что ты задумал! — сказал я. — Значит, ты протестуешь против войны? Совсем напротив: ты хочешь раздуть войну побольше. Ты решил потопить американский транспорт с помощью китайского оборудования. А когда он пойдет на дно, на катере найдут и оборудование и труп китайца? Ты уверен, что Вашингтон предпримет ответные шаги, китайцы ответят на это, а потом начнется, как принято теперь выражаться, эскалация, которая приведет к ядерной войне. Верно?

Монах улыбнулся.

— Недооцениваешь ты меня, Эрик. Вашингтон обязательно отреагирует. Потому как на катере найдут два трупа. Первый — китайца, а второй — трусливого американца, который стоял за мир и работал в американских спецслужбах. Не забывай о себе, друг мой. Почему, по-твоему, мы так выманивали из Вашингтона агента, которого уж никто не сочтет пешкой в чужих руках — в отличие от тех сопляков, которых мы завербовали для отвода глаз. Да, Ирина права, твой пацифизм сыграл нам на руку. Твой труп в компании с китайским дискредитирует их, этих пацифистов, и слабое правительство, которое все это терпит. Чтобы утихомирить общество, потребуется сила, настоящая сила.

Я покосился на Ирину и спросил:

— Ну, а если ты добьешься войны, на чьей стороне выступят ее хозяева?

— Они будут сражаться вместе с нами против китайцев. У них нет иного выхода. Иначе они проиграют.

— Представляю…

— Когда-то мы вместе сражались против немцев. Китайцы опаснее Гитлера.

— А что, если они останутся в стороне и будут ждать, радостно потирая руки, когда две супердержавы так измочалят друг друга, что от них ничего не останется? — Я не смотрел на Ирину, но почувствовал, что она чуть дернулась, словно мои слова задели чувствительный нерв. Я заговорил опять: — Ты мечтатель. Монах. Не буду с тобой спорить. Я не специалист по азиатским проблемам, но я не верю твоим союзникам.

— Им придется сражаться, — упрямо повторил он, и глаза его засверкали. — Они прекрасно понимают, что речь идет о будущем белой расы.

Это меня обеспокоило. Я не отличаюсь сверхтерпимостью и не верю во всеобщее равенство. О человеке я сужу по его Ай-Кью, по тому, сколько очков он наберет на стрельбище и как водит машину. Так что тут нечего рассуждать о всеобщем равенстве. Но я никогда не считал, что цвет кожи человека имеет в нашем деле какое-то особое значение. А потому мысль о том, что неплохо бы уничтожить целый народ лишь потому, что он окрашен в другой колер, кажется мне, мягко говоря, не совсем разумной.

Особенно насторожило меня, что это говорил Монах. Он тоже никогда не отличался сверхтерпимостью, но, насколько я помнил, не являлся сторонником каких-то расистских теорий. Я стал понимать, кто продал ему весь набор идей насчет желтой опасности — с упаковкой и веревочкой. Я по-прежнему не смотрел на блондинку в белых запачканных джинсах. Увы, я явно недооценил ее, но, судя по всему, это сделал не я один.

Глава 25

Теперь у меня было много времени поразмыслить над услышанным с точки зрения глобальной политики, хотя я толком не воспользовался такой возможностью. Я человек дела и неуютно чувствую себя в разреженной атмосфере теории международных отношений. У меня есть кое-какие представления о международных делах, но я держу их при себе и вполне готов признать, что все это ерунда.

Расистские теории побоку, но, может, Монах и прав.

Может, нам следует стереть китайцев с лица земли. Может, нам следовало схватиться с русскими, когда у нас была бомба, а у них нет. Может, нам неплохо бы уничтожить кастровскую Кубу или, по крайней мере, самого Кастро. Раз уж об этом зашла речь, то, может, нам надо обратить внимание на другие горячие точки Американского континента, а заодно и на те страны Азии, Африки и Европы, где население ведет себя не так, как нам хотелось бы. Возникало немало любопытных вариантов, если уж всерьез задуматься о наведении порядка в нашем мире с помощью силы.

Я не чувствовал себя вправе утверждать, что все они неверны; человек моей профессии выглядел бы глупо, отрицая наотрез пользу силы — в разумных пределах, разумеется. Но я также чувствовал, что и Монах не вправе утверждать, что один из этих способов — единственно верный, особенно если учесть, что его мнение сформировалось под влиянием лиц — или, по крайней мере, одного лица, не пользующегося моим доверием.

