Дональд Гамильтон

На линии огня

Глава 1

Я посмотрел на расстояние от окна до желтого пожарного гидранта на перекрестке за три квартала от меня. На масштабной карте города оно составляло четыреста двадцать шесть ярдов, а если мерить шагами с учетом углов – четыреста двадцать два ярда. Не та разница, чтобы тревожиться. У меня был упорный мешок с песком на штативе и телескопический прицел с шестикратным увеличением, а само оружие, что мне подобрали, – «спрингфилд» звездного калибра, с кучностью рассеивания менее дюйма на сотню ярдов при стрельбе патронами, которые этой винтовке особенно по нутру. Большинство людей, по-видимому, не знают, что оружие весьма разборчиво к тому, чем его пичкают: то, что при стрельбе из одного мушкета окажется мечтой, воплотившейся в явь, из другого развеется как дым в окружающем ландшафте. Эта же газовая трубка, то бишь ствол, особенно жаловала пульки в сто восемьдесят гранн в передней части гильзы, набитой порохом «Хай Вел № 2», который выталкивает свинцовую пилюлю со скоростью, по моим прикидкам, превышающей двадцать восемь сотен футов в секунду.

Без четверти три я приоткрыл окно. Денек для работы выдался прекрасный. Небо хмурилось, что могло быть чревато неприятностями, доведись мне рассчитывать расстояние – в облачный день нелегко точно определить дистанцию. Но сейчас это не имело значения, ибо все было выверено заранее. Важнее было другое – отсутствие ветра. Я даже предупредил, что при бризе со скоростью, превышающей пять миль в час, работу, назначенную на нынешний день, придется отложить. Трудно надеяться сделать серию удачных выстрелов при сильном ветре – во всяком случае, не на городской улице, где его направление меняется несколько раз в минуту.

Шестерка, которого ко мне приставили, тянул сигарету за сигаретой. Время от времени упорно предлагал закурить и мне, но я не дурманю голову, когда предстоит стрелять. Достаточно небольшой практики зачетных стрельб, чтобы убедиться, как курение на старте влияет на результат – минимум шесть – восемь потерянных очков.

Без десяти минут три я приладил винтовку и уселся позади стола, припав к нему грудью. Большой оптический прицел четко и ярко поймал в объектив желтый гидрант. Шестерка – его имя было Сэм и как-то там еще, но все обращались к нему по кличке Уити – каждые пятнадцать секунд отворачивал манжету, чтобы взглянуть на часы.

– Смахивает на то, что эта маленькая сволочь опаздывает, – заявил он.

Я предпочел воздержаться от ответа. Есть такой тип людей, которые раз и навсегда вбили себе в голову, что дожди идут лишь тогда, когда они устраивают пикники, и разубеждать их в этом – дохлый номер. Без пяти три я достал патроны, четыре из них вставил в магазин, пятый загнал в патронник, закрыл затвор и снял предохранитель.

Шестерка закурил очередную сигарету, глянул на часы и уставился в окно. Он был весь какой-то нескладный, несуразно одетый, да еще с плохими зубами. Этот тип вытащил автоматический пистолет и теперь поигрывал им. Его пушка «Пи-38», полагаю, была доставлена сюда немецкими эмигрантами, так как не походила на ту грубую модель, которую клепали в Германии в конце войны, или же на одну из тех игрушек для юнцов, что впоследствии собирались на фабрике из оставшихся запчастей, чтобы обменивать их на американские сигареты. Пистолет выглядел солидным оружием и потому внушал доверие.

– Убери эту штуку подальше, – предложил я.

– Послушай...

Я щелкнул предохранителем на «спрингфилде», открыл затвор и, поднявшись, начал разряжать винтовку. Уити взмахнул своим военным сувениром:

– Черт побери, куда это ты собрался?

– Домой, – ответил я, – если ты сейчас же не уберешь эту игрушку с глаз долой.

– Послушай...

– Сам послушай, – перебил я его. – Не люблю, когда в одной комнате со мной играют заряженным оружием. Это заставляет меня нервничать. А когда я нервничаю, то не могу стрелять точно в цель. Убери пушку и держи от нее руки подальше, или вся сделка побоку.

– Ну, если ты так боишься... – начал было он.

– Любой, кто не боится заряженного оружия, – законченный болван, – заявил я, не дав ему закончить фразы.

– Но послушай...

– Уже без двух минут три, – напомнил я. – Решай скорее. Или – или.

– Ах, дьявольщина!.. – Через мгновение он убрал пушку в кобуру под мышкой. – Лучше тебе постараться сделать свое дело как следует – вот и все, что я хотел сказать.

– Тогда сядь где-нибудь так, чтобы я не дергался и мог все сделать в лучшем виде.

Снова защелкнув затвор, я устроился с винтовкой и поймал в прицел гидрант. Затем подал оружие немного вперед и назад, чтобы осмотреть будущее поле огня под другим ракурсом. Место было достаточно хорошее. Я сам его выбрал. Авеню, то, что пролегало подо мной, заканчивалось там на перекрестке, поэтому выпущенные пули должны были попасть в глухую стену окружного банка и расплющиться о нее или рассыпаться на кусочки, исходя из законов баллистики. При этом, возможно, кто-нибудь из ни в чем не повинных прохожих, оказавшихся поблизости, будет поцарапан осколком камня или металла, но уж никак не попадет под свист отлетающих рикошетом пуль.

Какая-то женщина прошествовала через поле моего обзора, позволив себе попасть точно в перекрестие прицела. Это вызвало у меня странное чувство, и я немного поднял винтовку, чтобы она не была нацелена прямо на проходящих там пешеходов. Ведь когда смотришь через прицел заряженного оружия, возникает отвратительное ощущение власти: легкое нажатие на спуск – и вот уже этот кто-то мертв, а все благодаря тебе.

Тут шестерка, который в это время уставился в бинокль, зашипел, обращаясь ко мне, – и мгновением позже в поле обзора моего прицела возник Мэйни вместе с неизвестным мне мужчиной. Невысокая квадратная фигура Мэйни не допускала возможности ошибиться – перепутать его с кем-либо; однако, несмотря на свои небольшие размеры, он заполнил собою весь прицел. Я видел его стоящим возле гидранта в тот момент, когда он в жарком споре со своим спутником, видимо, приводил какой-то аргумент. Этим утром Мэйни посетил окулиста, и теперь темные очки даже на таком расстоянии придавали его лицу слепое, неопределенное выражение.

Шестерка яростно зашипел, приказывая мне не тянуть резину. Я снова снял предохранитель, сделал глубокий вдох, задержал дыхание и навел перекрестие прицела. Выбрав слабину этого чертова спуска военного образца, я начал жать на него. Дело не в том, чтобы знать, когда из дула вырвется выстрел: это то, что должно быть ведомо лишь вашему подсознанию, но ни в коем случае не пальцу, иначе он дернется – и пиши пропало... В самый последний момент Мэйни подкрепил свой аргумент всем известным жестом, выбросив руку в воздух, как бы ловя что-то на лету. И тут оружие выстрелило.

Четыреста ярдов – путь неблизкий даже для пули, летящей со скоростью, вдвое превышающей скорость звука. Винтовка отдала мне в плечо, отбросив прицел от мишени, а комната содрогнулась от взрыва заряда 30-го калибра. После всего этого я вновь навел прицел на прежнее место. Мэйни все еще стоял там. Затем, когда стихли последние отголоски выстрела, он развернулся и упал на тротуар. Я видел, как пуля ударила в стену банка, вплотную пройдя мимо того места, где только что находился Мэйни. «Ну, – подумал я, – похоже, все получилось».

– Ты попал в него! – заорал шестерка. – Влепил в него пулю! Он упал! – Бросив бинокль, Уити повернулся ко мне.

Я встал со стула. В ту же секунду открылась дверь и смущенный женский голос произнес:

– Что тут творится? Откуда этот ужасный шум?

Глава 2

Конечно же появление кого-либо здесь, на третьем этаже, в субботний полдень никоим образом не предполагалось – это было проверено и перепроверено. Я лично обошел все соседние помещения, перед тем как сюда пожаловал. Один соседний офис принадлежал страховой компании, другой занимался почтовыми заказами, и обе конторы были закрыты на уик-энд. К тому же предполагалось, что дверь заперта. Но расшалившиеся нервишки и большое количество выпитого накануне виски, участившее позывы мочеиспускания, вынудили шестерку спуститься вниз. Должно быть, возвращаясь, он забыл задвинуть засов.

Как бы там ни было, но в дверях стояла хрупкого телосложения и невысокого роста девушка в очках. Она выглядела бодрой, свежей, не страдающей от жары в летнем костюме из материала в сине-белую полоску, который также идет на пошив и летних мужских костюмов. Небольшая круглая шляпка из того же материала была надвинута на темные волосы. На ее руках красовались белые перчатки, на ногах – нейлоновые чулки и бело-синие туфельки. Девушка держала белую сумочку и несколько свертков, которые, открывая дверь, ей, видимо, пришлось заново перехватить.

В последующее мгновение Уити втащил ее вовнутрь. Пакеты посыпались на пол, и шестерке пришлось один из них отшвырнуть пинком, чтобы снова закрыть дверь. Девушка открыла рот для гневного протеста, и он наотмашь заехал ей тыльной стороной ладони по лицу, да так, что с нее слетели очки, а сама она ударилась спиной о стену, выронив из рук сумочку. Девушка скорчилась, глотая ртом воздух. Мне хватило времени лишь на то, чтобы осознать надвигающуюся беду. Операция уже начала скисать, но сейчас она свернулась, как молоко, простоявшее на солнце всю последнюю неделю августа. Рука Уити уже отправилась в привычный путь – себе под мышку.

– Уити! – завопил я, но шестерка наконец-то оказался у дел. Весь день он готовил себя к этому. И сейчас его уже было невозможно остановить.

Ситуация моментально приобрела все качества подлинного ночного кошмара: одно прямиком вело к другому, словно катишься в преисподнюю на роликовых коньках. Я увидел, как на свет божий был вновь извлечен пресловутый «Пи-38». Немцы славно потрудились над конструкцией этой пушки: насколько мне известно, это единственный автоматический пистолет в мире, который можно держать при себе со взведенным курком. При этом для владельца он представляет опасность не более, чем кусок сыра. Но все же при необходимости его можно заставить произвести выстрел за счет двойного ударно-спускового механизма простым нажатием на спусковой крючок. И Уити был уже готов это сделать, даже еще не вытащив толком пушку из куртки. Девушка у стены в оцепенении смотрела на него. По недоуменному и невинному взгляду ее глаз, лишенных очков, было ясно, что она почти еще ребенок. Все, казалось, происходило как в замедленной киносъемке.

Полагаю, мне следовало бы огреть чем-нибудь Уити. Возможно, это его вразумило бы. Но в том-то вся и беда, когда у тебя под рукой огнестрельное оружие: оно всегда подсказывает самый простой и единственный выход из любой ситуации. Не могу утверждать, что на дальнейшее развитие событий не повлиял и тот факт, что я уже по горло был сыт этой сволочью, хотя тяжелый «спрингфилд» развернулся в моих руках еще до того, как такая мысль пришла мне в голову. Это оружие уже стало частью меня самого – я неделями не расставался с ним, готовясь к нынешней работе. Я даже не осознал, что передернул затвор, чтобы выбросить стреляную гильзу. И времени, чтобы вскинуть приклад к плечу, тоже уже не было – его едва хватало на то, чтобы открыть огонь. А на таком расстоянии все прочее уже не имеет значения. Винтовка дернулась назад в моих руках. Пуля угодила Уити ниже подмышки со скоростью двадцать восемь сотен– футов в секунду и силой около трех тысяч фунтов. Человек, застреленный из мощного оружия с такого близкого расстояния, не просто умирает, он расползается по швам. Уити перестал существовать в тот же миг, когда пуля 30-го калибра его поразила. Еще до того, как упасть, он был мертв. Комната содрогнулась от грохота выстрела, с потолка посыпалась штукатурка. Я продолжал следить за этим чертовым «Пи-38», хотя и ничего не смог бы сделать, чтобы предотвратить его выстрел, если бы проклятая пушка того пожелала. Однако пистолет безвредно шмякнулся на пол и отскочил в угол.

Девушка плотно прижала ладони ко рту, чтобы сдержать крик. Она не сводила глаз с тела на полу. Похоже, никогда не видела мертвого человека, кроме как по телевидению. Но Уити не двигался, а то, что было размазано по стене, лишь по виду напоминало кетчуп. Я взглянул на оружие в моих руках. Ну, вряд ли лишь оно стало причиной случившегося...

В этот момент на улице завыла сирена: наверняка полиция и карета «Скорой помощи» для Мэйни. Самое время делать ноги. Я убрал «спрингфилд» в длинный черный кожаный футляр. Не знаю, делают ли тромбоны длиной в сорок шесть дюймов, да это и не важно, главное, что большинство людей, подобно мне, об этом тоже не имеют понятия. Потом уложил две коробки с зарядами. Подобрал стреляную гильзу и бросил ее туда же. Нашлось место в футляре и для бинокля. После чего я его закрыл.

Малышка по-прежнему сидела на том же месте, словно приклеенная. Обеими локтями она прижималась к стене, как бы для того, чтобы удержаться, но, несмотря на это, понемногу сползала вниз, собирая в складки пиджак на спине. Девушка выглядела так, будто кто-то подвесил ее на крючок за воротник.

Я четко себе представил, как будет обыграна ситуация. То, что Уити мертв, пожалуй, пойдет лишь на пользу. Можно даже сказать, что я тем самым оказал им услугу: сейчас декорации на сцене выглядели куда убедительнее, чем в начале этого шоу. Однако я не мог рассчитывать на одобрение моих действий по отношению к девушке. Было очевидно, что ее нельзя оставлять в живых. Более того, мне следовало бы позволить Уити пристрелить невольную свидетельницу. Она видела слишком много, чтобы рассчитывать на пощаду.

Обнаружив, что ее очки не разбились, я водрузил их ей на нос. Затем вложил в руки сумочку, свертки, и она робко их взяла. Поднял футляр для тромбона, вспомнил про «Пи-38», поднял пистолет, заткнул его себе за пояс и повернулся, чтобы взять малышку за руку. Она шарахнулась от меня в сторону. Тот факт, что я спас ее от смерти, до нее еще не дошел. Просто тут оказались два мерзких типа с оружием, и один из них пристрелил другого. Шум, дым, кровь и насилие. Она, естественно, была в шоке и напугана до такой степени, что не могла ни думать, ни действовать. На ее взгляд, на данный момент вся разница между Уити и мной заключалась лишь в том, что первый был мертв. Слава богу, хоть это до нее дошло.

– Забудь обо всем, – распорядился я. – Веди себя хорошо, и с тобой ничего не случится.

Девушка облизнула губы и выпрямилась. Казалось, она удивлена, что может стоять на ногах, не держась за стену. Потом двинулась со мной к двери, но так неловко, словно училась ходить заново после долгой болезни.

Снаружи на авеню вновь завыла сирена. Полиция даром времени не теряла. Да им ничего другого и не оставалось – на карту было поставлено слишком многое. Это была далеко не заурядная стрельба. Ведь стреляли в Мэйни.

В холле я свернул налево, направляясь к пожарной лестнице.

– У тебя есть машина? – спросил я малышку. Казалось весьма вероятным, что копы заметят любой отъезжающий поблизости автомобиль. Все патрульные получат номер и описание подозрительной машины, как только ребята из полиции разберутся, что к чему, и засядут за телефоны. Не думаю, что они станут колебаться хоть минуту, чтобы меня тормознуть, – копы этого города мне никогда особенно не доверяли.

Малышка так и не ответила на мой вопрос. Я остановился и резко встряхнул девушку. Шляпка слетела с ее головы.

– Машина, – прошипел я. – У тебя есть?

– Д-да.

– Где?

– Поза... позади... «О'Харна».

Я подобрал шляпку и нахлобучил ей на голову. При этом, обремененный оружием, был вынужден отпустить девушку, чтобы это сделать, и она тут же робко попыталась сбежать. Я сграбастал ее снова и заставил маршировать рядом через пустой холл.

Снаружи опять взвыли сирены. Пришлось моей спутнице растолковать:

– Я только что спас твою жизнь и теперь пытаюсь спасти ее снова. Не делай для меня эту задачу слишком трудной. Я легко падаю духом.

Не последовало ни малейшего признака, что мне удалось ее убедить. Она тащилась подле меня, спотыкаясь. В конце холла я поставил футляр с ружьем на пол, левой рукой открыл шпингалет и распахнул створки окна. Девушка покорно подчинилась моему безмолвному указанию лезть первой, но ей мешала узкая юбка, потребовалось сделать паузу, чтобы натянуть ее повыше, прежде чем она смогла перекинуть ногу через подоконник. Я вылез следом за ней, все еще придерживая ее, затем переправил футляр с ружьем и закрыл створки окна, чтобы не оставлять слишком очевидного следа. Наконец мы спустились по железной лестнице, наделав немало шума. К счастью, внизу, во дворе, никого не было.

Перед тем как выйти на улицу, я остановил малышку. Она прислонилась к кирпичной стене здания, тяжело переводя дыхание. Вид у нее был такой, словно ее вынули из мешка для прачечной: казалось, девушка пережила труднейшие сутки вместо тех пяти страшных минут, которые прошли на самом деле.

– Одерни юбку как следует, – потребовал я. – У тебя выглядывает комбинация.

Она сделала несколько механических движений.

– Так-то лучше, – одобрил я. – Теперь поправь волосы и надень прямо шляпку.

Малышка выполнила мои указания. Результат на диво оказался хорошим: это то самое, что женщина в состоянии совершать даже во сне.

– О'кей, – восхитился я. – А сейчас посмотрим на твою улыбку. Иди со мной рядом и помни, что у меня за поясом не водяной пистолетик...

Мы вышли на авеню и пошли по тротуару налево. Со стороны ничем не примечательная пара: молодой человек (ну, тридцать лет ведь еще не древний возраст) с музыкальным инструментом и юная леди с покупками, сделанными после полудня. Патрульный автомобиль проследовал мимо, время от времени ненадолго включая сирену – так, на всякий случай. Я даже не удостоил его взглядом. Некоторые копы знали меня по долгу службы из-за моего бизнеса.

– Говорю тебе, – громко обратился я к моей спутнице, – это была та еще потеха, дорогая. Тебе следовало бы быть там. Ларри набрался до поросячьего визга и начал приставать к каждой юбке. Ларри – тот еще фрукт. Самый забавный тип из всех, кого я знаю. Скверно, конечно, что он сорвался с люстры и повредил себе позвонок. Говорят, теперь ему не один месяц валяться в больнице.

До универмага «О'Харна» надо было миновать по авеню пять зданий. Мне казалось, они никогда не кончатся.

Муниципальная стоянка за магазином оказалась набита битком. Девушка провела меня вдоль рядов припаркованных по диагонали автомобилей к «шеви» с открытым верхом, стоящему в заднем углу. Мы поспели вовремя: вот-вот должен был выскочить красный флажок за просрочку времени парковки. Еще минута, и малышка налетела бы на доллар штрафа.

Она остановилась и вопросительно посмотрела на меня. Прогулка явно пошла ей на пользу. В глазах появилось осмысленное выражение: презрение ко мне и всему, чем я занимаюсь.

Нет, не то чтобы она знала об этом, просто вообразила, что в состоянии догадаться.

– О'кей, – заявил я. – Доставай ключ и садись за руль.

Она перетасовала свои свертки с тем, чтобы сумочка оказалась сверху. На авеню взвыла сирена, и еще одна машина пронеслась мимо. Вой резко оборвался, когда патрульный автомобиль остановился за пять зданий от нас, у того места, откуда мы пришли. К нему присоединилась другая полицейская тачка. Я глянул на свои часы. Восемь минут четвертого. Ребята в голубом работали быстро: по-видимому, то, что ситуация кардинально изменилась, еще не просочилось через официальные каналы.

Девушка тоже прислушивалась. Неожиданно взглянув на меня, она сделала резкое движение. Все свертки выпали у нее из рук, а белая сумочка отлетела так далеко, что очутилась под соседним автомобилем. Малышка выпрямила плечи и геройски глянула мне в лицо, ожидая пулю. Она помогала полиции, сделав все возможное, чтобы отсрочить мое бегство, а сейчас приготовилась умереть.

Я ухмыльнулся, вытащил «Пи-38» и приказал:

– Пойди и достань!

– Что? – Девушка выглядела шокированной.

– Полезай под машину и подбери сумочку.

– Не стану! Вы не осмелитесь стрелять. Шум привлечет полицию.

– Давай-ка, сестренка, делай так, как тебе велено, – проникновенно проговорил я.

Пришлось демонстративно взвести курок. Необходимости в этом не было – пушка выстрелила бы и при простом нажатии на спуск, но при взводе раздался характерный щелчок. Глаза девушки увлажнились. Логика должна была бы ей подсказать, что я спас ее от Уити вовсе не ради удовольствия самому наделать в ней дырок, но логика в тот момент не выглядела для малышки убедительной. Мимо прошествовала какая-то супружеская пара, нагруженная свертками. Я повернулся так, чтобы им не была видна пушка. Они не обратили на нас никакого внимания. Отсюда казалось, что сирены воют по всему городу. В сложившейся ситуации я не мог питать никаких надежд, хотя не питал их вот уже некоторое время, а если быть точным – последние два с половиной года. Мне нечего было терять, протянув руку помощи малышке, а для нее это означало сохранить жизнь. В желании спасти ее вопреки ей самой было что-то от извращенного удовольствия. Оно уменьшилось бы наполовину, если бы девушка вдруг поверила мне и стала доверять. Человек в моем положении вынужден искать развлечения там, где только можно, не отказываясь от того немногого, что жизнь ему предлагает. Мне было приятно сознавать, что она в благородном порыве приносит себя в жертву, не ведая того, что этот верзила-садист, каким я являлся в ее представлении, на самом деле пытается спасти ей жизнь.

– Вставай на колени и лезь за сумочкой! – хрипло повторил я.

Малышка, видимо, вспомнила, как выглядел Уити, когда схлопотал пулю, поэтому беспрекословно присела на корточки и постаралась дотянуться до сумочки. Затем беспомощно взглянула на меня. Я слегка шевельнул пушкой и направил ее вниз, как бы прицеливаясь. Девушка облизнула губы, подняла выше юбку, опустилась на колени, затем резко, со вздохом, растянулась на земле. Наконец, извиваясь, подлезла под машину, достала сумочку и выползла обратно. Я взял у нее сумочку. Малышка встала, начала было себя отряхивать, но прекратила это занятие, заметив грязь на перчатках.

– Вот и ладно, – сказал я. – А теперь залезай в машину, садись за руль и веди себя хорошо. – Я положил футляр со «спрингфилдом» на заднее сиденье и побросал туда же все свертки. А усевшись подле нее, распорядился: – По Линкольн-авеню до Вестерн и по Вестерн, пока я не скажу тебе остановиться. Не нарушать правил движения. Не подмигивать полисменам. Поехали!

Глава 3

Окольный путь вывел нас на шоссе 401 за Аннандейлом. Около десяти миль мы проехали на запад, потом по узкой дороге, по которой, как мне говорили, продолжается городская троллейбусная линия, – на север, наконец, направились на восток по трассе 54 федерального значения, приведшей нас обратно в Кэпитал-Сити через его коммерческую южную сторону, с ее фабриками, бензоколонками и мотелями. Никто не проявил к нам никакого интереса. Я заставил малышку снова свернуть на юг на Дивишн-стрит. И мы ехали по ней до тех пор, пока она не превратилась в проселочную дорогу, которая через пару миль поднырнула под новую автомагистраль, после чего опять свернули на восток. Я знаю эти окрестности лучше многих, несмотря на то, что живу здесь всего два года. Поневоле изучишь местность, когда колесишь по ней с ружьем в поисках перепелов, белок и кроликов в охотничий сезон, а в остальное время года – за воронами и сурками. Выскочив на дорогу, ведущую на Тополиный остров, я заставил малышку свернуть на юг, так как решил про себя, что копы меньше всего рассчитывают встретиться со мной в этих местах.

Вскоре я переместил футляр от тромбона на переднее сиденье. По первоначальному плану «спрингфилд» надлежало оставить в той самой комнате на третьем этаже. Предполагалось, что по нему полицейские быстрее выйдут на след одной мелкой сошки по имени Тони, который к этому времени должен был находиться на пути в Мексику, как следует засветившись по дороге. Ну, если не сразу, то очень скоро. Дело в том, что у Тони был мотив: Мэйни отказал его брату в помиловании, и тот угодил в камеру смертников в тюрьме штата. Тони хорошо заплатили за предстоящий «отдых» за решеткой. Правда, он изъявил готовность самолично расстрелять Мэйни за небольшую добавочную плату, но по причине недостаточного мастерства в обращении с огнестрельным оружием ему не доверили. Эти гангстеры-психопаты не могут с расстояния пятидесяти ярдов попасть с первого выстрела даже в дом.

Открыв футляр, я извлек винтовку. Вообще-то, как мне кажется, я немного помешан на оружии: для меня нет в мире ничего прекраснее его. Разумеется, при этом я не имею в виду инкрустацию или там отделку, а именно само оружие – то, как ствол крепится к ложу, то, как затвор ходит в полированной стали ударно-спускового механизма, то, как... Впрочем, к дьяволу все эти дифирамбы! Как бы то ни было, но я был несказанно рад, что не оставил мою любимицу винтовку ржаветь и пылиться в качестве вещественного доказательства под каким-нибудь индексом "А".

Малышка слегка заерзала рядом со мной на сиденье: я понял, что краем глаза она видела, как я погладил ложе из орехового дерева. Возможно, подумала, что я поздравляю себя с тем, как расправился с Уити, и, может быть, у меня уже слегка текут слюнки в предвкушении того, что сделаю с ней. Я разрядил винтовку – собственно, для этого ее и вынул. Привычка – странная вещь. Мне довелось пройти хорошую школу во всем, что касается огнестрельного оружия, и я чувствую себя не в своей тарелке, когда знаю, что отложил в сторону пистолет или пушку с патронами в магазине. Протерев металлические части промасленной ветошью, я закрыл футляр и вновь переложил его на заднее сиденье.

По встречной полосе проехала полицейская машина. Ребята в больших шляпах не обратили на нас ни малейшего внимания. Но я заметил, как лицо малышки при этом напряглось, как ее руки в перчатках стиснули руль, хотя ей так и не хватило духа окликнуть копов. Когда они удалились, ее лицо расслабилось, а глаза за очками слегка увлажнились. Полагаю, от разочарования, а также от крушения надежд и отвращения к себе самой за то, что недостало смелости завопить во всю глотку. Она была довольно хорошенькой, несмотря на очки. Наверное, двадцати двух – двадцати трех лет. Большую часть времени выглядела совсем юной девчушкой – по крайней мере в тех условиях, в которых я ее наблюдал и которые нормальными никак не назовешь, – но иногда в ней проглядывала зрелость.

Затем малышка принялась устраиваться за рулем более комфортабельно. Должно быть, тот полицейский автомобиль был ее последней надеждой, а теперь она решила немного заняться собой. И вскоре настолько снизила скорость, что смогла стащить запачканные перчатки. С отвращением бросив их на сиденье, она почистила перед пиджака, одернула юбку и начала ее отряхивать. Словом, принялась устраиваться как дома, готовясь к тому, что ее заставят еще долго ездить, и мирясь с мыслью, что освобождение не будет таким скорым, как она еще совсем недавно надеялась. Когда же снова взялась за руль, я заметил на ее пальце кольцо. Всегда полезно знать, что имеешь дело с замужней женщиной, хотя в данных обстоятельствах это вряд ли было для меня важно.

Набив трубку, я раскурил ее и поинтересовался:

– Какого дьявола ты делала в том здании, хотелось бы мне знать?

Она ответила не сразу, а только когда собралась с мыслями.

– Ну, я... – Моя собеседница смешалась и слегка покраснела. – Я просто должна была... Ну, короче, я там работаю.

– Где там?

– В обществе страхования «Северная звезда». Я секретарша мистера Фенвика.

– Кто такой мистер Фенвик?

– Он и есть «Северная звезда».

– О'кей, – удовлетворился я, – продолжай.

– Ну, я работаю там, – повторила она. – И естественно, у меня есть ключ к... Я имею в виду туалет. Мне захотелось перед отъездом... – Ее голос затих.

– Значит, ты явилась туда лишь затем, чтобы воспользоваться сортиром, и это все? – удивился я.

– Д-да.

– У тебя от него был ключ, а само здание оказалось открытым... – Я расхохотался.

Она заерзала и с негодованием взглянула на меня:

– Что тут смешного?

– Ты никак не желаешь понять, – начал я объяснять. – Сейчас весь этот чертов штат встал на уши, а все из-за чего? Да из-за того, что двое глупцов, если не идиотов, не смогли немного потерпеть. Если бы тебе не стало невтерпеж, ты туда не пришла бы, а если бы Уити не приспичило, он не оставил бы дверь офиса незапертой и ты не смогла сунуть свой нос куда не следует... Кстати, малышка, ты, часом, не того?

– Что вы имеете в виду?

– Разве тебе мама не говорила, что допытываться, почему стреляют, невежливо? Людям это здорово не нравится. Какого дьявола ты не сбежала опрометью по лестнице и не схватила за грудки ближайшего полисмена, если уж тебя так потянуло на подвиги?

Она сердито возразила:

– Я же не знала, что это выстрел. Шум был как от взрыва. Меня прорвало.

– Лапочка, взрывы тоже предпочитают одиночество. Им лишние свидетели также ни к чему... В чем дело?

Она потерла уши, сначала одно, затем другое, словно наш разговор напомнил ей о чем-то ее беспокоящем. Наконец ответила:

– Уши болят.

– Еще бы! Ты же стояла почти перед стволом, когда оружие бабахнуло. Еще пару дней будет сказываться.

Я тоже кое-что припомнил и, вытащив из своих ушей ватные тампоны, выкинул их в окошко автомобиля. Если полиция может что-то извлечь из пары ушных затычек, валяющихся в кювете, что ж, могу лишь пожелать им удачи! Потом глянул на руки, но не снял перчаток из свиной кожи, так как еще не решил, что сделаю с малышкой и ее машиной, прежде чем начну оставлять повсюду отпечатки пальцев. А чтобы поддержать разговор, произнес:

– Ты когда-нибудь видела фильм под названием «Шейн»? Там Голливуд, пожалуй, единственный раз ухитрился воспроизвести ружейный выстрел в натуре. Обычно их так называемые выстрелы тарахтят, как жареные кукурузные зерна на сковородке.

Девушка взглянула на меня настороженно и как-то странно.

– Скажите мне кое-что, – вымолвила она и смешалась, очевидно опасаясь неадекватной реакции с моей стороны. Но через несколько секунд все-таки собралась с духом и мужественно спросила: – Вы чокнутый?

Я ухмыльнулся и увидел на ее лице облегчение: должно быть, обрадовалась, что этот чудовищный тип, сидящий с ней рядом, не пришел в ярость. Однако от прямого ответа я ушел.

– Хороший вопрос. А сама-то ты как думаешь? Девушка снова смутилась. Нетрудно было догадаться, в каком направлении работали ее мысли: если ей удастся меня разговорить на эту личную, даже интимную, тему, то, возможно, получится и заслужить мое доверие, а дальше и убедить отпустить ее подобру-поздорову. С другой стороны, конечно же, рассуждала малышка, у меня, очевидно, неустойчивый характер и такой разговор может дать мне повод проявить излишнюю фамильярность... или, даже хуже, натолкнет на мысль воспользоваться преимуществами моего положения. А она определенно не желала, чтобы в моей голове возникли подобные идеи. Короче, с ее стороны это был акт отчаянной балансировки на краю пропасти, но ведь ей приходилось – так она, безусловно, думала – бороться за свою жизнь.

– Я... я думаю, вы странная личность, – выдала девушка, посчитав такие слова достаточно безопасными.

Большинство людей никогда ничего не имеют против, если их называют странными. Всегда предпочтительнее считаться немного загадочным и интересным, нежели вполне нормальным и тусклым до тошноты. Только мне на ее характеристику было плевать. Я сухо ответил:

– Не знаю, странный я или нет, но в эту минуту тебе со мной безопаснее, чем с кем бы то ни было. Не будь меня, ты бы уже влипла по уши, отчудив какой-нибудь дурацкий финт, продиктованный чувством общественного долга, как ты его понимаешь. На всем свете я один-единственный человек, с которым тебе сейчас нечего бояться.

– Вы же не ожидаете, что я на самом деле в это поверю?

– Нет, – признался я, – но лучше было бы поверить.

– И легче для вас.

– Точно, – не стал я спорить. – Но вбей себе в голову крепко-накрепко один факт. Не сомневайся, что я мог бы позволить тому громиле там, в офисе, пристрелить тебя, но не сделал этого. И говорю тебе это, исходя не из умозрительных рассуждений, а руководствуясь тем, что знаю наверняка. Вот тот самый голенький факт, каким ты располагаешь. И не дай ему затеряться в ворохе досужих размышлений.

Некоторое время малышка молча вела машину, потом глянула на меня.

– Я... я никак не возьму в толк, – вымолвила она несколько неуверенно, – вы ведь спасли мне жизнь, верно? Понимаете, это случилось так быстро, что я и опомниться не успела... Он собирался меня застрелить? И все из-за того, что я туда зашла? А вместо этого вы застрелили его?

– Попала в точку.

– Но... но ведь был еще выстрел, который заставил меня открыть дверь.

Я мог ответить лишь так:

– Лучше забудь об этом раз и навсегда. Ясно?

– Но как я смогу? – возразила она. – Я ведь слышала выстрел. Вы же вот не забыли... Вас там было двое вооруженных, в той комнате, чтобы кого-то убить! Кого-то на улице. – Ее голос вдруг стал прерывистым, словно ей не хватало дыхания.

– Откуда тебе знать? – упорствовал я. – Это твое предположение.

– Но я в этом уверена! – воскликнула девушка. – Я же своими ушами слышала выстрел, а то нет? И когда открыла дверь, тот, другой мужчина говорил... – Она облизнула губы. – Он говорил: «Ты попал в него. Влепил в него пулю. Он упал». Я же слышала это! Разве это не правда? Что, не так?

– Угу, – протянул я, – более-менее соответствует действительности.

– Нет, не «более-менее»! Это так, и все тут. Я слышала собственными ушами. – Она повернула ко мне голову. – Кто это был? Кого вы застрелили?

– Тебе бы малость поунять свое любопытство, – посоветовал я. – Как бы оно не оказалось причиной твоей смерти. Малышка резко отвернулась и проговорила почти с печалью:

– Вы сами себе противоречите. Сначала спасаете мне жизнь, потом грозитесь меня убить.

– Ничего подобного, – возразил я. – Сверни-ка на бензозаправку вон там впереди – у нас бензин на нуле. А вот это уже угроза: если ты попытаешься дать сигнал о помощи, то заправщик погибнет в расцвете лет. Даже если тебя не волнует собственная участь, подумай о нем, о его жене и детях. Если, конечно, они у него есть. Не при в дурь и следи за каждым своим шагом. Никаких вяканий насчет туалета, с тем чтобы оставить там послание губной помадой на зеркале. Даже если тебе и приспичило, пора научиться сдерживаться, когда это нужно, ты уже взрослая девушка.

Кино и телевидение изо всех сил стараются склонить нас к отчаянным поступкам. Благодаря им оружие в общественном мнении приобрело черты чуть ли не магического жезла: все, что надо сделать, дабы добиться от людей безусловной покорности и сотрудничества, – это помахать перед ними пистолетом. И никогда никому не приходит в голову, что оружие предназначено исключительно для того, чтобы из него стреляли, хотя бывают и такие моменты, когда делать это нежелательно и невыгодно или просто невозможно. Малышка, разумеется, знала о «Пи-38» у меня за поясом, но уже поняла, что я не тороплюсь изрешетить ее пулями, а может, даже оказалась в состоянии сообразить, что не горю особым желанием причинить существенный вред и персоналу автозаправки. Однако я имел пушку, а по канонам ТВ это давало мне право приказывать. Оспорить же мою власть и право означало бы подорвать авторитет самого Хопалонга Кэссиди[1], а это конец всему.

Она подъехала к бензоколонке и покорно сидела подле меня положив руки на колени, пока мужчина-автозаправщик наполнял наш бак.

Уже начинало смеркаться: небо впереди окрасилось в драматические цвета: от малиново-оранжево-желтого до пурпурно-голубого. Со станции, где было включено радио, до нас доносилась музыка. Неожиданно она прервалась, и прозвучал голос диктора:

«Мы прерываем нашу музыкальную программу, чтобы сообщить вам, как развиваются события вокруг попытки убийства губернатора Мартина Мэйни. Полиция штата обнаружила автомобиль, на котором один из стрелявших в него бежал с места преступления. Его нашли брошенным возле небольшого городка Чани-Джанкшн в сорока милях к югу от Кэпитал-Сити. Полиция соседних штатов поднята по тревоге на поиски сбежавшего преступника. По описанию свидетелей, он небольшого роста, смуглый, одет в легкий костюм, на голове большая соломенная шляпа со светлой лентой вокруг тульи. Власти уверены, что он вскоре окажется за решеткой...»

Я с удовлетворением отметил, что диктор дал точное описание Тони, а не мое. Он говорил еще что-то, пока заправщик спрашивал, не проверить ли уровень масла. Я ответил согласием и вновь вслушался в хорошо поставленный голос.

"...Губернатор Мэйни, недавно выдвинувший свою кандидатуру в Сенат Соединенных Штатов, находится в отдельной палате Мемориального госпиталя. Врачи говорят о его состоянии как об удовлетворительном, если не считать шока и небольшой потери крови. Однако сомневаются, удастся ли им сохранить правую руку губернатора, раздробленную крупнокалиберной пулей, которую использовал притаившийся снайпер.

Попытка убийства произошла сегодня в три часа пополудни, когда губернатор в сопровождении помощника шел пешком, как любил это делать обычно, из законодательного здания штата в свою официальную резиденцию на Принс-стрит. Полицейские мгновенно определили место, откуда в него стреляли, – окно на третьем этаже Вадеворф-Билдинг, – и взяли здание штурмом, не дав преступникам возможности произвести второй выстрел. Один из них попытался скрыться и был убит в короткой, но жестокой перестрелке. Установлено, что это Сэмюэль Бэнкс, головорез с длинным криминальным списком. Полиция проводит проверку хорошо известных пособников Бэнкса, надеясь возложить на них ответственность за покушение на жизнь губернатора. А теперь мы вновь возвращаемся к прерванной музыкальной программе".

Я положил ладонь на руку девушки, когда та импульсивно попыталась заговорить. Малышка вовремя сдержалась и застыла в напряжении рядом со мной. Я дал пять долларов рабочему станции за заправку бензином и маслом. Потом нам пришлось подождать сдачи – мне не хотелось, чтобы он запомнил нас за излишнюю щедрость.

Краски на небе уже начали исчезать, когда мы наконец покатили прочь. Я заставил малышку свернуть на первую же боковую дорогу. Мы ехали на скорости тридцать пять миль в час и начали спускаться с холма к деревянному мосту, когда она неожиданно попыталась выпрыгнуть из машины.

Я сделал отчаянный рывок и успел поймать ее за запястье. Автомобиль между тем набирал скорость на спуске. Для борьбы было слишком мало места, но она сделала все, что могла. Я повис на рычаге ручного тормоза, не имея в таком положении возможности им воспользоваться, но другой рукой вцепился в руль и крутанул его. К счастью, кювета в том месте не было, просто десятифутовая земельная насыпь. Правый передний бампер принял на себя удар.

Затем мы малость посидели, приходя в себя. Я врезался плечом в лобовое стекло, малышка же схлопотала баранкой прямо в ребра. Шляпка с нее слетела, пиджак задрался до подмышек, юбка накрутилась на бедра. Я взирал на нее, испытывая печаль и непонимание, как мальчишка, ручная малиновка которого продолжает биться о прутья клетки. Затем отпустил ее запястье. Она механически его потерла.

– Почему... почему вы не убиваете меня? – прошептала девушка. – Почему бы вам просто не убить меня – и дело с концом?

– А почему бы тебе не расслабиться?

– Вы должны убить меня, – выдохнула она. – Думаете, я не понимаю, что вы должны меня убить? Я же свидетельница. Я видела вас в той комнате с оружием сразу же после выстрела. И слышала, что сказал тот, другой. Пока я жива, вам не удастся выкрутиться, свалив всю вину на того, второго.

– А кто выкручивается? – удивился я. – И кто на кого перекладывает вину? Да, я стрелял в Мэйни. И не отрицаю этого.

Девушка испустила долгий, вымученный выдох. Потом вдруг выкрикнула:

– Я знаю, кто вы! Вы – один из людей Гандермэна. Ну, валяйте, убейте меня!

Современные методы распространения слухов поистине удивительны. Вот взять хотя бы эту малышку, которая, по ее собственному признанию, не прожила в Кэпитал-Сити достаточно долго, чтобы узнать, где в этом городе есть еще туалеты, помимо ее конторы. Однако она полностью в курсе здешней политики и криминала. Ей все известно о Карле Гандермэне, хотя она не смогла бы его узнать при встрече на улице. Ей известно, что все плохое, происходящее в штате, будь то политика или рост преступности, так или иначе связано с его именем. А потому любой сомнительный тип в Кэпитал-Сити или его окрестностях, особенно если он прячет оружие в особом футляре, обязательно должен находиться на содержании Гандермэна. И если в губернатора стреляли, то Гандермэн уж точно приложил к этому руку. Ну да, здесь она права, он и впрямь по уши замешан в сегодняшних событиях.

Я внимательно посмотрел на нее. Было очевидно, что мы на самом финише. Если она хотела выброситься из машины на ходу, чтобы избавиться от моего присутствия, то с таким же успехом я могу отпустить ее на все четыре стороны и наконец-то позаботиться только о самом себе.

– Дай-ка мне сумочку! – распорядился я.

Она нашла ее и протянула мне. Я заглянул в водительскую лицензию. Там значилось: «Барбара Элизабет Уоллес, белая, пол женский. Рост пять футов и пять дюймов, вес – сто десять фунтов. Родилась 20 марта 1939 года». Лицензия была ей выдана в Грантсвилле – небольшом городишке на юге штата. Малышка явно появилась в Кэпитал-Сити недавно и еще не успела поменять лицензию, как того требует закон. Я положил сумочку ей на колени.

– Кто там у тебя в Грантсвилле?

Она смешалась:

– Сестра с мужем и детьми.

Я глянул на кольцо на ее руке.

– А где твой муж?

– Во Вьетнаме, – с трудом выдавила она и добавила после некоторого замешательства: – Он... не вернулся.

Это тоже имело значение, хотя и без всякой видимой причины, – с чего бы вдруг?

– У твоей сестры больше здравого смысла, чем у тебя? – поинтересовался я. А так как ответа не последовало, продолжил: – Да, задал я тебе перцу, малышка. Ты могла бы получить пулю в голову или сломать, себе шею, выпрыгивая из автомобиля на полном ходу. А теперь послушайся моего совета. Отправляйся к своей сестре и оставайся там. Напиши мистеру – как его там, в страховой компании «Северная звезда», – что обстоятельства вынудили тебя оставить у него работу, ты этим огорчена, но тебе надо срочно вернуться домой... Где ты жила в городе?

– На Севен-стрит.

– О'кей. Через пару дней сообщишь и им эту же приятную новость. Попросишь выслать тебе домой твои вещи. Затем заляг на дно и никому ни гугу. Это будет нелегко, но никогда не знаешь, на что способен, пока не попытаешься. Я оставляю тебе винтовку. Спрячь ее где-нибудь. Причина, по которой я оставляю ее тебе, – та, что вряд ли мне удастся провести ее незамеченной в автобусе. Кроме того, с твоей чересчур чуткой совестью и недостатком здравого смысла тебя непременно потянет на широкий жест, в случае, если арестуют невиновного. Ружье – это твое доказательство, можешь с ним в любое время заявиться в полицию и устроить сенсацию. – Я содрал свои перчатки и швырнул их ей на колени. – Здесь еще доказательства: на них полно частиц пороха, так что спецам-химикам из полицейской лаборатории будет с чем развернуться. Мое имя Найквист. – Я повторил еще раз: – Пол Найквист. У меня небольшая оружейная мастерская на Вестерн-бульваре. Конечно, это всего лишь ширма для всякого рода диких и нелегальных операций. Девушка, шустрая, как ты, это непременно сообразит. А такая толковая, как ты, должна додумать и многое другое, чего пока нет, но может случиться. Помни это, прежде чем сломя голову бросишься в полицию с намерением упечь меня за решетку.

Я открыл дверцу рядом с собой. Ее плотно прижала земельная насыпь, но я все же выбрался и обошел машину кругом. Бампер был помят, однако, подумал я, руль вряд ли пострадал. Затем подошел к дверце с ее стороны. Уже стемнело, и ее лицо казалось бледным овалом.

– Вы... вы позволяете мне уехать?

– А что, это мысль! – подхватил я. – Однако напоследок запомни кое-что. Первое: никто не знает, что ты была замешана в этом деле, кроме Уити, тебя и меня. Уити мертв, а я не склонен распространяться на эту тему. Так что все упирается в тебя. Второе: если ты заговоришь, то ничего не добьешься. Поверь мне, это дельце не из тех, что раскрываются полицией. Оно будет решено в другом месте и без всяких свидетельств слишком шустрых маленьких девушек с длинными любопытными носами. Их показания могут не понравиться некоторым важным шишкам, эти люди не любят попадать в неудобные положения. Поэтому если ты заговоришь, то почти наверняка будешь убита, и заметь – не мною. Лично я не желаю иметь к этому никакого отношения... А теперь, если подашь машину задом, думаю, тебе удастся вывести ее отсюда благополучно. Сожалею, что помят бампер.

Я пронаблюдал, как она скрылась из виду. Затем повернулся и зашагал в другую сторону.

Глава 4

Автобус доставил меня на Тополиный остров в десять часов вечера. Автобусная станция в центре города была одновременно автозаправкой и закусочной с гамбургерами. В бензине я не нуждался, а вот голод испытывал. Однако решил не привлекать к себе внимание, отправившись сразу же вовнутрь здания, да и подумал, что пищеварение у меня значительно улучшится, если вначале я разузнаю ситуацию. Впрочем, может, и ухудшится – кто знает? Я потянулся, чтобы размять затекшие мышцы спины и ягодиц, заправил рубашку в слаксы, прикрыл полой пиджака рукоятку «Пи-38» и зашагал по левой стороне проезжей части навстречу движению – точно так, как было рекомендовано побитым дорожным знаком. Субботняя ночь заметно увеличила количество машин на дороге. Я старался игнорировать слепящий свет фар с обеих сторон. Казалось бы, человек, постоянно внушающий себе в течение двух лет, что ему нечего держаться за жизнь, в состоянии держать свои рефлексы под строгим контролем. Но инстинкт самосохранения – сильное животное чувство, превалирующее над разумом. А потому время от времени меня так и подмывало броситься в кювет при звуках выхлопных труб грузовиков, напоминающих выстрелы.

Тополиный остров – на самом деле полуостров, а вовсе не остров, как следует из его названия. Что же касается тополей, то их тут почти не сохранилось – большинство деревьев были выкорчеваны теми, кто превратил здешний рыбацкий поселок в курортный пляж. Думаю, не последнюю роль сыграло и то, что, по моим наблюдениям, строители, архитекторы и подрядчики на дух не переносят вида живых деревьев. Они, как мне сдается, не решаются даже приблизиться к месту предполагаемого строительства, пока бульдозеры с корнем не выдерут последние остатки растительности. Возможно, у них срабатывает и комплекс вины: эти люди используют такое огромное количество древесины, что не хотят никакого напоминания о загубленных для этого деревьях. А может, просто не желают сами себе признаться, что это местечко гораздо больше радовало глаз, пока они не наставили тут помпезных коробок пастельного цвета.

Впереди засияла вывеска туристского кемпинга. Мне доводилось слышать, что здесь находятся один или два мотеля, в которых не принимают парочек из автомобилей с номерными знаками штата, пока они не продемонстрируют обручальные кольца, солидный багаж или что-то другое, так же свидетельствующее об их респектабельности. Но кемпинг впереди был явно не из таких. Про него мне было известно, что во время сезона его три или четыре хижины никогда не сдаются больше чем на одну ночь, как бы ни требовали останавливающиеся. Они приберегаются для коротких «деловых» встреч посетителей соседних пивных пабов. Хотя это, конечно, слухи, не могу ручаться за их достоверность. Но есть же люди, которые всегда и во всем видят секс. И можно только удивляться, насколько часто они оказываются правы.

Моя машина – небольшой «плимут» с закрытым кузовом – поджидала меня перед хижиной номер 14. Освещение было слабым, поэтому я мог только догадываться о цвете стоящего там автомобиля, вмятинах на его заднем бампере и надписи на двери: «Найквист Хоффмайер и патентованные оружейники». Но место и контуры машины были те самые.

Я постоял под прикрытием дерева – одним из тех, что сохранились на самых задворках, – глядя на освещенное окно хижины и размышляя о том, кто же там внутри. Был только один способ выяснить это достоверно. Поэтому я зарядил «Пи-38», заткнул оружие обратно за пояс и, не застегнув пиджака, пошел вперед.

Да, это был мой автомобиль – все верно. Я прошел мимо него к двери хижины. Никакого смысла проявлять особую изобретательность просто не было. Моя пушка за поясом могла служить лишь моральной поддержкой – она ровным счетом ни черта не значила бы, если бы на мой счет вынесли вердикт там, в Кэпитал-Сити. В этом случае где-то здесь из темноты в мою спину уже целился бы киллер.

Я повернул ручку замка. Дверь была не заперта. Оставалось только войти.

Мужчина, лежащий на ближайшей кровати, тут же рявкнул:

– Какого дьявола ты так задержался?

Никогда прежде я не видел этого типа, и все же в нем было что-то знакомое: волосы такого же цвета, как у меня, примерно мои габариты. В остальном он несколько отличался, особенно по части изысканности в одежде, иначе я возненавидел бы даже саму мысль о нашем слишком сильном сходстве. Но все же следовало признать, что организация оказалась на должной высоте. Все было продумано, за исключением разве что возможной неудачи. Но я ничуть не сомневался, что именно сейчас, с запозданием, прорабатываются меры, которые необходимо предпринять в случае провала. И мне они скоро станут известны, хотя конечно же не нынешней ночью. Этой ночью состав, поставленный на рельсы, катился по расписанию.

– Лучше поздно, чем никогда, разве не так? – огрызнулся я.

– Да мне все это по фигу, пока идут денежки, только вот из-за тебя я опоздал на самолет, – сообщил мой двойник.

– Ничего, тебе зарезервируют место на другой рейс, – успокоил я его.

Он встал, надел пиджак и пошел к двери.

– Тут все в порядке, – сообщил он, – только тебе следует проверить балансировку передних колес. Эта тачка трясется, как миксер, на скорости семьдесят миль в час.

– Нет такого закона, чтобы ездить только на семидесяти, – буркнул я.

Еще мгновение мы смотрели друг на друга. Я знал, что больше никогда его не увижу. Он был нанят для этой работы издалека по объявлению: «Требуется мужчина, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто семьдесят фунтов, правильные черты лица, блондин, никому не известный на месте выезда. Расходы и вознаграждение за счет фирмы». Теперь этот тип вернется туда, откуда прибыл. Или, возможно, его отвезут в бухту и выбросят за борт. Сие мне неизвестно. По слабой неуверенности, проскальзывающей в его глазах, я понял, что и он испытывает сомнение насчет своей дальнейшей судьбы. Видимо, как и я, знал: в работе подобного рода летальный исход не исключается. А может, ему даже было известно об этом куда больше, чем мне. В конце концов, я активно подвизался в этом бизнесе всего какие-то последние семь часов, начиная с того времени, как пополудни нажал на спусковой крючок «спрингфилда». До того момента я был всего лишь почетным членом «андерграунда». Сейчас же заполучил алиби от криминала. Впрочем, все это мне было до лампочки. Последнюю пару лет меня ничего особенно не волновало, да и сейчас тоже.

Мужчина, подойдя к двери, взглянул на меня, скорчил гримасу и сказал:

– Знать бы, что от меня ожидают быть похожим на мальчика из колледжа, я бы велел им катиться ко всем чертям.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулся к девушке, примостившейся в кресле, стоящем в углу, ее ноги перевешивались через деревянный подлокотник. Такая позиция не выглядела слишком комфортабельной, но тем не менее девушка, судя по всему, чувствовала себя вполне уютно. Она была маленькой, почти крошечной, с коротко стриженными черными волосами, вздернутым носиком и небольшим чувственным ртом. На ней были белые босоножки на высоком каблуке, прямое платье с широким подолом и голубые нейлоновые трусики с кружавчиками. Позиция девушки позволяла произвести как бы полную инвентаризацию ее нижнего белья, за исключением, правда, наличия лифчика – этот вопрос до дальнейшего рассмотрения оставался пока открытым. Дав мне насмотреться, она захихикала, одернула подол и пропела:

– Приветик! Я Дженни.

– Рад слышать, – был мой ответ. – А я Пол.

– А он ничего, – протянула она. – Его что, непременно надо было выгонять?

– Трое – это уже толпа, – заметил я.

– А я люблю толпы.

Изощряться в остроумии становилось все мучительнее. Я решил перейти на прозу.

– У тебя есть что-нибудь поесть?

– Кто тут хочет еды? – Она подняла пустой стакан с пола и протянула его мне. – Будь ангелом, ангелочек.

Я взял стакан и поставил его на комод рядом с полунаполненным другим стаканом и кувшином с тающим льдом.

– Хочу есть, – непреклонно заявил я.

– Не думаю, что собираюсь тебя полюбить. – Когда Дженни дулась, ее ротик казался менее приятным. Впрочем, особенно в глаза это не бросалось.

– Так уже случалось и прежде, – сообщил я.

– Что именно?

– Не важно.

Мои гости переворошили мой чемодан в поисках спиртного. Я прошествовал к нему и нашел спортивную рубашку. Здесь было не то общество, чтобы облачаться в галстук со смокингом, к тому же я и так весь день потел в пиджаке. Швырнув «Пи-38» в чемодан, я захлопнул крышку. Девушка встала с кресла и исчезла в ванной. Возможно, принять столь внезапное решение ее заставил вид оружия. Вскоре она вышла, помедлила перед зеркалом на комоде, дабы произвести инспекцию своего внешнего вида, сложила губки и нанесла на них слой светлой помады, потом прошла обратно к креслу и подняла полосу такого же материала, что и на платье, но отороченную бахромой. Задрапировала ею плечи и вернулась к зеркалу, чтобы взглянуть на результат, прежде чем объявить себя готовой на выход.

Я повел ее в отель, где, как знал, кормили вполне съедобной пищей. Позже мы посетили бар. Несмотря на то что моя спутница добавляла уже на старые дрожжи, мне пришлось возиться с ней до половины третьего ночи, пока она не опьянела вконец. Дженни вырубилась еще в машине на обратном пути к кемпингу. Я припарковался перед хижиной, отнес ее вовнутрь, пинком закрыв дверь, и водрузил на дальнюю кровать. Уже начал было искать, чем накрыть девушку, но, оглядев комнату, понял, что она ничего с собой не привезла, кроме небольшой косметички. Так что платье, одетое на ней, должно послужить своей хозяйке еще и на следующий день. Поэтому, сняв с нее босоножки, я перевернул Дженни на живот. «Молния» на платье шла вдоль всей спины, так что раздеть девчонку не составило труда.

Я накрыл спящую простыней и повесил платье в шкаф, стараясь при этом не вспоминать другую девушку, которой когда-то оказывал такие же услуги, но на более законных основаниях. Затем облачился в пижаму, отправился в постель и постарался ни о чем не думать, особенно о том, что я в комнате не один. После того как целая толпа врачей наперебой заверила меня, что хирург проделал отличную работу, я все равно ощущал себя калекой. От одного сознания, что я во всех отношениях, кроме одного, почти полноценный мужчина, становилось невесело. Медики все, как один, твердили, что ничего страшного не случилось, но у меня ушло шесть месяцев на то, чтобы убедиться в обратном.

Глава 5

Когда я проснулся в половине седьмого утра, Дженни еще спала. Я побрился, принял душ, облачился в старую одежду и покатил в город. Единственным открытым заведением в этот час, где можно было позавтракать, была закусочная на автобусной станции с ее гамбургерами. Она оказалась лучше, чем можно было ожидать по ее виду. Я заказал яичницу с беконом, а пока ел, заполнил термос. Затем поехал обратно к хижине. Девушка наконец-то проснулась. Когда я вошел, она села, зевая, провела пальцами по волосам и поинтересовалась:

– Сколько там натикало?

– Четверть восьмого, – ответил я. – Хочу пойти на рыбалку. Одевайся, если желаешь составить мне компанию.

– Четверть восьмого? – выдохнула она. – Рыбалка? О боже! – Последние слова были произнесены особенно отчетливо. Затем Дженни отвернулась от меня, снова улеглась и натянула на себя простыню.

Ну, в инструкции ничего не было сказано, что я должен носить ее повсюду чуть ли не на руках. Более того, в первоначальном варианте о ней вообще не было упомянуто. Там предполагалась поездка на рыбалку и ничего больше. Девушка – это придумка с претензией на оригинальность, пришедшая кому-то в голову уже позже. Впрочем, я догадывался, кому именно.

Я снова забрался в машину и покатил к воде, где взял напрокат лодку с навесным мотором. Двое подростков двенадцати и четырнадцати лет удили рыбу с пирса. Они уже успели порядком загореть и обветриться, как это бывает с мальчишками летом, хотя едва начался июль. Подростки с молчаливым интересом смотрели, как я укладывал в лодку снасти.

– Поехали со мной, – предложил я им, – покажете места. – Меня совсем не радовала перспектива провести весь день в компании с самим собой и рыбой.

Мальчишки переглянулись.

– Меня зовут Найквист, – сообщил я. – Остановился в кемпинге «Радуга». – Я вытащил из кармана дайм[2] и бросил им. Старший мальчишка поймал монету. – Найдите телефон и спросите разрешения у родных. Скажите им, что к трем часам мы уже вернемся, мне надо вечером поспеть в город.

Они рванули бегом, лишь на секунду остановившись у машины, чтобы убедиться, что одно из имен, написанных на дверце, в точности соответствует тому, что я сообщил. Толковые детки, ничего не скажешь. Я раскурил трубку и приготовил снасти. Лично я не считаю рыбную ловлю видом спорта. С одной стороны, рыболовные снасти, по большей части неудобные в обращении, – грубый ширпотреб. С другой – рыба, по моему мнению, прежде всего еда, и многие занимаются ее ловлей в силу необходимости, а отнюдь не ради спортивного азарта. Однако от случая к случаю я люблю посидеть в лодке на воде, как с удочкой, так и без нее. Правда, сегодня день был не из таких, но уж лучше торчать на воде, чем оставаться в хижине с Джен-ни и ее похмельем.

Оба подростка бегом вернулись обратно. По их словам, все было о'кей. Они перегрузили свою снасть в лодку. Один из них потребовал у меня доллар, исчез, но быстро вернулся с упаковкой кока-колы и сдачей. Я потянул шнур стартера, мотор завелся, и мы отчалили. День выдался прекрасный, дул только легкий южный бриз, поэтому мы направили лодку в бухту. Меня клонило в сон, я и сам испытывал легкое похмелье, а посему, оставив лодку на попечение мальчишек, провел все время в милой полудреме. Как рыбак в тот день я не заслужил особой репутации у моих спутников. Старший мальчишка доставил нас обратно на берег в самом начале четвертого.

Когда я вернулся в кемпинг «Радуга», в хижине никого не было. Кровати были заправлены. Платье девушки, висевшее на вешалке в шкафу, исчезло. Маленькая косметичка стояла открытой на стуле у окна. Полотенце и купальный костюм, оба мокрые, валялись на полу посреди ванной комнаты. Я поднял их. Купальник был белого цвета и миниатюрных размеров. Я нахмурился в раздумье. Дженни была не такой девушкой, от которой можно ожидать, что она отправится поплавать в гордом одиночестве. Ну и ладно, ее присутствие здесь не моя придумка. Люди, которые изобретают бредовые идеи вроде этой, должны сами и побеспокоиться об их последствиях. Я же не собирался дальше дергаться, по крайней мере до тех пор, пока не приму душ. Несмотря на то что этой весной я провел некоторое время на свежем воздухе, одного дня на воде хватило, чтобы у меня обгорели на солнце лицо и руки. Мне известно, что доктора с пеной у рта доказывают, как вреден ультрафиолет для человеческой эпидермы, и тем не менее небольшой загар всегда заставляет меня ощущать приток сил. Я оделся в слаксы, спортивную рубашку самого кричащего цвета, хотя, по местным стандартам, весьма консервативную, и снова забрался в машину. Выбирать здесь особенно не из чего: Тополиный остров – далеко не Атлантик-Сити.

Пирс Смитти показался мне самым удачным местом для начала поисков. Это на речной стороне полуострова. Чтобы туда попасть, надо припарковаться слева и пересечь шоссе. Сам пирс – длинный настил над водой с рядом строений и окруженный мостками, с которых днем люди удят рыбу, а по ночам ломают себе шеи. Последнее утверждение следует из моих предположений, а не из личного опыта. Место было переполнено главным образом, как казалось, детьми: загорелыми, потными, в песке, сжимающими бутылочки с кока-колой, стаканчики с мороженым вместе с удилищами, пляжными игрушками и всевозможными надувными плавсредствами из резины и пластика. Их родители предпочитали прятаться в тени и пить пиво. В самом конце пирса в длинном, темном и шумном помещении находилась дискотека. Дженни оказалась там – танцевала с тощим молодым человеком, веснушчатым, рыжеволосым и в очках с золотой оправой. У него был вид парня с фермы, оказавшегося в городе в субботнюю ночь, – так и напрашивался вывод, что заявился сюда за нарукавниками и жевательным табаком. Такие, как он, легкая добыча для девушек. Дженни и в самом деле могла подцепить его на крючок.

Я не мог не ухмыльнуться при этой мысли. Прислонившись к одной из подпорок, что поддерживала крышу, я принялся наблюдать за парочкой. Это был танцевальный стиль, которым я так и не овладел в пору безмятежной юности. Они старались вовсю, буквально в поте лица, и всякий раз, когда девушка крутилась так, что подол ее платья взмывал вверх, матросы в соседней кабинке разражались одобрительными воплями. А крутилась Дженни достаточно часто. Наконец «шарманка» умолкла, и, пока кто-то скармливал игральной машинке никели, славная парочка плюхнулась за столик, уставленный бумажными тарелками, стаканчиками, полудюжиной пустых и несколькими полными пивными бутылками. Здесь же находились сумка девушки и ее шаль, если так можно назвать полоску материи, похожую на скатерку, в которую та замоталась, перед тем как уселась на стул. Я прошествовал через зал, чтобы присоединиться к ним. «Шарманка» снова заиграла, но никто не обратил на это внимания.

Дженни быстро взглянула на меня, пока я усаживался.

– Привет, незнакомец. – В ее глазах промелькнула легкая тревога. Она допустила самодеятельность и знала, что за это по головке не погладят. – Как рыбалка?

– Паршиво, – признался я. – Но меня это не волнует. Все равно не смог бы проглотить ни рыбешки из улова. Меня тошнит от этих килек. – Я повернулся к парню. – Привет, Джек!

– Ребята, вы что, знаете друг друга? – удивилась Дженни, не скрывая тревоги.

– Попала в точку, – ответил я. – Я знаю Джека чертовски давно. Как большой крестовый поход, Джек?

– Все еще в процессе.

Я повернулся к девушке и пояснил:

– Газета Джека взяла на себя великую миссию. Они противостоят Мартину Мэйни еще с тех пор, когда он был окружным прокурором, задолго до моего появления здесь. Газета, как я понимаю, считает его в некотором роде потенциальным Гитлером и вот уже несколько лет изобличает высокомерные замашки Мэйни, его неграмотные полицейские и диктаторские методы. Все эти прилагательные из «Курьера» – не мои. Что жжет их адским пламенем, так это то, что Мэйни, по-видимому, достаточно ловкая бестия и ему удается выглядеть честным. Поэтому они не могут пришпилить ему ничего, кроме того, что он вроде бы как-то слишком круто обошелся с несколькими прохвостами и рэкетирами в своей попытке очистить штат от криминала. За дальнейшими деталями я отсылаю тебя к ежедневной колонке под названием «Виноградная лоза» Джека Вильямса...

Я видел, как Дженни потянулась за стаканом, но не попытался ее остановить. Не такой уж сложный трюк аккуратно выплеснуть пиво в нужном направлении, куда труднее бросить стакан со всем его содержимым, что она и сделала. Стакан пролетел рядом с ухом Джека Вильямса, пиво поровну вылилось на всех нас, включая и саму Дженни.

– Репортер! – зашлась она в крике. – Какой-то вшивый репортеришка! Да я!..

К этому времени мы уже стояли, а люди глазели на нас. Я оказался позади Дженни, когда она набросилась на Джека, сграбастал ее и силой усадил обратно на стул.

– Сядь и оботрись хорошенько, дорогуша! – распорядился я. – Ты благоухаешь, как пивной завод.

Джек вытер столик бумажными салфетками, затем уселся снова, снял очки и отполировал их носовым платком. Девушка сникла и начала промокать ладонь и руку тампоном, который достала из сумочки. Моя рубашка тоже была облита, но я решил, что немного пива на ней послужит неплохим аргументом, когда речь зайдет об опасностях, которым я подвергался. Джек водрузил очки на нос. Казалось, инцидент ничуть его не обеспокоил. Я решил, что он уже привык к тому, что девушки бросают в него стаканы с пивом. Джек наклонился вперед и очень серьезно произнес:

– Аналогия с Гитлером – это не для красного словца. Она звучит достаточно убедительно. Люди должны понять: нельзя допустить, чтобы такой человек, как Мэйни, пролез в Сенат Соединенных Штатов. В этом смысле я даже сожалею, что тот малый, который вчера на него покушался, оказался паршивым стрелком.

Идеалисты, они все такие. Произносят высокие слова о демократии, но спят и видят, чтобы не устраивающая их политическая фигура была устранена таким премиленьким недемократическим методом, как пуля из ружья.

– Ну, так что же привело тебя сюда, Джек? – поинтересовался я. – Бизнес или... – Я глянул на девушку, которая, наполнив стакан, пристально вглядывалась в его содержимое, сложив губки бантиком. – Или удовольствие?

– Ну, на самом деле я хотел поговорить с тобой об этом покушении на Мэйни, – признался он. Я осклабился в ответ.

– Честно, офицер, у меня алиби. – Я веселился. Когда вам нечего терять, можно при случае и покуражиться.

– Да, – Джек засмеялся, – и с таким алиби тебя можно лишь поздравить. Где ты только их находишь?

– Дорогуша, – заметил я Дженни. – Этот тип подбивает к тебе клинья.

– И я бы не прочь подбить к нему клинья, – заявила она. – Бутылкой по голове! Проклятый вшивый репортер! – Дженни осушила стакан и осмотрелась в поисках, чем бы его наполнить вновь. Пришлось пододвинуть к ней бутылку с пивом.

– Ну, фактически я уже говорил с редактором насчет колонки в связи с этим делом, – сообщил Джек, – и тут, Пол, всплыло твое имя. Я позвонил в вашу мастерскую, но твой партнер сообщил, что ты отбыл сюда на уик-энд. Когда я нагрянул этим утром в здешние края, ты отправился ловить рыбу, поэтому... – Он пожал плечами. – Ну, эта молодая леди сказала что-то насчет пойти искупаться, и это выглядело отличной идеей. Одно ведет к другому. Надеюсь, никаких обид по моему поводу в связи с девушкой?

– С моей стороны никаких, – заверил я. – За Дженни ответить не могу. Ее гордость задета. Она думала, что ты любишь ее ради нее самой. Верно, лапочка?

– Ох, заткнись!

– Как я уже сказал, Пол, – продолжил Джек, – у меня была беседа с редактором. Мы выяснили, что рискуем переломать себе ноги о некоторые чисто технические вопросы. Во всей редакции нет никого, кто знал бы об огнестрельном оружии больше, чем то, на что надо нажать, дабы оно выстрелило. По логике, ты тот самый, кто может протянуть нам руку помощи. Ты знаешь об оружии все, как никто другой в округе. Ну так как?

– С упоминанием моего имени в статье или без? – осведомился я.

– Без, если ты предпочитаешь так.

– Да, предпочитаю. Я не желаю, чтобы меня цитировали в пику некоторым спецам по баллистике из полиции. Ты же знаешь, какая это спорная вещь.

– По рукам. Я позабочусь, чтобы никаких ссылок на тебя не было. А сейчас, первым делом, что ты думаешь о стрельбе этого малого?

– Если верить радио, – ухмыльнулся я, – Мэйни все еще жив. Стрельба ни к черту, как ни крути.

– С такого расстояния человек выглядит очень мелкой мишенью, – возразил Джек.

Вагонетка и та проявила бы больше сообразительности. Я пустился в объяснения:

– Ладно, сначала давай точно определим расстояние. От Вадеворф-Билдинг на Линкольн-авеню до угла на Ферст-стрит, верно? Так вроде говорили по радио? В таком случае расстояние не должно превышать трехсот пятидесяти ярдов, ну, самое большее четырехсот. Дьявольщина, да еще в морской пехоте мы обычно практиковались в стрельбе по мишеням до шестисот ярдов, а иногда, потехи ради, стреляли и на тысячу.

– В действительности, – подтвердил Джек, – дистанция составила чуть больше четырехсот ярдов. Я сам вчера промерил шагами.

Я произнес так, словно меня просветили:

– О, тогда Мэйни, должно быть, стоял на северной стороне улицы. Почти на самом углу. – Сейчас я получал куда больше удовольствия, чем от рыбалки. – Ну, давай взглянем иначе. Обычно средний ударно-спусковой механизм хорошего охотничьего ружья обеспечивает точность стрельбы в пределах двух минут, если измерять в единицах плоского угла, или около двух дюймов на сотню ярдов, считая от центра на мишенях. На четыреста ярдов это составит восемь дюймов. Конечно, с увеличением расстояния дисперсия будет больше. С другой стороны, если бы этот малый хоть что-то знал о ружьях и особенно если заряды были собственного изготовления, он мог бы значительно уменьшить величину отклонения. Небольшая подгонка затвора и ствола к ложу тоже могли бы улучшить точность попадания. Кроме того, следовало поискать, какой тип заряда ружье любит больше всего. Это могло бы уменьшить дисперсию на несколько дюймов...

Джек оторвался от заметок, которые делал, и взглянул на меня:

– Ты хочешь сказать, что между пулями есть разница?

– И не только между пулями, – подтвердил я, – но и между гильзами, капсюлями, порохом. Какой порох и сколько – вот главный вопрос, хотя и выбор пуль очень важен.

– И всякий, кто желает сделать стрельбу точной, должен сам набивать себе заряды?

– Верно, – согласился я. – Или сам, или иметь друга с набивочным прессом, чтобы тот делал это для него. За исключением стрельбы из двадцать второго калибра, ни один высококлассный стрелок в округе не использует коммерческий ширпотреб, насколько мне известно. Патроны массового производства надежны, но никакой Ремингтон или Винчестер не могут подогнать их точно для вашего ружья, а все ружья лишь с виду похожи.

– Тогда, выходит, тот, кто стрелял в губернатора Мэйни, возможно, имел доступ к э... как ты назвал эту штуковину? – набивочному прессу?

– Очень даже может быть, – не стал я спорить. – Но ты должен помнить, что он промахнулся. Мы же не знаем, что это за стрелок. Он попал в руку. Таким образом, промазал по цели дюймов на десять, а то и на все двенадцать. В любом случае в наши дни есть люди, для которых изготовлять себе патроны – это хобби. Сдается мне, среди тех, кто посещают нашу лавочку, таких несколько дюжин. Большой процент ружей наших посетителей – это самоделки, о зарядах к которым производители не имеют ни малейшего понятия. Мы по их заказу изготовляем медь и свинец, но обычно такие посетители сами готовят себе заряды, приобретая для этого нужное оборудование. Процесс изготовления их несложен при наличии инструментов. Дьявольщина, старые охотники на бизонов носят с собой лишь горстку гильз. Каждый вечер они садятся и вновь набивают те, которыми стреляли в течение дня. – Я ухмыльнулся. – Помимо прочего, такая самодеятельность обходится дешевле наполовину, а толку значительно больше.

Джек строчил в блокноте. Я налил себе пива. Девушка, сидящая рядом, последовала моему примеру. Джек поднял глаза от своих записей.

– Что насчет шансов определить по пуле ружье? – поинтересовался он. – По-моему, в наши дни это почти наука. Я покачал головой:

– Ты думаешь о револьверах и пистолетах. Большинство пушек развивают начальную скорость в стволе менее тысячи футов в секунду. Шансы найти пулю, в достаточной степени соответствующей нарезкам ствола, не столь велики, как пытаются заставить поверить читателей детективных романов, но все же такая возможность не исключается. Однако большинство ружей выплевывают пульки из дула со скоростью свыше двух тысяч футов в секунду. А некоторые дотягивают и до четырех тысяч. Когда ружейная пуля ударяет – особенно если встречается с костью, – то обычно сплющивается так, что трудно даже определить, какого она калибра. Раз рука Мэйни раздроблена до такой степени, что под вопросом – опять же если верить сообщениям радио, – сможет ли он вообще ею владеть, то, я думаю, шансы у полиции многое выявить по пуле весьма невелики.

– Поэтому наш киллер может спокойно оставить при себе оружие?

– Если только не оставил «рубашек». По латуни можно определить затвор, а по капсюлю боек ружья.

– "Рубашек"?

– Ну да, стреляных гильз.

– Ну, если в помещении и были найдены гильзы, то полиция это держит в секрете, – заметил Джек. – Кое-кто в прессе и на радио напирают на то, что это была пуля «дум-дум». Утверждают, что только злейший враг, который до чертиков ненавидел Мэйни...

– Они малость того, с приветом, – перебил я его. – Большинство пуль и есть пули «дум-дум». Это лишь жаргонное словечко для пули крупного калибра. Именно такие вы и покупаете, когда, зайдя в магазин, спрашиваете коробку «тридцать-сорок». Вы же не хотите цельнометаллическую пулю, которая проделает аккуратную круглую дырочку навылет в вашем олене и позволит бедной твари убежать, чтобы умереть где-нибудь медленной смертью. И кстати, такие пули запрещены для охоты в большинстве штатов. Что вам нужно, так это тупоносая плюха мягкого свинца, которая расплющится еще на лету и убьет на месте – ничего больше. Единственные пули, которые не являются «дум-дум», если угодно так их называть, это специально предназначенные для стендовой стрельбы и пули военного образца, которые в силу международных соглашений не могут быть такими, что уже в воздухе увеличиваются в объеме от нагревания при трении. Но тебе придется вдоволь побегать, чтобы найти для средней пушки цельнометаллические пули. Этот малый, скорее всего, использовал ординарную охотничью пулю. Может быть и такое. Джек сделал еще несколько пометок.

– Ну, давай посмотрим, что мы имеем. Ты сказал, что хороший стрелок в состоянии удержать пули при стрельбе с четырехсот ярдов в пределах круга диаметром восемь дюймов...

Я отрицательно покачал головой:

– Это не то, что я говорил. Я сказал, это ружье должно оказаться в состоянии сделать такое. Все же остальное зависит от человека. Это касается его глаз, типа прицела на ружье, еще от того, стреляет ли он с упора...

– В комнате был обнаружен мешок с песком на регулируемом штативе.

– Ну, если он стрелял с упора, да еще с оптическим прицелом и ружье было должным образом пристреляно, то ему, видимо, не составило труда вычислить поправку на восемь дюймов при стрельбе на четыреста ярдов. Опять же, если он знал, как стрелять, хорошо выспался предыдущей ночью и не схватил лихорадку в последний момент, что вовсе не исключается. Помимо всего прочего, стрелять в кусок бумаги или жестянку – это одно, и совсем другое – стрелять в человека. Мое впечатление... – Я смешался.

– Продолжай!

– Мое впечатление сложилось из того, что я слышал по радио и от тебя. А насчет мешка с песком... это ведь указывает на профессионала. Следовательно, мы имеем дело с хорошим стрелком, который, возможно, легко поразил бы Мэйни насмерть, будь тот бумажной мишенью. Но поскольку это был живой Мэйни, прессинг оказался таким, что этот малый в последнюю секунду замандражировал и моргнул глазом. При стрельбе с такого расстояния для промаха этого достаточно. И в конце концов, если нервишки его не подвели, то почему он не выстрелил снова уже наверняка? Он же знал, что промахнулся...

– Каким образом? Мэйни был сбит с ног, и киллер подумал...

– Не глупи, Джек, – остановил его я. – Любой, кто занимается стрельбой, знает, куда летят его пули. Даже когда ты дернулся, то все равно чувствуешь, куда послал пулю. Конечно, если не запорошил глаза. Думаю, малый дал маху на первом выстреле, а затем послал все к черту, ему расхотелось в этот день отстреливать губернаторов.

«А что, – подумал я, – неплохая получилась версия случившегося».

Глава 6

На полпути к городу ей приспичило непременно остановиться на заправочной станции. Казалось, я обречен иметь дело с людьми, которые не могут потерпеть до дому, но тактично подогнал машину к бензоколонке, хотя бак был заполнен бензином на три четверти. Рабочий на заправке умудрился втиснуть в «плимут» четыре галлона, но при всем желании так и не смог найти места, чтобы добавить масла. Машина у меня была хоть и маленькая, да неплохая. Я уплатил за бензин. Девушка чуть ли не бегом вернулась обратно, хлопнула дверцей и сжалась в комочек рядом со мной на сиденье. За день она умудрилась достаточно побывать на солнце, так что кожа ее слегка порозовела, но сама она выглядела взмокшей, взъерошенной и малость измученной. Однако такой Дженни мне казалась даже более привлекательной, и я поймал себя на праздной мысли об очередных бутылочках пивка и одеяле на пляже... Только какой прок в пустых мечтаниях? За последние два года я не раз выказал себя дураком по амурной части, хватит с избытком на всю оставшуюся жизнь. Врубив передачу, я покатил дальше. По пути к городу мы почти не разговаривали.

Дженни, как она мне еще раньше рассказала, снимала квартиру вместе с двумя другими девушками в старом квартале на западной стороне в одном из кирпичных домов. Когда-то жить здесь считалось весьма престижным. Я подрулил к бордюрному камню, обошел машину, чтобы открыть для нее дверцу, и отнес ее сумочку в вестибюль.

– Ну, – произнесла она, – премного благодарна, Пол. Я хорошо провела время.

– Удовольствие было взаимным, – галантно ответил я.

– Надеюсь скоро тебя снова увидеть. Звякни мне.

– Непременно.

Она внимательно вгляделась в меня, гораздо пристальнее, чем требовалось, и я знал, о чем были ее мысли. Дженни хотела выяснить – просто для отчета, – что за чертовщина случилась с нами в прошлую ночь, когда сама она отключилась? Я обнял ее одной рукой, поцеловал и вложил ей в руки сумочку.

– Пока, Дженни! Позаботься о себе и будь осторожной.

Отъезжая прочь, я вытер рот, глянул на губную помаду, оставшуюся на носовом платке, и скорчил гримасу. На вкус эта дрянь напоминала свежую малину.

Мастерская находилась в двух кварталах от Линкольн-авеню на Вестерн, в небольшой деловой части города, перед тем как Вестерн расширяется, чтобы стать бульваром с парком посередине. Такое расположение нас вполне устраивало. Люди с пушками, подлежащими починке, любят парковаться как можно ближе к дверям мастерской, дабы избежать долгих переходов, когда все прохожие, и полисмены в том числе, таращат глаза, размышляя: интересно, какой это банк собираются ограбить? Для страны, про которую когда-то говорили, что ее население с детства не расстается с оружием, мы в последнее время здорово измельчали. У нас теперь туго приходится тем, кто желает научиться стрелять или хотя бы уметь держать в руках ружье, что лично у меня вызывает недоумение, если учесть, какие дела творятся в мире... Ну да ладно, хватит распространяться на эту тему, тем более вот и она – наша лавочка.

Я припарковался перед входом. В мастерской горел свет. Войдя внутрь, я увидел Хоффи, который отделывал под орех ложе «манлихера» – славный кусок добротного с прямыми волокнами дерева. А за моим верстаком сидел подросток лет пятнадцати и внимательно наблюдал за его работой.

– К тебе посетитель, – произнес Хоффи, подняв на краткий миг глаза, чтобы кивком указать на парня.

– Привет, Дик! – обратился я к нему. – Что за беда стряслась?

Тот не замедлил с ответом:

– Мне сдается, что я просто невезучий или что-то в этом роде, мистер Найквист. Этим вечером снова пытался сдать на квалификацию. Семь выстрелов уложил в мишень один к одному, а затем сломался это чертов боек. Я попробовал закончить стрельбу из пушки Бобби Стейна, но... – Он горько пожал плечами.

– Сурово, – посочувствовал я. – А где пушка?

– Да здесь.

Дик соскользнул со скамьи и повернулся, чтобы вытащить ружье из чехла – один из тех «мосбергов» двадцать второго калибра, надежность которых ниже среднего, поскольку они относятся к моделям доступным по цене – за тридцатку купишь запросто. Приятно было видеть, что паренек открыл затвор, прежде чем передал ружье мне, – видимо, мои уроки пошли ему на пользу. Спрашивать Дика, чего ради ему приспичило чинить боек вечером в воскресенье, когда до следующих стрельб еще целая неделя, смысла не было. Когда-то я и сам был подростком с ружьем, поэтому прекрасно понимал, что испытывает этот мальчишка. В конце концов, как же он защитит дом от грабителей, если ружье вышло из строя? И если вдруг на этой неделе русские бросят бомбу на Кэпитал-Сити, то кто же будет кормить семью голубями и белками из парка, а также сражаться с мародерами, «пятой колонной» и парашютистами, пока не восстановят порядок? Я хочу сказать, что для Дика визит ко мне значился в числе наиважнейших дел.

– Как вы думаете, мистер Найквист, его можно починить?

– Конечно можно, – заверил я.

Что мне нравится в продукции массового производства, так это то, что изделия делаются на конвейере. Большинство последних образцов настолько просты по конструкции, а детали до такой степени упрощены, что разобрать и собрать их можно без труда и почти без инструментов, в отличие от некоторых образчиков прежних времен, ковыряться в которых врагу не пожелаешь. Я разобрал затвор, устранил неисправность и собрал его в ускоренном темпе. Парень не спускал с меня глаз – в следующий раз уже будет знать, как самому что сделать. Я вставил затвор на место и вручил ружье подростку. Тот смешался, готовясь услышать плохие новости. Я сделал вид, что взглянул в прейскурант, и сообщил:

– Доллар и сорок центов.

– Я... я заплачу вам в следующее воскресенье, мистер Найквист.

– Ладно уж.

Он спрятал ружье в чехол и чуть ли не бегом выскочил на улицу, поблагодарив меня на ходу. Когда дверь за ним закрылась, я сделал в книге небольшую пометку: «Дик Менкасо – 1 доллар 40 центов». Все они платят, только когда вспоминают, и все же я надеялся, что Дик не забудет.

Хоффи позади меня что-то недовольно прорычал.

– Заткнись, Хоффи! – отреагировал я. – Это же те мальчишки, которые через двадцать лет начнут покупать твои восхитительные ружейные ложа к «манлихерам».

– А пока ты чинишь им пушки по себестоимости запчастей.

– Это своего рода инвестиции, – возразил я. – Мы вернем их с лихвой.

Я немного постоял, наблюдая за его работой. Для меня отделанное ценными породами дерева ружейное ложе – все равно что розовая ленточка на рождественском подарке; красиво, ничего не скажешь, но гораздо интереснее, что там внутри. У меня никогда еще не было оружия, которое дало бы сбой по причине плохо отполированного цевья или приклада, зато не один раз я, как и миллионы других людей, точно попадал в цель из ничем не украшенного ружья, выпущенного в мастерских Дяди Сэма. Лично я приверженец стволов и ударно-спусковых механизмов. Единственное, что меня интересует в ружейных ложах, так это то, насколько хорошо, на мой привередливый вкус, они подогнаны к металлическим частям. Однако есть люди, которые считают отделку лож и прикладов сродни большому искусству. У них Густав Хоффмайер котируется как подлинный художник. У него даже есть такая секретная политура для финальной отделки древесины, что некоторые из жен посетителей – любительницы антиквариата плачут горькими слезами от жалости, что ароматные масла расходуются на грубые куски дерева, которые прикрепляются к старым мерзким ружьям. А еще Хоффи умеет воронить сталь, да так, что глаза вытаращишь.

Густав – мой земляк, но я не советую вам ломать голову над тем, где находится наш город, ибо это абсолютно несущественно. Из-за своего внешнего вида и манеры держаться Хоффи выглядел как жирная прусская свинья, недовольная всем миром. И он не больно-то преуспевал: людям нравилась его работа, но не настолько, чтобы сносить его грубость и вспышки темперамента, а также и то, что на него нельзя было положиться по части исполнения заказов в срок. Мне удалось уговорить его отправиться вместе со мной в Кэпитал-Сити. У нас получился отличный тандем, и дела до того пошли в гору, что недавно пришлось нанять помощника, молодого малого по имени Хайнс, чтобы он снял с наших плеч обузу рутинной починки, а мы могли полностью сосредоточиться на более квалифицированной работе. Конечно, в охотничий сезон мы все, не разгибаясь, занимались текущим ремонтом, невзирая на табель о рангах. Это и есть оборотная сторона медали нашего бизнеса: приводя в порядок чужие ружья, приходится лишать себя удовольствия охоты, чтобы его получали другие.

– Пока тебя не было, дважды звонили, – сообщил Хоффи. – Какой-то репортер с дурацкими вопросами. Он нашел тебя, кстати?

– Нашел.

– А еще девушка.

Я ощутил странное предчувствие чего-то и встревожился:

– Какая девушка?

– Эй, а как их много у тебя? Эта девушка с номером телефона Плаза 3-3039, и лучше вытри рот, перед тем как ей позвонить. У некоторых из них такие глаза, что они видят сквозь телефонный провод. Ей я не сообщил, куда ты намылился.

– Нормально, – отозвался я, не задаваясь вопросом, с чего это мне вдруг взбрело в голову, что могла звонить какая-то другая девушка. – Спасибо, Хоффи.

– Лучше бы тебе поспать этой ночью. Эта штуковина будет готова к пристрелке завтра, и я не хочу, чтобы ты поцарапал мне цевье своими отвертками.

– Буду незыблем, как скала, – засмеялся я и заверил: – Рука моя не дрогнет. И тебе, Хоффи, нечего тут торчать всю ночь. Вспомни, сегодня же воскресенье.

Он издал звук, обозначающий его полное равнодушие ко дню отдохновения от трудов праведных.

Я вышел на улицу, взял свой чемодан из машины и вошел в то же здание через другую дверь, которая открывалась на лестницу, ведущую в мои апартаменты над мастерской. Здесь я и жил, как говорят, не отходя от кассы. Оставив чемодан у двери, я тут же прошел на кухню за пивом. Потом уселся в гостиной за письменный стол и потянулся к телефону.

Марджи сама взяла трубку.

– Привет, – сказал я.

– Пол, душка. – Она всегда старалась говорить по телефону в изысканной манере.

– Что стряслось?

– Он желает тебя видеть.

– Где?

– В клубе. Заскочи за мной, и мы сможем поехать вместе. Ты обедал?

– Нет.

– И не надо. Заставь его тебя накормить. И, Пол...

– Да?

– Не тревожься. Все прекрасно.

– Да я и не тревожусь, – заверил я. У нее был сочный приятный смех.

– Так ничего таки и не тревожит? Надо же!

– А чего ради я должен тревожиться?

– Ну, – протянула она, – это не то, что я хотела бы обсуждать по телефону, дорогой. Не заставляй себя ждать слишком долго.

– Буду через полчаса, – пообещал я, положил трубку и направился в ванную комнату, стаскивая на ходу рубашку.

Мое лицо в зеркале заставило меня остановиться. Я бросился к полотенцу и принялся стирать со рта остатки губной помады Дженни. Количество женщин, с которыми мне пришлось в последнее время иметь дело, явно превышало допустимую норму, принимая во внимание все обстоятельства.

Глава 7

Я взял такси, так как вблизи того места невозможно было припарковаться. Швейцар узнал меня и обратился ко мне по имени, лифтер тоже назвал мистером Найквистом и заявил, что я выгляжу таким загорелым, словно выкроил время побыть на солнце. Мне осталось лишь признаться, что так оно и есть, и мы сошлись на том, что за долгое время нынешний уик-энд впервые удался. Всякий раз, когда солнце ярко светит между пятницей и понедельником, это обязательно первый прекрасный уик-энд за целое лето, конечно, если такого не случается дважды подряд. А в таком случае речь начинают вести о страшной суши и о том, что фермерам позарез нужен дождь. На одиннадцатом этаже я вышел из лифта и пошел по устланному ковром коридору. Дверь оказалась незапертой. Когда я вошел, Марджи окликнула меня из спальни:

– Пол? Давай входи, беби! Я буду готова через минуту.

В шикарных апартаментах у меня почему-то всегда возникает желание идти на цыпочках. Хотя, казалось бы, необходимости в этом нет. Ковры настолько поглощают шум шагов, что его невозможно произвести даже башмаками. Приглушенный шепот перекрывает все посторонние звуки, которые могли бы просочиться снаружи. И по-моему, именно такая тишина меня и достает.

Я бесшумно проскользнул в открытую дверь спальни.

Марджи сидела за туалетным столиком резной работы – высокая, гибкая, как ивовая лоза, хорошо сложенная девушка. Когда я с ней познакомился, она была блондинкой. Сейчас ее волосы были темными, коротко постриженными и уложенными в стиле итальянских киноактрис, хотя итальянского в ней было столько же, сколько в спагетти местного производства. Дабы гармонировать со стрижкой, Марджи усиленно старалась придать себе вид знойной сексуалки. По части сексапильности у нее все получалось вполне натурально, была ли она блондинкой или брюнеткой. Выше талии на ней красовались упругий, как из проволоки, лифчик и пара серег, которые она как раз прилаживала к ушам. Ниже была накрахмаленная белая юбка, нейлоновые чулки и легкие вечерние туфли на высоком каблуке. Что-то в ее незавершенном одеянии натолкнуло меня на мысль о лесах на строящемся здании.

Марджи повернулась ко мне и ухмыльнулась.

– Ты как раз вовремя, чтобы помочь мне с этой проклятой «молнией», – заявила она, вставая.

У нее был смешной вид, когда она прошествовала через спальню к кровати в накрахмаленной нижней юбчонке. Но самое милое во всем этом было то, что Марджи знала, она нелепо выглядит, и, если бы я засмеялся, ни за что не обиделась бы. Это было одним из ее достоинств: мало найдется хорошеньких девиц, которые могут выдержать, когда их поднимают на смех.

Натянув через голову бледно-зеленое платье, которое лежало поперек кровати, Марджи аккуратно разгладила его на теле. Платье было из какого-то блестящего материала, наподобие тафты, которого очень мало пошло на лиф, зато с избытком – на юбку, хотя подол заканчивался за фут от пола. «Молния» находилась под левой рукой. Меня бросило в жар – уж не знаю, как я не прищемил ей кожу? Но наконец справился с этой чертовой «молнией». Тогда Марджи опустила руку, перевела дыхание и выпалила:

– Ты – сволочь. Чего ты хочешь? Покончить жизнь самоубийством?

– Если бы так, то зачем мне понадобилось бы просить кого-то помочь? – откликнулся я.

– А никого и не надо просить: тебе помогут и так, хочешь ты того или нет. В любом случае. Что же, черт возьми, у вас там стряслось?

– Все пошло вкривь и вкось, – сообщил я.

– Куда как ясно! О боже! Я-то думала, ты умеешь стрелять.

– Представь себе, умею, – подтвердил я.

– Тогда какого дьявола ты не прострелил этому гаденышу сердце, пока держал его на мушке? Вместо этого чуть не отстрелил ему руку. И чего ради? Теперь мы по уши влипли.

– Он что, может потерять руку?

– А ты не читал газет?

– Нет, – признался я.

– Ты просто чокнутый, дорогой. Тебе все до лампочки, не так ли? Нет, руку ему вроде бы пришили обратно, но пройдет черт-те сколько времени, прежде чем Мэйни сможет ею пользоваться. А можешь себе представить, каково этому паршивцу знать, что какое-то время он будет инвалидом?.. Конец его теннису и упражнениям в жестикуляции, когда он упражняется перед зеркалом в красноречии. Мэйни будет жаждать крови, дорогой, твоей крови, если только сумеет выяснить, в чьих руках находилось ружье. Для него это объявление войны – и черт с ними, с выборами! Копы так и рыщут по всему штату...

– Мэйни остынет, – возразил я. – Он слишком долго участвует в сенаторской гонке. Зато теперь практически выиграл ее. Дьявольщина, да что ему может помешать быть избранным с рукой на перевязи? Страдалец во имя торжества справедливости. В этом плане я просто оказал ему услугу.

– Угу, – согласилась она, – и он воздаст тебе за нее топором, если когда-либо узнает твое имя. По сути дела, ты уже и сейчас не пользуешься в округе особой популярностью.

– Горько это слышать. Значит, мне пора покидать здешние края.

Марджи ухмыльнулась. Мгновение мы смотрели друг на друга. Благодаря высоким каблукам ее лицо оказалось вровень с моим. Хорошее личико, за исключением рта: широко сидящие серо-голубые глаза, сильные скулы, прямой нос, твердый подбородок. Даже форма головы была хорошей, что особенно подчеркивалось короткой стрижкой. А сколько женщин выглядят прямо-таки деформированными, когда стригутся коротко! Впрочем, полагаю, при других обстоятельствах у меня не было бы особых претензий и к очертаниям ее рта. Похотливость, выдаваемая легкой припухлостью нижней губы, с чем легко мирятся мужчины, насколько мне было известно, не считается недостатком в тех кругах, в которых она вращалась.

– Сволочь, – промурлыкала Марджи. – Я тут из-за тебя пустилась во все тяжкие, дубина ты стоеросовая. Карл хотел отдать тебя собакам на растерзание, да я не позволила. – Она обвила руками мою шею, чмокнула в щеку и пробежала языком по своим губам. – Я хочу... – начала Марджи, но затем резко отпустила меня и отвернулась. При этом широкий подол платья волнующе прошелестел.

Я потянулся и развернул ее обратно.

– Кончай с этим, Марджи, – посоветовал я. Уж слишком она драматизировала ситуацию.

– Дорогой, – прошептала она, – когда я подумала, что ты мертв...

– Когда это было?

– Ну, это было первое, что мы услышали. Что Мэйни ранен, но все же жив, а в комнате найден труп. Естественно, решили, что Уити застрелил тебя и сбежал. Беби, – ее голос дрогнул, – беби, мне стало плохо. Поверь, на самом деле плохо. Я и сама не знала, как сильно я...