Моя задача заключалась в том, чтобы предотвратить фейерверк у берегов Гонолулу и спасти кое-кому жизнь, хотя, строго говоря, наша фирма не ставила своей первоочередной задачей такие гуманистические цели, каковые имелись, например, у Красного Креста. Не в этом заключалась цель моего пребывания в этих краях. Меня послали разобраться с предателем. Я задал себе вопрос, как можно выполнить такое задание, будучи связанным по рукам и ногам и находясь в охраняемой палатке. Я пришел к выводу, что мне должно сильно повезти. Что ж, в нашей профессии удача — вещь полезная.

В палатке я был не один. Мой компаньон явно пришел в себя. Он задышал по-другому и стал шевелиться, пробуя крепость пут. Определив свои возможности, он решил не тратить попусту силы и затих. Возможно, мне следовало бы растолкать его, заговорить, воззвать к его чувству самосохранения, к его достоинству и постараться заручиться его содействием, но я продолжал лежать. Он вряд ли мог сообщить мне что-то такое, чего я не знал, а кроме того, он явно был слишком умен, чтобы заключать пакты, которые не могли ему помочь, а также выполнять свои обязательства перед партнерами, если это было вовсе не в его интересах.

Ближе к вечеру к нам пришла Ирина. Она принесла воду и еду. Я с интересом заметил, что порванную рубашку она заменила целой, но такой же пестрой. Пока она развязывала руки мистеру Су и кормила его, страж стоял с карабином на изготовку у входа в палатку, чтобы в случае чего открыть огонь. Затем наступил мой черед. Она получила удовольствие от моих неуклюжих движений — непросто держать ложку, когда пальцы у тебя затекли и еле шевелятся. Затем появился Монах — проверить, крепко ли мы связаны.

— Ты не боишься испортить впечатление? — спросил я его. — Что бы ты там ни задумал, но покойники со следами от веревок на руках-ногах и дырками от пуль выглядят не очень убедительно, не так ли?

— Успокойся, — буркнул он. — Я помню, как в одном отеле нашли застреленного человека, хотя никакого оружия нигде и в помине не было. Но он потратил чужие деньги, написал жене отчаянное письмо, и полиция вынесла вердикт “самоубийство”. Главное верный антураж, и люди поверят в то, во что хотят верить, так что какие уж там вещественные доказательства. Главное, были бы трупы. — Он посмотрел на меня и спросил: — Тебе ничего не нужно? Выпивка, курево, подушка для головы. Все получишь, если попросишь.

Он не кривил душой. Он победил и теперь мог позволить себе определенное великодушие. Что ж, гораздо приятнее иметь дело с противником, который в час триумфа не бьет тебя по голове револьвером и не плюется.

— Хороший острый нож мне бы не помешал, — отозвался я.

— Остряк ты, Эрик, — усмехнулся он. — Но мы не в Хофбадене.

— И не в Гонолулу, — напомнил я ему. — Ты еще туда попади.

— Ладно, мужайся, — ответил Монах. — Увидимся утром. А пока спи спокойно.

Я попытался устроиться поудобнее на жестком полу. Когда я добился относительно сносного положения, из темноты раздался слегка удивленный голос мистера Су.

— Он говорил с вами, словно друг.

— Друг, враг, какая разница? Он с давних пор ненавидит меня. У него легкий приступ ностальгии. Когда завтра он прикончит меня, он испытает легкое сожаление — Моя гибель оставит в его жизни пустое место, которое ему придется поскорее заполнить, возненавидев кого-то другого.

— Загадочные люди, — отозвался мистер Су.

— Господи, ваши соотечественники просто погибли бы, если бы два раза в день не грозили кулаком Америке. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

— Я не хотел бы обсуждать политику, — сказал мистер Су. — Насколько я понимаю, у вас нет надежного плана побега?

— Нет, а у вас?

— К несчастью, тоже нет. Лучше я посплю. Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, мистер Су.

— Меня зовут не Су, — сказал он. — Впрочем, это неважно. Су так Су. Спокойной ночи.

Но поспать нам толком не дали. Монах неплохо натаскал своих ребят. Примерно раз в час они заявлялись с фонариками проверить веревки. Но, несмотря на это, мне удалось ловить урывки сна между такими осмотрами. В очередной раз я проснулся и почувствовал, что весь покрыт потом. Но надо мной на сей раз никто не склонялся. Что-то явно изменилось. Пассат вдруг перестал дуть.