– Марджи, – перебил ее я, – не устраивай спектакля. Хотя, конечно, упрекнуть ее в неискренности было нельзя. Возможно, она так и чувствовала, как говорила. Или по крайней мере думала, что так чувствовала. Подобно ребенку, Марджи умела себя убедить в чем угодно. А горе нетрудно и изобразить. Но сейчас то, что я вернулся живым, вызвало у нее желание заставить и меня поучаствовать вместе с нею в этой игре. Когда я засмеялся, Марджи наотмашь ударила меня по лицу.

Она не была тепличным цветком, и ее замах для повторной оплеухи не был слабее первого. Прежде мне уже доводилось в этом убеждаться. И, горюя по мне, она ничуть не растратила сил. Но к счастью, я успел схватить ее за запястье. Мгновение Марджи молча сражалась со мной, пытаясь ослабить мою хватку одним лишь напряжением мышц, почти не двигаясь, лишь ее длинные серьги раскачивались в ушах, ловя и отражая свет. Потом резко прекратила сопротивление, позволив мне рвануть ее на себя со всей силой. Я едва удержал нас обоих на ногах. И при этом увидел, как гнев в ее глазах сменился злобным лукавством. Марджи обхватила мою шею руками и крепко поцеловала, намеренно плотно ко мне прижимаясь. Иногда налицо проявлялось доказательство тому, что у Марджи была собственная теория насчет того, как вернуть меня в строй. А уж если бы ее метод лечения хоть как-то сработал, можно не сомневаться, у нее в избытке нашлись бы для меня всевозможные ласки.

В определенном отношении для меня это был суровый уик-энд. Сначала та девчонка в голубом костюме, о которой я не мог думать как о женщине. Затем эта пигалица, которую мне всучили на Тополином острове. И вот теперь – Марджи, играющая со мной как кошка с мышкой. Я оттолкнул ее от себя, да так, что она отлетела к кровати и растянулась на ней.

Некоторое время она так и лежала поперек кровати, свесив ноги, с задранным платьем, не шевелясь; Потом начала потихоньку всячески меня обзывать, тяжело переводя дыхание. Думаю, ее идея заключалась в том, чтобы довести меня до сумасшествия – а там уж желанный результат не заставит себя ждать. Что ж, эта теория была не хуже многих других, которых я наслушался от куда более компетентных в области медицины людей. Правда, и не лучше.

Я прошел в гостиную, пока она крыла меня на чем свет стоит, приготовил нам в баре выпивку и вернулся с ней в спальню. Марджи все еще не выговорилась до конца.

– Ты чего хочешь – выпить или чтобы я запустил этой выпивкой в тебя? – поинтересовался я, стоя над ней.

Она поспешно села и спустя мгновение ухмыльнулась. Затем взяла бокал, глотнула из него и посмотрела на меня:

– Я хочу...

– Ради бога, Марджи, смени пластинку.

– Ну почему такое должно было случиться с тобой? Почему не с каким-нибудь подонком?! Ах, дьявольщина! – произнесла она и сглотнула. – До чего же паршив этот мир! Нет, ты только взгляни на мои чулки! Неужели дальше не поедут? – Она встала, извиваясь всем телом, затем разгладила платье, добиваясь того, чтобы оно стало сидеть на ней как следует. – Я выгляжу как в середине зимы. Но если ему так нравится...

Заканчивать фразу не было нужды. Нам обоим не понаслышке было известно, что есть люди, в понятие которых об элегантности не входят столь простые вещи, как легкие летние платьица. Кроме того, мужчины любят, чтобы их девушки прямо-таки блестели и сверкали не только в переносном, но и прямом смысле.

– Тебе следовало бы надеть смокинг, – заметила Марджи. – Он любит, чтобы в его клуб приходили прилично одетые люди. На что я ответил следующее:

– Знаешь, когда мы впервые встретились, он неделю не брился. А я выбрит и вполне респектабелен. На мне пиджак и галстук. Давай заканчивай макияж и поехали.

Глава 8

Свой длинный бледно-голубой «кадиллак»-купе Марджи обычно водила на предельной скорости, насколько позволяла автоматическая трансмиссия, которая в этих автомобилях сделана с большим запасом прочности. Швейцар подскочил, чтобы помочь нам выйти, как только наша машина плавно подкатила к клубу «Оазис». А внутри нас встретил холодок из кондиционеров, что, должно быть, стало облегчением для Марджи с ее серебристыми лисами, в которые она задрапировалась. Мы прошествовали через все здание в его заднюю часть. В предбаннике перед офисом сшивалась пара шестерок-охранников. Меньше их тут никогда не бывает. Мы было двинулись к дверям кабинета, когда один из них поднял глаза.

– Минуточку, – произнес он, затем подскочил ко мне и принялся обыскивать.

Это было что-то новенькое, такого ни разу еще не случалось за два года с момента моего первого здесь появления. Я покорно поднял руки и обрушил каблук на стопу охранника. Ботинки были новыми – я еще не сделал на каблуках резиновые набойки. Шестерка взвыл от боли.

В этот момент дверь кабинета открылась, из нее вышел Брукс и вновь плотно прикрыл ее за собою.

– Черт возьми, что тут творится? – потребовал он объяснений.

Охранник тем временем прыгал на одной ноге.

– Прошу прощения, – проговорил я. – Нечаянно наступил ему на пальчик.

Дверь снова открылась, и к ней лениво прислонился, словно испытывая, выдержит ли она его тяжесть, Карл Гандермэн. Все это выглядело так, будто он вот-вот сорвет дверь с петель и начнет разбирать ее на доски от нечего делать. Это был здоровенный мужик.

– Чего ради здесь хай? – поинтересовался Гандермэн требовательным тоном. – Какого черта ты делаешь, Корки? В классики, что ли, играешь? Вот проклятье, я всячески добиваюсь, чтобы в заведении царил порядок, а тут мои собственные мальчики устраивают шум, как в портовом кабаке.

Марджи попыталась объяснить:

– Он стал обыскивать Пола... Гандермэн не дослушал.

– Брукс, вышвырни эту тупую сволочь отсюда, пока я не озверел и не сломал ему другую ногу.

Брукс, высокий, тощий блондин лет сорока, заметно смешался: он никогда меня особенно не жаловал, и, видимо, его первым побуждением было желание возразить. Ему нравилось считать себя правой рукой Карла, и, может, так оно и было. Меня, во всяком случае, на должность первого помощника Гандермэна никто не звал. Наконец, поборов себя, Брукс кивнул тому, кого называли Корки, и они вместе вышли.

Гандермэн взглянул на меня и ухмыльнулся:

– Чувствуешь себя крутым, а?

Он знал, почему я так поступил: чтобы доказать себе и, возможно, ему, что не стану сносить всякие вольности от его шавок. Гандермэна развеселил мой поступок, а я ничего не имел против этого, поскольку кое-что о нем знал.

– Не крутым, – отозвался я, – а вот малость обиженным – это да.

Он засмеялся и повернулся к оставшемуся охраннику:

– Скажи Раулю, пусть приготовит бифштексы. Три, есть будем здесь... Лапочка, ты выглядишь шикарно, – обратился он к Марджи и, обвив здоровенной ручищей за талию, привлек ее к себе. – Давай за нами, Пол, сейчас сварганим выпивку.

Я вошел следом за ними в кабинет. Шествуя впереди, они выглядели как трогательная влюбленная парочка. Я почти ожидал, что Марджи вот-вот замурлычет, словно кошка. Но мне слишком хорошо было известно об их подлинных отношениях, чтобы меня это могло обмануть. Наблюдать их вместе вечером для меня было равносильно тому, как если бы я следил за подготовкой к случке двух крупных диких зверей. Утром, если только захочу, мне продемонстрируют синяки, следы укусов и разодранную одежду. Им все было известно про меня, а я все знал о них, и посему моя жизнь никогда не была в полной безопасности. А это обстоятельство делало ее лишь более интересной. Последние два года я только тем и занимался, что развлекался этой игрой. Некоторые люди, чтобы испытать сильные ощущения, карабкаются на горы. Другие охотятся на крупных животных. Есть и такие, которые сражаются с быками. А я вот друг Карла Гандермэна. Полагаю, наши взаимоотношения можно назвать дружбой, хотя бывают времена, когда, просыпаясь по ночам, я всерьез задумываюсь о том, чтобы его убить, и у меня есть все основания считать, что и он питает ко мне те же самые чувства.

Но убивать было уже поздно, даже слишком поздно. Был такой момент два с половиной года назад, когда я мог и даже должен был выстрелить в него – не обязательно в сердце, а просто в ногу или плечо, чтобы он упал. Иногда, просыпаясь, я думаю о том случае. Но теперь слишком поздно. Для меня. Другое дело для него. Не сомневаюсь, что время от времени его ночные мысли тоже кружат вокруг этого. И однажды он должен принять решение. А пока мы ходим в дружках, и чуть не закадычных.

Я смотрел, как он шел к передвижному бару, чтобы приготовить нам выпивку – двести шестьдесят пять фунтов живого веса и почти никакого жира. Карл выглядел потрясающе в белом обеденном пиджаке, не сравнить с тем, каким я его увидел впервые в затерявшейся в горах сторожке Северной Каролины. Тогда он был облачен в одеяние, которое, по замыслу торговца платьем, полностью отвечало идее охотничьего костюма, – в шерстяной красно-черный плед. Это мужчина-то с его габаритами. Но, надо признать, смотрелся здорово. Уж за оленя его никак нельзя было принять, именно такую цель, видимо, и преследовал этот маскарад.

Никогда не знаешь, кого можешь встретить в охотничьем пристанище типа той сторожки. Там может оказаться серьезный охотник-спортсмен или два таких, которым не терпится водрузить на стену своей гостиной, увешанной оружием, очередной трофей – звериную голову. Могут оказаться и несколько идиотов вроде меня, которым не терпится обновить амуницию и испытать оружие. Встречаются чудаки, которые забираются туда просто для того, чтобы пообщаться пару недель с природой. Вот только в толк не возьму, почему это всегда связано с тем, что бритву они оставляют дома? И затем, конечно, всегда находятся любители приложиться к бутылочке, для которых выезд на охоту без спиртного просто немыслим. Они скорее забудут взять с собою ружья, чем ящик с горячительными напитками.

Не думаю, что у кого-либо вызовет удивление, если я скажу, что Карл Гандермэн и две шестерки, которых он прихватил с собой ради компании и для защиты, как раз подпадали под последнюю категорию. Когда я прибыл, они закатили грандиозный скандал из-за ограничений в Северной Каролине по поводу спиртного, как будто владелец охотничьей сторожки был ответствен за принятие законов. И следующие два дня были куда более обеспокоены проблемой восполнения своих быстро убывающих запасов выпивки, чем вопросами охоты. Лишь решив ее, начали сетовать на недостаток живности, в которую можно пострелять, то бишь на то, что тревожило всех нас. Егеря делали все, на что только были способны, с собаками и без них, но вся дичь, которую они находили, неизменно скрывалась в направлении Теннесси, и нам не удавалось даже глянуть на нее одним глазком.

Вообще-то я не большой поклонник организованной охоты. Для меня самый приемлемый способ добыть известную мне дичь – это углубиться в глушь одному или с одним, но не больше, испытанным компаньоном – и стрелять в нее на слух или навскидку. А вот сидеть поздней осенью на обдуваемом всеми ветрами гребне горы рядом с каким-то незнакомцем слева от меня, держащим палец на спусковом крючке, и другим таким же – справа, ожидая, когда кто-то еще выгонит прямо на нас нечто подлежащее стрельбе, – нет, по моим меркам, это удовольствие ниже среднего.

Однако в тот раз была особая ситуация и охота на зверя, с которым прежде я никогда не сталкивался. Ради этого я откладывал пенни на дорогу и даже пожертвовал неделей учебы в юридической школе. Мы собрались не на оленя, хотя сезон был открыт, и никто не дал бы уйти самцу, если бы он появился. Нашей целью был необычный зверь, известный как русский вепрь, прошу не путать с одичавшей свиньей, которую нередко можно встретить на юге. Русский вепрь – это кабан, завезенный из Европы и прижившийся только в одном небольшом горном уголке Северной Америки, настоящий кабан, со щетиной, клыками и свирепостью, восходящей к доисторическим временам.

Он, возможно, единственный дикий зверь на континенте, который, дай ему волю, сам набрасывается на человека. Именно это, как объяснил мне Карл Гандермэн в нашей беседе тет-а-тет, и стало причиной его приезда туда. По его словам, какой это к черту спорт – скосить мощным ружьем, словно косой, безответного оленя, мирного черного медведя или медведя-гризли, которых практически нигде не осталось, кроме как на Аляске? И кому захочется переться в такую даль ради половика из медвежьей шкуры? Он, Карл Гандермэн, не любит стрелять в то, что не сопротивляется, вот почему и считал охоту пижонством, пока кто-то не рассказал ему об этих злобных и свирепых русских свиньях...

Я слушал эту его муру с вариациями в течение нескольких дней. Лично я не считаю охоту состязанием между зверем и человеком. Для меня это тест на мастерство, как гольф или боулинг. Если я чисто выполню работу – значит, победил, если наломаю дров – останусь в проигрыше, даже если подфартит завладеть трофеем. Для меня охота – это ловкость в обращении с оружием вкупе с умением читать следы, знанием повадок зверей и прочих премудростей. Иными словами, увлекательная игра, ничего больше. Я понимаю, что многие добрые и хорошие люди считают такое отношение жестоким и бессердечным, коли на карту поставлена жизнь живого существа. Так за чем же дело стало, господа? Прекратите есть мясо животных, убитых для вас на бойнях, и я тогда тоже перестану стрелять зверей ради собственного удовольствия. Просто хочу сделать ясным для всех, что я охочусь не для того, чтобы рисковать своей жизнью. Есть много способов погибнуть и без того, чтобы выискивать для этой цели новые, в чем я убедился за время службы в армии. Но если Карл Гандермэн, с крупнокалиберным ружьем в здоровенных ручищах и вдохновляемый парами виски, чувствует, что сумеет доказать всем нам, а главным образом свинье, свое мужество, то чего ради мне обращать его в свою веру?

Нетрудно догадаться, что судьба сыграла со мной злую шутку, сделав нас партнерами. Выбор был не мой и определенно не его, просто так сложились обстоятельства. Я всегда был сильным и крепким на ногу ходоком, а Гандермэн, несмотря на то что почти не просыхал, оказался в нашей компании еще одним таким, кроме меня, кто мог на равных потягаться с проводниками. Более слабые особи нашей группы, включая двух шестерок-телохранителей Карла и одного старого джентльмена с плохим сердцем, находили себе места в нижних частях гор, где нам выпадало охотиться, в то время как Гандермэн и я неизменно, в силу естественного отбора, оказывались на самом верху. Он просто не мог позволить, чтобы его перешагали два каких-то «мумитроля», как он величал наших проводников, или, того хуже, какой-то чертов студентишка колледжа. Я же лез наверх из-за того, что в силу своего охотничьего опыта отлично знал: чем выше, тем больше шансов найти добычу.

Таким образом, мы оказались обречены на своего рода дружбу, основанную на необходимости и терпимости друг к другу. Карл был интересным собеседником при разговорах на некоторые темы, например, о юриспруденции я узнал от него такие вещи, которые заставили бы вздрогнуть университетских профессоров. Было ему что сказать и о женщинах, он был готов поделиться со мной своим богатым опытом по этой части. У нас вошло в привычку время от времени покидать места наших засад, чтобы вместе перекусить, и особенно часто мы выискивали друг друга в долгие холодные вечера, дабы обменяться саркастическими замечаниями об охоте, погоде и поочередно глотнуть из его фляжки для профилактики от простуды. Для меня он был любопытным экземпляром человеческой породы, я же для него, насколько могу судить, – занудой интеллектуалом и чистоплюем. Однако об охоте и оружии мне было известно гораздо больше, чем ему, и это делало нас равными.

Целую неделю никто не заметил хотя бы признака оленя, медведя, кабана или иного зверя, как разрешенного, так и запрещенного для охоты. Но в четверг собаки взяли след и, отправившись по нему, удалились за пределы местности. Вымотанные егеря вернулись уже затемно, наспех похватали что-то из еды и опять отбыли, чтобы одолжить на время собачью свору у соседей. Я так никогда и не узнал, удалось им вернуть первую стаю или нет. Это были хорошие мужики, и работали они на износ, но дикие звери, если таковые там были, упорно не желали им попадаться. В пятницу мы все были на ногах еще до рассвета, кроме пары ребят, заявивших, что к черту все, и отправившихся вниз от сторожки стрелять куропаток. Остальные опять потащились в горы, а мы с Гандермэном, как всегда, полезли наверх, на сей раз на седловину, поросшую жиденьким лесом, как раз под линией снега. Трудно было где-либо найти еще такое же сухое место, чтобы можно было хотя бы присесть.

Мы вместе съели наш ленч, посетовали на тусклые перспективы охоты – проводники и собаки к тому времени давно исчезли в глухомани дальше к западу – и вернулись обратно в свои засады. Я осторожно выбрал для нее место, постаравшись устроиться так, чтобы между этим дылдой и мной находился каменный выступ. Мне совсем не хотелось, чтобы его крупнокалиберные плюхи, в случае если он увидит мишень для стрельбы, беспрепятственно полетели сквозь чахлую лесную поросль в моем направлении. Я не доверяю никому, пока сам не увижу, как человек ведет себя в деле, какое бы оружие ни находилось в его руках. Некоторые люди во время охоты ведут себя излишне возбудимо.

Было уже около трех часов – самое время начать нам спускаться, чтобы успеть засветло добраться до машин, когда вдалеке я услышал лай собак.

Должен заметить, что я ничего не имею против собак, натасканных на пернатую дичь. Но не вижу ничего привлекательного в том, когда спускают свору гончих, чтобы загнали на дерево несчастную зверюшку, будь то енот, опоссум, пума, кошка или кто-то еще. Лично мне это кажется уже не охотой, а бизнесом. Понимаю, говоря это, наступаю многим на любимую мозоль, но я отправляюсь на охоту для того, чтобы стрелять, а не продираться, высунув язык, сквозь заросли вслед за лающей и завывающей сворой.

Тем не менее не могу не признать, что после недели тщетного ожидания я с восторгом услышал азартный лай стаи, катящийся в нашу сторону. Тут же проверил винтовку, мой прицел несерийного производства с объективом, дающим увеличение в два с половиной раза, и убедился, что стою на таком месте, откуда хорошо простреливается горный гребень и небольшой откос.

Сначала, однако, все походило на то, что гон забирает влево от меня и шанс на выстрел получит Гандермэн. Голоса собак раздавались в стороне, особенно тот, который, как мне казалось, принадлежал вожаку и звучал так гулко, что заставил меня почти забыть мое предубеждение против псовой охоты. Этот вожак действительно задавал тон. Внезапно гвалт переместился в поросль, находящуюся ниже меня, затем весь этот сумасшедший оркестр начал набирать силу в моем направлении, и в общей какофонии я мог расслышать треск сучьев и топот чего-то большого, тяжелого. Я застрелил первого оленя, когда мне было двенадцать, и с тех пор не переставал охотиться – война не в счет, – но должен признаться, что меня слегка бросило в пот.

Звук сломанной ветки сзади заставил меня резко повернуться и машинально вскинуть ружье. Видимо, собачий хор так подействовал на мои нервы, что я почти зримо представил себе вепря, подкравшегося ко мне со стороны спины, пока я ждал его появления спереди. Нелепый костюм Гандермэна, возможно, спас ему жизнь: я успел различить в объективе черно-белый плед, прежде чем установил на нем перекрестие прицела.

– Какого черта ты здесь торчишь? – взвыл он. – Бежим наперерез собакам!

Не дело покидать засаду – вот так-то и попадают под выстрел. Я опустил ружье, наблюдая, как он ринулся мимо меня вниз по склону. Импульс вскинуть ружье опять и всадить пулю в его широкую спину не был непреодолимым, но, должен признаться, руки у меня так и чесались. В конце-то концов, здесь была моя засада...

И тут в поле моего зрения попал вепрь. Он появился в конце склона. Я сплюнул, чтобы удалить дурной привкус изо рта, и поднял винтовку. С оптическим прицелом от «магнума», с радиусом действия моего оружия до пятисот ярдов, я мог уложить зверя, прежде чем Гандермэн успеет воспользоваться своим коротким карабином. Мысль была соблазнительной, но Карл топтался внизу, а я еще не настолько вошел в раж, чтобы стрелять, находясь так близко от другого человека, да еще в лесу, где пуля может отрикошетить от сука или ствола дерева в любом направлении.

Пришлось опустить винтовку и наблюдать, как мой напарник готовится к стрельбе. Он был примерно в пятидесяти ярдах от меня. А кабан, которого я теперь отлично видел, продирался через лесную поросль. Встревоженный собачьей сворой, летящей позади, он пока не видел человека впереди. А зверюга был ужасающий: черный, весь заросший щетиной – двести фунтов доисторической свиньи с изогнутыми, выступающими по бокам головы огромными клыками. Ломясь вверх по склону, он подставил себя под великолепный выстрел Гандермэна, который был уже на расстоянии менее сотни ярдов от него. Я ждал грохота выстрела, но он не последовал. Раздался лишь клацающий металлический звук, который повторился. Я мгновенно перевел взгляд на Карла, чтобы понять, в чем дело.

Он стоял перед приближающимся вепрем и очень тщательно прицеливался. Передернул затвор, выщелкнул патрон из патронника, не нажав на спусковой крючок перед этим, и снова навел мушку. Потом опять передернул затвор, выщелкнув патрон из патронника, так и не поняв, что еще не сделал ни одного выстрела. Как я уже говорил, новички порой бывают излишне возбудимыми. Должно быть, Гандермэн пропустил через ударно-спусковой механизм с полдюжины патронов, прежде чем до него дошло, что его ружье не стреляет.

Это его как громом поразило. Он растерянно глянул на него, затем мгновение потаращился на приближающегося вепря, а потом, отшвырнув карабин, побежал.

Эти его движения, а возможно, и яркий плед привлекли наконец внимание кабана: зверь прервал свой широкий шаг. По-моему, я даже видел, как его глазки сузились от восторга. Голова наклонилась, и вепрь ринулся в атаку. Я поместил перекрестие прицела на его плечо, не будучи уверенным, что пуля с мягким наконечником сможет пробить кости черепа. А пока, затаив дыхание, готовился к выстрелу. Гандермэн, словно слепой, бросился на линию огня, едва не попав под мой выстрел, который буквально в последний миг я не сделал.

Остальное походило на ночной кошмар, который никак не удается забыть. Помню, я кричал ему, чтобы он убрался к черту с линии огня. Если бы он бросился в сторону, а не бежал прямо на меня, убить кабана мне не составило бы труда. Но Карл явно оглох от паники и пер прямо ко мне, а за ним пер вепрь, только гораздо быстрее. Помню, я успел подумать, что сейчас кому-то из нас придет конец, если этот чертов дурак не уберет из моего прицела свою здоровенную тушу. Казалось идиотизмом вот так стоять с точнейшим оружием в руках, способным прострелить насквозь трех свиней в ряду, если только пуля по пути не встретит слишком много костей, и не иметь возможности им воспользоваться. Каждый раз, как только я делал шаг в сторону для верного выстрела, этот бугай кидался туда же. А добежав до меня, вместо того чтобы мчаться дальше, принялся за меня хвататься.

Я врезал ему стволом, хотя отличное ружье не заслуживало такого обращения. Не знаю, насколько сильно я его огрел и куда он отлетел после этого. Борясь с ним, я поскользнулся на снегу и упал, а когда поднял глаза, вепрь был уже почти на мне. Я еще успел перекатиться, найти винтовку, которую при падении выронил, и ухитриться выстрелить, прежде чем в меня вонзился клык. Помню мою последнюю мыль: «Глупее смерти не придумаешь...» Но, конечно, я не умер. Все еще живу, если можно так выразиться.

Глава 9

А сейчас я смотрел на этого крупного мужчину, стоящего в отделанном золотом кабинете своего, опять же отделанного золотом ночного клуба. Он владел еще одним заведением на краю города, но «Оазис» был его любимым детищем, ибо сюда приходили известные люди. То, что произошло тогда на охоте, осталось нашим с ним секретом – его и моим. Гандермэн рассказал егерям историю о заклинившем ружье. И те, что бы они там ни прочли по следам на снегу, предпочли благоразумно промолчать. А Северная Каролина ой как далеко от здешних мест! Его секрету никто не угрожал, кроме меня.

Я, конечно, был не в том состоянии, чтобы устраивать пресс-конференции, когда меня принесли с той горы. Мою жизнь едва спасли благодаря переливаниям крови, как я узнал позже. Ну а впоследствии решил вообще никогда не говорить на эту тему. Не та история, чтобы без веской причины предавать ее широкой огласке. И позорить Карла Гандермэна за случившееся. В конце концов, непреднамеренно же он стал причиной моей трагедии.

В наших разговорах мы тоже никогда не касались этого злополучного инцидента, словно его и не было. Карл посетил меня в больнице, когда я выздоравливал, и мы поболтали о всякой всячине – главным образом о футболе, благо сезон еще продолжался. Гандермэн понял, что по собственному почину я не коснусь этой темы, и сказал:

– Послушай, приятель, и что ты теперь собираешься делать? Вернешься обратно в колледж?

Когда же я ответил, что нет причин, чтобы этого не сделать, он заявил:

– Ну, если передумаешь, то у меня есть для тебя предложение. В моем городе один оружейник хочет отойти от дел, а ты ведь любишь работу подобного рода, судя по тому, как не раз распинался об этом в здешних лесах. Ну, так вот, если надумаешь ею заняться, то просто дай мне знать, и я куплю мастерскую. Расплатишься со мной, если мастерская станет окупаться, да и в этом случае назначишь срок по своему усмотрению. Кстати, не тревожься о счетах за лечение, о них уже позаботились. Ну, еще увидимся!

Он вышел, прежде чем я смог запротестовать: таков был его метод признания долга, как полагаю, и оплаты по нему. Гандермэн всегда гордился, что он из тех мужчин, которые за все платят сполна. Не думаю, что предложение организовать для меня бизнес было целиком бескорыстным: несомненно, у него имелись свои соображения насчет того, чтобы я был все время под рукой на случай, если понадобятся мое знание оружия и умение обращаться с ним. В то время идея сделаться оружейником выглядела из мира фантастики – у меня были более амбициозные планы. Дело происходило осенью. Но уже в начале лета, как мне помнится, я позвонил ему по междугородному, чтобы спросить, остается ли его предложение в силе.

Итак, сейчас я наблюдал, как он – крупный, холеный и симпатичный в белом обеденном пиджаке – одной рукой смешивал напитки, а другой обнимал девушку, с которой я совсем недавно позорно боролся в ее спальне, чтобы отвязаться. Думаю, Карл разразился бы громовым хохотом, узнай он об этом. Впрочем, Марджи не из тех, кто оставит это в тайне от него:

Гандермэн обладал большим чувством юмора, правда, лишь до тех пор, пока шутка не касалась его лично. Мы с ним прошли долгий совместный путь от того заснеженного горного гребня в Северной Каролине.

Спешу оговориться: я никогда не ненавидел его – ну разве что иногда по ночам. Всегда пытался напомнить себе: случившееся с ним в тот день могло бы произойти с каждым, в том числе и со мной, если бы я не охотился с мальчишеских лет, а в числе моих трофеев не были олени-самцы и медведи. Нужно не только иметь крепкие нервы, чтобы поступить единственно верным способом в такой момент, необходимы еще личный опыт и практика. А вдруг – чем черт не шутит? – этот же Карл выйдет завтра утром и наповал уложит сразу пятерых набросившихся на него вепрей? Хотя в такое мне не верилось, да и ему, думаю, тоже. Но он хотел держать меня рядом еще и потому, что надеялся не мытьем, так катаньем со временем доказать нам обоим, что там, в горах, с ним вышла ошибочка. И на старуху, мол, бывает проруха.

Порой я даже не мог не испытывать к нему жалости: в его власти было заставить меня держать язык за зубами, да вот только сам он был не в состоянии забыть о том, как удирал поджав хвост, подобно перепуганному щенку. Иногда, мне сдается, что из-за стыда за себя он так подчеркнуто вызывающе держится и с Марджи. Бытует мнение, что сексуальная мощь адекватна мужеству. Возможно, Гандермэн ободряет себя тем, что коли у него в избытке первого, то просто не может быть такого, чтобы не хватало второго. Ну и насчет меня – кто знает? – может, у него свои особые теории, хотя характер у него далеко не теоретика, да и рубить он предпочитает сплеча. Практика – вот его конек, а шуточки у него – хоть стой, хоть падай.

Мне надоело играть в молчанку.

– Карл, чья это была идея приклеить ко мне ту пигалицу? Марджи оглянулась:

– Кого, меня, что ли?

– Нет, не тебя, дорогуша, – отозвался я. – Я же сказал – пигалицу.

Гандермэн широко осклабился.

– Ну и как же ты выкрутился? – поинтересовался он, протягивая мне бокал.

– Отлично, – ответил я. – Все в лучшем виде. Я оказался на высоте. – Говоря по правде, так оно и было.

– Что это за чертовщину вы тут несете? – вмешалась Марджи.

– О, да я просто подумал, что Полу понадобится алиби получше, чем связка дохлой рыбы, – рассмеялся Карл. – Поэтому и обеспечил ему надежную крышу.

Моя импотенция – следствие рокового инцидента, – о чем мы так свободно вели речь между собой, оставалась, как вы, должно быть, догадались, глубокой тайной для всего остального мира. Но однажды Карл не выдержал-таки и проговорился

Марджи, когда она пытала его насчет меня. Тогда я возненавидел его за треп, но сейчас был рад, что она в курсе. Благодаря этому в мире стало одним человеком больше, с кем я мог вести себя естественным образом.

– Уж не знаю, как тебя и благодарить. Он все еще смеялся:

– И как же ты выкрутился, дружище? Вел себя как настоящий джентльмен?

– Не будь дураком, – осадил я его. – Она не понимала толком даже, о чем я говорю, настолько упилась. К счастью, эта девица не считает зазорным принимать выпивку от незнакомых мужчин. В общем, накачал ее спиртным и в три часа ночи уложил в постель. – Я попробовал содержимое моего бокала и добавил: – Но ты – высокомерный сукин сын.

– Не обижайся! Что значит маленькая шутка между друзьями?

– До тех пор, пока мы друзья, – да. А кстати, мы еще друзья, Карл? Этот твой холуй в предбаннике, по-видимому, не знает о нашей дружбе.

– Ах, не пори чушь... – начала было Марджи.

– Заткнись! – оборвал ее Гандермэн. Она умолкла, а он внимательно посмотрел на меня. – Ну и что же ты сам думаешь по этому поводу?

– Этот же вопрос я сам себе задаю после вчерашних трех часов пополудни.

– И какой же ответ, приятель?

– А ответ такой: «Я не знаю». Откуда мне знать, насколько долго теперь хватит твоей дружбы, Карл? Поэтому думаю залечь на дно, пока не буду уверен, что ты не выбросишь меня волкам на растерзание после всего случившегося. Как я понимаю, Тони все еще уводит полицию со следа? Он у них главный подозреваемый?! Тогда вроде бы все на мази, чтобы и дальше действовать по первоначальному плану.

– Ты доставил мне массу неприятностей, – заявил Гандермэн. – Не бросил на месте оружия, не воспользовался заготовленным автомобилем. В результате мне пришлось многое переигрывать по ходу. Я же велел тебе не оставлять никаких следов! Где сейчас винтовка?

– В надежном месте.

– Ладно, – откликнулся он, – можешь не говорить. Продолжай темнить, если так тебе нравится. Но оставленное оружие могло бы сыграть нам на руку, удержать полицию на «верном» следе и сбить с «неверного». Понимаешь, о чем я толкую?

– Если понадобится винтовка, мне не составит труда извлечь ее на свет божий.

– А где ты был между тремя и десятью часами. Пол?

– Везде, – ответил я. – Вокруг да около.

– Как же после этого прикажешь верить тебе, приятель, коли ты сам мне не доверяешь?

Гандермэн толково поступил, заставив зазвучать в голосе плаксивую нотку, а всем своим обликом – шесть футов и шесть дюймов росту – изобразив саму искренность. Я лишь ухмыльнулся, а он рассмеялся:

– О'кей! О'кей! А теперь давай выкладывай, что произошло.

– Что произошло? – повторил я. – Выстрел малость угодил не туда – вот что произошло.

– Насчет «малость не туда» мы не договаривались, дружище. Я дал тебе наивысшие рекомендации. Заверил, что ты с расстояния полумили можешь расчесать пулей волосы на пробор, не задев при этом кожи на голове. Как же, по-твоему, я теперь выгляжу? – Карл резко повернулся ко мне на каблуках. – Да как сволочь, которая ведет двойную игру, вот как!

– Весьма этим огорчен, – покаялся я.

– Надеюсь, что огорчен, – хрипло вырвалось у него. – Уповаю на Господа, что это именно так. Но было бы куда лучше, если бы мог в это поверить. – Я промолчал, и он продолжил: – Если бы я думал, что ты намеренно пересек мне дорогу...

Марджи снова не выдержала:

– Карл, ты...

Он повернулся к ней:

– Я же сказал: держи свою пасть закрытой. Выметайся отсюда да посмотри, что там так задерживает повара? За это время он мог бы вырезать эти бифштексы из живого теленка.

Марджи смешалась, сделала подобающую гримасу, дабы выказать свою независимость, и удалилась. Карл подождал, когда за ней закроется дверь и произнес:

– Ладно, Пол, давай выкладывай!

– Этот олух-недомерок не стоял на месте. Я-то вообразил, что ему хватит здравого смысла выдержать позу хотя бы для первого выстрела. Я же собирался послать пулю точно рядом с его ухом, чтобы все выглядело в натуре. Он же хотел, чтобы пули просвистели рядом, ведь так? Я и намеревался пустить первую в футе от его уха, затем на два фута взять выше, после того как он бросится на асфальт, а потом для пущего эффекта несколькими выстрелами наделать борозды в тротуаре вокруг этого гаденыша. А этот недоумок вдруг начал размахивать руками как ветряная мельница именно в тот момент, когда я выстрелил. Свинцовая плюха летела мимо него в добрых двенадцати дюймах, но он все же до нее дотянулся и поймал прямо на лету. Вот тебе мое алиби, Карл. Можешь принять его или отвергнуть.

Спустя мгновение он ухмыльнулся:

– Ах, дьявольщина, дружище, сейчас не время задирать хвост. Ты и сам видишь, как обстоят дела, если нет – протри глаза. Сколько планов зависело от этого выстрела – Мэйни и моих... наших вместе. Когда он пришел ко мне с этой «фигурой высшего пилотажа» – бредовой идеей добиться общественной популярности, – я было подумал, что он совсем свихнулся. Но газеты в тот момент здорово под него копали, особенно «Курьер». Доказывали, что провозглашенный им крестовый поход против криминала – чистая фикция. Намекали, что он лицемер-горлопан, который правит бал в преступном мире. Ты только представь себе такое – подозревать нашего губернатора в пособничестве рэкетирам! Некоторым ребятам не откажешь в отсутствии воображения. Согласен, малыш? – Он засмеялся. – В общем, этот хам-недомерок хотел чего-то по-настоящему ошеломляющего, чтобы сбросить шавок из прессы со своего следа. Вот мы с ним и состряпали этот финт с покушением. Если криминальный элемент ненавидит его до такой степени, что готов пойти на убийство, то как же он может быть в одной упряжке с гангстерами? Разве не так? Я заверил его, что он будет в полной безопасности, как в церкви. Похвалился, что у меня есть стрелок, по сравнению с которым сам Дик Мертвый Глаз выглядит щенком со своим хваленым «Би-Би» – это я про его пушку. Я не назвал ему твоего имени. Мы с ним согласились, что если он останется в неведении, то развяжет себе руки, когда начнется охота на подозреваемых. Кроме того, я не доверяю ему... хотя, конечно, помалкиваю об этом. – Карл сделал рубящий жест ладонью. – Но сейчас суди сам, как я выгляжу. Теперь он наверняка думает, что меня осенила яркая идея попробовать самому управлять этим чертовым штатом. Решил, что я отдал тебе приказ стрелять на поражение, а значит, вознамерится отплатить мне с лихвой, даже если это будет стоить ему крушения всей его партийной и политической карьеры.

– Он перебесится, – возразил я. – Когда придется решать между амбицией и местью, четко определится с выбором.

– Да-а, – протянул Карл, – но пока будет определяться, это влетит мне в копеечку.

– Весьма огорчен, – повторил я, да так оно и было на самом деле. Все это затевалось как интересный прожект – для меня в чисто профессиональном плане и в качестве услуги для Карла. Политические и моральные аспекты меня совсем не занимали. Что делать человеку в моей шкуре с политикой или моралью? Это для людей с прицелом на будущее, которым есть что терять в отличие от меня. Но сейчас, когда все перевернулось с ног на голову и готово было обрушиться на нас, подобно снежной лавине, я понял, что, прежде чем ввязываться в эту аферу, мне следовало хорошенько подумать. Когда бы вы ни пытались добиться чего-либо с помощью оружия, дело всегда оборачивается плохим концом.

Карл хлопнул меня по плечу:

– К черту все, дружище! Забудь об этом. – Мы снова были друзьями. Он приготовил мне новую порцию выпивки. – А что там вышло с Уити?

– Уити слишком перевозбудился. И когда Мэйни клюнул носом, вытащил пушку, – ответил я. – Похоже, до него не дошло, что я сижу с заряженным ружьем. Пришлось повернуть дуло и нажать на спусковой крючок. Как бы то ни было, мне этот наймит никогда особенно не нравился. – Я глянул на Карла, чтобы видеть, понимает ли он, что я вешаю ему лапшу на уши, но тот лишь усмехнулся в ответ на мое циничное признание. Тогда я продолжил: – Так и что насчет Уити? Захочет ли кто-нибудь забрать его тело?

– Сюда, что ли? – Гандермэн засмеялся. – Уити – не велика потеря. Не бери в голову.

– А как насчет полиции?

– Разве ты не слышал радио? Ты в стороне. Не могут же копы арестовать кого-то другого за убийство, если сами во всеуслышание заявили, что ухлопали Уити в ожесточенной перестрелке, рискуя жизнями. – Карл испустил смешок. – Ты же их знаешь, особенно копов нашего Кэпитал-Сити. Из кожи вон лезут, чтобы заслужить доверие. А сейчас они нуждаются в этом доверии, как никогда, после того как в Мэйни стреляли чуть ли не у них под носом. Кроме того, один из их ребят, который оказался там первым, находился под угрозой увольнения за былые грешки. Он долго не размышлял: это была его идея разрядить полицейские кольты в труп и выдать все за ожесточенную перестрелку. Двое других копов, бывших с ним, решили, что идея отличная, а департамент купился на их историю и поместил ее в газетах. Сейчас они горой стоят за эту версию. Так что с Уити хлопот не предвидится. – Он глянул на меня искоса. – А что там с Джеком Вильямсом?

– Как обычно, – ответил я. – Вопросы.

– Что заставило его рыскать вокруг Тополиного острова?

– Джек оговорил это со своим редактором. Насчет колонки. Ну, в связи со стрельбой. Взялся описать произошедшее с техническим уклоном. Понадобился специалист, вот они и вспомнили обо мне. Не могу ли я им кое-что растолковать? При этом обещали на меня не ссылаться. Мы говорили лишь о ружьях, ни о чем больше.

Гандермэн скорчил гримасу:

– Полагаю, с этой маленькой шалавой он тоже беседовал о ружьях?

– За информацией подобного рода тебе придется обратиться к ней, – ответил я. – Она – твоя идея, не моя.

– А ты что, не спрашивал?

– Чего ради? Чтобы подвести ее под монастырь?

– О'кей, – отозвался он. – Я сам этим займусь. Вильямсом – тоже. Этот малый имеет скверную привычку вынюхивать верные норы. Однажды прокрадется в одну из них и что-нибудь найдет. Слишком накладно дать ему возможность разгуливать в добром здравии и дальше.

– Если с Джеком что-нибудь случится, это отразится и на мне, – возразил я.

Наступила тишина. Затем Карл произнес:

– Не стоит брать меня за жабры, малыш.

Мгновение я смотрел на него. Он понял, о чем я думаю, и лицо его изменилось. Момент был не из приятных. Поэтому я поспешил сказать:

– Я не из крутых, Карл. Я нежен, как один из твоих пятидолларовых бифштексов. Но оставь Джека Вильямса в покое.

Это скверный бизнес – прижимать к ногтю репортеров, и я не хочу в нем участвовать.

Тут вошла Марджи, чтобы объявить насчет обеда. А после того как мы поели, я их покинул. Швейцар хотел было вызвать мне такси, но я сказал ему, что хочу побыть на свежем воздухе. Я и до сих пор хороший ходок, прогулки мне не в тягость.

Клуб «Оазис» находится в самом центре даунтауна. Но в воскресенье город казался вымершим. Я отправился по Ферст-стрит в сторону Линкольн-стрит, особенно не думая, куда иду, зная лишь, что в сторону дома. И должен сказать, что меня неприятно поразило, когда я вдруг оказался на том самом месте, которое рассматривал в оптический прицел с шестикратным увеличением каких-то тридцать часов назад. Желтый пожарный гидрант был мне как старый друг: я фокусировал на нем прицел несколько раз. Кровавые пятна на асфальте рядом с ним казались мелодраматическими и нереальными. Но я не мог заставить себя хоть немного пожалеть эту коротышку. В конце концов, он сам напросился на неприятности.

Я пересек улицу и вышел на правую сторону Линкольн-стрит. То окно было все еще приоткрыто; возможно, оставлено в том виде, в каком его нашла полиция для улики. Через два окна слева от него висела вывеска: «Страховое общество „Северная звезда“ – Джи. Эр. Фенвик, агент». Я надеялся, что у малышки хватит ума держать язык за зубами, но не стал бы биться об заклад, что она именно так и поступит.

Заглянув в мастерскую, я убедился, что Хоффи наконец-то ушел. Ружейное ложе к «манлихеру» было закончено. Классная работа! Я уселся и собрал ружье, просто для того, чтобы посмотреть, как все будет выглядеть в сборе. Хоффи мог себе представить изделие в законченном виде, но я должен был все увидеть воочию. Ружье – вещь тонкая, и мы могли по праву гордиться нашей работой. Потом поставил его в угол, а сам поднялся наверх.

Пока я раздевался, на меня посматривала Грейс с эффектно подписанной фотокарточки, стоящей на бюро.

Грейс – тонкая штучка. Я держал ее портрет на виду, чтобы напоминать себе о собственной ошибке и не повторить ее вновь. Наконец, выключив свет, я отправился в постель.

Глава 10

Когда меня разбудил дверной звонок, я на мгновение утратил чувство времени. Не мог сообразить, сколько его прошло с тех пор, как заснул, – минута, час или целая ночь? Затем до меня дошло, что снаружи все еще темно. Я взглянул на часы. Они показывали начало второго. Выходит, я валялся в кровати всего каких-то пару часов. Звонок раздался вновь.

Я зевнул, включил свет, вылез из постели и вставил ноги в шлепанцы. Единственный недостаток моей берлоги состоит в том, что приходится спускаться по лестнице, чтобы открыть входную дверь, и тогда практически оказываешься на улице. Потом огляделся вокруг в поисках халата и вспомнил, что он в чемодане, который все еще стоит нераспакованным после возвращения с Тополиного острова, А когда извлекал халат из чемодана, увидел пистолет Уити «Пи-38». Звонок нетерпеливо надрывался. Пистолет, так кстати попавшийся на глаза, напомнил мне об осторожности. Я заткнул его за пояс пижамы, подпоясал сверху ремнем халата, вышел через гостиную на лестницу, спустился вниз и открыл дверь. За ней стояла Марджи. Уличный свет падал на нее сзади, поэтому я не мог видеть отчетливо, но мне показалось, что она была одета так же, как и в прошлый раз.

Марджи сделала шаг вперед и внезапно оказалась в моих объятиях.

– Пол! – выдохнула она. – Ох, Пол!

Я потрепал ее по плечу через меха и потянулся вниз, чтобы вытащить пушку, так как она начала скользить вниз в пижамные штаны. Сейчас, конечно, выглядело глупым, что я прихватил ее с собой. Потом закрыл и запер дверь на засов.

– Пошли ко мне, – предложил я и проводил ее вверх по лестнице.

В спальне горел свет, но в гостиной было темно. Я отложил пушку в сторону и потянулся к выключателю.

– Ох, не надо, – прошептала она. – Не включай свет, беби. Я выгляжу как...

– Расслабься, Марджи, – посоветовал я и щелкнул выключателем.

Она медленно, как бы нехотя, повернулась лицом ко мне. Постояв так немного, дала мехам шуршащим потоком соскользнуть с плеч на пол, дабы я мог увидеть полную картину. Кроме мехов, на ней было зеленое платье, вечерние туфли и одна сережка. Не знаю, что мне сразу бросилось в глаза – отсутствие чулок или то, что платье было надето на голое тело, – но мысль о драке пришла в голову мгновенно, и лишь потом я начал вникать в детали. Платье было грубо скомкано, облито спиртным и разорвано от лифа до коленей. Он мог добиться почти того же, просто расстегнув «молнию», но, видимо, разорвать платье показалось ему куда более забавным. Четыре небольшие булавки скрепляли порванные края ткани. Пряжки на туфлях были застегнуты, но концы ремешков до конца не заправлены. Рот Марджи распух от удара. Я усмехнулся:

– Запомнила номер грузовика?

– Он... он изнасиловал меня, – прошептала она. – Проклятье, он изнасиловал меня!

Я не мог удержаться от смеха.

– Марджи, бога ради! Это Пол перед тобой, дорогая. Помнишь меня?

Когда она шевельнулась, стало еще виднее, что под загубленным вечерним платьем нет ничего.

Марджи не очень твердо держалась на ногах. Она рывком отшатнулась от меня и неверными шагами направилась в конец комнаты.

– Дай чего-нибудь выпить.

– Обязательно.

Когда я вложил в ее руку бокал, она осыпала меня вопросами:

– Что произошло между вами? Что ты ему сказал? И что такого отвратного было в твоих словах?

– Он что, после моего ухода озверел?

Марджи кивнула. Затем поинтересовалась:

– Кстати, что для тебя значит Джек Вильямс?

– Вильямса тоже сосчитали?

Она опять кивнула:

– Ему не нравится, что ты за него. Это и послужило началом. С него-то он и завелся... вроде бы. Здоровенная обезьяна! Я бы хотела... Ах, дьявольщина!

– Что же произошло?

– Посмотри на меня, – предложила Марджи. – И ты еще спрашиваешь!

– Марджи, – возразил я, – хотелось бы тебе верить, но кого ты пытаешься обдурить? Вспомни канун Нового года! Прошла неделя, прежде чем ты смогла снова видеть вот этим глазом...

– Да, – перебила она меня, – и он чертовски переживал по этому поводу... даже больше, чем я. Разве ты не понимаешь? Тогда он был пьян в стельку, он знал, что причинил мне боль, и... Будь все проклято, беби! Дело не в том, что он сделал сегодня, а в том, как это сделал! Словно я была чем-то таким, что можно швырнуть на кровать, разодрать платье и наслаждаться...

– Наслаждаться, – засмеялся я. – Какое премиленькое слово – «наслаждаться», Марджи. Да ты становишься поэтессой.