Находясь на наветренной стороне острова, так привыкаешь к постоянному шуму ветра, что, когда перестает шуршать листва деревьев, ты начинаешь растерянно озираться по сторонам, ожидая, что случится нечто ужасное. Так, собственно, и происходит. По крайней мере, мне так говорили. Температура воздуха поднимается, обезумевшие собаки бегают по улицам, люди прыгают из окон, возлюбленные расстаются, чтобы больше никогда не увидеться — по крайней мере, пока снова не задует пассат.

Но я думал не об этом. Мои мысли сосредоточились на раненой женщине в парусной шлюпке. Прямо по ветру в Калаупапа, сказал я. Но ветра-то не было!

В безветрие ей понадобится несколько дней на такое путешествие. Если она сможет выдержать столько на море.

Что ж, мне ничего не оставалось делать, как сбросить ее со счета в том, что касалось нашей операции. Впрочем, и так ее шансы на успех были мизерными. Думать о том, как она чувствует себя одна, на шлюпке, было мучительно тягостно, и я постарался выбросить эти мысли из головы.

Утром они пришли к нам еще до рассвета. Было душно и безветренно. Нас развязали и отвели к воде. Оба катера были уже раскамуфлированы и спущены на воду. Нас с Су посадили в катер побольше, с моторной рубкой на корме. На носу катера была небольшая каютка, остальное занимал кокпит, в передней части которого, ближе к правому борту; помещался штурвал и еще какие-то рычаги. Слева я заметил ящик с кнопками, рычагами, циферблатами. Теоретически это мог быть какой-то навигационный прибор, но у меня закралось подозрение, что это кое-что совсем другое. Там были скамейки для шестерых — две в передней части, по ходу катера, две против хода и еще две ближе к корме, снова по ходу.

Нас с мистером Су посадили именно на эти задние сиденья, привязав за лодыжки к ножкам скамеек, привинченных к настилу. Поскольку за нашими спинами свободного места не было, руки нам связали спереди, использовав для них, как и для ног, прочную рыболовную леску. Это, конечно, было маленькое, но преимущество. Легче расправиться с узами, если ты видишь их. Потом в катер вскочила Ирина и села напротив нас с револьвером в руке.

— Позже мы пересадим вас вперед, — сказала она. — Но Монах не хочет, чтоб вы скучали, поэтому развлекать вас буду я.

Монах стоял у меньшего катера, снабженного двумя подвесными моторами, и давал инструкции двум своим подчиненным. Насколько я понял, он уславливался о встрече в океане, хотя я не расслышал, где именно.

Когда Монах забрался к нам в катер и сразу же осветил нас с мистером Су фонариком, в очередной раз проверяя узлы, Ирина сердито сказала:

— Я уже проверяла. Неужели ты мне совсем не доверяешь? — Потом она вдруг осеклась и знакомым мне смирным тоном добавила: — Извини, Монах, сорвалось... Просто эта погода...

Монах ухмыльнулся. Он был в отменном настроении.

— Доверяй, но проверяй, детка, — сказал он. — Вот мой девиз.

Он похлопал ее по плечу, и я подумал: а в каких они, собственно, состоят отношениях и как провели эту ночь? Но сейчас по крайней мере они ничем не напоминали любовников. У него был равнодушно-деловой вид и спокойные интонации.

— Главное, не надо делать дырок больше, чем необходимо, в наших образцах, — сказал он. — Отправляемся!

Он прошел по проходу между сидений с одной стороны и неуклюжих на вид водных лыж с другой. Потом стащил с себя мокрую бойскаутскую рубаху и швырнул в каютку. Затем он сел за штурвал, потянул какой-то рычаг, и за нашими с мистером Су спинами все начало гудеть и вибрировать.

Человек на берегу отдал швартовы. Монах повел катер по извилистому фарватеру, работая рычагом и тремя цветными кнопками. Очевидно, катер был оборудован электрической или гидравлической системой переключения скоростей. Я не сводил с Монаха глаз. Вообще-то я завзятый автомобилист. Спортивная машина и извилистая горная дорога — вот моя идея отдыха после неудачи в проливе Паилоло, я примирился с мыслью о том, что из меня не выйдет настоящего морехода. Я вовсе не мечтал проверить на практике мои способности мастера вождения скоростного катера, но никогда не знаешь, что тебе пригодится.