– Ты – сволочь, – огрызнулась она, но затем улыбнулась. – О'кей, ну, может быть, я придаю этому слишком большое значение, Но, видишь ли, мне такое совсем не нравится. Я не возражаю, если он проделывает это грубо. Ничего не имею против, пока на мне не остается следов и он платит за мои муки. Но хочу присутствовать там, понимаешь? Хочу, чтобы он сознавал, что это я, а не пустое место. Проклятье, Пол, я люблю этого мужика. Я... я буду всем, что он захочет, всем, в чем он нуждается, но только, черт тебя побери, лучше не говори ему об этом. До тех пор, пока мы с ним вместе, он может делать со мной все, что ему заблагорассудится. Но когда при этом он исключает меня как участницу... – Ее рот задрожал. – Ах, дьявольщина! – вырвалось у нее. – Я должна выпить.

Тут на некоторое время наступила тишина. Думаю, мы оба были немного смущены. Никогда прежде любовь так явно не доминировала в наших разговорах.

Я первым нарушил молчание:

– Где он сейчас?

– Полагаю, все еще у меня. До тех пор, пока не проспится. – Голос Марджи прозвучал глухо, а меня внезапно неприятно поразило, что она лжет. Марджи между тем продолжала: – Он здорово нализался. Я ухитрилась подобрать платье, туфли и выскользнуть, не побеспокоив его. На кухне нашла несколько булавок. Меховая накидка лежала в гостиной. К счастью, ключи от «кадиллака» остались в гараже. У меня ни цента не было на такси, потому что мою сумочку он пинком загнал под кровать...

Я с любопытством смотрел на нее. Марджи нашла стул и устало плюхнулась на него. Измятый кусок блестящей тафты повис между голыми коленками. Все это было рассчитано на публику, догадался я, не желая верить в разыгрываемую сцену. У меня не было сомнений, что Карл грубо с ней обошелся, мне было все равно, остался он в ее квартире или нет, а вот сама Марджи могла бы при желании получить доступ к своему гардеробу и переодеться во что-нибудь более презентабельное. Но она этого не сделала и предпочла появиться передо мной в таком виде. Это проливало свет на ситуацию, заставив меня подумать, что она создана неспроста. Конечно, не следовало упускать из виду, что Марджи порой излишне сгущает краски. Может, и на этот раз ничего другого и не было.

Положив руку ей на голову, я не сильно потянул ее взъерошенные темные кудряшки – так, чтобы она подняла ко мне лицо. Внимательно посмотрел в него с высоты своего роста и ухмыльнулся:

– Марджи, а ты хитрая бестия!

Ее глаза увлажнились, затем она засмеялась:

– Оставь мои кудри в покое, дурень. Я отпустил ее волосы.

– Сдается, ты хочешь остаться здесь. Уступаю тебе спальню. Я джентльмен – переберусь в гостиную.

Она прикончила выпивку, поставила бокал на пол, встала и направилась в спальню. У ее дверей обернулась, и я увидел в ее глазах знакомое мне озорное и не очень-то приятное выражение. Марджи нарочито подняла руку, ухватила лиф платья и потянула его вниз. Булавки не выдержали – и многострадальное вечернее платье распахнулось как створки раковины. Она дала ему упасть к ногам, наклонилась,, чтобы расстегнуть пряжки на туфлях, выпрямилась, вышагнула из них и из одежды, валяющейся на полу, а потом, глядя на меня с улыбкой, сняла оставшуюся сережку и бросила ее мне. Я ее поймал.

– Подумай, чего ты лишаешься, беби, – промурлыкала Марджи.

– Думаю об этом, – ответил я. – Иногда. – Сняв с себя халат, я швырнул его ей. – На случай, если захочешь принести утром молока, – пояснил я. – Доброй ночи, Марджи!

– Пол!

Я оглянулся. Марджи набросила легкий халат себе на плечи и запахнулась.

– Да? – отозвался я.

– Прости, беби. Мне не следовало терзать тебя. Это мерзко.

– Доброй ночи!

Когда дверь спальни закрылась, ухмылка сползла с моего лица. Я взглянул на сережку в руке и вспомнил, что подарил ей эти серьги на Рождество. А она мне тогда вручила тот самый халат, что сейчас на ней. Карл же передал мне «плимут», на котором я и ездил все эти дни. Он любитель крупных подарков. Я же собрал для него из запасов Хоффи двенадцатую модель винчестера, хотя Карл не больно-то ловко управлялся с дробовиком. Впрочем, то же самое можно сказать и о любом другом оружии, однако сам он мнит себя ловкачом по части обращения с пистолетом под горячую руку. Однако время от времени показывается в стрелковом клубе. Винчестер было лучшее, что я мог ему подарить, дабы ему было чем похвалиться перед знатоками.

Карл и Марджи были моей семьей – единственными во всем мире людьми, с которыми я мог держать себя естественно, так как они знали обо мне все. Для них мне не надо было кого-то корчить из себя. Мне не приходилось беспокоиться о том, что они замышляют или как будут вести себя по отношению ко мне, если что-то откроется, раз им и так все было уже известно.

Я прошел в гостиную, набросил простыню на стоящую там кушетку, нашел подушку и спал до дневного света.

Меня разбудил вой полицейской сирены под окнами.

Глава 11

Разумеется, так же гудеть могла пожарная машина, «скорая помощь» или на худой конец подросток с одной из этих сигнальных груш на велосипеде, но почему-то я твердо знал, что это полиция. Поэтому свесил ноги с постели, зевнул, почесал в затылке и вслушался в затихающий на улице звук. По крайней мере, жизнь в эти дни не казалась мне тусклой. И все, что потребовалось сделать, чтобы чуть-чуть поразвлечься, это просто-напросто выстрелить в губернатора.

Вскоре выяснилось, что сирена имеет ко мне прямое отношение. Не успела она умолкнуть, как копы принялись названивать в мою входную дверь. Но на данный момент моим халатом владела Марджи. В чулане с зимней одеждой я нашел тяжелую шерстяную робу и облачился с нее, потом огляделся. Гостиная выглядела сценой, которую только что покинула после своего номера стриптизерша. Я подобрал меха, платье и туфли. Платье все еще выглядело как лопнувший кокон, из которого вылезло огромное насекомое. Длинный разрыв позволил разглядеть внутреннюю конструкцию лифа: швы оказались усилены гибким белым корсетом. А я-то всегда удивлялся, почему платья не расползаются; теперь стало ясно. Открыв дверь спальни, я забросил все эти вещи вовнутрь и плотно закрыл дверь.

Копы все еще терзали дверной звонок. Кто-то кому-то приказывал обойти вокруг дома, что, на мой взгляд, выглядело глупо. Если бы я собирался сбежать, то сделал бы это сразу же, как только заслышал сирену. Я взял «Пи-38» со стола и положил его в шкаф у дальней стены, где держал весь мой личный арсенал. Пистолет попал в отличную компанию: четыре ружья, два дробовика и мои автоматические пистолеты – один 45-го, другой 22-го калибра. Я не слишком волновался из-за новой пушки: если им известно достаточно, чтобы проследить «Пи-38» через меня до Уити, то они уже знают слишком много. И кроме того, молодчики типа Уити редко пользуются оружием, выданным на их имя, а посему не было смысла действовать на манер, какие описывают в детективных романах. Здесь был не тот сюжет, который раскручивается благодаря уликам. Моя жизнь зависела не от них, а от людей и тех сделок, которые они проворачивают. Интересно пронаблюдать, как все это сработает. В любом случае пока мне ничего другого не оставалось. Я спустился по лестнице и открыл дверь.

– Только не так быстро, – взмолился я, когда они начали ломиться вовнутрь. – Что стряслось? Сейчас не самое удачное время, чтобы будить людей.

За старшего у них был детектив-лейтенант по имени Флит, внушительного вида мужик средних лет, с волосами цвета песка и очень холодными бледно-голубыми глазами. Первое, что замечаешь, – это глаза. Да и лицо тоже. У них у всех, после некоторого пребывания в силовых структурах, глаза и лица становятся непроницаемыми. Словно это своего рода профессиональная болезнь. Причем парализация лицевых мышц настолько устойчивая, что, когда они улыбаются или смеются – а время от времени такое случается, – кажется, что приходится с неимоверным усилием взламывать эту застывшую маску изнутри.

Я встречал Флита прежде, когда мы соперничали в стрельбе из пистолетов во время городских соревнований. Для копа он был хорошим стрелком. Сегодня с ним явился кто-то еще в штатском. Третий мужчина затаился за мусорными бачками в узкой аллее между зданиями.

Флит подался назад. Я убрал ногу, которой блокировал дверь, дав ей широко открыться, но сам не освободил прохода.

– Которая машина ваша, мистер Найквист? – спросил Флит.

– Голубой «плимут», вон там. А что?

Флит бросил через плечо тому, кто стоял сзади:

– Проверь!

– Что происходит, лейтенант? – удивился я.

– Я хотел бы побеседовать с вами.

– Прямо тут?

– В даунтауне, – ответил он и добавил: – У меня еще нет ордера, и это не арест.

– О'кей, – согласился я. – Пройдемте наверх, и подождите, пока я оденусь. – Шествуя по лестнице впереди него, я поинтересовался: – Собираетесь ли вы сообщить мне, в чем проблема, или положено, чтобы я ломал голову?

– Вам положено догадаться, – отрезал Флит. Это их излюбленный прием – оказывать давление на подозреваемого, чтобы тот выболтал, пытаясь найти ответ, то, о чем говорить не следует.

– Ох, выходит, я подозреваемый?

– Хм, – промычал он, находясь все еще позади меня. – Где вы были этой ночью, мистер Найквист?

Я постарался не выдать радости. Чего-чего, а о нынешней ночи мне и в голову не приходилось беспокоиться.

– В какое именно время ночи?

– В любое.

Я повернулся к нему – мы уже были в гостиной – и увидел, как его глаза оглядели комнату, не пропуская ничего: ни оружия в шкафу, ни бокала из-под выпивки, которой Марджи оставила на полу рядом со стулом в дальнем углу.

– Ну, домой попал в начале восьмого, – начал я. – Переоделся, взял такси до «Лорлди-апартментс», чтобы посетить подружку. Мы отправились поесть в клуб «Оазис». Домой пришел пешком, оказался здесь где-то между половиной одиннадцатого и одиннадцатью, как мне думается. Ну и тут до сих пор раз я у вас перед глазами. Это вам помогло? Финт покачал головой.

– Не слишком. – Он снова посмотрел на бокал возле стула. Тот стоял в маленькой лужице воды, образовавшейся в результате конденсата, когда кубики льда, находящиеся внутри, растаяли. Я не мог видеть, оставила ли Марджи на стекле след губной помады. Скорее всего, нет, насколько я мог припомнить, – для этого ее на губах оставалось слишком мало. Что же до репутации Марджи, то это меня вообще не волновало. С учетом всего ситуация складывалась презабавная. Поэтому я не видел смысла действовать как джентльмен, когда Флит двинулся к двери спальни. А Марджи, должно быть, этого уже ждала, потому что дверь открылась еще до того, как он успел дойти. Лейтенант остановился. Марджи была одета в мой тонкий халат. Ноги были босыми. Волосы тщательно причесаны – настолько, насколько это позволяла завитая стрижка. С чистым лицом без признаков макияжа она выглядела на диво милой девушкой.

– Это ж надо, – произнесла Марджи, – посетители! Я приготовлю кофе.

Флит смотрел, как она прошла мимо него на кухню. Должно быть, он ее узнал, но по его лицу этого нельзя было сказать.

– Алиби? – поинтересовался Флит, поворачиваясь ко мне.

– Только если ей самой захочется быть моим алиби.

– В какое время она оказалась здесь?

– Боюсь, не смогу припомнить. Марджи крикнула из кухни:

– Я явилась сюда в час ночи, лейтенант. Там, снаружи стоит мой «кадиллак». Должен же хоть кто-нибудь его заметить даже на такой «шикарной» улочке, как эта. Между прочим, чего такого сделал Пол, если не секрет?

– Секрет, дорогуша. Нам положено лишь догадываться об этом. – Я взглянул на Флита. – Вы все еще хотите везти меня в даунтаун? – Он кивнул. – Ну, тогда оденусь.

Когда я, выбритый и одетый, появился на кухне, все три детектива, попивая кофе вместе с Марджи, беседовали о бейсболе, хотя умы двух более молодых, нежели Флит, мужчин занимал отнюдь не спорт. Мой летний халат на Марджи выглядел еще более тонким, чем обычно на мне. Она вручила мне чашку дымящегося кофе. Я выпил ее до дна. Полицейские силы встали и двинулись к двери. Я взглянул на Марджи. С босыми ногами она казалась совсем девочкой.

– Спасибо, – произнес я вполголоса. – Когда узнаю, что к чему, дам тебе знать.

– Это всех нас касается, беби, – усмехнулась она.

– Не высовывай шею слишком далеко. Из-за меня не стоит, – предупредил я. – Хочешь, я позабочусь о том, если, конечно, смогу, чтобы тебе доставили одежду?

– Нет, – отозвалась она. – Я позвоню Сади и заставлю ее привести мне все нужное на такси. Она приходит к девяти. – Марджи положила ладонь на мою руку. – Следи за каждым своим шагом, беби. Это может выйти боком. Не доверяй никому. Даже мне.

– А я тебе никогда и не доверял, Марджи. – Смех у меня получился невеселым.

Она подставила мне лицо для поцелуя, и я поцеловал ее. Губы у нее были холодными. Должно быть, когда-то Марджи была славной девчонкой. Есть люди, которых приходится относить в особую категорию. Это те, кого вы встречаете слишком поздно. Я похлопал ее по соответствующему месту и присоединился к копам, поджидающим меня у двери.

Штаб-квартира полиции находилась в старом, грязном кирпичном здании, примыкающем к помещению суда. Мы подрулили к боковому входу. Флит вышел со мной, а остальных двоих отослал с машиной. Мы поднялись по ступеням и проследовали в холл. Здесь все еще держали медные плевательницы. Крупные мужчины в нарукавниках разносили бумажные стаканчики с кофе. Лифт имел раздвижные двери снаружи и что-то типа медной решетки внутри, сооруженной по тому же самому принципу, что и те, которые устанавливают, чтобы удержать любимое чадо от падения вниз. Решетка с треском закрылась, и лифтер глянул на Флита.

– Вниз! – распорядился тот.

Я не сказал ничего. Не стану хвалиться, что хорошо знаком с полицейским участком, но не думаю, что бюро детективов находится в самом подвале. Однако казалось маловероятным, что лейтенант заблудился. Я вытащил трубку и набил ее табаком. Он предложил мне спички.

– Благодарю, – откликнулся я.

– Все еще ломаете голову? – осведомился он.

– Нет, – ответил я, – просто жду. Скоро вы сами все мне выложите. Считайте, что я готовлюсь.

Лифт остановился. Мы прошли вправо, где две тяжелые двери блокировали холл. Они были похожи на те, что делаются из металла и особо прочного стекла и предназначаются для установки в противопожарных целях, чтобы не дать огню распространиться в другие части здания. Даже если бы название этого места не было написано на стекле, я узнал бы его по запаху, который ударил мне в ноздри, едва мы вошли. Я вынул трубку изо рта и спрятал се обратно в карман. Неприлично курить в этом месте. Кроме того, табак мог вобрать в себя этот въедливый душок; Впрочем, запашок несколько отличался от того, что присутствует в больницах.

– Вон туда, – сообщил Флит.

Мы прошли в другое помещение. Все вокруг было белым и стерильным, кроме стола в углу и небольшой кучки чьих-то личных вещей, лежащих на нем. У стены стояли две каталки. Одна была пустой. То, что лежало на другой, было покрыто простыней. Я подошел к каталке вместе с Флитом. Он осторожно отвернул простыню.

Мне стыдно за мою первую реакцию, но я испытал чувство радости от облегчения, хотя понятно, что это не было должным отношением к увиденному. Передо мной было дряблое, с посеревшими губами лицо. Один глаз был открыт. Могли бы приличия ради закрыть оба.

– Узнаете ее?

– Да, – ответил я и постоял некоторое время в молчании, пока что-то внутри меня менялось, хотя и непонятно, с чего это вдруг?

Эта девушка ничего для меня не значила. И вот на тебе! Нечего выяснять, по ком звонят колокола. Они, как известно, звонят по тебе. Виват, старик Хемингуэй!

– Ее имя Дженни, – сообщил я. – Остальное никогда не пытался узнать.

– Вы провели с ней уик-энд?

– Да.

– В какое время видели ее последний раз?

– Около половины седьмого прошлым вечером. Я довез ее до дому и там высадил.

– И отправились к себе, затем поехали, чтобы приятно провести время с другой девушкой? Вы везде поспеваете, мистер Найквист. – Во всем этом ничего не было такого, что требовало ответа, и я промолчал. Флит продолжил: – Вам известна причина, по которой ее могли убить?

– Она убита?

Вместо ответа, он откинул простыню вбок. Казалось бы, с чего дергаться, но я вздрогнул, как от боли, хотя в войну видел и похуже. Это напомнило мне раздавленных зверюшек, которых замечаешь на любом скоростном шоссе с оживленным движением.

– С меня хватит, – не выдержал я. Казалось нечестным по отношению к погибшей рассматривать ее. В жизни она была симпатичной девушкой. – Накройте ее, прошу вас. Я готов признаться. Только закройте ее.

Флит вернул простыню на прежнее место.

– Ее оглушили, положили на улицу и переехали машиной, – сообщил он.

– Моей машиной?

– А вы что, не знаете?

– Нет, – заверил я. – Машина там же, где я оставил ее прошлой ночью. Она стояла там и когда я вернулся. Утром тоже. Я, правда, не смотрел на спидометр, поэтому не смогу сказать, сколько там накрутило.

– Это был не ваш автомобиль. Разве только вы его вымыли, но для этого на нем слишком много грязи и пыли.

– Первый веский довод в пользу того, чтобы держать машину немытой, – отреагировал я.

– А у вас есть алиби, – сообщил Флит. – Думаю, это снимает с вас подозрение.

– А я что, находился под подозрением?

– Вы с ней ссорились в воскресенье?

– Нет.

– В моем отчете значится, что она выплеснула на вас пиво. Вы выпивали с ней и другим мужчиной на пирсе Смитти, что на Тополином острове. Кто был тот, другой?

– Джек Вильямс, репортер из «Курьера». Выплеснутое пиво предназначалось ему, – объяснил я. – Хотя это и нелегко доказать, но могу вас заверить – целилась она именно в него, хотя точные подачи – не самое сильное ее место. – Чего ради я должен был выгораживать Джека Вильямса?

– Девушки, которые жили с ней, сказали, что ей кто-то позвонил. Сначала она фыркала на него, но затем смягчилась. Девушки подумали, что позвонивший ей мужчина за что-то извиняется, пытаясь загладить ссору. Они решили, что это тот самый мужчина, с которым она провела уик-энд. Потом Дженни согласилась с ним где-то встретиться. В каком точно месте, ее соседки не уловили. Оделась и ушла. Было около десяти тридцати. Врач сказал, что она была убита около трех часов ночи. Ну а оглушили ее еще до того. На ней синяки, которые успели приобрести окраску еще до смерти. Патрульный нашел тело в аллее на восточной стороне в четыре часа тридцать пять минут. Ну а теперь давайте поднимемся наверх, напишете ваши показания и можете быть свободны.

Когда я попал домой, там было пусто. Марджи не оставила никаких следов своего пребывания, кроме высокого бокала, по-прежнему стоящего в лужице возле стула в гостиной, влажного полотенца в ванной и нескольких грязных тарелок на кухне. Я загрузил кусочки хлеба в тостер, развел огонь под остатками кофе и поставил воду, чтобы сварить яйца.

«Бесполезно названивать Марджи», – подумал я. Она знала, что должно произойти нечто такое. Знала, что мне понадобится алиби, и обеспечила его. Если стану ее расспрашивать, она начнет лгать или скажет правду, а о том, какова будет эта правда, я догадывался и сам. Пожалуй, лучше пощадить Марджи. Я и так у нее в долгу.

Глава 12

Хоффи был в мастерской, когда я спустился вниз. На верстаке лежал слоистый кусок дерева, а он, покуривая трубку, его разглядывал. Так Густав мог просидеть весь день, любуясь заготовкой, подобно резчику алмазов, изучающему важный камень. А поскольку на деревянной болванке граней кот наплакал, чтобы их мучительно рассчитывать, представшее моим глазам зрелище не произвело на меня должного впечатления. И я бесцеремонно заявил:

– Нет никакой спешки с этим мушкетом для завала быков. Почему бы тебе, Хоффи, сначала не закончить винтовку для мистера Вэнса и снять ее с нашей шеи?

– А почему бы тебе, друг мой, не заняться своей работой и не дать мне спокойно делать мою?

Это просто означало, что он только что закончил легкое ружейное ложе для спортивной мелкашки и сейчас хотел заняться массивным деревом для тяжелого ружья. Хоффи вволю потрудился над ореховой древесиной и теперь не прочь был поработать над слоенкой, хотя обычно на этот материал фыркал и величал его не иначе как «фанерой». Как я уже говорил, Густав был художником в своем деле.

Увидев, что я взял из козел законченное ружье, Хоффи проворчал:

– Если бы ты встал пораньше, то мог бы отлично пострелять. А сейчас поднялся ветер.

– Со скоростью меньше девяти миль в час, – пренебрежительно отозвался я. – Поразить цель на расстоянии в сотню ярдов для этой малышки – сущие пустяки.

– Только не давай ей раскаляться. И полегче со своими отвертками.

– Почему бы тебе не заняться своей работой, Хоффи, и дать мне спокойно делать мою?

Он издал внутриутробное урчание, которое, по его мнению, означало смешок.

– Это хорошая игрушка, Пол. Позволь мне взглянуть на нее. Я вложил ружье в его руки и увидел, как этот уродливый, заросший щетиной толстяк любовно провел заскорузлыми пальцами по изящному дереву. Увиденное вызвало у меня странное чувство. Хоффи, возможно, был брюзгой, с которым трудно ладить, но отнюдь не шестеркой в моем понимании, и это делало его редким, бесценным человеком. В отличие от большинства людей, с которыми я сталкивался последнее время, Густав не рвался добиться того, чего хотел, любой ценой. У него был свой кодекс поведения, определенные стандарты и даже путеводная звезда. Я знал: никакая наличка – будь то хоть миллион долларов – не отлучат его от работы. Он скорее откажется от денег, чем бросит заниматься любимым делом. Между тем Хоффи взял тряпочку и вытер воображаемые отпечатки пальцев с отливающего голубизной ствола.

– Игрушка, а не ружье, – заключил он. – Впору женщине, которая ходит в меховом манто. Хоть включай в каталог женских аксессуаров. Вот оно. Забирай. У меня есть работа, которой надо заниматься. Должен же кто-то зарабатывать деньги в этом месте.

«Кэпитал-Сити-Род» и Стрелковый клуб находятся на Вестерн-бульваре в четырех милях по прямой от нашей мастерской, то есть у нас под рукой. Именно по этой причине вышеупомянутые заведения и расположены здесь, хотя большинство их членов и не подозревают об этом. Типичная, в духе Гандермэна, операция. Однажды мне случилось обмолвиться, что мы с Хоффи испытываем трудности в поисках места для испытательных стрельб. Арсенал Национальной гвардии располагал закрытым тиром, но там вряд ли согласились бы нас принять с пристрелкой крупнокалиберных ружей. Мы заключили сделку с одним фермером, но его соседи начали выказывать недовольство. Выслушав меня, Карл заявил мне, чтобы я перестал ломать над этим голову.

Двумя неделями позже «Кэпитал-Сити-Род» и Стрелковый клуб возникли из небытия. Список членов – по пятьдесят баксов с носа – выглядел как перечень местных политиканов, включая сюда и тех, кто проворачивал сколько-нибудь крупный бизнес в городе и даже в штате. Я никогда так и не узнал, на каких условиях Карл арендовал землю и у кого, но вся строительная техника, которая ровняет землю и воздвигает двадцатифутовые насыпи, в один прекрасный день хлынула на наши головы со строящегося поблизости участка высокоскоростного шоссе. Самосвалы заезжали и выгружали шлакоблоки для зданий клуба и тира для стрельб по летающим мишеням. Потом появились и строители – они собрали блоки вместе и исчезли.

Все это заняло не больше месяца. К большому удивлению Карла, затея оказалась высокоприбыльной и приобрела популярность. Приверженцы стрельб по летающим мишеням начали устраивать хорошо посещаемые сборища, а этим летом даже выступили в качестве устроителей соревнования для всего штата. Тут же начали регулярно проводиться состязания по стрельбе из пистолетов для полицейских команд, различных резервистов и продавцов всех магазинов города по продаже спортивных товаров. В преддверии охотничьего сезона мы открыли тир для начинающих и желающих пристрелять свои ружья, а заодно прослушать курс о мерах безопасности во время пребывания в лесах. Я вошел в контакт с некоторыми заправилами из подростковых организаций, и мы открыли стрелковый кружок скаутов, который уверенно набирал силу. А под шумок Найквист и Хоффмайер поимели для своих нужд отличный тир для стрельб на сто ярдов. Так что теперь нам грех было жаловаться и пенять на судьбу.

Дул легкий юго-восточный бриз, и ярко светило солнце. Я выложил на стол привезенную амуницию и отправился устанавливать мишени. А когда шел обратно, заметил возле «плимута» машину с «конвертируемым верхом», который, однако, никогда не конвертируется, весьма вольно выкрашенную в зеленые тона с хромовой окантовкой. Я далек от идеи, что Вильямс выбрал этот цвет для пущего контраста со своими волосами, но такая мысль поневоле пришла мне в голову. Иногда можно, как это ни странно, сделать некоторые выводы о людях, глядя на машины, которые они для себя выбирают.

Когда я подошел, он стоял возле стойки, рассматривая ружье, и по-прежнему выглядел этаким рыжеволосым парнем с фермы в очках, заказанных по почте. Я вспомнил его танцующим с Дженни на пирсе Смитти. Джек настороженно изучал ружье, как человек, столкнувшийся с гремучей змеей. Можно было сразу догадаться, что в оружии он ни черта не понимает.

Я обратился к нему:

– Привет, Джек! Ну, как колонка в газете? Он лишь пожал плечами:

– Какое прёмиленькое ружье. Какого же калибра?

– Его называют двадцать пятым «саупером». Все эти блатные заряды имеют надуманные имена: «саупер», «хеллдайвер», «васп»...

– Блатные?

– Сленг, – пояснил я, – для патронов приватного изготовления в отличие от зарядов массового производства. Эту вот делают из гильзы 308-го, сужая шейку до 25-го калибра. А 308-й – это всего лишь новый экспериментальный армейский патрон Т-65. Теперь ты знаешь намного больше, чем до того, как спросил.

Джек Вильямс усмехнулся. Не могу не отдать ему должное за усилие, потребовавшееся для этого, но исполнение было ужасным. По всему было видно, что его гнетут тяжкие мысли. Ну, так или иначе, это скоро вырвется наружу, а пока я продолжил говорить, устанавливая на винтовке оптический прицел, который достал из картонной коробки:

– Заказчик захотел легкую винтовку для жены. А эта едва ли не самая легкая среди винтовок центрального боя, какую только можно достать, – семь фунтов веса с оптическим прицелом. Ствол – двадцать дюймов от «тьютаса» на затворе маузера с цевьем и прикладом в стиле «манлихера». – Я оттянул затвор, чтобы проверить ствол. Он был чист. Тогда передернул затвор, устроил упор из мешка с песком, уселся на скамье и установил ружье в позицию. Затем отсчитал из коробки пять зарядов, один из них вставил в винтовку и продолжил: – Прицел «смит» с четырехкратным увеличением на регулируемом штативе опять же от «смита». Здесь нет прицельной мушки, так как леди не умеет ею пользоваться. А теперь заткни уши. Тихой эту винтовку не назовешь.

Мишень четко и ясно обозначилась в прицеле. Стрельба должна была вестись по мишени, имеющей черный прямоугольник для прицеливания вместо обычного круглого глазка. Такой прямоугольник дает возможность более точно навести перекрестия прицела. Ружье громыхнуло и дернулось. Короткий ствол несколько уменьшал отдачу. Я открыл затвор, извлек стреляную гильзу, отложил ее в сторону и потянулся за другим зарядом.

– Мы экономим, конечно, на зарядах, – признался я. – Будь это стендовое ружье, я бы разогрел его двумя или тремя выстрелами перед зачетным. Однако немного рискованно разогревать ружье в полевых условиях, прежде чем всадить пулю в атакующего гризли, поэтому мы пристреливаем наши охотничьи ружья в холодную так, как они и будут использоваться.

Я выстрелил снова. День выдался хорошим, и я мог видеть попадания через мой прицел, не прибегая к помощи большого стационарного увеличителя, установленного на столе рядом со мной. Жестом я указал Джеку на этот прибор:

– Взгляни, если хочешь. Только сфокусируй объектив. Он прочистил горло и, казалось, совсем собрался поведать о том, что так тяготило его, но, видимо, передумал и скорчился за увеличителем. Две дырки от пуль расположились на расстоянии полдюйма друг от друга, но, как и на большинство дилетантов, на Джека это не произвело никакого впечатления. Одно попадание точно в «яблочко» заставило бы их хлопать меня по спине и награждать восторженными криками, тогда как кучность попадания десяти выстрелов, которую можно накрыть монеткой в десять центов, оставило бы безучастными, будь это ближе к углу мишени. Видимо, до них никак не доходит, что разброс групповой стрельбы – важнейший критерий, как оружия, так и мастерства стрелка. Раз уж вы можете всадить все ваши пули в одну и ту же дырку, то уж точно сможете поместить эту дыру там, где пожелаете, – например, в десятку. Именно для этого и производят пристрелку.

– Ты стреляешь в этот черный квадрат? – поинтересовался Джек. – Вроде бы чуть выше, не так ли?

– Так и должно быть чуть выше, – объяснил я. – Три дюйма при стрельбе на сто ярдов. Это составит три с половиной дюйма выше при ста пятидесяти ярдах, и так далее. Словом, при стрельбе на четыреста ярдов поправка составит около четырех дюймов. Поскольку леди вряд ли сумеет правильно соблюсти все эти допуски, особенно если запыхается при подъеме или спуске с горы, то это означает, что она может стрелять без коррекции прицела на расстояние до трехсот ярдов. Три или четыре дюйма, так или иначе, не сыграют существенной роли, если она будет целиться в горного козла, промах ей не грозит.

Я выстрелил снова и затем еще дважды через определенные интервалы. Я никогда не доверяю хорошим результатам от трех выстрелов – они могут быть счастливой случайностью. Даже пять выстрелов – еще не вполне надежный индикатор поведения ружья, но для легкой винтовки этого может быть достаточно, если соблюдать определенные условия. Я встал и пошел к мишени. Джек отправился со мной. Приложив карманную рулетку к разбросу дырок по группе, я получил дюйм с четвертью – не слишком эффектно, но для легкой винтовки сойдет. Центр группы находился ниже того, что я хотел, на полдюйма. Я вернулся к столу, взял гаечный ключ и поднял угол прицеливания на две риски. Затем уселся, вынул трубку и перочинный нож.

– Ну, сейчас ей надо остыть, – провозгласил я, очищая чашечку трубки. – Легкий ствол типа этого выкидывает штучки похлеще, чем сам черт, когда сильно нагревается. Что тебя гложет, Джек?

– Это ты убил ее? – спросил он. – Ты убил Дженни? Я посмотрел на него в упор.

– Нет, – ответил я. – Это ты ее убил.

Глава 13

Сначала на его лице отразился испуг, затем он показался мне шокированным и, наконец, рассердился. Я быстро поднял руку, едва Джек собрался заговорить.

– Погоди минуту. Допустим, ты подвел ее к краю платформы и столкнул на рельсы под Южный экспресс – стал бы ты винить поезд? Если бы ты затолкал ее в клетку ко льву-людоеду, которого сам же сначала привел в ярость, то была бы тут вина уступившего своим естественным инстинктам? Мне тошно от того, как ты ставишь вещи с ног на голову. Почему ты не оставил малышку в покое?

Он опешил:

– Ну, это великолепный образчик софистики, должен заметить. Итак, теперь убийство – естественный инстинкт?

– Ответь мне, когда оно им не было?

– Ну, сильно сомневаюсь, что присяжные примут во внимание аргумент подобного рода!

– А кто тут говорит о присяжных? – поинтересовался я. – В любом случае, раз ты таращишь на меня глаза, иначе как дураком тебя не назовешь. Я не лев и не экспресс, и я ее не убивал. Это ты убил ее своими вопросами и телефонными звонками... Ладно, ладно! Конечно, не ты ударил ее по голове, а потом переехал машиной. Это сделал кто-то еще. Но если бы ты оставил ее в покое, она была бы жива. Все сказанное делает тебя ответственным за убийство наравне с остальными. Во всяком случае, морально, если не физически. Ведь это ты был тем самым, кто вчера вечером ей звонил?

– Да, но...

– Перо могущественнее, чем меч, – перебил я его, – то же самое относится и к телефону. Ты лишний раз доказал это. – Я зажег трубку и отвернулся от него, чтобы убрать в коробку стреляные гильзы.

– Если не ты лично ее убил, – упорствовал Джек, – то заставил кого-то убить Дженни. Что ты наговорил Гандермэну о прошлой ночи? И почему любовница Гандермэна обеспечила тебе алиби? Откуда ей было знать, что ты будешь в нем нуждаться?

– А чего ради мне было ее убивать? – спросил я.

– Ну, чтобы не дать ей проговориться мне, конечно.

– Джек, боюсь, у тебя развивается мания величия, – подковырнул я его. – Какого черта, спрашивается, мне бояться того, что она тебе скажет? И какое мне до этого дело?

– Все зависело от того, что ей пришлось бы мне открыть, не так ли? – В его голосе прозвучала издевка.

– Могу заверить тебя, что ничего из того, что ей пришлось бы выложить тебе, не могло бы заставить меня убить Дженни. Абсолютно ничего. – Я достал пять свежих зарядов из коробки и внимательно осмотрел пульки на предмет трещинок – иногда такие встречаются, особенно на самом кончике.

– Возможно, я и поверил бы тебе, – возразил Джек, – если бы не тот факт, что ты уже совершил одно убийство, чтобы замести следы. Ты же не думаешь, что меня одурачила полицейская история об оружейной перестрелке в Вадеворф-Билдинг? У нас есть способы узнавать то, что происходит на самом деле. Сэмюэль Бэнкс не был убит ни из какого полицейского револьвера, он был почти разорван пулей из тяжелого оружия, выпущенной чуть ли не в упор. Почему ты убил его, Найквист? Был ли он там, чтобы удостовериться в качестве твоей работы? Угрожал ли тебе, когда ты отказался выстрелить снова, из-за того, что подвели нервишки? Или ты просто убрал лишнего свидетеля?

– Сэмюэль Бэнкс, – недоуменно повторил я. – Сэмюэль Бэнкс?

– Он лучше известен как Уити.

– О... – протянул я. – Эта дешевка. – Я скорчил гримасу. – Джек, да ты знаешь про меня больше, чем я сам. Значит, по твоему разумению, на мне два убийства и я близок к тому, чтобы расколоться. И как же Дженни вписывается в эту общую картину?

– Ну, ты, по-видимому, приобрел привычку использовать женщин для алиби, – съехидничал он.

– А затем пускать их в расход? – пробурчал я. – Бедняжка Марджи. Ты бы лучше предупредил ее, что она долго не протянет на этом свете.

– Дженни не была в большом восторге, – продолжал он гнуть свою линию, – от того, как ты с ней обращался. Она сделала несколько намеков. Я начал проводить небольшое расследование. Все смахивает на то, что вроде бы было двое очень похожих мужчин. Один прикатил на Тополиный остров с девушкой. Другой почти десятью часами позже прибыл автобусом. Первый мужчина быстро упорхнул на самолете, создав впечатление, что второй мужчина – так уж вышло, что тот оказался классным стрелком, – якобы провел на Тополином острове всю вторую половину дня, когда стреляли в губернатора Мэйни.

Я ухмыльнулся:

– Джек, тебе надо писать фантастику. Весь этот бред звучит как старый треп о братьях-близнецах из Австралии. Два идентичных типа...

– А им и не надо было быть похожими как две капли воды. Просто одинаковые габариты и цвет волос. Любой, с контактами Карла Гандермэна, легко мог подобрать подходящего кандидата на роль такого двойника.

– Обожди минуту. – Я сделал вид, что удивился. – Теперь ты еще приплел сюда и Карла. Он-то с какого боку припека?

– Ну, твоя дружба с Гандермэном не столь большой секрет. Даже если бы у тебя были личные причины желать смерти губернатору Мэйни, вряд ли ты имел бы такие возможности создать себе крышу, какие были задействованы на самом деле, чтобы тебя прикрыть.

Я осторожно установил пять патронов на попа в ряд, как солдат по стойке «смирно», и посмотрел на Джека:

– В твоих аргументах есть один изъян. Услышать такое от кого-нибудь другого было бы нормально, но только не от репортера «Курьера». Дьявольщина, разве не ваша газетенка годами блеяла, что антикриминальный крестовый поход, объявленный Мэйни, это всего лишь фасад, за которым скрывается его доподлинная связь со всеми проходимцами и рэкетирами штата, и в особенности с Карлом Гандермэном? А сейчас вы считаете Гандермэна чуть ли не организатором убийства Мэйни. Я правильно тебя понял?

– Ворам, как известно, случается ссориться – такое и прежде бывало, – не сдавался он. – Возможно, Мэйни решил полирнуть свое досье, прежде чем сунуться в национальную политику. А может, запланировал большую кампанию чистки как последний акт своего пребывания на губернаторском посту. Гандермэн пронюхал, попахивает двойной игрой...

– О'кей, – засмеялся я. – О'кей, поэтому Карл нанял Найквиста вырубить Мэйни. Но на меня напала медвежья болезнь, и я промахнулся. Уити поднял хай по этому поводу, и тогда я вырубил Уити. Дженни слишком много болтала, а посему позаботился и о ней. Это и дало тебе напасть на след, не так ли, Джек? А сам-то ты не испытываешь нервной дрожи? Вот здесь ружье под рукой, к нему заряды и прочее. Да и местечко самое подходящее, где грохот выстрелов дело обычное... И что же мне мешает?..

Его взгляд стал задумчивым.

– Мне сейчас кое-что пришло на ум, – сообщил он. – А что, если ты не промахнулся?

– Развей идею поглубже, – отозвался я. – В ее нынешней форме мне не за что ухватиться.

– А что, если ты не промазал? – повторил он. – Что, если случилось именно то, что и должно было случиться? Это объяснило бы все. Есть ли лучший способ для Мэйни обелить себя, чем стать жертвой неудавшейся попытки убийства?.. – Мой смех заставил Джека оборвать фразу. – Ну, такая возможность не исключается, – угрюмо договорил он.

– Нет, – отрезал я, давясь от смеха. – Даже как возможность не проходит. Первое. Ты можешь себе представить такое, чтобы Мэйни позволил себе схлопотать пулю – не важно куда – даже ради своей политической карьеры? Он амбициозен, но не до такой степени. Второе. Если бы я собирался подстрелить его для вида – допустим, выбор для этого и впрямь пал на меня, – то использовал бы тупоносую пулю вместо чего-нибудь такого, что проделало бы чистую, аккуратную дырочку. Третье. – Я не мог бы гарантировать, что попаду в руку человека с расстояния четырехсот ярдов. Думаю, и никто в мире не мог бы пойти на такой трюк. Попасть в человека – да! В руку – нет! – Я проверил дуло ружья. Оно было все еще теплое. Затем проникновенно произнес: – Джек, на твоем месте я дал бы отбой. Ты уже стал причиной гибели одной девушки лишь потому, что сунул свой нос. Почему бы тебе не взять тайм-аут? Уверен, лет эдак через сто ты удивишься тому, как все выглядит на самом деле. – Вильямс молчал. Тогда я принялся увещевать его дальше: – Ты получил задание, которое надо выполнить, но полагаю, прежде ты должен взвесить все возможности. Я не обижаюсь, что ты подозреваешь меня. Догадываюсь, что это своего рода интеллектуальный тест. Ты просто обязан подозревать всех и каждого. Но мне хотелось бы поговорить с тобой напрямую, Джек. Мы знаем друг друга вот уже целых два года. Ты пил мое спиртное, я – твое. К настоящему моменту у тебя должно было сложиться обо мне вполне определенное мнение. Можешь ли ты – только отвечай честно! – положа руку на сердце, сказать, что я произвожу на тебя впечатление этакого малого, который способен убить невооруженного и ничего не подозревающего человека? Или составить компанию тем, кто ударил девушку монтировкой по голове, а затем переехал колесами автомобиля?

Это был старый мужской прием – перевести все на личные рельсы. Трюк грязный, и, полагаю, я заслужил, что он не сработал. Джек сначала прищурился, затем посмотрел мне прямо в глаза.

– Два дня назад, – заявил он, – я ответил бы решительным «нет». И даже прошлой ночью сказал бы «нет». Но сегодня утром, когда услышал, что Дженни убита... – Голос Джека сорвался.

Наконец я его поймал! Он был здесь не ради газеты, не ради правды, не в интересах общества, не для блага потомков и не для увековечивания своего имени в анналах прессы. Он явился сюда ради самого себя – Джека Вильямса, который сейчас кипел от бешенства. Эта недалекая, вздорная девушка, сущая пигалица, каким-то образом сумела задеть его самую чувствительную струну. Он славно проводил с ней время, пока она не плеснула ему в лицо пивом за то, что он оказался репортером. Дженни пришлась ему в самый раз, Джек увидел в ней то, чего ему не хватало долгое время, а может, и всю жизнь. Ну, у меня не было никакого права смеяться над ним. Это случалось и с другими людьми. Было и со мной.

– Я доберусь до того, кто это сделал, – пообещал Вильямс. – Не важно, кто он, но я до него доберусь!

Я смотрел, как он отъезжал на своей фантастической тачке. Ружье уже достаточно остыло. Вставив патрон в патронник, я занялся своим делом.

Глава 14

Джим Хайнс, подросток, нанятый нами на работу несколько недель назад, удерживал форт в одиночку, когда я вернулся в мастерскую. Он был занят тем, что прилаживал спусковую пружину к кольту одноразового действия, то есть без барабана, с перезарядкой после каждого выстрела. По моему мнению, роль этой пушки в истории сильно преувеличена. Подозреваю, куда больше ковбоев и индейцев сломали себе шеи при падении с лошадей, чем пали от этого старого сорок пятого. Тем не менее, сейчас, когда эта модель снята с производства, всякий, кто владеет ею, находится под воздействием иллюзии, что обладает уникальным сокровищем. Поэтому мы продолжаем латать эти чертовы штуковины всякий раз, когда они ломаются, что происходит с удручающей регулярностью. Я положил мою ношу на верстак и подозвал Джима. Подойди я к нему сам, он воспринял бы это так, будто с ним нянчатся, и страшно разозлился бы. Единственное, чего с избытком хватало в нашей мастерской, – так это темперамента.

Джим подобрал костыли и заковылял ко мне через всю мастерскую. Полиомиелит поразил его в возрасте десяти лет или около того. Но несмотря на физический недуг, парень был для нас настоящей находкой. Осторожный работник, влюбленный в оружие, он мог стрелять как машина с любого положения, которое ему позволял принять его дефект. Джим даже научился стрелять стоя, хотя, конечно, из-за костылей и речи быть не могло об его участии в официальных состязаниях из такого положения. Зато из положения лежа и сидя он мог потягаться с лучшими, о чем свидетельствовали его призы и медали.

– Где Хоффи? – поинтересовался я.

– Вышел за пивом, – ответил Джек и ухмыльнулся, указав рукой на слоистую деревянную болванку, все еще лежащую нетронутой на верстаке. – Видимо, устал таращиться на нее. То ли никак не может представить себе, как она должна выглядеть, то ли еще что-то. Он чокнутый, что ли?

– Да, – ответил я, не желая вдаваться в подробности. Это место просто кишело чокнутыми. При более пристальном рассмотрении бизнес с оружием был для нас не чем иным, как формой психологической компенсации. Просто горстка шизофреников нашла выход своим агрессивным импульсам в фабрикации орудий смерти. Меня так и тянуло пофилософствовать на эту тему. Бог его знает, куда мы придем? Но сдержался и, вытащив винтовку 25-го калибра из чехла, попросил Джима:

– Смажь ее как следует, эта детка готова к отправке, упакуй ее и сообщи на железную дорогу, чтобы забрали. Прежде чем запечатать посылку, убедись, что положил ключ Аллена для оптического прицела. Адрес в папке, О'кей?

– Хорошо, мистер Найквист. Как насчет зарядов?

– Здесь патронов на сотню выстрелов. В каждом по сто семнадцать гран свинца. Пошли их отдельно. Можешь подклеить к ним эту мишень. – Я записал дату отгрузки на мишени, поставил штамп «проверено» и черканул свои инициалы под штампом. – В мое отсутствие было что-нибудь, о чем мне следует знать?

– Какой-то мужчина принес семидесятую модель «хорнета». Хочет рассверлить ее под «Ремингтон-222».

– Не желаешь попробовать свои силы?

– Здорово! – Джим не пытался скрыть охватившей его радости. Это была самая крупная работа из тех, что ему доверяли до сих пор.

– О'кей. Ну а я собираюсь прошвырнуться за угол перекусить. Если явится Хоффи, передай ему мои слова: пусть кончает рассматривать и начинает стругать.

Только в ресторане, когда прохлада кондиционеров обдала мою взмокшую от пота рубашку, я сообразил, что день выдался жарким. Какое-то время ушло на то, чтобы обсохнуть и почувствовать себя комфортабельно в искусственном климате. Я не уделял особого внимания пище: еда здесь всегда была такой, что гурману лучше не пробовать. Когда же снова выбрался на улицу, зной и свет ударили мне прямо в лицо.

Я направился обратно в мастерскую. Внезапно по бокам от меня выросло по типу, которые пошли в ногу со мной.

– Шеф желает тебя видеть, – сообщил один из них. Оба были шестерки. Их лица показались мне знакомыми, но как-то смутно: видеть-то я их видел, но для меня все они были шестерки, и я никогда не утруждал себя запоминанием их имен. Несмотря на жару, на них были пиджаки.

– О'кей, – согласился, – только позвольте мне на минуту заглянуть в мастерскую...

– Обойдешься, – рявкнул тип справа. Я продолжал шествовать между ними. Мастерская была уже близко.

– Что за спешка? – резонно поинтересовался я. – Мне надо сказать парню, который там...

– Напишешь ему письмо, – оборвал меня тип слева и схватил за руку.

Я вывернулся, и его собственное усилие стоило ему потери равновесия. Сделав шаг вперед, я ухватил моего конвоира за лацканы пиджака и спустил ему пиджак до самых локтей, блокировав этим руки. Одновременно развернул его на сто восемьдесят градусов. Разворот придал бедолаге кинетическую энергию. Я еще добавил свою, пихнув его в объятия шестерки номер два, и они оба повалились на асфальт. А я тем временем оказался в мастерской.

Прямо за дверью у нас находилась ружейная пирамида – своего рода витрина. Я сграбастал с козел гордость нашей коллекции – самого что ни на есть убойного вида ружье огромных размеров с наружным курком и двумя стволами. Насколько мне известно, найти к нему патроны просто невозможно, но огромные курки выглядели страшнее дьявола, когда с грозным щелчком я взвел их и шагнул обратно в дверной проем. Ружье было подлинным антиквариатом, со стволами из дамасской стали, сделанными в те дни, когда их еще не отливали. Тогда наматывали стальные полосы по спирали на стержень, а затем паяли швы, чтобы вышла труба. В результате ствол получался настолько прочным, что выдерживал взрыв допотопного черного дымного пороха. Правда, современными зарядами я не согласился бы стрельнуть из этого ружья даже за миллион долларов.

Разумеется, шестеркам на тротуаре это было неведомо. Увидав зияющие дыры дула и огромные взведенные курки, они так и замерли на месте. Потом один из них, у которого пиджак все еще висел должным образом на локтях, выкинул вперед ладонь, как бы защищаясь.

Я спокойно проговорил:

– Передай шефу: если я так ему нужен, пусть сам позвонит и попросит меня прийти. Может быть, и приду, если не буду слишком занят.

Они стряхнули с себя пыль и отбыли восвояси. Я вернул антиквариат на место и быстро оглянулся на звук. Это Джим Хайнс вынул патрон из патронника «супера» 25-го калибра, который он готовил к отправке. Паренек, взглянув на меня, ухмыльнулся и осведомился:

– Это личная драчка? Или следовало вмешаться?

– Драчка? – удивился я. – Кого с кем? Да это просто комедия от нечего делать, партнер. Не принимай всерьез. – Мгновение я не спускал с него глаз. – Я имею в виду, не бери в голову.

– О'кей, босс, – отозвался Джим.

И тут зазвонил телефон. Должно быть, шестерки не мешкая доложили шефу о результатах переговоров со мной из первого же попавшегося им на глаза автомата. Я поднял трубку и услышал голос Карла Гандермэна.

– А ты день ото дня становишься круче, приятель, или я ошибаюсь? – спросил он.

– Держи своих холуев ближе к дому, – в тон ему ответил я, – иначе в следующий раз на самом деле задам им перцу. Загоню патроны в ружье, и все такое.

Карл разразился смехом.

– Ты хочешь сказать, что эта «мортира» была пустой? Погоди, дай им самим послушать! – Тут он кончил смеяться. – Пол, как насчет того, чтобы заскочить ко мне домой на пару минут? Или я должен добавить слово «пожалуйста»?

– Думаю, смогу сделать тебе такое одолжение, – сухо ответил я.

– Ну ты сволочь, – сообщил он любящим тоном. – В один из ближайших дней кое-кто из мальчиков собирается не на шутку обидеться и снести тебе башку.

– Имеешь в виду, попробует это сделать, – поправил я. – Ладно, жди меня, Карл. – Я положил трубку и посмотрел на Джима. – Значит, все, как я и сказал. Это был спектакль на потеху нашим посетителям. Откуда им было знать, что в лавке, кроме тебя, никого нет? Ладно, держи ушки на макушке. Я скоро вернусь.

Гандермэн купил себе дом на Вендовер-Хиллз год назад. Это были те еще апартаменты. Я всегда чувствовал себя неловко, подруливая туда в замызганном маленьком «плимуте». Карл не раз намекал, что мне следовало бы мыть машину, прежде чем припарковываться возле его шикарного особняка. Но это, как вы понимаете, я воспринимал как еще один довод держать мою тачку грязной. В те дни он лез из кожи вон, чтобы выглядеть респектабельным. В некотором роде это было даже хорошо, что Карл пригласил меня домой, а не в офис, так как во имя той же респектабельности он не позволял своим головорезам там околачиваться.

Гандермэн ожидал меня снаружи, держась за спинку одного из полудюжины простых стульев, стоящих вокруг стола из хвойных пород дерева, на котором был укреплен большой пляжный зонт. Он был одет в спортивную рубашку с рисунком из пальмовых листьев, легкие слаксы и мокасы, больше известные как «шлепы». Рядом с ним стоял Брукс. Брукс достаточно высокий человек, но на фоне своего босса выглядит как зубочистка. Они оба смотрели, как я подъезжал. Я вылез из машины и пошел напрямик через газон.

– Налей этому малому выпить, Брукс, – скомандовал Гандермэн. – А затем пошли кого-нибудь, Христа ради, отогнать эту развалюху куда подальше от парадного подъезда.

– Никакой выпивки, – объявил я.

– Не обращай на него внимания, Брукс, – отозвался Карл. – Просто он сегодня одержим духом противоречия.

– Никакой выпивки, – категорически повторил я. Брукс глянул на Карла, получил кивок в знак согласия и удалился.

– Слушай, какая муха тебя укусила? – поинтересовался Гандермэн. – С тобой, как с дикобразом, все труднее становится ладить. Ты на что-то злишься, дружище?

Я мгновение смотрел на него, но видел лишь изуродованное колесами тело девушки на каталке. Но Карл только ухмыльнулся в ответ на мой взгляд. Он знал, о чем я думаю. Прошлой ночью я велел ему держать подальше руки от Вильямса. Только поэтому он его и пальцем не тронул...

Я огляделся вокруг:

– Где Марджи?

– Отчалила, – ответил Гандермэн и пояснил на мой безмолвный вопросительный взгляд: – И далеко... Не люблю, приятель, когда мои друзья играют в игры за моей спиной.

– Ну, Карл, – осторожно произнес я, – вот уж не думал, что ты ревнивый. Он осклабился:

– Ей следовало бы иметь побольше здравого смысла и не совать свой нос в бизнес. Когда я хочу, чтобы у тебя было алиби, приятель, сам тебе его и обеспечиваю.

– Я по-своему люблю Марджи.

– Может, именно поэтому я ее и отослал. Не стоит лезть из-за такого пустяка в бутылку, старик. Мне и самому Марджи небезразлична. И я не желаю причинить ей вреда.

– О'кей, – не стал я спорить. – О'кей.

– Она просто взяла небольшой отпуск, – продолжил Карл. – И как нельзя вовремя. Терпеть не могу женщин, которые думают, будто ты им принадлежишь. А эта телка, представь себе, заговорила о нашей свадьбе. Пол, чего ради они тебя волнуют? Сначала Вильямс, теперь Марджи. Не много ли ты на себя берешь? Большой кредит, которым ты у меня пользуешься, на твоих друзей не распространяется.

– Отныне буду держать это в голове, – заверил я. – Помнить днем и ночью.

– Ты сволочь, – вспылил Карл. – Тебе на все наплевать, не так ли? Для тебя всё игрушки. Ну а для меня, видишь ли, это не игра. Не становись у меня на пути. Пол. Я знаю, куда держу путь, и перееду насмерть любого, кто преградит мне дорогу.

– Это уж точно, – согласился я.

– Я столько сделал для тебя, с тех пор как ты появился здесь. Все время протягиваю руку помощи. А как же иначе? Ведь я плачу по своим долгам, старик. Но всему есть предел, знаешь ли! Чего Вильямс хотел от тебя сегодня? Что у тебя общего с этим репортеришкой?

– Он хотел узнать, не я ли убил ту девушку, Дженни. Карл запрокинул голову и оглушительно расхохотался:

– И это тот самый тип, за которого ты готов лечь костьми?

– Угу, – промычал я. – На том стоял и стою. Так что оставь его в покое.

– От него чертовски много шума. Он слишком близко подобрался к...

– До истины ему, как мне до рая, – перебил я его. – Джек думает, что ты решил убить Мэйни потому, что тот якобы повел двойную игру. Человек, думающий так, может тебе навредить? Вы ведь сами хотели, чтобы все выглядело примерно в этом духе.

– Ну, – протянул Карл. – Может быть. Но почему тебя так заботит то, что с ним случится?

– Он честно выполняет свою работу. У него есть идеалы. А я сентиментальный дурак. Вот и хочу, чтобы его оставили в покое.

– Может, и так, – смягчился Карл, – Но не стоит быть слишком уж сентиментальным, друг мой. Нечего любезничать с Вильямсом или любыми другими репортерами. Усек? Мне все еще не нравится, как провалилась эта чертова операция в субботу. Если бы я думал, что ты со мной в игрушки играешь, если бы думал, что ты намеренно слямзил выстрел... – Он поднял бокал, отпил из него и снова поставил на стол. – А вот Брукс считает, что ты вешаешь мне лапшу на уши.

– Мне ни холодно ни жарко от того, что думает Брукс.

– У Брукса есть голова на плечах.

– Ну, если только для шляпы. И потом, как без головы покажешься на людях?

Карл метнул на меня взгляд и спросил небрежным тоном:

– Кто была та, другая девушка, Пол?

– Что еще за девушка?

– Ну, та, которая помогла тебе «сделать ноги» в субботу? – Он предостерегающе поднял руку. – Погоди, дружище! Я выкладываю карты на стол во имя наших добрых старых времен. Никаких тузов в рукаве, вообще ничего. Играю, как джентльмен. – Он возвысил голос: – Эй, Брукс!

Послышался шум, и Брукс вышел из кустов. С ним был какой-то шестерка. Они приходят и уходят. Этого я прежде не видел.

– Давай выкладывай! – обратился Брукс к шестерке.

– Ну, я видел, как он зашел за угол здания... – начал было тот.

– Какого здания? – уточнил Брукс.

– Вадеворф-Билдинг. Того самого, за которым я должен был наблюдать. А ты думал какого? Я видел его в бинокль как на ладошке. Он нес что-то вроде футляра для трубы. Дамочка была нагружена свертками, как если бы весь день ходила по магазинам...

– Как она выглядела?

– Неплохо, за исключением очков. Голубой костюм и шляпка. Пять футов и пять или шесть дюймов росточка. Про очки я, кажется, уже говорил? Они поднялись по улице и нырнули на площадку для парковки машин, подъезжающих к «О'Харна». А там я их потерял.

– Почему ты раньше ни разу не обмолвился об этой девке, тупица? – рявкнул Карл.

– А меня никто и не спрашивал. Мне было известно насчет девки для обеспечения алиби, ну, я и решил, что это она.

– В следующий раз не решай, а думай, – окрысился Карл. – О'кей, возвращайся в даунтаун.

Шестерка поспешно скрылся. Брукс остался стоять, наблюдая за мной и на что-то надеясь. А Гандермэн продолжил:

– Это было около трех часов дня, старик. Крошка Дженни к тому времени уже находилась на Тополином острове вместе с твоим двойником. Так что это была не она. Марджи тоже исключается. Давай послушаем, что ты скажешь.

Я пожал плечами:

– Ну, что тут сказать? Решил немного подстраховаться на свой страх и риск. В случае, если что-то заклинит. Так оно и вышло. – Я надеялся, что мой голос звучит непринужденно и убедительно.

– Давай насчет этой девки. Хотелось бы услышать чуть побольше.

– Просто девушка, которую я знаю. Она была поблизости с машиной и деньгами, так, на всякий случай. Мне вдруг взбрело в голову, что ты можешь меня подставить. Карл. Уж извини за такую мысль.

– Извинение – это прекрасно, но я предпочел бы услышать имя.

– Никаких имен. Карл, – отрезал я.

– Что так? Ты мне не доверяешь, дружище?

– Дьявольщина, нет, конечно! Нет и нет, если это связано с чьей-то жизнью, кроме моей!

– Дай мне попробовать, – предложил Брукс. – Я смогу выбить из него имя девки.

Карл открыл было рот, собираясь заговорить, но тут же его закрыл, потому что внизу на подъездную дорожку свернул автомобиль. Вскоре он уже весь был на виду, и Гандермэн поспешно произнес:

– Если это та, о ком я думаю, то вам обоим надо быть повежливее. Если не джентльменами, то хотя бы...

Он встал, отряхнул слаксы и провел рукой по волосам. Приближающаяся машина быстро преодолела въезд и остановилась на белом гравии. Это был красно-кремового цвета «бьюик» с откидным верхом – спортивная модель с усиленными задними крыльями. Верх был опущен. За рулем сидела блондинка в белом костюме. Она грациозно выбралась из машины, не демонстрируя при этом ноги выше, чем необходимо. Шестерка, выполняющий роль швейцара, попридержал для нее дверцу машины и поклонился так, как видел это в фильмах.

– Ну, как вам этот класс? – тихо спросил Карл. – Будьте и вы на высоте! – И направился встретить блондинку.

Брукс и я поплелись следом. Карл взял девушку за руку. У нее оказался милый, хорошо поставленный голос.

– Надеюсь, я не слишком рано? Кстати, я слегка проголодалась.

– Нет, не рано, – ответил Карл. – Пришлось заняться кое-какими делами, но с ними уже покончено. Ты знаешь мистера Брукса, моего делового партнера. А это Пол Найквист, мой друг. Пол, это Карла Макмагон.

Девушка протянула мне руку, и мы обменялись рукопожатием. Потом все четверо несколько минут поговорили о погоде. Весна выдалась холодной, но, похоже, теперь наступило потепление. Девушка участвовала в разговоре, как хорошо воспитанная молодая леди. Похоже, ей доподлинно было известно, кто мы такие, а потому любопытно, куда мы попрятали наши пушки, и вообще было страшно волнительно стоять рядом с гангстерами, разговаривать с ними как ни в чем не бывало.

Брукс уловил молчаливый намек Карлы и откланялся:

– Ну, я должен срочно отправляться в даунтаун.

– Да и мне, пожалуй, пора бежать. – Я поклонился мисс Макмагон и повернулся на выход. Но тут услышал голос Карла:

– Пол, одну минуту... Извини меня, Карла. – Я остановился и подождал его. – По поводу той девицы, Пол. Она сможет держать язык за зубами?

– Да! – твердо заверил я.

– Для нее же лучше. Так ей и передай.

– Обязательно передам. Желаю хорошо провести время.

Глава 15

Вендовер-Хиллз находится достаточно далеко от города, это дало мне возможность хорошенько подумать на обратном пути. Главным образом мои мысли вертелись вокруг двух девушек, одну из которых последний раз я видел в морге на каталке. Казалось весьма вероятным, что и другой уготована такая же участь, несмотря на слова Карла, сказанные при нашем расставании. Даже если Гандермэн был вполне искренен, что весьма сомнительно он мог передумать – сам или под влиянием Брукса. Брукс – сторонник решительных действий и крайних мер.

Я ехал на скорости тридцать пять миль в час, когда полицейская машина поравнялась со мной, и копы потребовали чтобы я остановился. Они были на удивление вежливы.

– Мистер Найквист? Мистер Пол Найквист?

– Совершенно верно.

– Лейтенант Флит хотел бы вас видеть, сэр.

– А где?

– В участке.

Единственное преимущество официального эскорта – у меня не было никаких неприятностей с парковкой, хотя, разумеется, я не стал благодарить за это копов.

Офис Флита находился на третьем этаже. Лейтенант встал, пожал мне руку, передвинул стул на дюйм или около того и предложил сесть. Я сел, отказался от сигареты и набил свою трубку. Флит, усевшийся на краю стола, был уже наготове со спичкой. Затем изобразил улыбку, приведя в движение застывшие лицевые мышцы.

– Это один из наших испытанных способов – заставлять людей понервничать, обращаясь с ними исключительно любезно, – пояснил он.

– Вот и я думаю: с чего бы это?

– У меня тут был один репортер. Из «Курьера».

– Вильямс?

– Да, верно. Джек Вильямс. Скор на теории, ничего не скажешь. Он все уже вычислил. И насчет девушки, убитой прошлой ночью, и кто стрелял в губернатора Мэйни.

– Знаю. Он мне говорил. И это когда я сидел напротив него с заряженным ружьем. Некоторые люди совсем не боятся, что их тоже могут убить.

– Где вы были в субботу?

– В какое время в субботу?

– Весь день.

– До девяти у себя. До половины одиннадцатого кое-чем занимался в мастерской. Потом сел в машину и подобрал Дженни у ее дома. Я-то хотел встретиться с нею пораньше, но она была любительницей поспать.

– Теперь уснула навеки, – вставил Флит.

– Да, увы!.. Ну так вот, по-моему, где-то около одиннадцати мы отправились. По пути перекусили в какой-то забегаловке...

– Не помните в какой?

– Нет. Не то место, чтобы запоминать. Их хваленые гамбургеры делаются из резиновых сапог... Хотя обождите, кажется, забегаловка называлась «Чик драйвин». На остров мы попали около половины третьего. Остановились в кемпинге «Радуга». Малышка была в плохом настроении. Куксилась. У нее с похмелья болела голова. В номере был кондиционер, поэтому мы там и окопались с бутылкой. Выбрались наружу, чтобы поесть, только часов в девять, если не позже. Вернулись обратно после полуночи. Хотите, чтобы я также рассказал про воскресенье?

Еще немного такой практики, и из меня получится неплохой лжец.

– Нет, не хочу. Достаточно и этого. А как насчет того, другого мужчины?

– Какого еще другого? – Я набычился, имитируя непонимание. – О, вы имеете в виду выдумку Вильямса? Про моего двойника? Ну, лейтенант, если он существует, можете прижать его к ногтю.

Флит скорчил гримасу:

– Хотите сказать, если я его найду, то смогу прижать к ногтю вас?

– Чего это ради меня?

– Кто-то стрелял в губернатора Мэйни в субботу после полудня. Или вы уже забыли?

– Мне все еще хочется услышать обвинение. Какое наказание полагается за выстрел в руку губернатора?

– Причинение телесного повреждения во время покушения на убийство...

– Так, погодите, – перебил я Флита. – Всего лишь минутку, лейтенант. Надо еще доказать, что было покушение на убийство! Разве Джек Вильямс не до конца изложил вам свою теорию? В соответствии с ней я стрелял в руку губернатора Мэйни с полного его ведома и разрешения. И все это, если верить Джеку, было рассчитано на то, чтобы заткнуть глотки местным газетам – сорвать обещанное ими к осени разоблачение Мэйни и обеспечить ему поддержку избирателей во время выборов в Сенат. Ведь это демонстрация злейшим противникам, что губернатор пострадал из-за своих усилий не на словах, а на деле покончить с криминалом в штате... – Флит издал какой-то звук, и я спросил: – Вы что-то хотели сказать, лейтенант?

Он внимательно наблюдал за мной.

– Эту часть своей теории Вильямс не излагал.

– Еще бы! – согласился я. – Ведь я его тут же поднял на смех. Пусть попробует найти стрелка, который мог бы попасть в руку человека с четырехсот ярдов! И все же, по-моему, его теория неплоха.

– Ото!

Я затянулся трубкой:

– В самом деле, постараюсь ее использовать, если дело дойдет до моего ареста. Интересная идейка! Пожалуй, куплю Джеку машинку для заточки карандашей за то, что он ее предложил. Это проще, чем доказывать, что я не был на том месте, откуда стреляли. И в конце концов, не думаю, что есть закон против того, чтобы стрелять в руку человека по его просьбе. А если такого закона нет, то мне светит лишь штраф за стрельбу в неположенном месте.

– Конечно, показания губернатора... – Он умолк, а я в свою очередь внимательно посмотрел на него:

– Бросьте, лейтенант! Вы что же, думаете, Мэйни мог бы когда-нибудь позволить использовать такую защиту? Ну, только если бы его заставили под дулом пистолета. Как бы абсурдно эта версия ни выглядела со стороны, она все равно – удар ниже пояса. В конце концов, разве мало слухов о его тайной связи с Гандермэном? А я, как известно, его закадычный дружок. И вдруг на тебе, оказался тем самым малым, которого выбрали, чтобы аккуратно попрыскать пулями вокруг Мэйни. Обязательно найдутся люди, которые поверят в эту фантастическую байку, что скажется на результатах выборов.

– А девушка? – сухо спросил Флит. – Исходя из вашей теории, она сама попросила вас переехать ее машиной, предварительно ударив ее по голове, чтобы не было так больно?

Я покачал головой:

– Давайте не будем шутить по этому поводу. – В моих словах прозвучал укор. – Что до руки Мэйни – пожалуйста. Я сам весь день отпускаю шуточки о его клешне.

Флит молчал. Немного погодя он нашел сигару, откусил кончик и разжег ее. Какое-то время мы молча курили. Наконец я не выдержал:

– Вам уже известно что-нибудь?

– Действовала пара наемных головорезов, – кивнул он. – Один из них убит, до второго, может, доберемся, а может, и нет. Если схватим, то, может быть, докажем их виновность, если удастся. Мы нашли автомобиль, который украли вчера же вечером. На корде покрышек обнаружены остатки ее одежды. Группа крови совпадает. Нет сомнения, что машина та самая. И, будь мы в другой стране, я выстроил бы у стены шесть молодчиков, имена которых мне хорошо известны, и попрактиковался по ним в стрельбе из автомата. Зато знал бы наверняка, что разделался с двумя или тремя из них, оглушившими и убившими девушку. И об остальных тоже жалеть не стал бы. Но я пока не добрался до того, кто отдал им приказ. – Помолчав немного, Флит добавил: – У вас славные дружки, Найквист.

– Человек не всегда волен выбирать себе друзей.

– Что у вас есть на него?

– Кого вы имеете в виду? – Я сделал вид, что опешил.

– Или же он что-то имеет на вас?

– Не понимаю вас, лейтенант. Выскажитесь яснее.

– Вы приехали сюда два года назад. Никто прежде тут о вас и не слыхивал. В один прекрасный день открыли оружейную мастерскую, и прошел слушок, что Гандермэн пожелал вам удачи. Никаких хлопот с лицензией, налоговыми инспекторами – короче, ни с чем и ни с кем. Вам понадобился тир – и он открыл стрелковый клуб. Естественно, можно прийти к определенным выводам...

– Естественно, – согласился я, – но они неверны.

– Да, – не стал он спорить, – они неверны, вопреки тому, что подсказывает мне мой богатый опыт. Вас не удалось уличить в хранении и сбыте нелегального огнестрельного оружия. Все наши расследования подтверждают, что вы занимаетесь законным бизнесом, причем на высоком уровне. Считается, что самые лучшие ружья в нашем округе выходят из вашей мастерской. Кроме того, майор Смит, занимающийся бойскаутами, не перестает расхваливать вас на все лады. Мистер Клендинг из Христианской ассоциации молодежи утверждает, что вы творите чудеса с его наиболее трудновоспитуемыми подростками, а старший сын моей сестры думает, что вы малость с приветом, настолько влюблены в свою работу. С другой стороны, вы закадычный дружок грязнейшего мерзавца и рэкетира нашего штата, который купил вам машину в качестве рождественского подарка.

– Вы излагаете факты или выуживаете их из меня? – поинтересовался я. – В любом случае, лейтенант, вы зря тратите свое время. – Я встал со стула. – Еще что-нибудь от меня нужно?

Флит ровным голосом произнес:

– Обычно человека с полицейским значком называют «офицером порядка». Для меня это всегда звучало приятнее, чем любой другой титул – например, офицер закона. Кого у нас только не избирают и каких только законов у нас не издают! Мы не можем обеспечить выполнение всех их. А некоторые даже и не предназначены для исполнения. Они написаны так, для показухи. И это оставляет нам лишь одну работу, которую мы можем делать, – поддерживать порядок. Чтобы люди без страха могли ходить по улицам. И когда наступают такие времена, что какой-то человек нарушает покой граждан, мы обязаны о нем позаботиться. Так или иначе.

– Полагаю, эта лекция – камешек в мой огород?

– Да. Я не знаю, каким образом вы вписываетесь в нынешнюю ситуацию, Найквист. Вы кажетесь вполне приличным молодым человеком. Мой вам совет: спасайтесь, если можете.

– Иными словами, Мэйни сказал «фас» и вы можете приняться за работу.

Как ни странно, Флит не рассердился на мои слова.

– Мы используем те возможности, что нам предлагают, и не задаем вопросов. Иногда тянем время, иногда – разворачиваемся на всю катушку. Сейчас задействован вариант номер два – на всю катушку. Можете передать эту новость вашим друзьям.

– Если хотите их напугать, пугайте сами, лейтенант. Случайно, не будет возражений, если я покину город на день или два? Максимум два.

– И куда вы собрались?

– На запад штата. Поохотиться на сурков и подумать на досуге.

– Дались вам эти сурки. – Флит сделал паузу. – Случайно, говоря вашими словами, вы не слышали о человеке по имени Аугуст, Тони Аугуст?

– Конечно, – подтвердил я. – У него еще есть брат Пьетро, верно? Это было в газетах.

– Да. Пит застал свою девушку с другим мужчиной и тогда на обоих вырезал узоры ножом. Защита попыталась сослаться на отсутствие закона, но «резьба» Пита не вызвала восхищения у присяжных, и губернатор отказал в помиловании. Тони рвал и метал. Свидетели слышали, как он угрожал выпустить губернатору кишки, если Пита казнят. Как бы то ни было, но песенка Пита спета. А Тони сейчас в бегах. У нас есть доказательства, что несколько недель назад он купил винтовку «спрингфилд» и оптический прицел. Как по-вашему, одно к другому складывается?

– Может быть, – проговорил я с сомнением. – Только вот удивительно, как он ухитрился задеть Мэйни пулей? Эти бандюги вообще толком стрелять не умеют, не говоря о стрельбе на длинные дистанции. Должно быть, день для него выдался удачным.

– Все смахивает на то, что Аугуст намылился в Мексику, – сообщил Флит. – Мы работаем по следу. Никуда он от нас не денется.

– Дьявольщина, я было уже подумал, что арест светит не кому-то другому, а мне. Вы, копы, слишком хитры для таких, как я. Мне можно идти?

Он кивнул, и я направился было на выход, но задержался, заметив кое-что на столе. Сделав шаг поближе, я увидел, что это фотография мертвой Дженни, но лежащей не в морге, под лестницей, а в аллее, где ее и нашли. Тогда с нее еще не сняли одежду, не смыли грязь и кровь. Уставившись на снимок, я спросил:

– У вас не найдется лишнего экземпляра?

– Для какой цели?

– Собираю коллекцию, – огрызнулся я.

– Похоже, для женщин вы не подарок, – заметил Флит. – Как мне стало известно, ваше алиби на прошлую ночь получило отставку у вашего приятеля. Пять тысяч наличными и билет до Чикаго.

«Так вот куда скрылась Марджи!» Я испытал облегчение, услышав это.

– Новости распространяются быстро. Так как насчет карточки?

– Берите. У нас есть еще. Но...

– Но зачем? – закончил я за него и ухмыльнулся. – О, лейтенант, поверьте, у меня нет ни малейшего желания вершить правосудие.

Снаружи зной все усиливался. «Плимут» разогрелся, как горячая плита. А мои апартаменты под железной крышей и того хуже. Я переоделся, достал из шкафа «Пи-38» Уити, затем ружье 222-го калибра для охоты на сурков, уложил их в чемодан и, обливаясь потом, отнес мою поклажу в машину. В мастерской все еще царила оставленная мною прохлада, но можно было не сомневаться, Хоффи, как только узнает, что я отвалил, хорошенько разогреет атмосферу.

Вскоре я уже был на двухполосном хайвее, направляясь на запад, и немного погодя выскочил на его скоростной отрезок, который обычно предпочитаю объезжать. На семидесяти милях машина стала непослушной. Я вспомнил, что мне советовали сбалансировать колеса. На семидесяти пяти в задней части салона послышалось дребезжание и вещи пустились в пляс. В зеркале заднего вида я все время видел висевший у меня на хвосте автомобиль. Единственное, что эти шестерки действительно умеют, это классно водить машины. Я дал стрелке спидометра опуститься до пятидесяти. Но даже при моем знании окольных дорог прошел почти час, прежде чем мне удалось оторваться от них и убедиться, что они действительно отстали.

Два часа спустя и еще примерно через семьдесят миль я прикатил в Стэйли, центр округа Менинго. Здание суда, к счастью, все еще было открыто. Я поговорил о моем деле, и мне велели зайти на следующий день, что я и так уже знал из прошлого визита. Конечно, с таким же успехом все это можно было бы провернуть и дома. От офиса Флита до суда один шаг, но уж больно много там ребят, получающих жалованье из двух или трех источников и, соответственно, снабжающих информацией тех, кто им платит.

На следующий день я охотился на сурков и неплохо провел время. Даже не знаю, почему так воспринимается природа, когда ты лежишь в засаде, намереваясь подстрелить дичь. Лишь очень немногие из так называемых любителей природы, кстати всегда приходящих в шок при мысли об убийстве мелких птиц и зверушек, на самом деле знают ее так же хорошо, как я. И именно потому, что им не приходится так долго сидеть на одном месте, как мне. Ну, впрочем, это всего лишь моя точка зрения.

Я также немного пострелял из «Пи-38», так как не люблю таскать пушку, не зная, как она пристрелена. К четырем часам нагрянул в здание суда, затем забрался в «плимут» и погнал на юг.

Глава 16

На почтовом ящике было написано: «Р. Д. Паверс, РФДЗ, № 47». Надпись, нанесенную через трафарет, видимо, недавно подправили: при раннем утреннем солнце буквы выделялись четко и ярко. Почтовый ящик не был новым, но находился в хорошем состоянии и был покрашен белой краской в один слой. Его надежно прикрепили к прямому кедровому столбу. Строения фермы, в четверти мили от дороги, тоже производили впечатление ухоженных. И вдруг то, ради чего я сюда приехал, начало казаться мне глупостью. Ну да ладно, мне приходилось бывать и в худших местах и по гораздо более веским причинам.

Ребятишки, как только я въехал на ферму, высыпали наружу, словно муравьи из гнилого бревна. Старшие погнались за младшими и утянули их с дороги. Я остановил машину в пыльном дворе. Пахло, как положено пахнуть на ферме: навозом, сеном и живностью. Ребятня, подобно пчелам, облепила невысокую насыпь, настороженно наблюдая за мной, – всего детишек было пятеро в возрасте от трех до десяти лет. Точнее определить затрудняюсь: младенческий возраст для меня трудный орешек, по причине отсутствия собственных детей.

– Здесь живет миссис Уоллес? – спросил я. – Она дома? Самый старший мальчишка обернулся и завопил:

– Бэбс! Эй, Бэбс, к тебе какой-то мужчина! Следующая по росту девочка объявила с презрением:

– Она же отравилась в город, дуралей. Разве не видишь, что нет ее машины? – Затем повернулась ко мне: – Бэбс уехала в город, мистер.

Из дома, вытирая руки о передник, вышла женщина средних лет. Она была загорелой, крепкого сложения, и в ее темных волосах еще не пробивалась седина. На глазах женщины красовались очки в золотой оправе. Вероятно, слабое зрение было присуще всем членам этой семьи, поскольку на носах только что говорившей со мной девочки и двух других поменьше тоже сидели очки в роговых оправах. Женщина внимательно посмотрела на меня, потом на дверцу машины, и, как только прочла написанное на ней имя, выражение ее лица заметно изменилось. Похоже, ее сестрица не очень-то держала язык за зубами, несмотря на мое предостережение.

– Что вы хотите? – поинтересовалась женщина.

– Поговорить с миссис Уоллес.

– Она уехала в город, и я не знаю, когда вернется.

– Я подожду.

Женщина не сводила с меня глаз, в которых я отчетливо видел страх, главным образом, как полагаю, за детей. Мне это не нравилось, но что я мог поделать, кроме того как продолжать беседу?

– Вам не о чем тревожиться, – заверил я. – Просто мне нужно поговорить с вашей сестрой. Женщина нервно пожала плечами:

– Хорошо. Она скоро вернется. Ей пришлось отправиться за кока-колой и еще кое-чем для детей. Такая жара, что они начисто опустошили все наши запасы напитков. Не хотите ли зайти в...

– Мам! – возбужденно завопил старший мальчишка. – Мам, у него пушка в машине! Мистер, это какое ружье?

Когда постоянно занимаешься оружием, зарабатывая этим на жизнь, поневоле забываешь, что рядового гражданина приводит в смущение сам вид огнестрельного оружия. Мальчишке, несомненно, в недалеком будущем светит призыв на воинскую службу, и если обстановка в мире останется такой, как сейчас, то, возможно, и сама его жизнь в один прекрасный день будет зависеть от умения обращаться с оружием. Но мы, упаси боже, не должны осквернять юные души столь отвратными вещами, как орудия убийства, до тех пор, пока молодые люди не наденут военную форму. Я увидел, как побледнело лицо миссис Паверс.

– Это просто модификация 22-го калибра, миссис Паверс. Ружья – мой бизнес и одновременно хобби. – Я шагнул к машине и вытащил ружье для охоты на сурков. – Видите, ружейное ложе и приклад сделаны моим партнером. Это в некотором роде выставочный экземпляр.

– А он стреляет, мистер?

Женщина напустилась на мальчишку:

– Малколм! Веди себя тихо!

– А то как же, конечно стреляет, – поспешил я вмешаться. – Достань из машины заряды, и я тебе покажу. – Затем повернулся к девчушке в очках: – Лапочка, а ты водрузи консервную банку вот на тот заборный столб. – Я взглянул на женщину. – Немного стрельбы напоказ, миссис Паверс. Не возражаете?

Она восприняла все это как угрозу, своего рода демонстрацию силы. Я словно видел, как она прокручивала эту проблему в своем мозгу. Ее муж где-то в отлучке. Телефон есть, но полиция ой как далеко. Возможно, в доме имеется дробовик – на большинстве ферм они есть, но, даже допуская, что она доберется до оружия, как ей им воспользоваться, когда дети постоянно будут оказываться у нее под прицелом? Пришлось прийти ей на помощь.

– О'кей, – сказал я. – А теперь, ребята, отойдите. Встаньте точно за моей спиной и подальше.

Я загнал в магазин пять патронов и поднял ружье. Впервые я пробовал его с патронами 222-го калибра и оптическим прицелом с десятикратным увеличением. Для настоящего показа больше годится автоматическое, 22-го калибра: оно вмещает больше зарядов и обеспечивает лучшую скорострельность. Но я умудрился с честью выйти из положения. Дети наблюдали, как в жестянке возникают дырки. Самый младший экспериментировал со звуком: закрывал и открывал уши и смеялся.

– Получился человек, – объявил старший мальчишка.

– А по-моему, лодка, – возразила девочка.

– И вовсе не лодка, а индеец, – высказался самый младший мальчик.

Какое-то время у них ушло на то, чтобы разобраться, что же я изобразил пулями на жестянке, я же всякий раз при этом перезаряжал магазин. Так продолжалось до тех пор, пока я не истратил все взятые с собой патроны.

– И все-таки индеец! – заявил младший. – Смотрите, у него убор из перьев. – Сейчас они все согласились, что получился вполне приличный краснокожий.

– Постреляйте во что-нибудь еще, – попросил старший. – Вон в ту бутылку.

– Не могу. У меня больше нет зарядов. На-ка вот, отнеси ружье в машину. Сумеешь? Только осторожно, ствол еще горячий. А я буду благодарен, если все остальные подберут стреляные гильзы, какие смогут найти, и уложат их обратно в коробки, чтобы я потом опять мог сделать из них патроны. А пока, может, мне удастся уговорить вашу маму дать мне что-нибудь попить.

Она прошла со мной в дом. В кухне казалось темно и прохладно после зноя и яркого солнечного света, царящих снаружи.

Женщина коротко рассмеялась:

– Нет больше зарядов, хм?

– Для этого ружья – нет. Но у меня еще есть пистолет и пара коробок патронов к нему.

– А у меня есть дробовик над камином и полкоробки зарядов с утиной дробью. Остались у мужа после охотничьего сезона.

– Достаньте дробовик, – предложил я, – если с ним вам будет спокойнее.

– Барбара говорила, что вы какой-то особенный... Есть вода, молоко и пиво.

– Для пива рановато, пожалуй. Вот молоко в самый раз. Она наполнила стакан и вручила его мне:

– Садитесь!

– И что же вам рассказала сестра? – поинтересовался я, усаживаясь на стул.

– Думаю, все.

– Нет, лишь то, что она знала. Это не слишком много. А теперь послушайте меня, миссис Паверс. Она слышала выстрел и видела двух мужчин в комнате с ружьем. Это убедительное свидетельство. Позже услышала сообщение по радио и сложила два и два вместе. В ответе получила, что я в высшей степени неприятный тип. Тем не менее ваша сестра, по-видимому, выполнила большинство моих инструкций. Например, не сдала меня в полицию. Должно быть, сомневается в правильности некоторых своих выводов?

– Вы же спасли ей жизнь от того, другого, – возразила миссис Паверс. – Потом позволили ей уехать. А губернатор Мэйни жив и поправляется, если верить газетам. Мы здесь, в глубинке, мало знаем о политике. Казалось... нам казалось, не стоит поднимать шум и наживать себе неприятностей. – Ей, видимо, стало стыдно, они же не выполнили свой долг законопослушных граждан, поэтому честно призналась: – Ну, говоря по правде, мы побоялись впутываться в столь опасную вещь.

– Иногда бояться – не только не зазорно, но и разумно, – заверил я ее.

Немного помолчав, миссис Паверс спросила:

– А что сейчас стряслось? Почему вы приехали?

– Да, кое-что стряслось. Нас с ней видели во время бегства. Ее пока не идентифицировали и не выследили, но, боюсь, это всего лишь вопрос времени.

– Полиция?

Я покачал головой:

– Будь то полиция, я бы не беспокоился. Кроме того, копы больше лают, чем идут по следу. Она смешалась.

– А вы здесь ради нее или ради себя? Заткнуть ей глотку, до того как она сможет выступить против вас?

– Миссис Паверс, – произнес я спокойно, – если бы мне надо было заткнуть ей глотку, я не стал бы пускаться в столь долгую поездку. Есть люди, которые нагрянут сюда, чтобы заставить ее умолкнуть тем или иным способом, едва лишь узнают точный адрес. Мне самому и пальцем не пришлось бы пошевельнуть.

– Как знать. Это всего лишь ваши слова. Слова наемного убийцы.

Она начала чувствовать себя со мной в безопасности, коли стала обзывать. Я ухмыльнулся.

Звук приближающегося автомобиля прервал наш разговор. Я поставил пустой стакан на стол. Мы слушали, как машина въехала во двор, как зазвучали пронзительные голоса детей. Что бы они там ни наговорили ей, но это вынудило ее бегом броситься в дом. Барбара со стуком распахнула дверь.

– Шарлотта! – выдохнула она. – Лотти! С тобой все в порядке? Что... – Тут она увидела нас сидящими на кухне. – Ох!

Дверь захлопнулась за ней. Она застыла на момент, четко выделяясь на ее светлом фоне. На ногах у нее были босоножки, джинсы закатаны чуть ли не до колен, а выше что-то вроде белой сбруи – сплошь состоящее из ремешков, что с большой оговоркой можно было принять за рубашку. Открытые плечи коричневые от загара. Темные волосы собраны сзади в пучок на манер конского хвоста. Девушка казалась слишком юной, чтобы выглядеть замужней, тем более вдовой с трехлетним стажем.

– Что вам нужно? – требовательно поинтересовалась она.

– Ты умеешь стрелять из пистолета? – огорошил я ее.

– Что? – опешила Барбара.

– Я привез пистолет, – обрадовал я обеих сестер. – Возможно, тебе, Барбара, он придется по руке. Пошли наружу, покажу, как он работает. Нет, я не жду от этого особого проку. Надо сделать не менее пяти тысяч выстрелов, чтобы научиться прилично стрелять.

Глава 17

Я прошел к машине, чтобы достать пушку. Барбара осталась у кухонной двери. Миссис Паверс погнала прочь детей, когда они попытались последовать за мной.

– А у твоей сестры жизнь бьет ключом, – заметил я.

– Да, ей скучать не приходится. Разве она не прелесть?

– А где ее муж?

– Дик отправился у кого-то подработать. Тут все подрабатывают на стороне по возможности.

– Если ты сейчас возносишь к небу молитвы, то не стоит. Я не собираюсь обманом выманить тебя подальше от дома, чтобы убить.

Секунду девушка помолчала, затем улыбнулась:

– А что, разве похоже?

– На что?

– Ну... – Она смутилась. – Вы должны признать, что ситуация не совсем обычная, мистер Найквист.

– Необычная – то самое слово, – не стал я спорить. – Ну, кажется, вот здесь подходящее место. Эта насыпь сыграет роль бруствера. Обожди тут. – Я отсчитал шагами десять ярдов и установил вместо мишени пустой ящик из-под пива, который подобрал по дороге, потом вернулся к ней обратно. – Пистолет, – начал я, – пожалуй, едва ли не самое малоэффективное огнестрельное оружие, изобретенное человеком. Он обладает малой мощью, и только гений может попасть из него с первого раза. Хорошее правило для начинающего: если не можешь относиться к нему наплевательски, то лучше не утруждать себя стрельбой из него. Вот он. Держи-ка!

Я вложил пушку ей в руки. Она подчинилась с явной неохотой.

– Но...

– Используй обе руки, – перебил я ее. – Первый, выстрел выйдет трудным, так как спуску самому придется взвести курок. Все последующие получатся легче, потому что курок будет взводиться за счет отдачи. Пользуйся обеими руками и держи открытыми оба глаза. Расстреляй всю обойму. Зарядов хватит.

– Но я... – Барбара вздохнула. – Ох, ладно... – Она выставила пушку перед собой и нажала на спусковой крючок. Пушка бабахнула и едва не выскочила у нее из рук.

– Продолжай, – резко прикрикнул я. – Давай стреляй! Она снова дотронулась до курка. Будучи уже взведенным, пистолет тут же выпалил. Напуганная девушка попыталась справиться со страхом и отвела палец. Я увидел, как напряглась ее челюсть. Она сделала глубокий вдох, крепко ухватила пушку и выпустила оставшиеся пять зарядов в хорошем темпе. Я взял оружие у нее из рук, и мы пошли вперед, чтобы взглянуть на результат. В картоне коробки одна дыра была более или менее в центре. Вторая пуля прошила самый край. Я достал карандаш и пометил места попаданий. Затем мы вернулись на исходную позицию.

– О'кей, – объявил я. – Попробуй снова.

– Позвольте взглянуть, – ехидно заметила она, – как это у вас получится?

– Ничего так не люблю, как заниматься показом, миссис Уоллес, – ухмыльнулся я и объявил: – Нижняя петелька в слове «пиво». – Затем прицелился и выстрелил.

Барбара прошла к коробке и вернулась.

– О'кей? – поинтересовался я.

– О'кей, – признала она. – Если вы можете, то и я смогу.

– После того как позанимаешься стрельбой этак лет двадцать, – уточнил я. – Ладно, хватит лясы точить, пора за работу. И запомни одну вещь. От тебя не требуется сбить пулей пепел с сигареты ярдов с пятидесяти. Все, что нужно на самом деле, это знать, как бабахнуть из пушки и показать, что тебе не терпится начать стрелять. Никто не будет требовать доказательств твоей высокой квалификации по части вышибания мозгов. Дикая баба с пушкой – это на кого угодно нагонит страх. Никому не хочется схлопотать девятимиллиметровую свинцовую плюху даже по чистой случайности.

– А вы... – Она смешалась. – Вы не сгущаете краски, мистер Найквист?

– Хм, – промычал я. – Помнишь Уити? Он что, мелодраму разыгрывал вот с этой самой пушкой, которая сейчас у тебя в Руках?

Барбара нахмурилась:

– Но я не понимаю... Почему вы должны... Я о тех людях, от которых вы явно ожидаете, что они... Это ваши сообщники, те самые, которые наняли вас убить?..

Я не видел смысла объяснять ситуацию или доказывать мою невиновность. Чем меньше она будет знать, тем безопаснее для нее. Но возразил:

– Никто меня не нанимал. Это была чисто дружеская услуга или работа, если хочешь. Один мой друг пожелал, чтобы прогремела стрельба. Стрельба и оружие – мой бизнес. Он оказывал мне некоторые услуги, поэтому я согласился выполнить его просьбу. Но это не означает, что мы с ним в одной упряжке.

– Это должен быть Гандермэн, – сухо заметила она, – и никто иной.

– Ты слишком много рассуждаешь, малышка. И не говори о Гандермэне в таком тоне. Он такой же человек, как и все прочие. Чуть покрупнее некоторых, но тем не менее человек. И уж никак не дьявол. Давай продолжим упражнения. Чтобы зарядить, нажми вот на эту кнопку и вытащи обойму...

Когда мы вернулись обратно во двор, зной стал уже нестерпимым. Ветер стих, а на западе показался край грозовой тучи. На полпути к кухонной двери я остановился.

– Если подойдешь к машине, то там найдется кое-что, на что тебе не мешало бы взглянуть.

Она смешалась, затем кивнула. Мы пересекли двор, ногами вздымая пыль.

– Забирайся вовнутрь, – предложил я, – и устраивайся с комфортом.

Барбара залезла в салон с явной неохотой, все еще мне не доверяя. Я обошел машину с другой стороны и уселся за руль. Потом положил ей на колени «Пи-38». – Можешь держать меня под прицелом, если так тебе будет спокойнее. Пистолет заряжен. Все, что надо сделать, это нажать...

– О, не говорите глупости! – нетерпеливо бросила она. Я огляделся вокруг, чтобы убедиться насчет детей: не станут ли они нас осаждать? Ее сестра куда-то их всех загнала, да так, что их не было видно. Затем открыл отделение для перчаток, извлек из него две бумаги. Одна была свернута в трубочку и перехвачена резинкой. Я вручил ей ее.

– Экспонат номер один! – торжественно объявил я. Барбара содрала резинку, взглянула на меня и развернула фотографию, которую дал мне лейтенант Флит. Я слышал, как она часто задышала.

– Чуть-чуть мелодрамы. Ее имя было Дженни. Она оказалась слегка замешанной в субботнем шоу и допустила оплошность. Вот и поплатилась. Однако Дженни знала куда меньше, чем ты.

Барбара дала фотокарточке опять свернуться в трубку; пальцы плохо ее слушались, когда она натягивала на нее резинку.

– Ты... – Она перестала обращаться ко мне на «вы». – Ты что...

– Нет, – решительно оборвал я ее, – у меня нет и никогда не было ничего общего с делами подобного рода. К тому, что с ней сделали, я не имею никакого отношения. Если бы мог, то помешал бы этому. Так же, как помешал уже однажды известному тебе типу. А вот сейчас я пытаюсь предотвратить следующее... скажем так, несчастье.

– А что во второй бумаге?

– Экспонат номер два! – объявил я и вручил ей ее. Барбара развернула, прочла официально выглядевший заголовок и первую строчку, затем уставилась на меня расширившимися, напуганными глазами.

– Но, – прошептала она, – но это...

– Лицензия на брак, – подтвердил я. – О, она вполне законная. Пришлось ждать двадцать четыре часа, пока мне ее вручили в суде, а то я был бы здесь еще вчера. В этом штате не требуется анализ крови. Все, что нам теперь нужно, это священник или мировой судья.

– Я... я не понимаю. Ты и в самом деле имеешь в виду?..

– Пойми, на самом деле это очень просто. Во-первых, по закону жена не может свидетельствовать против мужа. Вот только не уверен, относится ли это в полной мере к тому, что случилось до брака. Тем не менее это даст мне хороший аргумент кое-кого убедить оставить тебя в покое, ибо ты в любом случае будешь держать язык за зубами.

Она облизнула губы.

– О себе ты, конечно, не думаешь? Если я не могу свидетельствовать...

– Лапочка, – перебил я, – ты была бы удивлена, узнав, как мало меня волнует, будешь ты свидетельствовать или нет.

– Не смей! – выдохнула она. – Не смей называть меня «лапочкой».

– Извини, коли так. Пункт «во-вторых» более сложный. Он базируется на том факте, что существует человек, который мне кое-что должен и осознающий это в полной мере. Он не поверит мне на слово, что ты станешь держать язык за зубами, и не оставит тебя в покое лишь потому, что я ему так сказал. Но если я, образно говоря, застолблю мои права, если смогу доказать, что ты действительно принадлежишь мне...

– Да как ты!.. – Ей пришлось сглотнуть, прежде чем она оказалась в состоянии продолжить: – Да как ты можешь думать, что я пойду на такое, даже ради спасения собственной жизни! Как ты собираешься принудить меня...