Поэтому я внимательно следил, как Монах умело маневрировал катером. Он плавно потянул рычаг от себя; вибрация и гул за моей спиной усилились. Мы двинулись по направлению к открытому морю. Затем Монах еще раз потянул рычаг, катер приподнялся и ринулся вперед. Монах отключил огни, и мы понеслись по темному гладкому морю.

Расстояние, примерно в три раза превышавшее дистанцию между Мауи и Молокаи, мы преодолели в три раза быстрее, что лишний раз напоминает о преимуществах двигателей внутреннего сгорания. За кормой занимался рассвет. Ирина, сидевшая против хода, вынула из кармана своего нового платья темные очки и надела их. На ней было короткое муу-муу без рукавов, и если бы не его кричащие цвета, оно очень напоминало бы накрахмаленные платьица, в которые наряжают очень маленьких девочек.

Мы приближались к Оаху со скоростью тридцать узлов — то бишь тридцать миль в час. Со своего места я видел цифру, хотя и не мог разглядеть всю шкалу корабельного спидометра. Я вообще с удивлением узнал, что такая вещь существует в природе. Когда мы подошли к Алмазной Голове, уже совсем рассвело. Я заметил, что на воде было куда оживленнее, чем обычно. Среди катеров и лодок виднелись и катамараны с яркими парусами, от которых было мало толку по причине отсутствия ветра. Я видел отель, за номер в котором по-прежнему платил, видел пляж, где впервые встретил Ирину. Монах сбавил скорость, посмотрел на часы и прошел к нам, на корму.

— О`кей, убери их с глаз долой, а я налажу трос, — рявкнул он Ирине. — И быстрее, пока нас не разглядели. Сегодня всех понесло в море, великое событие, приходит лайнер! — Он явно нервничал, и по интонациям это чувствовалось. — Надеюсь, у тебя есть купальник под этим фартуком?

— Ладно тебе. Монах, — рассмеялась Ирина.

— Ничего не ладно! Убери их и отправляйся в воду, где тебе самое место. Убери их так, чтобы никто не видел, и не забудь инструкций. Мы пройдем мимо транспорта один раз. Смейся и маши ручкой очаровательным мальчикам. Мы пройдем мимо корабля и свернем влево. Когда отойдем от транспорта на четверть мили, я нажимаю кнопку. Когда грохнет взрыв, ты отпустишь трос и упадешь в воду. Не раньше! Все должно выглядеть правдоподобно: тебя опрокинуло взрывной волной. Я развернусь и подойду вытащить тебя из воды. Когда я вытащу тебя и трос, вокруг будет столько дыма и поднимется такая суматоха, что на нас никто не обратит внимания. Правильно, свяжи их хорошенько.

Ирина, связав меня по ногам, крепко потянула шнур на себя, для прочности. Мистер Су уже был связан по рукам и ногам и лежал на другой скамейке в крошечной каюте. Ирина задержалась у входа, посмотрела на меня, медленно улыбнулась, сняла темные очки и положила их в карман своего платья. Все еще улыбаясь, она чуть изогнулась, расстегивая платье, а затем одним грациозным движением скинула его, потом сандалии и швырнула их в каюту дразнящим жестом, словно танцовщица в стриптизе. На какое-то мгновение она застыла в проходе — загорелая, стройная, красивая блондинка в белом бикини.

— Ирина, кончай выставляться, — крикнул Монах. — Давай в воду. Вон идет корабль... Правильно, все по графику. Это он, “Генерал Хьюз”. Прыгай в воду. Когда наденешь лыжи, дашь мне знать.

Я услышал всплеск. Через распахнутую дверь я увидел, как Монах прошел назад к штурвалу, нервно озираясь по сторонам. Потом хлопнула дверь, и я услышал крик Ирины.

— Давай! Вперед!

Катер двинулся вперед, потом как бы запнулся, встретив сопротивление лыж и лыжницы, но затем ринулся во весь опор. Но я толком не обратил на это внимания. Меня интересовало другое. Я искал шанс и нашел его. Я вспомнил свои же слова, сказанные другой женщине, в других обстоятельствах. “Иногда осколок стекла может сослужить неплохую службу”.

Если линзы Ирининых очков из стекла, а не из пластмассы, и если Монах будет слишком поглощен своим делом, то...

Глава 26

Задача была непростая. Линзы оказались, слава Богу, стеклянными, но вынуть их из оправы и так разломить, чтобы получились режущие инструменты, было очень непросто. Катер качало, да и Монах мог в любой момент сунуть нос в каюту. Для этого ему даже не нужно было вставать.

К счастью, он этого не делал, пока я готовил инструмент и присматривался, как бы его лучше держать. Я посмотрел на мистера Су. Разумеется, от него не скрылись мои манипуляции, и когда я показал ему стеклянный полумесяц, он кивнул. Нам пришлось немного повозиться на наших лавках, но кабинка оказалась крошечной, и далеко тянуться было незачем, Су осторожно взял стекло. Увидев в его глазах вопрос, я понял, что его волнует. Тот, кто освободится первым, получает явное преимущество.

Су не сказал ни слова. Он был реалист. На катере имелся вооруженный противник, а разбираться с вооруженными противниками было моей специальностью, а не его, мистера Су. Он не был настолько наивен, чтобы вытягивать из меня бессмысленные обещания. Он лишь уперся поудобнее и заработал импровизированным лезвием. К счастью, они воспользовались рыболовной леской. С веревкой справиться нам было бы гораздо сложнее. Впрочем, мы и так сломали два полумесяца и пустили в ход третий, пока прочная леска не была перерезана.

Я перекатился обратно на свою лавку, чтобы освободить запястья от пут Ирины. Я сделал это вовремя. Монах вдруг выругался, и катер резко свернул. Затем дверь каюты распахнулась, и в проеме показался Монах. В левой руке он держал сверкающий револьвер, а правая была по-прежнему занята штурвалом. Его бледное лицо было искажено гневом. Сначала я решил, что он увидел перерезанную леску, потом я сообразил, что его встревожило нечто совсем иное.

— Сволочь! — крикнул он. — Как ты ухитрился это сделать? Как ты дал им знать, Эрик? Корабль поворачивает. Чертов транспорт идет назад, ты понимаешь? Как ты это сделал? — Он нацелил револьвер на меня и продолжал: — Ну, давай улыбайся, торжествуй. У тебя осталась последняя улыбочка! Одна-единственная.

Нечего было и думать атаковать Монаха. Руки у меня были все еще в леске, не говоря уже о ногах. Я глядел на него и думал, что Изобел выполнила мое поручение. Несмотря на рану и штиль, эта невозможная женщина сделала свое дело. Она передала необходимую информацию. Нет, она зря тратила время на коктейлях. Она была секретным агентом неплохого класса. По крайней мере, эту роль она играла лучше, чем иные наши сотрудники.

Я уставился на блестящий револьвер, на палец, который, казалось, вот-вот нажмет на спуск. Но Монах усмехнулся и опустил пушку.

— О`кей, Эрик, один — ноль в твою пользу. Значит, это та женщина... Зря я поверил Ирине. Тоже мне стрелок. Когда они научатся добивать раненых? Но ты напрасно радуешься. Мало что изменилось, приятель. Фейерверк не отменяется. Мы взорвем корабль не на выходе, а на входе в порт. — Сунув револьвер за пояс, Монах добавил: — Отдыхай, старина, и гляди в оба. Скоро будет красиво.

Он хлопнул дверью и исчез из вида. Ирина постаралась на славу, а узлы на леске распутывать труднее, чем на веревке. Я уже хотел было пустить в ход остатки очков, как вдруг подцепил ногтем нужную петлю, и вскоре ноги мои обрели свободу.

Увидев устремленный на меня взгляд Су, я послал китайцу дружескую улыбку. Освобождать его я не стал. Сражение с Монахом предстояло нешуточное, и мне ни к чему было иметь у себя в тылу воина отнюдь не из моей армии. Я лежал, пытаясь понять, что там, за бортом. Мимо, похоже, проходили другие суда: время от времени наш катер начинало сильно качать.

Затем качка прекратилась, и мы стали забирать влево. Внезапно над нами показался корабль — и стал стремительно отступать назад. В проеме я увидел серый борт и даже лица солдат, глядевших на нас с верхней палубы. Мне даже показалось, что я слышу приветственные крики и свист, но шум мотора катера, гулким эхом отдаваясь от борта корабля, заглушал все остальное.

Уловив какое-то движение на катере, я снова затих, потом увидел, как Монах наклонился влево к тому самому прибору. Сначала я не понял его намерения: мне показалось, что он просто хочет проверить, как там поживаем мы в кабине. Но затем я услышал характерный щелчок, который не смог заглушить даже общий грохот.

— Это значит, что устройство приведено в состояние готовности, мистер Хелм, — сказал мистер Су. — Красная лампочка означает, что система в рабочем положении. Когда будет нажата кнопка “пуск”, произойдет взрыв.