– Миссис Уоллес, – проговорил я, – твоя беда в том, что у тебя чересчур богатое воображение. С тех пор как мы встретились, ты не перестаешь видеть себя измордованной и убитой, а вот теперь и вышедшей замуж против собственной воли за мужчину, при виде которого у тебя мурашки бегут по коже. А ведь ничего такого, как ни странно, не происходит. Ты сидишь, цела и невредима, со мной рядом, на твоих коленях – заряженный пистолет. У меня нет ни малейшего желания принуждать тебя к чему бы то ни было. С моей стороны это просто предложение. Альтернативу я тебе показал. Фотокарточка или лицензия.

– Но ты не можешь серьезно...

– Я очень и очень серьезен. Конечно, могу и ошибаться. Может, ты и не в такой уж большой опасности, как мне кажется. Возможно, ничего и не произойдет. А если даже и произойдет, то есть местная полиция, эта пушка, которую я тебе дал, и этого окажется вполне достаточно для твоей защиты. Но я не смогу тебя защитить, пока не буду иметь на то законных прав. Если я просто выступлю в роли твоего телохранителя, то он наверняка воспримет это как личный вызов, и твоя сестра окажется свидетелем настоящей битвы во дворе своей фермы. Я должен продемонстрировать, что здесь замешан мой личный интерес, что я защищаю тебя не ради моего каприза. Усекла? – Она хранила молчание. Но не думаю, что до нее дошел смысл мною сказанного, поэтому продолжил: – Это, конечно, будет фиктивный брак – одно название, но даст мне возможность тебя действительно защитить. Могу заверить тебя: в дальнейшем, когда минует опасность, найдутся вполне веские и легальные основания для развода или аннулирования брака.

Уже совсем иным тоном она спросила:

– Ты и в самом деле?.. Я думаю... почти считаю...

– Что?

– Что ты очень любезен. Очень щедр. Я засмеялся:

– Миссис Уоллес, выйти за меня замуж – не большая радость.

– Почему тебя так заботит моя судьба?

– Ты оказалась замешанной в очень скверном деле не по своей воле. И я в значительной степени за это ответствен.

– Вряд ли это причина, чтобы так вот стремиться жениться?

– Ну дьявольщина! – не выдержал я. – А что, если ты мне нравишься?

Она засмеялась и ответила:

– Может, именно этого я и боюсь, мистер Найквист. – Помолчав, добавила: – Ты, должно быть, видишь все это в смешном свете. Сам факт женитьбы, я имею в виду?

– Самое время произнести избитую фразу: мы едва знаем друг друга или что-то в этом роде. Она улыбнулась:

– А что, разве не так? В любом случае я ужасно польщена предложением, но, боюсь, мой ответ будет – нет.

– Ну, как говорят, попытка не пытка. А у тебя еще осталось то мое большое ружье? Я бы не прочь избавить тебя от него, если, конечно, не хочешь в дальнейшем его использовать как улику.

– Нет, – заявила она, вылезая из машины, – нет, оно мне и даром не нужно. Я буду только рада избавиться от него. Оно в багажнике моей машины. Не знала, куда еще положить. – Барбара ощупала карманы джинсов. – Думала, что забрала ключи. Нет, они остались в зажигании.

– Я сам их возьму. Вижу, что ты выпрямила погнутый бампер. – Я внимательно посмотрел на нее. Ну да и нечего было ждать, что она клюнет на мое предложение. Потом сказал: – Держи эту пушку под рукой, но, ради бога, не там, где до нее могут добраться дети. Вот тебе патроны. Если представится шанс – попрактикуйся немного в стрельбе, чтобы набить руку. Захочешь подкупить патроны – это десятимиллиметровые заряды к «люгеру». Они есть в продаже в большинстве спортивных магазинов.

Я вытащил «спрингфилд» в его футляре для тромбона из багажника «шеви», бросил его в заднюю часть салона моей машины и покатил прочь, даже не оглядываясь.

Глава 18

Возвращаясь в Кэпитал-Сити, мне уже не надо было тревожиться, преследуют меня или нет. Поэтому я срезал путь, чтобы выскочить на шоссе 147 федерального значения, две полосы которого недавно проложили через весь штат. Естественно, губернатор Мэйни без лишней скромности приписал это своим заслугам, хотя большая часть автотрассы была готова еще при предыдущей администрации. Был уже полдень, когда я добрался до въезда на шоссе. Дожидаясь возможности вклиниться в поток, я смотрел, как мимо проносятся большие грузовики, и вдруг подумал, что нечего ехать дальше на пустой желудок. А тут перед въездом на шоссе на одном углу стояла заправочная станция, на другом – закусочная. Я подкатил к. ней, зашел и заказал гамбургер с молочным коктейлем. А когда вышел из забегаловки, увидел, как какой-то большой автомобиль съехал с шоссе и покатился мимо меня. Что-то было знакомое в этой тачке, и я поспешно отступил в дверной проем. Большой серый «линкольн» полетел на запад, в том самом направлении, откуда я приехал. Это была машина Брукса, и он сидел за рулем.

Я раздумывал над этим лишь до тех пор, пока «линкольн» не скрылся из виду. Учитывая его скорость – вряд ли больше секунды. Затем уселся за баранку, сдал «плимут» задом из закутка, где он стоял, развернулся, разбрасывая колесами гравий, и пустился вдогонку за здоровенной машиной. Вскоре мои нервы не выдержали – пришлось сбросить газ. Одни люди умеют точно стрелять, другие – быстро ездить. Я принадлежу к первым. До Грантсвилла оставалось миль двадцать. Четыре раза я чуть себя не угробил, но так и не увидел «линкольна» хотя бы краем глаза. Ферма находилась еще дальше на четыре мили. Словом, они уже были во дворе, когда я начал преодолевать последний подъем. Загнав «плимут» в кусты и схватив футляр от тромбона, я перешагнул через заборчик из колючей проволоки и двинул напрямик по полю.

Они уже готовились к отбытию. Двое, завладев девушкой, вели ее к машине. С таким же успехом я мог бы и не учить Барбару стрелять, избавив себя от лишних хлопот. Третий подгонял ее сестру и детей к кухонной двери, как бы для семейного портрета. Все это я увидел, пока бежал наискосок через поле в поисках места, откуда бы мог взять под прицел грунтовую дорогу, ведущую с фермы. Борозды были прямые и глубокие – как раз то, что надо для быстрого бега. Молодая кукуруза уже поднималась. Инстинктивно я пытался не наступать на растения, что заставляло меня прыгать, как при игре в «классики». Осознав, что валяю дурака, я начал давить молодые побеги.

Третий мужик попятился от дома, повернулся и вскочил в машину. «Линкольн», сдав назад, развернулся во дворе и направился на выезд. Времени у меня больше не оставалось. Я бросился наземь, распахнул футляр и выхватил коробку с зарядами. Дыша, как кузнечный мех, ощутил в груди бешеный стук сердца – прямо скажем, условия для меткой стрельбы далеко не идеальные. Зарядить магазин времени не было. Вщелкнув патрон в патронник «спрингфилда», я выставил ружье перед собой и поймал «картинку» в оптический прицел, напомнив себе, что он все еще отрегулирован на Мартина Мэйни – по меньшей мере ярдов на четыреста, что даст превышение почти на фут со ста пятидесяти ярдов – расстояния, с которого я готовился накрыть их, как только они выедут на дорогу.

Это была стрельба по движущейся цели, и я прикидывал, какое взять опережение, чтобы поймать в прицел переднюю шину покачивающегося на рессорах автомобиля. Как во сне, я смутно осознал, что меня засекли: шестерка из заднего окна начал наводить на меня что-то вроде недоделанного автомата. Пули посыпались градом, не долетая, и начали рикошетить у меня над головой. Кем бы вы ни были, но вам все равно не удастся остаться равнодушным при звуке донельзя противного визга, который раздается при рикошете, зная при этом, какую дырку способна проделать любая из этих свинцовых градин.

Я сделал отметку для стрельбы – клок травы вдоль дороги. Прицел поймал ориентир в перекрестие, палец повиновался чисто автоматическому импульсу-сигналу, ружье выстрелило – и шина «линкольна» моментально осела. Я отвел затвор, вставил патрон и таким же образом разделался с задней шиной, когда они попытались проехать дальше. Бензобак казался лучшей мишенью, хотя пуля могла отклониться от него вверх, вовнутрь машины. Но все же стоило попытаться. Я уже загнал в патронник третью пулю и положил палец на крючок, когда сидящие в «линкольне», подпрыгивая и плюхаясь на двух шинах, сочли за лучшее остановиться. Брукс и шестерки высыпали из дверок на Дальней от меня стороне, забрав с собой и девушку.

Я облегченно вздохнул. Они были пришпилены к дороге посреди поля. Деваться им было некуда. Я открыл ружье, зарядил магазин. Затем продел руку в ружейный ремень и туго его закрепил. Большинство людей не знают, что ружейный ремень в такой же мере используется для придания устойчивости оружию, как и для его носки.

В это время кто-то там открыл огонь из более тяжелого оружия. Но сто ярдов – это предел для попадания из самого большого пистолета, даже если он в руках крупного мастера. А тут было около двухсот. Одна пуля ударила в десяти ярдах справа от меня, остальные попросту не долетели. Я повернул оптический прицел туда, откуда велся огонь, и поймал в окуляр Брукса: он скорчился за капотом машины, тщательно целясь из револьвера, который держал обеими руками. Установив прицел на фут ниже, я положил палец на спусковой крючок – Брукс оказался на волосок от смерти. У меня возникло отвратительное чувство, что я, подобно Богу, держу в своих руках человеческую жизнь. Я никогда не любил Брукса.

И тут увидел, как он снова выстрелил, услышал свист пули над головой. На этот раз Брукс взял выше футов на десять. Мне даже стало его немного жаль. С таким же успехом он мог бы кидаться в меня камнями, в то время как я хоть сейчас мог уложить его наповал. Тяжело вздохнув, я снял палец с крючка и встал во весь рост. Брукс выстрелил еще раз. Не знаю, куда ушла эта пуля. Откинув назад голову, я громко, так чтобы он услышал, расхохотался.

Брукс встал, отложил свою пушку. Спустя мгновение он выступил из-за машины. Девушка была с ним. Они направились ко мне напрямик через поле, шествуя бок о бок. Брукс знал условия игры: надо лично вручить мне девушку и дать понять, что все без обмана – никакой шестерка не прячется за их спинами, чтобы всадить в меня пулю под ее прикрытием.

Они остановились прямо передо мной. Малышка была бледна, на щеке у нее алел кровоподтек, а вся одежда вываляна в грязи. Очки она где-то потеряла. Казалось, ей на роду написано попадать в передряги и выглядеть в итоге как огородное пугало. Брукс был в бешенстве.

– Твоя взяла на этот раз, – процедил он. – Да вот только ни к чему хорошему это не приведет. Настанет день, когда мы встретимся, а у тебя с собой не окажется такого славного ружьеца.

– Расслабься, Брукси. Я просто не дал тебе сделать большую ошибку.

– Ошибочку допустил ты. Мы еще вернемся.

– Нет, – категорически заявил я, вытягивая левую руку. Девушка взглянула на Брукса и осторожно двинулась ко мне. Я обнял ее этой рукой за голые плечи и привлек к себе, развернув лицом к Бруксу. Под мышкой правой я по-прежнему держал на изготовку «спрингфилд».

– Возвращайся к боссу, Брукс, – посоветовал я. – Скажи ему, что он сделал ошибку. Это девушка моя. Мы собираемся пожениться сегодня вечером.

Брукс в упор уставился на меня. С каким превеликим удовольствием он бы меня убил! Может, и мне следовало убить его. Но Карл весьма болезненно отнесся бы к этому, а я не хотел его огорчать.

– Поздравляю, – буркнул Брукс, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Глава 19

Город назывался Вилфорд. Ювелирный магазин, дыра дырой, оказался зажатым между скобяной лавкой и кинотеатром, который теперь был не у дел и использовался для своего рода собраний. Что ж, с расцветом телевидения такова участь многих киношек. Барбара ждала в машине, пока я делал покупки.

– Вот, – объявил я, вернувшись, – давай надень, – и бросил маленький сверток ей на колени. Потом завел машину, сдал задом и медленно поехал по улице.

Барбара открыла коробочку и взглянула на ее содержимое. Чуть погодя стащила с руки белую перчатку, сняла кольцо, которое уже было на пальце, и положила его в сумочку.

– А теперь надень это, малышка, – произнес я. – До обручения осталось около трех минут. Это место где-то здесь, ниже... – И, помолчав, добавил: – Конечно, можно было бы сэкономить, используя твое старое кольцо, но я подумал, что ты пожелаешь сохранить его на память. Ну вот, приехали.

Это оказалось белое дощатое здание за белым же дощатым забором. Рядом с воротами красовалась вывеска с тщательно выведенными буквами. Я посмотрел на Барбару. Она была близка к тому, чтобы разразиться слезами. Наверное, вспомнила былые времена. Конечно же в ретроспективе прошлое замужество выглядело прекрасно и романтично. Но в моем нынешнем положении я ничего не мог сделать для нее в таком же плане. Остановившись под тюльпановым деревом, возвышающимся над улицей, я выбрался наружу и обошел вокруг машины, чтобы открыть ей дверцу. Затем мы немного постояли, приходя в себя. На мне была вполне респектабельная одежда. На ней – тот же самый белый в синюю полоску летний костюм, в котором я впервые ее увидел, небольшая, из того же материала, шляпка. Одеяние выглядело свежевыстиранным, тщательно отутюженным. Бело-синие туфельки начищены, на губах – помада.

Барбара шмыгнула носом, спрятала платочек в сумочку и посмотрела на меня:

– Давай с этим кончать.

– Пора, – отозвался, я.

Процедура не заняла много времени. Вскоре с нами распрощались, проводив нас до двери. Мы отъехали в молчании. Она глянула на новенькое кольцо на пальце и натянула перчатку.

На первом же перекрестке я свернул направо. Барбара быстро повернулась ко мне.

– В чем дело? – спросил я.

– Я подумала...

– Что?

– Мы же ехали сюда другим путем.

– Так и есть, – буркнул я, будучи уже сытым по горло всем этим спектаклем. В конце концов, она не единственная в мире с чувствами и воспоминаниями. Я не желал прийти к ней на помощь.

Барбара смешалась и наконец спросила:

– Так куда же мы едем?

– Чуть-чуть на запад. Дадим Бруксу время отчитаться, а Карлу – перекипеть. А завтра можно будет без опаски отправиться домой.

– Домой?

– Вестерн-бульвар, 1434, – объявил я. – Апартаменты прямо над мастерской. Местечко само по себе неплохое, даже несмотря на то, что все соседи большие снобы. – Она упорно хранила молчание. Я съехал с дороги и остановился. – А теперь в чем дело? – поинтересовался я, обернувшись к ней. – Ты что же, думала, как только священник совершит над тобою обряд, ты как ни в чем не бывало тут же вернешься к сестре? И чего этим добьешься? Думаешь, Карл Гандермэн дурак? Или хочешь, чтобы твою сестру с детишками опять третировали вооруженные громилы? Если Карл подумает, что мы что-то от него скрываем... По-моему, мы в любом случае должны желать отвести подальше от фермы сестры себя и все твои беды. Чтобы кто-то из ее детей не схлопотал пулю, предназначенную тебе.

Барбара промолчала. Я вновь тронул машину. Грозовые тучи, которые громоздились на западе, теперь заволокли солнце. Вскоре это привело к тому, что упали первые капли дождя, а потом налетели шквальные порывы ветра и разразился свирепый ливень. Я съехал с дороги. Несколько минут мы сидели, пережидая. Ветер был таким сильным, что машина подрагивала на рессорах. Сквозь щели в окнах и дверцах начала просачиваться вода. Немного погодя шторм поутих, ливень превратился в моросящий дождь. Мы поехали дальше. Но через полчаса буря вновь обрушилась на нас с прежней силой. Нам опять пришлось пережидать. И скажу вам, это большая удача, когда в бурю есть с кем перекинуться словом. Обычно гроза не доставляет мне удовольствия. Барбара сидела, подобрав ноги и натянув на них юбку.

– Ну чем не медовый месяц? – пошутил я.

Она взглянула на меня, но ничего не ответила. Худшая часть непогоды прошла, и я опять включил двигатель. До восьми часов вечера мы ехали под непрекращающимся дождем, шины шуршали, «дворники» на лобовом стекле пощелкивали. На шоссе 401 федерального значения выбрались севернее Лаксбурга. Я дважды ездил этим путем за горными куропатками и знал мотель, где можно остановиться, но там горела вывеска «Мест нет». Отправившись дальше, мы нашли другой мотель, где были свободные комнаты, бар и ресторан. Я юркнул в контору и снял два номера с одинаковыми двуспальными кроватями, за что, естественно, пришлось заплатить вдвойне. Потом вернулся к машине. Женщина, которая там всем заправляла, повела нас к нашему домику, прячась под большим зонтом. Я затащил вещи вовнутрь, на регистрационной карточке твердой рукой записал нас как мистера и миссис Найквист, дал хозяйке мотеля одиннадцать баксов и закрыл за нею дверь.

– Не хочешь ли ты привести себя в порядок? – поинтересовался я у Барбары, все еще стоящей возле двери. Меня раздражали мысли девушки, которые я легко читал в ее глазах.

Барбара кивнула и прошла в ванную комнату. Поджидая, я коротал время за выпивкой. Бутылку она заметила в ту же секунду, как только вышла из ванной. Конечно, еще один штрих не в мою пользу.

– Нальешь себе сама, – сказал я и в свою очередь отправился в ванную.

Когда я вышел, Барбара сидела на краешке большой кровати. Я прочистил горло, готовясь произнести небольшую речь, но передумал. Есть вещи, которые не следует делать на пустой желудок.

– Пошли, – буркнул я, – надо что-нибудь поесть.

* * *

Не считая самой еды, которая оказалась неплохой, происходящее мало походило на обед, И ни с чьей стороны не последовало предложения подольше посидеть за кофе. Расплатившись, мы вышли в темноту. Дождь все еще шел, поэтому мы бегом ринулись к себе. Я отпер дверь ее номера, включил свет, закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Послушай, малышка.

– Я не малышка, – возразила она.

– Ладно, – не стал я спорить. – Тогда Барбара.

– Что ты хочешь сказать?

– Кстати, мое имя Пол.

– Ну и что, Пол?

Я плотно прижался к двери. Не та тема, на которую легко говорить.

– Послушай, мне надо кое-что тебе сказать... – начал я и остановился. Ладно, была не была, надо продолжать. – Ты читала старую книжку Хемингуэя, Эрнеста Хемингуэя про бой быков? Там еще о нимфоманьяке, еврее, пострадавшем особым образом? Ну, однажды на охоте со мной случился инцидент... – Я увидел, как ее глаза слегка расширились. Барбара не шевелилась. – Он ходил, говорил, спал, ел как нормальный человек. Практически был способен на все, за исключением одного – секса. Надеюсь, ясно мне удалось себя обрисовать? – Я откашлялся. – Подумал, тебе не мешает про это знать. Не хочу, чтобы во сне тебя терзали всякие страхи. Так что, видишь, с моей стороны никакой угрозы. Кроме того, во многих штатах, включая наш, это серьезное основание для развода. В общем, думаю, я дал исчерпывающий ответ на многие твои вопросы. А теперь ложись и не жди меня.

Я оторвался от двери, нащупал ручку замка, повернул ее и вышел.

Глава 20

Мы приехали с Кэпитал-Сити около десяти часов следующего утра. Все время шел дождь, но, когда на Вестерн-бульваре мы проезжали мимо Стрелкового клуба, неожиданно выглянуло солнце. Указав на вывеску, я сообщил:

– Вот здесь мы испытываем наши ружья.

– О!

Еще через десять минут мы были у дома. Я остановил машину на обычном месте – напротив мастерской. Под горячими лучами солнца улица уже подсохла. Все выглядело свежим и чистым, только у меня голова раскалывалась от боли. Я отнес чемоданы в квартиру, поставив их у подножия лестницы, и тут же сделал еще ходку за мелкашкой для охоты на сурков и прочей поклажей. «Спрингфилд» и «Пи-38», доставшийся мне от Уити, я забросил в болото еще в сорока милях от города. Образно говоря, я хотел спрятать все концы в воду, но теперь начал сожалеть о сделанном. Если меня вычислят, то обойдутся и без всяких вещественных доказательств. А между тем два хороших ствола обречены просто ржаветь. Я был зол как черт и одновременно ощущал себя полным дураком. Незачем было так напиваться прошлой ночью.

Я остановил Барбару, едва она начала подниматься по лестнице.

– Давай зайдем в мастерскую, познакомлю тебя с ребятами. Она помедлила у двери, ошеломленная видом верстаков, токарного станка, грудой оружия по углам и в пирамидах. Я провел ее вперед.

– Ни к чему не прислоняйся. Здесь все в масле. Этот подающий надежды юноша – Джим Хайнс. А этот «стройный» парень сам Густав Хоффмайер. Ребята, представляю вам миссис Найквист. Можете называть ее Барбарой.

Последовала сцена, вполне соответствующая таким обстоятельствам. Они были очень удивлены, но повели себя замечательно. Начались рукопожатия, похлопывания по спине и поздравления. А когда наконец мы собирались уходить, меня окликнул Хоффи:

– Ох, совсем забыл! Твой друг просил тебя позвонить, когда объявишься.

– Какой друг?

– А как много у тебя друзей, Пол? Тот здоровенный, с луженой глоткой. – Густав не жаловал Карла Гандермэна.

– О'кей. Спасибо, Хоффи.

Барбара понесла вверх по лестнице чемоданы, а я следом за ней поволок остальную поклажу. Покидая свою берлогу, я защелкнул замок в двери, и сейчас, стоя рядом со мной, ей пришлось подождать, пока я не отопру его. Мы посмотрели друг на друга, думая, по-моему, об одном и том же. Я поставил на пол все, что держал в руках, потом забрал у нее чемоданы и опустил их тоже.

– Какого дьявола! – вырвалось у меня. – По крайней мере, хоть это мы должны сделать по правилам!

Я подхватил Барбару на руки и перенес ее через порог. Поставив на ноги, вернулся за багажом. Когда я занес в комнату все, она по-прежнему стояла на том месте, где я ее оставил, и озиралась вокруг. Внезапно комната потеряла для меня всю свою привлекательность, хотя прежде обычно я чувствовал себя в ней уютно. В отчаянии я предложил:

– Если этот лось тебя смущает, отнесу его вниз. Мне всегда казалось, что чучело сделали немного мрачноватым, хотя эта зверюга не выглядела милой и тогда, когда перла на меня.

– Он что, напал на тебя? Вот уж никогда не знала, что лоси опасны.

– Я тоже этого не знал, иначе предпочел бы иметь дело с самцом. – Тут я прочел в ее глазах вопрос и ухмыльнулся. Пожалуй, ничего страшного, что я перед ней исповедался. Барбара отнеслась к случившемуся со мной не так плохо, как я ожидал. – Нет, я пострадал не из-за этой лосихи. Тогда мы охотились на вепря. Я не держу его в качестве трофея... Ну, кухня вон там... Плита, холодильник работают – это все, что могу о них сказать. Спальня, гостиная, ванная, чулан. Южная сторона, масса солнечного света и железная крыша, гарантирующая в этой квартире летом сущий ад. В окне спальни установлен большой вентилятор, который слегка помогает, когда жара становится совсем невыносимой. – Она подняла свой чемодан, и я указал ей на нужную дверь. – Вон туда. Спальня полностью в твоем распоряжении. А теперь извини, мне надо срочно позвонить.

Карла не оказалось ни в офисе, ни дома. Наконец я нашел его в «Палм-Инн», гостинице, принадлежащей ему и находящейся за городом.

– Ты что, вздумал со мной шутки шутить, приятель? – проревел он в трубку. – Какого дьявола?!

– Потише ты, горлопан, – осадил я его. – У меня со слухом все нормально.

– Что это за гениальная идея отстреливать моих ребят?

– Если бы я стрелял в них, сегодня ты уже хоронил бы своих холуев. А пара шин тебя не разорят. Но что это была за дурацкая идея похищать мою девушку?

– Твою девушку?! – завопил он. – Что за этим кроется, если все это, конечно, не блеф? Что за треп о твоей женитьбе? Ты давай думай, кому морочишь голову. Или у тебя память отшибло? Это же я, Карл, с тобой говорю. Так что кончай вешать мне лапшу на уши!

– Кстати, это то, что мне настоятельно советовали сделать врачи, даже в самом худшем случае, – спокойно парировал я. – Секс – не самое главное в жизни, примерно так они мне объясняли.

– Да, – согласился он. – Возможно, для тебя, а вот как для дамы? И что же вы вдвоем делали прошлой ночью, играли в пинокль?

Меня его слова не задели. Я рассмеялся:

– Иди ты к черту, Карл! Я не должен тебе ничего объяснять. Знаешь ли, существуют и не менее приятные вещи, чем секс. Он презрительно фыркнул:

– Ну, хочу повидаться с этой крошкой. Приезжайте в клуб на обед. Около восьми. И если не наденешь обеденный пиджак, заставлю Брукса вышвырнуть тебя вон, ясно?

– Брукс? – уточнил я. – И кто еще? Гандермэн засмеялся:

– Ты сволочь! Брукс убьет тебя в один из ближайших дней, а я подохну со смеха. В восемь, запомнил? Жду.

Я положил трубку и поднял глаза. Барбара стояла у кухонной двери, хотя от меня ускользнуло, когда она успела выйти из спальни. На сей раз я не смог ничего прочесть на ее лице. Она сняла шляпку, засучила костюмный пиджак выше локтей, а в руке держала лопаточку.

– Я поставила кофе, – сообщила Барбара. – Как ты любишь яйца – вкрутую или всмятку? Мы же не завтракали.

– Вкрутую.

– И как много?

– Два. Но тебе не обязательно этим заниматься. Тут прямо за углом кафе.

– Это не в тягость. Но тебе лучше мне показать, как обращаться с тостером. По-моему, он не так гудит.

Десятью минутами позже, когда мы уже сидели за кухонным столом, она сказала:

– Не кажется ли тебе, что ты слишком мил?

– Мил?

– Ты не дал мне ни единой возможности извиниться.

– А тебе и не за что извиняться.

– Ну, можешь не быть таким благородным. Я вела себя вчера как взбалмошная маленькая дурочка. Видимо, мне нет равных по части принятия поспешных и неверных выводов.

– В спешке вполне естественно прийти к любым заключениям.

– Ох, перестань быть вежливым, или я запущу в тебя этим яйцом.

Я взглянул на нее в изумлении. Затем ухмыльнулся. Она вспыхнула и засмеялась. После этого мы поговорили о разных вещах. Барбара оказалась славной малышкой и старалась – мы с ней оба старались – вести себя просто и естественно, но нельзя сказать, что наша трапеза получилась слишком уж непринужденной. Потом она не пожелала принять мою помощь в мытье посуды. Я прошел в гостиную, почистил мелкашку и повесил ее на крюк в оружейном шкафу. Разобрался с прочей амуницией и уселся читать почту. Вскоре и Барбара вышла из кухни и остановилась перед зеркалом.

– Пожалуй, надо перевезти сюда мои вещи, – объявила она. – Не могу же вечно ходить в этом костюме и джинсах.

– Возьми машину, – предложил я и встал, чтобы вручить ей ключи. – Нам надо решить, как их побыстрее сюда доставить... О, погоди минуту, у тебя есть вечернее платье?

– Да.

– Хорошо смотрится?

– Ну, ему уже лет пять...

Я потянулся за бумажником, и на ее глазах я вытащил из пачки купюр четыре пятидесятки. Последнее время я повсюду таскал с собой наличность, и не маленькую, чтобы всегда иметь деньги под рукой, если придется скрываться.

– Вот возьми. Мы приглашены на обед. Тебе нужен наряд, который произведет на Карла Гандермэна впечатление милой, прелестной девушки, впрочем, какая ты и есть на самом деле. Уточняю: именно милой. Не сексуальной. Как раз такой, какая могла выйти замуж за мужчину лишь по названию и довольствоваться этим, не претендуя на большее.

Остаток дня я провел в мастерской, пытаясь понять, что случилось с «вольным» ружьем, сделанным нами для одного клиента, который прислал его обратно, заявив, что оно не стреляет. Международные состязания по «вольным» ружьям, с точки зрения оружейников, больно уж требовательны к точности попадания в мишень не только с разных дистанций, но и из различных положений – «лежа», «с колена», «стоя». Это оружие и называется-то «вольным» потому, что для него нет ограничений на дизайн приклада, форму спускового крючка и многое другое, что напрочь запрещено в других соревнованиях.

Из-за вариаций в хватке и натяжении ремня ружье непросто заставить одинаково хорошо стрелять из нескольких позиций. Наконец я нашел точку для крепления ремня на дальнем конце дула, чтобы ствол поменьше реагировал на натяжение лямки. Должно быть, этот тип при стрельбе извивался как змея, коли именно это стало причиной его бед. Но ружье было его, и он платил по счету. Положение, из которого стреляет наш заказчик, – не нашего ума дело. Я малость поскоблил деревяшки, собрал ружье и накропал письмо, обвинив во всем компанию, допустившую небрежность при перевозке. Затем лишь для очистки совести взял заряды в количестве, указанном мною в счете, и покинул мастерскую. Мой «плимут» все еще объезжал магазины готового платья. Я позаимствовал древний «понтиак» Хоффи и покатил на полигон, где проверил «мушкет» вхолодную изо всех положений, включая «вверх ногами», на тот случай, если этот малый решит стрелять, стоя на голове.

Когда я вернулся, моя тачка стояла напротив мастерской. Если судить по тому, как я обрадовался при виде «плимута», то впору было подумать, что я и впрямь молодожен.

Хоффи отпустил несколько едких замечаний насчет людей, которые уезжают в чужих машинах и не возвращаются к обеду. Я ответил, что с него не убудет, если он денек поголодает, потом закрыл мастерскую и поднялся к себе наверх.

В гостиной была установлена гладильная доска. На ней остывал утюг, поставленный на попа. Три платья и летний костюм, в котором Барбара была в поездке, висели свежевыглаженными на проволочных вешалках, закрепленных на двери платяного шкафа.

Барбара прокричала из спальни:

– Заберу оттуда мои тряпки через минуту. Просто мне пришло в голову принять душ до твоего прихода. Ванная в твоем распоряжении.

– Отлично! – отреагировал я.

– Я перенесла часть твоих вещей в гостиную. Надеюсь, ты не возражаешь? Твой обеденный пиджак и прочее там. Если я чего забыла, скажи.

– Понял.

Я побрился, принял душ и надел повседневный пиджак вместо того, что она мне подсунула. Черт с ним, Карлом Гандермэном, и его понятиями о респектабельности! Потом положил в карман трубку и кисет. Не знаю почему, но Карл считал сигареты презентабельными, сигары терпимыми, но вот трубку совершенно неприемлемой для той атмосферы, которую он пытался поддерживать в своем клубе.

Когда я вошел, гостиная уже была приведена в полный порядок. Постояв момент, я рассеянно потянулся за трубкой. Но тут дверь спальни открылась, и появилась Барбара. Ее белое платье было из того упругого материала, который, кажется, называется «пике». Широкая юбка, но не до самого пола, лиф без бретелек, но с небольшим воротничком, что делало его похожим действительно на верх платья, а не на корсет.

– Ну, – спросила она. – По-моему, строгое, но думаю, то, что ты хотел?

Я и не предполагал, что Барбара такая красивая женщина, хотя тут же осознал, что моя готовность в это поверить – опаснейший симптом. Откашлявшись, я буркнул:

– Ничего, миленькое.

– Благодарю, – сухо ответила Барбара. – Твой энтузиазм придает мне мужество продолжать в том же духе.

– Нет, в самом деле, – спохватился я, – выглядишь отлично.

– Я выгляжу как школьница, – возразила она, – а не как двадцатипятилетняя вдова, только что вновь вышедшая замуж. На вот. Положи к себе в карман. Возможно, мне захочется что-нибудь увидеть. – Она протянула мне свои очки.

– Надень их, – предложил я.

– Пойми, я должна жить в них всю мою жизнь, но очки – это не то, чем мне хотелось бы себя украсить в вечернем платье.

– Лапочка, они часть спектакля, – пояснил я. – Надень.

– Ну, хорошо, – сдалась Барбара, – если ты так ставишь вопрос. – Очки придали ей искренний, невинный вид. Мгновение она изучала меня. – Ты тоже выглядишь совсем неплохо. Уж не хочешь ли ты сказать, что можешь сам завязать галстук? Хэнк всегда заставлял меня... – Она оборвала фразу и затем попросила: – Знаешь, введи меня, пожалуйста, вкратце в курс дела. Должна же я хоть что-то про тебя знать.

– Тебе надо знать лишь одно, – ответил я. – Не поощряй Карла, если не захочешь его на самом деле. Стоит ему понять, что ты доступна, его уже не остановить ни топором, ни пулей. Не стану вдаваться в детали, но он думает, что мы поженились несерьезно. Поэтому вполне можно ожидать, что он попытается тебя испытать. Так что тебе лучше знать, как себя вести.

Барбара внимательно посмотрела мне в глаза:

– Ты поддержишь меня, если я дам ему пощечину?

– Только если будешь действовать серьезно, если с самого начала дашь ему ясно понять, что шутить не намерена. Не думай, что сможешь с ним заигрывать, рассчитывая, что я приду тебе на помощь. Карл не понимает шуток, а я не из тех, кто ищет приключений на свою голову. Так что выбирай. Мне очень не хотелось бы вмешиваться.

– Не слишком-то приятно такое слышать, – натянуто произнесла она.

– Проклятье! – взорвался я. – Ты мне ничем не обязана. Я втравил тебя в эту историю и теперь пытаюсь вытащить из нее. Но ничего не могу гарантировать. Если тебе подвернется что-то лучшее... Ах, дьявольщина! Ладно, поехали!

– Да, – согласилась Барбара. – Поехали!

Глава 21

Рауль, метрдотель, увидел, как мы вошли, и каким-то образом оповестил музыкантов о нашем прибытии. Оркестр, игравший легкую музыку, способствующую пищеварению, тут же смолк. Зал был полон наполовину. Музыканты перевели дыхание и заиграли свадебный марш. Правда, через пень-колоду, но зато громко. Мендельсон вряд ли узнал бы свое детище. Я остановился наверху лестницы, нашел руку малышки и вложил в свою.

– Ничего особенного, – подбодрил я ее. – Все, что от тебя требуется, это шествовать с важным видом. Даже ребенок с этим справится.

Она взглянула на меня и засмеялась:

– А кто тут боится? Который из них Гандермэн?

– Тот, кто вдвое превышает всех размерами и втрое безобразнее остальных, и есть Гандермэн. Знаешь, что ты самая хорошенькая женщина в этом зале?

– Это прозвучало бы убедительнее, если бы ты сначала огляделся.

– Не обязательно, это и так видно, – возразил я, и тут мы пересекли место, отведенное для танцев. – Привет, ребята! Бабе, вот этот человек, возвышающийся над всеми, Карл Гандермэн. Не советую иметь с ним каких-либо дел. А это Карла Макмагон... Миссис Найквист... Карл, сволочь, дай нам выпить, выруби эту чертову музыку и погаси прожектора! Мы поженились не для того, чтобы ублажать твоих завсегдатаев.

Карл махнул рукой. Музыканты вернулись к Иоганну Штраусу, часть ламп погасла. Гандермэн выступил вперед.

– Ну, будь я проклят! – прорычал он.

Малышка выглядела перед ним Дюймовочкой. Карл был здоровенным мужчиной, ничего не скажешь. Он наклонился, снял с Барбары очки и положил их на стол. Затем внимательно посмотрел на нее и поцеловал. Барбара дала ему на это около десяти секунд, после чего наступила высоким каблуком на ногу. Карл резко выпрямился, на мгновение его лицо исказилось от боли и гнева. Затем откинул голову и разразился оглушительным смехом.

– О'кей, беби, – проревел он. – Вот это тебе, держи. Свадебный подарок.

Малышка вновь водрузила очки, потом через ленты и блестящую обертку добралась до коробочки от ювелира. Открыв ее, ахнула. Камни были слишком крупными, чтобы казаться настоящими, и их было много.

– Позволь мне, – произнес Карл и закрепил браслет на ее запястье. – А это вот для тебя, увалень. Держи, недотепа. – Он извлек из внутреннего кармана конверт и вручил его мне. В нем лежал сертификат на пожизненное обслуживание любого автомобиля, которым я буду владеть, в сервисной фирме «Акме ауто лаундри».

* * *

Мы попали домой лишь после часа ночи. Я включил свет. Барбара села и с легким вздохом сняла туфли. Затем лениво откинулась в большом кресле, глядя, как я стаскиваю пиджак и галстук. Пройдя в спальню, я включил вентилятор, так как было все еще жарковато и душно. Вентилятор погнал приятный ветерок по всей квартире.

– Как насчет выпивки? – осведомился я.

– Мне не следовало бы, – отозвалась она, – но выпью. Все, что сам выберешь.

Я отправился на кухню. Вскоре Барбара окликнула меня и спросила:

– А кто эта курносая блондинка? К сожалению, с первого раза никогда не запоминаю имена.

– Макмагон. Карла Макмагон.

– Как?

– Карла Макмагон.

– Я тебя плохо слышу!

Действительно, шум от вентилятора заглушал наши голоса.

– Через минуту приду! – крикнул я и вскоре вышел из кухни с бокалами, один из которых вручил ей. – Имя курносой блондинки Карла Макмагон, – внятно повторил я.

– О ее платье, прямо скажем...

– Она может себе такое позволить.

– Под конец твой друг не слишком-то с ней церемонился...

– Он станет еще круче, если уже не стал. – Я пододвинул кресло с прямой спинкой и уселся. – Если трезво смотреть, она уже и так побила своего рода рекорд. Карл у нее под каблучком аж с понедельника. Целых четыре дня. Для Карла это огромный срок, чтобы хотя бы отдаленно вести себя подобно джентльмену.

– Судя по твоим словам, ты не слишком-то ему симпатизируешь...

– Симпатизирую до чертиков. Ему лично. Но не ей. Для нее это нечто вроде посещения трущоб. Или же, что правильнее, – знакомство с преступным миром. Но он-то не знает этого и думает, что у него появился шанс. Вот поэтому и держит себя на уровне, лелея мысль, что ему повезет с этой фифой из самого что ни на есть высшего общества. Гандермэн спит и видит, как бы из грязи попасть в князи.

– Хочешь сказать, он намерен на ней жениться?

– Определенно. Это его цель. Но она просто с ним играет. А как по-твоему? Барбара кивнула:

– Думаю, ты прав.

– Ну, для мисс Макмагон все это выйдет боком, но она сама напросилась, как я полагаю. Могу точно описать, как все произойдет. Он сделает ей предложение, а она рассмеется прямо ему в лицо, и вот тут-то начнется самое скверное. Блондинка обнаружит, что лежит опрокинутой на свою аристократическую спину с задранным до горла дорогим вечерним платьем. Не успеет опомниться, как это случится. Притом далеко не так красиво и благородно, как случалось до этого. Общество, которое собирается в Вендовер-Хиллз, не отличается уважением к женщине. – Я взглянул на малышку. Она задумчиво шевелила пальцами ног в чулках. – В чем дело? Думаешь, я бесчувственная скотина? Мне следует зарядить пушку и отправиться туда на машине, чтобы ее защитить? Она, несомненно, глупа или слишком высокого мнения о себе, если зайдет к нему выпить на посошок.

Я отставил бокал в сторону, встал и, подойдя к шкафу, достал оттуда сорок пятый служебный автоматический с пристрелянной мушкой. На эту пушку немало нареканий, но, по-моему, она все еще остается наиболее надежным оружием для ближнего боя. Правда, приходится взводить курок для первого выстрела, если, конечно, не быть дураком до такой степени, чтобы таскать ее повсюду со взведенным курком. Ну, это старый спор, что лучше – пистолет или карабин, тут я не могу быть объективным, так как сам горячий поклонник винтовок и ружей. Я нашел заряженную обойму и загнал ее в пистолет.

– Лапочка, одно твое слово – и я сейчас же отправлюсь выручать эту блондинку. Зови меня сэром Ланселотом Найквистом. Леди в несчастье – моя специализация.

Барбара засмеялась:

– Похоже, я скоро привыкну ко всему этому оружию. Отложи его в сторону, Пол. Я была глупа. Но... ну, буду откровенной, твой друг мне не понравился.

Я опять сел, взял бокал и сказал:

– Карл настоящий сукин сын.

– Тогда почему?..

– Почему я якшаюсь с ним?

– Да.

Быстро взглянув на нее, я засмеялся:

– Понимаешь, некоторые беды, достаточно серьезные для мужчин, на которых они сваливаются, для всех стальных – отличная шутка. Это понос, геморрой и импотенция... Можешь себе представить, как будут гоготать наймиты Карла, если узнают. Впору бежать из города.

– Зато тебе больше не придется иметь дело с Карлом и его головорезами, если уедешь.

– Дома у меня все уже знают, моя история болезни получила огласку. Вернуться туда, чтобы стать трагической фигурой? Дудки! Здесь я могу не притворяться с Карлом, выстраивать его шестерок пинками по ранжиру, а ребята в мастерской – свои в доску, собственные догадки они держат про себя. На остальное население мне плевать... Что касается Гандермэна, он хранит мой секрет. По крайней мере пока... хотя я уже немного устал быть человеком с тайным дефектом. Понимаешь меня?

Она смешалась, затем робко проговорила:

– Ты спас ему жизнь, не так ли? На той охоте. Так сказала эта девушка-блондинка. Это именно тогда... произошло?

– Да. – Я удивился, услышав, что Карл настолько далеко зашел в своей откровенности. Должно быть, мисс Макмагон действительно вскружила ему голову. Подумав немного, я добавил: – Только не думай, что я проявил какой-то героизм. Тот кабан не особенно разбирался, кто из нас ему достанется, а я меньше всего думал о Карле, когда нажимал на спусковой крючок.

– Его ружье заклинило, так говорила Карла Макмагон.

– Да. – Теперь это была уже настолько старая ложь, что она перестала меня волновать.

– Тогда могу понять, как он, возможно, себя чувствует... нечто вроде обязательства. – Барбара посмотрела на меня. – А нет ли какой-нибудь возможности... Ты не против, если я начну задавать вопросы?

– Нет.

– Ну, если что, скажи. Я могу оказаться излишне назойливой, а то и нескромной.

– Валяй, будь нескромной, – подбодрил я. – Как насчет того, чтобы еще чуть-чуть подхлестнуть твою назойливость? Ты же не должна вечно строить догадки о прошлом и будущем своего мужа. – Я забрал бокалы, вышел на кухню, вернулся и, вручив ей выпивку, уселся на прежнее место. – А что до возможностей, на которые ты намекнула, то тут есть выбор – можешь принять официальную точку зрения врачей или довольствоваться свидетельством моей прежней жены.

– Твоей жены? – переспросила Барбара. – Ах, фотокарточка в спальне. Грейс?

– Да, – пришлось подтвердить мне. Я совсем забыл о фото и любящей надписи на ней. – Грейс.

– Она красивая. – В голосе Барбары явно не слышалось энтузиазма.

Я невесело засмеялся:

– С Грейс было все в порядке. Дьявольщина, это не по ее вине. Эта ошибка – полностью моя: я не должен был идти у нее на поводу. Но она пришла в больницу и... ну, как ты сама сказала, была красива. А тут еще и доктора убеждали, что все должно быть о'кей. В общем, Грейс меня убедила, если что, то и одной любви вполне достаточно. – Я пожал плечами и допил мой бокал. – Но одной любви оказалось мало.

– Понимаю. – Ее голос прозвучал сдержанно и твердо. Меня начало раздражать, что Барбара готова – это было отчетливо видно – осудить Грейс, исходя из опыта своего, по всей вероятности, нормального, счастливого, хотя и короткого замужества.

– Это была сплошная бестолковщина, – быстро пояснил я. – Практически с самого начала... Не знаю, кто придумал эти сказки насчет счастливых медовых месяцев. Думаю, даже в обычных условиях они, вероятно, далеки от идеала. Наш же вылился в сущую муку, и впоследствии ситуация тоже не улучшилась. А спиртное время от времени только все усугубляло.

Исправить положение, как ты понимаешь, было невозможно, и наконец однажды ночью Грейс побросала свои вещички в сумку и ушла, заявив, что ей нужен мужчина и что готова даже подобрать его на улице. – Рассказывая все это, я не смотрел на женщину, сидящую в кресле. – Грейс оформила развод, так сказать, на чисто техническом основании, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Это тоже было весьма забавно.

– Ох! Так ты именно это имел в виду, говоря о публичной огласке?

– Угу. – Я посмотрел на мой бокал и ухмыльнулся. – Вся эта грязь там, должно быть, еще не улеглась. Могу дать голову на отсечение. Ну вот, теперь ты знаешь эту печальную историю. А также как от меня быстро избавиться на легальном основании сразу же, как только поутихнут страсти. Когда настанет время, я подскажу тебе, куда явиться за основанием для развода. Все материалы находятся в суде в моем родном городе.

– Да, – произнесла Барбара, – конечно.

Немного помолчав, она допила свой бокал, отставила его в сторону, подняла вечерние туфельки и встала. В одних чулках Барбара стала совсем крошечной. На фоне белого платья ее плечи казались коричневыми и гладкими. Я постарался подавить определенные мысли и эмоции: даже если бы я не обещал вести себя хорошо, то все равно оказался бы законченным дураком, начав то, чего не мог закончить. Имело смысл хотя бы добиться ее уважения.

Барбара подошла к двери спальни и обернулась.

– Конечно, это не мое дело, но... – начала она и смешалась. Я заметил, как краска залила ее лицо.

– Но что?

– Ну, просто то... я о том, что ты сказал, о медовых месяцах... Ну, даже совершенно нормальные люди безо всякой причины для... Ох, ну зачем я лезу не в свои дела?! – Барбара выдохнула и стала совсем пунцовой. – Я хочу сказать, у многих женатых людей происходит-то же самое... я имею в виду, у нас с Хэнком это было ужасно еще за неделю до того, как... Так что совсем не обязательно, чтобы это непременно что-то означало. Если действительно любишь. Наверное, я выразилась как романтическая дуреха, так? – Она окончательно сконфузилась. – Тебе следовало бы посоветовать мне не разглагольствовать на эту тему. Доброй ночи!

Но едва Барбара отвернулась, как раздался дверной звонок.

Глава 22

– Беби, будь душкой и заплати этому человеку, – были первые слова Марджи, – я потеряла сумочку.

Не могу сказать, что я удивился ее появлению. Удивляться, когда имеешь дело с Марджи, – напрасная трата времени. Она была одета в черную, прямого покроя хламиду без рукавов, на ногах босоножки на высоком каблуке, совсем немного украшении. В руке – большая круглая картонка для шляпы. Даже и в темном дверном проеме я увидел, что сумочка – это было далеко не все, что Марджи потеряла. Таксист сказал, что с пассажирки доллар сорок центов, но вообще-то он не прочь полюбовно договориться о пятерке, так как у него есть кое-что, о чем следует помолчать. Может, так оно и было. Расплатившись, я захлопнул дверцу с его стороны.

Марджи выложила на одном дыхании:

– Мне нужна пушка, беби. Все, что я хочу, это пушку.

– Все, что тебе было надо, это пять баксов, – передразнил ее я. – А теперь ты хочешь пушку. Как Чикаго? Она лишь презрительно фыркнула:

– Они догадаются, куда я поехала. Будут здесь с минуты на минуту. Послушай, олух! Дай мне пушку, и будь все проклято! Я убью этого...