— На каком максимальном расстоянии действует ваше приспособление?

— Сейчас примерно на милю. Теоретически оно может приводить в действие заряды и с расстояния десять и даже более миль, но тут требуется соблюдение ряда условий.

Корабль остался позади. Я начал считать секунды. Монах сказал, что нажмет кнопку, когда они отойдут на четверть мили. Поскольку корабль шел в одну сторону, а катер в другую, скорость расхождения между ними составляла около сорока миль в час — точнее можно было сказать, зная угол расхождения. Значит, требовалось примерно полторы минуты, или девяносто секунд, чтобы разойтись на милю, и около двадцати секунд — на четверть мили, Я решил сделать маленький допуск и, досчитав до пятнадцати, вышел из каюты.

Он был еще за штурвалом, держал его двумя руками. Мне повезло. В этот момент он обернулся, глядя назад, на корабль и Ирину. Корабль был за кормой, и Ирина тоже: стройная загорелая фигурка в белом бикини лихо мчалась на лыжах за стремительным катером.

Но мне некогда было долго на это любоваться. Монах уже успел обернуться ко мне, и я успел первым ударить, отчего он свалился с сиденья. Затем, опершись о стенку каюты, я ударил его ногой так, что он отлетел к корме, подальше от чертова ящика у моего правого локтя, на котором по-прежнему горела красная лампочка. Мне надо было много чего успеть. Левой рукой я крутанул руль, отправив катер в открытое море. Затем глянул на прибор справа. На нем было слишком много разных кнопок и рычажков. Я побоялся их трогать, по крайней мере, пока мы были в зоне взрыва. Неверный ход, и тогда жди беды.

Монах, слегка оглушенный, присел на корточки, затем в руке его блеснул револьвер, но я был начеку, и ударом ноги выбил железку за борт.

Монах обнажил зубы в злобной ухмылке.

— Значит, все, по-старому, Эрик? Ногами ты дерешься неплохо, а вот как насчет рукопашной? Не боишься?

Он был, конечно, прав. В ближнем бою преимущество было на его стороне. В кокпите, заставленном скамейками, негде было развернуться и поработать ногами, да и мои длинные руки тоже не создавали мне перевеса. Монах опустил голову и пошел в атаку. Я застыл в ожидании. Больше мне, собственно, ничего не оставалось делать. Я был Горацием на мосту: мне приходилось стоять насмерть между ним и этой красной лампочкой. Я слишком хорошо знал его и не сомневался, что при первой возможности он рванется к прибору и нажмет пусковую кнопку.

Поэтому я стоял и ждал его. Он не замедлил явиться. Для начала мы вспомнили старые приемы — ребром ладони по горлу, прямыми пальцами в глаза, но все это никому из нас удачи не принесло. Мы оба хорошо освоили эту технику. Но время было не на его стороне. Корабль возвращался в гавань, а мы, напротив, на хорошей скорости неслись в открытое море. Пока еще у него был шанс успеть нажать кнопку. Или же, избавившись от меня, развернуться и сделать еще один заход. Только вот сначала все-таки надо было избавиться от меня. И побыстрее.

Он кинулся на меня с кулаками. Я парировал пару ударов, еще пару пропустил, но не освободил ему проход. Он судорожно оглянулся и снова бросился на меня, пытаясь обхватить своими ручищами и смять в лепешку. Он был силен, как горилла, и хотя мне удалось отбить эту атаку, получилось это с огромным трудом. Я посмотрел мимо него и сказал:

— Твоя подружка-то пропала. Упустила трос.

— Старый прием, приятель, — с трудом выдохнул Монах. — Меня не проведешь.

Я только пожал плечами. Собственно, я сказал ему правду. За лодкой только волочился трос. Еще дальше виднелись лыжи и голова лыжницы. Монах быстро оглянулся и увидел эту картину. Может, между ними все же что-то такое было, кто знает... С утроенной энергией он ринулся вперед, на сей раз пытаясь протиснуться мимо меня к прибору или к штурвалу, чтобы развернуться.

В спешке он оступился и упал на колено, я же заехал ему коленом в подбородок, а потом, упершись в лавку, ударил его ногой так, что он отлетел к корме. Это позволило мне еще раз осмотреть приборы. Надеясь, что мистер Су не ошибся насчет дистанции в одну милю, я перевел рычажок из “вкл” в “выкл”. Никаких чудес пиротехники в гавани не последовало. Только погасла красная лампочка на приборе.

Услышав хриплый вопль Монаха, я обернулся в его сторону. Он вытащил из кармана руку, и в ней был очень знакомый мне револьвер. Не сверкающая игрушка из нержавейки, которыми он кидался направо и налево, но старый добрый ствол вороненой стали. Я вспомнил, как Ирина бросила ему этот револьвер, когда взяла меня в плен. Я не мог сказать, то ли Монах забыл о его существовании, то ли надеялся справиться со мной в рукопашной. Но так или иначе, сейчас он нацелил на меня мой же револьвер.

Итак, я стоял под дулом револьвера. Схема была выведена из рабочего состояния, и я мог позволить себе оставить свой пост. Я стал надвигаться на него, прикрыв глаза рукой. Я не знал, что может вылететь из револьвера, с которым я в свое время так поработал. Я услышал два щелчка, словно ребенок выстрелил из игрушечного пистолетика с пистонами. Монах выстрелил третий раз, и револьвер взорвался у него в руке.

Взорвался, словно граната. Я почувствовал, как что-то тяжелое ударило меня в бедро, грудь, руку и лицо осыпало порохом и мельчайшими осколками раскаленного металла. Все правильно. Как я уже говорил, если начнешь фокусничать с огнестрельным оружием, результат будет непредсказуем.

Я вспомнил, как перезаряжал револьвер боевыми патронами, когда собирался разбираться с Пресманом, а потом снова поставил пустышки. Но в запасной обойме было шесть патронов, а револьвер вмещает пять. Какое-то время у меня в кармане настоящий патрон лежал вместе с пустыми, и его-то я ненароком и засунул в револьвер. Когда Монах выстрелил первые два раза, патроны, снабженные лишь капсюлями, застряли в стволе. Когда же в ход пошел третий, уже настоящий заряд, блокированный ствол не пустил его, и в результате револьвер разнесло в клочья.

Я сделал шаг вперед, но нога плохо слушалась. Я ухватился за одну из лавок и посмотрел на Монаха. Он по-прежнему стоял в проходе, но полностью потерял ко мне интерес. По его лицу обильно текла кровь, и он пытался вытирать ее изувеченной рукой.

После стольких лет ненависти и борьбы все кончилось слишком просто. Я понял, что нога какое-то время еще будет действовать, а потому двинулся вперед довести до конца то, для чего был прислан на Гавайи.

Глава 27

Рана оказалась не опасной. В меня полетел ствол револьвера и, хотя разорвал брюки и повредил кожу, особенного ущерба не нанес. Уложило меня совсем другое — приступ тропической дизентерии, которую я ухитрился где-то подхватить.

Поэтому прошло целых две недели, прежде чем мне было позволено встать с постели. После чего я дохромал до аэропорта и отправился на материк. Когда самолет взлетел, я уставился в окно, глядя на берег и океан, хотя сам толком не понимал, что надеялся увидеть.

Ну конечно, где-то там в морских глубинах скрылся Монах, но якорь и двадцатифутовая цепь надежно удерживали его от лишних движений. Куда проще объяснить исчезновение агента, чем оставить его труп, особенно когда возникает необходимость отвечать в связи с этим на огромное количество лишних вопросов.

К вечеру я уже был в Вашингтоне. Я сидел в офисе на втором этаже хорошо знакомого здания и рассказывал седоволосому хозяину то, что не вошло в мой официальный отчет.

— Значит, вы отпустили китайского джентльмена, — подытожил Мак.

— Да, сэр, — отозвался я. — Его взрывное устройство не представляет для наших экспертов большой загадки, да и к тому же я был перед ним в долгу за помощь.

— Ваши личные долги тут совершенно неуместны, Эрик. Этот человек мог рассказать нам кое-что существенное.

— Нам вряд ли, — возразил я. — Зато он мог бы сообщить кое-кому еще о Монахе. Мне казалось, что вы были не заинтересованы в этом, сэр. Китайца нужно было либо убить, либо отпустить. Вот я и высадил его на берег. — Я пожал плечами. — Как заметил Монах, их сотни миллионов, так что одним больше, одним меньше, разница невелика.

— Хм, — отозвался Мак. — А девушка? Ее так и не смогли нище обнаружить?

— Нет, сэр, — отозвался я и ненадолго замолчал, вспоминая лыжи, плававшие на поверхности океана. — Она слишком хорошо плавает, чтобы утонуть. Но она не смогла бы так быстро исчезнуть, даже хорошо плавая. Мне показалось, что там мелькнул какой-то плавник или ласт. Впрочем, я в этом плохо смыслю. Если это и была акула, то вполне дружески настроенная. С другой стороны, Ирина и впрямь как в воду канула. Остались только лыжи.