– Расслабься, – предложил я, подталкивая Марджи к лестнице. – Поднимись наверх и выпей. Я позабочусь по части огнестрельного оружия.

Когда она оказалась на освещенной лестничной площадке, я увидел, что ее платье, лицо, руки измазаны грязью и травой, а на ногах нет чулок. И все это, естественно, никак не гармонировало с парой затейливых серег в ушах.

Барбара поджидала нас в гостиной. Она вновь надела туфельки и выглядела опрятной и миниатюрной по сравнению с более высокой Марджи. Не мог я не сравнить ее и с еще одной девушкой, которая, будучи куда более красивой, к ночи обычно превращалась в настоящую мегеру. Хотя вряд ли это было честно по отношению Грейс: ее лицо искажалось от отчаяния и желания бежать от меня к первому встречному...

– Черт побери, кто это? – спросила Марджи. – Ладно, не отвечай, замнем для ясности. Слушай, беби, дай мне пушку, ключи от твоей машины, и я уберусь отсюда к дьяволу, до того как Брукс...

– Сначала было пять баксов, – напомнил я. – Затем пушка. Теперь машина. Потом ты потребуешь пару сотен баксов на бензин, еду и проживание. А это уже немного дороговато.

– Послушай...

– Сядь и отдышись, Марджи, – предложил я. – Ох, Барбара, это Марджи. Марджи, а это Барбара. Моя жена. Давайте выпьем и все обговорим.

Звякнул дверной звонок. Марджи вцепилась в мою руку. Я высвободился, прошел к шкафу и вынул автоматический пистолет, недавно туда убранный. Затем вщелкнул обойму, вставил патрон в патронник, поставил на предохранитель и засунул взведенное оружие за пояс, надеясь, что мне не оторвет ногу. Я никогда особенно не доверяю предохранителям.

Марджи что-то там говорила. Не обращая на нее внимания, я подошел к Барбаре и сказал:

– Сдается, заставить тебя сидеть в спальне – дохлый номер. Но если дойдет до худшего, бросайся на пол и ползи, прячась за мебелью. Наплюй на платье и свое достоинство. Постарайся пробраться вниз и останься там.

– Если это Брукс, смотри в оба, – вмешалась Марджи. – Эта сволочь убьет тебя, как только увидит.

А там, внизу, уже обнаружили, что я оставил дверь незапертой. Карл первым поднялся по лестнице и остановился в дверном проеме. Свой белый обеденный пиджак он предусмотрительно где-то уже оставил. Лицо его было поцарапано, галстук развязан. Рубашка измазана губной помадой.

– Присоединяйся к нашей компании, Карл, – пригласил я его.

Гандермэн вошел в гостиную. Поднявшийся следом Брукс встал около двери.

Он был в вечернем костюме и выглядел, по крайней мере внешне, как джентльмен, если не считать того, что, как и Марджи, где-то в темноте оступился и порвал брючину на колене. С виду никакого оружия, хотя и без рентгеновских лучей нетрудно было догадаться о кобуре у него под мышкой. Рука Брукса, казалось, вот-вот готова туда нырнуть за пушкой. Похоже, он чересчур насмотрелся фильмов. Кто быстрее выхватит – тот и жив. У меня же были дела поважнее, чем беспокоиться, кто первым выстрелит.

– Это вас и всего-то? – притворно удивился я.

– Еще пара ребят снаружи, – ответил Карл.

– А ты уверен, что этого достаточно? Она же крупная девушка. И на мой взгляд, довольно крутая. Может, тебе лучше воспользоваться телефоном и вызвать подкрепление?

Какое-то время все молчали. Марджи повертела в руках большую шляпу, обнаружила, что поля ее сломаны, и швырнула шляпу на стул. Рука Брукса по-прежнему целилась под мышку. Он так и рвался за пушкой. Ему не терпелось ее достать, и это было так очевидно, что я едва сдержался, чтобы его не уважить. Не будь здесь малышки, так оно и было бы. Есть что-то впечатляющее и романтическое, а точнее, глупое, когда двое мужчин взирают друг на друга через грохот и огонь выстрелов. Верный способ умереть. Руки у меня так и чесались. Но это не мой стиль работы. К тому же я не был уверен, что не дам ему сделать ни одного выстрела. А пойди скажи, куда полетит пуля, когда малышка стоит почти рядом?

Я первым нарушил тишину:

– Карл, отзови своего пса!

Гандермэн смешался, на мгновение я даже подумал, что вот сейчас и начнется... Но Карл неожиданно осклабился:

– О'кей, Брукс! Расслабься!

Я видел, как рука Брукса некоторое время еще дергалась, словно за контроль над нею боролись сразу двое. Затем безвольно упала и повисла, будто обессиленная. Я глянул на Карла и Марджи, стоящих как огородные пугала, и засмеялся:

– Боже, должно быть, выдалась бурная ночка. Так что же с вами произошло?

– Это не твое собачье дело, приятель, – окрысился Карл.

– Это мой дом, а вы находитесь в нем. Выходит, меня тоже касается.

– Я предупреждал эту суку, – огрызнулся Карл, – говорил ей, что не потерплю, если она будет соваться в мои дела. Я заплатил ей. Отправил восвояси и оплатил дорогу. Я был щедрым и любезным. Ну, теперь я больше не намерен...

– Ах, твои дела! – выкрикнула Марджи. – Когда я прижала пушку к твоему уху, ты был уже готов ее убить! А ты не можешь вот так запросто убивать Макмагонов в этом округе. Или хотя бы насиловать. Это противозаконно. Смитов и Джонсонов – пожалуйста, а Макмагонов – нет! У них слишком большой вес в банке.

Карл понял, что дал маху.

– Произошло небольшое недоразумение, вот и все. Ну, может, немного вышел из себя...

– Немного? Дьявольщина, да она тряслась как лист, когда мы доставили ее домой. Ты зверь и скотина, беби! Свирепое животное, которое нельзя выпускать из клетки! – Карл сделал шаг вперед, ухватил Марджи за перед ее платья и подтянул к себе. Она оскалила все зубы в улыбке. – Выжившее доисторическое чудовище, вот ты кто! Недоумок-варвар с манией величия...

Гандермэн так ее толкнул, что Марджи, пролетев через комнату, ударилась о стену и соскользнула на пол. Барбара ахнула и сделала шаг к ней. Я схватил ее за руку и удержал возле себя. Марджи, сидя на полу, засмеялась, с трудом переводя дыхание.

– Ох, поняла, теперь ты собираешься сделать это лично, коли в темноте я ускользнула от твоей шавки? Но не потеряй я пушку, когда споткнулась, обязательно его пристрелила бы. Значит, собираешься сам сделать грязную работу? Но зачем на меня тратить время, беби? Почему бы тебе просто не извиниться перед самой принцессой? Объясни ей, что вовсе этого не хотел, что случилась большая ошибка, что это кто-то другой завалил ее на кушетку и раздел как последнюю шлюху...

Продолжая говорить, Марджи поднялась и двинулась к нему. А когда подошла, мгновенно вильнула в сторону и полоснула ногтями по его уже и так исцарапанному лицу. Карл поймал ее запястье, она подняла вверх колено, но он избежал удара с ловкостью, приобретенной большой практикой, и вмазал ей по лицу свободной рукой. Завязалась драка. Они повалили стул, перевернули столик, смахнули со стены две картины и разбили глиняную пепельницу, приобретенную мною во время поездки на запад. Она стоила всего тридцать центов, но мне нравилась. Стало ясно, что пора действовать. Прошествовав в угол, я взял шомпол для чистки ствола 22-го калибра. Он был длиной около тридцати шести дюймов и очень гибкий. В этот момент Карл взвыл, и я понял, что Марджи его укусила. Он разорвал ее платье, а она в свою очередь разодрала в клочья его рубашку. Это была битва гигантов, но Марджи явно уступала в весе. Карл загнал ее в угол, повалил, всем своим весом прижал к полу. И тут я увидел, что Брукс не сводит с меня жадных глаз, выискивая предлог, чтобы пристрелить.

– Расслабься, Брукс, – посоветовал я.

Подскочив к тому месту, где находились противоборствующие стороны, я поднял шомпол и изо всех сил огрел Карла по заднице. Шомпол просвистел в воздухе как хлыст. Гандермэн вскочил на ноги и повернулся.

– Оставь это до дома, Карл, – сказал я. – Мы с женой хотим немного поспать.

Мои слова дошли до него не сразу. По-моему, он и не видел меня толком. На миг мне подумалось, что Карл ринется на меня, как буйвол, вслепую, но неожиданно его глаза прояснились. Он тяжело покачал головой и облизал губы. Затем повернулся, посмотрел на Марджи и произнес:

– Ладно, пошли, беби.

Они вышли вместе. Брукс глянул на меня, все еще надеясь затеять пальбу, потом, видимо, махнул рукой и последовал за ними. Я закрыл дверь, задвинул засов. Потом опустил курок пистолета и облегченно вздохнул. Наконец пересек гостиную, чтобы поднять картины и повесить их обратно на стену.

– Иди в постель, Барбара, – предложил я. – Мне еще надо навести здесь порядок.

Она заговорила не сразу. Только когда я вопросительно взглянул на нее, прошептала:

– И часто... такое происходит?

– Время от времени, – ответил я, – мне приходится быть рефери. Когда дело доходит до стрельбы или поножовщины, они обычно заявляются с этим сюда... Сегодня случай особый – нечто вроде примирения. Просто надо было дать им возможность разобраться самим. Карл настолько озверел, что готов был натравить на нее Брукса, а тот не упустил бы случая измордовать или даже убить Марджи. Ну, ты же уже встречалась с Бруксом, знаешь, мне не надо о нем рассказывать. Потом Карл наверняка пожалел бы о содеянном, да вот только Марджи радости с того было бы мало. – Я скорчил гримасу. – А этот малый, Брукс, становится проблемой. Готов держать пари, что он практикуется перед зеркалом выхватывать пушку. Пожалуй, в один из ближайших дней придется ее у него отнять. Такие ребята, как он, создают скверную репутацию огнестрельному оружию.

Барбара смотрела на меня, не произнося ни слова. Тогда я спросил:

– В чем дело, малышка?

– В тебе, – последовал ответ.

– Не могла бы ты развить эту тему?

– Ты же ведь нисколечко его не боишься, не так ли? Я имею в виду Брукса. Он был как оскалившееся животное, а ты смеялся ему в лицо. Держу пари, ты стоял перед вепрем и этим вот лосем точно так же, не дрогнув, верно? И может быть, заслужил на войне медали...

– Ты заблуждаешься на мой счет.

– Нет. Ты просто пытаешься казаться хуже, чем есть на самом деле. Ты такой смелый и вместе с тем жуткий трус. Никакие дикие звери не могут тебя испугать. Все пушки на свете тебе нипочем. Но одна лишь мысль, что кто-то, возможно, будет смеяться за твоей спиной над тем, что не смешно и в чем нет твоей вины...

– Иди спать, малышка, – перебил я ее. – Или, если уж очень хочешь быть полезной, возьми половую щетку... Барбара тихо проговорила:

– Она смеялась над тобой, верно? Та девушка, на которой ты женился. А ты не мог перенести такое. Это все в тебе убило. Упреки ты еще мог бы выдержать, но когда она начала насмехаться, это стало невыносимым. Вот ты и убедил себя, что ничего подобного впредь не должно произойти. Поэтому крадучись в поисках убежища приехал сюда, позволил этому ужасному человеку помочь тебе, а взамен ты... ты даже согласился совершить для него убийство. И лишь для того, чтобы твое маленькое приватное убежище осталось непотревоженным.

– Моя мастерская себя окупает, – натянуто возразил я. – Она позволяет мне не только сводить концы с концами, но и получать приличный доход. Мне вполне хватает и без поддержки Карла, во всяком случае сейчас. А что до его насмешек, так он все время вышучивает меня не по злобе.

– Да, он себе такое позволяет. Но ведь он в единственном числе, не так ли? А ты можешь заткнуть ему глотку, потому что и у тебя тоже есть на него кое-что...

– Кто тебе сказал? – удивился я.

– Никто. Почему кто-то должен был мне сказать? Это же очевидно! Вот сейчас, когда ты ударил его. Карл повернулся, как взбесившийся зверь. Наверное, любого другого на твоем месте он задушил бы голыми руками. По-моему, он так и собирался сделать, но тут что-то вспомнил и остановился. Что у тебя есть на Карла Гандермэна, Пол? И как долго ты собираешься спекулировать на этом? Неужели тебе нравится быть паразитом такого человека? И еще этой женщины! Ведь ты даже испытываешь нечто вроде жалкого удовольствия от своей жертвенности...

– Жертвенности, – не выдержал я. – Это великое слово, малышка, «жертвенность!»

– Но это правда! – воскликнула она. – Ты же поддерживаешь его, их обоих. А ты не должен этого делать, ты в них не нуждаешься. Просто думаешь, что должен так делать, и все из-за того, что та девушка над тобой посмеялась. Но ты мог бы устоять и на собственных ногах...

– Слушай, а что, если мы отложим этот разговор до утра? – вновь перебил я Барбару. – Уже слишком поздно.

Мгновение она смотрела на меня, затем резко повернулась и выбежала из комнаты. Дверь спальни закрылась. Я отправился на кухню за половой щеткой.

Глава 23

Проснувшись утром, я услышал, что Барбара на кухне. Вскоре учуял запах бекона и кофе. Должно быть, вчера она останавливалась у продуктового магазина, потому что в доме бекона не было. Я встал, прошел в ванную комнату. На стеклянной полочке над умывальником рядом с моими вещами аккуратно разместились ее кремы, туалетная вода, косметичка. Это вызвало у меня странное чувство. Уже умытый и выбритый, я натягивал слаксы, когда она постучала в дверь:

– Завтрак.

– Буду через минуту.

Когда я вошел на кухню, Барбара разливала кофе. На ней были голубые льняные шорты, майка джерси в бело-голубую полоску и босоножки. Волосы зачесаны назад и перевязаны узкой голубой лентой. Я уселся и одобрительно хмыкнул при виде пищи. Она устроилась напротив, и мы принялись за еду. Уплетая яичницу, я спросил:

– Все в порядке. Бабе?

– Да, – она смешалась, – прости меня. Пол...

– Не надо дальше, малышка.

– Это не мое дело. Мне следовало бы помолчать.

– Просто запомни одну вещь. Карл и Марджи все же человеческие существа, даже если они тебе не нравятся. И бывают времена, когда любой человек может оказать большую помощь... Мне с утра понадобится машина. Надеюсь, не возражаешь?

– Конечно. Ты вернешься домой к ленчу?

– Отлично. Если только это не доставит тебе хлопот.

– Какие там хлопоты! Не подорвись на своих зарядах или что там еще у тебя?

– До сих пор Бог миловал, – ответил я и спустился вниз. Как раз когда я выходил из двери, мимо на велосипеде проезжал Дик Менкасо. Увидев меня, он остановился.

– Здравствуйте, мистер Найквист. Слышал, вы женились?

– Верно.

– Думаю, больше мы уже не будем так часто видеть вас в тире?

– Почему? Скорее наоборот. Ну, как ведет себя новый боек?

– У меня еще не было возможности его испробовать. Я глянул на газеты в его корзине, и тут мне пришло в голову, что малышка, не в пример мне, возможно, привыкла по утрам их просматривать.

– Как насчет того, чтобы включить и нас в твой список, Дик?

– Нет проблем, – ответил он и, вытащив газету, ловко сложил ее, как это умеют только разносчики. Затем вручил ее мне. – Вот, держите.

– А ты никого не оставишь без новостей?

– Нет, тут одна леди уехала в отпуск. – И он укатил насвистывая.

Я зашвырнул газету на верхнюю лестничную площадку квартиры и пошел в мастерскую. Но едва успел расположиться, как пожаловал Джек Вильямс.

– Видишь, стукач, – обратился я к нему, – я весь в делах. И больше знать ничего не знаю. Все, чем занят последнее время, – это собственной женитьбой.

– Да, наслышан об этом, – произнес он. – Довольно странное совпадение, что твоя жена работала за соседней дверью офиса, из которого стреляли в губернатора Мэйни.

– Какие, к дьяволу, совпадения! Это дело наших с ней рук.

– Я не слишком уверен, что ты шутишь, – нахмурился Джек. – Уже слишком многое складывается в общую картину. Вот этот факт, а еще то, что в то утро Мэйни посетил окулиста...

– Может, он хотел быть уверенным, что увидит предстоящее покушение?

– Он и под носом-то ничего не разглядел бы в темных очках... Пол, что ты знаешь об Арнольде Бруксе?

– О боже! Так его зовут Арнольдом? Теперь уж точно не смогу его уважать. – Я посмотрел на Джека. – Не будь дураком, Джек. Даже если бы я знал что-нибудь, не мог бы тебе сказать.

– А ты, случайно, не в курсе, где он был в ту ночь, когда убили Дженни?

– Нет. А ты знаешь?

– Думаю, да.

– Тогда на твоем месте я бы помалкивал.

– Если я прав, то обязательно его достану. Доберусь до него, даже если это будет последнее, что мне удастся в жизни сделать.

– Возможно, так оно и будет, это я насчет заключительной части твоей фразы.

* * *

На стрельбище Стрелкового клуба было жарко, солнечно и тихо. Хороший день, если не считать, конечно, пекла, которое, впрочем, не слишком меня беспокоило. «Деревяшка» Хоффи была просто блеск. Все его ружейные ложа и приклады высокого качества. Но подгонка дробовика, который я привез, потребовала много хождений для установки бумажных мишеней. Дробовики оцениваются на основе процентного соотношения числа дробинок, поразивших тридцатидюймовый кружок с расстояния сорока ярдов, к общему количеству дроби в заряде. Этот давал семьдесят процентов, что не устраивало владельца, который хотел снизить их до пятидесяти, ибо, по его словам, при такой плотной кучности трудно попасть в летящую утку. Ну может, по-своему он был и прав, да вот бегать к мишени и обратно пришлось мне. Это, скажу вам, чертова работенка – считать кучу маленьких дырок. Я даже пожалел, что не могу передоверить ее Джиму Хайнсу.

Когда я вернулся в мастерскую, Джим сообщил:

– Спускалась ваша жена, мистер Найквист. Просила, чтобы вы срочно зашли домой.

– О'кей, – ответил я.

Задавать вопросы не было смысла. Знай Джим больше, все бы мне и сказал, а потому за ответом надо было подняться наверх. Я освободился от ноши и отправился в квартиру.

Барбара стояла возле большого кресла, в котором прошлой ночью сидела в белом вечернем платье, подобрав под себя босые ноги. Она стояла так, что было ясно – вскочила только что, услышав, как я поднимаюсь по лестнице. Что бы там такое ни было, ей не хотелось обсуждать это сидя. Малышка была в светлом летнем костюме, в котором я впервые ее увидел и в котором она вышла за меня замуж. На голове красовалась шляпка. Белые перчатки и сумочка лежали на столике рядом. Малышка была готова на выход. В руке она держала свернутую газету и, кивнув на нее, спросила:

– Ты видел?

– Никогда не утруждаю себя чтением газет, – ответил я. – С тех пор как умер Сталин, еще не было хороших новостей, и это обернулось не такой уж отличной вестью, как выглядело на первый взгляд.

Она протянула мне газету. Я прошествовал через комнату и взял ее. У Барбары были заплаканные глаза. На первой странице красовался набранный крупными буквами заголовок: «Покушавшийся на Мэйни схвачен и доставлен в наш город».

Я быстро пробежал глазами текст. Оказывается, Тони Аугуст умудрился засадить себя в Техасе в тюрьму за то, что устроил поножовщину во время дружеской игры в картишки. Что он забыл в Техасе и какого черта играл там в карты, когда по плану должен был улепетывать в Мексику со все увеличивающейся скоростью, – естественно, ничего не говорилось. Полицейские и спецы из ФБР оказались шустрыми ребятами – идентифицировали отпечатки его пальцев. В результате мистер Аугуст оказался препровожден в тюрьму Капитал-Сити и теперь ожидает суда по обвинению в покушении на убийство. Утверждалось, что для этого есть немало вещественных доказательств.

Закончив читать, я сказал:

– Ну, похоже, дела Тони плохи. Пахнет браслетами на запястьях.

– Ты знал его?

– Встречались.

– Что... – Она облизнула губы. – Что ты собираешься делать, Пол?

Глянув на нее, я вдруг понял, что ее волнует. В этот день до меня все туго доходило. Для нее, конечно, черным по белому было написано: невиновный человек схвачен за мое преступление. Да, я явно был не в форме. Ну, что тут скажешь?

– С чего это я должен сморозить величайшую глупость, лапочка? Даже не собираюсь...

– Тогда... – Она опять облизала губы. Если так пойдет и дальше, у нее совсем не останется помады на губах. – Тогда придется это сделать мне. Если... если, конечно, ты меня не остановишь.

Никогда я еще не был так близок к тому, чтобы ударить женщину. Отвернувшись от нее, я вытащил из оружейного шкафа сорок пятый автоматический, вставил в него обойму и заслал патрон в патронник. Даже не поставил его на предохранитель. Так и вложил пушку ей в руку – заряженной, со взведенным курком.

– Нажми, – приказал я. – Просто нажми на этот чертов спуск. Наведи прямо вот сюда, – я показал на собственное сердце, – и стреляй. Может, когда я буду мертв, ты наконец почувствуешь себя в безопасности.

– Пол, пожалуйста!

Она робко отложила пушку. Я скорчил гримасу, чувствуя себя дураком, потянулся за оружием и опустил курок.

– Извини за мелодраму. Но что, черт возьми, прикажешь делать, чтобы доказать свои добрые намерения?

– Прости меня.

Я разрядил пушку, отложил ее в сторону и заговорил, стоя спиной к Барбаре:

– О'кей. Мы можем побеседовать как разумные люди? Или ты предпочитаешь взять на кухне кусок бельевой веревки и связать мне руки за спиной? Просто чтобы быть уверенной, что по рассеянности я не схвачу тебя и не задушу голыми руками.

– Я же сказала, прости меня. Обернувшись к ней, я сказал:

– Не собираюсь идти в полицейский участок и предлагать себя вместо Тони Аугуста. Во-первых, потому, что он головорез и наемник. Во-вторых, мне не дадут отойти отсюда и на девять ярдов, если пронюхают, куда и зачем я иду. В-третьих, Тони Аугусту хорошо заплачено за его роль. И наконец, очень маловероятно, что с ним что-либо случится, пока он там, а к тюрьме ему не привыкать. А если что-то произойдет, то лишь по его вине. О том, что он даст себя поймать, не договаривались. Она с трудом выговорила:

– Здесь говорится, что обвинитель собирается просить для него смертного приговора, потому что нельзя поощрять потенциального убийцу просто за то, что тот сделал неверный выстрел.

– Мало ли чего пишут! – возразил я. – Это еще ничего не значит. Не забывай, что скоро выборы.

– Факт тот, что человек в тюрьме за содеянное тобой. Я не мог не ухмыльнуться:

– Ты умна, как утка, Бабе. Не иначе всему этому научилась в школе, угадал? Хорошо – это хорошо, а плохо – это плохо.

– Да, – твердо произнесла она.

– Фактом является то, что ты, черт подери, даже не знаешь, о чем толкуешь.

– Может, и не знаю. – Она была близка к тому, чтобы расплакаться. – Но убеждена в том, что должна сделать, Пол. Я... я должна была так поступить еще в первый же день. Но позволила тебе тогда меня отговорить. Даже не знаю почему. Просто... нет, не знаю. Ты действовал так... так естественно. Было очень трудно поверить, что ты... даже после того, как я сама видела... я знала и, однако, пыталась... объяснить себе... ох, проклятье, как мне не хочется чуть что реветь, словно ребенок!

– Вот носовой платок. Я бы предложил тебе выплакаться мне в жилетку, но не думаю, что это было бы верным в данных обстоятельствах.

– Иногда я думаю, что ненавижу тебя, – выдохнула Барбара. – Почему тебе обязательно надо все еще усугублять?

Я уставился на нее. Скажи ей правду, она, скорей всего, не поверит, да и в любом случае, поверит или нет, для нее безопаснее повсюду таскать с собой шашку динамита. До тех пор, пока малышка думает, что видела настоящую попытку убийства, у нее один шанс уцелеть, хотя и не очень хороший. Она определенно слишком трудна для защиты. Уже дважды я пытался ее защитить, и каждый раз это удавалось лишь огромным трудом.

Подойдя к телефону, я поискал номер в справочнике:

– Вот, нашел. Если собираешься этим заняться, по крайней мере, сделай все правильно. Это телефон «Курьера». Спроси репортера по имени Джек Вильямс... Утром он уже был здесь, так что сейчас где-то в пределах досягаемости. Заставь Джека пообещать использовать все влияние его газеты, чтобы обеспечить тебе защиту. Он честный малый и уже давно пытается добыть на меня компромат. Возможно, с ним тебе удастся лучше поладить, если, конечно, не будешь действовать в духе особой любви ко мне. Советую тебе прикинуться несчастной разочарованной невестой без большого числа извилин в голове. Вроде ты случайно на что-то наткнулась и теперь не знаешь, как выпутаться. Что, по сути дела, истинная правда.

Я посмотрел на оружие в застекленном шкафу. Но не было смысла обременять себя лишней ношей. Я не собирался заходить слишком далеко. Положим, долгое время мне просто везло, но, похоже, теперь пришел конец.

– Пока, малышка! – сказал я. – Как говорим мы, закоренелые преступники, я делаю ноги. Увидимся, если навестишь в тюряге.

Глава 24

Я забрался на запад до Гарднер-Форкс, находящегося примерно милях в ста семидесяти от Кэпитал-Сити. Но, должно быть, на моем хвосте висели две тачки. Оторвавшись от одной из них, я как раз праздновал это событие, сидя за обедом, когда они и нагрянули в забегаловку. Увидев их, я немного пожалел, что не захватил с собой никакого оружия. Я-то грешным делом думал о копах, пусть коррумпированных, но все же копах, выполняющих свою прямую работу. Но, по-видимому, Гандермэн решил заняться мною лично. Шестерки – их было трое – остановились подле меня. Я положил на стол два доллара сорок центов за обед, встал и вышел с ними наружу. Ну, как я уже и говорил: единственная вещь, на что годится пушка, это стрелять из нее. Однако даже будь она со мной, все равно я не пустил бы ее в ход в переполненном людьми месте.

Обратно мы ехали намного быстрее, чем я из города. Шестерка, сидящий за рулем, еще с рождения был чокнутым, и используемая им на всю катушку мощь в двести лошадиных сил служила тому доказательством. Когда мы наконец остановились у какого-то подобия гаража на южной стороне Бенсон-стрит, перевалило уже за десять вечера. Там стояло немало грузовиков. Я и понятия не имел, что здесь за бизнес. Весь второй этаж занимал склад, до потолка набитый ящиками. В углу было устроено что-то вроде офиса. Там находился Брукс.

– Все прошло гладко? – спросил он моих конвоиров. Один из шестерок не замедлил с ответом:

– Как по маслу. Вел себя словно овечка, агнец, да и только! Верно, приятель? – В подтверждение своих слов он ударил меня по голове.

– Не делай этого, – укорил его Брукс. – Он же друг Гандермэна, не забывай. Обращайся с ним нежно. – И двинул мне в живот.

Не было никакого смысла затевать с ними драку. Вечер обещал быть долгим и нелегким. Я решил расслабиться и вытерпеть все, что ни случится.

– Где девушка? – потребовал ответа Брукс. Было очевидно, что они это и так знают.

– Отправилась в полицию, – не стал я врать.

– Почему же ты ее не остановил? – Так как я промолчал, Брукс задал следующий вопрос: – И что заставило ее раскрыть рот?

– В тюрьму попал невиновный человек за преступление, которого он не совершал.

– Это Тони-то невиновный? Не смеши меня!

– Так она сказала.

– И почему же ты ее не остановил?

– Она славная малышка. Я люблю ее.

– И как много она знает?

– Очень мало.

– Ты же говорил Карлу, что она с тобой в деле, будто в субботу тебя прикрывала.

– Я лгал. Она вошла и наткнулась на нас с Уити сразу же после выстрела. Никогда не видел ее прежде. Уити хотел ее убить, вот почему я его и застрелил. Потом под прицелом заставил девушку отвести меня к ее машине и вывезти из города. Постарался нагнать на нее страху, чтобы держала язык за зубами. Я же спас ее от Уити, поэтому она и купилась на мои слова. Позже отправился к ней клеиться, дав понять, какой я славный малый. У меня с собой была лицензия на брак, но малышка заартачилась, пока вы, ребята, мне не помогли, попытавшись ее похитить. Она хорошая девушка и ничего не знает, кроме того, кто стрелял и подстрелил Мэйни. Все еще верит, что это была настоящая попытка убийства.

– Раз она твоя жена, то не сможет свидетельствовать против тебя, – подытожил Брукс. – Но с чего это ты решил, что увидишь когда-нибудь зал суда? Сколько тебе заплатил «Курьер» за стукачество?

– Дьявольщина, да эта газетенка не в состоянии дать своим репортерам заработать на приличную жизнь, они еле сводят концы с концами.

Тут шестерки занялись мною вплотную, и так с вариациями продолжалось около часа. Если найдется человек, способный выдержать побои, не моргнув и глазом, то пусть он мне покажет, как это делается. Лично я нахожу, что привыкнуть к колотушкам можно только лишь по истечении очень долгого времени, начиная с детства. Немного погодя я ухватился за мысль, которая завладела мною целиком. Я пытался удержать в памяти до мельчайших деталей лица трех шестерок. Физия Брукса мне и так была хорошо известна. Его-то я уж точно никогда не забуду. Мысленно поклялся себе, что настанет день – и я обязательно убью всех четверых. Это здорово мне помогло.

В начале двенадцатого пришел Карл и остановил своих мерзавцев.

– Что за чертовщина тут творится? – заорал он, требуя объяснений. – Я велел вам найти его, но не говорил – убивать. – Он промаршировал на середину офиса, отшвырнул шестерок в сторону, помог мне встать и усадил в кресло. – Брукс, тупая ты сволочь...

Некоторое время все продолжалось в таком духе. Это было славное действо. Карл облачился в легкие слаксы и цветастую спортивную рубашку навыпуск. Костюм, по-видимому, должен был подчеркнуть тот факт, что с некоторых пор его дела пошли на лад. Он явно собирался стать чертовски большой шишкой во всех отношениях.

Я ухмыльнулся:

– Оставь это, Карл. Тебе незачем пытаться произвести на меня впечатление.

– Ты сукин сын, – окрысился он. – Да и я хорош, мог бы догадаться, что эта твоя дамочка постарается поставить мне палки в колеса. Какого дьявола тебе вдруг приспичило связаться с бабой, когда ты знаешь, что не можешь дать ей главного?

Его объяснение нынешнего инцидента со мной было примитивно и очевидно. Он думал, что Барбара сбежала от меня по той же самой причине, что и Грейс в свое время. И теперь хотел мне отомстить.

– Ты попал пальцем в небо. Карл, – заверил я. – У малышки есть совесть, вот и все. Даже если бы она любила меня, все равно не могла бы позволить, чтобы наказали невиновного человека. Она все еще думает, что я собирался убить Мэйни, а я не стал ее разубеждать.

– То, что она думает, теперь не имеет значения.

– Почему же? Просто сдадите теперь меня вместо Тони, только и всего. Постановка и декорации прежние, лишь актер на главную роль поменяется.

– Да-а, – протянул он. – То же, да не то. Тони слишком мало знает, чтобы наговорить в суде. А вот ты знаешь. И, подозреваю, твоя мадам тоже. Стоит любому из вас – ей или тебе – пикнуть, как Мэйни грохнется с треском, который раздастся на весь штат. Сам посуди, как это будет выглядеть, что он сам организовал на себя покушение? А я не могу себе позволить потерять Мэйни, дружище. У меня куча планов связана с Мартином Мэйни...

– Малышка ничего не знает. Даю тебе слово! Мгновение он пристально смотрел на меня.

– О'кей. Но в отношении тебя все остаётся в силе.

– Угу, – буркнул я.

Психология – странная вещь: мне было наплевать на то, что будет дальше. Малышка ушла – была и нету, как сон наяву. Она теперь в безопасности с Джеком Вильямсом, «Курьер» присмотрит за ней. А со мной будь что будет, я как-то не особенно волновался. Однако что-то вроде гордости заставило мои мозги все-таки работать. Мне подумалось: вот Гандермэн стоит прямо передо мной, а я знаю о нем больше, чем кто-либо, и могу заставить его хотя бы побегать за все муки. Поэтому, как бы сдаваясь, со вздохом произнес:

– О'кей, Карл. Твой намек понял. А пока ты будешь ломать голову над тем, как скрыть мое тело, позволь мне хотя бы умыться. Не то чтобы мне хотелось лучше выглядеть, просто я буду не так паршиво себя чувствовать.

Карл смешался, затем рассмеялся:

– Приятель, за кого ты меня принимаешь? Если думаешь, что я отпущу тебя одного, чтобы ты вылез через окно... О'кей, Берт, – смилостивился он, – отведи его умыться, но глаз не спускай!

Я прошел с шестеркой по имени Берт, запомнив это имя на будущее, в клетушку позади офиса. Осторожная инвентаризация показала, что, помимо потери некоторого количества крови, презентабельности и одного выбитого зуба, все остальное осталось при мне. Мое лицо выглядело не так уж плохо. Позже будет выглядеть гораздо хуже. Сопровождаемый Бер-том, я вернулся в офис. Карл протянул мне выпивку.

– Глотни для бодрости, – предложил он. Я выпил, а Гандермэн повторил, будто уже не говорил по сути то же самое: – Я знал, что эта дамочка доставит нам хлопот.

– Они всегда их нам доставляют, – философски заметил я и добавил в том же ключе: – Как кто-то из великих сказал: с ними плохо, и без них плохо.

– А вот ты как раз бы мог обойтись без них, – съязвил Карл. Он никогда не давал мне надолго забыть о моем несчастье. Это было его преимущество передо мной, и он любил им пользоваться. У меня тоже было что ему напомнить, но я не видел способа, как этим здесь воспользоваться. А просто дразнить его, чтобы довести до белого каления, смысла явно не имело. Помолчав, Гандермэн добавил:

– Чертовски огорчен, Пол.

Я почти поверил, что так оно и есть. Все-таки мы были вместе достаточно долго. Возможно, не любили друг друга, но один к другому притесались. Я хорошо понял, что он имел в виду. Карл дал понять, что ему будет не хватать меня, когда я отправлюсь в мир иной. А для меня это не было таким уж большим сюрпризом.

– Конечно, – отозвался я.

– Я на полном серьезе.

– Знаю.

– Мэйни жаждет твоей крови. Мне пришлось пойти с ним на сделку. Сейчас он на пути сюда.

– Это точно.

– Не могу же я дать ему катить на меня бочку и дальше, – откровенно признался Карл. – Это уже и так влетело мне в немалую копеечку. Кроме того, я нуждаюсь в этом недомерке, но не смогу на него рассчитывать, пока он будет подозревать меня в двойной игре. Когда эта девка рассказала Мэйни, что это ты стрелял, а не Тони... ну, ты и сам можешь представить, как он это воспринял... В любом случае ты же знаешь, как Мартин помешан на своем здоровье. Даже если бы мне удалось убедить его, что ты будешь держать язык за зубами, он ни за что не дал бы тебе разгуливать на свободе, после того как ты упек его в больницу. Для него это нечто личное. Он не желает довольствоваться одним Тони, ему нужен ты. Так что в отношении тебя, дружище, как говорится, куда ни кинь – всюду клин. Что же касается девки...

– Ну и как насчет нее?

– Сейчас он над этим работает, – обрадовал меня Карл. – Что произойдет с ней, зависит, как я полагаю, от того, со сколькими людьми она успела переговорить по дороге в даунтаун и сможет ли он заставить их всех помалкивать...

– Нет, не сможет. Я отправил ее к Джеку Вильямсу в «Курьер». Даже Мэйни не заткнуть глотку целой газете. Карл глянул на часы:

– Ну, этот маньяк-недомерок будет здесь с минуты на минуту. Могу ли я что-нибудь сделать для тебя, дружище? В пределах разумного, конечно. Еще выпивку, курево, жареного цыпленка? Назови – и получишь.

Я открыл было рот, но спохватился:

– Нет. Думаю, ничего не надо.

– Ах, давай говори, раз уж чуть было не начал, – подбодрил Гандермэн.

Он, должно быть, действительно хотел сделать для меня напоследок что-нибудь хорошее.

– Ну, если бы ты мог достать мне чистую рубашку... Это глупо, но не хотелось бы предстать перед этой сволочью Мэйни вот в таком виде...

Это Карл вполне мог понять – для него внешний вид всегда многое значил. Он резко повернулся к Берту и приказал:

– Раздобудь ему рубашку и штаны! – Заметив на лице того недоумение, огрызнулся: – Проклятье, откуда мне знать где? И не вздумай сказать, что сейчас середина ночи, у меня у самого есть часы. Ах, дьявольщина! Где его ключи? – Кто-то подал ему ключи от моей квартиры, которые были в «плимуте». Карл бросил их Берту. – На вот! Может, мне еще и адрес тебе назвать? И не трать на это всю ночь. Мэйни вот-вот пожалует...

Берт выскочил из офиса. Теперь оставалось надеяться, если удача от меня не совсем отвернулась, что Хоффи припозднился на работе и не слишком поглощен своим занятием, тогда он, возможно, удивится, чего это ради одна из шавок Гандермэна рыщет в моих апартаментах, и, может, даже преодолеет свою врожденную апатию до такой степени, что звякнет в «Курьер» или лейтенанту Флиту... Увы, я понимал, одной удачи было явно недостаточно, мне нужен целый бушель лошадиных подков. Но это было все, что я мог сделать. Не зря же говорят: если принимать жизнь всерьез, то уж живым из нее не выбраться. Это точно.

Глава 25

Сначала в офисе появились двое мужчин, в шляпах с широченными полями на головах и облаченных в хаки – летнюю униформу полиции штата, – что вовсе не означало, будто они полисмены. У Мэйни была личная гвардия, по словам одних – с полдюжины молодчиков, по словам других – не менее сотни. Поскольку они были задействованы для разных служб и появлялись как в униформе, так и без нее, то сосчитать, сколько их точно, было не так-то просто. Отбор их производился, как мне говорили, по особым критериям из силовых структур штата. Эти гвардейцы и послужили причиной, почему я настаивал на стрельбе с четырехсот ярдов. Их первейшей обязанностью было, конечно, охранять тело патрона, но ходили слухи, будто одним этим они не ограничиваются. Эти двое осмотрели помещение и заняли посты у двери. А Мэйни вошел в сопровождении еще двоих в униформе и одного – в штатском.

Войдя, Мэйни тут же остановился. Для столь небольшой аудитории и этого было достаточно. Сдается мне, он никогда и нигде не упускал случая пустить пыль в глаза. Штатский высмотрел стул и поспешно принес ему его. Мэйни уселся с явной неохотой. Как большинство спортивных людей, он предпочитал стоять, дабы ноги почаще выдерживали тяжесть тела, но, очевидно, ему пока приходилось выполнять предписания врачей.

Губернатор был квадратным, небольшого росточка человеком, с примечательными чертами лица и темными волосами, эффектно обрамленными на висках сединой. Одет он был в серый костюм из летней ткани. Правую руку, согнутую в локте, поддерживал перекинутый через шею серый шелковый шарф. Даже в этом грязном офисе Мэйни, казалось, недоставало бокала с шампанским. Но, как ни странно, думается, именно такой холеный вид помогал этому дикарю укрощать сборища политиканов, превращая их в митинги послушных избирателей, и убеждать всех, что, прибегая к насилию, он поступает вопреки своей натуре. Мэйни был большим актером.

– Тот самый? – спросил он, глядя на меня.

– Да, – подтвердил Карл.

– А почему у него руки свободны? Один из личных копов губернатора выступил вперед и надел на меня наручники. Ощущение малоприятное.

– Приведите девку, – распорядился Мэйни. – Я хочу видеть, как она его опознает.

От такой неожиданности у меня засосало под ложечкой. С чего ей было оказаться здесь? Ведь я полагал, что за Барбарой присматривает Джек Вильямс.

– В том нет никакой необходимости, – хрипло вырвалось у меня. – Я же ничего не отрицаю.

– Тебя мы выслушаем позже, – ответил Мэйни. – У нас уже есть признание того громилы, который сидит в тюрьме. Теперь хочу лично удостовериться, что наш здоровенный друг опять не водит меня за нос... Приведите ее!

Ввели Барбару. Между двумя охранниками губернатора она выглядела совсем маленькой, усталой и взъерошенной, как воробушек. На ней все еще был светлый летний костюм. Значит, целых двенадцать часов ее таскали из офиса в офис, передавая из рук в руки. У нее был тусклый и понурый взгляд, который всегда появляется у людей от долгого ожидания и скитаний по присутственным местам, особенно в жаркий день. Ее обувь покоробилась, перчатки смялись, а на юбке красовалось пятно от кофе или кока-колы – результат чего-то наспех проглоченного, что ей дали, пока она дожидалась очередного допроса.

И это ей устроил я, мелькнуло у меня в голове, из-за меня она здесь в таком виде. Моя необдуманная услуга Карлу Гандермэну – подумаешь, пара безвредных выстрелов! – обернулась вот таким кошмаром. И что толку было себя убеждать, что я не хотел ни в кого попадать? В конце концов, Мартин Мэйни вполне заслужил пулю в руку. Вот только плохо, что в это оказались вовлечены другие люди. Та девушка, Дженни, даже погибла... Я попытался прогнать эту ужасную мысль из головы, но она не желала уходить.

Барбара остановилась в дверях. Глянув на нее, Мэйни спросил:

– Это тот мужчина?

Малышка быстро окинула взглядом комнату и увидела меня. Ее глаза слегка расширились. Догадываюсь, что я выглядел не больно-то здорово, несмотря на чистую одежду, доставленную Бертом. Она облизнула губы.

– Да, тот.

– Это его вы видели в комнате на третьем этаже «Вадеворф-Билдинг»? – До того как стать губернатором, Мэйни был прокурором штата, и это чувствовалось. – Он держал оружие? И незадолго до этого вы слышали выстрел? Потом открыли дверь, чтобы выяснить в чем дело?

– Да.

– Вы уверены, что никогда не видели его раньше?

– Да.

– Вы работали в страховой компании «Северная звезда»7

– Да.

– Эта компания занимает офис рядом с тем, из которого вам послышался выстрел?

– Да.

– У нас есть свидетели, чтобы доказать, что этот человек несколько раз входил и выходил из здания в течение предшествующей недели. Но вы лично никогда не видели его до трех часов в субботу?

– Нет.

– Уверены в этом?

– Да.

Мэйни вздохнул, для вящей радости несуществующих присяжных дав понять, что формальная часть допроса окончена.

– Очень хорошо. А теперь ответьте, там, в комнате, был еще кто-то?

– Да.

– И этот человек, который здесь перед нами, на ваших глазах застрелил того, другого?

– Да. Он собирался убить меня. Тот, другой человек.

– А этот, Найквист, пришел вам на выручку?

– Да.

– Весьма похвально с его стороны, должен заметить. А потом под угрозой оружия он заставил вас отвести его к вашей машине, которую вам впоследствии пришлось вести, повинуясь его указаниям...

И все прочее в том же духе. Излагая известные ему факты в форме вопросов, Мэйни умолкал, только чтобы дать Барбаре возможность ответить, когда считал это нужным. Добравшись таким образом до среды, он выдержал драматическую паузу и произнес:

– Миссис Уоллес, – простите, я имею в виду миссис Найквист, – вы что же, действительно думаете, что мы поверим в такую историю? В то, что в среду во второй половине дня вы, респектабельная молодая женщина, согласились выйти замуж за мужчину, которого до этого видели только один раз, причем в тот момент, когда он пытался совершить убийство – самое ужасное преступление, на какое лишь способен человек? Интересно, как же он объяснил вам все это? Должно быть, привел какие-то веские доводы, которые тронули ваше сердце? Что заставило вас сесть в автомобиль и отправиться сочетаться браком с человеком, который стрелял, можно сказать, на ваших глазах и не убил только потому, что ему не хватило должного мастерства? А ведь на его совести вполне могло оказаться двойное убийство со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Барбара молчала.

– Ну же, молодая леди, – резко потребовал Мэйни. – Какую же историю он вам поведал? Как все это представил? Почему вы согласились выйти замуж за хладнокровного убийцу? Чем он оправдывал свои действия? Может быть, какими-нибудь политическими мотивами? Говорил, что его ввели в заблуждение грязная клевета оппозиции и некоторая часть безответственной прессы? А вы сочли его честным, но заблудшим, импульсивным человеком, которого на этот ужасный путь толкнула злонамеренная пропаганда...

Малышка засмеялась. Смех вырвался у нее непроизвольно: видимо, такое описание моей особы показалось ей, скажем так, сильно преувеличенным. Но звуки собственного смеха напугали Барбару. Она в отчаянии оглянулась вокруг и увидела, что все ждут ее ответа.

– Он объяснил... – она облизнула губы, – сказал, что просто оказывает услугу своему другу.

Некоторое время все молчали. Барбара побледнела, когда до нее дошло, что же она, собственно, сказала. Наконец Мэйни посмотрел на меня, потом на Карла и проговорил:

– Хм, услугу? Для друга? Благодарю вас, миссис Найквист, теперь мы знаем, где стоим.

В помещении было очень тихо. Каким бы бизнесом здесь ни занимались, но, судя по всему, только не в середине ночи. Мэйни нарочито медленно поднялся со стула, пересек комнату и дважды ударил меня по лицу левой рукой. По причине отсутствия практики весьма неуклюже. Я услышал, как ахнула малышка. Но один из псевдокопов заставил ее умолкнуть.

– Моя рука, – посетовал Мэйни, – она теперь будет короче другой. Они даже... они даже думают, что, возможно, станет менее подвижной. Ты сделал меня калекой! Калекой!

Он воспринимал это так, словно жизнь для него кончилась. Я никак не мог отнестись к нему с большим сочувствием, хотя стать калекой, конечно, малоприятно.

– Услугу! – продолжал между тем выкрикивать Мэйни. – Другу! – Он сурово уставился на меня. – Другу, который сейчас ополчился на тебя. Думаю, теперь самое время послушать, что ты скажешь. Выкладывай как на духу!

– Конечно, – согласился я. – Но зачем держать здесь эту суку? Она уже выболтала что надо и не надо.

– Губернатор, – вмешался штатский, – губернатор, вам лучше сесть.

Мэйни выглядел рассерженным, однако повернулся и направился обратно к своему стулу. Его слегка трясло.

– Ладно, все скажу, – пообещал я. – Но только заберите отсюда эту двуличную стерву, пока я не задушил ее голыми руками. Надо же, совесть в ней взыграла! И это после того, как я дважды спас ей жизнь. Надо было дать Уити ее пристрелить. Или Бруксу ее сцапать...

– Хорошо, – перебил меня Мэйни. – Достаточно. Он, видимо, прикинул, что к чему. Затем взглянул на мужчину, стоящего возле малышки, и дернул головой в сторону двери. Я не стал смотреть, как они выходили. Мэйни опять повернулся ко мне.

– Ладно, а теперь я хочу услышать об этой услуге. Я хочу услышать все об этой услуге.

– Карл попросил меня немного пострелять. И я это сделал.

– А при чем здесь другой человек? Этот Аугуст?

– Дельце выглядело больно накрученным, – объяснил я. – Карл решил, что мне понадобится прикрытие. Нашелся конченый парень, Аугуст, который не возражал против того, чтобы засветиться.