— Вам, наверное, будет интересно узнать, — сказал Мак, — что когда я спросил, что же именно подложил на транспорт Монах, мне было отвечено, что это военная тайна.

— Очень мило, — улыбнулся я. — Значит, мы спасаем их чертов корабль, а они даже не могут сказать, отчего мы их спасли. Если вы не возражаете, сэр, я отправлюсь в отель и просплю целую неделю.

— Разумеется. — Мак подождал, пока я дохромал до двери, и лишь тогда спросил: — Эрик, кстати, что вы думаете о ситуации в Азии?

— Сэр, агент придерживается тех политических воззрений, какие требует характер задания, — улыбнулся я. Мак отозвался натянутой улыбкой.

— Вот именно. Я просто хотел удостовериться, что вы это помните. Ладно, не забудьте заглянуть в отдел информации.

Я сделал усилие, чтобы не метнуть на него укоризненный взгляд. Что ж, приказ есть приказ, даже если, черт возьми, я еле встал с постели и прилетел Бог знает откуда.

— Да, сэр, — только и сказал я и отправился к Смитти смотреть его слайды и пленки.

Не могу сказать, что я очень плодотворно провел там время. Мне плохо удавалось сконцентрировать внимание на экране. Покинув отдел Смитти, я заковылял по коридору, но остановился, когда меня окликнул знакомый голос.

— По-моему, этот вот, сверкающий, выглядит очень мило, — говорила Изобел нашему оружейнику, когда я вошел в комнату. — Его я и возьму.

Услышав, что кто-то вошел, она обернулась. Какое-то время мы молча глядели друг на друга. Она снова сделалась незнакомкой. На ней был элегантный светлый летний костюм, а волосы гладко причесаны, как в тот первый вечер. Вид у нее снова был шикарный и отстраненный, и я уже мог с трудом припомнить подробности случившегося на берегу тропического острова.

— Привет, Мэтт, — сказала Изобел. — Какой у вас жуткий вид!

— К счастью, не могу то же самое сказать о вас, — отозвался я, глядя на элегантную женщину передо мной и наконец вспомнив, при каких обстоятельствах мы виделись в последний раз. — Значит, несмотря на штиль, вы добрались до Калаупапа?

— Калаупапа? — удивилась она. — С какой стати мне плыть пятнадцать миль до Калаупапа, когда в паре миль от бухты была дорога и стояла машина? Я успела туда еще до того, как стих ветер. Беда заключалась только в том, что мне встретились очень милые люди, и они все уговаривали меня отдохнуть, полежать и не желали меня выслушать. Перед самым рассветом мне все же удалось уговорить их позвонить. — Изобел улыбнулась. — Вы симпатичный человек, хотя и ужасный моряк. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы отдали деньги в траст Кеннету. Напрасно вы только отдали их все.

— Деньги в общем-то мне не принадлежали, — сказал я. — Клэр... то есть Уинни хотела, чтобы их получил ее брат.

— Это точно. Она была настроена против меня. Но он может не беспокоиться. В самое ближайшее время я начинаю дело о разводе с Кеннетом. Что вы так удивляетесь? Я ведь не могла оставить его, когда он сидел на мели, верно? Но теперь, когда он в полном порядке, я могу послать его ко всем чертям. — Изобел посмотрела на оружейника и сказала: — Ладно, мне надо кончить дело и поскорее убраться отсюда. А то у меня такое чувство, будто я ставлю под угрозу безопасность государства... Только заверните его, пожалуйста. Не идти же мне по городу с револьвером в руке.

— Хорошо, мэм, — отозвался оружейник. Я посмотрел сначала на сверкающий револьвер, потом на красивую женщину.

— Это еще для чего? — спросил я.

— Видите ли, я всегда хотела иметь такую вот штучку, — отозвалась Изобел. Когда человек наверху спросил меня, чем он мог бы отблагодарить за оказанное содействие, я попросила огнестрельную игрушку и все соответствующие документы к ней. Изобел замолчала и вопросительно посмотрела на меня.

— Кстати, — улыбнулась она. — Он еще советовал мне найти человека, который бы показал, как из нее стрелять. Вы случайно не являетесь таковым?

— Я буду рад, — сказал я. Я не кривил душой.

Content

Дональд Гамильтон
Предатели

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27