– А чего такого «накрученного» было в сделке? – поинтересовался Мэйни. – В каком смысле?

– Ну, меня и прежде просили стрелять в людей. Дядя Сэм. Но впервые попросили стрельнуть в человека, однако не попасть.

Я услышал, как Карл вздохнул с облегчением. Мне ничего бы не стоило устроить ему хорошенькую жизнь на этом дельце. Даже небольшая ложь спутала бы Гандермэну все карты. Мэйни наверняка поверил бы мне. Он все еще подозревал двойную игру. Велико было искушение выдернуть коврик из-под Карла, особенно после того, как Брукс с шестерками поработали надо мной.

Но я нуждался в Карле. Нуждался, чтобы он позаботился о малышке. Я в упор посмотрел на него и взглядом указал на дверь. Он глянул туда, потом на меня, смешался и еле заметно кивнул. Это означало, что мы поняли друг друга.

– Ты говоришь правду? – потребовал ответа Мэйни. – Тебе велели стрелять, но не попадать?

– Именно так, губернатор. Карл играл по-честному. Вам незачем с ним ссориться.

– Но ты воспользовался предоставленной возможностью и...

– Нет, – резко оборвал я его. Мэйни снова поднялся со стула.

– Тогда как же моя рука? Как ты это объяснишь? Или ты просто-напросто паршивый стрелок?..

Он прямо-таки помешался на своей руке.

– С моей стрельбой было все в порядке, губернатор, – ответил я. – Но в следующий раз, когда будете выступать в роли мишени, советую вам стоять спокойно!

Глава 26

Еще три четверти часа они толкли воду в ступе. Всякий раз, едва начинало казаться, будто Мэйни и Гандермэн кончают играть мускулами и начинают договариваться, все начиналось сначала.

– Это твой человек, – заявил Мэйни. – Все знают, что Найквист твой. Он может причинить мне некоторые неприятности, не стану спорить, если ему придется выступать в суде, но никто не поверит...

– "Некоторые"? – взорвался Карл. – Дьявольщина, да если всего лишь начнут шептаться, что ты организовал сам на себя покушение, то гудбай сенатор. Гудбай губернатор. Гудбай Мэйни! – Он сплюнул на пол. – Не говори мне о суде. Ты же отлично знаешь, что не можешь ему позволить оказаться на скамье подсудимых. А кроме того, что тебе это даст? Девка не может свидетельствовать против него. Она его жена. Так что кончай качать права и давай договариваться о сделке.

– Ну, – заюлил Мэйни, – чтобы избежать неприятной огласки, я, возможно, счел бы приемлемым для себя пойти на мелкие уступки. Если буду уверен в искренней поддержке на предстоящих выборах.

Карл засмеялся. Встав на ноги в своей кричащей спортивной рубашке, он, казалось, уменьшил комнату в размерах, равно как и более консервативно одетого Мэйни, и без того коротышку, сидящего перед ним. Гандермэн так и светился триумфом игрока, вытащившего хорошие карты, удачно разыгравшего их и теперь готового показать, что у него на руках.

– Уступки – это прекрасно, – гаркнул он. – Уступки – это здорово! Но вот «мелкие» – это не пойдет. Дудки, губернатор! Ты нуждаешься во мне. А я не нуждаюсь в тебе. Могу сломать тебя как палку и попытать счастья со следующим кандидатом. Политиканы вьются вокруг меня как мухи, губернатор, вот и ты тоже. – Он щелкнул пальцами, демонстрируя, что все они для него значат, и повторил: – Я тебе нужен. И не пытайся пудрить мне мозги. Тебе предстоит жаркая схватка нынешней осенью, и ты знаешь это, а иначе не пытался бы уничтожить эту клоаку – писак из «Курьера». Ведь пока еще не доказано, что твое рыльце в пуху. И почему, как ты думаешь, я взялся помогать твоему выдвижению в сенаторы? Да потому, что сейчас ты у меня на крючке. Я долго ждал, когда же ты клюнешь, Мэйни. Заигрывал с тобой, сотрудничал, как примерный мальчик, делал вид, что боялся твоих ручных судебных шавок, принимал приказы, отстегивал наличку, ожидал. Когда ты сказал мне – пардон, приказал – устроить для тебя эту маленькую туфту, я понял, что ты мой. Ну, пуля прошла слишком близко – не важно, по той или иной причине, – и вновь мне пришлось ждать, пока ты перебесишься. Но в результате всех этих мытарств и ожиданий я все же взял верх, Мэйни. Или ты заключаешь со мной сделку, или же я делаю ставку на другого!

– Если думаешь... – начал было Мэйни.

– Пойми, – терпеливо втолковывал Карл, не слушая губернатора. – Пойми, ты в трудном положении. Очень трудном. И нечего корчить мне рожи. Ты нуждаешься в козле отпущения, парне, который ни черта не знает и кого можно отдать под суд за стрельбу в неположенном месте. Он схлопочет срок, а мы на этом поставим точку и забудем о Тони Аугусте. Я же подсунул его тебе – вот и используй.

– Его выпустили шесть часов тому назад.

– Ну, так сцапай снова. Затем тебе понадобится молчание. Молчание крупных шишек и мелкой сошки. Много, много молчания. Мое молчание, молчание моих «мальчиков». Молчание этого вот Найквиста. У меня молчания навалом: целые горы, губернатор. И все на продажу. И что я прошу? Что предлагаю? Как насчет назначения Ларвиса в третий округ? Я нуждаюсь в нем. Я просил за него еще два года назад и получил шиш. И вот снова прошу. Так как?

Мэйни взорвался и начал объяснять Карлу, что тот здорово ошибается. Он, губернатор, может стереть в порошок Гандермэна со всей его шайкой, стоит ему лишь поднять телефонную трубку. Одно лишь слово прокурору штата – и дело в шляпе... Они пререкались таким образом еще полчаса. Затем выставили нас за дверь и стали договариваться.

Когда я вышел из комнаты, малышка сидела в помещении склада на пыльном ящике с одной-единственной пометкой: «Верхняя сторона». Ее руки и сумочка лежали на коленях. Она выглядела как школьница, вызванная в кабинет директора за то, что бросила в учителя шарик из жеваной бумаги. Но когда Барбара посмотрела на меня, иллюзия исчезла. Свет был плохим – здесь горело всего два плафона, да и то не рядом, – но я вдруг вполне отчетливо увидел, что она далеко не девочка. Ну, да и я тоже давно не мальчик, зрелый мужчина, хотя по моему виду такого не скажешь. К примеру, вся моя рыцарская бравада в духе сэра Ланселота, если подумать, – ребячество чистой воды. Сейчас я понял, что моя женитьба на ней ради ее защиты не что иное, как и женитьба любого другого мужчины, ибо защита им будущей жены – вещь само собой разумеющаяся. Я женился на ней по добрым, благозвучным, хотя и старомодным мотивам, но не мог в силу постигшей меня однажды неудачи набраться мужества сознаться в этом самому себе и ей...

Она упорно смотрела на меня, никоим образом не выказывая негодования за то, как я обзывал ее в офисе. Малышка была толковой: она догадалась, что я выставил ее оттуда, потому что есть вещи, которых ей лучше не слышать.

Мне нечего было ей сказать. Ответы на всевозможные ее вопросы все еще формировались там, за закрытой дверью. Между нами не было ничего такого, о чем разговаривать сейчас имело бы смысл.

– Помнится, – нарушил я молчание, – я велел тебе приклеиться к Джеку Вильямсу.

– Я так и сделала, Пол. Но они заставили его съехать на обочину, когда он вез меня в редакцию, чтобы записать мой рассказ. И меня привезли сюда. А что они сделали с ним – не знаю.

Как говорится: надо бы хуже, да некуда. Один из шестерок, позади, угостил меня тычком. Я покорно отодвинулся и уселся на некотором расстоянии от малышки. Лучше нам пока не разговаривать. Я сказал типу за моей спиной, что собираюсь зажечь трубку, и пусть он пока не спускает курок – еще успеется. В наручниках запалить трубку – почти фокус. Какое-то время у меня на это ушло. Закурив, я прислушался к бормотанию голосов за дверью. Можно было отличить Карла от Мэйни, но нельзя было разобрать, что они говорят.

Наконец дверь открылась и вышел Мэйни. Даже не взглянув в нашу сторону, он продефилировал к выходу с одним охранником в форме и тем, что был в штатском. Третий охранник подошел ко мне и потребовал вернуть ему наручники. Сказал, что они стоят семьдесят пять баксов и он не намерен их здесь оставлять. Затем прошел к нетерпеливо поджидающему его Мэйни, и они все вместе вошли в служебный лифт.

Из комнаты вышел Карл. Глянув на меня, он тут же отвел глаза. Ну, этого следовало ожидать. Губернатор неукоснительно придерживался правила: око за око. Должен же кто-то заплатить за пулю, попавшую не туда. Я ждал. Карл посмотрел на Барбару, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Прощай, Карл! Видимо, дружбы оказалось недостаточно, а кроме того, мы никогда не были настоящими друзьями. Я не смотрел на малышку, не желая, чтобы она заметила в моих глазах щемящую тоску. Да и незачем. Она была достаточно сообразительной, чтобы и так догадаться. Карл получил то, чего хотел, чего добивался. Возможно, и классическая блондинка тоже стала частью сделки. В конце концов, Мэйни был социально значимой фигурой, а он, Карл Гандермэн, собирался стать в штате властью, пока Мэйни проворачивает операции, чтобы пробиться в Вашингтон, в Сенат. В свою очередь Карл, видимо, взял на себя заботу о грязной мелочевке – подметании полов и соскребании жвачки с сидений.

Потом со стороны лифта показался Брукс, и шестерка, стоящий рядом, надавил на мое плечо стволом пушки. «Только не Брукс, Карл, – в отчаянии подумал я. – Ты ни в коем случае не должен препоручать ее Бруксу!» Я вспомнил тело на каталке и глянцевую фотографию, которая все еще находилась у меня в машине, и внезапно понял, что ненавижу Карла Гандермэна. Ну, по-моему, очень вовремя.

Глава 27

Кто-то пригнал мой «плимут» из Гарднер-Форкс: он ожидал нас у лестницы. Возникла задержка: они разбирались, как поднять заднее сиденье, которое я обычно снимаю и держу его на полу. Затем мы втроем разместились сзади – я и двое у меня по бокам, третий уселся за руль – и, наконец, рванули, как пожарная машина, выехавшая по тревоге. Первый квартал был достаточно длинным, так что водитель умудрился за секунду развить скорость до пятидесяти пяти миль в час. Но как только мы завернули за угол, левая передняя шина с оглушительным хлопком лопнула.

Нас развернуло поперек улицы и протащило назад. К счастью, в такой час ночи никакого дорожного движения не было. В нашем распоряжении для виражей оказалась целая улица. Мы остановились у бордюрного камня. Водитель вылез, чтобы осмотреть машину. Я узнал его: это был один из тех, кого я включил в мой список смертников. Тот, что сидел слева от меня, заехал мне в ухо за то, что на «плимуте» плохие шины. Третий предложил вернуться за другой машиной. Но водитель возразил:

– Дьявольщина, нам в любом случае надо доставить эту развалюху к его дому. Все должно выглядеть естественно, как несчастный случай на производстве. Так велел Карл. Ведь этот парень целыми днями возится с оружием, вот и разнесет себе башку одной из своих пушек у себя в мастерской. А значит, нельзя, чтобы возник вопрос, почему его тачка стояла тут, а сам он находился там. Взгляни, есть ли у этой сволочи запаска?

– Веди на ободе.

– А я говорю: такое будет выглядеть подозрительным. Разве хозяин оставит свой автомобиль со спущенной шиной?

– Ну, тогда заставь его самого менять это чертово колесо. Будь я проклят, если стану корячиться и пачкать руки.

Шестерки вытолкнули меня и вылезли наружу сами. Я открыл багажник и начал разбрасывать вокруг всякую всячину, чтобы добраться до запаски. К сожалению, не держу в машине оружия. Ведь пушки так и напрашиваются, чтобы их украли. Из-за ворья я и так лишился уже двух наборов инструментов. Достав домкрат, я установил его и начал поднимать кузов. Покрышку разворотило основательно. Я старался рассматривать колесо, тем более что, когда снял его, мне пришлось укрыться им как щитом. Только я потащил его к багажнику, как в переулке неожиданно заговорило ружье с противным треском, характерным для 22-го калибра. Пуля выбила каменную крошку из стены здания позади нас над нашими головами. И тут же высокий мальчишеский голос скомандовал:

– А теперь внимание! Вы трое, руки вверх!.. Не сметь! Последнее было выкрикнуто на резком выдохе. И вновь раздался сухой треск ружья. Один из шестерок, взвизгнув, выронил пушку и схватился за плечо.

– С таким же успехом это мог быть и твой глаз, – заявил мальчишка слегка дрожащим голосом. – Можешь спросить мистера Найквиста.

Теперь я его увидел. Все надежды я возлагал на Хоффи, вознося к нему молитвы, а помощь получил от Дика Менкасо. Что ж, видимо, так решили свыше. Подросток лежал на животе в переулке в тени здания. Перед ним поблескивало дуло его тридцатидолларовой винтовки. Как я его и учил, он использовал ружейную лямку для устойчивости. Никто, однако, не объяснял Дику, как стрелять по движущейся цели, например в автомобильные шины, но, видимо, подросток приобрел эти знания самостоятельно.

– С такого расстояния он может разнести вас на кусочки, – заявил я. – Этот парень из своего ружья стреляет без промаха. И не думайте, что двадцать вторым калибром нельзя убить.

Никто ничего не ответил. Шестерки не подняли рук, но и не двигались, за исключением раненного в плечо, который откинулся на капот машины для опоры. Я порадовался, увидев, что это тот самый, которого я отобрал бы в смертники, будь моя воля. Обойдя машину справа, я поднял выпавшую из его рук пушку. После этого мне сразу полегчало.

Забрав Дика, я повел машину прочь, оставив шестерок заботиться о раненом.

– Черт возьми. Дик, как ты здесь оказался?

– Остановите машину, мистер Найквист, будьте добры, – раздалось в ответ. – Меня тошнит. – Я остановил машину. Он открыл дверцу, и его вырвало. – Как вы думаете, я убил его?

– Дьявольщина, нет, конечно, – заверил я. – Ни малейшего шанса, что он сыграет в ящик. – И мы поехали дальше. Дик вытер рот грязным носовым платком.

– Ну, дело было так, – начал он. – Я... ну, я возился дома с ружьем, разобрал на части затвор, так же, как вы тогда, просто чтобы посмотреть, как он работает. Ну, разложил все это на обеденном столе, а сестренка тут как тут. Она везде поспевает. Ей всего два года, но это сущее наказание. Потянула клеенку. Я подобрал все детали, кроме маленького штифта, который так и не смог найти. Пришлось идти к вам в мастерскую. Было где-то около шести. Мистер Хоффмайер установил мне его, а когда я уходил, то увидел, что одна из шавок Гандермэна открывает вашу квартиру. Я вернулся обратно и сообщил об этом мистеру Хоффмайеру, но он был занят резьбой по дереву и только что-то буркнул в ответ, как всегда это делает. Тогда я постоял снаружи, пока этот тип не вышел с вашей одеждой. Я не знал, что к чему, но на всякий случай вскочил на велик и пустился за ним в погоню. Он ехал быстро, вскоре я его потерял, но, поездив туда-сюда, наткнулся на этот гараж, около которого стояла ваша машина. Решил подождать. А когда вы вышли... Ну, то, как вас толкали, выглядело так, будто вас увозят. Вот я и подумал, что лучше их остановить.

– Гениальнее мысли быть не могло! – с чувством произнес я. – Огромное тебе спасибо, Дик!

В окнах моей квартиры было темно, мастерской – тоже. Хоффи уже ушел домой. Я знал, что у меня есть немного времени. Дженни увезли еще до одиннадцати ночи, но убили, согласно медицинскому заключению, около трех утра. Брукс – тип неторопливый, весьма обстоятельный... но и тянуть долго было нельзя. То, что мне тут на свободе и в безопасности казалось минутами, для малышки, где бы она ни была, выглядело часами и даже столетиями.

Дик прошел со мной в мастерскую. Я распорядился:

– Найди ножовку по металлу. Дик.

Я стал поспешно копаться в груде оружия. Где-то должна была быть старая девяносто седьмая модель, взятая в уплату за выполненную работу. Для моей задумки наружный курок лучше предохранителя. Найдя ружье, выложил его на верстак, взял у подростка ножовку и попросил его еще:

– А теперь найди мне коробку патронов двенадцатого калибра с оленем на крышке. Где-то она должна быть.

Это была старая «бяка» с длинным дулом. Я укоротил ствол. Ружья – отличная вещь на открытой местности. Пистолеты – это, можно сказать, прожиточный минимум в чрезвычайных ситуациях. Нет ничего такого, что пистолетом можно было бы сделать лучше, чем ружьем, не считая, конечно, того, что пистолет можно таскать в кармане штанов. А для грязной работы с близкого расстояния есть только одно оружие – обрез. В данный момент он-то мне и был нужен.

– Никак не могу найти ничего с оленем крупнее, чем номер четыре, мистер Найквист, – доложил Дик.

– Подойдет и этот, – отозвался я. – Мне предстоит иметь дело с тварями не такими живучими, как медведи или олени.

Глава 28

Уже на улице я обратился к Дику с третьей просьбой:

– Набери, пожалуйста, Плаза 3-3039. Если ответят, спроси, не там ли твоя мама.

Мальчишка набрал номер. Вдвоем в телефонной будке было душновато. Но я не мог дольше задерживаться в мастерской, даже ради экономии нескольких центов. Насчитав десять гудков, я покачал головой. Дик тут же повесил трубку. Мы выбрались из душной будки и вышли наружу, в теплую ночь.

– О'кей, Дик, – сказал я, – сейчас я высажу тебя у трамвайной линии, и дуй по ней задрав хвост до редакции «Курьера». Скажи им, пусть проверят, не ввели ли их в заблуждение относительно репортера Вильямса. На любые вопросы, которые тебе зададут, отвечай как на духу. – Я хлопнул его по плечу. – Поблагодарю тебя, дружок, в следующий раз при встрече. Пока, партнер!

Он отстранил мою руку:

– Смотри сам не наломай дров, напарник.

Дик был глубоко разочарован во мне. Я собирался начать действовать с обрезом дробовика, вместо двух кольтов в расстегнутых кобурах – по одному у каждого бедра. Уже отъехав, я некоторое время еще видел его в зеркале заднего вида. Меня особенно не волновало, что он сумеет сделать для Вильямса или «Курьера», но это хотя бы ненадолго удержит парнишку подальше от беды. В один прекрасный день мне придется отвести его в сторону и растолковать, что нельзя стрелять в людей из засады, даже из мелкашки 22-го калибра. Но нынешняя ночь была не для нотаций. А может, и я не тот человек, который вправе читать нравоучения.

По трамвайным рельсам я направился в сторону Вендовер-Хиллз. У Гандермэна была насыщенная событиями ночь. Теперь он, разумеется, нуждался в выпивке, приватной обстановке и беседе по душам. Ему нужна компания, чтобы было с кем разделить его триумф. А коли Карла нет у Марджи, значит, Марджи – у него. По крайней мере, я надеялся на это. В моем распоряжении было не так много времени, чтобы делать ошибки. Я постоянно помнил о девушке, которая умирала целых четыре часа.

Трамвайные рельсы обрывались, не доходя до Вендовер-Хиллз. Люди, живущие там, не нуждаются в общественном транспорте. Я погнал по дороге так быстро, как только мог, жалея, что не могу водить машину столь же лихо, как шестерки. Можно подумать, ну чего ради человеку, которому не для чего жить, бояться вылететь в кювет на большой скорости? Более того, учитывая то, куда и зачем я еду, по мне было впору заказывать панихиду. Однако я не считал нужным форсировать события, разбив голову в опрокинувшейся машине. Раньше мог позволить себе такую роскошь, сейчас – нет. Сделав поворот, я вторгся в частные владения. А свернув на подъездную дорожку, пригнулся к рулю как можно ниже. И очень вовремя: лобовое стекло разлетелось от выстрела, осыпав мои голову и плечи градом осколков безопасного стекла. Я направил машину прямо туда, откуда стреляли, сбив по пути пару существ в кустах, и врезался в дерево. Дверцы от удара распахнулись, что оказалось весьма кстати. Кто-то продолжал палить с другой стороны въезда.

Я откатился от машины и переждал. Стрелок бросился бегом по дорожке, вероятно, в полной уверенности, что я уже мертв. Если бы этот тип не уклонялся от призыва в армию, то прожил бы дольше. Военная служба научила бы его нескольким полезным вещам. Я выстрелил. Есть какое-то непередаваемое удовлетворение от грохота и дерганья в руках дробовика: это заставляет испытывать ощущение чего-то завершенного. И тут же двинулся прочь с этого места. В этот момент весь дом осветился огнями. Я остановился, чтобы стряхнуть с волос и рубашки осколки стекла – они мне чертовски досаждали. Затем защелкнул новый магазин в старый самопал. Помповое оружие очень сподручно в схватках: можно перезаряжать, ни на миг не прерывая стрельбы. Прежде мне не доводилось использовать дробовики в сражениях – Дядя Сэм не держит их на вооружении, – но все мои предположения о них сейчас на практике получили подтверждение. Позади меня какой-то дебил начал вопить, чтобы кто-нибудь убрал с него автомобиль. Я опустил курок и направился к дому. Нет смысла пробираться в темноте в ружьем на взводе: можно споткнуться и напороться на свою же пулю.

Странное дело, но все происходящее в данный момент здорово смахивало на обычную охоту. Вообще-то, полагаю, я нормальный и в разумных пределах добрый человек. Люблю все живое. Если не на охоте вижу птицу с переломанным крылом, то, как и любой другой, пытаюсь ей помочь. А может, делаю даже чуть больше иных, потому что люблю птиц и знаю о них все. Но во время охотничьего сезона у меня не возникает сентиментальных спазм по поводу, стрелять в них или не стрелять. Это то, для чего они в те дни существуют. Ну а сейчас сезон был открыт в Вендовер-Хиллз.

Какой-то шестерка бегом пересек газон, привлеченный воплями, раздающимися позади меня. В руке у него была пушка.

Я отвел назад большим пальцем курок, дал шестерке миновать меня, прицелился и выстрелил ему по ногам, лишив его возможности когда-либо еще бегать. Да, охота в Вендовер-Хиллз удалась на славу. В каждом из нас сидят два человека. Одного каждый день видят на улице, а другого можно встретить в темноте с пушкой в руке и веской причиной пустить ее в ход.

Всем хороши дробовики, да вот беда, у них слишком отличительный голос. Из-за этого мне пришлось под свист пуль со всех сторон постоянно переползать на брюхе с места на место. И это не было как на войне. Молодчики Гандермэна палили напропалую, надеясь на авось. Они не знали ни откуда я наступаю, ни тактики ночного боя. Я провел воображаемую границу позади веранды и, извиваясь, пополз через кусты, пока они бегали вокруг и орали друг на друга. Брукс мог бы организовать оборону, но его здесь не было. Брукс был занят где-то еще. Карл должен был возглавить защиту дома, но не стал этого делать. Я так и думал, вернее, догадывался, что он не пожелает вмешиваться. Таким образом, все свалилось на хилые плечи холуя, исполняющего роль дворецкого, который и собрал военный совет прямо на подъездной дорожке.

Я прижался спиной к стене дома. Крыша веранды защищала меня от нападения сверху. Кто-то раньше стрелял с верхотуры, и я думал, что знаю стрелявшего, но сейчас он не мог до меня добраться. Этот человек никогда не был таким хорошим стрелком, каким себя считал, это уж точно. Я ступил на веранду и выпалил из обреза наискосок по плиткам пола. Все двадцать семь дробин заряда, отрикошетив, поразили сразу троих, стоящих на подъездной дорожке. Должно быть, они подумали, что им пришел конец, и пустились наутек. Я выстрелил еще тем же манером – и весь рикошет угодил им в пятки.

Настанет день, я посмеюсь, вызвав в памяти эту картину, как лихо они улепетывали. Но в тот момент мне было не до смеха. Зарядив дробовик, я отправился к входной двери так, словно был хозяином дома. Никто в меня не стрелял. За дверью был большой холл, в холле широкая лестница, а наверху ее площадка наподобие балкона. Дверь в хозяйскую спальню оказалась запертой. Я громко произнес:

– Карл, я уже здесь!

Он не ответил.

– Если Марджи там и хочет уйти, в ее распоряжении десять секунд.

Я досчитал до десяти, но никто так и не вышел.

– У меня обрез двенадцатого калибра, заряженный оленьей дробью. Тебе лучше сделать первый выстрел, потому что второго у тебя может и не быть.

Я ринулся вперед, рванул дверь и отпрыгнул. Гандермэн выстрелил дважды. Одна пуля угодила в открывающуюся дверь, выбив щепки, вторая попала, видимо, в стену, так как откуда-то посыпалась штукатурка. Это мог быть и случайный выстрел, пока Карл пытался справиться с оружием. Он любил служебный сорок пятый, но с этой пушкой нелегко управляться, особенно при быстрой стрельбе. Это можно сравнить разве что с попыткой работать отбойным молотком одной рукой.

– Давай заряжай по новой, Карл! – крикнул я. – Уже иду. Возле стены стоял неприглядного вида стул с прямой спинкой. Я схватил его и швырнул в открытую дверь. Гандермэн пальнул по нему разок. Я проскочил следом за стулом, бросился на пол и перекатился. Карл стрелял трижды, всякий раз беря выше и попадая в стену позади меня. Помещение было большое, и мне хватало места для маневра. Затем я встал на колено и поднял дробовик. Последняя пуля Карла просвистела возле моего уха. Мой палец лежал на спусковом крючке, но я не стрелял. Мертвым Гандермэн мне был не нужен. Карл тоже не стрелял. В комнате висела пыль от штукатурки, стоял запах бездымного пороха. Марджи притаилась в углу, не слишком напуганная. На ней были бюстгальтер и сшитая на заказ белая юбка, довольно помятая. Жакет, полагающийся к ней, без единой морщинки, висел на спинке стула. Мне пришло в голову, что эта девушка бывает респектабельной и полностью одетой лишь двадцать пять процентов всего времени, а то и меньше. На туалетном столике стояла выпивка. Шампанское.

Карл заговорил:

– Не думай, что моя пушка не заряжена лишь потому, что я стрелял семь раз. Я вставил новую обойму после первых двух выстрелов.

Взглянув на него, я очень медленно поднялся на ноги с обрезом наготове:

– За чем же дело стало. Карл?

– И что за чертовщиной ты занимаешься, приятель? – засмеялся он. – Какой из тебя, к дьяволу, камикадзе? Я сделал все, что мог для тебя и твоей мадам, но это уже слишком. Я не обещал... кстати, чего ты хочешь?

– Прямо сейчас хочу, чтобы ты бросил пушку. Только сначала опусти курок. А то еще ухлопаешь кого-нибудь нечаянно. Гандермэн снова засмеялся:

– Ты спятил, приятель. Чего ради я должен это делать? Может, у меня не столько шансов, как у тебя с твоей петардой, но на тот свет я тебя с собою прихвачу.

– Нет, – возразил я. – Не сможешь.

– Почему?

– Ты знаешь причину. Мы оба ее знаем. Почему ты не целился ниже, когда я вошел, Карл? – Его глаза увлажнились, а я продолжил: – Брукс – вот кто твоя пушка. Карл. Брукс – вот твое мужество. Но Брукса здесь нет. Его не было и в еще одном месте, которое мы оба помним.

Лицо Гандермэна напряглось. Рука дернулась, но не на спусковом крючке. Он не мог заставить себя нажать на спуск. Так я и думал, что не сможет. Хотя по нему такого не скажешь. А теперь, стоя передо мной, Карл возвышался как огромная скала. Словно монумент из целикового гранита. Я ухмыльнулся:

– Ну, давай же, спусти курок! Я уже устал держать обрез на изготовку. Или стреляй, или сходи с дистанции.

Гандермэн снова попытался, и у него чуть не получилось. Странное дело, но я почти хотел, чтобы Карл справился с этой задачкой, даже если в результате мне придется погибнуть. В конце концов, мы через многое прошли вместе. Затем его лицо обмякло, палец нащупал курок и опустил его. Это не так просто сделать одной рукой, как кажется на первый взгляд. Надо зажать предохранитель определенным образом. Но Карлу был знаком такой трюк. Потом он зашвырнул пушку через всю комнату и закрыл лицо руками.

У нас ушло пятнадцать минут, чтобы найти Брукса по телефону и отдать ему приказания. После того как Карл сказал свою часть, я взял у него трубку.

– Это Найквист. У меня дробовик, упертый в спину твоего босса. Если с Барбарой что-нибудь случится, л разнесу его надвое.

На другом конце провода помолчали, затем раздался звук, сообщающий, что связь прервалась. Это возложило все дальнейшее на Брукса. Я не решился взвешивать шансы, предпочитая оставаться пока в неведении. Пройдясь по комнате с обрезом под мышкой, я подобрал пистолет Карла. В нем еще оставались три заряда. Я проверил механизм и, прицелившись в рисунок на обоях, нажал на спуск. Штукатурка разлетелась в дюйме или двух от цели – пистолет был более или менее пристрелян. А вот давить на курок приходилось с силой.

Карл даже не вздрогнул от звука выстрела. Марджи, надевавшая в этот момент жакет, взглянула на меня с раздражением, но ничего не сказала. Мы спустились вниз по лестнице и стали ждать.

Тишина снаружи впечатляющая. Пушки свое отстреляли, люди поумирали, и никому ни до чего не было дела.

Шум большого «линкольна» мы услышали еще издали. Наконец машина свернула на подъездную дорожку, проехала мимо моего покореженного «плимута», взревела, приближаясь к нам, и остановилась в полосе света. Брукс выскочил, прикрываясь Барбарой, как щитом. Нельзя сказать, чтобы она выглядела хорошо, но и не так уж очень плохо. По крайней мере, была жива. Брукс заставил Барбару обойти «линкольн», заломив ей руку до лопаток и приставив пушку к спине.

– Фифти-фифти, – объявил он. – Отпускаешь Карла – я ее.

– Неравный эквивалент, – возразил я. – Хотя бы по весу. С моей стороны одного мяса... – Помедлив, я заметил: – Прошлой ночью ты был храбр как лев. А сейчас прячешься за спину женщины.

– У тебя перевес в вооружении, – ответил Брукс.

– Ну, это дело поправимое.

Последовала сценка для непуганых идиотов. Все, чего нам не хватало, так это пары лошадей и шляп с широкими полями. Я разрядил дробовик, зашвырнул его в кусты и выступил так, чтобы оказаться на виду. Карл не шевелился. Он вел себя как робот, которого отключили от электросети. Марджи куда-то исчезла. Хорошего во всем этом было мало, но что я мог сделать? Брукс посмотрел на меня, стоящего с пустыми руками, – отличная цель. Представляю, как сильно было его искушение покончить со мной без всякой дуэли. Но Хопалонгу Кэссиди такое не понравилось бы. Рой Роджерс не подал бы ему руку. Лон Рэнжер не стал бы больше никогда разговаривать. Брукс дал малышке тычка, от которого она полетела на гравий – далеко не самое безопасное место, – и убрал свою пушку в кобуру.

– В любое время, – заверил он. – В любом месте.

– Прямо сейчас, – ответил я, и мы приступили к действию.

Проблема была довольно простой: выхватить пушку Карла из-за пояса, большим пальцем снять предохранитель, вскинуть на уровень глаз и сделать хороший выстрел. Я полностью сосредоточился на том, чтобы не дать маху: исправить ошибку попросту не будет времени. Он же выстрелил навскидку, едва выхватив пушку из кобуры, – и это означало его похороны. Пуля порвала мне штанину на коленке. Толчок слегка вывел меня из равновесия, но я твердо встал на ноги, напрягся, и пистолет сработал.

Этот сорок пятый автоматический был принят на вооружение после того, как служебный тридцать восьмой показал себя неадекватным на Филиппинах. Но если и сорок пятый для кого-то неадекватен с близкого расстояния, тогда я просто не знаю, какую пушку еще нужно. Двести тридцать гранов свинца угодили Бруксу в грудь и заставили сделать шаг назад. Он попытался снова нажать на спуск, но внезапно спусковой механизм револьвера оказался для него слишком тугим. Брукс выронил пушку и упал на нее. Как полагаю, мы свели наши счеты.

Затем из-за дома вырвался свет фар. Я помог малышке подняться на ноги. Мы посторонились, пропуская «кадиллак» Марджи. Она что-то крикнула Карлу, и тот, словно зомби, пересек веранду, забрался в машину. Большой автомобиль тут же рванул прочь, выпустив фонтан гравия из-под колес.

– Ты в порядке, малышка? – спросил я.

– Да, – ответила она, – вот только...

Я слегка ее поддержал. Вскоре мы услышали вой сирен. Соседи наконец собрались с духом и вызвали полицию. Малышка испустила короткий смешок, похожий на хихиканье. Я взглянул на нее, подумав, что для истерики, пожалуй, поздновато.

– Этот репортер, – произнесла Барбара. – Вильямс.

– Что с ним?

– Он лежит в багажнике этой машины, спеленутый, как мумия. Я напрочь о нем забыла.

Глава 29

Мы выбрались из Управления полиции при ярком дневном свете. При прочих равных, полагаю, меня подержали бы в тюрьме, решая, в каком преступлении обвинить, но этим утром криминальная обстановка в Кэпитал-Сити слишком быстро менялась. В высших эшелонах никто не желал подставить шею, приняв решение, которое, возможно, завтра обрушит на нее топор. Я был в некотором роде отпущен на свободу под поручительство «Курьера», представленного в лице Джека Вильямса.

Люди на улице косились на нашу славную троицу, когда мы шли, и было от чего. Не трудно представить, как я выглядел, сначала здорово избитый «мальчиками» Гандермэна, а потом вдоволь наигравшийся в индейцев в Вендовер-Хиллз. Джек и Барбара после бурно проведенной ночи представляли собою не менее жалкое зрелище. В полиции нам разрешили воспользоваться тамошним умывальником, выпить кофе и съесть холодные пончики, но мы все равно смотрелись как почетные члены союза «отверженных и неприкасаемых». К счастью, коллеги Джека пригнали его фантастически раскрашенную тачку и припарковали ее в квартале от полиции.

– Ну и ночка выдалась, – произнес Джек, включая двигатель. – Под стать событиям. Но теперь Мэйни у нас в руках. Даже если не сможем прижать его к ногтю на законном основании, то так поднимем на смех, что он и думать забудет о выборах. Жаль только, что Арнольд Брукс уже не сможет предстать перед судом. Я это говорю не то чтобы в пику тебе, Пол, но ты и сам понимаешь, у меня с ним свои счеты...

Джек был вполне счастлив, невзирая на синяки и ушибы. Ему не пришлось никого убивать. Для него все обернулось наилучшим образом. Приключения, выпавшие на его долю, даже излечили его разбитое сердце, что, подозреваю, в значительной степени было надуманно. Эти «крестоносцы» всегда выискивают нечто такое, из-за чего их сердца начинают исходить кровью. Но теперь Дженни была отомщена, и о ней можно было начать забывать.

Как только Джек сел за руль, он включил приемник, и сейчас мы слушали новости, о которых уже знали. Однако мне было любопытно услышать, что я участник в разборке между гангстерскими бандами, беспрецедентной по своему накалу со времен Аль Капоне. Что же касается политических разоблачений, то их пообещали, но так и не сделали – кто-то отчаянно пытался усидеть на крышке котелка, который начал закипать...

– Ничего, подождите, вот выйдет наш экстренный выпуск, – пообещал Джек.

Нас освободили днем, а «Курьер» вообще-то вечерняя газета. Заявление Вильямса прозвучало так, что по меньшей мере на ее первой полосе следовало ожидать броских заголовков.

А ну его к дьяволу, Джека Вильямса! Эти ребята с пишущими машинками и телевизионными камерами служат важной цели, – какие могут быть сомнения на сей счет? – но в конечном итоге решение всегда остается за каким-нибудь грубым типом с огнестрельным оружием в руке. Или с дубиной, луком, а то и водородной бомбой, это уж как повезет. Настанет день, и, возможно, все изменится, однако такой день пока не наступил. Я был настроен философски, как сам дьявол. Недосып всегда оказывает на меня такое воздействие.

Малышка тихо сидела между нами. Я ощущал ее присутствие, как и она мое, но то, что мы могли бы сказать друг другу, не предназначалось для ушей Джека Вильямса. Вскоре она потянулась, чтобы выключить радио, которое начало передавать рекламу. Джек успел схватить ее за руку, как раз когда диктор перестал вещать о шампуне, и, пошелестев бумагами, произнес с особой выразительностью:

– Сограждане! Мне только что вручили ошеломляющее сообщение. С прискорбием должен оповестить вас, что губернатор Мэйни, едва не ставший жертвой неудавшейся попытки покушения криминала на его жизнь неделю назад, сегодня утром был застрелен на ступенях Дворца правосудия небезызвестным рэкетиром Тони Аугустом. Все сметающий шквал огня из оружия трех патрульных штата буквально разнес на куски злоумышленника, но слишком поздно, чтобы спасти жизнь губернатора. Как стало известно из достоверных источников, мотивом преступления послужила месть за смерть брата Аугуста, казненного несколько месяцев тому назад за особо зверское убийство. – Диктор с чувством перевел дыхание. – Весь штат, все политические партии скорбят об уходе из жизни Мартина Мэйни, видного государственного деятеля и мученика за дело создания справедливого, достойного правительства.

Через полминуты диктор вернулся к перечислению достоинства шампуня, а Джек Вильямс, отпустив непечатное словечко, выключил приемник.

– Ну, – вымолвил он, – похоже, приехали! Малышка повернулась к нему:

– Ты о чем?

– Не прикидывайся глупенькой, – буркнул Джек. – Года через три я, может быть, и напишу статью, изобличающую покойного Мартина Мэйни. Но сейчас ни один владелец газеты не позволит даже дотронуться до этого материала. Теперь уже наверняка остановили верстку «Курьера» и изымают из набора все, чтобы заполнить полосы слащавой шелухой, приличествующей некрологу. Людям не нравится, когда пинают мертвого. По крайней мере, пока не минует определенный срок. Дьявольщина, Мэйни – мученик, слышали диктора? – Он вздохнул и немного погодя спросил: – Но почему Аугуст разнес ему башку таким манером? В конце концов, он же изъявил желание сыграть в том спектакле, рассчитанном на публику?..

– Пора соответствовать своему возрасту, Джек, – ответил я. – Уж не думаешь ли ты, что Тони было рассказано про шоу? Он подыгрывал, потому что думал, будто я буду стрелять в Мэйни на полном серьезе, а поскольку не мог стрелять сам, был счастлив прикрыть человека, который решил рискнуть. Я промазал – так ему представлялось, – поэтому, думаю, он просто решил, что кому же, как не ему, следует исправить мою ошибку. Эти головорезы способны мыслить только в одном направлении.

– О! – только и сказал на это Джек. Но вскоре вновь нарушил молчание: – Пол, хочу спросить тебя еще кое о чем. Что означал этот визит Мэйни к окулисту?

– Должен же он был иметь какое-то основание, чтобы надеть солнечные очки. Ведь Мэйни всегда утверждал, что любые очки – угроза хорошему зрению. А зачем хотел их нацепить? Понимаешь, когда пуля во что-то попадает – например, в каменную стену, во все стороны летят осколки. Понятно?

– Ну, теперь это уже не важно, – заявил Джек, как бы сдаваясь. – Знаю лишь одно: здесь что-то не так, хотя...

Я же подумал, что и здесь все уладится, так же как и с самим Джеком Вильямсом.

Он притормозил у светофора, дождался зеленого света, свернул на Вестерн и остановился напротив мастерской. Я вылез из машины, малышка – тоже и встала со мной рядом. Мы подождали, пока Джек не отъехал, затем начали подниматься по лестнице. В квартире Барбара прошествовала прямо к зеркалу, покрутилась перед ним и рассмеялась. Она была вся перепачканная. Брукс держал ее связанной где-то в подвале.

– Ну, мне все время не везло с этим костюмом, – сообщила Барбара, повернувшись ко мне и улыбнувшись. – Когда я впервые его надела, один мужчина заставил меня ползком залезть под машину за сумочкой.

– А во второй раз, – подхватил я, – пришлось выйти замуж.

– А вот это я не считаю неудачей, Пол.

– Давно ли?

Ее улыбка исчезла. И поспешно, как если бы она хотела сменить тему разговора, малышка произнесла:

– Почему же ты не сказал мне всей правды, дорогой? Почему допустил, чтобы я думала...

– Думала – что?

– Что ты хладнокровный убийца. Во всяком случае, потенциальный. Почему же ты не сообщил мне, что это просто... просто шоу для избирателей? Почему позволил обратиться в полицию? Все, что от тебя требовалось, – открыться мне.

Я покачал головой:

– Нет, ты все равно обратилась бы туда рано или поздно. Даже если бы со спазмами в желудке проглотила то, что Тони сел за меня и сделано это с его согласия. Ты посчитала бы своим долгом сообщить кому-нибудь правду о Мартине Мэйни. Ситуация складывалась хуже некуда. Вся эта афера оказалась шита белыми нитками. Я пришел к выводу, что с таким же успехом могу позволить событиям развиваться как бог на душу положит.

– Даже если бы это кончилось твоей гибелью? – тихо уточнила Барбара. – Ты был готов отдать жизнь, лишь бы я была в безопасности. Разве не так?

Я усмехнулся:

– Давай покончим с этим, малышка. Я же сказал однажды, что считаю своим долгом вызволить тебя из этой передряги. Мужчина, начав работу, должен ее завершить... Как ты себя чувствуешь?

– Можно сказать, отлично, – заверила она и, глянув на грязную одежду, вновь засмеялась. – В самом деле, со мной все в порядке, дорогой, даже если я и выгляжу ужасно. Он не успел мною всерьез заняться, только сообщил, что меня ожидает, когда наверху зазвонил телефон. Правда я в полном порядке, Пол.

– Тогда ты не должна возражать против моего звонка Питу Крамбейну. Он отвезет тебя в Грантсвилл. Ты сможешь поспать на заднем сиденье и попасть к сестре еще засветло.

Да, начав работу, мужчина обязан ее закончить. Среди ночи, да еще когда рядом смерть, можно много чего напридумывать, но утром в безопасности все выглядит в ином свете. В конце концов, разве я уже не разбил жизнь одной женщины, куда менее милой, нежели эта...

Лицо Барбары медленно вытянулось.

– Понимаю, – прошептала она.

– Больше ведь нет смысла играть в наше замужество и тебе оставаться в моей квартире. Разве не так? Сразу же, как только страсти поутихнут, я войду в контакт с кем надо по поводу пикантных деталей развода... – Я занялся телефоном. – Пит? – спросил я, когда мне ответили в трубку. – Это Пол Найквист. Как насчет того, чтобы прокатиться за город? Старт через полчаса. Сможешь? – Я положил трубку. – Он будет здесь через полчаса.

Секунду Барбара внимательно смотрела на меня, затем круто повернулась, быстро прошла в спальню и закрыла за собою дверь. Через некоторое время я услышал шум душа. Малышка не выходила до тех пор, пока не раздался дверной звонок. Когда же вышла, я было шагнул, чтобы помочь ей с чемоданом, но она, по-видимому, легко сама управлялась, поэтому не стал навязывать своих услуг. Пожалуй, для рыцарства время было не самое подходящее. Рыцарства и так навалом было с моей стороны, и по большей части показного.

На Барбаре были темно-голубые слаксы и майка джерси. В этом одеянии она немного походила на мальчишку. На верхней площадке лестницы Барбара остановилась и оглянулась. Мне не шло на ум ничего такого, что я мог бы ей сказать. Малышке, видимо, тоже. Она начала спускаться, и вскоре я услышал, как отъехало такси.

Налив воды в ванну, я разделся и занялся тем, что начал подсчитывать шрамы и синяки, как новые, так и старые. Однако это занятие не настолько меня захватило, чтобы мешать думать.

А когда я вылез из воды, осторожно вытерся и начал размышлять, что бы надеть, услышал, что кто-то находится в гостиной. Наряду с раздражением мне стало и как-то легче. «Дьявольщина, что могло заставить ее вернуться? – спросил я себя. – Неужели не видит, каково мне приходится?» Твердо решив больше не обманываться, я надел шлепанцы, накинул халат и поспешно вышел.

В кресле сидела Марджи. Кроме нее, в комнате никого не было. Мне потребовалось время, чтобы настроиться на ее присутствие.

– Он убил себя, – сообщила Марджи.

– Кто?

– Карл. Завладел пушкой, которую я держала в машине. Вложил дуло в рот и нажал на спуск. Я подумала, тебе не мешает об этом узнать.

Ее лицо ничего не выражало. Она была в черном платье без всяких украшений, в трауре по-моему. Никаких сетований и мокрых глаз.

– Это ты убил его, – заявила Марджи, – хотя однажды спас ему жизнь. Что-то ведь случилось в тот день на охоте, не так ли? Правда, это всегда оставалось только между вами. Не хочу теперь знать, что это было. Сегодня убил его ты.

– Да, – не стал я спорить.

Она полезла в сумочку, вытащила пистолет и посмотрела на него. На рукоятке из слоновой кости виднелась засохшая кровь.

– Как странно, – проговорила Марджи. – Ведь я пришла сюда, чтобы тебя застрелить.

Это не имело особого значения.

– Валяй! – предложил я.

– Не глупи, – возразила она. – За каким чертом и что из этого выйдет хорошего? – Она убрала пушку, встала и отряхнула свое траурное платье. – Ну, пока, беби! Было приятно иметь с тобой дело. Во всяком случае, до недавних пор.

После ее ухода я подошел к шкафу с оружием. А что, идея, осенившая Карла, не так уж и плоха, подумалось мне. Никто из нас не был хорошим ни к самому себе и ни к кому-либо еще с того самого дня в горах Северной Каролины. Я взял сорок пятый автоматический и оглядел его. Для такого дела слишком сильная пушка. Зачем кого-то заставлять после этого отмывать комнату от крови и мозгов? Я положил пистолет обратно и взял вместо него маленький двадцать второй. Достал из ящика обойму, вщелкнул и загнал патрон в патронник. Затем вставил дуло в рот.

Но почему-то мне показалось, что выстрел может не получиться. Я вынул дуло изо рта, приложил его к виску. И тут подумал, что веду себя как последний дурак. Стой я так хоть миллион лет, все равно не решусь нажать на спуск.

– Дьявольщина, на кого ты собираешься произвести впечатление? – спросил я себя вслух. Затем разрядил пушку, убрал ее и прошел на кухню готовить завтрак. Нарезал ветчину, разбил яйца в жир, кипящий на сковородке, и тут вдруг ощутил ее присутствие. Я знал, что она стоит в дверном проеме. Только потом повернулся к ней.

Барбара поставила чемодан на пол.

– Я понимаю, это выглядит глупо, – произнесла она. – Глупо, а возможно, и бессмысленно тоже. Я имею в виду мое возвращение. Но в конце концов, уйти я всегда успею. И через пять лет. А там кто знает? Поэтому почему бы нам не попытаться пожить вместе? Может, конечно, мы все равно расстанемся, но зачем же это делать сейчас, даже не попробовав наладить отношения? А ты как думаешь?

Я поставил сковородку на огонь и пошел к ней.

Примечания

1

Хопалонг Кэссиди – герой нескольких романов Луиса Ламура, действие которых разворачивается на Диком Западе.

2

Дайм – монета в десять центов.

Content

Дональд Гамильтон
На линии огня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания