Владимир Михайлов

Может быть, найдется там десять?

Пролог

1

Далеко на юге, где пролегал невидимый в этот ночной час горизонт, небо золотило зарево большого города, свет домов и улиц отражался от низких облаков. Шум мегаполиса оттуда не долетал, хотя, конечно, существовал: такие города никогда не умолкают. А здесь, в лесу, было темно и тихо, лишь временами шумел в верхушках деревьев северный ветер, приносивший с собой холодную сырость далекого моря, да сучья потрескивали в костре, вокруг которого сидело несколько человек. Если точнее, их было семеро. Кто-то устроился прямо на земле, иные сидели на тощих дорожных мешках. Четверо мужчин и три женщины. Каждый смотрел в огонь и, наверное, видел там что-то свое, настолько свое, что говорить об этом остальным не имело смысла, и они молчали. Лишь изредка кто-нибудь из них поднимал голову и глядел в темноту: Мона и Лит, обе луны Альмезота, освещали сейчас другое полушарие. Но вот в отдалении ухнул филин  – и неожиданный звук этот заставил всех пошевелиться, обменяться быстрыми взглядами, а одного из сидящих – даже сказать:

– Ну, наконец-то.

Видимо, то был сигнал, которого ждали, судя по тому, что люди начали подниматься, отряхивать со своих пальто или плащей налипший мусор, кто-то задвигал руками, словно делая зарядку, кто-то уже продевал руки в лямки походного мешка – не рюкзака, а просто торбы с привязанными веревками. Судя по ним, люди эти не принадлежали к племени туристов и в лесу оказались случайно, собравшись кое-как, в спешке. И, хотя никто не командовал, встали шеренгой так, что костер оказался между ними и тем незримым, в чью сторону они сейчас глядели. Там не было видно ничего, но вот птичий возглас повторился уже совсем близко, стало можно, напрягая слух, уловить звуки шагов, а спустя еще минуту сперва угадать, а затем и точно увидеть какое-то движение во мгле. Наконец в пятно света от костра вступил высокий, слегка сутулящийся человек в длинном, почти до пят, черном, кажется, плаще. Человек тяжело дышал. Когда пламя костра позволило разглядеть его получше, стало ясно, что он очень спешил, но двигаться быстрее вряд ли был способен: возраст не позволял, человека смело можно было назвать стариком по понятиям этого мира, где люди отвыкли жить подолгу. Впрочем, его годы ни для кого не были новостью: человека этого знали все семеро, хотя друг с другом многие из них не были знакомы и встретились тут впервые.

Старик подошел, остановился, кивком поздоровался с ожидавшими. Ответом ему были вопросительные взгляды. Он заговорил, переводя дыхание:

– Слава Богу, успел. Они идут широким фронтом. Собаки, тепловидео – все как полагается. Вот-вот возьмут след. Костер уже наверняка запеленгован. Будут здесь минут самое большее через сорок. Отдохнули? Хотя – какая разница. Надо уходить как можно быстрее.

Но никто не сдвинулся с места. А один спросил:

– Есть ли смысл? Все равно укрыться нам негде. Догонят – и убьют. Не лучше ли вместо беготни спокойно обратиться к Господу, чтобы перейти в Его мир достойно, без суеты?

– Обратимся непременно, – отмахнулся старик. – Оказавшись в безопасности.

– Ты думаешь, это возможно?

– Выход есть. Я ведь обещал. Сколько нас здесь? Восемь. Значит, все. Идемте.

– Подождите. А профессор Зегарин?

– Он присоединится позже. До города доберется на ползуне. Так мы с ним условились.

– А десятый?

Старик покачал головой:

– Он, видимо, то ли передумал, решил по-своему, или ему не удалось уйти. Ждать мы больше не можем. Теряем время!

– Костер гасить?

– Нет. Пусть думают, что мы еще тут, греемся.

– Куда мы теперь?

– Я же сказал: в город. Сейчас спастись мы можем только в обители.

– Абсурд! – сказал кто-то. – Прямо им в лапы.

– Безусловно, там они сильны. Но только так и можно ускользнуть. В обители нас не найдут.

– Туда надо еще попасть! То есть вам-то просто, но всем нам?

– Этим мы и займемся.

Костер остался в одиночестве. Наверное, ему стало грустно, и пламя его начало потихоньку опадать.

2

В начале, как и всегда, было Слово.

За ним последовали просто слова – потому что разговаривали двое.

– Он прав, как всегда, – сказал Фермер. – Это уже не просто тревожное положение. Их всего несколько человек, меньше десяти, и сейчас им грозит гибель. Это катастрофа.

– Почти, – поправил Мастер.

– Формально – да, согласен. Но реально – наш эмиссар вряд ли улучшит положение. Он вдруг оказался на самом виду у того. А без его помощи что мы сможем сделать за оставшуюся неделю?

Одна неделя независимого времени. За этот срок иссякнет струйка Тепла, какую все еще дает Альмезот. Такова динамика затухания. Судя по нынешней мощности, там оставалась самая малость людей высокого духа. Тех, кто и порождает Тепло. Хорошо, если десяток. А еще недавно их были тысячи, потом остались сотни… Их искореняли очень быстро и, видимо, жестоко, не понимая, что сами себе роют могилу – всему этому миру. Искореняли не столько люди, сколько сам образ жизни, постепенно воцарившийся там. Ну а последних уничтожат: вряд ли им удастся найти надежное убежище. И мир перестанет быть источником хоть какого-то Тепла. Тогда произойдет обрушение. Стремительное, необратимое. Сразу же вся эта часть Мироздания превратится в область Холода и Мрака.

– То, что должны: сохранить тех, кто есть, и найти других. Чтобы их стало хотя бы десять.

– Если бы мы могли сделать это сами!

– Если бы.

– А тот – может. У него руки развязаны.

– Как и всегда. Для нас – много правил. Для них правил нет.

– Да. Мы не можем послать людей на гибель.

– Только если они сами того не хотят.

– Разве есть кто-то желающий?

– Есть.

Они сидели на веранде все того же дома Фермы, где обитали всегда и всегда с радостью, никогда не покидавшей их, любовались открывающимися видами, по желанию сменявшими друг друга, и вдыхали душистый воздух, не испорченный «продуктами» цивилизации и прогресса.

Всегда, но не теперь. Потому что даже это надежно защищенное от всяких неурядиц место за последнее время заметно изменилось к худшему, хотя и непросто было бы рассказать об этих изменениях понятными словами. Ферма как-то потускнела – не таким уже был свет, и другим воздух, иначе дышалось, даже думалось и ощущалось не так. И все это было лишь малыми последствиями того, что Холод и Мрак наступали. А если исчезнет Альмезот – сопротивляться атаке Холода станет невозможно.

– Я вызываю Ульдемира, – сказал Мастер.

– Думаешь, он сможет в таком состоянии духа? Боюсь, что они уже исчерпали себя.

– Не знаю. Увидим.

3

Хотя начинать следовало, наверное, не с этого разговора. А вот с чего.

«Господи, я, Ульдемир, обращаюсь к Тебе в мою тяжкую минуту».

Плохо, когда дел наваливается столько, что не успеваешь восстановиться и с каждым днем все яснее чувствуешь, как усталость оседает в мускулах, в костях, крови и хуже всего – в сознании. Но совсем скверно, когда ощутимо устает душа и жизнь во плоти, с ее неизбежной суетой, начинает казаться тягостью, а переход в космическое состояние, с уходом из тленного физического тела, становится чем-то желанным. Вожделенным отдыхом.

Начинаешь думать: а что есть такого в этой жизни, чтобы продлевать ее?

Удовольствия? Они приедаются. Становишься к ним равнодушен.

Власть? Самое низкое из желаний. Подлинная власть в Мироздании лишь одна, и она – не от людей. Стремиться к власти – значит выдавать себя за того, кем не являешься. Власть – всегда насилие. Может ли нормальный человек стремиться к насилию? Я – нет.

Забота о потомстве? Мое – давно уже заботится о себе само.

Творчество? Но мой творческий инстинкт всегда проявлялся в действиях. Действие может быть только устремленным к достижению цели. А если цели нет?

Любовь?

Да. Она – единственное, что имеет в этой жизни смысл и ценность.

Но любить Тебя, Господи, можно и в жизни последующей. Там это даже легче. А любить Женщину…

Господи, зачем Ты отобрал Ее у меня? Ты ведь знал, что, отнимая Ее, лишаешь мое существование здесь всякого смысла. Прости меня, но я устал. И мои друзья, кажется, тоже: уже довольно давно не слышал о них ничего.

Каждый из нас однажды уже покидал планетарный уровень бытия – и не один раз, а самое малое дважды. Твои Силы возвращали нас сюда; значит, мы были нужны. И нам казалось: в том и состоит смысл нашей жизни, чтобы выполнять то, что поручали нам люди Твоих Сил.

Но вот и это ушло.

Значит, пора уходить и нам.

Я прав, Господи? Подай знак!»

С этой просьбой я обратился к Нему не вдруг.

К этому подходишь постепенно. Перестаешь ощущать ход времени и свое место в нем. Жизнь идет без твоего участия. Иными словами, ты есть – но тебя как бы уже и не существует. Казалось бы, вот прекрасная возможность привести в порядок свою физику и психику, подпитаться энергией из космоса, почувствовать себя заново родившимся – и снова сделаться значительным фактором бытия, с которым всем приходится считаться. Но не тут-то было. Нет, сперва все именно так и происходит, но такой отдых сродни алкоголю: у каждого есть своя норма, и если перебрать – дела выйдут из-под твоего контроля и никто не сможет предсказать дальнейшего.

Именно это и происходило последнее время со мной. И со всеми нами.

Да, мы (я имею в виду, понятно, наш экипаж) изрядно поработали на Ассарте и свой «отпуск» честно заслужили. Разбрелись кто куда, условившись вскоре собраться снова на этой планете – не потому, что каждого из нас здесь так уж ждали, просто именно Ассарт возникал в памяти, когда приходила в голову мысль о возвращении хоть куда-нибудь. Потому что в родных временах для каждого из нас уже не оставалось места.

В этом я убедился на собственном опыте. Я думал, для того, чтобы прийти в себя, хорошо будет совершить, так сказать, экскурсию по собственным следам, начиная с родной Земли, потом – на Даль и, посетив все миры, где приходилось бывать, возвратиться на Ассарт умиротворенным и умудренным, каким и следует быть человеку, которому предстоит впредь не совершать в жизни никаких резких движений, но доживать спокойно, ожидая неизбежного перехода в космическое состояние, но никак не торопя его. Вновь общаться с Ястрой, изображая соправителя в этом растрепанном мире, до той поры, пока она окончательно не вернет бразды правления Властелину. Тогда я еще не думал о власти так, как сейчас. Кроме того, к ней легко привыкаешь и, как правило, не замечаешь, что она, эта власть, начинает понемногу перетягивать тебя на свою колодку. Тебе кажется, что ты все тот же, каким был, когда впервые появился на этой планете, но другие, те, кто знает тебя издавна, встретившись после недолгой разлуки, лишь пожимают плечами, говоря друг другу: «Что это с ним стряслось? Просто не узнать. Моча в голову ударила?» – и при этом отпускают подобные реплики так, чтобы ты не услышал. А это означает, что пришел конец чему-то хорошему и настоящему, тому, что долго формировало из нас и сформировало в конце концов некий сверхорганизм, способный решать задачи не только планетарного масштаба, но и покруче. Но всякий разгул чреват похмельем, в том числе и буйство войны. И вскоре после того, как перестали бить фонтаны адреналина, я ощутил, что, похоже, этому организму грозит распад – процесс необратимый, если учесть, что все мы были уже в годах.

Я имею в виду, как вы понимаете, не то, как мы выглядели, не физическое состояние, потому что каждый из нас пользовался своим рабочим возрастом и для стороннего взгляда оставался прежним: кому было тридцать, кому – сорок, дальше никто вроде бы не заходил, а Питек вообще утверждал, что ему постоянно пятнадцать лет. Поди знай, как они там в свою эпоху измеряли свой возраст, может, у них вся математика заканчивалась на пятнадцати, а дальше было просто «много» и «очень много». Да, с этим проблем не возникало. Но вот главное – наши тонкие тела, космическая основа каждого из нас ни на какие ухищрения не поддавались, а ведь именно они определяют отношение человека к жизни, а вовсе не физика. И то, что у близкой женщины не возникает к тебе претензий, теряет значение система отсчета и перестает укреплять веру в себя и в свою нужность жизни. Это очень серьезный рубеж; и если ты вовремя не заметил его, не сделал ничего, чтобы затормозить перед ним и изменить направление своего движения на какое-то другое, где до этой линии еще далеко, можешь считать свой путь завершенным: дальше будет только ускоряющееся падение – и все. Хотя со стороны ты все еще выглядишь молодцом.

Вот тогда-то я и отправился на экскурсию и очень скоро понял, что расчет оказался неверным с начала до конца. Думалось, что это будет пробежка по местам былых успехов – на деле же получилась донельзя грустная прогулка от одного могильного холмика к другому. И каждый раз в очередной могиле лежала любовь. Потому что память может постепенно растерять все или почти все, но любовь сохранится, и останется только носить траур по ней.

Я понял это перед последним броском на Ассарт, и вдруг мне совершенно расхотелось возвращаться туда, потому что я чувствовал, что это будет визит к новой могиле, самой свежей: мои отношения с Ястрой неуклонно катились к этому. Мне удалось заметить опасный рубеж, когда до него оставалось еще не менее полушага. И тогда я и обратился к Нему. Хотя и понимал, что выхожу за положенные мне пределы. Нас ведь – таких, какими мы стали, создали Фермер и Мастер, мы были как бы инструментом в их руках, как и сами они, былые аватары, суть не более чем инструмент в руках Предвечного. А инструменту ни к чему проявлять свою инициативу. Итак, я понял, что ответа не последует.

Предстояло только решить, хочу ли я угасать в одиночестве – или умереть на людях, где, как говорится, и смерть красна? Я имел в виду, конечно, только друзей и соратников, наш сборный экипаж.

По моим прикидкам, как раз к этому времени экипаж должен был вернуться на Ассарт. Не то чтобы во Вселенной больше не осталось ничего привлекательного, но мы привыкли существовать в постоянном общении друг с другом, и была эта потребность всегда сильнее, а главное – долговечнее, чем те желания и стремления, которые временами определяли жизнь каждого из нас. Поэтому Питек, например, оторвался от женщин в том мире, куда он было кинулся, в мире его рождения. Уве-Йорген насытил свою страсть, из мира своей молодости удрав на планету, где можно было охотиться сколько влезет, но влезло в него не так уж много. Георгий еще раз поработал мечом в Фермопильском сражении, однако это более не доставило ему тех глубоких переживаний, с которыми связывалось раньше. Возможно, он в глубине души надеялся, что однажды эта битва закончится не так, как в тот раз, но наконец понял, что не в его силах изменить это. И Гибкая Рука, поучаствовав в сражениях с враждебными племенами в родных краях, тоже уразумел, что кто бы там ни победил – бледнолицые все равно придут в конце концов и одержат верх. Вот почему я отважился на действие, на какое в иных обстоятельствах вряд ли осмелился бы, – решил объявить о том, что слагаю с себя капитанство и считаю экипаж распущенным, пусть каждый доживает так, как считает нужным. Я настроился на все каналы связи и, все еще не трогаясь с места – а задержался я чисто случайно в занюханном мирке по имени Лептида, с которым у меня никогда ничто не связывалось, – скомандовал общий сбор. Это было нетрудно: все, кроме меня, жили в одном из уцелевших в Сомонте, за пределами Мертвого кольца,[1] домов, которому они дали странное название Старческий Дом.

Уже стемнело, когда я, соответственно снарядившись, покинул убогую гостиницу близ космопорта. Билет на рейс, проходивший через Ассарт, был уже наведен на руку. Я шел, внимательно приглядываясь и прислушиваясь, стараясь идти бесшумно – вообще, надобности такой не было, но хотелось убедиться, что я еще не совсем утратил боевую форму. Не знаю почему, но порой мне начинало казаться, что эта форма в скором времени еще понадобится.

«Только бы не ошибиться», – невольно подумал я.

И в то же мгновение навалилось давно знакомое, но уже подзабытое состояние – когда привычный мир вокруг тебя исчезает, словно кто-то щелкнул выключателем, а взамен возникает великолепное многоцветие вечно волнующегося и меняющегося Простора, шестимерного континуума. Но очень ненадолго, так что не успеваешь ни обрадоваться, ни испугаться. Потому что в следующий миг мир снова возникает – или, точнее, это я возник в нем: в мире Фермы.

– …С чем его едят, этот Альмезот? – спросил я.

Ответил Фермер:

– Это один из немногих контрольных миров, капитан. То есть такой, где человеку дано развиваться по его собственным усмотрениям; люди сами решают – а мы не вносим коррективов.

Говоря «мы», он имел в виду, конечно же, Высшие Силы.

– Интересно. И к чему же он идет?

– К высокой технологической цивилизации.

– Ну и пусть себе живут в ней, – пожал плечами я. – Что плохого?

– Только одно, – сказал Фермер. – Господь сотворил Вселенную Света и Тепла не ради этого. Сейчас я объясню тебе…

Я слушал его очень внимательно. Даже начал понимать. И напомнил Фермеру:

– Но ведь это бывало уже – самое малое однажды. И Он обещал тогда: «Не истреблю ради десяти».

Вместо хозяина дома ответил Мастер:

– Вот и надо найти тех, о ком мы знаем, а потом и других – недостающих до десятка. Сделай это. Любой ценой.

– Из десяти миллиардов? – Я позволил себе усмехнуться. – А что, меня уже произвели в боги? В таком случае это легко – просто раз плюнуть. Нельзя ли чего-нибудь посложнее?

– Ты оптимист. Но шутка твоя неудачна и не ко времени. Их нужно найти в Кишарете, это – столица. Потому что если ты их отыщешь, мы с Фермером получим право явиться в этот мир и заняться его делами. Но мы не можем изменить ничего, пока этих десяти нет. Вспомни: некогда десяти не нашлось. И город погиб. Но на самом деле то была не казнь, но просто результат естественного процесса. А ведь тогда это был только один городок. Не целый мир.

Я на миг представил – и мне сделалось не по себе. Очень не по себе.

– Слушайте, – пробормотал я, – но почему я? В конце концов…

– Помнится, – заметил Мастер, – ты только что сам просил Его разрешить тебе покончить с нынешней жизнью. Так вот, Он оставляет это решение за тобой. Поскольку там твоя жизнь может легко прерваться. Противостоять придется не людям, и опасность будет очень большой. Но как бы ты ни решил, сперва найдешь десятерых. Чтобы облегчить тебе задачу, мы передадим то, что нам известно об этих людях, хотя это, увы, очень немного. Мы знаем, что искать кого-то из них следует среди ученых, кого-то – среди судей, финансистов, спортсменов… Один принадлежит к тамошней церкви. Только один! Странная церковь, кстати сказать, но – сам увидишь. Надеюсь, эта малость информации хоть немного поможет тебе в поисках.

– Ладно. Мы отыщем их.

– Молодость… – определил Мастер. Я не понял: с сожалением или же с некоторой завистью. Хотя оба они выглядели людьми средних лет, на самом деле возраст их можно было измерять геологическими эрами; и пусть сами они в какой-то степени владели временем, но и время владело ими, оставляя незримые следы в образе мыслей, в восприятии мироздания, – Время, не касающееся только самого Творца.

– Чем вы нас снабдите? – задал я важный вопрос.

– Ульдемир, мы пошлем туда тебя – всех вас – не с голыми руками. Сделаем то, что обычно запрещается: дадим – на время пребывания на Альмезоте – способность свободного подселения, дадим внутреннее зрение, когда тонкие тела человека, его мысли и чувства можно увидеть сразу и во всех деталях. Надеемся, что никто не злоупотребит этим. Кроме того, надежно заблокируем ваши тонкие тела от постороннего воздействия. Все это будет дано тебе прямо здесь, своим товарищам сможешь передать похожие способности при встрече. Теперь загляни в себя и скажи: в состоянии вы решить такую задачу?

– Дайте мне подумать минуту, – ответил я.

Оба кивнули одновременно.

4

Я вышел и вновь после долгого отсутствия оказался на той самой открытой веранде, раньше всегда залитой ярким золотистым светом, исходившим, казалось, отовсюду и не дававшим теней. Теперь, показалось мне, свет этот поблек; но, может быть, просто память слегка приукрашивала прошлое, как это ей вообще свойственно? Дальше по-прежнему лежал обширный луг, и трава на нем была все еще достаточно высокой, чтобы возникло желание улечься в нее и позволить себе расслабиться в неге, ощущении, какого мне давно уже не приходилось испытывать. Неширокая речка, скорее даже ручей, струи-лась, пересекая луг и исчезая в лесу; она на самом деле обмелела или это тоже мне казалось? Зато лес, как и встарь, как бы заключал в раму и луг с ручьем, и дом, из которого я только что вышел, – вот он нимало не изменился за время моих странствий, все такой же острокрыший, с башенками и балкончиками наверху. Я невольно глубоко вздохнул – не от волнения, его сейчас не было, и не от грусти, давно таившейся во мне, но сейчас как бы вырвавшейся наружу; вздох этот вызван был мгновенным ощущением былой полноты жизни, богатой смыслом, но оставшейся в прошлом, так что теперь так вздыхать удавалось не часто, очень не часто. Потом я медленно, глубоко вдохнул, пытаясь извлечь из памяти, вновь ощутить хмельной запах летнего утра, медоносных цветов. Я понимал, что даже если такое удастся, уже через миг-другой эта гамма ощущений исчезнет – вся, от первой ноты до последней, и придут иные мысли, мысли о новом деле, за какое я только что взялся.

И тогда все доступное моему взгляду примет совершенно другой облик, а именно – подлинный. После чего не захочется больше валяться на этой траве, потому что каждая травинка и каждый цветок на самом деле – лишь контейнер высших тонких тел, буддхиальных и атманических, готовых к воплощению, но или еще не использованных, составлявших резерв Фермы, или же уже прошедших не одну инкарнацию и, увы, не заслуживших более высокой оценки, чем быть воплощенными в траву. Зная это, не очень-то захочешь общаться с ними, а я теперь знал. Как и многое другое. Поэтому мне и в голову не придет, скажем, опустить ноги в этот ручей с его точными, по синусоиде, извилинами. Теперь мне известно, что вода в нем – вернее, то, что представляется ею, – в действительности своего рода раствор других тонких тел, рангом пониже, – казуальных и ментальных. Ничтожно малая часть того, чем располагает Творец, – всего лишь некое оперативное подразделение, подготовленное к работе. И та трава, и та вода, которую я увидел бы завтра, попади я сюда снова, оказались бы совершенно другими, тут вряд ли нашлась бы и дюжина сегодняшних травинок или литр-другой сегодняшней воды – хотя ручей на деле был замкнутым и впадал, так сказать, в самого себя. Змея, кусающая себя за хвост.

Не знаю, какие еще мысли пришли бы мне в голову, останься на то время. Однако мне было заранее известно, что Ферма не поощряет праздношатающихся; получил задание – изволь исполнять, не отвлекаясь и не очень-то переживая за свою судьбу. Потому долго раздумывать я себе не позволил.

– Согласен, – сказал я, зная, что двое в доме меня слышат. – Когда приступать?

– Тогда передай своим время и место встречи… Запоминай.

– Разве мы не отправимся туда вместе? Всем экипажем сразу?

Все мы продолжали по старой привычке называть себя именно так. Хотя у нас давно уже не было своих кораблей.

– Мы можем перебросить туда только тебя, – сказал Мастер. – Это контрольный мир, и наши права на нем не то что ограничены – их просто нет. Так что остальным придется добираться своим ходом, не так, как раньше. Но это вас ведь не остановит?

– Мы постараемся, – пообещал я.

– Тогда все. В следующий миг ты наверняка окажешься…

Я не успел даже окинуть последним взглядом хозяйство Фермера: непроизвольно моргнул, а когда веки вновь поднялись, мне открылось уже совершенно другое зрелище.

Глава 1

1

Ползун (на самом деле то был, по моему понятию, автобус то ли на воздушной подушке, то ли на антигравах) остановился, медленно опустился на полозья. Прозвучала информация на языке, которого еще за мгновение до того я не знал, но сейчас все понял, словно бы он был моим родным, русским. У выхода на минуту возникла легкая толчея: конечная остановка, пассажиры торопились выйти и пробежать те несколько метров, что отделяли нас от здания вокзала, – спешили, потому что снаружи был ливень и вода хлестала, казалось, со всех сторон: сверху, снизу и со всех румбов одновременно. Я вышел последним, в три прыжка достиг навеса, но внутрь не пошел, вместо этого присел на одну из скамеек, что стояли под навесом вдоль всего фасада.

Мне нужно было несколько минут полного одиночества. Такое своего рода тамбурное время, без которого не обойтись при внезапном переходе из одного мира в другой, совершенно непохожий на тот, где вы вот только что были. Эти минуты особенно необходимы, когда условия, в которые вас перенесли, являются для вас совершенно новыми, с ними не связано ничто в вашем опыте, и перед тем как предпринять хоть какое-то действие, обязательно нужно ощутить эту обстановку, почувствовать себя ее частью, пробудить в себе чувство дома, то есть чего-то хорошо знакомого и близкого, и лишь позволив хилому ростку этого чувства укорениться и подрасти, можно начинать действовать, не боясь сразу же привлечь к себе неприязненное внимание окружающих, что чаще всего приводит к быстрому провалу.

Так вот, сейчас я оказался именно в таком положении, потому что ни разу не бывал ни в этом мире, ни, естественно, в этом городе, огромном, судя по расстоянию, какое пришлось преодолеть ползуну-автобусу от въезда, где прямо в воздухе каким-то способом было начертано название города, до того места, где я сейчас сидел. Название было – Кишарет. Я знал, что в нем – в названии – на местном языке заложена идея величия и этого города, и (пусть и в меньшей степени) всего этого мира, поскольку здесь давно уже не осталось деления на разные государства, что свидетельствовало о почтенном возрасте местной цивилизации.

Итак, Кишарет, давай будем знакомиться.

2

Сперва я использовал возможности зрения. Фасад вокзала, перед которым я сидел, выходил на площадь, весьма обширную, с живым движением пешеходов, не подчинявшихся, похоже, никаким правилам. Они пересекали это пространство вдоль и поперек, кому как взбредет в голову – и ни одного регулировщика не было видно. Можно было удивиться, но я не успел, потому что в следующее мгновение понял: все в порядке, здесь просто нет транспорта, его потоки струятся по туннелям под этой площадью. Ведь и ползун, доставивший меня сюда, вынырнул из такого лишь в десятке метров отсюда и наверняка уедет снова в туннель. Интересно, какая часть транспортного движения в Кишарете упрятана под поверхность или, наоборот, – поднята на эстакады? Непременно нужно разобраться. Потому что от этого моя безопасность зависит в первую очередь. Однако перед тем, как встать и пойти, нужно еще пооглядываться.

Величина площади заставляла предположить, что я находился никак не в центре города. Ядром всякого поселения является его историческая, древнейшая часть, возникавшая по принципу минимальных расстояний, как правило, задолго до появления механического транспорта. Правда, бывали исключения, но они относились или к нашей Земле, где уже достаточно развитая цивилизация вдруг открывала для себя новые огромные территории, или же к мирам совсем молодым. Но они просто не могли успеть провиниться до такой степени, чтобы…

Стоп. Рано об этом. Думай дальше спокойно, не забегая вперед.

Ни одно здание из окружавших площадь не выглядело старше, чем… Я остерегся называть цифру, не ощутив еще темпа здешней жизни. Все это могло быть построено и десять, и сорок лет тому назад. Но, во всяком случае, история этих мест была молода, город явно рос – и это было очком в его пользу.

Атмосфера этого места показалась мне спокойной. Хотя какое-то напряжение в ней, безусловно, ощущалось. Но оно не вызывалось, как я почувствовал, страхом за свою безопасность или боязнью завтрашнего дня. Такое возникает, как правило, перед большим праздником или событием, способным повлиять на жизнь здешних обитателей в будущем. А каким будет это событие, помогло понять множество красочных, мигающих и переливающихся разноцветными огнями табло, стел, возникающих и тающих прямо в воздухе голографических фигур; все они предвещали наступление грандиозного празднества, а именно – первенства Альмезота по какой-то спортивной игре; сути ее я еще не понял, но ясно было, что в поединке сойдутся две команды, борющиеся за один мяч. Вообще-то, везде, где живут люди, спортивные игры в принципе похожи друг на друга, да суть ее меня и не интересовала. Однако вся эта реклама заставляла предположить, что никаких серьезных беспорядков, тем более глобального масштаба, здесь не ожидалось. Никакого конца света.

Но спортивная эта тема была не единственной; куда более фундаментальными казались такие тексты, как, например, «Покупайте! Продавайте! В этом – смысл жизни!», «На седьмой день Бог создал деньги!», «Самые выгодные проценты только в Храме» и еще много в таком же духе. Вероятно, это должно было свидетельствовать о том, что деловая жизнь в городе била, как говорится, ключом. Интересно, что такое «Храм»: неужели у кого-то хватило наглости, чтобы назвать так банк или другое финансовое учреждение? А хотя – здесь чужой монастырь, значит, и устав свой, а поспешные суждения редко оказываются верными.

Суждения – да, но не ощущения – им как раз нужно доверять.

Попробую выделить их в чистом виде. Отключившись от собственного настроения и от всего, что может мешать, в частности – от скверной погоды. Я закрыл глаза и представил, что дождя нет, все прекрасно, просто чудесно, солнце сияет вовсю, просто отсюда мне его не видно, так что, любезный капитан Ульдемир, поехали, пусть даже не трогаясь с места.

Прежде всего – действия на ближайшие часы. Мне предстоит: первое – здесь, на этом самом месте, дождаться друзей, всех пятерых. Не знаю, каким путем они будут сюда добираться, однако уверен: доберутся, не заставляя меня ждать слишком долго. Второе: найти более или менее надежное убежище, базу, откуда мы будем выходить на поиски и куда возвращаться. Третье – а может быть, и первое, – заранее представить себе, как мы – каждый из нас – должны будем тут выглядеть: одежда, манера двигаться – ни в коем случае не группой, это способно сразу же вызвать у окружающих какие-то подозрения, и тому подобное. То есть сейчас – наблюдать и, как говорится, мотать на ус. И, что еще важнее, попытаться уже сейчас, сразу заглянуть в мысли одного, другого, третьего, чтобы узнать, о чем аборигены думают, как чувствуют… Как живут, одним словом. Чем и ради чего. Что заставляет Ферму – а на самом деле, конечно, тех, кто куда выше, – думать о крайних мерах по отношению к этому миру, внешне вполне благополучному?

Для этого необходимо привести себя в состояние прибора: ничего своего, одна лишь объективность и точность. На краткое время отказаться от услуг зрения и слуха, не ощущать, только лишь настраиваться на проникновение в чужие мысли и чувства. Итак…

Я почти достиг нужной степени сосредоточенности, как вдруг почувствовал, что скамейка, на которой я до сих пор пребывал в несколько подмоченном одиночестве, ощутимо дрогнула, сбив мою не без труда достигнутую настройку.

Ах ты!..

3

Пришлось приоткрыть глаза, покоситься.

Ну, понятно. Кто существует для того, чтобы расстраивать и разрушать все мужские замыслы? Вот именно: женщина.

Во всяком случае, если быть точным, существо женского пола. Человеческая самка. «Женщина» для меня – слово высокое, по-моему, оно как титул, которого заслуживают единицы, а эта особь к ним никак не относилась. Мокрая курица, вот кем она была. И чего ради она села именно сюда, когда и правее, и левее стоит еще не менее десятка точно таких же сидений? Уж не из желания ли завести знакомство? Это со мной, чья последняя подруга была властительницей целого мира?! Ну, знаете ли…

Я откашлялся, как мне показалось, очень выразительно, скорее эти звуки напоминали рычание потревоженного – скромность не позволяет мне сказать «льва», но именно что-то такое я имел в виду. Однако непрошеная соседка, похоже, не бывала в национальных парках, даже зоосад не признавала, и мой рык на нее никак не подействовал, мокрые сосульки ее волос даже не дрогнули; она, как ни странно, не смотрела в мою сторону, и это уже само по себе было обидно.

– Мадам, – сказал я, стараясь сохранять полное самообладание. – Не будете ли вы столь любезны и не пересядете ли на другую скамейку? Прошу в ваших же интересах: я болен вирусной лихорадкой, которая распространяется капельным путем. И мне не хочется быть виновным…

(Я, понятно, передаю тут лишь смысл сказанного; звуки, которые при этом вырабатывались моими голосовыми связками, губами и языком, ничего общего с той речью, при помощи которой общаемся мы с вами, не имели, и сам я с немалым интересом вслушивался в то, что у меня получалось.)

– Иначе, – продолжил я, – мне придется попросить вон того господина…

И я кивнул в сторону медленно прохаживавшего вдоль фасада человека, в котором можно было опознать полицейского (или как они тут назывались), даже будь он без формы, традиционной дубинки и не менее традиционного дистанта на правом боку.

Однако курица на мои слова никак не откликнулась; лишь бросила в сторону приближавшегося стража порядка мгновенный взгляд – свидетельство того, что мой меморандум был ею услышан и правильно понят. И только после этого решила уделить какое-то внимание мне. Оно выразилось в словах:

– Только приехал, верно? Не встретили. На гостиницу не тянешь. Могу предложить комнату. Все удобства. Никакого контроля – сверх обычного. Недорого, дешевле бывают одни койки. Годится? Если, конечно, у тебя все в порядке.

Я быстро просчитал. Вообще-то, вариант был не из самых плохих. В гостинице сразу попадаешь в контрольную сеть, где достаточно быстро придут к выводу, что тебя, вообще-то, на свете не существует, и доказать обратное будет трудно. К сожалению, Ферма, как и все прочие места концентрации Сил, настолько уверена в собственном могуществе, что, наделяя нас какими-то частицами своих возможностей, совершенно не задумывается о таких мелочах, как, скажем, убедительная легенда или хорошо сфабрикованные документы да и деньги, имеющие хождение. Обо всем этом предоставлено заботиться самим исполнителям. А у меня на это просто еще не было времени, я, можно сказать, только что родился в этом мире. Деньги, как я надеялся, привезут с собой друзья – хотя бы ассартские, их наверняка можно будет где-то поменять. Посему об отеле и речи быть не могло. Но и на комнату у меня денег не было, да и документы эта дамочка наверняка потребует. Если так открыто предлагает услугу – значит, действует официально, что означает прежде всего регистрацию в органах власти. Жаль, но сейчас я просто не готов воспользоваться представляющимся вариантом. Будь экипаж уже здесь – другое дело, но они еще где-то в пути. Следует отказаться – но так, чтобы не вызвать подозрений. Сказать, что нет денег, – нельзя: тогда я сразу попаду в категорию бродяг, а тут к ним наверняка относятся не лучшим образом, как и во всех мирах с такой структурой общества – то есть в большинстве их. Интересно, а сел бы я на другую скамейку – она и тогда полезла со своим предложением? Наверняка, похоже, это ее источник дохода, она на работе.

– Очень любезно с твоей стороны, – ответил я вежливо. – Но у меня проблем нет, просто мои встречающие задерживаются. Вот-вот подойдут. Спасибо.

– А-а, – протянула она разочарованно и отвернулась: больше я ее не интересовал. И прекрасно. Зато очень плохо то, что мои до сих пор не появились, а маячить тут долго нельзя: увидев, что никто так и не удосужился меня встретить, она наверняка повторит приглашение, а второй отказ может уже вызвать определенные подозрения. А полицейский – рядом, и, похоже, их деловые отношения хорошо налажены.

И действительно, он, поравнявшись с нами, окликнул ее, как старую приятельницу:

– Привет, Вирга! Как сегодня – нормально?

– Да нет, его тут встретят, говорит.

Он медленно повернулся и направился к нам. Я слегка встревожился: эта женщина вполне могла оказаться и каким-нибудь агентом, помогающим вылавливать незаконных иммигрантов; такие всегда толкутся на каждом вокзале, в каждом порту – морском, воздушном или космическом. Остановился в трех шагах. Окинул меня профессиональным взглядом. Но, видимо, не обнаружил ничего такого, что заставило бы его заинтересоваться мною всерьез. Да и то – внешне я, пожалуй, ничем не отличался от здешнего люда. Обыватель средней руки, не более…

– Ничего, – снова услышал я его слегка охрипший от непогоды голос. – До Малиретского осталось недолго, там кого-нибудь сговоришь. Только не заламывай, слышишь? Провинциалы – народ прижимистый. Плюс два от вчерашнего – больше не задирай. Сечешь? Два дикона – на большее сегодня не рассчитывай. Ты промокла вся – иди подсушись внутри. Вечерком приду, да?

Она пробормотала что-то, явно неодобрительное, судя по интонации; в лексиконе, внедренном в меня, точного перевода не нашлось. Но следующие слова оказались понятными:

– Ну, конечно, буду ждать.

Меня они, очевидно, совершенно не стеснялись. Это к вопросу о нравах. Мелочь, однако многозначительная.

Полицейский двинулся дальше, вышагивая вдоль фасада. А женщина поднялась, слегка потянулась, сказала, ни к кому вроде бы не обращаясь:

– Ну, я – под крышу.

И направилась к вокзальному входу. Блюститель порядка, уже отойдя, снова одарил меня внимательным взглядом, помедлил секунду-другую, возможно, ожидая – не последует ли с моей стороны какого-либо заявления, скажем, на тему приставания со стороны незнакомой дамы. Я едва заметно качнул головой, как бы давая понять, что все в порядке. Он так же скупо кивнул и продолжил патрулирование.

В глубине души я был зол на них обоих. Я не забывал, что моей основной и, по сути, единственной задачей на этой планете было – отыскивать тех немногих людей, что еще продолжали производить Тепло, иными словами – вести жизнь духовную, потому что Тепло и Свет только и создаются духом и никак не плотским телом с его примитивными интересами и стремлениями. Эти двое вольно или невольно отвлекли меня от дела, я даже и их самих едва не просмотрел. Упущение. Надо наверстывать.

Снова пришлось потратить пару минут, чтобы привести себя в должное состояние. И наконец я смог заняться делом: закрыл глаза, и…

О Господи! Ну и ну!

Так воскликнул я – разумеется, мысленно, – просмотрев с десяток людей из числа находившихся поблизости, немного разобравшись с их мыслями, желаниями, сравнениями…

Молодой, скромно, но аккуратно одетый человек: «Если после взлома деньги перегнать во Второй Малиретский банк, а оттуда сразу же – в его филиал на Шинаде, то там их никогда не найдут, и я через полгода смогу…»

Средних лет дама: «Сама я о нем сообщать не стану, но все это передам Ферну, пусть сам постарается освободить это местечко для себя. Главное тут – не продешевить – надо посоветоваться с Тамирой, сколько можно требовать за такую информацию».

Недурного облика девица: «Сперва пусть отдаст приказ, после этого я с ним лягу. А так, как он хочет, – не выйдет, милый, дуры вымерли давно уже».

Солидный господин: «Задержать платеж хоть на три дня – тогда я их хоть еще раз оберну через Шника, и все будет – лучше не надо!»

Такие вот мысли, желания и настроения были явно преобладающими. А если попытаться расчленить их на составляющие, веселее не становилось. Получалась примерно такая табличка:

Любовь – 2%.

Дружба – 1%.

Честность – 1%.

Порядочность – 0,5%.

Доброта – 1,5%.

Законопослушность – 0,5%.

Неподкупность – 0,1%.

Верность – 0,3%.

Сострадание – 0,1%.

Все это – отдельными крохотными островками в океане, имя которого было – нажива. Как цель и смысл всего. Ее было 82 %, остаток приходился на жадность и хитрость.

Я предполагал подобное. Но не до такой же степени! Кстати, с первенством Альмезота по игре в мяч это как-то не монтировалось.

«Ладно, – принялся я утешать себя. – Нельзя на основании поверхностного впечатления делать серьезные выводы. Нужен глубокий анализ. И без друзей теперь тем более не обойтись. Надо еще раз попробовать установить с ними связь».

Но прежде – убедиться в собственной безопасности.

Я снова расслабился; в таком состоянии легче всего ощутить постороннее внимание. Человек обладает всеми необходимыми механизмами для того, чтобы чувствовать на себе не только чужие взгляды, но даже (хотя это сложнее) и мысли. Нет, все говорило о том, что я был совершенно свободен от воздействий – даже от простого любопытства. Значит, можно было приступить к работе.

Настройка на нужные каналы заняла немало времени, как это почти всегда бывает, когда устанавливаешь связь из новой, неосвоенной точки пространства.

Послание мое состояло лишь из нескольких слов. Странно, что сигналы обратной связи так до меня и не дошли. Я попытался нашарить каналы моих друзей, но тщетно. Тому могло быть несколько причин, не вызванных чьим-то противодействием, так что бить тревогу было рановато. Но сидеть тут и ждать у моря погоды выглядело неоправданной потерей времени. Нужно было, самое малое, найти какую-то крышу. Интересно, нельзя ли как-то устроиться тут, на вокзале? Мы ведь сюда ненадолго, люди мы неприхотливые, можем и на скамеечках переночевать…

4

Я поднялся наконец с изрядно надоевшей скамейки, мимолетно порадовавшись тому, что дождь наконец закончился. Не знаю, надолго ли: тучи по-прежнему висели низко и были явно, как говорится, в интересном положении.

Мне было совершенно все равно, куда идти: направо или налево, на север или юг. Я на миг задержался. Мимо пробежала собака мелкой рысью; ее почти совершенно цилиндрическое тело, если не смотреть на быстро-быстро семенящие ноги, как бы летело по идеальной прямой, нимало не колеблясь. Может быть, она для того тут и появилась, чтобы указать мне направление?

Я вышел из-под навеса. Оставаться тут дальше означало бы зря мозолить глаза хотя бы тому же полицейскому; люди, чьей задачей является следить за порядком, в любом населенном мире размышляют, в общем, одинаково. Все попадающие в поле зрения стражей порядка сразу же определенным образом классифицируются, относятся к какой-то знакомой и понятной части населения – исходя из их поведения. И в какой бы части Мироздания ты ни находился, если твое поведение не укладывается в один из стереотипов, ты сразу же попадаешь в категорию подозреваемых. У полицейского немедленно возникает желание разобраться с тобой, узнать, кто ты и зачем, убедиться в том, что твоя необычность лишь кажущаяся и на самом деле ты не представляешь никакой опасности, или, наоборот, решить, что подозрения обоснованны и тебя следует, самое малое, задержать до выяснения.

Так что размышлять мне было особо некогда, нужно незамедлительно что-то предпринять, чтобы стать тут своим, не вызывающим никаких подозрений – и при этом оставаться если и не на вокзале (если не получится), то где-то в этом районе, потому что именно сюда должны прибыть все мои друзья. Что же я могу сделать прямо сейчас, сию минуту? Снова он глядит на меня, медленно поворачивается, идет ко мне…

Глава 2

1

Уве-Йорген Риттер фон Экк незаметно для самого себя погрузился в невеселые размышления. Это свойственно людям действия, когда именно действия им не хватает, когда в жизни теряются ориентиры и вещи, только что ясные и понятные, вдруг становятся туманными, неопределенными, как если бы ты вдруг оказался в слепом полете, управляя самолетом, не оснащенным необходимыми для этого приборами. Когда перестаешь понимать, где земля, где горизонт, где твой ведомый и где – возможный противник…

И возникает вопрос, самый простой и очень насущный: а зачем я вообще здесь? И еще проще: а зачем – я?

А где я хотел бы быть сейчас? Дома? Но где мой дом? Muenchen, Bayern, Deutschland, die Erde? Я был там совсем недавно и – честное слово – нигде не чувствовал себя до такой степени чужим, как там. Не помню даже, какой там у них – у нас? – век. Даже климат, по-моему, изменился. Мне стало казаться, что я где-нибудь на юге Франции, как в начале сорок первого, когда мы…

Пустые воспоминания. Они больше не греют.

Кто я? Кто такие – все мы? Что у нас общего?

Планета Земля – но мы ей больше не нужны. Хотя бы потому, что мы там давно мертвы. У меня там нет даже потомков: не успел вовремя обзавестись.

Если есть дети – значит, ты обладаешь, самое малое, одной целью: сохранить их, вырастить, продолжить род…

А если нет – нужна другая цель. Мне казалось, что она есть – у меня, у каждого из нас, – пока здесь, на Ассарте, шла война. Почему я не погиб на ней? Я оказался бы теперь напарником иеромонаха Никодима, человеком Космоса, космитом. Но лучше ли это? Не знаю, не пробовал. Вернее, мне не позволили – тогда, когда я был сбит, – но об этом не хочется вспоминать. Никодиму что: он с людьми Высших Сил общается запросто, приучен чуть ли не с детства. Но мы, военные, так не умеем. Слишком далека наша профессия от того, чего хотят они. Наше восприятие мира проще и действенней.

Экипаж понемногу распадается, я чувствую. Капитан куда-то исчез. Что делать мне? Создать межзвездный легион, что ли? Предлагать услуги всем, кому они потребуются? Не даром, конечно. Кстати, и деньги заведутся, а то без них не очень-то… Властелин нас еще как-то кормит, но это, чувствуется, ненадолго.

Или как следует напиться? Но это ведь не выход.

Мы больше никому не нужны. Никому – значит, и самим себе.

И, следовательно…

– Риттер фон Экк!

Рыцарь вскочил. Не размышляя: сработал рефлекс при звуках командного голоса, прозвучавшего, впрочем, лишь в его сознании.

– Zum Befehl!

– Узнаешь меня?

– Так точно, Мастер!

– В отсутствие капитана командуешь экипажем ты.

– Я готов!

– Ставлю задачу: любым способом в полном составе достигнуть мира Альмезот. Там передашь командование капитану. Он разъяснит дальнейшую задачу. Вопросы есть?

– Дело серьезное? Какова численность противника?

– Миллиардов шесть-семь.

Рыцарь улыбнулся:

– Благодарю за доверие, Мастер.

Уве-Йорген проговорил, как и полагается командиру, – медленно, строго, весомо:

– Мастер сказал ясно: прибыть в полном составе. А из нашего списочного состава Пахарь никогда не исключался. Однако я не вижу его среди нас. И я не осмелюсь доложить капитану, что распоряжение Сил не может быть выполнено. То, что у иеромонаха нет физического тела, вовсе не значит, что он освобожден от обязанностей члена экипажа. Кто-нибудь думает иначе?

Никто из троих, к кому обращался Рыцарь, не возражал. Лишь Питек молвил:

– Пахарь прибудет, он в курсе. Но тела для него сейчас тут нет. И найти его не так просто: нужна полная совместимость с его тонкими – иначе он мало на что будет способен, занимаясь своими внутренними проблемами.

– Что же, неужели мы вчетвером не можем обеспечить нашему товарищу подходящего тела? – спросил спартиот.

– Найдем, – сказал Гибкая Рука.

– Когда? – поинтересовался Рыцарь. – Завтра? Через месяц?

– Мастер говорит: «Немедленно», – напомнил индеец.

– Найдем очень скоро, – без тени сомнения произнес Питек.

– Ты уверен? – решил уточнить Рыцарь.

– Я всегда уверен, – ответил Питек.

2

Старческий Дом. Это название, придуманное экипажем, прижилось в Сомонте. Не в официальных документах, конечно. В них это строение вообще не упоминалось, как и многое другое. Такое случается в первые месяцы послевоенного (он же предвоенный) периода. При этом не играет роли – была ли война победоносной или же завершилась поражением: не так уж редко то, что казалось первым, на деле оборачивается вторым, и наоборот, конечно. Название укоренилось в том мире, в той среде, которые при взгляде из нормальной жизни могут показаться иррациональными, дикими, неправдоподобными. Но в пору, когда распад уже вроде бы завершился, а созидание еще не началось, – в эти дни именно мир беспорядка и безвластья, мир развалин, кое-как вырытых землянок и сооруженных из мусора хижин, безлюдных в светлое время и оживающих с приходом темноты улиц, оборванных и истощенных людей, передвигающихся не обычной нормальной поступью, но короткими перебежками от одного укрытия к другому, словно бы в городе еще идут бои, – вот этот мир и является единственно реальным и живым. И поскольку он действительно существует, то в нем происходит и общение людей, и обмен информацией, и возникают новые понятия, отношения, новые иерархии, а также и новые имена и названия. Наподобие уже упомянутого выше Старческого Дома.

Дом этот сам собою стал заметным ориентиром в новой городской топографии хотя бы потому, что был единственным уцелевшим в этой части кольца; по нему вскоре и улицу, на которой он стоял, стали называть Старческой. Былое ее имя проезд Желтых Роз никак не сочеталось с холмами битого бетона и искрошенного кирпича, на которых, естественно, не только розами не пахло, но и до одуванчиков было еще ох как далеко.

Человек по имени Кушелик, которое в этом мире успешно сменилось на кликуху Кошелек, практикующий грабитель, осторожно приближаясь все к тому же пресловутому дому, о цветочках думал меньше всего, а вместо того прикидывал – что здесь можно будет взять и кому потом сдать с наибольшей для себя выгодой. Отвлекало его от этих мыслей разве что недоумение: каким это образом приюту старых песочниц удалось просуществовать в целости и, похоже, сохранности по сей день? Он мог объяснить это лишь одной причиной: полным или почти полным моральным разложением местных урканов, которым, похоже, просто лень было добираться сюда (и в самом деле, от более или менее людных центральных кварталов Первого, внутреннего, кольца путь в эти места занимал несколько часов, проехать же, даже имейся на чем, было никак невозможно). Да, война плохо повлияла и на эту часть общества, лишила ее былой лихости и стремления взять побольше, заставила удовлетворяться меньшим фартом – зато быстрым и не требовавшим заметных затрат энергии. В центре столицы авторитет криминала стоял выше, чем кого угодно другого, и сопротивления его представители почти не встречали.

Ну, это их проблемы – таков был вывод Кошелька. Сам он предпочитал операции другого рода: вылезать не часто, но по-крупному, если уж брать, то брать побольше. И дело, на которое он шел сегодня, обещало стать именно таким.

Уже само название дома обещало успех: Старческий Дом был, иными словами, просто богадельней – так рассуждал Кошелек. Старики же, перебираясь в это последнее, надо полагать, жилье, забирают самое ценное и портативное из всего, что успели нажить за долгую жизнь. Конечно, в нормальное время их барахло вряд ли бы котировалось, но в такие поры, как нынешняя, когда самые серьезные ценности уже прибрали к рукам воюющие стороны – прежде всего генералы и офицеры, да и солдатня – те, что порасторопнее, и не только прибрали, но и, возвращаясь в свои миры, постарались увезти с собой, – в нынешние времена не приходилось пренебрегать ничем, что могло иметь рыночную стоимость.

Кошелек был не ассаритом, но одним из тех воинов Десанта Пятнадцати, кто предпочел не возвращаться в родной мир, а остался здесь – по крайней мере, на какое-то время, пока дома определенные службы перестанут проявлять неприятный интерес к некоторым деталям его биографии. Впрочем, даже эта информация о Кошельке являлась не вполне точной, потому что, будучи и на самом деле солдатом Десанта Пятнадцати, он не был гражданином ни одной из этих планет. Но родился и большую часть жизни провел в мире, никакого участия в суете вокруг Ассарта не принимавшем и занятом целиком своими проблемами.

Имя этого мира – Альмезот.

На этой планете, достаточно отдаленной от той области Мироздания, в которой находится и Ассарт, и все прочие упоминавшиеся нами миры, Кошелек некоторое время вел тот образ жизни, какого продолжал придерживаться и здесь; правда, в более крупных масштабах. Однако условия для его деятельности там в последние годы ухудшались с такой быстротой (поскольку он поссорился с кем-то из тамошних авторитетов), что он счел за благо сменить место жительства и уже обдумывал, каким образом осуществить это будет проще и надежнее всего. У него были основания полагать, что с легальным выездом возникнут затруднения, поскольку имя его было уже достаточно известно властям, и лишь высокое умение позволяло ему избегать неприятных встреч и разговоров с представителями определенных служб государства, когда и до далекого Альмезота добрались вербовщики Пятнадцати миров, вносившие свою лепту в подготовку Десанта. Кошелек сразу же сообразил, что более надежного способа покинуть родину ему не представится. Завербованных из этого мира отправляли с легкостью, справедливо считая, что к сливкам общества они никак не относятся, а являются шантрапой, от которой избавиться – святое дело, тем более – за чужой счет. Это не означает, что Альмезот был миром бедным; совсем наоборот. Но считать деньги и там умели – и, пожалуй, лучше, чем в других местах.

Вот так, тихо-мирно, Кошелек оказался на Ассарте, где, правда, некоторое время не было ни мирно, ни тихо. Однако здоровый инстинкт самосохранения помог наемнику выжить, отделавшись парой царапин, а опыт жизни на Альмезоте – быстро создать вокруг своего имени даже некоторую уголовную легенду, которая если и не вполне соответствовала истине, то, во всяком случае, немало способствовала его авторитету среди коллег и страху, какой стало испытывать к нему подвальное население великого города Сомонта.

А пока мы неторопливо излагали, так сказать, жизнеописание нового для всех участника предстоящих событий, он успел без помех, разве что разок-другой споткнувшись в густой темноте в особо неудобных развалинах, приблизиться вплотную к дому, обойти его, найти вход, с легкостью одолеть пять ступеней, что вели к двери, затем убедиться в том, что она не заперта и вообще никак не подстрахована от нежелательных посещений, а далее – мельком ощутив даже некоторое сочувствие к престарелым и потому беспомощным обитателям уединенного жилища – отворить эту дверь, сделав это достаточно бесшумно, и наконец завершить свое путешествие, оказавшись в длинном и неожиданно совсем неплохо освещенном коридоре. И даже сделать по нему первые и вовсе не робкие шаги, распахнуть первую попавшуюся дверь и увидеть наконец живого старика. А еще даже не успев увидеть, громко и выразительно проговорить заранее заготовленное:

– Дедок, не умирай со страху. Отдай тихо, спокойно все, что денег стоит, и живи дальше припеваючи.

Самые последние слова не были заготовлены впрок, а возникли в тот миг, когда он перешагивал через порог, потому что, уже отворяя дверь, Кошелек услышал легкий перебор струн и голос, напевавший какую-то мелодию без слов, показавшуюся налетчику дикой, до того она не походила ни на ассартские, ставшие уже привычными песни, ни на альмезотские, памятные с детства.

Но недаром говорится: лучше один раз увидеть, чем сто – услышать.

Он увидел спину.

Может быть, у него со зрением что-то сделалось или вообще чувства расстроились, но в первый миг Кошелек своим глазам просто не поверил. Уж больно эта спина не отвечала представлениям о старости, слабости, сыплющемся безостановочно песочке…

Спина была невероятной. Так показалось Кошельку. Она заслоняла собой всю комнату, и не потому, чтобы помещение было таким уж узким; нет, эта спина была совершенно неправдоподобной ширины, и плечи сидевшего упирались в стены – во всяком случае, именно так это представилось вошедшему.

Она напоминала макет сильно пересеченной местности – такой ее делали бугры мускулов. Кроме того, спина эта густо поросла волосами и очень походила на дикий лес, видимый с высоты птичьего полета, – только не зеленый, а осенний, порыжевший. Ох, не старческая это была спина, и если бы знать это заранее…

– Простите, я, кажется, ошибся… – только и придумал пробормотать Кошелек, одновременно делая шаг назад. Инстинкт самосохранения сработал вовремя.

А спина уже пришла в движение. Торс начал неторопливо поворачиваться. Над ним закрытый длинными густыми волосами затылок уступил место профилю. Очень выразительному, с коротким, как бы приплюснутым носом, мощным надбровием и приоткрытым ртом, позволявшим убедиться, что с зубами у предполагаемого старца все было более чем в порядке. Глаза сидевшего еще не смотрели на Кошелька, но ему уже показалось, что он увиден, внимательно осмотрен и чуть ли не разобран на части и снова собран. Странно, но грабителю даже в голову не пришло воспользоваться оружием; напротив, пальцы его разжались, и смертоносный механизм упал на пол со страшным, как показалось, грохотом. Хорошо еще, что предохранитель не позволил прозвучать выстрелу, а то стало бы – Кошелек понял интуитивно – совсем скверно.

Он отступил еще на шаг. Выйти в коридор – и бежать отсюда, бежать, не оглядываясь. А потом найти того, кто дал ему эту якобы верную наводку, и разобраться с ним. Вот только оружие оставлять тут не стоит: без него можно и не попасть домой, Кошелек не один промышляет ночами в городе…

Он нагнулся. И взлетел. Не по своей воле. Кто-то сзади придал ему немалое ускорение, наподдав, скорее всего, коленом под любезно подставленную часть тела. И Кошелек, нарисовав в воздухе четкую траекторию, приземлился прямо на колени успевшего уже повернуться к нему фасом волосатого музыканта. Точнее, не собственно на колени, а на лежавшую на них музыкальную штуковину со струнами, что-то из древних времен, похоже. Инструмент жалобно крякнул, Кошелек попытался было вскочить, но тяжелая рука любителя странных мелодий не позволила – нажала сверху, и рыцарь с большой дороги оказался распластанным на могучих коленях в позе, как бы специально предназначенной для исполнения телесного наказания. И Кошелек успел подумать, что это, вероятно, было бы самым приемлемым выходом из положения.

Но воздаяние, похоже, откладывалось. Вместо того чтобы начать порку, музыкант спросил – не Кошелька, а, видимо, того, кто помешал гостю ускользнуть, не прощаясь:

– Это ты его привел, Рыцарь? Ты молодец. Видишь – я не зря был уверен. Вот наша проблема и решилась сама собой.

Сказано было не на ассарте, а на линкосе. Но Кошельку этот язык был знаком, как и всякому, кто в своей жизни успел побывать на многих мирах.

– Пфуй! – был ответ. – Он просто застрял в дверях и мешал мне войти. Я немного не рассчитал и, боюсь, повредил твою гитару. Питек, это простой грабитель. Который у нас по счету? Шестой?

– Восьмой, – ответил названный Питеком. – Шваль. Но этот нам как раз очень пригодится. Помнишь, из тех половина были местные, трое остальных – невозвращенцы с занюханных миров, которые нас не интересуют. А вот этот – совсем другое дело.

– Что же в нем такого?

– А то, – ответил Питек, – что он родом как раз оттуда, куда нам и нужно прибыть. Это большое дело. К тому же посмотри, какое тельце: первый сорт! Одна задница чего стоит. Иеромонах будет очень доволен.

– Не надо! – простонал Кошелек. Ему стало не по себе, потому что монахи, по его представлению, все поголовно были извращенцами. Говорить ему было трудно: рука по-прежнему прижимала его к коленям, а какой-то кусок расплющенной гитары больно колол в живот. – Я вам ничего не сделал!

– Это и плохо, – отозвался Рыцарь. – Для нас, а еще более – для тебя самого. Ничего, мы дадим тебе такую возможность.

– Я сделаю! Только скажите – что!

– Сказать? – вслух подумал Рыцарь.

– Большой беды не будет, – согласился Питек. – А вообще-то, Пахарь уже тут. Пусть скажет сам: подходит ему такая фигура?

Несколько секунд стояла тишина, даже Кошелек старался дышать беззвучно, он ощущал, что сейчас с ним произойдет что-то очень для него важное, и мысленно молил непонятно кого лишь о том, чтобы это предстоящее оказалось не самым крутым.

– Говорит – для начала сойдет, а если чего и не хватает, то он его научит.

– Интересно, – проворчал Рыцарь, и в этом слове явственно прозвучала обида. – Почему это он все только с тобой разговаривает, а мы что, для него уже не люди? А, Пахарь? Ответь, чтобы была у нас полная ясность перед работой.

Ненадолго тишина вернулась. Но Уве-Йорген не был настроен на продолжительное ожидание. И хмуро заявил:

– Молчит. Мне это не нравится. Команда должна быть единой, иначе…

– Да говорит он! – вместо Пахаря ответил Питек, не скрывая усмешки. – Даже кричит. Только вот ты его не слышишь.

– Вот как. А ты слышишь?

На этот раз Питек ответил уже серьезно:

– Тебе бы родиться в мое время – и не было бы у тебя таких проблем. В те дни мы с ними – с такими, кто ушел, – разговаривали свободно. И считали себя одним с ними народом. Потому и осталась у меня такая способность. Гибкая Рука тоже что-то воспринимает – хотя и куда меньше моего. А вы, поздние, такое свойство потеряли, как и много чего другого. Так что не тебе на него обижаться, скорее ему на всех вас. Все, давайте работать. Ты, парень…

Закончить фразу ему не удалось. Воспользовавшись тем, что общее внимание было привлечено к дискуссии, а Питек, ранее крепко удерживавший его, не мог говорить, не жестикулируя (эта привычка тоже сохранилась у него с той неопределенно-глубокой древности, откуда пришел и он сам), Кошелек, рванувшись, скатился с Питековых колен, шлепнулся на пол, мгновенно вскочил на ноги и вылетел в коридор со скоростью спринтера, стартующего на стометровую дистанцию. Бросившийся за ним индеец сразу отстал самое малое метра на три, и трудно сказать – смог бы догнать преследуемого, однако это и не понадобилось: сделав еще четыре шага, грабитель внезапно остановился, словно налетев на невидимую стенку, взмахнул руками, упал, раз и другой дернулся, словно в эпилептическом припадке, вытянулся на полу в струнку и затих. Но только на мгновение; затем медленно сел, покачал головой, пошевелил плечами, встал и сказал:

– Ну, все в порядке, люди: я с вами. Ничего, удобное тело, хотя могло бы быть и попросторнее. Ладно, я его разношу. Ну что – в путь?

– Ты, иеромонах? – спросил Рыцарь с некоторой опаской в голосе.

– Я самый, – прозвучал ответ, – привыкай, Рыцарь, отныне таков мой облик согласно, полагаю, соизволению Господа.

– А с тем ты что сделал? – поинтересовался молчавший до тех пор Георгий.

– Да просто выдавил его из тела, все его тонкие, силенок-то у меня поболе. Он тут и останется, пускай побудет до времени непогребенным, посторожит дом, может, захотим когда-то сюда вернуться.

– Произвел его в призраки?

– Не я это придумал, – ответил иеромонах строго. – Однако теряем время, люди. А капитан, надо думать, ждет. Как полагаешь, Рыцарь?

– Так же. Место встречи нам указано. Все готовы?

Утвердительные ответы слились в единый звук.

В следующий миг Старческий Дом опустел – впрочем, теперь куда вернее было бы именовать его Домом с привидением.

3

Я огляделся. Похоже, никто другой, кроме полицейского, еще не обратил на меня внимания, во всяком случае, среди людей, которых перед вокзалом становилось все больше, не возникло никакой тревоги, ни один даже не посмотрел в мою сторону – видимо, каждый прохожий был предельно занят самим собой, а может быть, и перипетиями готовящихся – а возможно, уже идущих – соревнований. Такое невнимание к моей персоне меня вполне устраивало, только жаль, что оно не было совершенно всеобщим.

Не дожидаясь, пока полицейский подойдет вплотную, я отошел в сторону и оказался, как я полагал, под защитой круглой афишной тумбы – впрочем, она могла быть и вентиляционным выходом подземки (в таком городе подобный транспорт просто обязан был существовать) или одного из транспортных туннелей. Я стоял, прижимаясь к тумбе (она мелко вибрировала; значит, внизу и в самом деле проходила транспортная магистраль), за спиной у меня по-прежнему находился вокзал. Первой мыслью было – скорее укрыться в нем. Но этот вариант я тут же отверг: внутри (я видел это сквозь громадные, до самой земли, окна) сейчас было немноголюдно, так что затесаться в толпу и исчезнуть мне не удалось бы, да и толпа не приняла бы меня, отвергла, как инородное тело. Вот бы их самих, снова крайне неуважительно подумал я о тех, кто снаряжал меня в этот поход, на мое место. Тогда они представили бы себе, что значит оказаться заброшенным в неизвестный мир без малейшего обеспечения. Хотя я и понимал, что перебросить наиболее кратким путем меня – одно дело, а снаряжение такой пересылке не поддается, если тут нет установки для его приема. Мне пришла в голову мысль совершенно еретическая: технологическая цивилизация – хотя бы вот эта самая, в которую я сейчас попал, – справилась бы с такой задачей намного успешнее, чем Ферма. Я эту мысль прогнал, потому что она в самой основе была неверной.

Отвергнув на время вокзальный вариант, я обратил внимание на тумбу, послужившую мне укрытием, хотя и ненадежным. Это было массивное сооружение метра полтора в поперечнике, высотой примерно два с половиной, так что крыши я не видел; скорее всего, там была просто решетка, если постройка действительно служила для вентиляции. Что касается дна, то его там могло вообще не оказаться. Но я в это не верил: все традиции подобных цивилизаций требовали максимального использования любого пространства – и естественного, и созданного искусственно. И вряд ли внутренность такого тубуса могла пропадать втуне. Так что если попасть туда, то можно будет на чем-то пристроиться и хотя бы обсохнуть: поток воздуха снизу никак не может быть холодным, наоборот – из туннеля отводится неизбежно возникающее там тепло. Все верно, вопрос только в том, можно ли туда попасть извне, и если можно, то каким именно способом. Конечно, все эти рассуждения сильно отдают примитивной логикой, но именно такая чаще всего и выручает. Так говорит опыт.

Такой опыт, правда, порой подводит, но не на сей раз. Оказалось достаточно сделать, по-прежнему прижимаясь к тумбе, шаг влево, чтобы оказаться прямо перед дверцей, чьи размеры указывали на то, что предназначена она для людей, никак не для крыс или кошек. Я осторожно постучал по ней костяшками пальцев. Металл. Все правильно. И даже ручка есть для удобства пользователя. Я подергал, ожидая, что дверь окажется запертой. Примитивная логика и тут не подвела: так оно и было. Вот и узенькая прорезь для ключа – электронного, конечно. Прекрасно. Будь запор механическим, понадобилась бы отмычка, а ее при мне, понятно, не было. Ну а что касается электронного… Вы даже не представляете, как много полезного для понимания полей и пользования ими предоставляет даже не самое серьезное образование из тех, какие дает Ферма.

Потребовалась минута полного сосредоточения, чтобы запиралка покорно уступила. Но именно полного, когда целиком отключаешься от окружающего мира. В этом есть определенная опасность: в такие мгновения тебя могут взять голыми руками.

Так оно и получилось. Правда, не до конца.

Я уже распахнул дверцу, окинул открывшееся круглое пространство и убедился, что там есть и пол – крупноячеистая решетка, – и воздушный поток снизу, приятно теплый, и какой-то инвентарь…

Какой – разглядеть я не успел. Потому что на плечо мне опустилась тяжелая рука. И уже слышанный однажды хрипловатый полицейский голос задал вполне естественный вопрос:

– Эй, парень, чем это ты тут занят?

– Да вот… – ответил я, резко поворачиваясь к нему. На лице его не было приветливой улыбки, а в глазах и не ночевала доброжелательность.

Впрочем, это мне и не требовалось. Словно начиная танец, я обнял его; это оказалось для него совершенно неожиданным. И сделал шаг назад, то есть внутрь тумбы, увлекая его за собой. Он не успел применить какую-то защиту: сейчас моя реакция была куда быстрее. Внутри я с силой толкнул его к стене; тут он успел наконец занести руку с дубинкой, но было уже поздно.

Вообще-то, ничего неожиданного не произошло. Менее чем через минуту дверца тумбы снова распахнулась, полицейский вышел из нее и аккуратно затворил за собой. Внутри, кроме табельных совков и метел, осталось кое-что сверх положенного: физическое тело капитана Ульдемира и вся шестерка тонких тел блюстителя порядка; последние находились в полной растерянности, поскольку до сих пор как бы и не подозревали о собственном существовании и поэтому не могли предпринять никаких активных действий – даже явиться кому-нибудь во сне.

4

Где в первую очередь следует искать людей, в чьей жизни духовное преобладает над всем остальным? Вот о чем размышлял Ульдемир, покинув круглую тумбу у вокзала. Ответ напрашивался сам собой: среди людей духовного сословия, именно их принято считать обладателями самых положительных человеческих качеств. Хотя на Ферме в этом сомневались.

Самым же светлым и образцовым из них (хотя этой информацией капитан еще не располагал) принято было считать, безусловно, главу господствующего на Альмезоте вероучения – Церкви Единого Храма, иными словами – святейшего омниарха, обладателя, как принято говорить, качеств человеческих и надчеловеческих. Впрочем, подобными качествами люди вообще любят наделять своих руководителей, и вовсе не только духовных.

Но и в самом деле, омниарх Альмезота, похоже, соответствовал распространенному представлению о нем. Невзирая на возраст, еще далекий от преклонного или хотя бы очень зрелого, – а был он, как говорится, в расцвете сил, – высокий иерарх был чужд мирским интересам, скрупулезно соблюдал все данные на протяжении жизни обеты и правила, собственности и капиталов не имел и к ним никогда не стремился, но жил отшельником, на людях появлялся не часто, интересы его были лишь интересами духа. То есть служил Господу так, как, по его представлениям, следовало. Большинству из вас подобное служение чуждо, поэтому придется поверить нам на слово, когда мы скажем, что служение это – вовсе не синекура, а тяжкий труд, и не всегда только лишь духовный. Храм существует в реальном мире, и потому постоянно приходится решать и множество задач чисто мирского характера. Впрочем, кто возьмется определить, где кончается одно и начинается другое?

Вот и в те мгновения, когда мы берем на себя смелость заглянуть в апартаменты его святейшества, он занимается делом скорее мирским, житейским, хотя оно связано и с Храмом, но кроме него – со всем Альмезотом. А именно – омниарх еще и еще раз вдумывается в только что полученное им сообщение. Оно было, конечно, изложено не на бумаге и не на кристалле, вообще не на каком-то материальном носителе, но и передано, и принято лишь на волнах духа – в том поле, в существовании которого многие и сегодня еще сомневаются. И сейчас его святейшество видит присланную ему информацию лишь внутренним зрением, отчего она вовсе не становится менее значимой.

Нам же для ясности придется все-таки доверить этот текст бумаге, на которой он примет следующий вид:

«Статус Контрольного эксперимента для Альмезота подвергнут сомнению. Продолжение поставлено под вопрос. Для усиления оппозиции к вам направляется иными Силами негласная миссия в составе шести человек, наделенных возможностями третьего, а в исключительных случаях даже второго уровня. Сделайте выводы и примите меры, какие сочтете нужными. Сообщите срочно, обнаружены ли уже последние из людей, мешающих выполнению задачи. Возможно, следует использовать специальную группу».

Подписи, как видите, нет, но не случайно, а потому что адресат и сам прекрасно знает, откуда пришло сообщение.

Сделать выводы нетрудно. Они очевидны: шесть человек – это не катастрофа. Конечно, с теми возможностями, какие им предоставлены, они способны на многое. Но далеко не на все. Тем более что здесь они не смогут получать какую-то помощь извне.

Ах, Ферма, Ферма! Ты еще на что-то рассчитываешь? Доколе же…

Но не следует отвлекаться. Нужно принимать меры, пока дело не зашло слишком далеко. Пресечь диверсию – иначе это никак не назовешь – в самом начале.

Эту шестерку – обезвредить. Нейтрализовать. Подменить своей группой – той, которую предлагает полученное послание. И уже она станет разыскивать еще живых людей, препятствующих Задаче, хотя и не для того, чтобы спасти их; и одновременно информировать Ферму о результатах своей деятельности. Результаты будут такими, какие нужны нам, а не им. И вопрос закроется сам собой.

Единственное слабое место в этом плане – фактор времени.

Та шестерка уже в пути. А может быть, уже здесь, на Альмезоте? Нет, маловероятно. Автор сообщения никогда не медлит, а сведения получает немедленно после их возникновения. Значит, гости появятся не сегодня-завтра. Следовательно, действовать надо одновременно в двух направлениях.

Первое: немедленно вызвать группу: шесть операторов – лучших из имеющегося в распоряжении этих Сил материала. Людей, с которыми уже приходилось сотрудничать раньше.

И второе: сейчас же усилить контроль над всеми транспортными каналами, официальными и неофициальными, – это раз. Перехватить людей Фермы, едва они появятся в этом мире, – два. И держать до прибытия группы. Которую сразу же направить… куда? Конечно, в обитель Моимеда, где обитает и сам омниарх в тех случаях, когда покидает свой скит, чье местоположение неведомо никому. Пусть там будет их база. Приора обители немедленно предупредить.

Святейший омниарх расслабился. Закрыл глаза. Вошел в канал связи. К Силам пошли подтверждение и просьба. И были получены в тот же миг.

5

Теперь стало возможным передвигаться по городу, не опасаясь неожиданностей. Так, во всяком случае, мне тогда подумалось. После чего, убедившись, что дверца тумбы оказалась надежно запертой, я направил мое новое тело к ближайшей из вокзальных дверей. Я старался шагать неторопливо и уверенно; это не требовало особых усилий: достаточно было позволить телу действовать в привычном режиме, никак не следовало сразу же навязывать ему свои стереотипы поведения, но приучать его к ним постепенно, не ломать, а гнуть. Исключения могли возникать лишь в каких-то чрезвычайных обстоятельствах.

Вошел. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, почему обширный зал снаружи казался пустым. На самом деле людей тут было не так уж мало – и тех, кто ожидал посадки на свой возок, и пришедших встречать, и просто спасавшихся от только что отшумевшего ливня. Однако все они не рассеивались по пространству более или менее равномерно, как это обычно бывает, но собрались в две плотные группы в противоположных концах – у торцевых стен продолговатого зала. Обе эти стены были оснащены громадными экранами, и сейчас на обоих демонстрировалась игра, а вернее, две разные встречи, и люди увлеченно наблюдали за ними. Мое новое тело сразу же выказало намерение примкнуть к одной из зрительских групп, а именно – к левой; видимо, полицейский был заядлым болельщиком одной из команд. Откровенно говоря, я не стал бы препятствовать этому подсознательному движению: люблю спортивные зрелища, если даже игра мне незнакома. Приятно бывает понемногу расшифровывать смысл действий и правила, по которым они производятся, раскрывать для себя эстетику этой игры, заражаться ее азартом, и так далее. Но сейчас мне куда нужнее были хотя бы несколько минут спокойного одиночества для того, чтобы проанализировать возникшее осложнение, попытаться обнаружить и его корни, и возможные пути развития. И я заставил тяжелые полицейские ноги нести меня по прямой к противоположной стене, где между множеством билетных касс, принадлежавших, видимо, разным транспортным компаниям, был свободный простенок, в который выходила дверь из служебных, как видно, помещений, и там стояли два кресла, сейчас пустовавших; на большее уединение рассчитывать не приходилось. Я прошел, не привлекая ничьего внимания, неспешно уселся, принял расслабленную позу, глядя словно бы в потолок, а на самом деле сканируя зал, чтобы убедиться в своей безопасности. Ничто не изменилось, никто не направился ко мне, даже не повернул головы в мою сторону: на обоих экранах события – судя по зрительскому шуму – принимали драматический характер, и отдыхающий полицейский никак не мог отвлечь внимание болельщиков. Можно было заняться своими проблемами.

В первую очередь я стал знакомиться с содержимым карманов полицейского мундира – если только можно назвать этим словом пятнистую серо-коричневую куртку. Что имеем? Круглый металлический диск с отштампованным изображением чьей-то головы – не человеческой, больше всего она смахивала на голову дракона. Символ? Хотя, может быть, для них здесь это – нормальная фауна. Видимо, это знак полицейской власти; во всяком случае, на нем выбит шестизначный номер; знаки не похожи на знакомые мне земные цифры, но вложенное в меня знание помогает разобраться в них без труда. Ладно, усвоили. Что еще? Плоский кошелек, в нем – полдюжины твердых карточек, все – разного цвета, на каждой изображено какое-то здание, изображение не повторяется. Карточки почему-то достаточно толстые – не менее полутора миллиметров, и по краю каждой идет нарисованная, похоже, клавиатура. Скорее всего, это местные деньги. Разного достоинства: число клавиш колеблется на разных карточках от пяти до девяти. Можно понять, но это пока трогать не будем. Постой, но та женщина на моих глазах передала полицейскому что-то, что я принял за кредитку. Где?.. Ага, вот это. Я развернул плотную, вчетверо сложенную бумажку явно не растительного происхождения. Нет, это не деньги, а записка. Проявим нескромность, простительную в такой обстановке. Ну-с? «Не волнуйся, ты его не потерял, оно у меня. М.». Интересно, но непонятно. Больше в карманах не нашлось ничего заслуживающего внимания. Три ключа в футлярчике, два пакетика – похожие на тот, что он передал женщине. Я на всякий случай понюхал, они не пахли ничем. Не очень-то богатая информация. Но все лучше, чем ничего.

Ладно, теперь можно вплотную заняться анализом ситуации.

Вернее, можно было бы, если бы не…

Нет, эта женщина воистину существовала на свете для того, чтобы постоянно нарушать ход моих мыслей. Потому что именно она снова оказалась рядом со мной – воспользовавшись, скорее всего, тем, что неожиданный всплеск интуиции заставил меня на считаные мгновения ослабить восприятие окружающей обстановки. Мало того, что она подошла, скорее даже подкралась, незамеченной, она к тому же бесцеремонно уселась на подлокотник моего кресла, хотя по соседству имелось совершенно такое же, но свободное. Она еще и прижалась ко мне, насколько позволяла поза, и провела ладонью по бобрику моих – теперь моих – волос и сказала очень негромко и очень ласково:

– Не проспи: Малиретский на подходе, пора к перрону.

Я отреагировал не сразу – в смысле «тонкий Я», первым встрепенулось тело. На ее прикосновение оно ответило адреналиновой атакой, безошибочно показавшей, что на эту женщину у него была устоявшаяся и сильная реакция, совершенно недвусмысленная. Но уже прозвучали другие ее слова, на этот раз интонация была тревожной:

– Тебе плохо? Что с тобой?

– Нет, все хорошо. – Дольше молчать было просто нельзя, но и за каждым своим словом требовалось следить. Потому что хуже не бывает, чем встретиться в такой обстановке с человеком, хорошо знающим тебя прежнего, знающим до мелочей, тебе новому совершенно неизвестных. Хорошо, что необходимость встретить прибывающий возок исключала возможность долгого разговора. – Спасибо, что разбудила. Я тут угрелся…

Я отстранил ее, стараясь, чтобы движение не показалось грубым. Встал. Она (как он называл ее, мой предшественник? Вега? Вира? Нет: Вирга. Хорошо, что вспомнил) встала тоже, пытаясь посмотреть мне в глаза; я отвел взгляд, как бы внимательно осматривая зал перед тем, как пересечь его. Вирга сказала озабоченно:

– Что-то все-таки не так с тобой. Ты даже не рад.

Я невольно глянул на нее вопросительно. Она улыбнулась:

– «Динозавры» выиграли! Ты что – и это проморгал? Нет, ты точно болен.

Я успел уже проглядеть светящееся табло на противоположной стене, над выходами на перрон. До прибытия транспорта из Малирета оставалось что-то около полутора минут.

– Я совершенно здоров. Прости, Вирга, пора.

– Я тоже выйду. Не бойся: конечно, не с тобой. Через час, да? Как обычно?

Я кивнул:

– Само собой.

И, поигрывая дубинкой, направился к выходу, куда уже потянулись и те, кто пришел встречать, и другие – кому предстояло вскоре занять места, чтобы отправиться в противоположном направлении.

Интересно, что я должен буду сделать через час? Люди ломают шею, как правило, на непредусмотренных мелочах. Хотя, как известно, случайностей в чистом виде на свете не существует, но на этот раз я словно бы стал для них центром притяжения. Совершенно излишняя роскошь.

Ладно. Этот час тоже надо еще прожить.

Глава 3

1

Иерархию придумали не люди. Она как бы сама собой возникает везде, где количество действующих субъектов превышает единицу, даже и в том случае, если они почти совершенно идентичны. Появляется то ли вследствие объективного преимущества одного над другими, пусть и частного, одностороннего, то ли просто по уговору, потому что в ином варианте совместные целенаправленные действия оказались бы невозможными. А раз возникнув, неизбежно порождает большее или меньшее неравенство действующих субъектов в правах и возможностях, вследствие чего обозначаются всякие, большие и малые, сложности.

Как можно было заметить, для капитана Ульдемира проблемы перемещения на сей раз просто не существовало, поскольку его без затруднений перебросили одним из тех способов, какие имелись, имеются и всегда будут иметься в распоряжении таких подсистем, как, например, Ферма, не говоря уже о более высоких уровнях Бытия. С точки зрения нашего восприятия, такие перемещения мгновенны и не сопровождаются никакими зрительными, акустическими и прочими эффектами, поскольку Высшим силам реклама не нужна в силу того, что у них не имеется конкурентов. Его просто передвинули из одной точки Мироздания в другую, и все. Подобно тому как на шахматной доске, представляющей собою образец двухмерного пространства, фигура для плоскостного наблюдателя вдруг бесследно исчезает, чтобы тут же оказаться уже совершенно на другом поле, возникнув как бы из ничего. Так и произошло с Ульдемиром, который на сей раз был возведен уже в ранг фигуры, пусть и легкой. Но вот члены его экипажа существовали еще в качестве пешек – и то лишь тогда, когда их ставили на доску, а в других случаях они считались как бы не участвующими в игре и потому не пользовались даже правом передвижения на одно поле, поскольку такое право дается лишь Игроком, но никак не другими фигурами, пусть даже самыми старшими. А это означало, что добираться до Альмезота им предстояло точно так же, как и любой другой группе людей, пускающихся в путь на свой страх и риск. Такие способы, естественно, существуют, и не в единственном числе. Иными словами, перед экипажем неизбежно должна была возникнуть, и действительно возникла, проблема выбора.

Как известно, для перемещения из одного мира в другой (или между звездными системами, или галактиками) существует несколько способов. Тот из них, о котором говорилось выше, то есть перемещение из любой точки в любую без помощи каких-либо технических ухищрений, сразу же выведем за скобки, поскольку он существует только для Сил, а для людей планетарного уровня его как бы просто нет. Можно пользоваться кораблями. Это, пожалуй, наиболее надежный способ и к тому же самый дешевый (что немаловажно), но зато и крайне медленный, потому что, во-первых, немало времени уходит на разгон в пространстве перед прыжком из обычного пространства в Простор, затем время (пусть и не очень большое) тратится на маневры в Просторе, и, наконец, после выхода из прыжка опять-таки в нормальное пространство время расходуется на коррекцию пути и торможение. Другая возможность – пользоваться вневремянкой, в свое время это называлось телепортацией, иными словами – способом мгновенного (по человеческим представлениям) переноса. По быстроте этот способ можно сравнивать с уже описанной выше методикой, применяемой Силами, но с существенными оговорками, помимо уже приведенных. Они заключаются в том, что если Силы гарантируют абсолютную и полную безопасность и точность перемещения, то ВВ, эта самая вневремянка, как и любой другой продукт людской мысли и умения, подобных гарантий дать не в состоянии, а если и делает это, то врет. Все зависит от маршрута. Есть достаточно большое количество накатанных, как говорится, путей ВВ-переноса, а именно – в те точки пространства, где существуют и исправно работают стационарные ВВ-станции с опытным и надежным персоналом, современным оборудованием, находящиеся под постоянным контролем ВВ-регистра. Тут безопасность и точность доставки гарантируется до 92 процентов, и в этом, в общем, большой натяжки нет. Почему не стопроцентно? Потому хотя бы, что перенос происходит в какой-то среде, о которой мы, люди, и по сей день точно ничего не знаем, хотя гипотез и существует не менее дюжины; наиболее убедительной из них нам представляется та, что предполагает, что мы при осуществлении таких операций проникаем в пространство Холода. Об этом пространстве и заполняющей его материи мы знаем лишь то, что они существуют, и догадываемся о том, что релятивистские законы там хождения не имеют, иначе само явление ВВ оказалось бы невозможным. А вот что за законы там действуют и какие в соответствии с ними протекают процессы, у нас нет ни малейшего представления. Это пространство – гигантский черный ящик; мы точно знаем, что туда вводим, и знаем, что получаем оттуда, – в девяноста двух процентах случаев. А что приключается в остальных восьми, думаю, если и узнаем, то не очень скоро – и слава Творцу, что не скоро. Дети обожают зажигать спички, поэтому неразумно было бы подпускать их к пороховому складу.

На людей эти проценты не очень-то влияют: они пользовались и будут пользоваться ВВ, и все тут. Дорога требует жертв. Всякая. Люди гибли, когда лошади переставали слушать седаков и несли; когда сталкивались или падали под откос поезда; переворачивались, сминались в гармошку или взрывались автобусы и автомобили; тонули корабли и пароходы; сыпались самолеты; горели или разгерметизировались или врезались в атмосферу, не погасив скорость, космические летательные аппараты. Но это не могло заставить людей – и, боюсь, не заставит и впредь – вернуться к пешему хождению как к основному способу передвижения. А жаль, откровенно говоря.

Но все это относится, между прочим, лишь к хорошо натоптанным, как уже говорилось, тропам. Однако – и об этом опять-таки было упомянуто – тропы эти пролегают лишь между надежными, хорошо отлаженными приемно-передающими ВВ-станциями. Известно, что такие существуют по большей части в мирах технологически развитых, активно участвующих в экономических (и политических, естественно) процессах обитаемой вселенной, в мирах если и не богатых, то, во всяком случае, неплохо обеспеченных хотя бы потому, что ВВ-техника – вещь пока что весьма дорогая, купить и установить станцию обходится в сумму, соизмеримую с бюджетом даже не очень бедного, но средней руки мирка. Ясно поэтому, что ими пользуются менее чем на половине обитаемых планет, даже если учитывать те станции, что устанавливались при царе Горохе, где оборудование давно выработало свой ресурс и потому включается лишь по большим праздникам.

Из сказанного напрашивается вывод: ВВ-сообщение возможно лишь с ограниченным числом существующих и обитаемых миров. Сделаем же такой вывод – и убедимся, что попали пальцем в небо.

Потому что процент безопасности – одно, а человеческий характер – нечто совершенно другое. Человеку всегда свойственно идти на риск, если есть основания полагать, что при этом можно добиться какой-то выгоды: политической, экономической, хотя бы просто моральной (которая, впрочем, в большинстве случаев так или иначе связана с обеими упомянутыми). А еще он обладает великолепной способностью верить в то, что беда может приключиться с кем угодно, но никак не лично с ним, поскольку именно он является центром Мироздания, и случись что-то с ним – мир обрушится, погибнет, и что Господь этого не допустит. Однако у Господа таких умников ох как много, и Ему, а не им, дано выбирать, вязать и разрешать. Но эти мысли приходят обычно слишком поздно. А пока они не появились, человек готов идти на риск. При этом допустимая доля риска у каждого своя, и если у одного она равна пяти процентам, то у другого выразится если не в девяноста, то уж в восьмидесяти пяти наверняка. И вот вследствие этого и возникает такое интересное явление, как чартерная ВВ.

Что это такое? Как правило, не очень большая частная ВВ-транспортная компания (хотя есть основания полагать, что на самом деле они давно уже трестированы), располагающая скромным – от одной до шести-семи – количеством ВВ-установок. За определенную, прямо сказать, немалую плату компания готова запустить вас в любом направлении по вашему выбору; в том числе и в такие места, где – официально – никаких приемных станций не существует. От клиента требуется только, воспользовавшись лишь малым (в своей системе), средним (в пределах Галактики) или большим (обозримая Вселенная) глобусом, найти в его объеме ту микроточку, в которую вам угодно попасть. Остальное фирма берет на себя. Каким образом она ухитряется доставить человека туда, где нет (якобы) никакой техники для того, чтобы принять, то есть реализовать его, остается глубокой тайной всей этой полулегальной системы. Разумеется, было множество попыток докопаться до нее, но по сей день ничего не получилось. Как мы предполагаем, причина неудач вовсе не в такой уж прямо-таки сверхъестественной преданности сотрудников своим фирмам (хотя деньги предлагались очень большие). Дело куда проще: они ничего не знают. Секрет – если он вообще существует – известен, быть может, двум-трем лицам во всем обитаемом мире, а кто они и как до них добраться – никому не ведомо, хотя были серьезные исследования тех путей, по которым уходила (и уходит) вырученная прибыль. Все пути исправно приводили в тупик, упирались в глухую стену. Так-то вот. Если же вас интересует наше скромное мнение по этому поводу, то нет причин скрывать его. Пожалуйста, вот оно: на самом деле никакого секрета нет, а есть нелегальные станции в тех мирах, где они официально не зарегистрированы, туда людей и пересылают. Почему эти станции существуют на нелегальном положении, почему власти тех миров, где они располагаются, не легализуют их или не закроют (как этого требует закон)? Да по той простой причине, что это было бы не выгодно ни властям, ни фирмам. Властям – потому что они взимают со станций некий неофициальный налог, который нигде в документах не проходит и потому никаких отчислений в пользу Федерации с этого дохода не производится. Фирмам же выгодно потому, что взносы властям данного мира едва ли не на порядок меньше, чем тот налог, который пришлось бы платить в конечном итоге Федерации: известно ведь, что аппетиты растут прямо пропорционально статусу едока, а власти Федерации в этом смысле были и остаются едоком номер один. Вот и секрет, если и не весь, то большая его половина. А меньшая, как мы сильно подозреваем, заключается в том, что любителей риска вышвыривают в ВВ-пространство без всякой надежды на то, что они где-нибудь возникнут снова. К такому выводу приводит нас одно обстоятельство, а именно: клиенты этих фирм при заключении договора на транспортировку подписывают документ о том, что риск они принимают на себя; в этом ничего незаконного нет. Кроме того, люди, пользующиеся ВВ-чартером, по большей части принадлежат к тем, кто не стремится широко распространяться о своих делах и не раскрывает своих намерений и маршрутов, так что всякие попытки поиска их ни к чему привести не могут – и потому не предпринимаются. Это все просто и обыденно; самое интересное, однако, заключается в том, что достоверно известно некоторое количество случаев, когда люди и в самом деле куда-то прибывали и в конце концов возвращались – говорят, даже живыми и здоровыми. Если не пользоваться гипотезой о чудесах – а нам известно, как строги Силы в этом отношении и как трудно получить их согласие и содействие в осуществлении хотя бы небольшого чуда, – то приходится предположить, что либо существует еще какая-то ВВ-сеть, о которой никто ничего конкретного не знает (условно можно назвать ее пиратской ВВ), либо же в пространстве Холода возникают порой какие-то стечения обстоятельств, при которых проглоченное извергается в целости и сохранности в намеченной точке; но о Холоде, как уже заявлено, у нас нет ни малейших данных. Разумеется, с упомянутыми счастливчиками пытались поговорить на эту тему, однако все они, словно по уговору, твердили одно и то же: «Да все нормально, отсюда улетели, туда прилетели, говорить не о чем, и весь хрен по деревне». Обратно из таких мест они чаще всего возвращались на кораблях.

Вот, пожалуй, все о ВВ-транспорте. Разве что еще маленькое примечание: те миры, которые на Ферме считаются контрольными, в ВВ-сеть не входят по определению, практически это означает, что установить там станцию никогда и никому не удавалось (то помешало стихийное бедствие, то не удалось доставить оборудование, то установить установили, но запустить до сих пор не удается, то – чаще всего – все разворовали, пока планы согласовывались на местах). Зная это, можно предположить, что и мир Альмезот был лишен такой заметной принадлежности цивилизации, как ВВ-транспорт.

Да; но пятерым с Ассарта необходимо было попасть туда – и как можно скорее. Никто из них не хотел подводить своего капитана.

2

Что бы ни происходило в мирах Вселенной, и безжизненных, и населенных, – а в ней всегда делается что-нибудь локально-значимое, где-то наступает конец света, а еще где-то, напротив, свет только загорается, – на Ферме всегда будет тихо и светло, и Силы будут повелевать, наблюдать, делать выводы, добиваться нужного, а порой и ошибаться тоже – точно так же, как люди планетарных масштабов, потому что все люди Сил в свое время сами прошли эту стадию и невольно унесли с собою в Космос и присущие предкам достоинства, и их недостатки, пусть и не в таком обилии, какое свойственно смертным.

Трава вокруг дома Фермы еще не успела замениться новой, всего лишь день (условный, конечно) прошел, когда Фермер среди множества своих дел нашел время спросить Мастера:

– Ты присматриваешь за ним? Там все ладно?

Не надо было уточнять – за кем следовало присматривать и где именно. Для этой Фермы то, чем должен был сейчас заниматься Ульдемир, было главным из текущих дел, потому что исход его должен был так или иначе сказаться и на самой стратегии Бытия. Хотя исполнителю это было неведомо. Каждый должен знать лишь необходимое – это правило придумано вовсе не людьми.

– Все идет как следует, – был ответ. – Он укореняется. Взял новый облик.

– Приступил уже к исполнению?

– Нет еще. Да я и не ожидал результатов так скоро. Пусть сперва обоснуется поосновательнее. Вот и люди его еще не прибыли. Не торопи.

– Я бы рад. Но ведь и нас торопят. Мы не можем помочь им добраться побыстрее?

– Лучше этого не делать. На Альмезоте правят делами не малые дети. Если заброс одного человека они еще могли пропустить, то целая группа неизбежно обратит на себя внимание. Не забудь: это закрытый мир, где просматривается и просчитывается все, каждый человек…

– Но осталось всего шесть дней. Положение критическое.

Положение, в каком находилось все Мироздание, и в самом деле было близким к критическому. И причин тому было, самое малое, две. Хотя большинству обитателей Вселенной это не было известно; мы имеем в виду не только людей планетарных, но и множество тех, для кого Космос давно уже стал главным местом обитания.

О первой причине можно сказать следующее.

Насельники Теплого мироздания, они чаще всего не имеют представления о существовании другого, Холодного, хотя оно располагается в том же пространстве, – или же представления их весьма расплывчаты и неопределенны. И это несмотря на то, что Холодной материи вокруг гораздо больше, чем Теплой. Дело в том, что Холодную мы просто не воспринимаем, и даже те, кто что-то о ней слышал, считают ее чем-то инертным, не развивающимся и, следовательно, не способным как-то влиять на наше Бытие. В то время как в действительности Холод не менее активен, чем Тепло, и так же стремится к совершенству (в его понимании). Понятие же совершенства подразумевает прежде всего власть; иными словами – даже не вытеснение, но подчинение и уничтожение всего того, что не относится к этой системе. Добавим к этому, что материя Холода хранит в себе память о своем совершенстве, потому что она намного старше Тепла, возникшего среди Холода (нам это известно под названием Первичного взрыва) в результате Божественного усилия; но и по сей день Теплые миры являются лишь вкраплениями в массе Холода и могут существовать лишь в постоянной борьбе с ним. Холод постоянно старается излечиться от Тепла, считая его болезнью, патологическим отклонением от нормального порядка; борьба с Теплом проявляется хотя бы в существовании Второго начала термодинамики. Единственное серьезное оружие в борьбе с Холодом – жизнь, то есть одушевленность, преобладание духа над веществом и увеличение количества духа во Вселенной. Стратегия Творца в том и заключается, чтобы количество и мощность Духа в Мироздании достигла объема и силы Холода, а затем и превысила его. Только в таком случае Холод и Мрак, тот самый первобытный хаос, о котором каждый что-нибудь да слышал хоть однажды, может быть побежден.

Это было бы относительно простой задачей, линейное развитие, только и всего, если бы не одно обстоятельство. Дух уязвим, когда он соприкасается и взаимодействует с веществом, поскольку дух тоже стремится к совершенству, но – на уровне планетарного разума – далеко не всегда может отличить подлинное совершенство от мнимого, смысл бытия – от окружающих условий. На нынешней стадии бытия дух может проявляться наиболее активным образом, лишь обладая материальной, вещественной оболочкой, которая холодна по своей сущности, но получает тепло от духа. Однако вещество всегда стремится к покою, и порой это его стремление передается духу, и вместо того, чтобы противостоять Холоду, он начинает действовать в его интересах. Нет, разумеется, дух силен, даже очень силен и тогда, когда он находится вне плоти, но только в том случае, если перед тем он прошел через существование во плоти; только после этого он становится реальной силой. В этом, скорее всего, и состоит смысл существования рода людского: он делает дух боеспособным и увеличивает количество такого духа в мире. Но, разумеется, только в том случае, если дух развивался во плоти нормально, главенствуя над нею, а не становясь всего лишь ее инструментом.

Люди, у которых дух подчиняется плоти, бесполезны для Мироздания, скорее даже вредны. Они существуют в каждом из великого множества миров, но пока их количество не достигает критической массы, Силы мирятся с ними хотя бы потому, что процент брака неизбежен в любом процессе. В таких мирах – обычных – идет постоянная, пусть и не всегда заметная борьба за совершенство. Однако бывают случаи, когда уже не отдельные люди или сообщества становятся враждебными стратегии Творца, но целые миры. (Именно для выяснения причин такого отклонения и существуют, кстати сказать, контрольные миры, подобные тому же Альмезоту.) Вот с их существованием и деятельностью мириться никак нельзя. Остается лишь принять крайние меры. Собственно, то, что мы называем Природой, так и задумано и осуществлено. Когда количество совершенных человеком ошибок превышает некий уровень, наступает то, что принято называть концом света и что на деле есть лишь крах данной линии развития.

Другая же, более локальная, то есть пока еще чисто альмезотская, причина гибели мира, хотя и о ней население планеты – в большинстве своем – еще ничего не слышало, заключается в том, что в этом мире была изобретена техника, равно пригодная и для жизни, и для причинения смерти, и фактически правящая экономикой мира киберуправляющая система, чуждая, естественно, всякой морали, уже рассчитала выгоды от предстоящего экспорта новой техники в другие миры, не догадываясь (поскольку компьютеры вообще догадываются с трудом, догадка основана на не свойственной им интуиции) о том, что реализация заложенных в этой технике возможностей приведет прежде всего к скачкообразному падению Тепла в мире и, следовательно, к расширению Холода с его темной материей. Об этом догадались сами авторы – и не только они; с их стороны было жестом отчаяния уничтожить все, что относилось к этим разработкам, и скрыться самим; тем самым реализация этого проекта была сорвана – во всяком случае, на какое-то время.

Их, конечно, искали альмезотские власти. А теперь к этим поискам должны были подключиться и посланцы Фермы, то есть Тепла, и опередить всех остальных. И тем самым нейтрализовать обе причины, способные вызвать гибель этого мира, что могло бы послужить лишь началом цепной реакции.

3

Когда пятеро на Ассарте покидали Старческий Дом, как-то естественно было считать – по умолчанию, как говорится, – что главное сейчас – принять решение, а уж осуществить его не составит большой трудности. Ассарт, пусть и основательно потрепанный, все же оставался миром современной цивилизации, и транспортных проблем для него, в общем, не возникало. Недаром же он обладал и собственным флотом, от которого хоть что-то да должно было уцелеть, и при этом нашлось на нем место для посадки (а потом и старта) немалого числа десантных кораблей. Так что вспорхнуть с планеты представлялось делом элементарно простым – особенно если вспомнить, что эти пятеро и сами составляли экипаж, пожалуй, даже заслуживающий причисления к экстра-классу. А уж оказавшись в пространстве, они (и была в этом полная уверенность) смогут проложить кратчайший курс к миру, назначенному им капитаном для рандеву.

Понятно поэтому, что они сразу же направились к ближайшей стартовой площадке, иными словами – к космодрому Власти, на котором, по их убеждению, хоть один корабль, да найдется, а поскольку это именно хозяйство Власти, то и машина будет наверняка самой лучшей из имеющихся в этом мире. Тем более что и площадка, выбранная ими, была ближайшей к Старческому Дому – почти на границе города. Любая власть всегда старается устроиться поудобнее, чтобы не тратить времени на преодоление расстояний.

Путь отряда, таким образом, лежал не к центру города, а наоборот и потому был достаточно легким. Количество разрушенных зданий, взорванных виадуков и заваленных обломками улиц было обратно пропорционально расстоянию от Дома Власти и границы Малого круга.[2] Чтобы ускорить продвижение, экипаж, безусловно, не остановился бы перед применением силы для конфискации любого средства транспорта – буде такое попадется. Все, однако, понимали, что на это надежды было мало, до этого выздоровление тяжело раненной цивилизации еще не дошло. Так и получилось: на всем пути до намеченной цели им не попалось ни единого колеса. Потратили больше времени, чем хотелось бы, но, с другой стороны, в этом был и свой плюс: к космодрому они приблизились совершенно бесшумно и скрытно, в то время как звук любого мотора, даже отдаленный, неизбежно привлек бы к себе внимание кого-нибудь из космодромной прислуги, что пятерым было совершенно не нужно. Их вполне устроило бы, если бы там вообще не оказалось ни души, хотя они прекрасно понимали, что на такую удачу рассчитывать не приходится.

Космодром действительно оказался населенным, в этом они убедились еще на дальних подступах к нему. В счастливо сохранившемся здании терминала светились окна – на двух верхних этажах и именно в той стороне, где располагалось управление космодромом, а также службы наблюдения, наведения и связи. Иными словами, хозяйство работало, как в добрые довоенные времена. Пятеро разделились, сошли с дороги, что вела к воротам, трое в одну сторону, двое в другую, и продолжали движение. Приблизившись, убедились в том, что ворота охранялись, опять-таки как во времена порядка и покоя. Но куда важнее оказалось то, что оправдалась главная надежда: на ближайшей к терминалу стартовой площадке возвышался корабль – совсем нетрудно было определить, что не скромный каботажник внутрисистемных линий, а машина больших радиусов, не тяжелая, не из числа транспортных или десантных, но такая, на каких обычно держат свой флаг военачальники достаточно высокого ранга. Корабль был очень подходящим, и просто грех было бы не воспользоваться им.

Когда это стало ясным, двое быстро пересекли дорогу и присоединились к тройке, после чего все остановились, и состоялось нечто вроде военного совета.

Ясно было, что корабль нужно использовать. Это можно сделать двумя способами: захватить силой или мирно договориться. Для того чтобы осуществить захват, следовало вначале убедиться в том, что силы, охраняющие корабль, их численность, вооружение и степень готовности позволяют рассчитывать на успех. Если предпочесть мирный путь, то решить, с кем, собственно, договариваться: с корабельной ли командой, с космодромным начальством или вести переговоры на самом верху. Открывая дискуссию, Уве-Йорген проговорил:

– Ладно, пусть мы затратим на дипломатию еще несколько часов, зато все остальное пойдет как по маслу и будет полный порядок – такой, какой должен быть. Я считаю, что самое разумное – идти в Дом Власти. Властительница не откажет нам в приеме – мы, как-никак, тут не последние люди. Введем ее в курс событий, то есть объясним, что капитану грозит опасность и мы спешим ему на выручку, а для этого нам нужен корабль, совсем ненадолго, пусть только доставит нас куда следует, а дальше уж мы сами разберемся. Таково мое мнение. Как считаете?

Выдержав паузу, Гибкая Рука сказал:

– Нет.

– Почему? Что в моем плане плохого?

– Много песка. Он очень неустойчив.

– Объясни нормально.

– Мы не знаем, что известно Ястре о делах капитана. Я уверен, что он ушел без ее ведома и согласия. Женщина, да еще наделенная властью, не отпустит близкого человека неизвестно куда. Они слишком любят знать все. Недаром мой народ не подпускал женщин к мужским делам. Я думаю, что она обижена и зла. А все мы представляем ее характер.

– Может, она и захочет помочь ему, – вмешался Георгий, – но тогда наверняка решит подкрепить нас какими-то силами – отрядит своих горных тарменаров хотя бы. Рыцарь, капитан не сказал ни слова о привлечении каких-то дополнительных сил. Как и о задаче, которую надо решить. Может быть, лишние люди там скорее навредят.

– Питек, твое мнение?

– Это ведь ты говорил с Мастером, Рыцарь. И по твоим словам он совершенно ясно приказал: прибыть немедленно! А начинать переговоры, да еще с женщиной, означает немалую задержку. Потому что она будет размышлять сама, потом консультироваться с советниками, да еще с толкователями звезд. А пока она будет думать, мы станем терять время и психовать, капитан же – там, где он сейчас находится, – переживать, может быть, очень крутые моменты. Да и корабль нас ждать не станет. Так что я – за быстроту исполнения, ничего другого сказать не могу.

– Ясно. Пахарь, твое мудрое слово, а то все отмалчиваешься.

– Да вот обминаюсь в новом теле, Рыцарь, отвык как-то от такой груды мяса и костей. Прощения прошу. А что касательно дела, то я тут успел приглядеться немного, и вот что получается…

Он умолк, словно бы колеблясь или выбирая, что сказать, а о чем лучше умолчать.

– Пахарь!

– Ох, да. Значит, так: первое – к властительнице обращаться незачем, великая тщета получится и ничего более.

– Это еще почему?

– А потому, Рыцарь, что не ее это ковчег… корабль то есть, и люди тоже не ее. А Властелина. Так что тут она нам помочь ничем не в силах – ежели даже очень захочет.

– Не ее? Да откуда ты взял?

– Поглядел внимательно.

– Выходит, – сказал Уве-Йорген, нарушив наступившее молчание, – нам этот корабль не взять?

Георгий пожал плечами:

– Я бы рискнул, если бы капитан не упомянул, что мы нужны ему все пятеро, непременно. Иначе мы ведь Пахаря и тревожить не стали бы, разве не так? А если дать бой – каждый знает, к чему это может привести.

– Воистину, – сказал иеромонах.

– Ну а как же станем мы добираться? Не пешком же!

Рыцарю ответил Питек:

– Я вот сюда последний раз, вот теперь, прибыл, между прочим, не на корабле, а на ВВ. Дело нам не очень знакомое, и были у меня сомнения, но оказалось – удобно, а главное – мгновенно. Правда, станция их – внутри Малого круга, так что топать до нее придется часа два, а то и три. Но зато потом – сразу: тут вошел – там вышел.

– Совет закончен, – подвел итог Рыцарь. – Питек, в голову колонны, раз уж ты дорогу знаешь. Готовы? Шагом марш.

Уходили они от космодрома так же скрытно, как и приближались. Никем не были замечены и никакого беспокойства ни у кого не вызвали.

И на площади, на которой здание ВВ-станции было уже хотя и не полностью, но все же восстановлено, группа появилась через два с четвертью часа.

За минувшие недели облик городского центра изменился: с площади исчез битый кирпич, она освободилась от обломков мебели и домашней утвари, еще недавно устилавших ее; однако бетонные глыбы остались – похоже, убрать их можно было только при помощи машин, да и то – раздробив предварительно на мелкие части. Пока, видимо, у казны на такие действия не хватало ресурсов. Наверное, власти поступали правильно: восстановить транспортные коммуникации было куда важнее, чем привести центр в благообразный вид.

Возможно, такие мысли и мелькнули в голове кого-либо из пятерых членов группы, но, даже мелькнув, не задержались: судьба этого мира, которому немало времени и сил было отдано, больше не заботила экипаж, и единственное, чем эта планета еще могла послужить им, – помочь как можно скорее покинуть свою столицу. Немного. Но и немногое нередко добывается с большим трудом – если достигается вообще.

Внутреннее убранство ВВ-станции составляло приятный контраст с площадью. Все было чисто, аккуратно, спокойно, свежесть покраски говорила о недавно завершившемся ремонте. Но главное – стартовые кабины гостеприимно приглашали своими приоткрытыми дверцами, окошки касс призывно светились, и даже прейскурант услуг на табло в центре зала действовал исправно. В этом пятеро убедились, беспрепятственно проникнув в операционный зал. Собственно, иначе и быть не могло, зал этот, как и вся станция, для того и существует, чтобы в него свободно входили и отправлялись из него куда угодно; однако, даже зная это, члены экипажа, оказавшись внутри, облегченно вздохнули. Уж слишком привычным стало, что за доступ куда угодно приходилось платить риском и жестокостью. С нравами и обычаями мирного времени свыкаешься не сразу.

Итак, вошли. Однако свобода проникновения оказалась, похоже, обманчивой. Видимо, бег предстоял с препятствиями. И первым таким препятствием оказался именно прейскурант. Сперва они собирались миновать его, не уделяя внимания, направиться прямо к кассам. Однако уже беглый взгляд, брошенный Питеком на табло, заставил его затормозить и окликнуть товарищей:

– Стоп, люди. Поглядите-ка!

– Ну, что там? – недовольно откликнулся Уве-Йорген. – Что горит?

– Похоже, что мы, – ответил Питек, не сводя глаз с освещенной плоскости.

Теперь и остальные повернули головы к табло. Светящиеся слова и цифры не обещали вроде бы никаких ужасов, так что оружие могло спокойно оставаться за спиной. Однако оружие вовсе не принадлежит к самым устрашающим явлениям современного мира; есть другие, не столь громогласные, но куда более разрушительные. И вот сейчас…

– Как это вам, а? – поинтересовался Питек, обращаясь ко всем сразу.

Табло было лаконичным, как выстрел, и столь же разящим. Оно гласило:

Стоимость перемещения:

Тулесир – 15 000

Роя – 17 500

И так далее. Но хватило и этого, чтобы Уве-Йорген поперхнулся и задал ненужный вопрос:

– Это… Пятнадцать тысяч – чего?

На что многоопытный Питек мрачно ответил:

– Галларов, Рыцарь, – эта контора считает в обратимой валюте. Деньги, дорогой мой командир, они, проклятые. Мне, чтобы добраться сюда, чуть не пришлось последние штаны продать. И продал бы: жить и без них можно. Легко.

– А нет у нас денег-то, – сказал иеромонах Никодим таким тоном, словно сделал открытие. – Да я про них давно и позабыл.

– Что предпримем? – поинтересовался индеец. – Нами уже заинтересовались.

И в самом деле, в зале, до сих пор молчаливо-пустынном, возникло некоторое движение. Никто из пятерых не успел заметить, откуда появился человек, сейчас направлявшийся к ним, – аккуратно одетый мужчина с неподвижным лицом и словно нарисованной на нем доброжелательной улыбкой. А охранники, до сих пор занимавшие свои места в углах и до такой степени неподвижные, что их можно было принять за предметы обстановки, – эти вооруженные люди теперь шевельнулись, концентрируя внимание на пятерых потенциальных – то ли клиентах, то ли – поди знай.

– Нас тут приняли за провинциалов, – проговорил Рыцарь негромко. – Сейчас станут предлагать услуги, объяснять. Пока с пассажирами у них, видно, небогато, не хотят упустить. До последней возможности ведем себя тихо, скромно, задаем вопросы, получаем ответы, и упаси Бог – дать понять, что денег у нас нет. Словом, ввяжемся в разговор – а там видно будет.

А менеджер был уже тут как тут.

– Господа, к вашим услугам. Могу ли чем-то помочь вам? Не стесняйтесь, все мы тут для того, чтобы содействовать вам. Вы поступаете совершенно правильно, решив воспользоваться услугами «ВВ-Транссети» для того, чтобы попасть, смею ли спросить – куда? В какой именно мир? Если вас смущает этот прейскурант – знаете, схема порой дает сбои, ничего удивительного – война только что, по сути, закончилась, да и то… Итак, куда господам угодно?

Он говорил, а глаза его тем временем, работая независимо от губ и языка, быстро, зорко и холодно оглядывали одного «клиента» за другим, пронзали, сканировали каждого из пяти – и снова, и снова, улыбка же оставалась все той же, словно была результатом пластической операции и никогда уже не сможет исчезнуть.

Рыцарь, похоже, решил не уступать говорившему в витиеватой вежливости:

– С вашего позволения, мой господин, мы все намерены отправиться в мир, носящий имя Альмезот, все вместе, очень желательно – в одной кабине. Надеюсь, вы располагаете пятиместными кабинами?

– Не могу сказать, что у нас их много, однако мы вполне в состоянии удовлетворить ваше желание. Что же касается места назначения… Как, вы сказали, именуется нужный господам мир? Альмезот, если не ошибаюсь? Одну секунду, сейчас я смогу вам ответить…

Он повернулся к прейскуранту, принялся нажимать кнопки на клавиатуре.

– Раз уж вы затрудняете себя, то не будете ли любезны сообщить нам стоимость такой услуги?

– О, как вы понимаете, мимо этой информации мы никак не пройдем. Сию минуту…

Минуты ему, впрочем, не потребовалось, чтобы повернуться к клиентам, причем на этот раз лицо его выразило некоторое разочарование:

– Боюсь, что… Впрочем, позвольте, я проверю еще раз…

На сей раз ему понадобилось не менее трех минут. После чего разочарование перешло в растерянность:

– Увы, возможно, тут какое-то недоразумение, но названный вами мир не числится среди наших контрагентов.

Глава 4

1

И все-таки тем восьмерым, что не так давно еще, оставив позади догорающий костер, направились к городу, выигрывая около сорока минут у преследовавшей их группы полицейских, удалось добраться до окраины. И не там, где из города вытекали большие дороги с постоянным и густым движением, но в таком месте, где заканчивались окраинные переулки-закоулки, переходя в более или менее натоптанные тропы, уходившие где в лес, еще до конца не истребленный, где в редкохолмистую степь, некогда населенную всякой живностью. Теперь здесь обитали лишь стаи одичавших собак, без каких развитая цивилизация не обходится и которые оказываются долговечнее бродячих людей, потому что собаки на господствующее мировоззрение не посягают и если держаться от них подальше, то и вреда никакого не причинят. Тут, кстати, то есть в том месте, где восьмеро, со стариком во главе, приблизились к окраине, одна такая стая как раз обитала, довольно многочисленная, и следовало бы, пожалуй, обойти ее стороной ради собственной безопасности. Старик, однако, повел своих спутников напрямик, время приходилось экономить, потому что преследователи наверняка уже взяли след от костра, и их собаки – не дикие, но хорошо обученные, туго, как струны, натягивали поводки, заставляя своих хозяев бежать так быстро, как только те были способны. Быстрее, конечно, чем могли передвигаться беглецы, как бы ни старались: люди эти были не очень-то тренированными. И когда один из них, прерывисто дыша на ходу, выразил старику сомнение: «Не опасно – собаки ведь?..» – старик ответил кратко: – «Нет. Уже чуют – других».

И в самом деле дикие собаки людей не тронули, вероятнее всего потому, что почуяли приближение четвероногих чужаков – это было куда более сильным раздражителем, чем несколько человек, ничем стае не угрожавших. Полицейские собаки настигали беглецов беззвучно, потому что обучены были подавать голос лишь по команде. Травили же, как бы ни было это азартно, молча. Поэтому убегающие порой долго не догадывались, что их преследуют с собаками, но бродячая стая таких ошибок не допускает. И, восприняв приближение другой стаи (с десяток псов вело за собой полицейскую группу) как посягательство на свою территорию, дикие бросились в атаку, не дожидаясь, пока на них нападут. И началась собачья свара в полном смысле слова, так что беглецам удалось снова восстановить дистанцию между собою и догонявшими.

2

– Вы хотите сказать… – проговорил Уве-Йорген.

Улыбка менеджера явственно померкла:

– У нас нет ВВ-связи с этим миром. Мы не отправляем туда и не принимаем пассажиров оттуда. Скажите, а вы уверены в том, что этот мир охвачен ВВ-сетью?

– Ну, мы предполагали… Это цивилизованный мир.

– К сожалению, не все миры, считающиеся цивилизованными, являются участниками Сетевого ВВ-Пакта. Я очень огорчен, но вынужден признать, что в данном случае наша фирма не в состоянии помочь вам. Хотя… – Тут он встрепенулся, улыбка снова повысила накал. – У нас нет прямого сообщения – это, увы, факт. Однако если вы готовы потратить немного времени – я уверен, мы сможем поискать и найти, так сказать, обходной вариант. То есть отправить вас на ближайший к… да, к Альмезоту, связанный с нами мир, а там, возможно, существует некая локальная сеть, в которую входит и названная вами планета; вы понимаете, помимо основных компаний, входящих в Большую сеть, существует и множество мелких, осуществляющих, так сказать, операции местного значения. Но даже и в самом крайнем случае оттуда вы сможете добраться до нужного вам места на корабле – и при этом сэкономите много времени по сравнению с путешествием только на корабле. Если такой выход вас устроит…

– Это интересный вариант, – признал Уве-Йорген. – Не скажете ли в таком случае, во что обойдется кабина на пятерых для доставки на этот ближайший мир и, естественно, что это за ближайший мир. Вы в состоянии?

– Да конечно же! Если вы соблаговолите пройти в мой офис…

Уве-Йорген рассеянно окинул зал взглядом, на миг задержав глаза на одном из охранников, что дежурил у ближнего к ним выхода.

– Мы не станем мешать вам. Обождем здесь. Или выйдем на площадь – тут у вас, откровенно говоря, душновато…

– Вы совершенно правы – кондиционеры еще не доведены до ума, была война как-никак, приношу мои извинения. Но я недолго – максимум пять минут…

Менеджер торопливо зашагал туда, откуда появился, – к двери справа от касс, которую пятеро сразу и не заметили. Уве-Йорген скомандовал:

– Выходим – спокойно, неторопливо.

– Могли бы обождать и тут, – проворчал Питек. – Здесь чище. И вовсе не так уж душно.

– Идем!

Пятеро вышли, остановились недалеко от двери, и Питек снова начал:

– По-моему, теряем время. Обходной вариант, не обходной – даром все равно нас не отправят. Может, подумаем лучше, где взять денег?

– Минутку. Ага, вот и он.

Человек и в самом деле вышел из двери; но не менеджер, а охранник – тот, на которого Рыцарь обратил внимание за минуту до того. Охранник остановился, достал из кармана нюхалку, втянул носом, постоял немного, глубоко дыша; четверо не обратили на него внимания, Уве-Йорген же, сделав шаг, приблизился к охраннику и задал краткий вопрос:

– Ну?

Тот прищурился. Еще помолчал несколько секунд. И сказал:

– Этот его вариант – гиблое дело. Не связывайтесь.

– Имеешь другое предложение?

– А то.

– Давай по порядку. Почему не соглашаться с ним?

Охранник усмехнулся:

– Он – жох, его не проведешь. Я все его улыбочки и приемы знаю. Он с первого мига вас раскусил.

– Раскусил – что?

– Что вы без гроша.

– Зачем же он тогда терял время с нами?

– У него свой интерес. Он сейчас предложил бы вам кредитный вариант, есть и такие. Вы подпишете обязательства – и он отправит вас в тот мир, где большой спрос на дешевую рабочую силу. А оттуда вы бы уже никуда не улетели, потому что там вам пришлось бы отрабатывать кредит, а это такие деньги, которые и до смерти не отработаешь. Отбиться вы там не сможете: оружие по ВВ не переправляется, только люди, так что там вы оказались бы с голыми руками. Вот и настал бы конец вашему путешествию.

– Убедительно. Ну а с чего ты ему портишь коммерцию? Свои счеты?

– Ничуть. Но он вас не знает, а я опознал. Видел, как вы действовали во время заварухи. Вы вояки что надо. А не землекопы.

– Что же, парень, спасибо, твои должники. Что же получается: нам отсюда не улететь? Кораблей нет, по ВВ не получается…

Перед тем как ответить, охранник внимательно огляделся.

– Слушай сюда. Контора работает до полуночи. Потом все выключается до шести утра, персонал, понятно, уходит по домам. А мы остаемся: у нас суточная вахта. Мы тут не случайная, а постоянная охрана. И всю эту механику освоили. Так что отправить вас куда угодно можем не хуже, чем штатные операторы. Усек?

– Тоже – по обходному варианту?

– Вовсе нет. На этом Альмезоте законных станций и правда нет. Но есть черная, ну, нелегальная, подпольная. В столице, на окраине, очень удобно. И за нее можно зацепиться. Понятно объясняю?

– Проще некуда. Одного только не хватает: денег-то у нас и в самом деле нет. Что же ты нас – просто так, по дружбе, отправишь?

Охранник ухмыльнулся:

– Ну, дружба дружбой, а свой интерес, понятно, есть у каждого. Нет, даром не бывает. Но я понимаю так: воевали вы исправно и были у властей на виду, не может же быть, чтобы вы войну закончили, так нимало руки и не погрев. Не обязательно деньги, но что-нибудь да вынесли – ну там побрякушки какие-нибудь, камушки… Вы на круглых дураков не похожи.

К этому времени уже и остальные четверо подошли, обступили разговаривавших. И не успел Рыцарь пожать плечами перед тем, как признать, что они, к сожалению, именно круглыми дураками и являются, как Питек, вступив в разговор, спросил:

– Слушай, дом хочешь?

– Дом?

– Здесь, в городе, целый, исправный, пригодный для жилья – мы только сейчас оттуда. Хотели, правда, его за собою сохранить, мало ли, но раз уж такое дело… Дом, понял? Его сдавать можно, а нет – продать, в эти времена за него можно взять крупно, людям жить негде. Сечешь?

По даже не загоревшимся, а прямо-таки засиявшим, вспыхнувшим новыми звездами глазам охранника стало ясно, что он не только понял, но и, зная ассартский рынок куда лучше со всеми его конъюнктурами, чем пришлые пятеро, мгновенно успел все прокалькулировать и расставить по местам. Он спросил только:

– А вы там законно ошивались?

– А как же. Лицензия есть, по всем правилам. За наши заслуги…

– Показать можете?

Лицензия у Питека и хранилась – и он не замедлил предъявить ее высокой договаривающейся стороне. Документ был внимательно осмотрен.

– Годится. Так что… Скоротайте где-нибудь время, немного уже осталось до полуночи. Вон за тем углом – кафушка, чем-нибудь горячим покормят. Что, с деньгами совсем туго? Ладно, скажите там – угощает Зарон из охраны. После шабаша еще полчаса для верности промедлите – и приходите. Лично отправлю.

– Только учти: нас там ждут. Мы туда депешу отобьем еще до старта: связь у нас есть. И если мы не доберемся – то тебя достанут и разберутся.

– Я не подонок. Но, понимаете сами, риск всегда остается – даже и в казенных пересылках. Так что – тут все от Бога. И если он за вас…

– За нас.

Такими словами заключил торг Никодим.

Охранник Зарон и в самом деле не собирался подвести их и все сделал, как полагалось. Но, как было принято, перед тем, как отправить их, снесся по параллельной ВВ-связи с приемной станцией на Альмезоте и предупредил:

– Заброшу вам пятерых парней, вояки первого сорта – может, кому-нибудь у вас там такие понадобятся. А ребята рады будут что-нибудь заработать.

На официально не существующей, но тем не менее исправно действующей станции в мире Альмезот сообщение приняли. А поскольку нелегальная деятельность всегда налагает на предпринимателей некие дополнительные обязательства, техник-оператор станции без задержки направил соответствующую информацию в систему одной из властей в мире, куда была осуществлена переброска, а именно власти Храма, в силу некоторых особых интересов с недавних пор старавшейся контролировать все внешние сообщения Альмезота, для чего оплачивавшей немалое число информаторов во многих других мирах. Там сообщение было принято с живым интересом и сразу же переправлено на самый верх.

Содержанием послания был весьма удовлетворен сам омниарх, незамедлительно отдавший распоряжение:

– Выслать нашу полицейскую группу к ВВ-станции. Там они встретят прибывшую из мира Ассарт команду из шести человек. Ее следует немедленно доставить сюда, ко мне. По возможности скрытно: эти люди не должны привлечь к себе ничьего внимания.

Полицейская группа была отправлена без малейшего промедления.

Омниарх не стал удивляться тому, что заказанная им группа прибыла с Ассарта, где ей делать было вроде бы нечего. Он знал, что люди эти, не любившие оставлять явных следов, избирали для своих перемещений самые замысловатые маршруты, и последним пунктом их остановки мог быть любой мир – почему же не Ассарт? Скорее, это было даже разумно: в мире, переживавшем тяжелый послевоенный период, никто наверняка не станет обращать внимания на кучку транзитных пассажиров.

Не очень смутило его и то, что в сообщении говорилось о пятерых, хотя на самом деле их должно было быть шестеро. Вероятно, ошибка при передаче или приеме. Или же информатор неверно сосчитал. Случается и не такое.

3

Ползун из Малирета прибыл. Вынырнул из левого туннеля, подлетел, завис на мгновение и аккуратно лег на лыжи, почти не подняв брызг. Выкинул трап, пассажиры вытекли из объемистого салона. Кто-то направился внутрь вокзала, кто-то – прямо в город, иных окружили встречающие. Я стоял в отдалении, стараясь уловить все реакции моего нового тела: у меня не было представления о том, как должен вести себя блюститель порядка в такой ситуации; по-моему, самым нормальным было – наблюдать, сохраняя неподвижность. Но, может быть, в этом мире были приняты иные правила поведения? Вот я и старался уловить малейшее движение своих мускулов, наверняка приученных к определенным действиям в стандартных ситуациях. Тело оставалось безмятежно-спокойным. И поэтому я стоял, лишь поигрывая дубинкой, давая этим понять, что охрана порядка на своем месте и бдит. Похоже, так и следовало: большинство собравшихся не обращало на меня никакого внимания, один-другой лишь скользнули по мне взглядом. Видимо, я сделал все как надо.

И внезапно тело напряглось. Пальцы, не спросив моего разрешения, крепко сжали рукоятку дубинки.

Это произошло, когда по трапу сходил последний, видимо, пассажир. Во всяком случае, после него на трапе не появилось больше никого. Пассажир на мгновение задержался на верхней ступеньке, оглядел прилегающее пространство и, похоже успокоенный, начал спускаться. На него, казалось, не обратил внимания никто – видимо, встречающих не было. Однако, когда он оказался уже на нижней ступеньке и уже готов был ступить на землю, откуда-то сзади возникло сразу двое крепких мужчин (похоже, они до этого таились по ту сторону скользуна). В два прыжка они подскочили к пассажиру, схватили за руки, умелыми движениями выкрутили их за спину – мужчина при этом согнулся чуть ли не пополам, – при этом один из напавших вырвал из руки схваченного чемоданчик – единственное, что у него было с собою, – и проговорил: «Профессор Зегарин? Тихо, спокойно, пройдемте с нами». И тут же эти двое, не выпуская его рук, заставили плененного все в той же позе поясного поклона двинуться, с трудом перебирая полусогнутыми ногами, куда-то вправо, где их, возможно, ожидал один из дюжины легковых скользунов, расположившихся на стоянке.

На этом эпизод вроде бы исчерпался. Мне показалось, что все восприняли это как должное: и люди вокруг, которые не могли не заметить этого, но никак не откликнулись на увиденное, и даже сам захваченный. Разве что один человек, зрелого на вид возраста, неброско, даже бедно одетый, – он до этого стоял чуть поодаль от толпившихся встречающих, – сперва двинулся было в направлении приехавшего, но тут же, увидев происходящее, повернул в другую сторону и неторопливо зашагал прочь.

Но мог ли таким же образом отреагировать – иными словами, не отреагировать никак – на происшедший акт несомненного насилия тот, чьей обязанностью было следить за порядком, за соблюдением прав граждан, за их безопасностью? Мог ли я?..

Очень странно: полицейское тело вело себя так, словно случившееся меня совершенно не касалось. Мгновенное напряжение его сменилось пусть и не столь быстрым, но несомненным расслаблением; следовало понимать, что оно не собиралось предпринять совершенно ничего для освобождения человека, которого уводили все дальше. Вероятно, предыдущий обладатель этого тела не принадлежал к храбрецам и не собирался ввязываться в стычку – его ведь не позвали, не так ли? Но такое поведение было никак не по мне, и я сделал решительный шаг вдогонку удаляющимся.

Но второго шага не получилось: кто-то сзади крепко ухватил меня за рукав и достаточно сильно дернул назад.

Это уже очень походило на нападение на полицейского при исполнении им. И я обернулся, пылая праведным гневом.

То была Вирга. И в ее глазах горел не менее жаркий огонь – разбавленный, правда, некоторой дозой страха. Так, во всяком случае, мне показалось.

– Ты с ума сошел?!

Это было выкрикнуто, хотя и шепотом.

– Ты что… – начал было я. Она прервала:

– Жить надоело? Или не узнал спросонья?

Из этого я понял лишь, что в происходящее мне никак не следовало вмешиваться. Оставалось лишь неясным: да почему же?

– У меня на глазах похищают человека… – начал было я.

– Это их дело. Не наше.

– Разве я не представляю здесь власть?

– Какую? – голос ее так и истекал презрением. – Да что с тобой? Можно подумать, ты только сейчас родился – ведешь себя как младенец.

Она была не так уж далека от истины; но знать это ей было ни к чему. И я попытался достойно выйти из положения:

– Да, конечно. Прости. С самого утра плохо себя чувствую.

Группа из трех человек успела уже скрыться, тот, плохо одетый старик, тоже исчез, вокруг по-прежнему было спокойно. Я подумал, что к нынешним порядкам придется привыкать достаточно долго; простая логика в этом помочь не могла. Похоже, что облик здешнего полицейского оказался не самой лучшей защитой для меня, потому что кому еще разбираться во всех тонкостях здешней жизни, как не тому, кто стоит на страже закона – или, по крайней мере, должен стоять?

– Что? – Я поймал себя на том, что все последние ее слова пропустил мимо ушей, занятый своими размышлениями.

– Да приди же в себя наконец! Я говорю: до твоей смены – десять минут, потом я тебя провожу до участка, а после рапорта примемся за твое лечение.

– Рапорта? Ну да, конечно… Ладно, значит, через десять минут.

Я подумал о том, что эти минуты вряд ли в чем-то изменят ситуацию. Вся проблема была в том, что именно здесь следовало состояться рандеву с экипажем, который – по моим расчетам – должен был прибыть именно с этим ползуном. В случае, если им удалось благополучно стартовать, разумеется. Но ни один из них не показался. Видимо, что-то сорвалось. А это значило, что я могу полагаться только на самого себя. Это сразу осложнило задачу самое малое на порядок.

4

Старик сказал, обращаясь к семерым, ускользнувшим от погони; сейчас они находились близ того места, где им обещали укрытие:

– К сожалению, доктор Зегарин не может к нам присоединиться: только что его арестовали прямо на вокзале, не успел он сойти с ползуна.

Ответом ему было невеселое молчание. Потом женщина сказала:

– Значит, все напрасно.

На что старик ответил:

– Будем искать других. В конце концов, нам нужны лишь двое. Я уверен – отыщем, не так уж беден Альмезот. Но пока нужно укрыться хотя бы тем, кто еще есть. Всем нам. Сейчас мы пойдем отсюда прямо в убежище. Не в обитель пока, туда нам рано. В другое место. Предупреждаю: оно покажется вам достаточно необычным. Но не надо ни удивляться, ни пугаться.

– Места-то знакомые, – молвил один из восьми. – Здесь где-то по соседству и строился тот самый завод…

– Вы не ошиблись, – подтвердил старик. – Туда мы сейчас и направимся.

– Странный выбор, – сказала та же женщина. – Но пусть будет завод, если там безопасно. А вот найдем ли двоих за тот небольшой срок, какой у нас еще есть, откровенно говоря, не знаю.

– Найдем, – сказал старик, хотя голос его не свидетельствовал о полной уверенности.

5

Они устали, как собаки. Неизвестно почему, кстати: переброска была, как ей и полагалось, мгновенной, высадка – не то чтобы совсем уж спокойной, но, во всяком случае, в нормальных пределах. Не успев даже выйти из ВВ-станции, помещавшейся тут где-то на самой окраине, в месте, где, похоже, что-то собирались строить, возвели коробку, а потом передумали и забросили, что и позволило нелегальной ВВ-фирме использовать под свою станцию подвальный этаж, – не успев выбраться оттуда на поверхность, группа сразу же засекла полдюжины мужиков, ошивавшихся поблизости. Будь здесь ночь, как на Ассарте в пору их выброса, они не сразу, может быть, сориентировались бы, но здесь был день, хотя и не очень ясный – облачно, с ветерком и дождем, – и парни сами попались им на глаза. Ясно было, что и нелегальность местной ВВ-фирмы – липовая, и вся конспирация не более чем фиговый листок на причинном месте.

Вообще-то, члены экипажа чувствовали себя достаточно спокойно. Прибытие прошло благополучно. Обычно если и возникают какие-то сложности, то это происходит, когда вы появляетесь в месте назначения и принимающая сторона решает вопрос: стоит ли вас пускать в этот мир или сразу же выкинуть обратно – туда, откуда пришли. Вот в эти мгновения все пятеро чувствовали себя не очень уверенно, были напряжены и готовы к самым крутым поворотам событий. Однако как раз с этим все обстояло благополучно, даже более чем. У неизбежного кордонного барьера, за которым начиналась собственно альмезотская территория, сонный чиновник задал им рутинные вопросы: «Откуда прибыли?» – «Из мира Ассарт». Он кивнул, индикатор протокола замерцал – вопросы и ответы тут записывались, как и на любой законной станции. «По вызову, по приглашению, по деловому вопросу, с туристическими целями?» Тут Рыцарь запнулся, но лишь на миг – не настолько, чтобы у контролера возникли какие-либо сомнения: «По вызову». Ответ, хотя по сути дела и правдивый, был не самым лучшим; но что сказано, то сказано, как говорится «так, не так – перетакивать не будем». Ответ записался. «Имя или название, адрес вызывающего?» Тут явственно запахло осложнениями, но пилотская быстрота реакции помогла Уве-Йоргену. Он сразу же склонился чуть ли не к самому уху встречающего и выдохнул едва слышно: «Особая Служба. Высший уровень секретности. Больше сказать не имею права». Клерк сразу насторожился, пробормотал: «Особая?.. Минутку…» – воткнулся глазами в монитор и разыграл на клавиатуре какой-то лихой, хотя и очень короткий пассаж. Поджал губы. Снова поднял глаза на Рыцаря: «Еще минуту…» Рыцарь счел уместным слегка нахмуриться, спросил, добавив немного резкости в голос: «Что вас смущает?» Чиновник ничего не ответил, только посмотрел в сторону – оттуда, из глубины подвала, уже приближался другой человек – в поношенном костюмчике, незаметный, как говорится – без особых примет. Остановился шагах в трех. С полминуты внимательно разглядывал прибывших, пятеро ответили ему столь же внимательными взглядами. Потом глаза нового действующего лица остановились на одном только иеромонахе Никодиме, раскрылись до пределов и тут же сузились до щелочек. Еще через пару секунд человек кивнул, проговорил, обращаясь к чиновнику: «Шесть и пять – разница есть? Считать умеешь? Ладно, на всякий случай…», махнул рукой, повернулся и убыл восвояси. Чиновник облегченно вздохнул, говоря: «Все в порядке. Больше вопросов нет. Желаю вам больших успехов».

Выглядело это так, словно прибытие группы действительно было кем-то планировано, и самым естественным объяснением просилось – капитан Ульдемир и тут успел как-то подсуетиться. А почему бы и нет? Все знали, что Ферма способна и не на такие мелочи, как организовать нужную запись в нужном месте и времени. «Спокойного дежурства», – пожелал Рыцарь, и экипаж благополучно покинул полуподвал и, поднявшись на дюжину ступенек, ступил на почву нового для себя мира, убедившись в благополучном для себя исходе переброски.

Следует признать, что на сей раз группа дала маху: завидев людей впереди – неправильно истолковала ситуацию и оценила ее неадекватно. Прибывшие решили, что это – того же сорта пассажиры, какими были только что и они сами, спешат на переброску и никаких неприятностей от них не придвидится, и не угадали, не стали избегать сближения на единственной дороге, что вела к долгострою, и спохватились тогда лишь, когда сошлись лицом к лицу и трое преградили дорогу, а остальные привычным маневром зашли за спину. Тут только стало ясно, что это – другого поля ягоды.

(Тут следует сказать несколько слов, чтобы не сваливать всю вину в последовавших вскоре событиях на одних лишь прибывших. Встречавший их по распоряжению омниарха полицейский патруль Храма был именно полицейским патрулем, а не подразделением почетного караула, и действовал именно так, как и всегда в случаях, когда предписывалось встретить, задержать и доставить. Поэтому и обратился соответственно, и действия производил привычные, стандартные.)

– Э-э, господа, – вежливо промолвил Рыцарь, – здесь, кажется, достаточно места, чтобы разойтись, не толкаясь.

Говорил он, конечно, не на местном языке – откуда всем им было знать его, их же к предстоящей операции никто не готовил, так что объяснялся Уве-Йорген на линкосе. Его, однако, поняли и ответили незамедлительно и недвусмысленно:

– Нам приказано вас встретить и доставить. Так что сдайте оружие, если оно у вас есть, и следуйте за нами. А куда шестого девали? В сортире забыли?

Но в планы прибывших вовсе не входило, чтобы их куда-то доставляли, – тем более люди, даже не определившиеся при помощи хотя бы самого простого – числового пароля, принятого в экипаже с давних времен.

– Увы, – ответил Рыцарь, – в настоящее время, господа, мы лишены возможности выполнить вашу просьбу. Однако при первом же удобном случае, даю вам слово…

Представитель другой стороны лицом изобразил величайшее удивление и сказал, ни к кому персонально не обращаясь:

– Чего это он трясет воздух? Язык чешется? Или простых слов не понимает? Ну-ка, ребята, растолкуем им…

И через несколько секунд пятеро уже тихо-смирно лежали на земле. Пятеро, да. А шестой – тот самый оратор – обладал неплохой реакцией и почти что успел сбежать. Но индейцы всегда бегали быстрее, и через полминуты шестой присоединился к своей команде. Вот тут-то Уве-Йорген и сказал:

– Право же, устал я от всей этой городской жизни… Не желаю больше приключений, да и капитан наверняка уже для каждого придумал взыскание за нашу медлительность. Нельзя больше задерживаться!

– Погоди, Рыцарь, – сказал Питек. – А что с этими телами? Они через час-полтора очухаются и поднимут большой шум. Не лучше ли нам вытряхнуть их из шкур и влезть в них самим? Чтобы не вызывать новых осложнений.

Уве-Йорген с этим, однако, не согласился, да и остальные четверо тоже. Хотя Никодим, быть может, и не возражал бы: он и так существовал не в своем теле, и ему, в общем, было все равно – в чьей плоти обитать. Зато все остальные испытывали к своим природным телам сильную привязанность, и Георгий выразил ее в словах:

– Позорно бросать свое живое вот так, под открытым небом. А укрыть где-нибудь тут надежно и сохранно не получится. Чтобы мое мясо собаки рвали – нет, Питек. Другое дело – в схватке, но вот так – не согласен.

Оказавшись в меньшинстве, Питек спорить не стал. Сказал только:

– Будь по-вашему. Тогда хоть контрибуцию с них возьмем.

Против этого никто не выступил. Контрибуцию взяли оружием – у каждого поверженного оказался при себе компактный арсенал и холодного, и, можно сказать, «горячего» оружия. А также и разная житейская мелочь, начиная с карточек, служивших, судя по их содержанию, удостоверениями личности, служебными или общегражданскими – с ходу было не разобрать. У говоруна обнаружился и городской план – обычный, электронный, со сменой масштабов и выделением нужных районов. И под конец, критически обозрев друг друга, вновь прибывшие пришли к выводу, что одежда их поистрепалась настолько, что невольно станет вызывать подозрения у честных горожан. Да и фасоны совсем не те: полевая форма. Побежденные же были упакованы весьма пристойно. Поколебались немного, но Питек, наименее подверженный предрассудкам цивилизации, сказал:

– Да все равно мы уже грабители, а остальное – детали. Раздеваем. Пусть подышат кожей – им полезно будет.

Переоделись, свое обмундирование захоронили в мусоре – его тут было в избытке. После чего Рыцарь подытожил:

– Спасибо этим, не знаю – кто они, за посильную помощь. Сейчас найдем то, что нам нужно.

Нужен был один из вокзалов, где и должна была состояться их встреча с капитаном. В последнем, принятом еще на Ассарте послании Ульдемира он был обозначен как вокзал «Ав». Но в последней редакции городского плана Кишарета в обозначениях и сокращениях возникли изменения, не успевшие еще стать известными даже Ферме. И, в частности, «Ав» теперь означало не автовокзал, а аэро. Понятно, что группа, строго придерживаясь указаний, направилась именно туда и уже менее чем через час оказалась в аэропорту. Потолкавшись там еще час с лишним, никем не встреченные и сами никого не встретив, не только Рыцарь, но и все остальные ощутили потребность в отдыхе. Гостиница «Голубой берег» оказалась ближайшей, туда они и направились, там и поселились, не встретив для того никаких препятствий. Но вовсе не потому, что у них с аккредитацией все было в порядке: наоборот, совсем наоборот. Однако в Кишарете существовал такой порядок: принимать и селить всех, кто желает, – и сразу же отправлять всю информацию о новых постояльцах идентификам. Порядок, надо сказать, вполне разумный. Именно таким образом в полицейский участок и поступили сведения о пятерых, не поддающихся опознанию.

6

– Гер, да что с тобой, в самом деле! – Кажется, Вирга начинала сердиться уже всерьез. Почему она принимает во мне такое участие? Конечно, не случайно. Но только ли из желания поддерживать дружеские отношения с местной полицией? Желание естественное, но им дело явно не исчерпывается. Я снова прислушался к ощущениям своего тела. Ну конечно, мог бы догадаться и раньше. Тело по самую завязку наполнено влечением, памятью о былой близости и желанием новой. Вот оно что. Это в чем-то осложняет положение, но в чем-то и упрощает. Конечно, это явно не моя женщина, однако, во всяком случае, надо по возможности воспользоваться новой информацией.

Интересно, как он называет ее во внеслужебной обстановке? Вряд ли тут будет что-то замысловатое: похоже, что бывший хозяин тела обладал достаточно примитивным интеллектом. Попробую… С чем эта дама может ассоциироваться? Кошечка? Птичка? Мышка? Я знаю миры, в которых это вполне сошло бы за ласкательное имя. Однако ошибка может оказаться и грубой… Пока ясно, что мое нынешнее имя – Гер. И на том спасибо. А она… Обнаруженная мною в кармане записка была подписана буквой «М». Вероятно, с нее и начинается интимное имя или прозвище женщины. Что ласкательного в их языке на «М»? Очень непродуктивная буква. Макака – нет, конечно. Исключено. Мотылек? Это куда ближе. Лучше, чем Муха. Постой, а что, если просто…

– Милая, послушай…

Просчет – судя по выражению ее лица, мгновенно изменившемуся. Плохо. Но, к счастью, она, похоже, не любила откладывать обиду впрок:

– Ты же знаешь – я терпеть не могу, когда ты меня так называешь!

Рассердилась. Понятно. Нельзя оставлять этого так. Надо выходить из положения. Как же обратиться к ней? Я посмотрел на Виргу, и слово возникло само собой:

– Малыш, прости…

Она восприняла это обращение неожиданно. Широко раскрыла глаза. Неуверенно улыбнулась:

– Знаешь, это мне нравится. Называй меня так, когда тебе будет хорошо. Ладно?

– Конечно! Я так и хотел сказать. Просто в тот миг думал, как же мне написать в рапорте о том, что тут произошло только что. Промолчать?

– Нет, ты все-таки не в себе. Доложишь, как обычно: один пассажир был снят с ползуна двумя людьми службы Храма, осложнений не произошло. И дело с концом.

Храм? Что это за храм, чья служба может задерживать людей без всяких возражений со стороны властей? Господи, тут надо начинать с азов, разбираться с самого начала, а для этого нужна и обстановка, и время. А из моих так и не прибыло ни единого человека. Все пошло вкривь и вкось. Плохи дела, капитан.

– А скажи, Малыш…

– Потом, – одернула она меня. – Вот твоя смена.

И в самом деле – двухместный агрик с изображением той же драконьей головы на борту мягко опустился в нескольких шагах от нас. Дверца поднялась, из кабины вылез парень в такой же униформе, что была на мне. Направился к нам. Вирга – она же Малыш – поспешно отошла в сторонку. Видимо, в официальном ритуале места для нее не было. Я позволил телу принять строевую стойку. Сменщик приветствовал меня, подняв на уровень головы руку с раскрытой, обращенной ко мне ладонью. Я ответил тем же движением. Видимо, начинать следовало мне. Какие тут формулы приемки-сдачи? Вряд ли они сильно отличаются от повсеместно принятых.

– Дежурство прошло благополучно, нарушений порядка не было, прибытие и убытие транспорта согласно расписанию. Дежурство сдал…

На долю секунды я запнулся: кто сдал дежурство? Не Гер же, это всего лишь имя. Ну, тогда… Я всегда хорошо запоминал цифры.

– …сдал номер 716803.

– Принял 692559, – прозвучало в ответ. Слава Тебе, Господи, – сошло с рук.

– Гладкого дежурства, – пожелал я уже почти спокойно.

– Тихой подвахты, – услышал в ответ. И дополнительно: – Держись в третьем эшелоне, над перекрестком Зеленого и Оранжевого, в нижних как раз сутолока, сам понимаешь.

Я не понимал, но утвердительно кивнул, мысленно благодаря его за информацию: значит, я должен воспользоваться тем же агриком. Интересно, что подумал бы сменщик, если бы я вместо этого двинулся пешком – да еще не в ту сторону?

– Эй, ты меня не прихватишь с собой?

Вирга обратилась ко мне так, словно мы с ней вовсе не были знакомы или же едва. Такая, значит, была игра. Да и в самом деле – не полагается полицейскому во время патрулирования заигрывать с девицами ни здесь, ни в любом другом мире.

– Ладно, – я слегка пожал плечами. – Влезай!

Я галантно пропустил ее вперед. Сгорают чаще всего на мелочах – например, на незнании того, как открывается дверца в этом аппарате. Я постарался запомнить движение, каким это сделала Вирга. Обернувшись, прощально кивнул сменщику, он этого даже не заметил – двинулся уже в обход, показав нам спину.

Я уселся, медленно опустил дверцу, пытаясь наскоро разобраться в управлении. К счастью, Ферма догадалась вложить в мою память, среди прочего, и это умение. Очень хорошо; если бы я начал путаться в клавишах, моя соседка наверняка заподозрила бы что-то более серьезное, чем просто плохое самочувствие. Я нажал три из дюжины: «Авто», «Возврат» и «Старт». Этого оказалось достаточно.

Пока мы летели, я осмысливал новую информацию. Получалось, что, сменившись с дежурства, я не получал свободы действий: предстояло еще отбыть подвахту, то есть скорее всего – провести какое-то время там, куда я сейчас направлялся. Мелькнула мысль: сейчас в моем распоряжении есть транспорт, есть человек, из которого можно выжать куда больше информации, чем та, какой я владел сейчас. Я немедленно отверг этот вариант: исчезновение полицейского, да еще с агриком, не останется незамеченным, и я лишь спровоцирую операцию по моему розыску – нет, спасибо за такую роскошь, ешьте сами. В концентрированном виде оперативная информация стекается в полицейский участок. Правда, она в основном локальна, однако не зря сказано, что мудрец, увидев каплю воды, может представить океан; я, конечно, не Бог весть какой мудрец, однако же кое-что и в моих силах…

– Где тебя высадить?

Вопрос я задал через силу: высаживать Виргу означало – садиться где-то, перейдя с автомата на ручное управление, а внизу и вправду была сутолока – и в двух нижних эшелонах, и еще более на улице. Я ощутил великое облегчение, когда она сказала:

– Вот еще. Обожду тебя на крыше, а потом попробую подлечить, что-то ты мне сегодня не нравишься.

– А если…

Она покачала головой:

– Да ведь тихо в городе, так что на крышу-то ты сможешь выйти.

– Ну, будь по-твоему.

Такой вариант меня вполне устраивал. Тем более что мы уже долетели и агрик, умело лавируя, пошел на посадку на плоскую, уставленную такими же машинами кровлю полицейского небоскреба.

Я все-таки замешкался с поднятием дверцы; Вирга, перегнувшись, ткнула пальцем в кнопку (оказалось, для того, чтобы открыть выход, надо было лишь нажать крайнюю справа клавишу). Я вышел и галантно протянул руку, чтобы помочь ей. Вирга отстранила ее и выбралась сама. Оглядевшись, сказала:

– Видишь свободные скамейки под навесом. Я подожду тебя там.

– Только не уходи, – сказал я.

Она улыбнулась в ответ, покачала головой, и я направился к будке на краю крыши, где единственно и мог помещаться вход внутрь казенного здания.

На площадке перед лифтом было людно, наверное, потому, что смена закончилась не только у меня и освободившиеся полицейские прибывали для отбытия подвахты тем же путем, что и я, – через крышу. Здоровались друг с другом, обменивались короткими фразами вроде: «Ну, как прошло?» – «Да в норме, напрягаться не пришлось» или «Бузил там молодняк, пришлось приводить в сознание», изредка «Как жизнь, как семейство?» – «Спасибо, живы-здоровы, и твоим того же». И лишь однажды прозвучали слова, заслуживавшие, как мне показалось, внимания: «Был легкий шум – храмовые разбирались с какой-то братвой, о чем-то не договорились. Мы не влезали». – «Подметать много пришлось?» – «Да нет. Они сами потом все зачистили». – «Дров много наломали?» – «Шесть голов храмовых, но все теплые, только обчищены до нитки»… Не очень понятно, но любопытно, и я постарался отложить это в памяти для выяснения. А пока воспользовался этой паузой, чтобы внимательно просмотреть собравшихся, сколько успею. Потому что если уж мне удалось сойти за полицейского, то такое могло получиться и у кого-нибудь из тех, на поиски кого меня и послали. Но надежда эта быстро таяла: никого похожего здесь не нашлось; нет, жизнью духа тут и не пахло. А жаль.

Я, как и все, кивал и улыбался в ответ на такие же знаки внимания, запоминал людей – видимо, это были коллеги по службе, и с ними мне следовало добираться до нужного места. Странно выглядело бы, если бы я начал задавать вопросы вроде: «Забыл, где мое подразделение, напомни…» – «А ты из какого?» – «Да забыл, понимаешь ли…» Нужный этаж оказался девятнадцатым, из лифта вывалилась сразу чуть ли не половина спускавшихся, затопали по коридору; я не отставал. Вошли в просторное помещение, его можно было даже назвать залом, хотя обстановкой оно походило на учебный класс: столики и стулья, но вовсе не ресторанного типа, скорее школьные парты; на стенах – плакаты: форма, строевые приемы, другие приемы – броски, захваты, удары… Видимо, то был действительно класс.

Приемы меня не очень интересовали, зато план города привлек внимание – крупномасштабный, с названиями улиц, обозначением главных, видимо, объектов с их наименованием и номерами, где одна часть города была залита салатным цветом в отличие от остальных, черно-белых, – то был, видимо, район этого участка. Я напрягся, запоминая, в мыслях совмещая с карманным планом, это заняло с минуту. Потом снова повернулся к залу. Половина мест была уже занята, вновь прибывшие без суеты расходились по местам, которые были, кажется, постоянными. Поэтому я еще помедлил, прислушиваясь к телу, потом позволил ему двинуться в нужном направлении, усесться рядом со здоровенным малым и принять ту же свободно-выжидательную позу, в какой здешний люд ожидал последующих действий. Пока все шло вроде бы благополучно, никто не заподозрил меня в подмене.

Минуту или две ничего не происходило. Затем прозвучала команда: «Внимание!» Все разом встали – привычно, не шумя стульями: появилось начальство, три человека. Поздоровались, один из них скомандовал: «К докладам!», все так же бесшумно уселись, и один, откуда-то из первых рядов, начал свой рапорт. Я старательно запоминал формулировки, чтобы не ошибиться, когда очередь дойдет до меня. Ничего сложного: «Номер… (цифры). Объект семнадцать. Без сбоев, без происшествий. Замечено продвижение знакомой группы из службы Храма к ВВ-станции – ну, той… Передано смене. Закончил». Ответ последовал: «Принято. Следующий!» Тут же начал докладывать сидевший рядом с первым: «Номер… Объект восемь. Без происшествий. Но отмечено появление на объекте пяти человек, ранее не встречавшихся. Замечены были близ этой самой ВВ-станции, где вступили в драку с людьми, как выяснилось, службы Храма. Согласно инструкции, вмешиваться не стал, отправил картинку в Идентцентр. В остальном все спокойно. Закончил». Один из начальников проговорил: «Принято. Обращаю внимание внешней службы: патрульный поступил совершенно правильно, не вступая в контакт с подозрительными лицами, но передав их идентификам. Номер заслужил среднюю благодарность. Следующий…»

Новость заставила меня насторожиться. Пять человек, замеченных близ станции ВВ, нигде не числящихся. Кто это, если не мой экипаж? Почему они, не успев ступить на эту землю, уже оказались в конфликтной ситуации, попали под наблюдение, из-под которого вряд ли смогут так просто высвободиться? И не о них ли был услышанный мною на крыше разговор? Это уже засветка. Похоже, полицейская служба здесь поставлена серьезно. Теперь моя задача – установить со своими контакт – становится сложнее, чем представлялось…

Эти мысли заняли все мое внимание, и, может быть, к счастью: они помогли мне без излишнего волнения (а значит, и без сбоев) отрапортовать, когда очередь дошла до меня. Я просто продекламировал заранее сочиненный текст, который почти не отличался от остальных, за исключением разве что одной части:

– За десять минут до конца смены в районе объекта с прибывшего малиретского ползуна был снят один человек силами Храма. Передано смене.

До того у меня были сомнения – стоило ли говорить об этом и тем самым привлекать к себе внимание, без которого я мог бы отлично обойтись. Но я доложил и, скорее всего, поступил правильно: по тому, что мое сообщение было принято начальством без особого удивления и тревоги, я заключил, что им об этом уже было доложено кем-то другим. У меня еще не было сколько-нибудь достоверного представления о сетях наблюдения и контроля, но уже сейчас ясно было, что патрульная служба на объектах была лишь небольшой и не самой главной ее частью. Так что умолчать об этом означало бы – вступить на путь, ведущий прямиком к провалу. Интуиция не подвела. И я, благополучно закончив свой доклад, даже удостоился благодарности – правда, всего лишь малой, но и это я почел своей заслугой. Видимо, можно было считать, что на ближайшее время я обеспечил свою безопасность.

Однако не за этим же меня сюда послали, чтобы я устроил себе тут легкую жизнь. Да и не могло быть никакого покоя – теперь, когда я узнал, что мои люди, скорее всего, маячат в прицеле охранителей порядка.

Раз они в поле зрения полиции, да еще и каких-то идентификаторов и мало ли еще в чьем-то, место, куда они в конце концов попадут, сочтя его пригодным для оседания, станет сразу же известно властям. Но прежде, чем власть воспользуется этой информацией для захвата прибывших, место их нахождения должен установить я сам, чтобы каким-то образом вывести их из-под удара. Каким – я сейчас не знал, но это меня пока не беспокоило: в конце концов, имелись у нас всякие способы, но для этого следовало сначала объединиться. И при этом не раскрыть себя.

Пока я думал об этом, доклады закончились, но команды «Разойдись» или хотя бы «Свободны» не последовало, и это заставило меня снова навострить уши: видимо, должно было последовать что-то новое, а все новое сейчас было для меня полезным.

Так и получилось. Старший из начальства проговорил:

– Переходим к обстановке и заданиям. Полиция Храма сообщает, что занята розыском какой-то группы из восьми человек, якобы пробирающихся к обители Моимеда – в чем-то там они провинились перед храмовыми законами. Но поскольку державных установлений они вроде бы не нарушали, передвигаться группой официально не запрещено, хотя и не принято, а прямой просьбы о помощи от Храма не поступало, мы этим заниматься не станем. У нас и своих дел выше головы.

Я невольно насторожился. Восемь, преследуемых Храмом? Храм – как говорится, по умолчанию – должен быть ближе к духовной жизни, чем все остальное в любом мире. Однако же опыт подсказывает, что нередко вывеска не только не соответствует содержанию, но и прямо ему противоречит. Обитель Моимеда? Если она имеет отношение к Храму, то зачем гнаться за людьми, которые и так туда направляются? Хотя, может быть, эта восьмерка – ну, скажем, террористы и пробираются они туда для совершения какого-то соответствующего акта, поэтому их просто хотят перехватить вовремя? Или дело лишь в том, что они движутся группой, в мире одиночек уже одним этим вызывая подозрение? Ладно, подумаем об этом, но пока я и сам болтаюсь на тонкой ниточке, так что – все внимание тому, что происходит здесь и сейчас. Не пропуская ни слова из того, что говорит начальство.

– …А станем мы заниматься вот чем. Первое: в город прибыла делегация провинции Канидо с петицией в адрес Державного совета по поводу перераспределения налогов. Задача: не допускать, задержать и выдворить. Серьезного сопротивления не ожидается. Исполнители: шестерка в составе…

Последовали номера. Моего среди них не оказалось – вот и прекрасно. Однако так называемая подвахта тут вовсе не означала приятного времяпрепровождения в борьбе с одолевающим сном. По сути дела, она и была настоящей службой. Интересна и сама задача: какую-то делегацию выкинуть, не допуская ее до встречи с, по-видимому, органом верховной власти. Демократия по-альмезотски? Любопытно. Что дальше?

Похоже, сложность заданий тут увеличивалась по мере оглашения: первое было самым легким и безобидным.

– Второе: Торговый комитет Державного совета намерен провести внеочередное заседание для обсуждения законопроекта об изменении налога с оборота. Не допустить, для чего всех членов комитета изолировать до завтрашнего утра, способы на усмотрение группы. Предоплата произведена. Исполнители…

Без меня. Ура. Интересная картина возникает, однако. Полицейский участок решает – собираться органу Большого совета или нет. Это к вопросу о том – кто же тут настоящая власть. Очень полезная информация.

– Задание три. Разборка, о которой тут было доложено, носит несколько необычный характер. А именно: пятеро неопознанных оказали успешное сопротивление парням из полиции Храма. По этому поводу Храм тоже обратился к нам; однако они просят только установить местонахождение пятерки и сообщить о нем, но не принимать никаких мер к их задержанию и выяснению – откуда, что, зачем и так далее. Но вот тут мы с ними согласиться не можем. Не знаю, чего они там между собой не поделили, однако со станции ВВ поступила информация: один из этой пятерки является давно объявленным в розыск преступником, кликуха – Кошелек, по имевшимся сведениям, из нашего мира эмигрировал в прошлом году, теперь, значит, вернулся. Следует думать, что и остальные четверо – люди того же пошиба. Розыск и изоляция таких иммигрантов – это уже наш хлеб, а не храмовый. Зафиксировано место остановки неизвестной пятерки: отель «Голубой берег», номера 76 и 78. Тихий захват. Доставить сюда для установления личностей, обстоятельств и целей их появления, а также источника. Для чего уже дана команда изолировать тридцать седьмой квартал, блокировать население в домах и учреждениях и повязать гостей по возможности спокойно. Мы не станем спешить с оповещением полиции Храма, но возьмем их сами, прокачаем как следует и потом уже решим, что и как делать. Операция отнесена к чрезвычайным. Оплачено будет на месте. Возможное сопротивление подавить любыми средствами. Группа – двенадцать человек, номера…

Я с напряжением вслушивался. На этот раз мне очень хотелось оказаться в составе этой группы – понятно зачем. Но меня вновь обошли вниманием. Спасибо и на том, что сообщили место, где ребята окопались. Интересно, долго ли еще продолжится распределение заданий?

Последние две задачи меня уже не интересовали. В последнюю группу, которой поручено было самое, похоже, трудное и неожиданное – обеспечить беспрепятственное ограбление банка «ТДП-Кредит», – попал мой сосед по парте. Услыхав свой номер, он удовлетворенно ухмыльнулся и не удержался от выражения радости:

– Там десять процентов будут наши – представляешь, сколько это? Мне как раз не хватало до нового прыгуна…

– Повезло тебе, – откликнулся я, стараясь как можно натуральнее изобразить зависть.

– Да уж… Не то что тут киснуть до самого отбоя.

Тут прозвучала наконец команда, означавшая, что сбор закончен, свободные от заданий медленно потянулись к выходу. Я постарался выбраться из зала в числе первых. И успел занять место в первом же лифте, отправлявшемся на крышу.

Поднимаясь, я больше всего опасался того, что у Вирги не хватило терпения и она исчезла; сейчас она была мне очень нужна, никто другой не смог да и не захотел бы мне помочь.

На скамейке ее и в самом деле не оказалось. Я приуныл было, но ненадолго, взглядом обнаружив ее у балюстрады, огораживавшей крышу. Бросился к ней, лавируя между взлетающими агриками с полицейскими эмблемами и членами групп на борту. И в глазах ее увидел радость. «Лишние сложности», – промелькнула мысль. «Наоборот», – возразила ей другая. Ладно, увидим…

– Малыш, – проговорил я, одновременно сделав руками движение, словно собираясь обнять ее и только усилием воли удержав себя от этого. – Как хорошо, что ты не ушла…

И даже сердце екнуло у меня – с такой радостной готовностью подалась она вперед, навстречу несостоявшемуся объятию. Господи, да она и в самом деле… Ох, нехорошо получается.

Но дело – важнее. Ради его успеха ты должен быть готовым при случае пожертвовать и собственной жизнью, не то что…

Жизнью – да. А честью?

Но сейчас – не до этических каприччо.

– Малыш, можешь ты сейчас оказать мне услугу? Помочь. В очень важном для меня деле.

Не согласие и не отказ увидел я на ее лице, но удивление. Наверное, я – да нет, конечно, не я, а прежний жилец в этой шкуре, рыцарь дубинки, – никогда раньше не обращался к ней с такой просьбой. Или скорее не в содержании просьбы была необычность, а в форме, в интонации. Не сообразил вовремя. Тут нужно было иначе, куда более уместным оказалось бы повелительное: «Ты это… Быстро… Вот что сделай!» Привокзальная дама наверняка привычна именно к такой манере. Придется перевести на ее язык.

Не понадобилось, однако: удивление оказалось мгновенным, а сменившая его улыбка не то что радостной, скорее – торжествующей, словно бы Вирга только что обрела нечто, чего давно уже добивалась, на что надеялась, но до сей поры не получала. И ответ ее прозвучал соответственно:

– Гер, ты же знаешь – я для тебя все, что угодно…

И ни с того ни с сего я вдруг уже во второй раз за последние часы подумал – нет, даже не подумал, ощутил: весна, как бы там ни было, а тут весна…

– Молодец, Малыш. Тогда слушай: сейчас, немедленно, как можно скорее, любым способом лети в «Голубой берег» – знаешь? (Она кивнула.) Там номера… В них пятеро мужиков. Передашь любому из них…

Еще пару секунд я смотрел ей вслед, и на душе у меня было странно.

Но вовремя спохватился и собрался. Я уже представлял себе, что такое подвахта: бездельничать не дадут, обязательно к чему-нибудь приспособят, подчиненный всегда должен быть озадачен – в этом альфа и омега воспитания личного состава любой службы. Сейчас начальство как раз решает: кого куда засунуть; в таком хозяйстве занятие всегда найдется. И вот пока еще не началась раздача подарков, следует исчезнуть: мне здесь больше делать нечего, не мой профиль. Главное удалось неожиданно установить: экипаж прибыл, и вскоре – через полчаса, по моей прикидке, – к ним нагрянут представители власти. Что там за уголовник обнаружился, которого здесь разыскивают? Что-то там ребята сделали не так. Наверное, иначе нельзя было. Ладно, сейчас моя задача – отправиться туда, куда должна их привести посланная мной женщина. Иными словами – к тому вокзалу, где ожидало меня мое родное тело и где витали, наверное, в изрядной растерянности тонкие тела блюстителя местных порядков. Произведем обратную замену, но сразу же погрузим его в сон на час-другой. Потом у него возникнет немало проблем. Но об этом пусть его голова и болит, у меня своих забот будет по горло.

И я сказал своему единственному знакомому – тому, с кем сидел рядом на докладах:

– Спущусь на пять минут – забыл про одно дело.

– Смотри, знаешь ведь – вдруг понадобишься.

– Да я мигом. Одна нога здесь, другая – там.

Так оно и должно быть. А потом – и первая нога тоже там. И – с приветом.

Глава 5

1

Итак, нелегально прибывшие в мир Альмезот пятеро, заняв два смежных номера, стали приводить себя в порядок и готовиться к отдыху. У них для этого имелось шесть часов, поскольку в капитанском послании было оговорено: если первый контакт почему-либо не удается, то второй должен состояться через шесть часов – но тогда уже ожидать не час, а вдвое меньше. Успели вымыться, с удовольствием поели бы, но было нечего, а пытаться раздобыть что-нибудь, не зная порядков, даже и того, как тут что оплачивается, – не рискнули. И решили: сперва отдохнуть, а потом они, конечно, встретят капитана, и уж он растолкует, что и как делать.

И только-только разошлись по постелям, как в дверь стали стучать – сильно, настойчиво. Выразительно. В ту дверь, за которой был двухместный номер, занятый Рыцарем и Питеком.

Они переглянулись и решили было оставить стук без внимания. Но он повторился – и еще сильнее. Такой грохот мог привлечь внимание соседей или персонала, и Питек сказал:

– Вот кому-то приспичило! Рыцарь, будь на «товьсь!».

Подошел бесшумно к двери. Вслушался. Поднял один палец, что означало: по ту сторону ее – один человек. Слух у Питека был таким, что стук сердца он улавливал и за десяток метров – особенно если человек перед этим совершал какие-то усилия. Распахнул дверь.

За нею оказалась женщина. Не то чтобы уж очень, но в общем ничего. А Питек всегда испытывал слабость к женщинам. Даже в гостиницах. Даже к незнакомым. Платить, правда, было нечем, но эту проблему он как-нибудь уладил бы. Другое дело – что на второй койке расположился Рыцарь, а Уве-Йорген в этом отношении был не мужиком, а каким-то чистоплюем и ничего подобного не допустил бы. Просить же его побыть в соседнем номере сейчас у Питека и язык не повернулся бы. Поэтому он сказал сожалеюще:

– В другой раз, красавица. Жаль, конечно, но… И в номер рядом тоже не обращайся.

Женщина же, пока он говорил, смотрела на него таким взглядом, словно сравнивала то, что видела, с каким-то образцом, хранящимся в ее памяти. И едва он умолк, спросила:

– Ты Питек – так ли? – говорила она на линкосе бегло, но с сильным акцентом. Понять ее было можно, однако приходилось напрягаться.

– Ну, так, – ответил Питек, несколько опешив.

– Один-девять-два-девять.

И секунды не потребовалось, чтобы оценить сказанное. После чего Питек повернулся к своему соседу. Но Рыцарь и сам услышал – и оказался уже на ногах, командуя:

– Впусти. Закрой дверь. И поднимай всех. По тревоге!

И нежданной гостье:

– Доведешь до места. Так?

Она, однако, ответила неожиданным:

– Сколько заплатишь?

Впрочем, это Рыцаря не испугало, хотя и слегка удивило. Они уже не были на абсолютной мели: вместе с гардеробом позаимствовали у побежденных и кошельки в соответствии с древней дилеммой: кошелек или жизнь. Правда, представления о здешних ценах у них еще только начинали складываться. И были они не очень-то благоприятными. На Ассарте все стоило куда дешевле.

– Сколько возьмешь?

– По дикону с головы, всего, значит, пять.

Рыцарь готов был кивнуть, но вмешался Питек: интуиция подсказала ему, что если сейчас не поторговаться, это покажется подозрительным.

– Да ты в своем уме? Три за всех, и дело с концом.

Женщина усмехнулась:

– Тогда ищи сам. Может, к утру и отыщешь.

И добавила еще:

– Если бы не Гер вас ждал, вы бы и десяткой не отделались. Ну, решайте. А то мне здесь делать нечего, зря время теряю.

Упомянутый ею Гер был фигурой неизвестной, но цифровая команда могла исходить только от Ульдемира. Он ждал, и выбирать не приходилось.

– А ты точно доведешь? Не то смотри – мы люди крутые!

– Ох, испугал. Так срядились?

– Ладно, бери свои пять. Веди.

– Так бы и сразу – уже на полдороге были бы…

2

Может быть, конечно, Вирге и не следовало брать деньги с людей, зачем-то понадобившихся Геру? Ну а почему работать на них даром? Такое не принято. На свете все измеряется деньгами и все делается ради них, это волшебная материя, которую можно превратить во все, что угодно, а с другой стороны – и все, что угодно, можно превратить в деньги – правда, уже по другому прейскуранту.

С этим убеждением Вирга, как ей казалось, появилась на свет, с ним прожила свои тридцать с лишним альмезотских лет (что, в общем, почти соответствует земным) и ни разу в нем вроде бы не разочаровывалась. Правда, за последние годы все чаще возникали у нее какие-то, ну, не сказать, что сомнения, но ощущение того, что на самом деле это не совсем так, а может быть, и совсем не так. Что на свете может быть и даже, наверное, есть что-то не менее, а даже более важное, чем деньги, чем диконы и даже галлары, что-то такое, что не выражается в цифрах и потому не вмещается в рамки бухгалтерии. Такие вот непонятные ощущения стали возникать. Однако Вирга об этих странных чувствах никому, конечно, не говорила, и когда они в очередной раз начинали шевелиться в душе, старалась побыстрее их прогнать, забыть, вернуться к нормальным и жизненно важным мыслям, а если получится – побыстрее найти еще одного постояльца и взять с него хоть на чуточку, да больше обычного; это помогало. Вот и сегодня вдруг, ни с того ни с сего возникли вдруг там, у вокзала, подобные сомнения – и она сейчас торопилась избавиться от них.

Единственным человеком, с которого она денег не взяла бы – да и не брала на самом деле, – был Гер, но это – особая статья. Гер был ее крышей, охранял и берег, не мешал заниматься своим делом, а главное – и он с нее денег не брал. Не значит, конечно, что она ему не платила; платила с самого начала, с того дня, когда, оставшись в одиночестве после того, как родители сгинули неизвестно куда, она, совсем зеленая, семнадцати годков, вынуждена была сама себя обеспечивать. Выбор был небольшой, и, скорее всего, оказалась бы Вирга на улице, если бы не единственное оставшееся после родителей наследство: дом. Пусть и не Бог весть какой, пусть и не близко от кишаретского центра, – но был он, в общем, современным домиком с удобствами, даже с садиком, пусть и в носовой платок размером, четыре жилых комнаты. Она быстро сообразила, что ей и одной комнаты за глаза хватит, а то и вообще можно на кухне жить, там места хватало, а жилье сдавать: в Кишарете всегда толклось полно народу со всего мира, и хотя гостиниц было немало, но если за постой просить хотя бы чуть поменьше, клиентов найдется достаточно. Этим она и начала заниматься, но едва заселила третью комнату, как явился к ней гость, на какого она не рассчитывала: добрый молодец, понятным языком объяснивший, что дом – вещь такая: сейчас есть, а через час глядишь – и одни головешки остались, ку-ку. А чтобы дом стоял и дело процветало, хватит ей сорока процентов выручки, остальное же отдай, не греши. Она, умненькая, не стала ни возмущаться, ни даже торговаться, только кивала головой в знак согласия. Из того, что успела получить, тут же пришлось шестьдесят процентов отдать. Визитер ушел, похвалив за разумный подход к делу. Она же, после простеньких расчетов, поняла, что сорок процентов ее не вывезут: дом, конечно, приносит деньги, но их и вкладывать в него нужно постоянно, тем более что постояльцы, зная, что не у себя живут, и вели себя соответственно – после каждого из них приходится что-то приводить в порядок. А кроме того, и питаться как-то нужно, и время от времени обновлять гардероб, потому что ведь когда ищешь клиента, то сама являешься как бы живой вывеской своей фирмы и выглядеть должна соответственно. Если ты в обносках, к тебе и пойдут такие же, а у таких нередко случаются сбои с оплатой, иные пытаются улизнуть, так ничего и не заплатив, а это говорило о том, что, с одной стороны, крыша, конечно, нужна, но с другой, сорок процентов – это все равно что даром работать на дядю. Нужна была другая крыша – и Вирга довольно быстро поняла, где надо ее искать. И нашла.

Ей в этом, конечно, повезло, потому что полицейский по имени Гер, только недавно переведенный в патрульную службу из вневедомственной охраны, жил тут неподалеку в однокомнатной квартирке. Так что им приходилось пересекаться в окрестностях. Она начала при встрече ему улыбаться; он, понятно, это заметил, ему это польстило, потом она однажды остановила его, обратившись с каким-то пустяковым вопросом, касающимся его службы. Разговорились; она пригласила его заходить, он воспользовался приглашением, и за чашкой душистого травника она как бы невзначай пожаловалась ему на свои обстоятельства. Гер нахмурился, развивать тему не стал, пообещал только выяснить, кто и что. Но уже через два дня, снова придя в гости (с коробочкой пирожных), сказал, что проблема решается: ее «крышники» не от серьезных домов и кланов, а так, шантрапа, самодеятельность, так что справиться с ними особого труда не составит. И действительно, в очередной день – а тот парень приходил раз в неделю, по понедельникам, – визит не состоялся, да и вообще никогда больше Вирга о них ничего не слыхала. Она испытывала огромную благодарность и понимала, что это тоже не даром и за это придется платить – надеялась только, что меньше. Этот вопрос она без обиняков задала при первой же встрече после того понедельника: спросила – сколько. Он помолчал, глядя то ей в глаза, то отводя взгляд куда-то в сторону, потом сказал: «Я человек серьезный (это она уже поняла) и понимаю: с тебя если брать сколько полагается – сгоришь, у тебя ведь ни корней, ни связей, а если брать мало – мне как бы будет обидно, да и если узнают – перестанут уважать. Я ведь не только тебя крышую. Есть другой вариант. У меня сейчас никого нет. Ты девушка приглядная и умная. Значит, так: деньгами я с тебя ничего брать не буду. А буду, как говорится, натурой. Если, конечно, согласишься». И взглядом задал вопрос: да или нет?

Она уже с первых его слов поняла, о чем пойдет речь, и заранее этот вопрос решила. Такой вариант еще раньше возникал в ее собственных мыслях. И не только по причинам денежным. Она уже убедилась, что таким, как она, одиночкам в жизни приходится трудно. Постояльцы, как правило, были мужиками в активном возрасте, и все их прикасания, похлопывания и раздевающие взгляды заставляли все время жить в напряжении: проституткой становиться она не собиралась. Опыта в обращении с козлами у нее практически не было, не успел сложиться, в семье порядки были строгие; и тут она, сама того не желая, не умея защититься, уступила один раз одному, другой – другому, никакой радости от этого не испытав, напротив, лишаясь уважения к себе самой, без которого жить нельзя. И мысль о Гере как ее мужчине – нет, не муже, такого поворота она пока даже в мыслях не допускала, но близкого человека, к чьей помощи и защите можно прибегнуть, – мысль эта успела у Вирги утвердиться. Опять-таки не о любви речь шла, она уж точно этого чувства не испытывала, да и он, пожалуй, тоже, но какое-то влечение было, физически он был мужик ладный, характер вроде бы терпимый, хоть и мрачноватый – ну, у него служба такая, специфическая (это слово она не без труда обнаружила в своей памяти), – чего же лучше? Поэтому сейчас она даже не попросила минуты на размышление, но ответила сразу:

– Да. Но с условиями.

Он поднял брови и даже, кажется, слегка усмехнулся, что ему, вообще-то, не было свойственно.

– Жениться на мне ты не собираешься…

– Рано заговорила об этом, – перебил он ее. – Я про это так понимаю, что для такого дела нужна хорошая база. А у меня пока ее нет. Да жизнь покажет.

– Я и не жду этого и просить не собираюсь. Жизнь покажет, ты прав. У каждого свой дом, свое хозяйство, пусть так и остается. А условие у меня одно, вот какое: я у тебя – единственная баба, и больше никого в твоей постели не будет. Можешь удержать себя в таких рамках? Не так, как мои постояльцы: иной каждый вечер новую приводит. Меня от этого тошнит. Можешь?

Похоже, Геру такая ее твердость в этом вопросе понравилась – потому, может быть, что означала: в его отсутствие и сама она искать других утех не станет.

– Могу, – ответил он уверенно. – Скажу прямо: когда начал к тебе сюда ходить, на других даже не смотрю. Не волнуют.

Вирга при всей своей неопытности знала – успела наслушаться, – что такие заверения мужики хотя и делают искренне, но хватает этого ненадолго – такова их сволочная мужская природа. Однако, как говорится, все мы помрем – но до смерти еще дожить надо…

– Чего же ждем? – Она поднялась из-за стола. – Иди ко мне…

Вот так это началось и сколько уже времени продолжалось благополучно. Он свое слово держал, и она тоже. Он ей давал безопасность, она же, кроме близости, тоже порой помогала ему – хотя бы окна помыть или отчистить холодильник от месячных потеков и наростов; мужчины на это чаще всего просто не обращают внимания, не желают понимать, что от этого, во-первых, все болезни, а во-вторых – просто некрасиво… Два раза в среднем в неделю лежали в постели – всегда у нее; похоже было, что в представлении Гера его жилище и секс были понятиями несовместимыми, словно бы не в квартирке обитал он, а в келье, в недалекой отсюда обители. Такой календарь обоих, видимо, устраивал; ее, во всяком случае. Разговор о женитьбе-замужестве с того самого вечера больше не возобновлялся. Потому, наверное, что обе договорившиеся стороны превыше всего ценили самостоятельность и независимость, хотя в глубине души Вирга понимала, что ее-то независимость была материей условной, иллюзорной, без опоры на Гера от самостоятельности вмиг бы ничего не осталось: мир вокруг не становился мягче, наоборот – свирепел не по дням, а по часам. Недаром у Вирги порой возникала даже и вовсе странная мысль: и куда этот мир катится, все убыстряя движение? Не к добру, нет, никак не к добру. Куда же? Задав этот вопрос, женщина сразу же себя обрывала: не ее ума были такие дела. Катится, и все мы с ним, вот прикатимся – тогда и увидим. Сегодня живем более или менее нормально вроде бы – ну вот и слава Богу. Или кому там…

Но человек не всегда властен над собой. И Вирга ничего не могла поделать со странными ощущениями, какие возникали у нее в те самые мгновения, когда следовало бы, кажется, быть полностью довольной всем. Ощущения нашептывали, что отношения женщины и мужчины вовсе не обязательно исчерпываются таким вот союзом, что есть какая-то другая близость, куда более тесная и – тут она затруднялась найти слово – близкая (хотя вроде бы куда еще ближе!), даже не близость, а взаимное проникновение, когда ты вся – в нем, а он – в тебе, и вы оба на самом деле – один человек, и для человека этого деньги и вообще благополучие – вовсе не самое главное в этой жизни. Вирга гнала эти ощущения прочь, слишком уж они казались нелепыми. Но какая-то пустота оставалась, словно существовало в душе женщины местечко, так ничем и никем не занятое. Похоже это было на картинку другого, прекрасного мира, где ты никогда не бывала и не побываешь, но знаешь, что он существует. Такие вот необъяснимые странности.

А вот сегодня – почудилось ей – что-то стало меняться. Хотя спроси ее кто-нибудь, что именно, Вирга слов для ответа не нашла бы.

Впрочем, быть может, поразмыслив, сказала бы, что Гер сегодня был каким-то, ну, не таким, как обычно. А ведь она вроде бы уже знала его досконально, изучила волей-неволей до мелочей, и каждое его слово в привычной обстановке, и всякое движение были ей заранее известны; это и делало такую жизнь возможной и нетрудной: потому что худшее, что можно себе представить, – это каждый раз заново открывать человека, близкого тебе, никогда не знать, что он скажет или сделает в давно знакомой ситуации, как откликнется на то и на это… Для такой жизни необходима подлинная любовь, такая, которая через все перешагнет, даже через себя. А такой любви между ними не было сначала, не возникло и потом. А вот сегодня… Еще там, на вокзале, почудилось ей. Нет, что-то не так нынче с ним.

Может быть, первым, что она заметила, были его глаза. Хотя не совсем так, глаза-то остались прежними, небольшими, серыми, глубоко сидящими под короткими, но густыми бровями. Не глаза, а то, что бывает видно в них: душа, что ли? А может, ум? Понимание чего-то? Какая-то необычная глубина? Что-то такое, что из них исходит – или же не исходит. Вот сегодня оно вдруг стало исходить, а до сих пор никогда такого не случалось. Но не одни лишь глаза. В чем-то неуловимо изменились и движения его, и ощущение, какое она испытывала при его прикосновениях: еще вчера это было просто ощущение прикосновения – и ничего больше. Кожа ощутила, а что же прикоснулось – его ли рука, или, скажем, дверью слегка задело, или зацепила низко свесившаяся ветка дерева – разницы не было. А на этот раз хотя прикосновений таких было немного, но каждое из них стало как удар током – не очень сильным, но ощутимо встряхивавшим, заставлявшим как бы иначе увидеть все, что было вокруг, весь мир. Непонятно это было и немного страшно, как страшна всякая неожиданная новизна. Страшно, но и чем-то привлекательно до того, что она сама готова была снова и снова тянуться к нему, чтобы еще раз ощутить подобное; и куда девалась вдруг ее привычная сдержанность во всем?

А вслед за этим возникло вдруг и еще одно новое чувство. Вот какое: если до сих пор всякий раз, когда в голову ей приходила мысль о неизбежном, раньше или позже, но неизбежном расставании с ним, единственным чувством оказывалась боязнь незащищенности и сознание необходимости нового поиска широкой спины, за которой можно чувствовать себя спокойно, то сегодня там, на крыше полицейского участка, она ощутила вдруг нечто совершенно иное: не спину потерять оказалось страшно, но вот именно его, сегодняшнего, с новым взглядом, прикосновениями, с откуда-то явившимися вдруг интонациями голоса, каких раньше не слышалось. И как-то не думалось уже о безопасности, но лишь о том – не лишиться его, человека, а вовсе не благосклонной к ней силы, какою он воспринимался до сих пор. Мало того, совершенно для нее необычным явилось вдруг – впервые в жизни – возникшее откуда-то из глубины желание отдаться ему вот сейчас, тут, на крыше, у всех на глазах и испытать что-то такое, никогда еще не переживавшееся; да ведь всего лишь позапрошлой ночью у них была обычная близость, табельная, так сказать, никаких непривычных ощущений, как и всегда, не вызвавшая, недаром Вирга давно уже пришла к выводу, что фригидность – ее удел, ничего не поделаешь, не всем дано познать мгновения эйфории, как не всем – быть сильными и не всем – богатыми. Она, как и всякая – или почти всякая – женщина, подыгрывала, понятно, изображая томление и приступ наслаждения, – на деле же внутренне облегченно вздыхала, когда процесс заканчивался. А вот сейчас…

Отсюда, наверное, возникло совершенно неожиданное и для нее самой, непроизвольно вырвавшееся: «Ты же знаешь – я для тебя все, что угодно, сделаю!» И подлинная готовность действительно сделать все, чего он потребует. Это при том, что и он никогда доселе ее в свои дела, какие угодно, не вовлекал, и сама она никогда не выражала такого желания, потому что у нее и своих забот хватало, да и чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. И Вирга испытала какую-то совершенно непонятную радость, кинувшись очертя голову выполнять то, что он ей поручил. Добралась до «Голубого берега», нашла тех людей и точно передала. А также согласилась и довести их до нужного места, хотя об этом Гер не просил, но она почувствовала, что если она это сделает – ему будет приятно, и согласилась.

Ну а то, что она за это потребовала заплатить, – это совершенно естественно было: эту услугу она оказывала в первую очередь пятерым незнакомым, а не Геру. А всякая услуга должна быть оплачена, и чем щедрее – тем лучше, на этом стоит мир, стоял и будет стоять.

Но раз уж ты взяла деньги, то и выполнить принятое на себя обязана наилучшим образом, на этом строятся все деловые взаимоотношения. Вирга так и поступила. Перед уходом из гостиницы спросила, как им лучше: побыстрее оказаться на месте – или поскрытнее. Человек, с которым она договаривалась, слегка усмехнувшись, ответил: «Хорошо бы и так, и этак, но все же безопасность важнее».

Она кивнула и повела их не по людным улицам, а по обходному, далеко не всем известному маршруту (какие существуют всегда и везде): дворами, переулками, задами, где и темнее, и грязнее, и дольше. Зато праздный люд сюда не заходит, и даже силы порядка проникают только по какому-то конкретному заданию, если произошло что-то серьезное. А те, кто пользуется этими маршрутами постоянно, люди крайне нелюбопытные и на тех, кто вдруг попался на пути, таращиться не станут. И им ответят точно так же: разойдутся, словно бы не заметив друг друга, потому что первое правило тут – не совать носа в чужие дела; а кто этого не понимает, тот не жилец. Все это – такие же непременные компоненты любой технологической цивилизации, как и войны, коррупция и духовный регресс. За все приходится платить – не в этой жизни, так в другой. Но там – по иным, более высоким ставкам.

3

Вирга свою работу выполнила: всех пятерых в целости и сохранности, без всяких происшествий довела до условленного места, а именно – до автовокзала. Теперь они стояли под навесом, оглядываясь, и в этом не было ничего удивительного: пятеро оказались тут впервые в жизни и сейчас осуществляли, так сказать, привязку к местности. Но куда удивительнее было то, что и сама их проводница стояла и осматривалась с некоторым недоумением, словно бы ожидала увидеть тут нечто совершенно другое. Хотя это было ее, можно сказать, рабочее место, здесь она искала постояльцев, когда освобождалась у нее одна из комнат, и вряд ли могло тут быть что-то такое, что вызвало бы у нее подобную оторопь. И вот тем не менее.

На самом же деле и для нее нашлось чему удивиться.

Нет, не тому, что Гер оказался здесь, она помнила, что он сказал ей на крыше: «Я их там встречу, остальное – уже моя работа». А то, как он повел себя, когда они приблизились. Можно было ожидать, что он и сам подойдет и, самое малое, вступит в какое-то общение с людьми, приведенными сюда по его просьбе, приказу, распоряжению – все равно. И, завидев ее, скажет хотя бы спасибо за то, что она все так быстро и хорошо сделала.

На деле же он с их приближением сперва как бы заметался из стороны в сторону. Как если бы собирался скрыться. Как будто этих людей он вовсе не ждал. И вдруг почувствовал себя перед ними слабым. Что для него, насколько она знала Гера, было не характерно.

Она торопливо подошла к нему, стремясь понять – в чем же дело? Он же, увидев и опознав ее (света тут сейчас было мало, ночами движение почти прекращается, одна-две машины за всю ночь, да и то транзитных, так что большой свет включают только на краткое время их стоянки: режим экономии, свет стоит денег), посмотрел – и взгляд его выражал растерянность – и тихо, только для нее, пробормотал:

– Ты зачем сейчас здесь? А хотя – все равно… Что-то такое со мной – ничего не понимаю. Почему – ночь? Я же днем должен был смениться… Где я был? Все сроки прошли для доклада, да? Как объясню?..

Она смотрела на него, пока он говорил, – и все внутри ее рушилось и холодело. Потому что сейчас Гер снова оказался прежним – с невыразительным взглядом, монотонной речью и полным отсутствием того ощущения, какое совсем недавно пережила она на крыше.

– Гер, что с тобой? Мы же совсем недавно…

– Что? Не знаю, не знаю… А эти? Что за люди?

Действительно: что за люди? Они ведь спешили сюда, даже неплохие деньги за это отдали, чтобы встретиться с ним! А сейчас кучкой стоят в стороне, осматриваются и к Геру вовсе не желают приблизиться. Может быть, она им мешает? Так пусть скажут…

Она кивнула им, подзывая. Но они, наоборот, отступили на пару шагов подальше. Нет, они не искали встречи с Гером. Что же тут, в конце концов…

– А эти? – голос его был сдавлен, словно кто-то держал его за горло. – Почему они тут?

– Я привела. Ты же просил…

– Я? Ты спятила. Ты же видишь, как они одеты, – это храмовые бойцы. Что они – по мою душу? За что?

– Но ты же сам…

– Тсс…

Слабый звук послышался невдалеке: кто-то приближался, насвистывая. Кто-то? Да нет, просто патрульный, один из многих сослуживцев Гера, тот, чья очередь сейчас была патрулировать тут. И его приближение послужило как бы сигналом к началу всеобщего движения, на первый взгляд хаотического.

Гер, увидев коллегу, сказал Вирге скороговоркой:

– Бегу, а ты только не говори ему, что я тут был. При нем они за мной не погонятся…

– У тебя сейчас подвахта, не забыл? – успела она проговорить вслед ему. Но он уже растаял в темноте. Такой, как всегда, совершенно прежний Гер, только непривычно растерянный.

Пришла в движение и группа пятерых. Все они как по команде повернулись лицами к вентиляционной будке. И одновременно откуда-то, чуть ли не из этой самой будки, появился еще один человек – шестой. Вот к нему они и бросились, обступили, послышались радостные возгласы…

Патрульный поравнялся с ними – сохраняя, впрочем, дистанцию, показывающую, что вмешиваться он ни во что не собирается, поскольку все тихо и спокойно, никто ничего не нарушает. Все так же насвистывая, проследовал дальше – к дальнему углу вокзала. Там постоит, повернется и снова пройдет мимо. Ничего такого, все нормально.

Что сейчас остается ей? Тихо, спокойно уйти, не так ли?

Как интересно! А деньги? Пока ей заплатили только половину, остальные, как и договаривались, прибыв на место. Ну, прибыли. Так что…

Она решительными шагами приблизилась к ним. Ничего не боясь: полицейский поблизости, они поэтому ничего себе не позволят.

– Ну, господа, рассчитаемся. Вы мне должны еще…

И смолкла. Словно горло перехватило.

Потому что на нее смотрели сейчас другие глаза – но тем взглядом. Совсем другой человек. Но…

А он заговорил; и это был другой голос – но та же музыка.

– Малыш…

О Господи! Бред? Или что? Но ведь он действительно сказал: «Малыш»…

А он и не только сказал. Но и взял за руку.

Непонятно. Неестественно. Как угодно «не». Но это – он. И дрожь по телу от его прикосновения.

– Ты??? – Только на это и хватает сил.

– Малыш, не удивляйся, все нормально, я потом объясню. Спасибо, что привела их, – молодец, что пришла сама. Да они все заплатят, не волнуйся. А сейчас дело обстоит так: сколько комнат у тебя свободно? Ты ведь искала постояльцев?

– Три… – ответила она машинально.

– Вот мы их и займем. Снимем. Идет?

– Вас шестеро – будет слишком тесно… И, кстати, я беру не за комнату, а с каждого… Потому что свет, вода, прочее…

«Господи, – ужаснулась она, – сама не знаю, что болтаю…»

– Это нас не пугает. Заплатим, сколько скажешь. Согласна?

– Но почему… Вы же из ХП? Другой полиции, храмовой? Значит…

Тут все шестеро негромко засмеялись, а Гер – нет, он не Гер, конечно, но другого имени его она не знала, – сказал:

– Да нет, мы не из ХП. Мы сами по себе. Не бойся: мы хорошие люди.

Но это она и сама ощутила. Вздохнула – и с удивлением почувствовала, что не только они улыбаются, но и она сама – радостно, открыто, рот до ушей. Да она сто лет так не улыбалась! А может, и двести…

– Согласна, – сказала она. И на всякий случай мысленно успокоила себя: да, в конце концов, ничего странного, ей сегодня надо было сдать три комнаты – вот она их и сдала, и выгодно…

Но на деле хотя и не знала еще, но всею собой чувствовала: что-то произошло, непонятное, необъяснимое, но, кажется, хорошее. Очень. А может быть, даже – счастливое? Она всегда избегала этого слова – не только вслух произносить, но и мысленно, про себя. А тут оно вдруг выскочило само, своевольно. Словно бы заявляя: «Не надо меня бояться, слышишь – не надо меня бояться!»

Глава 6

1

Так шестерым гостям мира Альмезот удалось – вроде бы удалось наконец – исчезнуть с городских улиц и, следовательно, более или менее обеспечить себе безопасность, получить время для разработки хоть какого-то плана действий на ближайшие часы и дни.

Однако у них, людей достаточно опытных, никаких особых иллюзий на этот счет не было. Прибыли они сюда в обход всех законов и правил, никого этим не обрадовав, но многих наверняка озаботив. Конечно, можно было только догадываться о нравах и обычаях, силе и возможностях здешних служб безопасности и порядка. Однако даже и то немногое, что они успели увидеть и почувствовать, говорило о том, что этими вещами тут занимаются всерьез, и даже, скорее всего, защитные сети раскинуты не в один слой, а в несколько, и ведает ими не один какой-то центр, а никак не менее двух, а то и больше; центры эти могли относиться друг к другу доброжелательно или враждебно, однако при возникновении некоей третьей силы, равно угрожающей и тем и другим, они, вероятно, объединяли усилия. Так что безопасность нелегально прибывших могла оказаться весьма кратковременной и исчислялась не более чем несколькими днями.

На самом же деле дела шестерых были намного хуже, чем сами они предполагали. И никакими днями они располагать не могли; несколько часов – вот что им оставалось в лучшем случае.

А происходило это потому, что экипаж оставил за собой не один след, а целых два. Была тропа Ульдемира и тропа пятерых, и была точка, в которой они пересекались. Если бы все это происходило в совершенной пустоте, следы, безусловно, удалось бы замести. Но, к сожалению, везде были свидетели: с пятерыми вступали в контакт шестеро пострадавших оперативников полиции Храма (пусть формально и незаконной, зато реально – одной из основных действовавших в этом мире сил), и им нужно было лишь несколько часов, чтобы прийти в себя, достаточно связно доложить о происшествии, даже не пытаясь как-то оправдать свое поражение, затем не только составить более или менее соответствующие действительности словесные портреты, но и представить дознавателям две голограммы, которые успел сделать один из шестерых – тот, что пытался спастись бегством. Затем осмотр места происшествия позволил почти сразу же обнаружить ту одежду, от которой пятеро избавились, кое-как присыпав ее мусором. Это было уже большой удачей, и тряпки немедленно отправили в аналитический центр для всестороннего изучения. Другие материалы были мгновенно размножены и теперь имелись в распоряжении каждой опергруппы полиции Храма. Мало того, руководство этой службы проинформировало о случившемся и командование Державной полиции и поделилось с ним всей информацией. Хотя, конечно, не из любезности. Поскольку для всех политико-экономических конкурентов, поделивших между собою этот мир, было одинаково важным – никоим образом не допускать сюда посторонних, способных исподтишка создать тут еще одну силу, новую. А поскольку всякое вторжение, открытое или подспудное, начинается с разведки, то ясно было, что все, что могло хоть как-то походить на скрытые действия чужих, а потому враждебных сил, требовало совместных действий и Державы, и Храма, и третьей силы – она именовала себя Теневой, но вернее было бы обозначить ее как преступную (хотя уже мало кто в этом мире мог провести четкую грань между законным и преступным – настолько в реальной жизни все перемешалось). Храмовая полиция сделала главное: поставила всех остальных в известность о случившемся, снабдила данными о чужаках и подключила свои громадные оперативные ресурсы к общему делу.

Но и Державной полиции было чем поделиться. Поскольку она располагала показаниями полицейского по имени Гер, хотя и не очень вразумительными, но представлявшими собой интересный материал для серьезного анализа, а недостатка в аналитиках ни ДП, ни остальные две силы не испытывали. А кроме того, был принят во внимание еще и доклад другого полицейского, того, что патрулировал автовокзал после Гера и смог более или менее связно доложить и о шестерых, что были замечены им у вокзала, но в то время не вызвали подозрений, и даже о женщине, которая вроде бы с ними не общалась, но, несомненно, находилась по соседству и, следовательно, что-то видела, да, наверное, и слышала, и могла, таким образом, оказаться достаточно ценным свидетелем. Заметь этот патрульный, что в указанное время там находился еще и коллега Гер, личность женщины была бы установлена в секунды, и сейчас группа захвата находилась бы уже на подступах к ее жилью. Однако Геру, как известно, удалось тогда ускользнуть незамеченным, и потому поиски свидетельницы направились неверным курсом. Поскольку оперативникам было ясно, что в такое время суток в таком месте, как вокзал, могла обретаться лишь проститутка, они бросили силы, чтобы перешерстить их всех и выявить искомую; и вот именно это и дало экипажу (и Вирге тоже) те немногие часы, которыми они еще могли располагать по собственному усмотрению.

Немногие – потому что основные действия сотрудничающих служб были направлены вовсе не на установление свидетелей, это было лишь побочной ветвью большого поиска. Главным же являлся быстрый анализ того, что носило тут название Мгновенный срез, чем и занялись аналитические службы сразу же, как только скрупулезное изучение брошенного нарушителями тряпья позволило со стопроцентной вероятностью установить, что: а) предметы одежды были изготовлены ни в коем случае не на Альмезоте, б) большая их часть произведена в мире, называемом Ассарт, с которым у Альмезота никаких связей – ни экономических, ни политических, ни тем более военных – никогда и не существовало, что сразу же заставило заподозрить, что Ассарт в данном случае играл тут роль какой-то, может быть, пересадочной площадки, поскольку сам он никак не мог быть силой, предпринимающей против Альмезота серьезную операцию. И наконец: в) ряд второстепенных предметов одежды вообще не укладывался ни в какую логически приемлемую схему, поскольку изготовлены эти принадлежности (главным образом нательное белье) мало того что неизвестно где, но – самое интересное – и черт знает когда: полный анализ стал вдруг давать какие-то идиотские результаты – по его данным, вещи эти были продуцированы десятки, сотни, а то и тысячи, кое-что даже десятки, если только не сотни тысяч лет назад (если перевести полученные результаты с бытийного календаря Вселенной на человеческие мерки). Нелепо. Однако все проверки приборов в один голос уверяли, что системы в порядке и совершенно не врут; пришлось просто вывести еретические данные за скобки: искать людей тысячелетнего возраста нормальный оперативник не станет, этим пусть занимаются другие инстанции.

Мгновенный срез – такое название носит система, вот уже более десяти лет как укорененная в Кишарете и сейчас постепенно реализующаяся на всем пространстве мира Альмезот. Заключается она в том, что каждый житель столицы обладает имплантированным в его тело микродатчиком (а любой легально въехавший наделяется таким же приборчиком, для чего разработан был специальный медальончик, легкий и приятный на вид); это устройство постоянно излучает, во-первых, индивидуальный код данного лица, и во-вторых, помогает определить место его нахождения в текущее мгновение. Просто и полезно. Но это лишь половина системы, вторая же заключается в том, что в аналитическом центре в каждый миг можно фиксировать и любого человека, находящегося в пределах города, но датчиком не обладающего, иными словами – нелегала. И если на вторую картину наложить первую – сразу станет ясно, есть ли в городе чужие, сколько их и где именно они располагаются или куда и с какой скоростью движутся. На данных этой системы, которой ведает Державная полиция, и строился основной расчет всех оперативных служб, с ней они сейчас и работали.

И система не подвела. С ее помощью в пределах города был обнаружен человек, нужным датчиком не обладающий, а следовательно, не имеющий и персонального кода. Иными словами – чужой.

Только один, правда, а нужно было обнаружить шестерых. Ошибка? Но такая, на первый взгляд, неувязка оперативников если и смутила, то лишь на секунду-другую.

Продолжая работать, они установили место, где этот чужак находился, и с удовлетворением отметили, что он пребывал в неподвижности, никуда не двигался, и таким образом захват его представлялся достаточно простой задачей.

Далее, в той же точке города находилось еще шесть человек. С их сигналами возникла на какое-то время определенная сложность. А именно: от каждого из них сигнал поступал, но не совсем тот, который ожидался. Потому что сигналы эти были не общегражданскими, имплантированными, но специальными. Поясним: спецдатчиками, в принципе, такими же, как и общегражданские, но с другим содержанием и конфигурацией сигналов, были снабжены работники всех оперативных служб для удобства контроля и руководства ими. Спецдатчик был таким же носимым, как и у гостей, но особенность его заключалась в том, что, работая, он заглушал сигнал имплантированного устройства, которое, конечно же, было у каждого опера на своем месте, они ведь тоже люди. И вот от этих пятерых поступали именно спецсигналы, что заставляло думать, что выявленный нелегал был уже взят и нейтрализован не менее чем пятью работниками служб. Но никаких докладов об этом до сих пор не было принято.

Однако это смутило аналитиков и оперативников разве что на секунду-другую. После чего прозвучала совершенно естественная тут команда:

– Опознать!

Дело было пустяковым: просто ввести поступающие сигналы в компьютерную систему – вот и все.

Результата пришлось ожидать считаные мгновения. Одно за другим пять имен возникли на соответствующем мониторе, а также досье на каждого.

– Да это же наши! – тут же воскликнул представитель оперслужбы Храма. – Ну те самые, кто их упустил…

– Что же они там делают? – недоуменно вопросил старший аналитик, еще не врубившийся.

– Да нету их там, они у нас сидят, дают объяснения служебной комиссии, – пояснил опер. – Их ведь догола раздели – значит, и чипы забрали служебные, вот и сигналят… Да вот, глядите!

Вслед за ним все перевели взгляды на другой дисплей, на котором удерживали сигнал единственного нелегала.

– Видите? Усекли?

Видеть и усечь следовало то, что чужака на мониторе больше не было. Вместо него появился еще один ТП-оперативник. И все стало окончательно ясным.

– Ну да, – сказал опер, – наших ведь было шесть – значит, шесть чипов. Просто шестой они еще не передали этому.

– Грамотные, – констатировал кто-то из аналитиков.

– А вот увидим, какие они грамотные, – ответил ему старший объединенной опергруппы. – Всем на выход! Поехали брать.

– Путь не близкий, – отметил, глядя на план города, старший аналитик. – Возьмете агрики?

– Да нет. Нужно ребят человек двадцать, значит, десять агриков – суета в воздухе. Да и тех шестерых надо на чем-то увозить.

– Семерых, – поправил другой. – Бабу тоже.

– Семерых, верно. Ну, на выход бегом – марш!

Только что тут были оперы – и вот ни одного не осталось.

2

Тем, в чье физическое тело никогда не подселялся никто другой и кому, разумеется, самому тоже не приходилось гостить в чужой плоти (речь идет, естественно, о тонких телах), вряд ли доступно понять и оценить состояние, в котором все последние минуты находился уже знакомый нам патрульный полицейский Гер.

Между тем он чувствовал себя очень скверно. Не физически, нет. Его тело за минувшие часы не понесло никакого ущерба и даже самое пристрастное врачебное обследование позволило бы сделать лишь один категорический вывод: совершенно здоров, годен для несения любой службы. С физикой все было в порядке. А вот с прочими составляющими его личности дело обстояло иначе. Они находились, можно сказать, в некотором раздрае или, выражаясь пристойнее, в состоянии глубокого противоречия друг с другом. И это заставляло достойного служителя закона вместо того, чтобы, расслабившись, пользоваться возможностями, какими располагает человек в свободные от службы часы, – вместо того, чтобы переодеться в домашнее, легко, но вкусно поужинать, отдохнуть перед экраном, отыскав среди множества каналов что-нибудь посмешнее или же какую-нибудь сентиментально-любовную историю (обязательно со счастливым концом и, конечно, с некоторым количеством хорошо поставленных и откровенно снятых эротических сцен, таких, чтобы и у самого зашевелилось… в мыслях, гм), – вместо этой привычной и приятной программы Гер в раздражении расхаживал по своей квартирке так усердно, словно получил задание патрулировать ее. При этом на лице его, помимо воли и желания, сменяли друг друга самые причудливые гримасы. Хорошо, что в это время его не видел никто не только из начальства, но даже и коллег: их доброе мнение о нем как о парне простом, но надежном во всех отношениях, могло бы сильно пошатнуться.

Причины же такого состояния заключались вот в чем.

Но тут придется сделать некое отступление – именно для тех, с кем никогда в жизни ничего подобного не приключалось.

Как всем известно, человек – индивидуум, личность – помимо физического тела, которым чаще всего и ограничивается наше представление о нас самих, включает и еще (самое малое) шесть тел, называемых тонкими, потому что они невещественны в нашем бытовом понимании. Они есть у каждого, и у всех они отличаются. Скажем, у любого нормального человека есть две руки с пятью пальцами; однако сравним руку тяжелоатлета с рукой аскета – получится, как говорится, две большие разницы. То же самое с тонкими телами.

Так вот, тонкие тела патрульного Гера, в полном соответствии с его образом жизни и мировоззрением, находились пусть и не в зачаточном состоянии, но уж во всяком случае были весьма хилыми. У капитана же Ульдемира, благодаря долгим и серьезным заботам Фермы, тонкие тела пребывали в хорошей форме, энергетика их была самое малое на порядок выше полицейской, а может быть, и не на один только порядок. И вот за то непродолжительное время, какое они пребывали в физике Гера, они успели, вероятно, оставить в ее структуре свой отпечаток, неким образом преобразовать ее (потому что где бы мы ни оказывались, мы оставляем свой след везде, даже если никак этого не желаем). А такие воздействия – пусть даже на уровне низших тонких тел, эфирного и астрального и тем более ментального, ведающего нашим мышлением, – не проходят даром, и в результате плотное – физическое – тело начинает вдруг испытывать новые ощущения и чувствовать новые желания и даже стремления. То, что мы это свое тело называем самым низшим и грубым, вовсе не значит, что оно такое уж примитивное и презренное: тут ведь всегда надо учитывать шкалу, по которой происходят измерения, помнить, что сравнивается и с чем. Так, например, велосипед примитивнее автомобиля и тем более – самолета, однако же над его постоянным совершенствованием работали, работают и еще будут работать вовсе не самые худшие умы, потому что в жизни общества у этой машинки есть и всегда, наверное, будет свое место и назначение.

Одним словом, изменения, внесенные телами Ульдемира в органику Гера, стали вдруг вносить в простое и ясное доселе мироощущение полицейского какие-то странные (для него) чувства и желания. И как ни старался он возвратить все на круги своя, ничего хорошего из этого не получалось, напротив – в нем стали возникать вдруг такие ритмы, что, казалось, если немедленно не навести в себе должный порядок, то он просто разорвется на части. Как если бы в него заложили заряд с таймером и установленное время стремительно истекало.

Конкретно же дело заключалось в том, что Гер, после беседы с оперативниками исправно отдежурив подвахту до конца, узнал обо всем, что касалось странных чужаков. А поскольку глупым он никак не был, то быстро сообразил, что, с одной стороны, и человек у автовокзала, и те пятеро, что оказались там потом, являлись людьми чуждыми, вредными и враждебными, а с другой – что Вирга имела к ним какое-то отношение и вовсе не случайно исчезла (как он услышал) вместе с ними. Выводы из этого возникли сами собой: что то место, где эти люди были обнаружены Системой, было домом Вирги, а женщина, присутствовавшая там же, – не кто иная, как она. А из этих выводов следовали новые, так сказать, выводы второго порядка. И вот с ними-то и возникли неурядицы.

Возникли потому, что первым и естественным намерением было немедленно доложить свои умозаключения наверх и предложить свое участие в операции захвата чужаков. Оно могло бы значительно облегчить процесс хотя бы потому, что на его стук, на его голос Вирга отворила бы дверь без тени сомнения, а остальное даже и для малых детей не оказалось бы слишком сложным. Вот таким было первое желание, и ноги уже – еще там, в участке, – понесли было Гера к лифту, который вмиг доставил бы служаку на нужный этаж. Однако…

Лифт пришел и ушел своей дорогой, а Гер так и остался стоять на площадке как бы в глубоком раздумье.

Потому что оказалось, что существует и второе намерение, совершенно противоположное первому, необъяснимое и тем не менее с каждой секундой становящееся все более ясным. А именно: идти к Вирге, конечно, нужно, но вовсе не в сопровождении группы захвата, а в одиночку, следовательно, к начальству ни в коем случае не являться и ни о чем ему не докладывать. Придя же туда, сказать: «Не знаю, кто вы, откуда и зачем, но чувствую, что пришли вы не со злом, и потому предупреждаю: сюда уже приближается опергруппа с целью захватить вас, поэтому не теряйте ни секунды времени, бегите, а Виргу я уж как-нибудь отмажу; если вам наплевать на вашу судьбу, то хоть ее пожалейте, докажите этим, что вы и в самом деле пришли с добром. А бежать вам ближе и надежнее всего в обитель Моимеда, которая обладает правом убежища и где принимают всех ищущих безопасности и не выдают их – во всяком случае, уже много лет не выдавали, поскольку вину бегущего – если она есть – устанавливают сами и сами же определяют наказание и осуществляют ее на основании устава обители, никогда и никакой властью не оспаривавшегося, поскольку дарован он свыше». Вот что надо сказать им и даже (как бы дико это ни звучало) объяснить, как быстрее и скрытнее всего туда добраться. Вот так.

Согласитесь, что для честного служителя порядка уже сами мысли такие просто невообразимы и явно свидетельствуют о том, что он – ну, мягко выражаясь, нездоров. Потому что будь он в здравом уме – непременно поразмыслил бы о возможных (и весьма вероятных) последствиях, из которых самым легким было бы полное и позорное увольнение из полиции с лишением всех привилегий и запретом впредь пребывать на державной службе. То есть его выбросили бы на улицу – и там он бы и остался до конца своих дней. Но почему «бы», к чему тут условное наклонение? Неизбежно именно так все и произойдет, потому что до сих пор не бывало таких случаев, чтобы даже мелкий проступок полицейского остался нераскрытым и ненаказанным. А тем более – столь крупный, что крупнее и не бывает. А как только он лишится своего статуса, все те, кто сегодня приветствуют его почтительной улыбкой и беспрекословно отстегивают от доходов установленный процент, – все они хорошо, если только узнавать перестанут, а скорее – завидев, будут на него пальцами показывать, строить рожи, высовывать языки, а кому-нибудь, кто чувствует себя незаслуженно обиженным (таких хватает), захочется, чего доброго, и нож в ход пустить. Но это – в лучшем случае. А если накажут по всей строгости и навесят? И сочтут недостойным тянуть в спецзаведении для проштрафившихся своих, а загонят в общую? Страшно, страшно даже подумать об этом.

Но он все же думал. Не на лифтовой площадке уже, но в городской повозке направляясь домой, поскольку по его скромному положению ему дежурный агрик полагался только при несении службы, а из дома и обратно приходилось добираться на общих основаниях. Бесплатно, правда. И на том спасибо.

А думал потому, что рядышком с теми мыслями, о которых тут уже сказано, тек и другой мысленный ручеек, и в нем воды было побольше, и была она потеплее, что ли. И несла она вот что:

«Все верно, конечно, только не пугай себя раньше времени. Знаешь ведь прекрасно: кто попадает под такие вот разборки? Да молодняк, никто другой. Старые кадры выживают даже и там, где вроде бы невозможно. Почему? А по той простой причине, что сопляки начинают слишком уж грешить, стремясь побыстрее подвести под себя надежный фундамент благополучия. И сколько ни внушай им, что все хорошие дела делаются спокойно, разумно, постепенно, что на все есть свои законы, хоть они на бумаге и не записаны, и каждый серьезный человек эти законы знает, – молодые всегда умнее всех. Вот они и горят. И страдают. А я как-никак второй десяток лет в ДП дохаживаю, живу разумно, знаю, что можно, а чего никак нельзя, даже если очень хочется. И начальству это известно, а оно таких уважает, потому что мы никогда никакой боли – ни головной, ни тем паче зубной – им не причиняем. И они тоже чтят законы, которые и на них самих распространяются и где четко обозначено, что почем. То есть на каждое нарушение закона есть, с одной стороны, санкция – это по-письменному. С другой же – существует и расценка, сколько стоит полная отмазка в каждом таком случае. Не по-письменному, но по жизни; и это всегда надежнее. И ты, друг, знаешь, во что тебе обойдется прегрешение, на какое ты вроде бы хочешь решиться, а также и то знаешь, что такая заначка у тебя есть. Конечно, похудеет она ох как заметно, и это не то что неприятно – просто отвратительно, но если тебе вдруг раз в жизни пришла в голову такая блажь – ну что же, за свои деньги можно позволить себе почувствовать себя каким-то другим, не таким, как всю жизнь до этого. Зато Виргу я этим уже насмерть к себе привяжу на все времена. А то ведь последнее время стало казаться… Ну что поделать, моложе я не становлюсь… Постояльцы эти ее – народ разный, и бывают среди них и такие, кто всерьез ее может охмурить, баба-то ведь завидная, верно? А мне без нее как-то не по себе будет, привык уже, что она есть, привязался, может, и не следовало до этого доводить, но поздно жалеть, все само собой сделалось, и, как говорится, после драки стрелять незачем…»

В таких вот мыслях патрульный Гер не пропустил нужной остановки, вовремя вышел и не пошел даже, а побежал, и не к тому дому, где сам квартировал, а к домику Вирги. Так спешил, может быть, потому, что боялся передумать. Но этого, наверное, он и сам не знал, а уж мы – тем более.

Весь этот квартал был уже обложен силами местной полиции, получившей соответствующие распоряжения. Гер был, конечно, замечен, но останавливать его не стали: свой брат полицейский, тоже, наверное, выполняет какое-то распоряжение. Да если бы и остановили, хватило бы и того, что он здесь живет. Так что до намеченной цели он добрался беспрепятственно.

А вот другому человеку, лицу, скажем прямо, совершенно благонамеренному и ни в чем не виноватому, не повезло. Он тоже двигался в том же направлении, и целью его был тот же дом Вирги, в котором он вот уже четыре дня как снимал комнату, поскольку в столицу приехал из далекого края. К его беде, он имел к полиции лишь страдательное отношение, как и большинство из нас, и потому был задержан и (поскольку все полиции во всех мирах исповедуют одно и то же правило: лучше пересолить, чем недосолить) отправлен в местный подучасток – до выяснения. Тем более что от него исходил определенный запах, что для столичного гостя из глубокой провинции, согласимся, совершенно естественно. Там он и провел ночь, молчаливо негодуя, однако наутро, хотя и не сразу, справедливость восторжествовала и он был отпущен с миром, почти ничего не лишившись – так, каких-то мелочей недосчитался, но это было делом как бы само собой разумеющимся; к тому же что-то ведь ему и оставили. Так что особо волноваться за его судьбу, право же, не стоит.

Гер же, как уже сказано, никаких препятствий не встретил. Подошел и постучал.

3

Оказавшись в сети улочек и переулков, обставленных одно – и двухэтажными домиками скорее сельского, чем городского облика, можно было в ней заблудиться, но спрятаться от погони вряд ли удалось бы: кто же это среди ночи пустит к себе незнакомую ораву? Да никто, вот полицию вызовет любой – просто ради самосохранения. Но оказавшиеся на окраине люди ничего подобного сделать и не пытались, наоборот, умерили шаг по команде старика, а он вел их, похоже, уверенно, зная – куда и зачем. И собачья грызня, как ни старались полицейские, еще была в самом разгаре, когда девятеро остановились перед первым и единственным в этом квартале большим, длинным и многоэтажным зданием. Остановились опять-таки по команде старика и, тяжело переводя дыхание, вытирая пот, выслушали его слова:

– Сейчас войдем. Тихо, спокойно, стараясь не шуметь: здесь всякий народ обитает, и нам с ними общаться нет надобности. Внутри будет темно, так что держитесь друг за друга. Поднимемся на седьмой этаж, там есть то, что нам нужно.

– Разве это обитель? – спросила одна из женщин. – Мне казалось…

– А что нам тут нужно? – одновременно задал вопрос мужчина.

– Нет, Морна. Это не обитель, я предупреждал, – ответил старик. – Но отсюда мы в нее попадем без особых трудностей. Когда придет время. Что нам нужно, Сидон? Хороший, мощный компьютер, ничего другого. И он тут есть. Готовы? Тогда – вперед и вверх!

– Ближе к Господу, – не без иронии заметил Сидон.

– Именно так.

И они двинулись вверх по узкой и достаточно крутой лестнице, каждый положил руку на плечо идущего перед ним. Больше никто не произнес ни слова, тишину нарушало только приглушенное шарканье подошв да дыхание, все еще не вернувшееся к норме. Но эти звуки, если кто-нибудь их и слышал, по-видимому, не несли в себе опасности.

В собачьей битве потери понесли обе стороны, но победа, можно считать, осталась за бродячей армией, потому что в конце концов полицейские собаки вместе с их проводниками и всей группой покинули спорную территорию. На самом деле, конечно, полиция ни на что не претендовала – она выполняла свою задачу и в итоге выполнила: пробилась-таки на окраину. Пусть и несколько потрепанные, псы не потеряли след и успешно довели группу до корпуса, в котором укрылись девятеро.

4

Стук Гера в дверь был услышан не сразу, потому что внутри дома, в самой просторной из сдающихся комнат, шел в это время очень оживленный разговор. Начался он сразу же после того, как Ульдемир, убедившись в том, что в ближайшие минуты их безопасности никто не угрожает, попросил всех не двигаться и не разговаривать и, к великому своему облегчению, передал наконец всем членам экипажа те новые свойства, которыми их планировала наделить Ферма на время уже начавшейся операции. Это заняло менее трех минут и еще две понадобились пятерым, чтобы прийти в себя и справиться с новыми ощущениями. Вирге, конечно, ничего из этих способностей не предназначалось, однако как знать, может быть, каким-то краешком и ее задело. Ульдемир был все-таки достаточно неопытным в таких делах человеком.

А потом и начался разговор. Скорее даже спор. А еще точнее – чуть ли не допрос. И очень пристрастный, потому что допрашивающих было целых шестеро, отвечать же на все и за все приходилось одной-единственной женщине, совершенно не готовой к тому же к подобному повороту событий.

Да, недаром, видимо, говорится: всякое доброе деяние наказуемо. Добавим: и чем оно добрее, тем более суровым грозит стать воздаяние. Похоже, что в нашем случае именно так оно и получилось.

– В плохом мире ты живешь, женщина, – проговорил Гибкая Рука, едва успев оглядеться в комнате. – Нет, тут хорошо. В городе плохо. Много людей, мало связи между ними. Каждый за себя, никто – за всех. Не видно племени. Просто толпа. Такие долго не живут. Поверь. Такие люди слабы. Как можно? Что за порядки? Пришельцев надо встречать добром. А тут? Мы не успели выйти – нас сразу же хотели куда-то тащить.

В ответ на что Вирга смогла лишь пожать плечами и ответить:

– Это и есть порядок, что же другое? А каким, по-вашему, он должен быть? Всякая неясность требует выяснения. Как же можно что-то выяснить, если не задержать вас – да не обязательно вас лично, а кого угодно, кто неясен.

– Если бы государство – это бы мы еще поняли. С государством обычно не спорят, хотя далеко не всегда соглашаются. Но если это не оно, то что же тогда? Получается, что просто бандиты? И они выступают вместо государственной власти?

– Вовсе нет.

– Не понимаю…

– Да зачем им выступать вместо власти, если они сами и есть – власть?

– Вы что же, хотите сказать, что они заодно с государственной властью?

– Вовсе нет. Они – сами по себе власть.

– Что же у вас тут: двоевластие? И государство власть, и бандиты…

– Они не бандиты, они – сила. Раз сила, значит – власть…

Вирга стала уже испытывать некоторое раздражение: вроде бы вполне взрослые мужики, а не понимают самых простых вещей. Чему их учили там, откуда они явились?

– Значит, все-таки двоевластие.

– С чего вы взяли, что – двое? Вы бы хоть заранее поинтересовались немного, куда попали. Вовсе не две власти.

– Час от часу не легче. Сколько же их?

Женщина чуть призадумалась.

– Сейчас… Значит, Держава – одна власть, Тень – другая, Храм – третья, это – главные, потом Кровь и Дыхание – четыре и пять, это глобальные фирмы такие, добывают и продают; ну и, конечно, кредо, самые большие деньги в мире. Да, все правильно, никого вроде бы не забыла. Шесть властей, вот. Да что вы удивляетесь? Там, откуда вы, разве по-другому? Разве иначе бывает?

– Бывает, наверное, – пробормотал иеромонах Никодим, – да только… мы, как бы сказать, давно уже в такие дела нигде не вникали, а у нас самих власть, понимаешь ли, одна на всех, и другой мы не знаем.

– Интересно. Рассказали бы.

– Расскажем, конечно, Малыш. Только…

Вирга сразу ощутила, как сладкая дрожь пробежала по телу от одного лишь слова «Малыш» – ну, и от голоса, конечно.

– …Только сейчас-то мы не там, а здесь, и сначала надо разобраться в ваших порядках, для этого ведь мы тут и оказались. И хочу просить тебя, чтобы ты нам по возможности помогла. Поможешь? Понимаешь, мы хотим встретиться с людьми, которые, как бы тебе сказать… Ну, для которых в жизни деньги, богатство, власть – не самое главное, у которых есть и другие интересы – ну, например, любить других не за то, что они это как-то оплачивают, и не ради того, чтобы стать известными, а просто – по потребности, как дышать, есть, пить… Мы знаем, что такие люди есть, хотя их и мало; может, ты встречала таких или хотя бы о них слышала? Тут ведь у тебя, наверное, многие бывают, с разных концов мира… Если что-то о них знаешь – скажи!

Тут можно было, конечно, только пожать плечами. Слышать она, конечно, слышала, как и все прочие, – бывали раньше такие, одно слово – больные, так их называли, да они и были такими на самом деле, потому что все здоровые, конечно же, живут для того, чтобы зарабатывать деньги, а сколько – это уж зависит от способностей, но чем больше – тем лучше, на этом основана вся жизнь. Но это было раньше, и вот уже довольно давно о них говорить перестали – то ли их всех вылечили, то ли они повымирали, в общем – перестали быть и смущать других. Наверное, так и надо было сказать ему сразу же, но он все продолжал говорить, и Вирга не стала перебивать его, потому что слышать его голос было приятно, тем более что слова были обращены к ней самой, а не к кому-то другому, а о смысле слов можно было и не задумываться.

– …Люди эти больше думают о смысле жизни, о своем назначении, о том, зачем Бог всех нас создал. Я вот думаю, что они должны, скорее всего, искать убежище в таких местах, как монастыри, например, там ведь служат Богу постоянно. Тут у вас наверняка такие обители есть – может быть, ты хотя бы подскажешь, где искать такие места, как до них добраться? Поможешь, а?

Вирга уже набрала воздуха в грудь, чтобы сказать, скорее всего, то самое, что уже было однажды ею обещано: все, что захочешь… Хотя самой ей очень хотелось сперва самой понять многое, например – как могло это получиться, что этот самый человек сначала был для нее старым дружком Гером, который крыша и… А потом вдруг оказалось, что Гер – сам по себе, хотя и немного не в себе, а этот – тоже отдельный, совершенно другого облика человек (неплохого облика, приятного – непроизвольно подумалось ей), и нет ли в этом чего-то… такого, ну, скажем, незаконного? Хотелось, да. И, дав согласие, она, безусловно, сама стала бы задавать вопросы, если бы тут как раз и не услышала наконец стук в дверь – все более громкий, все более тревожный.

Пятеро сразу подхватились, насторожились, один из них, строгий и сухопарый, сквозь зубы пробормотал:

– Так и есть – не хотят оставить нас в покое…

Вирга слов этих не поняла, поскольку сказаны они были на неведомом языке, но по интонации догадалась, что мужик встревожился, да и все остальные тоже. Но она-то этот стук опознала, Гер всегда стучал, соблюдая определенный ритм, чтобы она не задавала лишних вопросов: кто да зачем. И она сказала, успокаивая:

– Это свой.

И, чувствуя, что такого объяснения им не хватило, разъяснила:

– Да вы его видели, полицейский такой, он мне…

Тут она запнулась на миг. Потому что никогда прежде не случалось ей задумываться над тем – кто же ей Гер. Ну, не брат, не сват – это понятно, родства между ними не было никакого, даже и самого отдаленного, семьи происходили из разных, далеко отстоявших друг от друга краев. Не муж, само собой, этот вопрос был ими давно похоронен по обоюдному молчаливому согласию. Любовник? Как угодно, но не применялось у нее это определение в отношении Гера, потому, может быть, что было оно в ее представлении связано с чем-то таким: влечением, страстью, любовью, нежностью, преданностью… с обоюдным проникновением глубоко друг в друга. У нее же с Гером ничего такого не было. Просто «крыша» – но с крышей не спят. Хотя (вдруг мелькнуло у нее игривое) спать под крышей как раз можно… Получалось в конце концов, что Гер для нее – просто наемный работник по обеспечению безопасности с натуральной, а не денежной оплатой…

Однако не время сейчас было раздумывать над такими материями, и она остановилась почти сразу на таком определении:

– Мой приятель.

Приятель, да, и понимайте как хотите, в меру, как говорится, собственной испорченности.

Но на Ульдемира она, произнося это, посмотреть не решилась, как если бы оказалась в чем-то перед ним виноватой – а ведь не было на ней никакой вины! И побежала отворять, даже не успев подумать – Геру-то как она объяснит присутствие этих шестерых мужиков? То есть скажет, конечно, что новые постояльцы, но вот поверит ли он – другой вопрос.

Отворила. Гер не вошел, а вскочил. Захлопнул дверь за собой, наложил засов, чего обычно не делал. Она и рта не успела раскрыть, как он спросил:

– Где они? Быстро!

Вирга лишь кивнула в сторону большой комнаты. Он вошел, руки держал перед собой, чтобы сразу стало ясно: не вооружен или, во всяком случае, оружием не угрожает. Шестеро стояли вроде бы спокойно, но человек понимающий сразу определил бы, что каждый из них готов к мгновенному броску, к любым, самым неожиданным действиям и противника, и своим собственным. Полицейский быстро, профессионально провел взглядом, как веником, по шести лицам, на одном задержался подольше, но потом безошибочно обратился к Ульдемиру:

– Минут через десять-пятнадцать тут будет группа захвата. За вами. Квартал оцеплен. Исчезайте. Убежище – обитель. Недалеко. Проведу надежно. А ты (в сторону Вирги) остаешься. Спросят – скажешь: хотели снять комнаты. Не договорились о цене. Ушли без малого час назад. Куда – не спрашивала…

Вирга, сама того не желая, взглянула на Ульдемира – он едва заметно кивнул и так же мимолетно улыбнулся. И сказал:

– Очень хорошо. Нам обитель как раз и нужна. Спасибо, что догадались.

– Пошли! – скомандовал полицейский.

А капитан добавил:

– В колонну по одному. Режим пятый. Тронулись.

Глава 7

1

Может показаться немного странным то, что полицейский, чья повседневная служба протекала вовсе не в этом «дремучем» (как такие называли в Кишарете) районе, знал все ходы-выходы в этих краях так досконально, словно именно они и находились в его ведении и по ним он оттаптывал свои повседневные маршруты, в то время как на самом деле он тут появлялся поздно вечером, а рано поутру уже вновь отправлялся в участок на утренний развод. Тем не менее ему была ведома здесь не только любая тропа, тропка, тропинка и тропочка, но и в каждом заборе всякая доска, какую можно легким движением руки отодвинуть или приподнять, освобождая проход, и не один подвал, который на первый взгляд кажется тупиком, но на деле в темном своем уголке таит узенькую, сливающуюся со стеной дверцу, за которой оказывается уже совершенно другой подвал совсем иного дома, что стоит уже в другом переулке. А оттуда можно так же, не поднимаясь на поверхность, очутиться в третьем подземелье, подняться, выйти из черного хода, проскользнуть между мусоросборниками, на четвереньках проползти под высоченной оградой, где у трех-четырех толстых металлических прутьев, из которых она состоит, нижняя часть отогнута, обломана, а то и аккуратно обрезана, где ясно видны следы неоднократной заварки этой дыры, которая тем не менее исправно восстанавливалась уже следующей ночью (видимо, кому-то это было очень нужно), – и наконец оказаться на зеленом острове, где затеряться в кустарнике и вовсе никакого труда не составляет. Объяснить источник такой эрудиции полицейского Гера мы, откровенно говоря, затрудняемся. Может быть, в каком-то своем прошлом он служил в этих местах квартальным надзирателем, но возможны и другие варианты. А впрочем, нам недосуг ковыряться в его прошлом. Куда важнее отметить то, что он действительно вывел шестерых в зеленую зону, все еще сопротивляющуюся (хотя и из последних сил) медленному, но неумолимому натиску градостроительных компаний. Там он велел остановиться, чтобы перевести дыхание и, что важнее, проинструктировать ведомых.

– Тут дальше спокойно, – сказал он, когда шестеро обступили его нетесным кольцом. – Так что мне время вернуться. Там я сейчас нужнее.

Мог бы и не объяснять: о его мотивах никто все равно не стал бы спрашивать, человек сам знает, что и зачем делает. Поэтому вопрос ему задали другой:

– А нам дальше – куда и как?

– Дальше просто. Вот тропа – по ней, никуда не сворачивая. Кто-нибудь встретится – вы его не видите, он – вас. Любопытство не в чести. Тропа выведет к Большому кольцу, это дорога. Движение днем и ночью сильное. Поэтому ее пересечете не по верху: дорога проходит по насыпи, а тропа вас подведет к дренажной трубе, проползти нетрудно по одному. Если случится – такое бывает, хотя и не часто, – что в ней окажется встречный, то запомните: преимущество у того, кто выходит из города, а не идет в него. Но на всякий случай перед тем, как лезть, надо послушать: труба звук проводит хорошо, и если кто-то ее уже занял, вы его услышите, каждый вздох, каждый шорох. Только ничего не надо решать силой, это не проходит, тут народ серьезный и зубастый. Дальше. Вылезли – за трубой тропа продолжится, это уже почти и не город, там начинается лесок погуще. По ней прошли с полмеры и увидели справа от себя такую вроде бы беседку: грибок деревянный, тесовый столик и вокруг – лавочки. Там сели.

Он умолк. Ульдемир, обождав с полминуты, повторил за ним:

– Там сели. И что?

– Сидеть. И ждать. Дальше никуда не тыкаться. К вам подойдут – чуть раньше или чуть позже. Подойдет монах. Один. Но не дай вам святой Моимед что-нибудь такое выкинуть: он-то будет один, но столько народу будет смотреть на вас сквозь прицелы, что…

– Ясно. Будем сидеть смирно.

– Только так. Дальше он спросит: «Чего ждете, люди?» Ответ должен быть: «Мечтаем поклониться мощам блаженного Панкарута». Он спросит: «Достойны ли есте?» Скажете: «Многими признано». Этого должно хватить, как я понимаю. Если хватит, то он скажет: «Тяготы ваши да останутся здесь». И вы на стол выложите все оружие, вплоть до зубочисток. Обмануть не старайтесь: опасно для жизни.

– Значит, этого должно хватить. Ну а если он спросит еще что-нибудь? Какими должны быть ответы?

– А я не знаю, о чем еще он может спросить. Придется вам тогда сочинять на месте. Хотя вы, похоже, народ тертый, а? Хотя вряд ли он станет там учинять расспросы. Потом, может быть, уже в стенах… А там, вернее всего, он еще помедлит немного, для солидности, и пригласит: «Ступайте за мной». Пойдете. Он вас введет в обитель. На ходу по сторонам глазами не больно зыркайте. Вот и все.

Но для шестерых это вовсе еще не было всем. Оставались еще вопросы:

– Ну а там – кем мы окажемся? И что они с нами станут делать? Под арестом очутимся, что ли? Или как?

– Сам я там не бывал, – ответил Гер откровенно. – И дальше знаю только то, что дошло от других. Будете вы там просто ищущими убежища, защиты от предубеждений шести властей. Выдавать вас в любом случае не станут: о таком ни разу не было слыхано. А уж какой статус вам дать и как с вами поступить – приорат решит после знакомства с вами. Говорят, колют они там основательно и профессионально, так что лучше вам не пытаться лепить горбатого к стенке…

«Забавно, – думал Ульдемир, слушая наставления рыцаря дубинки, – как в нем все мешается: то туповатый полицейский, то блатной со стажем, то вдруг возникает лексика чуть ли не университетская… Странно, а ведь пока я в нем был, ничего особенного не ощутил, изнутри он был вроде бы в одном измерении, плоский, как блин; выходит, и ментал его, и казуал куда глубже, чем показалось? Интересный мужичок, стоит подумать – если время дадут для таких вот размышлений…»

– Все делайте, как я сказал, – и будет порядок.

Такими словами полицейский Гер завершил свою лекцию. Не попрощавшись, повернулся – и растаял в ночных тенях, словно его и не было.

И шестеро столь же бесшумно двинулись дальше по тропе, исполняя предписанное.

2

Восемь человек оказались в конце концов в небольшом помещении – там сразу стало тесно, потому что и так свободного места было совсем немного, почти всю площадь занимали приборные пульты и весьма не слабый компьютер – не из тех, что называются персональными. Шумно дышали: взбираться пришлось достаточно высоко. Огляделись. Сидон сказал удивленно:

– Господи, да ведь это… Это же мой кабинет! – и тут же поправился: – Должен был быть – если бы…

Он имел в виду: «Если бы завод был достроен и пущен…»

– Совершенно верно, – согласился старик, приведший их сюда.

– Тише! – остановила их Морна. – Слышите? Они уже внизу.

Все прислушались.

– Здесь они нас и возьмут, – сказал Сидон. – Отсюда некуда уйти. Тупик. Вы с ними сговорились? – Он смотрел на старика в упор очень неласковым взглядом.

– Сейчас уйдем, – ответил старик спокойно. – Вот в эту дверцу, не видите? Это хорошо. Они тоже заметят не сразу. За нею – осторожно, там крутая лестница. Она приведет в музей. Без вопросов и колебаний – если хотите выжить.

– Ну что же, командуйте, – после секундной паузы проговорила Морна.

Группа не решилась сразу вступить в здание и запросила подкрепления. Через час с минутами она его получила и принялась обследовать дом, светя себе сильными фонарями и держа оружие на изготовку. Нельзя сказать, что эти их действия не дали результата; народу в разных углах как бы необитаемого строения обнаружилось не так уж мало, корпус несостоявшегося завода был самым, может быть, обширным бомжатником во всем Кишарете. Но среди этого пестрого населения так и не нашлось ни одного человека из тех восьми, которых следовало взять. Ни человека, ни даже следа. То есть сначала следы были, а потом вдруг кончились, и все тут, и даже лучшие собаки, оказались бессильны. В конце концов они привели группу в ту часть здания, которую арендовал у владельцев Кишаретский университет; понадобилась достаточно обширная площадь для фондов естественно-исторического музея, которому в старом, векового возраста, помещении уже давно было тесно. Тут было, конечно, на что посмотреть, начиная от родных альмезотских динозавров и кончая последними образцами флоры и фауны других миров. И хотя все это не было, конечно, живым, собак эти чучела и макеты сильно раздражали. Четвероногие служители закона, нарушая принятый порядок, некоторые экспонаты даже облаивали без команды – то ящера какого-нибудь, особо грозного с виду, то человеческую фигуру, их тут было с десяток или полтора – очень реальных, словно бы совсем живых, выглядящих почти современно и помещенных в музей, наверное, за какие-то заслуги или подвиги, хотя и не обязательно, в музеях злодеев бывает не меньше, чем людей просветленных. Словом, собаки подняли шум совершенно излишний, так что пришлось, убедившись предварительно, что на деле то были лишь макеты или, проще, чучела (всех, конечно, щупать не стали, проверили троих с краю), эти залы покинуть побыстрее и, возвращаясь в свое расположение, думать о том, как доложить о неудаче начальству так, чтобы было и правдоподобно, и не стыдно. Потому что если просто так и сообщить – были, мол, и неизвестным образом испарились, – все станут ржать и показывать пальцами, и прощай репутация, а уж премиальные – это совершенно точно. То есть предмет для размышлений был самым серьезным. На всякий случай – для очистки совести – троих оставили в засаде и убыли, поеживаясь при мысли о предстоящем докладе если не самому омниарху, то уж приору обители во всяком случае. Потому что слыл он мужчиной весьма суровым.

Воистину мир полон чудес или, выражаясь научнее, необъяснимых явлений. Хотя иные продолжают считать, что того, что не поддается объяснению, вовсе и не существует. Их дело.

3

Легко сказать: «Не зыркайте по сторонам». Приходилось напрягаться, чтобы глаза не разбегались, – столько оказалось на пути всего неожиданного и оттого крайне любопытного. Однако же никак нельзя было показаться людьми случайными, до сих пор это удавалось, надо было и дальше держать такую же марку.

А ведь полчаса назад уже совсем решили было, что ничего не получилось, что-то сделали не так и сейчас встречающий скажет им: «Ну-ка проваливайте, откуда пришли, и не медлите, не то мы вас пришпорим!» Именно такое слово почему-то представилось Ульдемиру: «Пришпорим». Слишком уж долго встречающий медлил после того ответа, что был заранее подсказан полицейским, и слишком ярко блеснули его глаза из-под низко надвинутого капюшона, под которым четко различался в ночном свете только крутой, гладко выбритый подбородок. Наконец монах, найдя, видимо, нужные ему слова, спросил, и при этом тон его был уже другим:

– Кто же наставил вас, люди, на поклонение и где? Ибо не под нашим солнцем загорали, не так ли?

Тут капитан подумал: вот и все, капут и медный таз, сейчас скомандует «Налево кру-гом!», а то и просто откроют огонь, даже без команды.

Ох, Фермер с Мастером, высокие покровители, кривой хрен бы вам в глотки! Даже такой простой ситуации не смогли предусмотреть…

А может, все-таки… Потому что одновременно с такой непочтительной мыслью что-то словно неслышно щелкнуло в голове и слова слетели с его губ сами собой:

– Где, ты спросил? Везде. Имена же наставников не произносятся всуе.

Услыхав сие, монах мгновение оставался неподвижным, потом молвил:

– Добро пожаловать в нашу и вашу обитель!

И глубоко, в пояс, поклонился, произнося эти слова.

Так они и оказались здесь, а предметов для серьезных размышлений еще прибавилось. Вот и шагали, сдерживая любопытство.

На первый взгляд обитель была как обитель, сиречь – монастырь. Личный состав, то есть братия, – мужики разного возраста, внешне проблем со здоровьем не имеющие, форма одежды, как и подразумевалось, – черные рясы без знаков различия, на груди, на металлических, где белого, а где и желтого металла цепочках символ, у всех один и тот же: кораблик. Если разобраться, конечно, не просто кораблик, а ладья – полумесяц, на ней мачта – крест. Единство противоположностей, гм… Хотя – была ли противоположность? В основе ее и не было вовсе. А впрочем – это не наши проблемы…

Примерно так успели подумать самое малое трое из шести, но с разными эмоциями. Иеромонах Никодим – возмущенно-осуждающе, Рыцарь – с солдатской грустью: немерено крови пролито, чтобы утверждать одно и ниспровергать другое, хотя если подумать, то и тогда могли бы понять, что всякая война неизбежно кончается миром. Который, правда, есть всего лишь новый предвоенный период. Капитан же воспринял это спокойно, поскольку к таким поворотам был внутренне давно готов. Остальные трое увиденному никакого значения не придали, поскольку сами росли вовсе в иных верованиях, но, оказавшись в экипаже, давно уже поняли: всякая вещь в мире называется столькими словами, сколько существует разных языков, но от этого не перестает быть самой собою. И только это и важно знать.

Так что вовсе не эти наперсные, наддверные или из дерева, камня, металла изваянные кораблики так их заинтересовали.

И даже не украшавшие стены коридоров и других помещений обители изображения. Ульдемир сперва не понял было, что это такое, не догадался. Но когда шестеро оказались в помещении явно храмового назначения и ведший их брат, остановив, сказал, что сейчас отслужат для них входной молебен, таков неукоснительный порядок, капитан сообразил наконец, что стена перед ними, вся сверху донизу увешанная странными изображениями, есть не что иное, как иконостас, а изображения суть образа – но только выполненные в абстрактной манере. Он и это перенес спокойно, но рядом с ним стоявший Никодим даже задрожал от возмущения, зашлепал губами, что-то едва слышно бормоча, только и удалось уловить, что «бесовские… надругательства… князь тьмы…» и еще что-то в этом духе. Капитан понадеялся только, что никто из местной братии Пахаря не услышал, а и услышав – не понял; зря, однако, надеялся, похоже, со слухом здесь у всех было в порядке. И ведший их брат, полуобернувшись, рек с некоторой даже укоризною:

– Ересь есть – всерьез полагать, что Господь и Силы Его имеют облик человеческий: это годилось только для примитивной веры. Подлинный лик их нам неведом, а вот наши духовные силы, ими вызываемые, нашими же средствами и выразимы. Так что сие не святых изображения суть, но наших чувств к ним, кои мы и стремимся вызывать и поддерживать.

– А это – тоже чувства наши?

Вопрос этот задал Уве-Йорген, подбородком указав на статую в алтаре – человеческую вроде бы фигуру, но о шести руках.

– Аватар Шистос, – ответил брат, – ниспосланный для наущения нашего и кармического очищения, в коем спасемся. Однако же преклоним колени, отец декан начинает службу…

Преклонили. Ульдемир забеспокоился было по поводу того, что обряды здешние им, понятно, знакомы не были и будет у них выходить ляп за ляпом, а честной братии это, скорее всего, не понравится и истолковано будет никак не в пользу спасающихся. Но вскоре понял, что волноваться не следует: похоже, что и коренные жители этого мира не очень-то сильны были в этих материях, так что удивить здесь невежеством никого не удастся. Все тот же брат взял на себя роль как бы дирижера и тихо, но явственно командовал, когда нужно было, и тут же подавал пример по принципу «Делай, как я»:

– Крестное знамение… с любого плеча… Как бы омовение лица… Ладони сложили перед грудью… Развели ладони, как бы чашею… Земной поклон, лбом в пол, да крепче… Снова – крестное…

Продолжалась служба недолго, минут пятнадцать. После чего брат-проводник молвил:

– Теперь милости прошу в баньку на помытие, потом в трапезную…

И, повернувшись к Ульдемиру, особо:

– Тебя же его высокопреподобие наш приор приглашает после баньки позавтракать с ним.

Ага. Вот это, похоже, будет настоящим началом. Серьезным.

4

Банька, вопреки архаичному названию, оказалась предприятием весьма современным, ассартские помывочные (а больше сравнивать людям экипажа сейчас и не с чем было) отставали поколения на два, если не больше. Тут и сухой пар, и мокрый существовали где-то на задворках, зато ванны были всякого размера, души на любой, даже самый изощренный вкус – не только водяные, сверху, снизу, с боков, круто секущие и ласково гладящие, так что всякие греховные мысли начинали лезть в голову, но и ионные, и еще неизвестно какие – когда ничего вроде бы не происходило, но поля неизвестного наименования то расслабляли до полного усыпления, то вдруг вызывали такой прилив энергии, что возникало желание хотя бы учинить немедленно хорошую драку или что-нибудь в этом роде. Так что у моющихся сперва возникало чувство крайнего удивления, но быстро начинало сменяться все растущим ощущением полного довольства и примирения с жизнью. Нет, не худо жила здешняя братия, что же удивительного, что народу тут было более чем достаточно даже и для серьезных операций. Во всяком случае, именно так определил капитан, и Рыцарь с ним согласился, потому, может быть, что самым свежим в их памяти как раз и были схватки и сечи.

Когда же, перепробовав, кажется, все до последнего, что могла предложить здешняя банька, попрыгав в заключение в бассейн с десятиметровой вышки, люди почувствовали, что ощущение голода дошло уже до предела, и направились одеваться, пошла новая волна удивлений. Начиная хотя бы с того, что та одежда, в которой они сюда явились, была из обращения изъята, а взамен им предложили такие же рясы, или сутаны, если угодно, в каких тут щеголяли поголовно все. Отнеслись к этому по-разному: иеромонах, например, – с явным удовольствием, для него такие одеяния были смолоду привычны; Уве-Йорген, наоборот, фыркал и ворчал, сохранив – тоже с юношеских солдатских лет – несколько пренебрежительное отношение к духовному сословию. Ульдемир на это ворчание напомнил лишь насчет чужих монастырей и своих уставов; этого оказалось достаточно, и все обрядились без малейшего прекословия. А затем пришлось разделиться: пятерых пригласили, как было сказано, в трапезную, капитана все тот же брат-проводник повел к самому его высокопреподобию, приору, а по-другому – отцу игумену, попросту настоятелю сей нетривиальной обители.

И вот тут пришла пора удивляться по-настоящему. И даже не тому, что сама архитектура, планировка обители как-то не соответствовала устоявшемуся представлению о житии отказавшихся от мира с его соблазнами, житейски бедных, зато богатых духом людей. В конце концов, те полотна и скульптуры, какими были украшены стены, ниши и отдельные залы (комнатами, а тем паче кельями назвать их не поворачивался язык) и какие даже у человека, со здешним искусством незнакомого, невольно вызывали ощущение высокого мастерства, наверняка представляли, конечно, немалую ценность в денежном исчислении, но куда в большей степени являлись ценностью духовной и поэтому самой идее обители никак не противоречили. Однако по пути к настоятельским апартаментам пришлось миновать и помещения совершенно иного характера – судя, во всяком случае, по тем, куда удалось хотя бы мельком, проходя мимо, заглянуть одним глазком: рядом с обширной библиотекой оказывалась вовсю работающая химическая лаборатория (судя по оборудованию) по соседству с прямо-таки музейной палатой, где экспонировались образцы оружия – от стрел, копий и пращей до современного индивидуального стрелкового. Ульдемир то и дело сбивался с шага, невольно приостанавливался, глядел, вытягивая шею до предела, так что потом она еще долго и обиженно напоминала о непозволительном пренебрежении ее интересами; брат-проводник деликатно похлопывал его по плечу или по спине, напоминая таким способом о том, что отцов ждать не заставляют, тем более высокопреосвященных, и что дисциплина и распорядок в любой обители вещь не менее, а куда более серьезная, чем даже в армии, так что последующие несколько шагов приходилось почти пробегать, наверстывая упущенные секунды. Но тут опять возникало нечто – то проходили мимо уходящей вниз лестницы, и оттуда, с этого низа, долетало гудение, по насыщенности которого можно было судить о мощи издававших его моторов неизвестного назначения; то доносилось стаккато, в котором легко угадывались то длинные, то короткие очереди автоматического оружия, то внезапная волна знакомого свежего запаха невольно наводила на мысли о каком-то полевом оружии, начиная с лазерного; пожалуй (невольно пришло в голову капитану), монашеский орден, коему обитель принадлежала, относился к воинствующей церкви… И не только, тут же дополнил он себя, поскольку из очередного поперечного хода донесся знакомый звук, хотя и негромкий, но легко опознаваемый: работала полиграфия. Затем по очередной лестнице пришлось подняться на два марша наверх. Этот этаж оказался неожиданно тихим, тут уже, видимо, работали не столько руки, сколько мысль; правда, заглянуть никуда не удавалось, все двери были плотно затворены, зато возле них или прямо на них, кроме номеров, виднелись и таблички с надписями, давно и хорошо знакомыми, но здесь как-то не ожидавшимися: «Его преосвященство начальник главного штаба», «Достопочтенный о. Начальник общей разведки», «Достопочтенный о. Командующий воздушными силами», и еще, и еще – в таком же духе. Капитан невольно почесал в затылке: к такому обилию неожиданных впечатлений он, как оказалось, не был готов. Наверное, какое-то время пройдет, прежде чем все это уляжется в сознании и позволит анализировать и делать выводы.

Сейчас же такого времени совершенно не было, потому что (еще одним уровнем выше) они остановились наконец, оказавшись как бы в тупике: широкий, устланный толстым ковром коридор уперся тут в перегородившую его стену, в которой была широкая двустворчатая дверь, закрытая, разумеется, и возле нее – обычные опознающие устройства; хотя была и парочка незнакомых, но, видимо, служивших для той же цели. Камер слежения было целых три – для надежности. Видимо, на ту защиту, что Творец дарует своим служителям, тут не очень-то рассчитывали, считая полезным дополнить ее и средствами, изобретенными людьми. Но, собственно, этого и следовало ожидать, не так ли? Брат-проводник исправно отметился во всех устройствах, лишь после этого (знаком велев капитану оставаться на месте) приблизился вплотную к двери, проговорил негромко: «Во имя Сущего, милостивого и милосердного, и Шистоса и Моимеда, посланцев Его, и с благословения высокопреосвященного отца нашего…» После секундного молчания из узкой прорези фонатора донеслось ответное «Говорю тебе: войди с миром», и дверь-диафрагма, разделившись на острые лепестки, открыла проход. Проводник кивком подозвал капитана, пропустил его вперед и сам вошел следом.

5

Что здесь оказалось неожиданным – это свет. Такое обилие утреннего ясного, свежего, веселого света было в обширном кабинете, где целая стена, противоположная входу, не просто была прозрачной, но полушарием вырывалась из стен наружу, словно ее выпирало изнутри давление. Напоминала она больше всего (показалось Ульдемиру) фонарь бомбардировщика его детских времен – только без частых переплетов, единый, положенный набок купол. Он и впускал сюда столько света, неожиданного потому, что все коридоры, переходы, кельи и залы, какие пришлось миновать по пути сюда, окон не имели, и свет там был хотя и достаточно ярким, но искусственным, так что о существовании живой природы как-то забывалось, для нее не оставалось места. А тут она как бы распахивалась перед вошедшим и заставляла его непроизвольно изменить то направление мыслей, какое успело уже к этому мгновению определиться, на какое-то совершенно другое. Растеряться, попросту говоря. Возможно, на такой эффект и рассчитывали заказчик и строитель; если так, то своей цели они добились.

Хотя новое направление мысли вошедшего может оказаться всяким, не обязательно таким, на какое рассчитывалось. И первым, что мелькнуло в голове капитана, было: «Демонстрирует свою неуязвимость, а значит – всесилие, не боится, что по этому стеклышку кто-нибудь захочет пальнуть хотя бы примитивной ракетой. Ну-ну…» Дальше мысль не продвинулась, прерванная негромким, но исполненным уверенности и силы приглашением:

– Приблизься, гость. Садись. А тебя, сын мой, благословляю обождать в приемной.

Брат-проводник поклонился в пояс и, не поворачиваясь, отступил к двери, уже третьей по счету от коридорной диафрагмы. Вышел, и дверь за ним затворилась.

Глаза Ульдемира уже привыкли к свету, и он увидел единственное, на что только и мог сесть: в нескольких шагах впереди – мягкий табурет, пуф скорее, во всяком случае – сиденье без спинки: ну понятно, если бы какому-то недоумку и пришло в голову развалиться перед приором, откинувшись на спинку, разложив руки по подлокотникам, то у него это никак бы не получилось, волей-неволей пришлось бы сидеть прямо. Капитан сел. Впереди, шагах в четырех, виднелся обширный стол и на нем единственный предмет – уже знакомый кораблик. Справа от капитана находилось уже что-то более функциональное: компьютер со всем окружением, по облику – не обычная персоналка, но крутая штабная система, на которой можно играть во всякие игры, но предпочтительнее – не в виртуальную, а в настоящую войну, не мировую даже, а межмировую, очень серьезную, или же, скажем, рассчитывать сложнейшую, многоходовую финансовую операцию – взорвать, например, экономику какого-нибудь среднего уровня мира, учинить встряску, после которой проигравший поспешно сует голову в петлю или сигает из своего служебного агрона вниз с тысячи метров без страхующих устройств… Одним словом – система для серьезных людей стояла в этом кабинете. Множество экранов было разбросано по стенам, больших, так что на любом можно было читать текст, не выходя из-за стола; они, однако, не очень бросались в глаза, потому что перемежались художественными полотнами духовного и исторического в основном содержания; представлялось очень интересным рассмотреть их не спеша, обладая нужным временем, ну и настроением, разумеется. То есть не сейчас. Да, было тут видно много интересного, и только одно не удавалось различить хоть сколько-нибудь удовлетворительно: самого хозяина, его высокопреосвященство. И не потому, чтобы какие-то хитроумные приборы и устройства для этого применялись; просто отец приор сидел за своим столом лицом к гостю, спиною же к уже описанному пузырю; свет бил в лицо капитану, и поэтому его хозяин мог разглядеть во всех, даже и мелких подробностях. Капитан же видел единственно силуэт, об остальном можно было разве что догадываться.

Он полагал, что готов к предстоящему разговору – такому, каким капитан его представлял; вполне убедительная (на его взгляд) легенда только и ждала обнародования, чтобы в ответ получить полную защиту, а уж как ею воспользоваться – станет ясно через какое-то время, которое уйдет на акклиматизацию в новой среде. Так он считал и к этому был готов.

Однако же не он был стрелочником на дороге, на которую шестеро невольно попали, и стрелка оказалась переведенной в ином направлении, в котором разговор сразу же и покатился.

6

– Я рад приветствовать тебя и твоих спутников в нашей скромной обители, объединяющей людей, своей целью считающих беззаветное служение Тому, кто выше нас, – такими словами, вполне ожидаемыми, начал свою речь высокопреосвященный приор. Однако все последующее показалось Ульдемиру неожиданным, и даже весьма. – Не хочу затруднять тебя изложением причин и обстоятельств, что привели вас сюда, – так продолжил настоятель. – Хотя бы потому, что сам его святейшество предупредил меня о вашем предстоящем прибытии, и не только о прибытии, но и о той задаче, которую вам с вашими людьми предстоит решить. Так что мы вас уже ждали. Его святейшество благословил меня и всю нашу братию на оказание вам помощи и содействия, какие только могут потребоваться. Я заверяю вас, что любая мыслимая помощь, и даже немыслимая (судя по голосу, при этих последних словах приор улыбнулся), будет вам оказана.

Воистину то было нежданной новостью. Приятной. Очень приятной. Подозрительно приятной, следовало бы сказать. Какое-то благоприятное стечение случайностей? Что же – надо использовать его до предела. Мы уже в игре, и пока что нам везет, значит, главное – выйти из нее перед тем мгновением, когда удача захочет отвернуться…

И в самом деле. Его святейшество – а судя по этому сану, он мог быть только главою всей альмезотской церкви – заблаговременно знал о предстоящем прибытии экипажа, и не только знал, но и предписал оказывать ему всяческое содействие. Как мог он узнать? Единственным разумным ответом было: ему сообщила Ферма. Следовательно, он если и не представлял в этом мире ни Фермера, ни Мастера, то, во всяком случае, был лицом, достаточно доверенным. Но почему в таком случае Ульдемиру не было об этом сказано ни полслова? Почему местом встречи не была сразу же назначена эта самая обитель, где они оказались благодаря случайности? А если Ферма тут ни при чем, то кто же?

Но времени на анализ ситуации сейчас не было: если уж обстоятельства по какой-то причине складывались благоприятно, следовало их использовать наиболее успешным образом. И уж, во всяком случае, не выказывать ни малейшего удивления услышанным, не запинаться, не молчать, делать вид, что ничего другого ты и не ожидал, – и для этого продолжать разговор легко и непринужденно:

– Иного отношения его святейшества мы и не ожидали, ваше… высокопреосвященство, я не ошибся?..

Не частить, говорить неторопливо, солидно, достойно – и это время использовать для того, чтобы, пользуясь своими новыми возможностями, просмотреть приора так же, а лучше – куда более внимательно, чем прочую братию. Но так, чтобы он этого не почувствовал: как знать, может быть, и он наделен подобными же умениями? Хотя если даже и ощутит – что в этом такого? Обычная мера предосторожности с моей стороны. Это просто покажет ему, что имеет дело не с мальчиком.

Увы, как от стенки горох. У приора выставлена очень неплохая защита. Похоже, чтобы взломать ее, нужен кто-то посильнее. Ну а как обстоит дело со мной самим? Ну конечно: чувствую, что и он меня прощупывает – гораздо более мягким зондированием, чем только что пытался я, видно, опасается обидеть прибывшего по приглашению самого… Как, кстати, он тут именуется? Да, святейший омниарх, всплыло в памяти.

– Не ошибся, сын мой, – или, быть может, брат? – Я мирянин и не ношу сана. Впрочем, признаюсь: у меня очень слабое представление об установлениях вашей церкви, и я был бы очень благодарен…

– Разумеется. Веруем в Единого Господа, что же касается формальных установлений, то Храм заимствовал все лучшее и важнейшее из старейших конфессий, чтобы таким образом сгладить расхождения, исходя из того, что не существует правильных и неправильных форм поклонения, как не существует правильных или неправильных языков: разными сочетаниями звуков все они выражают одно и то же. Думаю, что от твоего внимания не ускользнуло то, что здесь у нас принята своего рода синтетическая форма, объединяющая многие из учений, существовавшие на Первом полигоне Господнем – на планете Земля, которая, как мне кажется, так или иначе знакома каждому из вас. В истории людей не первая попытка, но, уверяю, самая, должно быть, успешная. Во всяком случае, ни ранее, ни теперь в нашем мире не возникало никаких трений, недоразумений и тем более – открытой вражды по причине различия форм служения Ему.

– Иными словами, Храм целиком владеет умами – и совестью людей?

Ульдемир ожидал немедленных и категоричных заверений – и ошибся. Приор ответил лишь после паузы и совсем другим тоном:

– Может быть, это сейчас и не самая актуальная тема для разговора, однако мне трудно промолчать. Увы, все мы не более чем люди, и потому нам, каждому, свойственны недостатки и несовершенства, заложенные в нас уже при самом творении, поскольку по великому замыслу совершенство – это не то, что дается нам как врожденное свойство; совершенство – та цель, которую каждый из нас преследует в жизни, если только он сам правильно понимает смысл своего бытия, преследует и в той или иной степени достигает, хотя одной лишь жизни на это хватить не может. По определению, слишком нелегок путь к ней и чересчур многих усилий требует. К чему я говорю это? Для того лишь, чтобы пояснить: в нашем мире нет противоречий между формами служения Господу, но есть, и весьма глубокие, когда дело касается основ мировоззрения, когда надо выбирать между служением духу – и плоти, Богу – или деньгам, на которых основано все наше земное бытие. Вот основа противоречий нашего мира, в борьбе которых мы – церковь, – к сожалению, не одерживаем побед.

– Почему же, ваше…

– Разрешаю тебе опускать мой сан при обращении: достаточно пользоваться им при исполнении ритуалов, в простом разговоре он лишь уменьшает скорость продвижения. Достаточно будет сказать «брат мой», если мы наедине; в присутствии же других – «отец мой», потому что здесь именно таким я и являюсь для всех, кто переступил наш порог. Отныне и для твоих спутников в числе прочих.

– Да, брат мой, – согласился капитан.

– Вот и прекрасно. Продолжу. Ты спросил – почему мы слабее денег? Я как раз подошел к этому. Потому что прежде, чем приступить к выполнению той задачи, для решения которой вас сюда и пригласили, вы должны, несомненно, хорошо сориентироваться в нашем мире, понять суть его устройства и главные движущие им силы. Вы ведь впервые на Альмезоте, если не ошибаюсь?

– Ты совершенно прав, брат.

– Итак, формально наш мир – единая Держава с единой властью. На самом же деле история наша сложилась так, что на планете пребывает и активно действует несколько властей, хотя их существование и не фиксируется какими-либо документами. К ним относится и Храм, так что он – власть не только духовная, но и светская; не знаю, хорошо это или плохо, но так, видно, было угодно Творцу. Скажу больше: в многовластии, к которому наш мир пришел извилистым и не быстрым путем развития, наша власть, наша сила является одной из двух, ну, пусть трех главных властных сил; думаю даже, что не погрешу нескромностью, сказав, что она является первой и главной из всех. Но власть эта, как любая другая, требует служения себе не только духовного, но и физического, мирского, грубого и не чисто формального, показного, но искреннего, беззаветного и безоговорочного. Тебя вряд ли удивит поэтому, что большинство нашей братии занимается делами не в пределах этих стен, но вне их – в открытом, светском мире. Самыми разными делами. Промышленностью. Торговлей. Науками. Искусствами. Военным делом. И, естественно, политикой – иначе мы не могли бы стать Властью. Это необходимо, однако все эти занятия не способствуют росту духовности, напротив. Они увеличивают разобщенность людей, а для достижения подлинной цели потребно, напротив, единение. Нужно общее устремление, а сейчас оно у каждого – свое и потому очень слабое. Вот почему мы не можем выиграть. Во всяком случае, пока.

– И это огорчает вас?

– Как и всякое несоответствие земной жизни идеалу. Но Господь даровал нам здравый смысл, чтобы мы могли понять, что, лишь добившись мирского могущества, мы сможем обратиться к построению царства Духа… Его святейшество, безусловно, ведает, куда ведет нас и ради чего уделяет столько внимания нашей силе – не только духа, но и грубой, мирской силе. Чтобы превзойти всех других, наставить их на путь истинный.

«Как бы не так, – подумал Ульдемир. – Неужели никто тут не понимает, что времени на это им не отпущено – счетчик включен, как говорится. Или же эта тема просто закрыта для разговоров? Нет, если бы у них была какая-то связь с Фермой, они бы знали об угрозе – во всяком случае, высшие иерархи и мой собеседник в их числе. Значит, Ферма действительно ни при чем. Но все же еще одна проверка не помешает».

– Брат, ошибусь ли я, предположив, что у этой вашей позиции – я имею в виду не только тебя лично – есть противники и это вас беспокоит?

– Не лучше ли спросить прямо: в какой степени я информирован о содержании вашей миссии, о причине, по которой его святейшеству было угодно пригласить вас? Отвечу: это мне известно.

– В таком случае объясни, брат: по слухам, люди, которых мы должны отыскать, стремились попасть именно сюда, в обитель. Они ошибочно рассчитывали на вашу защиту?

– Именно так. Потому что, как правило, обитель не выдает тех, кто получил в ней убежище. Хотя если, первоначально попав сюда, люди соглашаются на все, что угодно, потому что еще не пришли в себя после смертельных угроз, каким только что подвергались вовне, то, немного освоившись и почувствовав свою защищенность, они уже готовы не соглашаться, протестовать, отказываться, выдвигать свои условия – и так далее. Они чувствуют себя вдвойне в безопасности, поскольку в нашем уставе записано, что мы ни при каких условиях не изгоняем тех, кому обещана защита, пусть даже они активно спорят с нами, мы никогда не нарушаем обетов. Даже если они решаются расстаться с нами, поскольку страх смерти у них успел атрофироваться, завянуть и перестал повседневно напоминать о себе, то мы-то помним, ни на миг не забываем, что ожидает их там; ожидает непременно, потому что из-за мелких проступков люди сюда не бегут, а для серьезных во внешнем мире не существует сроков давности, что бы там ни было написано в державных законах, которые, может быть, и хороши, да только кто же их выполняет? Мы помним и потому знаем, что отпустить отсюда человека хотя бы по его горячим и настойчивым просьбам – значит своими руками выдать его на смерть. По сути дела – помочь ему совершить самоубийство, а этого не позволяет ни одно учение, и такого греха мы взять на себя никак не можем. Однако из всякого правила есть исключения; и потому сказанное не распространяется именно на этих людей: наши позиции несовместимы. И вот причина того, что они так и не оказались здесь: вовремя поняли, что здесь их встретят, скажу мягко, очень неблагосклонно. Нет, их, конечно, никому не выдадут – да они больше никому по-настоящему и не нужны. Но мы сами поступим с ними так, как сочтем нужным.

– Но почему? Вы только что сказали, что нужно единение, а не разобщение; эти люди чем-то объединены, то есть у них есть то, чего вы так хотите достичь, и вдруг оказывается, что они – ваши противники, а не союзники?

– Все дело в качестве цели. Если она противоречит нашей – то объединенные противники куда опасней разобщенных.

– Чем же их цель отличается от вашей? В чем она заключается?

– Об этом знают они – и, разумеется, его святейшество омниарх, наш предстоятель. Мы верим ему – и повинуемся. И потому преследуем их.

– Безуспешно, если я правильно понял?

– Дорогой брат, если бы они находились уже здесь, к чему было бы так срочно приглашать вас? Да, они действительно продвигались в этом направлении, и мы тут были готовы к их возможному визиту – тем более что наша полиция преследовала их, буквально наступала на пятки, и если бы не досадная случайность, от каких никто и никогда не гарантирован, то нам пришлось бы только извиниться перед вами за напрасное беспокойство. Увы, все сложилось не столь благоприятно. Они просто исчезли, и мы до сих пор не поняли – каким образом это удалось им и куда они могли скрыться. Так что вы прибыли в самое время, уверяю вас. Зачем я это говорю тебе? Затем, что его святейшество просил объяснить всем вам: если при выполнении задания возникнут ситуации, в которых вы будете вынуждены вне стен обители совершать действия, формальным законом признаваемые преступными, надеюсь, это слово тебя не пугает (капитан лишь пожал плечами), то пусть страх ответственности не возникает в ваших душах: мы направляем вас – и, следовательно, мы же и защищаем. Возможно, и даже наверное, вы этого раньше не знали. Но с этой минуты положение вам известно и вы можете действовать, не оглядываясь и не сомневаясь в вашей защищенности. Хочешь спросить, не подвергнетесь ли вы при этом опасности? Ответить несложно. Разумеется, опасностей существует немало для любого промышленника, купца, тем более политика; убийства на деловой почве уносят в среднем десять процентов заметных деловых людей и политиков, публичных и закулисных. Но – такова цивилизация, такова дань, какую она берет с человечества за все ускоряющийся прогресс. Однако даже малые дети во всем мире знают: тот, кто посягает на жизнь или здоровье человека, работающего на нас и потому находящегося под нашей защитой, тем самым подписывает свой смертный приговор: мы многое прощаем, но только не это. И потому последний случай, когда наш человек оказался жертвой некоей группы, считавшей, что он нанес ей в свое время обиду, случай этот произошел пятнадцать лет тому назад. После чего эта группа – вся, до последнего человека – в недельный срок исчезла из этой жизни, несмотря на все их попытки укрыться от кары. Кто-то принял меры, чтобы происшедшее получило достаточно широкую огласку, в устранении группы обвиняли нас – мы, разумеется, возражали, но не очень убедительно. Урок был усвоен – и с тех пор с нами не происходит ничего, и единственное, о чем следует заботиться, – это верное и эффективное служение Храму. Вот так обстоят дела. Что же касается вашей группы, то ваши выходы за пределы стен будут, несомненно, связаны с определенным риском даже при всех мерах безопасности, о которых я уже сказал. Потому что люди, которых преследуют, рано или поздно начинают прибегать к таким формам самозащиты, которые… Однако без выходов за пределы Обители вам не обойтись.

– Разумеется, – согласился капитан. – Но мы всегда думаем о своей безопасности. И те, кто нас посылает, тоже заинтересованы в ней.

– Естественно. Тем не менее мы уверены: все произойдет наилучшим образом. Вероятно, вам и будет принадлежать честь захвата беглецов; из того, что я успел тебе сказать, ты понял: возьмете вы их живыми или мертвыми – роли не играет, важно, чтобы они перестали наконец влиять на положение вещей, тормозить естественное и гармоничное развитие нашего мира… То есть в ваших поисках скрывающихся от нашей власти людей, в их захвате, в их обезвреживании вы можете использовать любые средства, а какие именно – вы, полагаю, знаете лучше меня.

Было очень трудно сохранить на лице спокойное выражение, когда суть сказанного дошла до капитана. Живыми или мертвыми. Нет, Фермой тут никак не пахло, и Ульдемир просто испугался, представив, что могло бы произойти, если бы он вовремя не удержал язык за зубами. Чуть не забыл об осторожности, фантазия едва не подвела. Но теперь ощущение реальности вернулось, надо было оставаться в роли, хотя он ее специально не выбирал, и пользоваться ситуацией. По форме сказанное приором не было вопросом, но интонация явно требовала ответа, подтверждения, во всяком случае, какой-то определенной реакции. И откликнуться нужно было без задержки; Ульдемир проговорил:

– Мы действуем, естественно, по-разному в разной обстановке. Поэтому я был бы очень благодарен, если бы вы поделились информацией относительно этих людей. С самого начала: кто они, что их объединяет, связано ли их бегство с какими-то конкретными событиями… и тому подобное.

– Информации этой, увы, не так уж много. Началось все с того, что… Как бы вам сказать… Группа ученых и конструкторов в нашем мире после продолжительных и достаточно дорогостоящих исследований создала некую систему, которую оказалось возможным использовать и в гражданском производстве, и в военном, – я не ориентируюсь в деталях, могу сказать лишь, что речь шла о принципиально новом способе получения, хранения, перемещения и высвобождения высочайших энергий…

«Судя по голосу, он врет, – понял капитан. – Оттого и устроился так, чтобы нельзя было следить за его глазами, но и по голосу можно делать выводы».

– Очень интересно, – проговорил он бесстрастно. – И что же?

– Все власти Альмезота – и мы в том числе, разумеется, – были весьма заинтересованы в практической реализации этого достижения. И в нашем мире, и в других мирах – заинтересованных контрагентов нашлось множество, было уже подготовлено немалое количество хороших контрактов. Для производства срочно началось строительство завода, заказали необходимое оборудование – денег не жалели ни Держава, ни Авторитеты, то есть Тень, ни Банковская уния, Храм, разумеется, тоже внес свою лепту…

– Звучит как сказка, – вставил Ульдемир. – И напрашивается счастливый конец.

– Мы тоже так думали. И тут произошло неожиданное. Эта ведущая группа теоретиков и конструкторов – пять человек – внезапно исчезла. Скрылась. Как бы перестала существовать. И это бы еще полбеды, но они взяли с собой – а может быть, просто уничтожили – буквально все с этим проектом связанное: от теоретических обоснований до рабочих чертежей. Ни листка бумаги, ни бита информации во всей компьютерной системе.

– Но почему? Вряд ли это случилось ни с того ни с сего.

– Известно вот что: кто-то внушил им идею, что реализация проекта приведет к крушению не только нашей цивилизации, но и физической гибели этого мира. Не знаю, на чем эта идея основана, откуда что взялось, кто смог настолько втереться им в доверие, чтобы убедить их… Хотя подозреваю, что кто-то связанный с церковью, потому что все они были людьми истово верующими, не формально, а по существу. Так или иначе, они сделали то, что сделали.

– Пятеро, ты сказал, брат? Не больше?

– Пятеро, связанных с этим проектом. К ним присоединилось еще столько же – знаете, всегда имеется некоторое количество людей, недовольных то ли какой-то одной из властей, то ли всеми сразу, такие оппозиционеры существуют во всех общественных группах и слоях. И к пятерым примкнули – и ушли вместе с ними – один судья-идеалист, недовольный альмезотской юстицией, один известный спортивный деятель, не желавший смириться с, так сказать, существующими методами организации спорта, затем кто-то из университетской профессуры, это уже восемь, девятый – не помню откуда, и подразумевается десятый – тот, кто и вбросил эту идею.

– Духовное лицо, ты сказал?

– Предположительно. Вот откуда набралось десятеро.

– Но говорилось о восьми или девяти…

– Десятого удалось обнаружить и задержать не далее как сегодня, едва он прибыл в Кишарет. Прямо на вокзале. Университетского профессора. Державная полиция даже не стала вмешиваться.

– Это обнадеживает, – сказал Ульдемир. – Надеюсь, с ним можно будет побеседовать? Профессора любят поговорить.

– Боюсь, что сейчас – нет.

– Почему? – нахмурился капитан. – Ты обещал всемерное содействие.

– Совершенно верно. Но лишь в пределах доступного. Однако общение с этим преступником возможно лишь с благословения его святейшества. А получить его возможно будет, лишь когда его святейшество прибудет к нам. Затрудняюсь сказать, когда это произойдет.

– Разве он не здесь, не в обители?

– Да, его апартаменты действительно находятся в наших стенах. Однако большую часть времени его святейшество проводит в своем ските, он ведет уединенный образ жизни, а нас навещает лишь по собственному усмотрению. Иначе с тобой сейчас беседовал бы он, а не я, недостойный.

– Очень жаль. Ну что же, – сказал Ульдемир тоном, свидетельствовавшим о полном его безмятежном спокойствии и уверенности. – Мы готовы начать работу. Из твоей информации, брат, я понял, что искать придется широким поиском именно потому, что никаких конкретных представлений о том, куда они подевались, не имеется. В таком случае, может быть, вы в общих словах сориентируете, кого и где стоит начать просеивать в первую очередь?

– Методика таких действий у нас отработана достаточно хорошо. Мы создадим шесть пар, каждая из которых будет состоять из вашего человека и одного из наших братьев, опытных и надежных. Наша Власть обладает большим авторитетом, могу вас заверить, и это облегчит вам и вашим людям доступ в такие точки, куда иным образом вы не смогли бы попасть еще очень долго. А ведь времени у вас, насколько мне известно, не так уж много…

– Ты снова прав, брат мой.

– Куда направятся эти пары, мы уже в основном наметили. Поскольку, как я уже говорил, нам известны не только их имена, но и жизнь каждого – до того мгновения, когда они из нормальных обитателей цивилизованного мира превратились в его врагов, возражающих и против политических, и экономических, и этических, и даже религиозных воззрений, существующих в нашем мире и являющихся его основой. Мы исходим из того, что для каждого из них удобнее всего найти убежище в той обстановке, в которой они привыкли находиться, которую знают во всех подробностях. В этих местах вы и начнете поиски. Одновременно мы запускаем в оборот легенду, согласно которой вы прибыли в обитель, чтобы принять послушание. Выходить за стены будете в соответствующей одежде, как прочие послушники. Это устранит любые сомнения, какие неизбежно возникнут среди братии. И не только у нее… Нашим лучшим объяснением, впрочем, окажется – такова воля Господня.

– Следует ли, брат мой, понимать это так, что ты опасаешься утечки информации?

– Мы живем в реальном мире, и было бы крайне наивно не считаться с такой возможностью.

– Совершенно согласен. И вполне удовлетворен всеми мерами, что вы приняли и для нашей безопасности, и успеха поисков.

– Иного я от тебя и не ждал, – сказал приор, и в голосе его не прозвучало ни малейшего удивления. – И с радостью доложу об этом его святейшеству омниарху.

Только по голосу капитан и мог судить об искренности приора, потому что разглядеть лицо ему так и не удалось. Яркий свет – это не всегда хорошо, многие дела лучше делать в темноте.

Глава 8

1

Женщина по имени Вирга между тем чувствовала себя странно. Недоумевая, признавалась себе, что никогда доселе ей не приходилось переживать ничего подобного.

Минувшей ночью все обошлось благополучно. Во всяком случае, по сравнению с тем, что могло бы приключиться. Не прошло и получаса с тех пор, как странные, не очень понятные, но чем-то глубоко ей симпатичные люди в сопровождении Гера исчезли во мгле, как нагрянуло сразу множество народу, и что удивительно – ей впервые пришлось увидеть в одной команде боевиков из самых разных властей; до сих пор Вирга, как и любой горожанин, была уверена в том, что люди эти если и встречаются лицом к лицу, то исключительно для очередной разборки, не поделив какой-то квартал или даже целый округ. На этот же раз они действовали совместно, подчиняясь одному человеку, который хотя и не был из полиции, но принадлежал (как она постепенно поняла) к какой-то другой державной службе, и это уже само по себе было удивительно, потому что из всех властей (как знал каждый ребенок) державная была самой слабой, или, как иногда говорили, мнимой. Так что поводы для некоторого недоумения действительно имелись.

А вот времени удивляться не было. Потому что они – уже потом она подсчитала, что было их, в общем, два десятка с лишним, – приблизились к дому совершенно бесшумно (она, во всяком случае, не услышала ни звука, но, правда, и не очень вслушивалась). Одни рывком распахнули дверь, каким-то образом отперев замок, и вмиг заполнили прихожую, другие таким же образом отворили окна первого этажа и оказались вдруг в каждой комнате, на кухне – везде. Хорошо, что человек, занимавший третью комнату, не успел еще вернуться из города, загулял, наверное, иначе у него потом наверняка возникли бы претензии к ней, потому что каждому гостю она, в числе прочих условий, обещала полный покой, который, как и все на свете, тоже имел свою цену. Значит, люди в защитных комплектах и с оружием заполнили сразу весь дом, никого, разумеется, кроме нее не нашли и принялись допрашивать ее, больше и некого, оказалось. Вот так, ни с того ни с сего и сваливаются на человека всякие если и не беды, то уж во всяком случае неприятности.

Впрочем, жители великого города Кишарета, как и всего остального мира, если лично для себя таких напастей, как правило, не ждали, то тем не менее, ни от чего не зарекаясь, правила поведения в случае чего знали с детства. Были эти правила простыми, и держаться их труда не составляло. Первое гласило: ничего не бояться, то есть, во всяком случае, ни малейшего страха не показывать, что бы там ни творилось у тебя внутри. Второе: ничего и никогда ни о чем не знать, кроме своего имени, адреса и того, чем занимаешься, это – обязательно, а кроме – ну совершенно ни капельки, ни крохи. Даже о своих соседях – ни слова, только – да, мол, живут тут поблизости люди, а кто они и что – а нам откуда знать, мы народ не любопытный, власти положено все ведать, а с нас такого спроса нет. Третье правило было – никакого сопротивления никогда не оказывать, не качать права, потому что любая власть все равно сделает по-своему, а тебе за строптивость непременно еще навесит. И что требуют – отдавать сразу, потому что все равно отберут, да еще синяков наставят. И четвертое – но это уже для тех, кто поумнее, – если слышишь, что ты в чем-то виноват, то вали все на другую власть: они, мол, все натворили, я же только глядел да помалкивал. Для умненьких – потому что тут надо знать, на какую власть валить: на ту, с которой у нагрянувших напряг в отношениях, то есть на конкурирующую. И не приведи судьба катнуть на ту власть, которая с этой сейчас как раз в мире и союзе, тогда на тебе еще так отыграются, счастлив будешь, что с собой не уведут, потому что тогда уж точно не скоро вернешься, если вернешься вообще.

Вирге, женщине, в общем, одинокой, эти правила пришлось заучить с детских лет – и никогда до сих пор они ее не подводили. И сейчас она тихо радовалась тому, что четко понимает, как себя вести. То есть не то чтобы противиться такому внезапному визиту (чтобы не сказать – налету), но она даже ни малейшего неудовольствия не выказала ни лицом, ни словами, ну совершенно ничем. Когда, ворвавшись, схватили, прижали, завели руки за спину – молчала, даже расслабилась; потом, когда, никого, конечно же, не найдя, пихнули ее на стул и обступили, сопя и воняя потом и ваксой, – только поерзала на стуле, чтобы устроиться поудобнее, сидела, полураскрыв рот, глядя в пол, который теперь придется после них отскабливать неизвестно сколько времени. А когда ей скомандовали: «Не прячь глаза, гляди сюда, слушай и отвечай!» – послушно перевела взгляд на говорившего и только тут позволила себе нарушить молчание, спросив:

– Да что отвечать-то? Я и не знаю…

– Вот сейчас узнаешь! Ты сюда шестерых мужиков приводила?

– Я? Да нет вроде.

– Так. Антир, освежи ей память!

Но Вирга, не дожидаясь, пока станут освежать, продолжила спокойненько:

– Я не приводила, сами пришли, своими ногами. Со мной – это верно.

– Ага! Зачем же? Что ты им тут такого пообещала? Шестеро – вроде бы многовато для тебя, не такая уж ты могучая, когда лежишь. Или все же?

Господи, думала она, никак никто из них не может без такого вот намека. Всегда у них это на уме, что они – вечно голодны, что ли?.. Отвечала же мирно и вразумительно:

– Про что вы – не понимаю, я женщина скромная, а пришли они потому, что хотели жилье снять, а у меня как раз три комнаты освободились, сами видите, шестерых как раз уложить можно, а я этим и занимаюсь, комнаты сдаю на полном законном основании, вон патент на стенке в рамочке, если кто не заметил.

– Вот как. Хотели комнаты снять. А ты порядок знаешь – на каждого съемщика сделать немедленно запись – кто, откуда, зачем, на сколько, и так далее. Ты правила выполняешь? Знаешь, что бывает за несоблюдение?

– Да уж будьте уверены. И знаю, и выполняю.

– Так почему же у тебя, мать твоя женщина, в книге ни единой записи насчет них? Секреты от властей разводишь? Или на налогах хочешь урвать у казны? Да тебя за это просто повесить – это еще помиловать…

– Ничего я не развожу. Но порядки знаю.

– А что, новый порядок стал – не записывать, не доносить?

– Дай сказать, сам же бубнишь: «Отвечай, отвечай»… Я и отвечаю. Правила все старые, никаких новых нет. И в них указано точно: сперва соглашаются сдатчик со съемщиком насчет цены и оба подписывают ценовое соглашение. И потом только делается запись, то есть считается, что они сняли. И тогда – донесение. А тут как было? Кто-нибудь из вас ценовое соглашение видел? Нет. Потому что его и не было. Почему не было? Дело простое: насчет цены не договорились. У меня тут комнаты не самые дешевые, и не зря: тут и место ценится, и обстановка в комнатах, видите сами, на уровне, и чистота, и тишина, и личные ключи выдаются каждому, и даже гости разрешены – с ограничениями, конечно, без ночевки и с регистрацией. Соответственно я и запросила. А они – вахлаки темные, тупые, и не думала даже, что такие на свете бывают еще, считала – все давно повымерли. (Говоря, она все повышала голос, как бы бессознательно, само по себе это получалось.) Им, видишь ли, дорого показалось. У них, мол, таких цен вовсе и не бывает…

– Где – у них? – сразу перебили ее. – Вот тут-то они наверняка и сказали – где, в каких краях, откуда они такие взялись?

– Да мне-то не все ли равно – откуда? Я не спрашивала, их цены мне и во сне не нужны. А они не говорили, разговора у нас и вообще почти не было, я цену назвала, они между собой что-то там бормотали, не знаю – что…

– Притормози тут! Бормотали – ты наверняка хоть что-то да услышала, а? Ясно, что услышала, уши у тебя вон какие вострые…

– То и услышала, что бормочут. Но не по-нашему. Не знаю, где так говорят. Не у нас, это точно. Никогда такой речи не слыхала. Они и правда издалека, наверное.

– Значит, бормотали. И что же потом – просто встали и ушли?

– Да почти что так и получилось, как ты говоришь. Я было предложила их травничком угостить с лепешками. За травничком клиент размякает, добреет, чувствовать себя начинает без малого как дома – и тут как раз самое время скинуть запрос, и они на это клюют – начинает им казаться, что они своего добились, цену сбили. И остаются.

– Запрос?

– Ну ты что – неужели не знаешь? Удивительно даже. Запрос – нормальный: всегда первую цену назначаешь выше справедливой, с запросом. Именно для того, чтобы потом было куда отступить – но при этом своей выгодой не пожертвовать. Дело простое. Да, вот я, значит, и предложила, намекнула даже, что тогда и о цене еще поговорим. Но они травничка не захотели, сказали, что у них времени, мол, нет и денег таких тоже, что найдут авось что-нибудь, что по карману окажется, чтобы под небом не ночевать, тем более что дел у них много. И с тем ушли.

– Дел много? А хоть куда пошли – не заметила? В город или из города?

– Стала бы я еще им вслед глядеть. Они тут натоптали, пришлось пол мыть – мне-то ведь постояльцев искать все равно придется, вот к утренним ползунам снова на вокзал идти, а до того – после вас отмывать, нельзя же клиента вести в такую грязищу, из вас же никто ног не вытер, так все и ввалились…

Это было уже чистой воды ворчание, естественное для хозяйки, которая за собой никакой вины не чувствует и злится оттого, что ей вдруг забот добавили без всякой за то платы. Похоже, посетители ее все так и поняли – ощутимо расслабились, на стуле придерживать ее перестали, тот, что снимал допрос, вытащил коммик из кармана и стал докладывать. Вдруг снова повернулся к ней:

– А про обитель никто из них не упоминал?

– Сказала же я – ничего не разобрать было. Бу-бу-бу да ля-ля-ля, всего и толку.

Он снова заговорил в трубку. Негромко, но тут уж были не ля-ля-ля, тут язык был знакомый, понятный. Вирга в его сторону перестала смотреть – чтобы не подумал, что его разговор ее интересует. Да ни вот на столько не интересует, что бы он там ни вякал!

Они уже совсем подобрели, и один даже предложил:

– А хочешь – я тут у тебя задержусь, помогу пол отмыть?

– Ну как же, непременно, – ответила она с усмешкой. – Сначала пол помоешь, потом и спинку мне захочешь потереть, верно?

– Я и спинку умею тереть, попробуй – не пожалеешь.

– Непременно. Как только состарюсь – так сразу. А пока не взыщи, сама еще обхожусь, да и – есть кому.

Их старший насторожился:

– Муж, что ли? Где же он? Может, он что слышал?

– Муж не муж, – ответила она с достоинством, – а мужик. Слышать он не слышал, потому что он того же поля ягода, что и вы. И сейчас несет службу в патруле.

После этого на нее перестали обращать внимание и стали собираться на выход, обмениваясь репликами вроде:

– Но как же – вшестером, сквозь цепь… все же было перекрыто. А в направлении к обители – особенно…

– Дело темное, да и не нашего ума. Ну что – разбегаемся по своим конторам, на доклады? Приятно было с вами встретиться, ребята.

– Да, люблю такие встречи – без разборки. Между прочим, заметили – от Храма ни одного человека не пришло. Побрезговали нами, значит.

– Ничего, это им в копеечку встанет. Ну, счастливо.

– Того же.

Наконец-то Вирга осталась одна. Перевела дыхание. Почувствовала, что устала. Пол обождет до утра, ничего. Что же тут творится, если подумать? За этими людьми серьезная идет охота. А она, выходит, их укрывает. Почему? Да вот какие-то они… такие, что хочется им помочь. Вообще-то, не им, а ему. Тому самому. Остальные же – просто с ним. Как это у него получилось – сразу, незаметно влезть ей в душу и там остаться? Да какая разница – как…

Неожиданно для самой себя она решила: утром надо его встретить, рассказать о ночных визитерах. Где встретить? Бог знает. Но было странное ощущение: не только знает, но и подскажет.

Снова заворковал замок. Гер? Он самый. Вошел, усталый. Глянул на пол, все понял. Спросил только:

– Благополучно?

– Обошлось.

– Станешь убираться сейчас? Может, не стоит? Пойдем…

Вирга перебила:

– Не будем сегодня, Гер, ладно? Что-то я утомилась… и настроение не то. Потерпи хоть до завтра.

– Малыш…

Она вздохнула:

– Ну, если уж…

Он получил свое, быстро уснул. Вирга на этот раз даже не подыгрывала, лежала доска доской. Боялась: а вдруг Гер перебьет новое ощущение? Жаль было со странным чувством расставаться.

И ощутила: нет, никуда оно не делось. Осталось. И даже поярче стал огонек. Завтра – нет, сегодня уже – он непременно ей встретится. И тогда…

Что «тогда» – она так и не придумала. Да и не старалась. Но зато уснула наконец. И видела странные сны.

Утром же, наскоро сделав неизбежные домашние дела, вымыв пол в частности, побежала в город. Сама не зная куда.

2

Все было очень хорошо в обители Моимеда – хорошо для вновь прибывших и очень благожелательно встреченных: и баня, после которой они совершенно пришли в себя, и скромная трапеза, как почему-то именовался у братии обед, какого не постыдился бы и лучший ресторан во всей, может быть, Галактике. Но одного обстоятельства не хватало для полного, как говорится, счастья: возможности побыть только в своем кругу и поговорить. Кто-то из братии постоянно находился рядом, предлагал услуги, что-то показывал, что-то объяснял, заглядывал в глаза, сдувал пылинки… Не очень привычно было это людям экипажа, а если откровенно – даже и неприятно. Находиться на положении Весьма Важных Персон – не их удел, возникало ощущение, что это и не они вовсе, а кто-то другой, кого они ошибочно принимают за самих себя. Одним словом, все это было скорее противоестественным, чем наоборот, и заставляло каждый шаг и каждое движение делать с оглядкой; от этого напряженность возникала даже большая, чем если бы им приходилось, скажем, отрываться от погони или, наоборот, готовить атаку на отряд десантников. Так что очень хотелось стряхнуть все эти хвосты, как про себя шестеро окрестили всю занятую ими братию, и хоть где-нибудь, пусть совсем ненадолго, но уединиться и обменяться впечатлениями, не говоря уже о выработке плана на ближайшее будущее. Впрочем, все понимали, что если бы сейчас им и удалось остаться где-то вшестером, это на самом деле оказалось бы всего лишь видимостью: их и просматривали бы, и прослушивали в любой точке обители, всех вместе и каждого в отдельности, даже в туалете. Однако такое совещание – военный совет в Филях, как про себя назвал мероприятие Ульдемир (остальным пятерым это сравнение, естественно, ничего не сказало бы) – с каждой минутой становилось все более необходимым. Надо было найти способ выскользнуть из-под постоянного пригляда, и, к чести шестерых будь сказано, он был найден почти сразу: объявлен капитаном и тут же беспрекословно принят остальными пятью, что для окружающих прошло совершенно незамеченным. Потому что Ульдемир, внешне донельзя расслабленный после насыщения, зевнув, проговорил:

– Если бы нам сейчас еще и поспать минуток не менее трехсот. Заглянуть в сады памяти…

И выразительно посмотрел на брата-проводника, неуклонно державшегося плечом к плечу с капитаном.

Как и ожидалось, идея была принята чуть ли не с восторгом и проводником, и всеми прочими братьями, что следовали за вновь прибывшими на расстоянии трех-четырех шагов как бы для того, чтобы улавливать и исполнять любую просьбу, пожелание или даже требование гостей; пока что они оставались все еще гостями. Такой отклик на капитанский намек показал, что не только у людей экипажа нервы были на боевом взводе, но и у хозяев тоже.

– О, нет ничего проще! – с явным облегчением воскликнул брат-проводник. – Кельи для гостей готовы, и если угодно, то хоть сейчас…

– Мы удовлетворились бы и одной кельей – на шестерых.

– Увы, сие не в наших силах: здесь каждому брату и даже послушнику полагается отдельное помещение, дабы никто и ничто не могло помешать его сосредоточению и молитве. Правда, уровень комфорта разный, но гости у нас всегда пользуются наилучшим.

– Ну что же, – согласился капитан. – Подчинимся вашему уставу, – он повернулся к своим, – не так ли? Уснем в тишине, побродим в садах памяти, а если потребуемся (это было сказано снова проводнику), вы нас разбудите, не так ли?

– Можете не сомневаться, брат.

– Тогда ведите.

Повели. Кельи оказались не рядышком, а в разных концах и даже на разных этажах жилого корпуса, но это гостей, казалось, нимало не озаботило. Так, от кельи к келье уменьшаясь в числе, экипаж продвигался минут пятнадцать, пока наконец капитан, провожаемый теперь лишь одним братом-проводником, остановился перед указанной ему дверью. Брат забежал вперед, отворил. Жестом пригласил войти, пропуская. Ульдемир вошел. Окинул взглядом. Усмехнулся:

– Могло бы быть и скромнее, а?

На что брат ответил:

– Лишения и неудобства не должны мешать полноценной работе духа, вы не согласны?

– Готов согласиться, – ответил капитан и опять зевнул. Извинился: – Простите великодушно – очень устал, не столь уж я и молод.

– С годами приходит мудрость, – ответствовал монах. – В таком случае разрешите пожелать приятного сна?

– Тут неприятного быть просто не может, – улыбнулся капитан.

Брат-проводник вежливо поклонился, Ульдемир ответил тем же. Подождал, пока дверь за проводником не затворилась. Принялся раздеваться, медленно, как бы бессознательно поворачиваясь вправо-влево для удобства… Действительно, средств тут не жалели. Четыре камеры, а микрофонов и того больше. «Ну что же – хорошей вам видимости, но ничего интересного обещать не могу. А услышите разве что храп, хотя, вообще-то, от него давно удалось избавиться, но тем не менее… Извините».

Улегся на синюю простыню, накрылся невесомым одеялом. Снаружи была ночь, и в келье, едва лишь капитан растянулся на кровати, свет померк, в воздухе вдруг повеяло ароматом – неизвестно каким, но очень, очень приятным – гостю помогали уснуть. Еще несколько секунд – и едва уловимая, но очень ласковая, расслабляющая музыка послышалась как бы со всех сторон. Ульдемир почувствовал вдруг, что тело и в самом деле настоятельно требует покоя, отдыха, неподвижности. Оно засыпало, тело. Вот уже промелькнули перед закрытыми глазами предсонные картинки. И сейчас…

Сады памяти. Эти слова были им не случайно обронены, когда разговор зашел об отдыхе. И не пропали втуне, но были замечены и правильно поняты остальными пятью.

Картинки промелькнули и исчезли. Тело уснуло. Редкое, спокойное дыхание. Порой – чуть заметные непроизвольные движения: тело сбрасывает ранее возникшие напряжения. Все правильно. Все чудесно. Ребята, время!

Спи, физика. Эфир и Астрал тоже остаются тебе – для верности, для надежности, для твоей живости. Сам же я, в четырех высших тонких телах, уже не в тебе. Я рядом. Локализовался в воздухе; впрочем, точно так же мог бы и в пустоте или, если бы пришлось, в океанской глубине или раскаленной плазме. В таком состоянии я не могу совершать никаких действий, кроме единственного: впитывать информацию и оценивать ее. Зато и со мной нельзя сделать ничего теми средствами, что доступны человеку со всеми его техническими ухищрениями: слишком недалеко ушел он от духовного уровня живой протоплазмы. Меня – эту мою часть – нельзя ничем удержать, нельзя поразить, невозможно даже увидеть или ощутить хотя бы в качестве призрака: будь я в эфирном теле – это было бы еще возможно, а сейчас – никак. Ни меня, ни пятерых моих товарищей, что уже появились здесь в таком же качестве, в каком пребываю я сам. И хотя для себя самих мы остаемся вроде бы такими же, как всегда, на деле мы и воспринимаем друг друга, и общаемся совершенно другим образом, чем когда находимся в полном, так сказать, комплекте – во плоти. Мы видим, слышим, ощущаем не какими-то отдельными органами: их сейчас у нас нет. Но всем своим, так сказать, объемом, каким каждый из нас является и останется до тех пор, пока не возвратится к трем грубым низшим телам, что нежатся сейчас в удобных постелях. Мы не теряем связи с ними, этого делать нельзя, но наши действия сейчас от них не зависят, а только лишь от нашей воли. А полученная информация по каналу уходит в органику и осаждается там подобно тому, как принятая или созданная на компьютере информация откладывается в его памяти на сохранение. Обмен же мыслями между нами идет напрямую, тут не требуются никакие несущие частоты, мы сейчас ближе всего к состоянию и ощущению единого организма. Такое дается не сразу, да и не каждому. Ферме пришлось повозиться со всеми нами, пока мы не усвоили твердо это искусство – подолгу обходиться без плотного тела; но от нас не отставали, пока мы не научились, и правильно они поступили: это – единственное оружие, которым Ферма нас наделила, оружие, которое нельзя ни заметить, ни отобрать. Вот и пришло время испробовать свое умение на деле.

Встречу я назначил у себя, и минут через десять после того, как низшие тела наши уснули, весь экипаж собрался у меня, чтобы общими усилиями оценить обстановку и договориться о дальнейшем. Я подробно пересказал свой разговор с приором, добавив в конце:

– Нас приняли за кого-то другого. Надо думать – ожидается какая-то группа, по численности и качествам похожая на нас. И судя по сказанному приором, поручено ей будет то же самое, чем будем заниматься и мы: искать тех людей. Это было бы хорошо, если бы цель этих поисков тоже совпадала, но получается, что она как раз противоположна нашей. Значит, мы должны постоянно быть настороже и в полной готовности исчезнуть, как только появятся те, за кого нас пока принимают.

– Так, может быть, лучше исчезнуть сразу? – спросил Георгий. – Не так уж серьезно нас стерегут, чтобы нельзя было ускользнуть.

– Мы рассчитывали, – ответил я, – найти людей здесь, в обители. Но приор уверяет, что их тут нет – и скорее всего, не хитрит, иначе зачем им понадобилась бы группа поиска? Уйти сейчас можно, но лучше этого не делать – мы можем хотя бы начать работу с помощью здешней братии, нас будут вводить в разные системы и представлять многим людям, и это поможет нам сэкономить время, которого и так в обрез.

– Разве, – спросил индеец, – недельный отсчет уже запущен? Я думал, что он вступит в силу, только если эти люди погибнут и Альмезот перестанет излучать даже те крохи Тепла…

– Так оно и есть, но беда в том, что сейчас эти люди, даже не погибнув, практически Тепла не генерируют: иначе выследить их оказалось бы достаточно просто. И значит, отсчет идет.

– А можно ли верить приору? – высказал сомнение Никодим. – В обители явственно чую хитрость, своекорыстие, много чего дурного; да и что удивительного, настоящей веры-то тут и не бывало, все это лишь притворство, уж не знаю – изначально было так или постепенно таким стало. Может быть, приор и поймал уже тех людей, но скрывает от высших иерархов, играет в какую-то свою игру… Я вот полагаю, в таком виде, в каком мы сейчас, разумно будет прогуляться по обители и рассмотреть все как следует. Чтобы больше уже на нее не отвлекаться, а искать в городе.

С этим все согласились и тронулись в путь.

…За стеной, в тамбуре или предбанничке, что расположен между моей кельей и коридором, на диванчике сидит один из братьев. Сидит прямо, ни намека на расслабленность, в любое мгновение готов к действиям. Минуем его. Нахальный Питек не может удержаться от выходки и вместо того, чтобы обогнуть парня по дуге, пролетает сквозь него и, только для нас уловимо, смеется. Надо бы, конечно, сделать ему замечание, но на сей раз взбрык проходит для него безнаказанно: наблюдатель – или дежурный, или охранник, или топтун, как угодно, – ничего, естественно, не почувствовал, может быть, какая-то неожиданная картинка промелькнула в его сознании, но так быстро, что даже не оформилась, а еще вернее – не в сознании, а в подсознании, где и останется, скорее всего, на все время пребывания этого брата среди живых. А мы уже далеко от него. Но по-прежнему в обители и даже еще в том же корпусе. Для нас в этом состоянии не существует ни стен, ни перекрытий, просматривается все, и можно выбирать маршрут и устанавливать очередность тех мест, какие нам следует посетить в первую очередь, какие – во вторую, в третью… Делаем это на ходу, вернее, на лету, конечно, обмениваемся – чем? Мыслями? Словами? Вернее сказать – просто энергетическими пакетами, играющими сейчас для нас роль нормального обмена.

– Капитан, видишь – на крыше постройка, пентхауз, как говорится, – обширная, двухэтажная, и особая охрана. Видишь энергоканалы, что идут туда снизу? Мощный какой поток, удивительно. Там же не цех. Туда?

Да конечно же, я воспринял все это сразу.

– Туда и идем, Уве. Очень интересно. Все за мной!

Поток вихрей, неуловимый для окружающих, возносится вверх. Полуметровые бетонные перекрытия пронзаем, ничуть их не ощущая. Великолепное чувство полной свободы. Она и на самом деле реальна: над нами сейчас – только Высшие силы, но они нас не ограничивают – видимо, мы делаем именно то, что требуется. Завидное состояние – полная независимость от вещества. Вперед, вперед!..

Охраны и в самом деле немало. И на крыше, и внутри. Странно, тут, по сути дела, никакой планировки: одно обширное помещение – ни переборок, ни, следовательно, никаких комнат, коридоров, закоулков, выгородок. И меблировка для жизни крайне скудная: стол – сильно вытянутый овал, с дюжину сидений вокруг него – и все. Не на чем отдохнуть, если вдруг потребуется прилечь, не на чем приготовить хотя бы самую простую еду, одним словом – никаких бытовых условий. Зато, как ни странно, много зелени, живой, растущей в горшках, вазах, даже в бочонках. Словно это не жилые апартаменты, где можно с удобством провести хотя бы несколько часов, но помесь оранжереи с командным пунктом, боевой рубкой, что ли. Но это вовсе не значит, что тут пусто. Наоборот, даже тесновато. Потому что вдоль всех четырех стен тесно, один к одному стоят объемистые шкафы, плотно набитые схемами. Какие-то непривычные конфигурации, с налета не разобраться, что-то намного более сложное, чем устройства, с какими приходилось иметь дело каждому из нас. Иными словами – мощнейший неживой интеллект, и он не отдыхает, он – в работе, сейчас мы видим это совершенно четко, потому что в нашем нынешнем состоянии всякий заряд, даже самый слабенький точечный, каждое движение, даже на молекулярном уровне, воспринимается с предельной ясностью. Хотя смысл этих мгновенно меняющихся энергетических пейзажей от нас остается скрытым. Мы в состоянии сделать сейчас лишь самый общий вывод: такой мощности хватит и на то, чтобы управлять целым миром, всей планетой, а может быть, и не только ею. Мозг планеты? Искусственный, неживой ее разум?

Впрочем – похоже, это тут не самое главное.

До сих пор все мы оставались там же, где остановились, проникнув сюда: в самом центре помещения, над овальным столом, вбирая в себя информацию и как-то сортируя ее. В этом нашем состоянии мы лишены некоторых свойств и качеств, какими обладаем, находясь в единении с теми телами, что мирно отдыхают сейчас в кельях, – в частности, нам сейчас не свойственно удивление, страх, гнев, мы не эмоциональны. И в эти мгновения мы ощущаем совершенно другое: нечто такое, что заставляет меня тронуться с места и медленно направиться к тому кусту в бочонке, что-то вроде алоэ, что оказался ко мне ближе остальных. А именно – что это не только флора, это…

На полдороге Никодим оказывается передо мною, как бы преграждая путь, мешая сблизиться с тем, что я почувствовал там, в стволах и листьях, и что ощутимо привлекает, притягивает меня.

– Пахарь, не мешай мне!

– Капитан, остановись! Ты что, не понимаешь?..

– Там же тела – такие же тонкие тела, как и мы с тобой!

– Это я и сам вижу, все мы видим. Да, такие же тонкие тела. С одной разницей: их физика, скорее всего, давно умерла. Они отрабатывают свою карму, капитан. И не наше дело – вмешиваться. Такого права нам не дано, да и возможности – тоже…

Ну да, так оно и есть. Кармическое наказание. Вот как. Нет, я не удивлен, но констатирую: раньше я не знал о том, что такое возможно не только на Ферме, но и, так сказать, в частном владении. Не знал и не представлял.

Но теперь, когда я понял это, зачем мешать мне вступить в общение с такой же комбинацией тонких тел, каков и я сам; почему не позволить мне получить какую-то информацию из такого, как мне представляется, богатейшего ее источника?

– Никодим, или объясни, почему ты мешаешь мне, или – с дороги!

Я вынужден просить – или требовать, все равно – согласия иеромонаха, хотя вроде бы выше его по статусу. Но сейчас и он знает, и я сам, что на наше пребывание в нынешнем состоянии все обычные людские правила не распространяются, здесь Никодим старше и главнее. Потому что он достаточно давно уже – человек космоса, пользующийся плотскими телами лишь время от времени по оперативной надобности. Я же все еще человек планетарный. Я умирал, но меня возвращали. А он там, на планете Даль, не пожелал, остался в космосе. И уже по одному этому он знает и, наверное, ощущает многое больше и глубже моего.

– Капитан, – делится иеромонах со мною своим пониманием положения. – Это ловушка! Разве ты не ощущаешь, как тебя тянет туда? Влечет?

– Естественно: там такие же, как мы сами…

– Да, и там тебя примут. Но обратно уже не выпустят: там работают силы, до каких нам с тобой еще далеко. И это будет твой конец в мире плоти, но свободы ты не получишь и останешься тут, как и все эти, видишь, сколько их вокруг? Мы можем тут уцелеть только в группе, да и то – недолго. Пока тот, на кого вся эта система работает, не обратил на нас внимания. Но как только он…

– Тревога!

Это еще один из нас вступил в разговор: Питек. Он тоже разбирается в тонкостях этого мира лучше, чем я, потому что люди его эпохи сами еще наполовину были в этом мире, постоянно общались с ним, и пусть не осознавали, но интуитивно чувствовали его как реальность.

А куст, вернее, заключенное в нем тело, манит все ощутимее, сильнее, общение с ним кажется все более привлекательным, даже просто необходимым. Приходится сопротивляться изо всех сил.

– Выходим немедленно! Возвращаемся в плоть. Потом попробуем разобраться…

Кажется, то множество тонких тел, что работают здесь и чье назначение пока остается для нас совершенно непонятным, провожает нас с сожалением, пытается удержать даже. Но группа оказывается сильнее. Пронзаем верхнее перекрытие и оказываемся на воле. Да, приключение!

Но для кого-то это не осталось незамеченным. То есть в какой-то степени мы засветились. Так что следует ожидать ответных мер.

Будем готовы.

Глава 9

1

В любой день, час, минуту и секунду в жизни любого мира происходит великое множество событий, больших и малых, заметных и тут же бесследно исчезающих, радостных и грустных, полезных и вредных. Люди рождаются и умирают, богатеют и разоряются, встречаются и расстаются, приезжают и уезжают… Всего не перечислишь, да и незачем, потому что уже названо то, на котором следует остановить наше внимание: на том, что люди приезжают.

Это событие может заинтересовать нас уже тем, что оно во многом напоминает другой приезд, за которым мы в свое время достаточно внимательно наблюдали. А именно: на ту же формально вовсе не существующую ВВ-станцию прибыло шесть человек. Не порознь, а вместе, в одной большой кабине. И это, и манера их обращения друг с другом свидетельствовали о том, что это вряд ли случайные попутчики: поскольку любой путь по ВВ преодолевается мгновенно, у людей там не возникает времени на знакомства, завязывание или налаживание отношений. Эти же шестеро, и выйдя из кабины, продолжали держаться вместе, плотной группой, и это позволяло думать о том, что они составляли одну команду. Они даже были похожи друг на друга – не чертами лица, нет, но статью, одеждой, походкой и, самое, может быть, главное – взглядом, в котором у каждого читалась и отчужденность от всего окружающего, и чувство неизмеримого превосходства над всем, что находилось в поле их зрения, безразлично – живое или мертвое. И эта бесконечная уверенность в себе безошибочно ощущалась каждым, кто оказывался вблизи от них, и побуждала его отойти подальше или обойти стороной, если уж иначе нельзя было. И странно: люди были вроде бы как люди, и по облику, и по движениям, но вот почему-то, даже находясь в движении, они казались неподвижными, а кроме того, и бесконечно холодными, хотя любой термометр, будь он применен, показал бы лишь нормальную человеческую температуру. Такое впечатление возникало, и ничего нельзя было с этим поделать.

Поэтому дежурный чиновник на станции (по случайному совпадению – тот же самый, что не так давно встречал здесь же пятерых членов экипажа), увидев, что шестеро, выйдя из кабины, направляются к его посту у барьера, невольно съежился, как бы стараясь занять поменьше места, и даже покосился на дверь, словно в мозгу его вдруг оформилась мысль о побеге. И это несмотря на то, что ни в выражении лиц, ни в движениях шестерых прилетевших не было ну совершенно ничего угрожающего. И взгляд чиновника, ни на миг не отрывавшийся от прилетевших, с каждой секундой становился все более обреченным, дыхание – напряженным и прерывистым. Однако он, как и всякий другой служащий нелегальной фирмы, был человеком, видавшим в жизни много чего и умеющим и держать себя, и постоять за себя, если что.

Поэтому ему удалось справиться с необъяснимым волнением, и когда прилетевшие приблизились к будке, встретить их со спокойным лицом и взглядом и постараться, чтобы в голосе не возникло ни малейшей дрожи. Возможно, ему помогло совладать с собой сознание того, что шестеро, какими бы грозными и злонамеренными они ни оказались, были сейчас безоружны, а о нем самом сказать это было никак нельзя, потому что приведенный к бою игломет находился в специальном гнезде под крышкой стола, за которым чиновник сидел, и открыть огонь в случае необходимости можно было, не шевельнув рукой или ногой, но просто мысленно скомандовав, поскольку игломет управлялся сенсорно. И уже в тот же миг поток поражающих игл, превратив в клочья маскировавший оружие извне матерчатый экранчик, нанес бы нападающим повреждения, как говорится, несовместимые с жизнью. Нет, и в самом деле бояться чиновнику никак не следовало. И все же, не в состоянии внутренне успокоиться, он нажал кнопку вызова того человека, что занимался тут идентификацией подозрительных лиц. И тот незамедлительно появился в дальнем углу зала.

Однако чиновнику и на самом деле ничто не угрожало. Потому что пять человек из шестерых остановились не менее чем в двух метрах от окна будки, и лишь шестой – а вернее, первый из них – приблизился, склонился к полукруглой прорези в стекле (оператор невольно стиснул зубы, чтобы они не застучали – таким ужасом вдруг пахнуло на него от встреченного взгляда в упор; но никак нельзя было отвести свои глаза, почему-то нельзя) и голосом, в котором не было совершенно ничего страшного, а лишь спокойная уверенность, сказал:

– Менеджер, доброе утро. Рад вас приветствовать. Что с вами – вам нехорошо? Менеджер!

– Простите… Не обращайте внимания. Зубы… Поздравляю с прибытием в мир Альмезот. Могу я чем-то помочь вам?

– Зубы нельзя запускать, поверьте, здесь же цивилизованный мир, не правда ли? Что же касается помощи… Вас должны были предупредить о нашем прибытии. И проинструктировать…

– Предупредить меня?

– Хотите сказать, что вы не в курсе?

– Простите, но я именно не в курсе. И не должен быть. Я всего лишь оператор. Все за пределами техники – не моя компетенция.

– Мои извинения. Где же я могу встретить менеджера?

– Боюсь, что сейчас это вам не удастся. Увы. Час тому назад, направляясь сюда на смену, он попал в аварию. На собственном агрике. Он, знаете ли, пилот не из лучших, а движение над Кишаретом в часы пик весьма напряженное, и…

– Я вас понял. Могу лишь выразить ему сочувствие. В таком случае нам придется прибегнуть к вашей помощи. Раз он не добрался сюда, то и транспорт для нас, по-видимому, не заказан?

Чиновник на секунду отвел взгляд от собеседника – чтобы увидеть своего коллегу-идентификатора, успевшего уже приблизиться и внимательно оглядеть прибывших. Тот кивнул – и даже не один раз, а дважды. После чего чиновник заспешил еще более:

– Секунду, я загляну в журнал… Увы – на сегодня никаких заказов. Хотите вызвать агрик? Скользун? Мы обычно пользуемся услугами фирмы «БУНД» – быстрота, удобство, надежность доставки – и где-нибудь в пределах часа…

– Благодарю, нам это не подойдет.

– Очень жаль. Мне так хочется помочь вам…

– Похвальное намерение. Вы окажете нам услугу, если на плане города покажете кратчайший путь к обители Моимеда – насколько я знаю, она в городе одна.

– Обитель Моимеда? Вы совершенно правы. Я сейчас выведу на большой дисплей, там, на противоположной стене. Красная линия. Сделать вам копию?

– Благодарю, мы запомним. И еще одна маленькая услуга.

– Я готов…

– Нас здесь не было. Мы не прилетали. Вы не имеете о нас ни малейшего представления. Вы все забыли. Навсегда.

– Я все забыл навсегда…

Оператор провел ладонью по лицу, словно просыпаясь. Этого еще не хватало: задремать на дежурстве. Хорошо хоть, что все успели уйти, никто ничего не видел.

– Надо пораньше спать ложиться, вот что, – наставительно сказал он сам себе.

А шестеро пустились в путь по указанному им маршруту. Однако путь их едва не прервался в самом начале. Потому что его преградила уже знакомая нам группа, тоже из шести человек, весьма обиженных тем поражением, какое пришлось им пережить при встрече с донельзя наглой пятеркой гостей, ухитрившихся их вырубить. Местной шестерке донельзя требовался реванш, чтобы восстановить мнение о себе как о лучшей опергруппе столицы, и потому они с радостью восприняли новое приказание: вернуться на то же место и быть начеку, поскольку ожидается прибытие еще одной группы-шестерки, но на сей раз – заведомо враждебной.

– Эй, притормозите-ка! Кто такие и зачем прибыли?

– С дороги! – кратко ответил на это предводитель прибывших.

– Сопротивление!

И разгорелась схватка.

Для оправдания местной шестерки следует сказать, что столкновение оказалось достаточно горячим. Патруль уступил далеко не сразу, и прибывшим понадобилось потратить немало сил, чтобы в конце концов утихомирить нахалов. С другой стороны, на сей раз местные понесли даже меньшие потери, чем накануне, поскольку у них ничего не взяли, просто оттащили на обочину и оставили приходить в себя.

Это задержало прибывших примерно на четверть часа; сейчас еще нельзя сказать, скажется ли это каким-то образом на успешности их дальнейших действий. Так или иначе, больше никаких препятствий в их движении не возникло, с пути они ни разу не сбились, что позволяет считать просьбу омниарха целиком выполненной.

2

Похоже было, что гости обители успели как следует выспаться, когда их потревожили братья и напомнили, что следует готовиться к выходу в город – соответственно облачиться и встретиться с теми братьями, с которыми каждому и предстояло составить пару. Надев рясу, капитан сказал:

– А что, по-моему, красиво. Длинное всегда придает солидности, разве не так?

И сразу же перешел к делу:

– Нам обещана безопасность и здесь, и в городе, и везде в этом мире. Это нас целиком и полностью устраивает. С другой стороны, напоминаю – эту безопасность придется отрабатывать, и думаю, что обстановка нас тут будет испытывать и на разрыв, и на сжатие, и на излом… Пока что нас – и это главное! – считают своими; постараемся, чтобы так продолжилось хотя бы до тех пор, пока мы не выполним порученного – теперь уже двумя противоположными сторонами.

Остальные промолчали, лишь кивнули, давая понять, что сказанное усвоили. Разговор закончился как раз вовремя, потому что уже через минуту-другую их пригласили – не в приорат, конечно, но к одному из отцов (нелегко здесь было разобраться, кто есть кто, поскольку привычных знаков различия отцы и братья не носили, существовала тут какая-то другая система опознания, но в ней еще только предстояло разобраться), где и было им объявлено:

– Его высокопреосвященству угодно было благословить вас на известный вам труд… Итак, вам предстоит выйти за стены нашей обители и двинуться в город, работать будете именно в парах, вторыми – а вернее, первыми – в каждой из них будут многоопытные братья. Не потому, чтобы мы вам не верили, если бы так – вы бы за стены не вышли, но для того лишь, чтобы вы не заблудились в городе, научились в нем ориентироваться, и так далее. Когда станет ясно, что вы уже разобрались на своих территориях, станете действовать в одиночку: у нас не так много людей, чтобы в одно место посылать двоих, так что чем скорее каждый из вас освоится, тем лучше для всех. Участки вашей деятельности обозначены, взгляните на сей план и запечатлейте в памяти. А чтобы успех был убедительным, не чурайтесь мест глухих, грязных, подозрительных, не подметайте ризою пыль на проспектах – там, как правило, происходят вещи только самые обычные, там все власти держат свои силы порядка, там ездят высокопоставленные лица, ну, и так далее. Люди же, которых предстоит обнаружить и задержать, наверняка станут пользоваться местами не столь оживленными. Что-либо осталось непонятным?

Неясность возникла, конечно, у Питека:

– Скажите, отец, а труд этот – он что, оплачивается, или как?

Отец разводящий не обиделся; напротив, вопрос ему, кажется, понравился. Он даже позволил себе улыбнуться, хотя и крайне мимолетно. Ответствовал же:

– Хороший вопрос, свидетельствует о том, что вы – люди серьезные. Уходя от мира, человек не уходит от денег, поскольку и они даны нам Господом, как и все остальное, и, оплачивая деньгами труд любого брата или послушника, не говоря уже о подопечных наших мирянах, оплачивая их, говорю я, мы таким способом выражаем им одобрение Создателя. Объяснил ли я понятно?

Питек кивнул. Иеромонах при этом сморщился так, словно жевал лимон, однако промолчал.

– Еще неясности?

Похоже, все прочее было понятно.

У ворот встретились с напарниками, мужами в расцвете сил и способностей, неизвестно только каких, однако уже с первого взгляда ясно было, что относиться к ним следует серьезно. Очень серьезно. Орден-то был как-никак воинствующим. И внимания уделять братьям надо было никак не меньше, чем всему, что будет увидено и услышано за день.

3

Вот уже почти полдня Вирга бродила по городу, подчиняясь, как ей казалось, неосознанному алгоритму: три поворота направо, потом столько же налево, угол за углом, улица за улицей – и снова вправо, и опять влево. Она не думала об этом, потому что все силы ее и все внимание были отданы глазам: увидеть, не пропустить, подбежать и сказать… Что сказать – она тоже не знала, была уверена, что нужные слова найдутся, когда придет их пора. А пока – шла и шла.

Этим путем, вовсе не ставя перед собой такой цели, она оказалась в давно знакомом месте – у Моторного вокзала; может быть, ноги, не получая никаких вразумительных указаний, сами предпочли нахоженный маршрут. Как-никак вокзал этот был ее вторым рабочим местом. И оказалась она здесь в самое время: как раз очередной ползун прибывал, дальней линии, из Синегарской марки. Оттуда, из мест, где крутились большие деньги, приезжали едва ли не самые лучшие клиенты, не прижимистые, щедрые, с них сколько ни запроси – заплатят не торгуясь (если не задирать цену сверх разумного, конечно). И сегодня ей, можно сказать, с ходу повезло: на нее прямо-таки обрушился вывалившийся из скользуна рослый, плотный, румяный мужик. И тут же облапил, приговаривая:

– Ах ты, красавица, как угадала – я ведь так и чувствовал: встретишь, не позволишь мне мимо пройти. Я на этот раз на две недели, а то и на три, дел накопилось – уже в рот заливаются. Боялся только, что у тебя все сдано, а как увидел тебя, прямо обрадовался… Ну, поехали?

Она же настолько была в других мыслях и переживаниях, что даже не сразу поняла – кто он и чего хочет. Потом, правда, спохватилась и опознала: мужик этот раньше уже дважды у нее останавливался, и воспоминания о нем были самые лучшие, действительно, можно сказать, нежданно-негаданно повезло – этот один стоил двух постояльцев обычных. Повезло бы. Если бы не сегодня, не сейчас, если бы не то странное состояние, в котором Вирга пребывала со вчерашнего дня… То непривычное ощущение, которое, между прочим, подсказывало ей, что сейчас не время искать постояльцев, не та пора, чтобы сдавать комнаты, наоборот – надо держать их пустыми и неизвестно к чему, но готовыми. И, высвобождаясь из его лап, она проговорила не очень вразумительно:

– Ты это… То есть вы. В другой раз как-нибудь, да? Сейчас никак не могу. Извините. – Она почувствовала, что этого недостаточно, что хороший гость не понял, да и не мог понять и обиделся, потому что простая логика подсказывала: раз она здесь – значит, за клиентами пришла, зачем же еще? Он, опуская медленно руки, попытался еще разобраться:

– Да ты что, меня не вспомнила? Я…

– Помню, помню, – она даже попыталась улыбнуться. – Просто сейчас все занято, и надолго, жаль, но так получилось.

– Зачем же ты здесь оказалась?

– Случайно мимо проходила. Нет, здесь никого не ищу, не жду. Не здесь.

«Не знаю где…»

То есть и вовсе уже какую-то нелепицу понесла. Потому что секундой раньше заметила: человек невдалеке, в трех шагах, как-то уж очень уверенно стоит, так стоит, словно работу выполняет; значит, так оно и было. И тут же она его и опознала: один из тех, кто вчера налетел на нее в числе множества других. Из чьей-то службы, она только не знала – какой власти, да это и не имело значения: он здесь, он на посту, значит – тоже ищет, ждет, и вероятнее всего – тех же людей, что и она, того же человека. И Вирга зачастила, чтобы поскорее закончить разговор:

– Так что уж извините, на этот раз не сошлось. Но я вас направлю, если хотите, тоже в хорошее место, с полным пансионом…

Но он на этот раз окончательно понял, что ему отказано, и сделал шаг назад, проворчав:

– Не надо, сам разберусь…

Клиент, можно считать, был потерян навсегда, люди не любят, когда их деньгам не оказывается должного уважения, а тут так и получилось. В другой раз это бы Виргу огорчило; да в другой раз она себе такого и не позволила бы, будь даже все места заняты – отдала бы свою комнату. Но это был не другой раз, а вот этот самый – непонятный, но чем-то захвативший и крепко державший.

Вирга хотела еще что-то сказать, чтобы у знакомца не осталось неприятного осадка на душе, но слова не находились, и она только махнула рукой и торопливо пошла, почти побежала прочь от клиента, от вокзала, от топтуна, очень внимательно прислушивавшегося к их разговору, скорее всего, просто по профессиональной привычке, но даже и такое внимание было ей очень неприятно. Когда завернула за угол, остановилась на миг в тени громадного рекламного щита, потому что вдруг сильно закружилась голова, она испугалась, что вот сейчас не устоит на ногах, упадет и тем самым привлечет к себе именно то внимание, которого сейчас всячески стремилась избежать. Отчего вдруг головокружение? Не от страха, нет, и не от волнения вообще, в этом она была совершенно уверена. Да какая разница? Вернее всего, просто от голода и усталости, она ведь сегодня как-то забыла поесть, встав, выпила только чашку кофе – чего же удивительного? Она огляделась в поисках какого-нибудь прилавка или возочка, с каких торгуют снедью в оживленных местах; как назло, именно сейчас ничего не оказалось вблизи. Зато ее взгляд зацепился за скамейку под навесом – на остановке. Лучше, чем ничего, можно хоть посидеть, пока голова не начнет вести себя нормально.

Вирга медленно приблизилась к скамейке, на которой, кстати сказать, ни местечка свободного не было. Но, наверное, по ее виду можно было понять, что женщине не по себе. Какой-то мужчина, не самого молодого возраста, встал, уступая место, Вирга благодарно кивнула, попыталась даже улыбнуться, но, кажется, не получилось. Села, откинулась на спинку, закрыла глаза.

Что-то происходило в ней, что можно было бы назвать приступом или припадком – только неизвестно чего; до сих пор она подобного не переживала и потому не могла определить, что за хворь на нее напала. Она постаралась успокоить дыхание, стараясь дышать поверхностно – помнила, что глубокое дыхание скорее усилит головокружение, чем прекратит его. Но организм, обычно повиновавшийся ее воле исправно, на этот раз совершенно вышел из-под контроля, распоясался, что называется; дыхание, не подчиняясь ее усилиям, то почти прерывалось, и мелькала мысль, что вот сейчас она потеряет сознание, то, напротив, становилось глубоким, частым, бурным, как если бы она пробежала по лестнице с тяжелым рюкзаком за плечами. В ушах то возникал звон, так что Вирга невольно косилась по сторонам: неужели сидящие рядом не слышат? – то спадал, звуки исчезали вообще, хотя уличный шум, привычный и сильный, продолжался, но она его на какие-то мгновения переставала воспринимать; желудок мутило, вдруг оказалось также, что у нее есть и печень, и почки, хотя до сих пор она знала, конечно, что они есть, должны быть, но как-то их не чувствовала, не ощущала и была этим совершенно довольна. Что такое: отравили ее, что ли? Или кто-то наслал порчу – не зря ведь люди судачили о том, что какие-то из властных служб не брезгуют и такими способами и держат на жалованье специалистов по этого рода делам. Или, может быть, это уже конец всего – в этой жизни, во всяком случае? Вирга никак не чувствовала себя готовой к такому исходу, по ее представлениям, конец должен был приближаться медленно, заранее подавая недвусмысленные сигналы, чтобы человек готовился к смерти и успел бы разумно распорядиться своими деньгами, которые, как известно, с собой не возьмешь. Странно, но сама мысль о деньгах сейчас вдруг показалась ей какой-то незначительной, совершенно посторонней, такой несерьезной, что не стоило уделять ей ни малейшего внимания. Что, так и должно быть, когда жизнь заканчивается? Но ведь не было никаких сигналов, ничего подобного! А тут еще и другая мысль появилась, для Вирги вовсе неожиданная: не надо бояться, ничто не кончается с этой жизнью, только начинается по-настоящему! Что же такое на нее накатило?..

Мало того: почудилось вдруг, что она не одна сидит тут, а рядом с ней – какая-то другая женщина, совершенно незнакомая и в то же время почему-то близкая, ну совершенно своя. Красивая, уверенная в себе и улыбающаяся очень по-дружески, словно лучшей подруге. И она говорит… Что она сказала?

– Ты выходишь на правильный путь. И если на нем удержишься, я отдам его тебе. Навсегда. Хотя он этого еще не знает.

– Кого – его? – невольно спросила Вирга, хотя уже поняла, кажется. – И скажи…

Но на этом все вдруг кончилось. Прекратилось. Исчезло головокружение. Пропала муть. Растворился, превратился в ничто подступивший было к самому горлу страх. И даже ощущения голода и усталости, совершенно понятные и никак не болезненные, перестали напоминать о себе. И женщина куда-то пропала. Но, хотя она ушла, Вирга почувствовала себя даже не просто совершенно здоровой, но полной энергии, готовой вот сейчас, сию минуту вскочить и идти, бежать, лететь туда, куда нужно.

А главное – стало ясно, куда же именно надо спешить. И возникла досада на самое себя, на свою глупость-тупость: как же можно было сразу не понять, куда надо направиться? Потерять без толку столько времени – чуть ли не весь день! «Идиотка» – было самым ласковым, прямо-таки нежным словом из того набора выражений, каким она мысленно охарактеризовала себя. И по заслугам.

Слышала же вчера собственными ушами, кажется, даже сама участвовала в обсуждении того, куда новым знакомцам деваться: в обитель они ушли, и Гер сам их отвел, проводил до места, – значит, только там и можно их найти. А никак не на городских улицах. Они же не такие дураки, чтобы совать головы в пасть тому чудовищу, какое собирается их проглотить. Неважно почему, но собирается. Значит, они будут сидеть в стенах – ну, во всяком случае, еще долго. Следовательно, там ей и нужно быть. Зачем? Ее ведь туда заведомо не впустят, женщинам туда вроде бы вход закрыт наглухо, да и если бы даже ей удалось туда пробраться, то зачем? Непонятно, все непонятно. И все же – крепнет ощущение, что именно там сейчас ее место.

Так она думала, уже встав со скамейки и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу в ожидании нужного скользуна: пешком туда добираться значило потерять часы, а она ощущала, что время сейчас почему-то получило какое-то новое и, может быть, решающее значение.

Скользун наконец возник, вывернулся из-за угла, и Вирга бросилась к нему так стремительно, что кто-то лишь покачал головой, поспешно уступая дорогу. Приличная с виду женщина, а прет, как… как не знаю что. Нет, воистину вовсе никакого порядка не осталось в мире, ну совершенно никакого, прямо конец света!

(Эти слова обычно не вызывают в сознании каких-то конкретных образов. А зря.)

4

Каким образом тем шестерым, что совсем недавно высадились в мире Альмезот, удалось добраться до окрестностей обители за очень короткое, прямо-таки неправдоподобно малое время, наверное, так и останется их секретом. Остается лишь признать факт: еще совсем недавно они были на ВВ-станции – и вот уже в полном составе рассаживаются за столиком в придорожной беседке близ обители – то есть именно там, где всякому желающему оказаться внутри надежных стен и следует ожидать встречи, краткого собеседования и наконец приглашения, которое, впрочем, следует далеко не всегда. Правда, шестеро вновь прибывших обосновались в беседке далеко не сразу; сперва они попробовали было, не останавливаясь, проследовать прямо к воротам и, вероятно, даже беспрепятственно пройти через них. Однако замысел этот не осуществился. В ответ на их попытку взять крепость приступом окрестность вдруг огласилась пронзительным воем какой-то сверхсирены, так что каждый имевший неосторожность ступить на территорию запретной зоны ощутил внезапно острую зубную боль (включая и тех, у кого естественные зубы с малолетства были заменены на протезы, существовала на Альмезоте одно время такая мода); но звук этот почти сразу начал понижаться, и уже казалось, что неудобства закончились, как он, этот звук, опустился ниже порога слышимости, то есть ушел в инфразвук – и нарушители порядка ощутили в результате полную неспособность не то что продолжать атаку, но и вообще двигаться и даже сколько-нибудь ясно оценивать обстановку. Единственным, что они еще смогли предпринять, было – кое-как отступить на те самые два шага, на которые они успели углубиться в защитное кольцо обители, а оказавшись на разрешенной территории, прийти в себя и только после этого расположиться в беседке. Возможно, им даже не было известно, что именно она и служила местом встречи. Просто только здесь можно было с какими-то удобствами ожидать развития событий. Которые не замедлили последовать.

Правда, на этот раз встречающий брат подошел не в одиночку, а в сопровождении десятка других братьев с иглометами в руках. Ничего удивительного: вновь прибывшие своими действиями зарекомендовали себя не с самой лучшей стороны. И обратился брат к ожидающим без всякого хотя бы намека на гостеприимную улыбку:

– Чему мы обязаны вашим появлением здесь? Сюда приходят в смирении, а для того, чтобы показывать свою силу, вам стоит поискать другое место. Не угодно ли вернуться туда, откуда пришли? Потому что после вашего поступка вход в обитель вряд ли откроется для вас.

На что старший из шестерых, казалось, вовсе не смущенный нелюбезным приемом, ответил так:

– Нет, не угодно. Мы оказались тут потому, что нас пригласили. Отменить же приглашение может лишь тот, от кого оно исходило. Так что не сотрясайте зря воздух и проводите нас к вашему начальству. Всякое промедление зачтется вам в минус. Итак – ведите.

Брат-встречающий, однако, и не таких, похоже, видывал. И услышанное воспринял весьма спокойно.

– Приглашение сюда может исходить лишь от его высокопреосвященства отца приора. Однако он его не делал, иначе мне об этом было бы известно. А посему…

Незваный гость невежливо перебил его:

– От приора, да. Или, – тут он сделал небольшую, но очень выразительную паузу, – от его святейшества омниарха мира Альмезот. Но, может быть, его власти вы не признаете?

Брат почтительно склонил голову, услышав произнесенное. Охрана повторила это движение. Ответ при этом оказался не таким, какого следовало бы ожидать:

– Его святейшество устно лишь благословляет; все прочее исходит от него письменно.

– Именно так. И то, о чем вы говорите, ожидало нас в точке прибытия. Должно было ожидать. Мы столкнулись, однако, с досадной случайностью: тот, кто должен был нас встретить и снабдить всем необходимым для аккредитации, стал жертвой аварии и сейчас, возможно, уже покинул сию юдоль или же готовится к этому важнейшему для него событию. Вот почему мы оказались здесь с пустыми руками. Вам стоит только запросить референтуру его святейшества, чтобы…

– Случайность, вы сказали? Здесь у нас не принято верить в случайности, поскольку воля Господня случайной не бывает, а помимо этой воли ничего не происходит и не может происходить. Хотя это и является предметом многих дискуссий. Что же касается запроса, о котором вы сказали, то это никак не в моей компетенции. Лишь его высокопреосвященство обладает таким правом.

– Ну так доложите ему – и сделайте это, не теряя времени. Уверяю вас: вы стоите на пороге крупных неприятностей.

– Если на то будет воля Творца. Я доложу, но до получения ответа вам придется подождать здесь. Эти братья останутся с вами, чтобы оградить вас от возможных… происшествий. Вас устраивают такие условия?

– Мы предпочли бы ожидать уже в стенах.

– Это совершенно невозможно, понеже противоречило бы нашему уставу.

– Я вижу, вы упрямы. Не знаю, хорошо это или плохо. Но пусть будет по-вашему. Мы согласны обождать здесь, если нам устроят хотя бы легкий завтрак. Мы голодны.

– Это в наших возможностях. Братья позаботятся о вашем пропитании.

Сказав это, встречающий отошел в сторону и, поднеся к губам перстень связи, произнес формулу вызова его высокопреосвященства приора обители.

5

Его высокопреосвященство, приор обители, еще и еще раз перечитывал текст, несколько минут тому назад полученный от его святейшества омниарха, главы Храма – Единой Веры в мире Альмезот. Текст был кратким, и в нем все было понятно, однако при этом ничего не было ясно.

«Как вы должны были усвоить из предыдущего моего послания, группа защиты Храма в составе шести воинов Веры, подвергшаяся задержанию на пороге обители, прислана Силами, кои нас ведут и хранят, по моей просьбе для известной вам цели поиска и обезвреживания врагов Веры и Цивилизации. Я вынужден выказать вам мое удивление: несколько часов тому назад вы докладывали мне о прибытии этой группы, о ее соответственном приеме и введении в курс событий; почему же они вдруг оказались за стенами обители, да еще чуть ли не под стражей? Извольте разобраться в кратчайший срок. Дополнительно сообщаю, что, по достоверным сведениям, готовится – или уже состоялась – заброска в наш мир преступной команды разрушения и подрыва, уничтожение которой также является задачей прибывшей группы. Вынужден напомнить: ваши действия должны заключаться в полном содействии и поддержке этой группы. Нам совершенно неясно, какого рода сомнения у вас вдруг возникли. Немедленно сообщите о предпринятых вами мерах, на которые целиком и полностью вас благословляю. Полагаю, что у вас не возникнет затруднений с определением – кто есть кто. В ином случае пришлось бы думать о вашей некомпетентности.

С пастырским благословением – Примул, омниарх Альмезота».

На немолодом лице приора, обычно спокойно-замкнутом, возникло выражение самого искреннего удивления. Но тут же его сменило другое, свидетельствующее о хмурой озабоченности. Потом на губах возникла хотя и слабая, но, несомненно, ироничная улыбка. И в заключение губы вытянулись, чтобы издать протяжный свист, совершенно несовместимый, казалось бы, с высоким саном иерарха.

Над посланием поневоле пришлось задуматься.

Все было бы совершенно просто, если бы в обитель прибыла одна группа из шести человек. То есть все и было просто: группа объявилась накануне ночью, и поскольку уведомление омниархии было к тому времени уже получено, к людям отнеслись со всем уважением и благожелательством и сегодня с раннего утра дали им возможность ознакомиться с обстановкой, в которой защитникам веры предстояло выполнять свое задание. И разговор, что состоялся между приором и командиром прибывшей шестерки, был проведен именно так, как его и следовало провести с таким собеседником. А что он именно таков и люди его таковы, какими посчитал их приор, у него не возникло ни малейших сомнений: очень уж хорошо все совпало: откуда-то с давних времен знакомая омниарху шестерка псов Господних, а может быть, и не Господних, об этом лучше было не думать, – именно так и должна была, по мнению иерарха, выглядеть. К чему же тут можно придраться? Приор отлично знал, что омниарх Примул его недолюбливал, слишком уж расходились их взгляды на Церковь, ее сущность и назначение. Но сместить его Примул не решался – в Храме приор пользовался авторитетом; у самого же настоятеля имелись веские причины быть довольным своим саном и местом, и он не хотел рисковать ни тем ни другим – до поры, во всяком случае, если, конечно, не возникнет жизненной необходимости в этом.

Но вот появилась еще и вторая группа, пока еще ожидающая допуска в стены обители; и оказалось, что одна из них является на деле как раз теми, кого следует опознать и то ли просто задержать, то ли уничтожить прямо здесь. И опять-таки все было бы ясно и понятно – если бы знать, кто из них: первая шестерка или вторая? Ни на тех ни на других этого не было написано. Однако определить, сделать выбор следовало безошибочно. И не только потому, что личная судьба его зависела от результата; она, конечно, была приору дорога, однако важнее было другое: служение Творцу. Вот перед ним провиниться было бы самым ужасным. Но и возможный гнев омниарха тоже никак не назовешь подарком судьбы.

Ох, омниарх Примул, твое святейшество…

Невольно стало вспоминаться, как легко – не в смысле нагрузки, но духом – совестью легко служилось при старом омниархе, старце Курофаге, добром, но недалеком. Власть Храма тогда еще далеко не была столь сильной, какой быстро сделалась при новом омниархе Примуле, личности, которую многие почитали загадочной. Он взялся как бы ниоткуда; то есть брат Примул известен был давно, но очень немногим, принадлежал он к братии обители пресвятого Иркола и ничем среди окружающих не выделялся. Тихий был брат и скромный, занимался в обители всякими мелкими хозяйственными делами, даром слова не обладал и потому говорить вообще не любил и уж подавно – на высокие темы. И вдруг неожиданно для всех выступил с прокламацией, посвященной только что завершившейся Ассартской войне. На Альмезоте о таком мире – Ассарте, как и о других участвовавших в этих событиях мирах, никто толком и не знал, уж очень далеко это было, почти никаких отношений с ними Альмезот не поддерживал, а что там воевали – так где-нибудь всегда воюют, так уж устроен мир. Но брат Примул ухитрился на этом примере показать, к каким бедам и несчастьям приходят миры и народы, где не признают церковной власти, ею пренебрегают, и предупредил, что и Альмезоту грозит такая же судьба, поскольку и в нем Храм всерьез никем не принимается, и что последний срок настал, чтобы исправить положение. Не успели еще прочие власти прийти в себя и должным образом оценить такую диверсию, как за спиной брата Примула выстроилась уже немалая когорта его сторонников, и не только из духовного сословия, но и людей мирских, как ни странно – не из бедных, а располагавших очень даже серьезными средствами. Так что буквально в считаные дни власть Храма, до той поры причислявшаяся к власти общего плана, то есть стоящей где-то позади всех, перемахнула через средний план и, энергично работая локтями, возникла уже на плане первом. Это как раз совпало с кончиною омниарха, его святейшества старца Курофага, на место которого срочно собравшийся капитул единогласно (правда, после достаточно бурной дискуссии) избрал именно брата Примула. Одно время люди, интересующиеся политикой, довольно оживленно толковали о том, что брат Примул был инициирован Высшими силами, иначе бы ему и за три жизни не пробиться на столь высокий уровень. Однако предполагать, конечно, никому не запрещается, но порой предаваться этому занятию настоятельно не советуют, так что разговоры на эту тему пригасли достаточно быстро. Новый же омниарх сразу показал себя человеком, способным не только принимать крутые решения, но и добиваться их реализации, так что сейчас власть Храма была, как уже упоминалось, самое малое – одной из трех главных, успешно соперничая даже с Авторитетной, а по мнению многих экспертов, фактически стала первой. Его высокопреосвященство приор обители некоторое время чувствовал себя очень неуверенно, поскольку был человеком Церкви, а по нынешнему своему положению был вынужден реализовать дела, направленные не к укреплению и воспитанию в людях Духа, а скорей наоборот. Эта его нерешительность была замечена омниархом, после чего последовал совершенно недвусмысленный окрик. В смысле: или ты делаешь как надлежит, или снимешь свою красивую шапочку-кораблик и в лучшем случае вылетишь за стены, а в худшем – пойдешь рядовым братом чистить свинарники без всякой надежды на повышение до конца жизни. Намек был усвоен, и с той поры отец приор, отбросив сомнения, истово выполнял все, что требовалось, и даже чуть больше, а рвение никогда не проходит незамеченным. Иными словами, все опять пошло хорошо и так катилось до недавних времен, когда пришлось самому лично решить очень серьезную задачу, а именно – сделать выбор между двумя линиями жизни, и выбрать безошибочно: приор понимал, что будет его ожидать в случае, если он определится неправильно. Иерарх задал себе вопрос: «Можешь терпеть?» – и сам же ответил: «Могу». – «А ради чего?» – «Уповаю на мудрость и милость Божию». Тут ему бы очень помогло обращение к Высшим силам, как он не раз делал раньше; жаль, что такой возможности у него не сохранилось: по соглашению всех властей Альмезота после провала затеи с универсальным оружием и новым заводом всю планету закрыли мощным полевым экраном, сквозь который могли пробиться лишь сигналы самых мощных установок, каких в обители не было, или же излучения людей, наиболее продвинутых, а к таким приор, увы, пока еще не причислялся. Так что пришлось смириться и, как стало при омниархе Примуле модно, Высшей силой в мире почитать деньги, как, собственно, считало и все прочее население этого мира, а теперь и духовенство, да и всех других миров, как говорили, тоже.

Но вот угодно стало Небу сделать так, что возникла необходимость определиться окончательно и бесповоротно. И он сделал выбор. И облегченно вздохнул, полагая, что самое трудное позади.

Однако снова что-то потребовалось сделать немедленно. Первая из прибывших групп, раскассированная по парам и работающая в разных точках города, еще не вернулась и появится здесь не ранее, чем к трапезе. Но доклады братьев, возглавлявших пары, по связи поступали регулярно – и, судя по ним, люди из первой шестерки вели себя так, как и ожидалось: спокойно, уверенно, с усердием просматривали всех окружавших их людей в поисках скрывающихся врагов порядка (приор при этих словах невольно усмехнулся), попутно выслушивали объяснения, но не задавали никаких вопросов, способных пробудить подозрения. А ведь ведущими в парах были люди опытные, хорошо умеющие по самому ничтожному отклонению от нормы в поведении своих спутников создать полную картину его тайных мыслей и намерений. Сам омниарх постоянно заботился о том, чтобы в братию обители направлялись профессионалы самые способные и натасканные. Нет, люди первой шестерки, начиная с человека, возглавляющего ее, никаких подозрений пока не вызывали.

Что же, это позволяет сделать предварительный вывод: люди первой шестерки ни в чем вредном не замечены, и поводов, чтобы посчитать их враждебной группой, нет.

Можно считать, что половина работы сделана. Но остается другая: проанализировать и вторую группу, до сих пор ожидающую под бдительным присмотром то ли разрешения на вход в обитель, то ли…

С ними придется разговаривать самому. Есть две возможности: пригласить, как и в первом случае, их старшину сюда или же самому выйти туда, к ним. Если предположить, что именно эти люди являются врагами, то в какой обстановке они будут чувствовать себя более уверенными и, следовательно, чуть менее собранными, напряженными, готовыми к психическому или физическому маневру: в стенах или на природе, вне стен? Снаружи, конечно: там в случае обострения гораздо больше возможностей для успешного отхода, сопротивления, для чего угодно. Значит, как ни неприятно, но придется выйти к ним. Еще и потому, что ведь обо всех своих действиях доведется подробно докладывать, и совсем неплохо прозвучит, что вот, мол, не считаясь с риском, пошел на личные контакты в неблагоприятной обстановке – ну, и так далее.

Хотя, по правде говоря, риск минимальный, практически его вообще нет: братьев-стрелков – и видимых, и располагающихся скрытно в гнездах – на порядок больше, чем шесть, и стреляет каждый из них прекрасно.

Но не в этом же дело, не в этом! Легко ли станет – дать сигнал к уничтожению? Не приведи Господь…

Но решение принято, и медлить больше нельзя.

Отец приор вызвал дежурного брата. Спросил отрывисто:

– Мое сопровождение?

– В готовности, ваше высокопреосвященство.

– Передайте: к главному подъезду. Я выхожу.

И – неторопливо, плавно, прямо-таки величественно направился к двери.

6

Пары разошлись по городу. Поиск сбежавших начался. Вышли все почти одновременно, только Ульдемир задержался немного, заставив своего напарника даже несколько понервничать, хотя был он человеком весьма опытным и обладал спокойным характером. Но сегодняшнее задание было необычным по своей многогранности: следовало одновременно и заниматься обычным, повседневным делом, и искать сбежавших ложномыслящих, и ко всему этому еще и очень внимательно приглядывать за своим новым партнером просто потому, что брат Аберрагин привык не доверять никому и ни в чем и полагался только на собственные наблюдения и свои выводы.

Ульдемир же замешкался не потому, что хотел заставить своего ведущего поволноваться, и уж вовсе не затем, чтобы дать понять, кто тут главный: тот, кого ждут, а не тот, кому приходится ожидать. Он просто решил перед тем, как приступить к тому, ради чего он и все его спутники тут оказались – к поискам людей, от существования которых зависела судьба всего этого мира, а может быть, и не только его, – разобраться в том состоянии, в каком сейчас находился этот мир в действительности, а не по умозаключениям хотя бы и столь авторитетных людей, как обитатели Фермы. Собственно, это и предусматривалось заранее, потому капитан и был наделен соответствующими способностями, какими люди планетарного уровня обычно не обладают. Он хотел лишь бегло просмотреть ситуацию, но случайно полученная информация заставила его отнестись к этому куда внимательнее.

Информация эта была почерпнута частью из выпуска мировых новостей, обычного, очередного, что передавали по собственному видеоканалу Храма, на который были постоянно настроены все приемные устройства обители Моимеда, частью же из реплик, какими обменялись приор и брат-секретарь, вошедший в кабинет, когда там происходил известный нам разговор. На экране Ульдемир, как и все, кто в эти мгновения уделил внимание сводке, увидел картину стихийного бедствия: где-то в мире, а именно – в провинции Трабан (капитан не имел никакого представления о том, где это, понятно было лишь – что на этой планете) буйствовал ураган, скорость ветра была, как он понял, переведя здешние меры в привычные для него, более двухсот километров в час, рушились дома, летели деревья и крыши, и океанские суда, вовремя не укрывшиеся, могучие волны швыряли о прибрежные скалы. Комментатор вскользь заметил, что с каждым годом ураганы становятся все мощнее, спросил неизвестно кого, к чему же это в конце концов может привести, и посетовал на то, что даже вся могучая современная техника вкупе с наукой ничего не могут поделать с неизвестно на что разгневавшейся природой. Брат же секретарь приора вошел тогда, чтобы доложить, что отец Варсон (кто он таков – не уточнялось) с великим сожалением сообщает, что лишен возможности нанести обещанный визит вследствие того, что вчерашнее восьмибалльное землетрясение привело в негодность все дороги в ареале, а установившийся после этого густейший туман не позволяет воспользоваться воздушным транспортом. Секретарь упомянул и о том, что, по словам отца Варсона, одновременно с этим стихийным бедствием начал пробуждаться недалекий вулкан (то ли Югот, то ли Юкот, капитан не разобрал), и население ареала находится в состоянии, близком к панике. Приор тогда, не теряя нити разговора, проговорил лишь: «Такова воля Божия, будем молиться».

Тогда это просто отложилось в памяти, но вот сейчас, погрузившись в необходимую медитацию, капитан смог увидеть не только картины того, о чем уже слышал, но и многое другое.

В мире было беспокойно. Те природные процессы, что происходили всегда, но так медленно, что обычно людьми не замечались, теперь многократно ускорились. Если раньше могучие платформы, составляющие основу океанского дна, вдвигались на востоке континента под материковые, более легкие плиты очень медленно, то теперь (как показали Ульдемиру) процесс этот шел очень быстро. Мощные землетрясения вскоре могут сделаться чуть ли не повседневными, а также и извержения, и цунами, и ураганы, и многое другое, а в конечном итоге гибель людей и всего того, что было ими создано за сотни и тысячи лет развития, продвижения по пути, ведущему не в тупик, но в бездну. Ульдемир понял, о чем думал Мастер, говоря, что не будет необходимости казнить этот мир, как нет смысла убивать смертельно больного: конец наступит сам собой. Мир умирает, потому что он перестал быть нужным всему Мирозданию, даже хуже: стал вредным для него. Источником заразы – так подумал Ульдемир. Так что не в приговоре Господнем дело, а в самом устройстве Мироздания: если созданное для благой цели начинает порождать зло – оно гибнет неизбежно, бесповоротно. Закон, если угодно, физики духа.

Глядя на это и переживая, капитан и опоздал к выходу. И когда наконец присоединился к своему ведущему, остальные были уже в городе и занимались своим делом.

Глава 10

1

Первые впечатления, впечатления детства, как правило, сохраняются человеком, его памятью на всю жизнь. И ту обстановку, те условия, в которых он впервые начал осознавать себя, он всегда будет считать (часто даже не понимая этого) естественными и нормальными, с ними будет сравнивать все то, с чем ему придется встретиться в дальнейшем и в них будут корениться его оценки, симпатии и антипатии. Поэтому каким бы знающим инженером ни стал в конце концов Гибкая Рука с Великих озер, сколько бы миров ни повидал, начиная с мира Даль и кончая Ассартом, он по-прежнему в глубине души самым естественным и прекрасным считал леса и воды, не оскверненные человеком технологической эры, а города, со всеми их удобствами и кажущейся легкостью жизни, оставались для него средой скорее враждебной, хотя бы потому, что множество их обитателей исповедовало другие ценности и обладало другими понятиями о честном и бесчестном, о своих и чужих, давно утратило понятия рода и племени и смысл своей жизни видело не в сохранении их через свое потомство, но лишь в том, чтобы эту свою собственную жизнь провести как можно легче, безмятежнее, безопаснее – пусть и в ущерб другим людям, сколько бы их ни было. А вот обитель и ее население он воспринял по-другому: эти люди уже походили на племя, к тому же дружественное – судя по тому, как они приняли вновь прибывших и согласились помочь в решении задачи, которую экипаж – следовательно, и сам индеец – теперь должен был выполнить на Альмезоте. Задача как раз и заключалась, по его мнению, в том, чтобы отыскать тут десяток людей, составлявших как бы еще один маленький род и воспринимавших жизнь так, как воспринимал ее он сам, а не все прочие, кого люди экипажа успели тут встретить и просмотреть. И Гибкая Рука был уверен, что найти таких людей удастся очень скоро: в том обилии обитателей, какое здесь существовало, даже если бы таких людей насчитывалось по одному на каждую тысячу – все равно, уже к вечеру все будет сделано. Именно в таком настроении покинул он стены обители, направляясь за своим ведущим – многоопытным братом по имени Котс О. Видал.

Следуя за ним, индеец оказался совершенно в другой, по сравнению с обителью, обстановке. Маршрут, каким он следовал, не отставая от брата, был проложен по окраине, как бы по дуге почти правильного круга, ограничивавшего городскую территорию. Быть может, индеец должен был удивиться, подумав, что в таких местах, где не было жилья и почти не встречалось прохожих, вряд ли удастся найти кого-то из тех, кого следовало отыскать. Однако ведущего, судя по его спокойствию и уверенной походке, это нимало не тревожило, и Рука приказал себе не беспокоиться, не отставать от нового сотоварища и лишь внимательно следить за его действиями для быстрейшего приобретения нужного опыта.

Впрочем, сомнения его, если они и были, просуществовали очень недолго. Потому что, пройдя еще одним замысловато искривленным переулком, они оказались вдруг перед обширным и открытым местом, в середине которого, метрах в трехстах, возвышалось огромное строение, то ли круглое, то ли не очень вытянутый овал, обладающее множеством входов и почти не имеющее окон – разве что в двух-трех местах виднелись их группы на первом этаже и на двух верхних из восьми. А двое, выйдя из переулка, сразу оказались на матовом покрытии широкой дороги, которая плавно поворачивала именно к увиденному строению. Оно, видимо, и было целью их похода и представляло собой – тут невозможно было ошибиться – громадный и, похоже, весьма современный стадион. Если бы в этом и возникли сомнения, то они враз рассеялись бы: обилие указателей, которыми вместе с великим множеством всяческой рекламы была обставлена не только дорога, но и все открытое зеленое пространство вокруг, говорило о том, что именно здесь не далее как через два дня произойдет величайшее событие года: финальная игра крупнейшего и самого значительного ежегодного турнира на приз «Единой Рекламы», всемирной и могучей корпорации, где встретятся «Пожиратели звезд» и «Снайперы Галактики», победоносно, хотя и не без больших усилий, пробившиеся в последнюю стадию громадного соревнования. Осознав все это, Гибкая Рука пожалел, что игра ему незнакома: понимай он в ней хоть что-нибудь, с удовольствием поболел бы за одну из команд – наугад, просто ради того, чтобы провести время с толком. И уже хотел было спросить у партнера, не согласится ли он хоть вкратце объяснить, как в это играют, но тот сам повернулся к нему и проговорил, усмехаясь:

– Вранье бессовестное, верно?

Гибкая Рука смог только пожать плечами, но тут же, чтобы не показаться невежливым, ответил и словесно:

– Ты говоришь так. Я не знаю…

– Значит, живешь неполной жизнью, – уверенно определил брат Котс.

– Объясни.

– Да тут и объяснять нечего. Вовсе это не самый-самый турнир, на деле он четвертый по рейтингу, и в нем даже не все лучшие команды заиграны. Но, как говорится, хозяин – барин, рекламщикам стесняться не пристало, вот они и пудрят мозги. Хотя нормального болельщика не проведешь, все знают, что чего стоит.

Индеец вынужден был снова ответить:

– Не понимаю, о чем ты.

– Что тут не понимать? Каждая власть проводит свой турнир, даже если она не власть на деле, а так, властишка. Без этого нет престижа, нет престижа – нет и денег, а без денег, сам понимаешь, жизни тоже нет, да и к чему она тогда?

– А в обители, – осторожно спросил индеец, – все так думают? Или только ты, брат?

– Обсуждать дела обители в частных разговорах есть грех первой категории, – уже совсем другим тоном произнес брат. – Так что ты следи за своим языком, усвоил?

– Ты сказал, – ответил Гибкая Рука и решил, что лучше больше никаких вопросов не задавать, да провались эта игра сквозь землю. Если понадобится – сам как-нибудь разберется. Хотя, может быть, это будет сочтено невежливостью? – Сегодня тут что? – проговорил он, чтобы не прерывать разговора.

– Технический день – до игры двое суток. Сплошные проверки. Хотя отвечает за все реклама, но и другие власти заботятся о своей безопасности и прочем. Не показаться здесь на финальной встрече – никак не допустимо, очень влияет на авторитет.

– Народ обижается?

– Кто? Народ? Да кого это волнует? Брат, ты откуда вообще взялся, с того света, что ли? Или от природы такой… наивный?

– От природы, – признал индеец с готовностью. – От Бога…

– Бог – не самый главный… – пробормотал брат скорее самому себе, чем собеседнику, так что Гибкая Рука предпочел на это никак не отзываться, сделать вид, что пропустил мимо ушей. – Не грусти, у нас в обители каждый найдет себе дело по способностям, так что не пропадешь.

– Скажи, брат Котс… Если тут сегодня людей нет – кого же мы сможем тут найти?

Но на этот раз Котс О. Видал не поддержал разговора, наоборот, покачал головой и даже, выпятив губы, плотно ущемил их пальцами – что, вероятно, имело тот же смысл, что и приложенный к губам палец.

И верно, разговаривать, пожалуй, больше не следовало: они уже успели не только приблизиться к стадиону, но и, пройдя мимо нескольких подъездов, на миг остановились перед не столь заметной дверью, над которой виднелась надпись золотом по черному фону: «Комплекс для высокопоставленных персон». Задержались действительно только на миг, потому что Котс просто толкнул дверь, и она с шумом распахнулась, открывая вход.

Индеец ожидал, что им придется проходить сквозь заслон из охранников, а то и солдат: высокопоставленные персоны любят надежность во всем, а прежде всего – в своей безопасности. Ожидание не оправдалось: за дверью не было ни души. Зато было очень много другого: большой набор опознающих устройств, наверняка (прикинул индеец, вновь становясь инженером) связанных и со всеми мыслимыми базами данных, и с оружием, готовым действовать на поражение немедленно при возникновении каких-то сомнений относительно допущения вошедших в этот элитарный уголок. Индеец невольно замедлил шаг, что же касается его напарника, то он не обратил на все это ровно никакого внимания, но достал откуда-то изнутри карточку величиной с обычную денежную и, держа ее пальцами, словно удостоверение личности, протянул руку в направлении одного из устройств – не тумбы, не экрана, не следящего объектива и не слегка выдающегося из переборки микрофона, но к металлическому сетчатому блюдцу, вделанному в стену в стороне от всего остального. Секунда прошла – карточка, показалось индейцу, вспыхнула, засветилась красным (Гибкая Рука испугался даже, что Котс обожжет пальцы), затем цвета стали быстро сменять друг друга – не в спектральном порядке, но, казалось, без всякого порядка вообще, словно каждый цвет означал то ли букву, то ли цифру или еще какой-то символ, которые могли по-разному повторяться и сочетаться, образуя некий текст, где-то подвергающийся мгновенной расшифровке. Продолжалось это секунд не более десяти – потом карточка погасла, Котс убрал ее куда-то за пазуху и сказал:

– Ну, все. Поторопимся: тут интересно видеть и слышать все с самого начала.

Они поторопились, индеец даже не успел как следует разглядеть убранство помещений, предназначенных для сильных мира сего: поспевая за братом, он рысью, если только не галопом, пронесся мимо дверей, охранников, официантов, секретарей, операторов, красавиц из службы услуг (Гибкая Рука ощутил при этом сильное сердцебиение: вот это были девушки! Жаль, что Питек их не видит!) и наконец оказались в помещении, в котором им, видимо, и следовало быть.

Вероятно, в этом помещении проводились после игр пресс-конференции; во всяком случае, так подумалось индейцу. У стены, противоположной входу, метровое возвышение, на нем – длинный стол со стульями с одной стороны, зал уставлен рядами кресел. Но, видимо, на этот раз речь шла не о пресс-конференции: ни одной камеры и близко не было, да и ни единого человека, которого можно было бы принять за репортера. Всех присутствующих уже с первого взгляда можно было разделить на две неравные части: одна была – человек десять, – безусловно, значительные фигуры, их высокий статус читался на лицах и еще недвусмысленнее – на одежде и обуви; Гибкая Рука не имел представления о здешних ценах, но в качестве гардероба худо-бедно разбирался и потому предположил, что цен более высоких и не бывает. Вторую группу, куда более многочисленную, составляли телохранители первых и, возможно, их референты и секретари – тоже весьма пристойно одетые, но далеко, далеко не на том уровне, что их хозяева: ярче, но… нет, рукава не так были вшиты, да и покрой уступал. Группы резко разделялись и по местам, какие они тут занимали: первые – за столом, остальные по-разному: помощники – в первых двух рядах, охранники – группами у входов и по краям подиума. Когда Котс и индеец переступили порог, четверо из оберегавших вход рванулись было к ним, словно пружиной подброшенные, но уже через долю секунды расслабились: видно, монах был им хорошо знаком. Котс, кивком предложив Гибкой Руке следовать за ним, без задержки пересек зал от входа до подиума, подошвы его традиционных сандалий четко прощелкали по ступенькам, он подошел к столу, за которым еще три-четыре стула оставались свободными, сел, не ожидая приглашения, указал индейцу на место рядом с собой (оно, кстати, было занято, но обосновавшийся на нем человек, хотя и не сразу, но все же, как бы повинуясь взгляду брата Котса и его поднятым бровям, передвинулся на кресло левее), проговорил негромко, но всем слышно: «Благословение Господне с высоким собранием. Наши скромные персоны да не отвлекут вас от дел», и собравшиеся, вроде бы никак на сказанное не отозвавшись, продолжили то, ради чего они тут собрались. Гибкая же Рука занялся своим главным делом: принялся просматривать одного за другим всех, кто собрался здесь, и невольно грустнел с каждым новым разочарованием: никого, хоть отдаленно похожего на разыскиваемых, тут и в помине не было.

– Итак, – молвил один из сидевших за столом – его место было в самом торце, – я полагаю, все успели ознакомиться со сценарием предстоящего события, и я готов выслушать замечания и предложения – если они, разумеется, вообще существуют. Прошу, коллеги. Кто первый?

– Замечание к порядку ведения, – сразу же заявил один из участников обсуждения, по облику – самый молодой, но уж наверняка не самый скромный.

– В самом деле? – В голосе председательствующего отчетливо прозвучала неприязнь. – Какие же нами допущены ошибки? Очень любопытно будет услышать.

– Перед началом обсуждения не соблюдена обязательная рекламная десятиминутка. Таким образом, нарушено генеральное соглашение между Всемирной Рекламой и всеми объединениями, чьи представители здесь присутствуют. Это первое. И второе: как известно, любые мероприятия, в которых участвует более одного человека, могут осуществляться лишь при включенных рекламных экранах, и единственным разрешенным ограничением является приглушение звука до приемлемого уровня. Однако я не вижу здесь ни одного включенного экрана, а по категории этого помещения их должно быть не менее трех. Следует ли считать это досадным упущением или запланированным саботажем? Если положение не будет немедленно исправлено, компания, которую я представляю, отказывается от участия в обсуждении со всеми вытекающими из этого последствиями. Прошу принять меры.

Последние слова молодой человек произнес едва ли не приказным тоном.

И с маху уселся на свое место, обводя участников строгим взглядом.

Ответил ему председатель:

– Если бы наш… гм… наш юный коллега более внимательно ознакомился с «Положением о проведении финальных и приравненных к ним игр и других спортивных соревнований», принятым Согласительным комитетом всех властных структур, то он не стал бы занимать наше внимание необоснованными претензиями. Поскольку там ясно сказано, что закрытые подготовительные совещания по проведению указанных мероприятий проводятся в режиме максимальной закрытости и высшего уровня секретности. А в Основной инструкции, принятой тем же комитетом, совершенно недвусмысленно указано на то, что к мерам по соблюдению высшего уровня секретности относятся… вот этот текст, цитирую: «отключение любого электронного оборудования, какое может быть использовано для несанкционированного просматривания, или прослушивания, или записи, или создания помех проводимым мероприятиям». Полагаете ли вы, коллега, что рекламные экраны не относятся к электронному оборудованию?

В голосе молодого представителя рекламного центра звучало торжество, когда он отвечал:

– Именно так я и полагаю, глубокоуважаемый коллега. Поскольку наше рекламное оборудование последнего поколения никак не относится к электронике, что должно быть известно всем и каждому, но является кваркотронным, то есть принадлежит к новейшей технологии. А в документе, который вы только что столь трудолюбиво цитировали, как все мы слышали, ни словом не упомянуто о кваркотронике. Поэтому я продолжаю настаивать на немедленном перерыве на рекламную десятиминутку и включении экранов.

– Действительно, – сказал председатель, – о кваркотронике ничего не сказано, однако лишь потому, что инструкции и прочие документы принимались тогда, когда этой технологии еще не существовало. В настоящее время комитет занят как раз обсуждением модернизированного варианта. Иными словами, коллега, вы ссылаетесь на чисто техническое обстоятельство, а ведь дело серьезное: стоит хоть ничтожной доле информации о том, чем мы тут заняты, просочиться наружу – и вы представляете, что тогда начнется в мире? Без преувеличения скажу: вплоть до массовых бунтов и переворотов! Кстати, первой их жертвой станет как раз реклама, поскольку она всем осточертела больше, чем все прочее. А эмоциональный уровень населения, уровень сдерживаемых страстей уже почти на красной черте… Вы способны понять это? Или для вас это чересчур сложно?

– Коллега «Банк-уния», – вступил в разговор один из молчавших до сих пор участников, – мое мнение – не стоит метать бисер, сами знаете, перед кем. Все равно вы ему никак ничего не объясните – не потому, что он глуп, хотя я и этого не исключаю, а просто он сейчас не желает понимать ничего, кроме единственной вещи: если он не добьется своих туманных картинок, в его родной конторе ему устроят такую порку, после которой выше курьера уже вовек не подняться. По сравнению с такой перспективой для него любой здравый смысл лишен всякого содержания. Убеждать его – все равно что писать себе через голову. И знаете, что еще? Мне его жаль, все мы в свое время были если не совсем такими, то, во всяком случае, достаточно похожими. Поэтому, а еще более потому, что мы сейчас теряем время совершенно непроизводительно, предлагаю пойти на взаимные уступки. Компромисс, коллеги, и только он позволит нам сейчас перейти к существу дела.

– Как же «Авторитет» представляет себе возможный компромисс?

– Элементарно просто. Мы включаем экраны. Однако не для приема текущей рекламы, поскольку ни малейшего выхода в реальное вещание сейчас мы не допустим. А на экраны выведем старые рекламные записи, которых здесь имеется в изобилии. То есть никакой связи с внешней средой у нас по-прежнему не будет, а если даже кто-то попытался бы вести запись на здешней внутренней аппаратуре, то во избежание последствий все старые записи после воспроизведения будут стираться. Я могу поручить это моим людям, коллеги, уверяю вас – они в таких вещах разбираются прекрасно. Молодой человек, вы сможете доложить вашему руководству, что заседание шло при включенной рекламе, и это будет чистой правдой; что же касается десятиминутки, то мы и ее соблюдем – только не перед, а после работы. Устраивает вас такой выход?

– Согласен, – отозвался рекламист, хотя и не сразу, достаточно.

– Вот и прекрасно. Коллега председатель, возвращаю вам слово.

При этих словах брат Котс усмехнулся и даже подмигнул индейцу; тот слегка кивнул в ответ.

– Благодарю, коллега, – проговорил председатель. – Итак, переходим к делу. Из проекта сценария вы, несомненно, уяснили главное, так что теперь нам остается пройти по пунктам. Игра протекает следующим образом: первый шаг – один-два в пользу «Пожирателей». Нарушения – поровну, восемнадцать на восемнадцать, однако один свободный заброс в пользу «Пожирателей», результативный. Второй шаг – три-два в пользу «Снайперов», штрафы – двадцать на двадцать два, два свободных заброса в пользу «Снайперов», результативен один. Таким образом, счет основного времени равный, четыре-четыре. Дополнительные шаги: два-один и один-два. В результате счет по-прежнему ничейный, семь-семь. Штрафы: шестнадцать на четырнадцать. Затем серии свободных забросов. Первая, полная серия: восемь-восемь, то есть все забросы реализованы. Вторая серия, редуцированная: пять-пять. То есть счет все еще равный. И наконец третья серия, малая, по три заброса. В ней один заброс, а именно второй, «Снайперы» отражают путем верхнего перехвата и таким образом выигрывают финальный матч и тем самым – весь «рекламный» турнир. Есть возражения против такой схемы?

И сразу почувствовалось, что этот вопрос задел каждого – и по-разному. Потому что не менее половины участников обсуждения явно были недовольны. И один из них не преминул заявить об этом:

– Простите, но «Кровь земли» совершенно не довольна такой трактовкой. Она свидетельствует о полном пренебрежении справедливостью. Напомню, что и в предыдущем турнире, Державном, выиграли «Снайперы»; не следует ли сейчас отдать победу «Пожирателям»? Мы рискуем утратить доверие масс: люди ведь видят, что на самом деле «Пожиратели» сильнее…

– Совершенно верно, – подтвердил председатель. – И это вызовет определенное недовольство, что, собственно, нам и требуется. Вынужден напомнить вам, коллеги: население, его эмоциональный уровень, уровень страстей возрос до опасного предела. Население недовольно, и вы без труда можете понять – чем именно. В мире беспокойно, коллеги. И самый простой способ снять это напряжение, направить энергию страстей в безопасном направлении – это реализовать его в недовольстве результатом турнира. Что же касается справедливости, то могу обещать, что в следующем турнире – это будет как раз ваш турнир, «Кровь земли», – выиграют «Пожиратели» и таким образом по числу выигрышей сравняются со «Снайперами». Мало того: они обыграют их и в турнире «Людей Закона», так что на какое-то время даже вырвутся вперед. Согласны?

– Ну, разве что на таких условиях…

– Какие еще суждения у коллег?

– Есть. По ходу игры.

– Да, прошу вас. Что вас смущает?

– Использовано все игровое время до предела, но в сценарии я не нашел ни единой драки и ни одного удаления. По-моему, это противоестественно. Не говоря уже о том, что…

– Я понял вас, коллега, и вынужден признать, что вы правы, это действительно серьезный недостаток. Когда, по-вашему, должна произойти драка?

– По-моему, уместно было бы в первом добавочном полушаге.

– Я записал. И удаление – в результате этого столкновения?

– Нет, там – одна травма с заменой. А удаление – во втором добавочном за пререкания с центральным судьей пятерки.

– Очень хорошо. У вас есть кандидатура?

– Я предложил бы Штопа. Он…

– Простите, но он же из «Снайперов»!

– Вот именно! В этом и весь юмор: они все равно выиграют!

– Н-ну… Пожалуй, это и в самом деле неплохо. Никто не возражает? В таком случае переходим к кандидатурам. Первое очко, выигранное «Пожирателями». Чей удар и в результате какой комбинации? Лично мне кажется, что лучше всего сделать быстрое очко. Селим проходит по правому краю, прорывается за зеленую линию, переходит на игру руками и бросает в левую корзину, в то время как Чухарь ожидает удара ногой в дальний угол больших ворот…

– Позвольте, позвольте!..

– Коллеги, не станем затягивать дело до бесконечности, не забудьте – команды должны еще как следует отрепетировать, а время уходит!

– Извините, но мы еще не обсудили уровня вознаграждения игрокам, тренерам, судейской пятерке, комментаторам, наконец…

– Проще всего будет целиком взять это из предыдущего турнира – было очень прилично…

– Однако же…

В разгоревшийся спор Гибкая Рука вслушиваться не стал, детали казались ему уже не столь интересными, как сам принцип того, что здесь называлось честной игрой. Котсу это, наверное, тоже надоело. Он откровенно зевнул, потянулся на кресле и сказал индейцу:

– Мы, пожалуй, можем идти.

На их уход никто не обратил внимания, потому что как раз в это время председатель произносил весьма проникновенным тоном:

– И, коллеги, вряд ли нужно лишний раз напоминать вам, что принятые здесь решения ни в коем случае не должны стать известными ни единому человеку из букмекерской корпорации, иначе наши с вами интересы окажутся очень серьезно ущемлены…

В ответ раздался одобрительный гул; Котс, закрывая за собой дверь, сказал с усмешкой:

– Это как раз будет первым, что сделает любой из них: у каждого есть свой букмекер, которому и говорить ничего не надо будет – просто сделать ставку… Конечно, интересы больших корпораций пострадают, зато каждый из этих парней изрядно выиграет, включая самого последнего из телохранителей; если бы не это – мы никого из них тут не увидели бы.

Гибкая Рука промолчал, про себя сделав вывод: это действительно был, пожалуй, худший из всех известных ему миров. Самый неестественный. Что же удивительного в том, что ему предстоит погибнуть? По делам и расплата.

2

Георгий, сопровождавший брата Шарома, уже более двух часов находился в одной из аудиторий Кишаретского Высшего Академического училища, считавшегося наиболее престижным из высших учебных заведений Альмезота. В этом храме науки нынешний день был вдвойне напряженным: в одной половине аудиторий принимались дополнительные, а на самом деле – решающие приемные экзамены, в другой же – еще более судьбоносные выпускные, чьи результаты должны были неизбежно повлиять на дальнейшую судьбу оканчивающих курс наук – во всяком случае, на несколько ближайших лет. Понятно поэтому, что Храм никак не мог обойти эти события самым пристальным вниманием и для получения нужной информации послал именно брата Шарома, крупнейшего в своей области специалиста.

Предыдущие два часа монастырская пара провела на приемных экзаменах, а сейчас как раз меняла дислокацию, поднимаясь на те этажи, где соревновались соискатели дипломов. Таким образом, на несколько минут брат и послушник оказались в обстановке, дававшей возможность для разговора, поскольку в аудиториях нарушать торжественную тишину кем-либо, кроме вопрошающего и отвечающего, было бы грубейшим нарушением порядка и традиции. Поэтому Георгий постарался не упустить такой возможности получить хоть какие-то объяснения многого, чего он пока так и не сумел понять.

– Брат Шаром, могу ли я спросить…

– О чем угодно, брат. У нас нет секретов от таких людей, как вы, пользующихся высочайшим доверием. Итак?

– Молодые люди на экзамене, как мне кажется, должны показать уровень своих знаний и умение хорошо соображать, не так ли?

– Совершенно справедливое мнение, брат мой.

– Но мы с вами видели своими глазами…

– С тобой, брат, не «с вами». В обители не принято…

– Да, разумеется. Мы с тобой видели, как принимались четыре экзамена: по экономике, экологии, праву и безопасности…

– У тебя прекрасная память.

– Мы слышали и вопросы, и ответы на них.

– Совершенно справедливо.

– Может быть, я не понимаю, я впервые в этом вашем мире…

– И ненадолго, кажется?

– Этого я не знаю. Но… мне запомнился первый вопрос и первый ответ – вопрос был по экологии.

– Совершенно верно. Этот предмет теперь считается основным.

– Но ведь что спросил преподаватель?

– Он спросил: «Насколько вы готовы к экзамену?»

– Вот именно! Ты знал заранее?

– Конечно. Это стандартный вопрос на любом экзамене.

– И юноша ответил: «Готов в пределах трех тысяч».

– Не понимаю, что тебя так удивило. Может быть, то, что он не назвал – трех тысяч чего? Но у нас в обращении только одни деньги, и если говорят «три тысячи», то само собой подразумевается, что речь идет о диконах.

– Деньги?

– А ты чего ожидал?

– Я думал, вопрос будет касаться природы, в которой люди живут. Разве так не должно быть?

– Должно, но так оно и было. В какой среде мы живем? Что главное в нашей жизни, необходимое для ее существования? Деньги, конечно. Не воздух, не вода, не пища, не жилье, потому что все это можно иметь в таком количестве и того качества, какое позволяют деньги, имеющиеся у тебя. А если ты ими не обладаешь, среда становится для тебя смертельной, потому что тебе негде жить, нечего ни есть, ни пить, да и воздухом ты дышишь, не приведенным к норме, так что долго не выдержишь. Нет, вопрос был задан правильно и совершенно закономерно, потому что ответ на него сразу дает понять, кто пришел держать экзамен и откуда, что стоит за его спиной – в смысле какие деньги: большие, средние, малые…

– А если вообще никаких?

– Этого просто не может быть: такие не экзаменуются, потому что им заведомо не на что рассчитывать.

– Но, может быть, как раз у этого юноши прочные знания, блестящие способности…

– Да нет, этого быть просто не может. Если у него нет денег, значит, у его родителей или покровителей не оказалось достаточных способностей для того, чтобы их заработать. А значит, и их потомок таким даром не обладает – зачем же ему диплом? Ему и десять дипломов не помогут подняться в жизни.

– Это вовсе не обязательно: бывает, что в совершенно заурядных семьях рождаются дети с редкостными способностями в самых неожиданных областях: в геометрии, допустим, или философии…

– Не спорю, такое бывает. Опыт показывает, что ежегодно экзаменационный месяц выявляет в среднем две дюжины таких самородков. Происходя из совершенно пустых семей… Пустых – значит, не имеющих ни одного дикона сверх необходимых для выживания, я думаю, ты понял… Так вот, родившись в такой семье, потомок ко времени завершения обязательного школьного минимума успевает сам лично заработать столько, что получает право участвовать в экзамене. Но пара дюжин на целый мир – согласись, это очень мало, и на этом общество не может строить свои планы.

– Но ведь деньги родителей не гарантируют способностей потомства!

– Не понимаю: при чем тут способности? Кому и зачем они нужны?

– Прости, но это я не понимаю: как общество может развиваться, если им не руководят способные люди?

– Ах, ты вот о чем: о руководстве? Брат мой, но это ведь главным образом видимость! Не понимаешь? А ведь это так просто… Мир живет в условиях постоянного прогресса, а прогресс – это на самом деле набор определенных и совершенно незыблемых формул, которым нужно следовать, все остальное реализуется как бы само собой. Формулы эти основаны на движении денег и определяют пути этого движения. Кто-то в руководстве существующих властей, все равно – политических, производящих, торговых, рекламных, – может быть, страдает самонадеянностью до такой степени, что воображает, будто именно его деятельность в какой-то мере определяет развитие общества, так называемый ход истории и все такое. Но это всего лишь патология, разновидность мании величия. На самом деле любого можно заменить кем угодно другим – ничто не изменится. А о том, чтобы они все и всегда следовали формулам, заботятся вовсе не какие-то личности, но мировая Информационно-управляющая сеть, которая, к счастью, работает совершенно независимо и обходится без какого-либо участия людей, что бы они о себе ни мнили. Пребывание у власти на самом деле – просто способ решать свои личные проблемы, оборачивать свои деньги, умножать их количество. Только и всего. На самом же деле деятельность властей влияет на ход прогресса не более, чем службы в нашем храме – на проявления воли Господней…

– Постой, ты думаешь – не влияют? Службы в Храме?

– Честное слово, никогда об этом не задумывался, да и какое это имеет значение? Просто существует понятие веры, оно включено в формулы Мироздания и его можно и нужно использовать точно так же, как Власть-Корпорация «Дыхание планеты» добывает и продает газ, «Кровь земли» – нефть, а «Свет небес» – электроэнергию. Что же касается самого Господа, то, по нашим представлениям, если он и есть, то существует сам по себе, а мы – тоже сами по себе, и пути наши не пересекаются. Разве ты думаешь иначе? Это было бы забавно. Во всяком случае, до сих пор он никак реально себя не проявлял.

– Вот как. Хорошо, вернемся к экзаменам. Итак, по-твоему, их смысл – в чем же?

– В том, чтобы поддерживать равновесие между слоями общества, чтобы между ними не было слишком интенсивного обмена, если он возникает, то уровень стабильности уменьшается, а именно устойчивость позволяет обществу существовать долго и уверенно. Потому что если вертикальные течения между слоями станут слишком интенсивными и их окажется больше оптимального количества, то картина мира, из которой исходит Инфупрасеть, нарушится, а это приведет к очень опасным резонансам и результатом может стать – ну, фигурально выражаясь, конец света.

– То есть и экзамены, и дальнейшее образование – просто условность, если я тебя правильно понял?

– Вот сейчас ты усвоил все совершенно точно.

– И весь экзамен заключается в определении суммы…

– Которую претендент готов и в состоянии уплатить за дальнейшее свое продвижение. Система совершенно проста: когда то, что считается экзаменом, заканчивается, проводится конкурс – конкурс предложенных сумм, и после этого составляется и оглашается список принятых. Все ясно и законно.

– Брат, скажи, а те люди, что будут сражаться, защищая вас, если возникнет угроза нападения, они тоже набираются по их деньгам?

– Напротив, брат. По их отсутствию. Этим людям платим мы, а не они нам.

– Значит, воинами становятся не лучшие? А те, кому некуда деваться?

– Да, но это нас не волнует. В наше время воюют деньги, а не люди.

– Но тогда почему обитель проявляет интерес к этим делам? Раз уж он так отлажен, то в чем причина?

– Ты что, брат, серьезно? Да ты наивен, как… как не знаю кто. Ты пробовал прикинуть – какие деньги обернутся хотя бы сегодня во всей экзаменационной системе? По каждому факультету Училища, по нему в целом, по всему Кишарету, наконец – в масштабе всего мира? Вижу, что не пробовал. А зря. Нас сегодня прислали сюда, чтобы мы, во-первых, зафиксировали нынешний уровень цен: как и любой товар, экзамен обладает своей стоимостью, то есть и себестоимостью, и продажной ценой, и она не является постоянной величиной, но из года в год варьирует, поскольку зависит от общего состояния рынка, то есть – общества. Причем не средняя цена нас интересует, а стоимость каждого балла, затем – надбавка за проходной балл, и прочее. Разумеется, каждое учебное заведение должно будет представить – и действительно представит полный отчет об экзаменационной прибыли; однако цифры, которые они предоставят обществу, будут отстоять от истинных так же далеко, как северный полюс от южного. Потому что с этих сумм им ведь придется платить налоги всем властям, одним больше, другим меньше, но все равно жалко, не так ли? Естественно, что они постараются уплатить поменьше. А мы хотим знать подлинные цифры. Обитель не любит, когда ее пытаются провести, как лоха с такими вот ушами! Далее, я сказал о суммах официальных, которые получает учебное заведение, но это ведь не все деньги, это, можно сказать, только видимая часть айсберга. Скажи, ты заметил, как, кроме устного вопроса и ответа, экзаменатор и экзаменуемый обмениваются еще и какими-то листками бумаги? Заметил? Что же, по-твоему, на них написано? Ладно, не старайся: там тоже был важный вопрос – и не менее важный для обоих ответ. А именно: сколько сверх? То, что проговаривалось устно, – это официальная сумма, и с нее экзаменатор получит лишь весьма скромный процент. Его это, естественно, не устраивает. Но в его руках находится один весьма острый инструмент. Как ты мог заметить, брат, после первого устного вопроса и ответа оба участника действа обменялись еще несколькими словами, суть которых для тебя осталась, я уверен, неясной. Вроде бы речь шла о погоде, о расстояниях между Кишаретом и каким-то другим городом, иными словами – на совершенно нейтральные темы. Но человек знающий не станет обращать внимание на то, какова словесная оболочка вопроса и ответа, но не пропустит мимо ушей тех цифр, какие прозвучат в ответах. Потому что на самом деле в эти мгновения за столиком экзаменатора шел торг, совершенно нормальный торг. Экзаменатор давал понять, что предложенная сумма никак его не устраивает, отвечающий – что, напротив, запрос уж слишком велик, не по нынешней обстановке. Градусы тепла, километры расстояний, да хоть количество видимых звезд и число галактик в Метагалактике – это все борьба предлагаемых и отвергаемых сумм. После этого краткого поединка задается главный вопрос: а сколько ты дашь сверх официально приемлемого? Уже не Училищу, а лично экзаменатору. Вот тут уже страсти закипают, если бы не эта схватка, экзамен не продолжался бы и двух минут. На деле он завершается лишь тогда, когда достигнуто соглашение по этой вот последней сумме. И эти цифры, естественно, нигде не будут оглашены и пройдут мимо сборщиков податей; во всяком случае, так хотелось бы участникам. Вся эта механика давно известна, нас и посылают затем, чтобы мы поняли хотя бы порядок величины этих сверхуплат. Потому что мы ведь свое возьмем не только с учреждения, но и с каждого участника каждой сделки тоже!

– Если они захотят платить.

– Смешная вещь. Экзаменатору ведь хочется сохранить за собой место, а поступающему – получить диплом. Однако и то и другое очень легко пустить под откос, это в силах любой власти, даже не такой мощной, как Храм. А сейчас мы станем свидетелями того же процесса, но где суммы будут значительно выше, потому что речь идет уже о получении диплома, то есть – об официальном признании прав данного субъекта на самостоятельное участие в жизни общества, иными словами – в постоянном переделе обращающихся в мире денег. Цель намного, по сравнению с первой, увеличивается в стоимости – следовательно, и платить за нее придется куда больше; при этом молодые люди за время пребывания в училище если чему-то и научились, то проводить различные денежные операции наиболее скрытным образом, поскольку без этого преуспеть в жизни невозможно. Так что и нам придется следить за событиями намного внимательнее, чем мы это делали только что.

– Да… – только и проговорил Георгий, пытаясь собраться с мыслями.

– Ничего, коллега, не унывай. Еще каких-нибудь три часа – и можно будет отправиться в профессорскую столовую, после экзамена нас ждет традиционный фуршет, этого ты, надеюсь, не забыл? И туда рекомендуется приходить вовремя: университетские повара не любят опоздавших. У нас же во всем требуют точности.

– Что же, – ответил Георгий, думая о своем, – постараемся не опоздать.

Брат Шаром удовлетворенно кивнул. Ему и в голову не пришло, что его спутник имел в виду вовсе не возвращение к общей трапезе, а совсем другое дело, с которым (это становилось все яснее) никак нельзя было опоздать. Среди множества людей, просмотренных им сегодня, не попалось ни одного, чьи интересы хоть немного приближались бы к духовным. Значит, слишком многое зависело от действий экипажа. Спасение этого мира, никак не менее.

3

– Суд удаляется для вынесения приговора! – провозгласил судебный пристав, и брат Нуцгал, старший в паре, сказал Питеку:

– Пойдем и мы с ними, брат, думаю, тебе будет любопытно…

– А можно туда посторонним?

– Посторонним – ни в коем случае. Но это не о нас. Мы, брат, не посторонние, мы – контролеры от сильной власти, и вход для нас везде открыт. Не только для нас пока еще; видишь, вон справа двое встали – это мальчики от Всеобщей Рекламы, а из первого ряда те два жучка – от Банковской унии. Эти не только посмотрят и послушают, но еще и запишут, будь уверен. С этими двумя властями у нас самые большие сложности. Ничего, раньше или позже мы и их поставим на место…

В совещательную комнату всех контролеров судебный пристав пропустил беспрекословно: видимо, такая практика здесь была привычной. Судьи, уже рассевшиеся за столом, ограничились кивками и, экономя время, сразу приступили к делу.

– Итак, – заговорил председатель суда, постукивая пальцами по порткристу, в котором содержались в записи и содержание дела, и протокол судебного разбирательства, в натуральном виде занявшие бы немало кубометров пространства, – положение, я думаю, для всех совершенно ясно. Мы имеем несколько реальных оснований для вынесения справедливого приговора. Первое и основное: распоряжение Державной власти, согласно которому первые трое обвиняемых получают по три пожизненных срока, остальные – по одному, а последний, тридцать первый, активно сотрудничавший с правосудием, должен быть оправдан, как того требует традиция, для доказательства беспристрастности и объективности суда. Распоряжение отдано самим Провектором, так что вряд ли тут могут возникнуть какие-то сомнения.

– И тем не менее они есть, – заявил первый член суда. – И достаточно веские, коллега.

Председатель нахмурился:

– Затрудняюсь представить, коллега, – сказал он, – какие контраргументы могут возникнуть у кого-то. Даже у вас. Может быть, вы огласите их?

– Именно это я и собираюсь сделать, коллега. Аргументы представлены Пятой властью, иными словами – корпорацией «Кровь земли».

– Ну, этого, конечно, следовало ожидать… Каковы же они, эти аргументы? Вряд ли что-либо серьезное…

– Я бы не судил столь поспешно, коллега. Аргументы насчитывают восемь порядков.

– Ах, вот как? М-м… Все чохом?

– В том-то и дело, что нет, коллега. Персонально.

Председатель не менее минуты молчал, видимо, погрузившись в какие-то калькуляции. Затем спросил:

– Что стоит слева?

– Пятерка, – кратко ответил сомневающийся член суда.

– Гм… М-да… Ситуация представляется мне сложной, однако…

Председатель снова взял паузу, и ею воспользовался Питек, вполголоса спросив у своего старшего:

– О чем это они – я не уяснил… Непривычный какой-то суд…

– Что ты, брат, все как обычно, – несколько удивившись, ответил брат Нуцгал. – Провектор Державы заказал приговор, чтобы показать, кто в доме хозяин, а нефтяры хотят дело выкупить. И предлагают суду по пятьдесят миллионов каждому члену за принятие удобного для «Крови» решения. Только и всего, обычная рутина…

– Сумасшедшие деньги, наверное, – сказал Питек, чье представление о деньгах всегда было весьма поверхностным.

– Ну, как для кого. Для «Крови» это самый дешевый выход: чтобы выкупить дело не у судей, а у Державной власти, пришлось бы отдать многие миллиарды, суд обходится куда дешевле: здесь, в первой инстанции, – полтораста миллионов, Держава, конечно, приговор опротестует во второй инстанции, но проиграет, это обойдется корпорации еще в триста миллей, там ставки вдвое выше, но все равно до миллиардов далеко. Само собой, ни этому составу суда, ни второй инстанции такая строптивость просто так с рук не сойдет, их самое малое отстранят, способов много, хотя по закону они независимы и несменяемы, но это державный закон, а их никто не выполняет – сама Держава в первую очередь. А пятьдесят миллионов для одного лица – куш весьма соблазнительный… Ну, что он там в конце концов решил, интересно?

Последние слова были вызваны тем, что председатель пришел, видимо, к какому-то выводу. Однако прежде, чем объявить свое решение, он спросил:

– Каково же мнение «Крови земли» относительно приговора?

– Их проект у нас имеется, – сказал член суда, – так что тут полная ясность. Они хотят полного прекращения дела за отсутствием факта преступления. Однако не настаивают на возмещении Державой причиненного фирме и лично обвиняемым ущерба. То есть условия, как вы видите, вполне достойные, я бы сказал – гуманные…

– Поскольку Держава все равно ни гроша не заплатила бы, – прошептал брат Нуцгал Питеку. – В Державе никакие деньги не успевают дойти до казны – расхватывают на ходу свои же.

– На это можно было бы пойти, – проговорил председатель, хотя и не очень уверенно, – если бы существовали, я бы сказал, гарантии стабильности для заинтересованных лиц…

Лишь теперь в обсуждение включился и третий член суда. Произошло это после того, как к нему подошел один из присутствующих контролеров еще от какой-то власти, не из тех, на кого указывал раньше брат Нуцгал, и с минуту что-то говорил судье – очень тихо и не менее выразительно.

– По этому поводу, – сказал третий судья негромко, – есть интересная информация. Ею только что поделился со мною уважаемый представитель из Главной штаб-квартиры власти «Авторитет»…

– Криминальная власть, – кратко объяснил брат Нуцгал.

– …и заключается она, – продолжал судья, – в том, что у Провектора в поездке, которую он сейчас совершает, возникнут некоторые неприятности – не фатальные, но ощутимые, и они будут недвусмысленным образом увязаны с той проблемой гарантий, которая всех нас, несомненно, интересует.

Председатель встрепенулся – услышанное, казалось, прибавило ему бодрости и даже решимости.

– В таком случае, – сказал он, – я думаю, мы можем… Хотя еще одна деталь: есть ли у «Авторитета» свои замечания по поводу предстоящего судебного решения?

– Да, ваша честь, – ответил уже не судья, но тот самый представитель, что снабдил его информацией. – Однако не по этому делу, а по тому, которое вы будете рассматривать следующим. То, что я сообщил, просьба рассматривать как наш аргумент при вынесении приговора по тому делу. Чтобы не затягивать базар, скажу сразу: мы ждем решения о передаче дела для рассмотрения в авторитетский сходняк, больше ничего. А в этом вашем процессе нас вполне устроит тот приговор, который, как я усек, вы уже слепили. Это будет нормальное решение, мы считаем.

– Благодарю вас, ваш аргумент, несомненно, будет принят во внимание при рассмотрении следующего дела… Есть ли еще какие-то мнения?

Снова наступила пауза, и Питек воспользовался ею, чтобы попросить у своего партнера новых объяснений:

– Что за гарантии? Кому, чего?

– Я ведь говорил тебе, брат: после того как этот процесс провалится, Держава постарается примерно наказать вот этих самых судей. У Державы не хватает денег, чтобы судьи служили ей истово, но есть страх, который может быть средством принуждения не менее сильным, чем деньги. Потому что по сути это одно и то же: тебе не дают денег, потому что их нет, но дают место, занимая которое ты можешь черпать деньги в других источниках. Однако это не должно идти в ущерб воле самой Державы. Так вот, председателю суда, да и всем им, очень хотелось получить гарантии того, что они удержатся в своих креслах после вынесения такого вот решения – антидержавного по сути дела. «Кровь» непосредственно таких гарантий дать не может, таких кнопок у нее нет, зато у «Авторитета» они нашлись. Провектор любит ездить, и вот на этот раз его где-то притормозят, повреждений не будет, но напугать его напугают.

– Это так просто – задержать его, захватить? Невероятно!

– Это не просто, вовсе нет. У него хорошая охрана. Однако вся она происходит из «Авторитета», недаром там лучшие бойцы на всем Альмезоте, если не считать наших, конечно. И вот ему дадут понять, что эти трое служителей правосудия находятся под особой защитой – самое малое на какое-то время. Провектор, конечно, скривится, но проглотит, он, когда нужно, умеет мыслить реально, хотя и очень примитивно, но этого уже не исправить…

– А что за причина у «Авторитета» так поддерживать эту фирму, как ее там…

– Причина простая. Фирма платит «Авторитету», как и нам, кстати. А если бы она перешла к кому-то из живоглотов Державной власти, то еще не сказано, что они согласились бы сохранить такое положение. А раз фирма остается на плаву, то и платить будет беспрекословно. Все очень просто, как видишь, в нашем мире все вообще очень просто.

– Воистину, – согласился Питек, – проще некуда. Скажи, а если бы авторитеты не поддержали, фирма могла бы проиграть?

– Нет. Потому что тогда с гарантиями выступили бы мы – у меня есть такие полномочия. Но мы никогда не стремимся выскакивать первыми, потому что выигрывают чаще последние. Ну вот, свою миссию тут мы выполнили, можем доложить начальству, что все в порядке. Идем, брат, а то я уже устал от этого сидения.

– Согласен, – сказал Питек. Он успел уже просмотреть присутствовавших даже по два раза – и без толку: в активной духовной жизни ни одного из них не обвинил бы даже самый пристрастный суд и даже за самые большие деньги.

4

– Здесь не напрягайся, брат, – сказал Ульдемиру его ведущий, брат Аберрагин, атлетического сложения человек, чье лицо не различалось под глубоким капюшоном, но голос был – приятного тембра баритон, интонации же свидетельствовали о достаточно высоком уровне речевой, а значит, и всякой другой культуры. – На этой тропе всегда спокойно.

«Тропа»? Ульдемир внутренне усмехнулся, сохраняя выражение лица серьезным. Не очень-то подходило это слово к тому проспекту, по которому они шагали, – наверное, одной из главных городских магистралей. Высоченные строения все тех же неожиданных очертаний, очень мало прямых линий – плавные кривые, разные цвета, то яркие, то приглушенные, пастельные, эстакады и туннели, много людей хорошо, по капитанским представлениям, одетых, явно хорошо питающихся… Выглядело это, пожалуй, как праздник, постоянный, яркий, тем более что и музыка, не очень громкая, но перекрывающая рокот транспорта, звучала на каждом перекрестке. Вот только выражение лица у большей части прохожих как-то с этим впечатлением не вязалось: сосредоточенные, серьезные, даже напряженные взгляды, и глубоко в глазах, пожалуй, – страх. Меньшая же часть, как бы в противовес большинству, выглядела совершенно безмятежно, как-то более чем легкомысленно, взгляды их словно отсутствовали в этом мире, люди эти видели нечто совершенно другое, не то, что их окружало. Если первых (подумал Ульдемир) еще можно понять: хотя бы все происходящие катаклизмы невольно заставляют настраиваться на мрачный лад, то бездумность вторых говорила, пожалуй, лишь о…

– Брат Аберрагин, вот эти двое, что только что прошли нам навстречу, отчего они так выглядят, по-вашему?

– Это тебя удивляет, брат? Ничего особенного, просто наркота. Обычное дело.

– Почему?

– Почему… Гм, я об этом как-то не задумывался. Просто, брат, такова жизнь. Понимаешь, от людей ведь ничего не зависит, им не приходится принимать решений, отвечать за что-то, да и дела, которыми они занимаются, в жизни мира никакой роли не играют: на самом деле ведь всей жизнью ведает мировая Информационно-управляющая сеть, компьютеры и автоматы, в них заложена программа – и они ее исправно выполняют.

– Но при этом люди зарабатывают деньги – каким же образом?

– Да очень просто. В мире имеется определенное количество денег, которые постоянно переходят из рук в руки – по сути дела, это игра по определенным правилам, хотя людям кажется, что они заняты серьезной деятельностью. И они стараются вовсю. На деле же состояние всего мира от этого не зависит. Состояние отдельных людей – да, конечно. Потому что все блага по-прежнему достижимы лишь за деньги.

– Не лучше ли было бы обходиться вообще без них?

Брат Аберрагин усмехнулся:

– Ради чего же тогда люди будут жить?

– Ну… ради выполнения того, для чего они созданы. Почему нет?

Брат Аберрагин искоса, но внимательно глянул на своего спутника:

– Именно такие вопросы задавали люди, которых мы с тобой должны найти. Поэтому мы их и ищем.

– Я знаю. Просто стараюсь понять ход их мыслей.

– Будь осторожен, однако.

– Конечно. Но пока я еще ни одного не почувствовал.

– Они научились хорошо прятаться, брат.

Несколько минут они прошли молча.

– Долго нам еще?

– Да мы уже пришли.

Сказано это было, когда они остановились напротив парадного подъезда с навесом через весь тротуар, высоченными дверями, хрустальными стеклами, монументальным, в эполетах и аксельбантах, швейцаром и очень небольшой и оттого весьма элегантной табличкой слева от входа: «Первый Королевский банк». Ульдемир невольно задрал голову: такому антуражу не могло не соответствовать и все остальное. И действительно, выше были этажи – очень много. Что могло располагаться по соседству с более чем авторитетным зданием, разглядеть было невозможно, потому что по обе стороны фасада, на одном с ним уровне, начинались стены метров пяти вышиной, никак не менее; в левой их части виднелась арка, закрытая металлическими воротами, а рядом, отнимая часть площади у тротуара, – будка, видимо, сторожка, тоже каким-то образом производившая впечатление несокрушимости. Оно еще усиливалось благодаря человеку в полном боевом снаряжении и с внушительным оружием на изготовку. Мимо всего этого великолепия невольно хотелось пройти поскорее, ни в коем случае не замедляя шага, скорее увеличивая темп. В том случае, конечно, если у прохожего не было в этой цитадели каких-то дел.

Но у пары, пришедшей из обители, дело, видимо, было. И брат Аберрагин уже уверенно поднимался по ступеням, не обращая никакого внимания на швейцара. Тот сделал было шаг, другой, возможно, намереваясь в следующий миг преградить путь черноряснику. Брат же, не задерживаясь, широким движением руки откинул наконец капюшон и повернул лицо к привратнику. Ливрейный страж остановился, словно наткнувшись на незримое препятствие, в следующее мгновение сделал шаг назад и, показалось Ульдемиру, хотел было даже поклониться, но передумал, потому что Аберрагин уже миновал его и задержался лишь перед самой дверью, чтобы обернуться ко все еще остававшемуся перед крыльцом капитану:

– Не отставай, брат. И покажи ему лицо – пусть запомнит.

Ульдемир повиновался, с интересом наблюдая за тем, пойдет ли швейцар отворять дверь или предоставит посетителям сделать это своими руками. Ни то ни другое: дверь отворилась сама, и нельзя было сказать – то ли кто-то изнутри управлял ею, то ли дистанционный пульт был у швейцара в кармане, а может быть – у монастырского брата? Такое тоже никак не исключалось.

Вошли; но это было, как оказалось, лишь самое начало. Потому что за дверью открылся обширный и высоченный вестибюль, который при желании можно было принять за ресторан из-за множества небольших столиков, рассчитанных, судя по числу стульев, каждый на двоих, и одно место за каждым было занято, скорее всего, местным клерком. Однако для того, чтобы добраться хотя бы до ближайшего столика, следовало преодолеть преграду в виде высокого – по грудь – барьера с единственным проходом посредине; у прохода, по ту сторону барьера, стоял еще один клерк, неразличимо похожий на застольных, а за глухой частью барьера, с каждой стороны от прохода, – по трое таких же молодцов в полном боевом снаряжении, как тот, что замечен был у ворот. Соответственно шесть иглометов лежали на барьере (видно, стрелки при случае давали рукам отдых, иглометы – оружие увесистое), но при появлении братьев сразу же шевельнулись, концентрируя на вошедших свое прицельное внимание.

Брат Аберрагин уверенно, нимало не умерив шага, направился к проходу. Клерк смотрел на него, не отрывая глаз, медленно поворачивая голову, словно загипнотизированный. Ульдемиру он не уделил ни малейшего внимания, хотя капитан старался ни на шаг не отставать от партнера. Так же медленно поворачивались и стволы иглометов, и это начинало уже несколько смущать ведомого, ведущего же – ни в малейшей степени, словно он пришел к себе домой. Откуда-то из глубины вестибюля донеслась короткая команда, после чего иглометы разом вернулись в исходное положение, снова уставившись своими тупыми рылами на вход. Клерк изобразил гостеприимную улыбку и что-то пробормотал, быстро освобождая проход. Брат Аберрагин миновал его, никак не откликнувшись, даже не поглядев в ту сторону, словно бы ни клерка тут не было, ни стрелков, ни самого барьера. Ульдемир шагал вслед, запоминая, но не понимая и потому пытаясь угадать сущность отношений обители с этим хозяйством, какую-то достаточно непростую зависимость; во всяком случае, Королевский банк не должен был состоять в системе Храма, и тем не менее вход для братьев был сюда открыт; может быть, именно этот банк оперировал средствами обители, а то и всей системы? До сих пор капитану как-то не приходилось сталкиваться с этой стороной человеческих отношений, его стихией были космические трассы, ну и еще, пожалуй, те отношения, что развиваются при помощи оружия. Сейчас ему явно предстояло знакомиться с чем-то другим, а именно – с тем, как организация, основанная на принципах, продиктованных если не самим Господом, то, во всяком случае, его силами, диктует какие-то свои условия другой системе, целиком относящейся к мирской жизни, к самому мирскому из всех возможных явлений – к деньгам. Полезно будет понять это, очень полезно…

Такие мысли приходили в голову капитану, пока он, не отставая от напарника, поднимался в просторной кабине, отделанной темной древесиной с непривычными узорами, зеркалами и пейзажами в тонких рамках, меняющимися через каждые несколько секунд; это, впрочем, продолжалось недолго – Аберрагин неуловимым движением что-то где-то нажал, и калейдоскоп остановился. Лифт в следующее мгновение – тоже. За ним был просторный холл, а вместо потолка виднелось небо, хотя этот этаж отнюдь не был первым, но каким-то из средних – судя по индикатору в кабине. Ладно, это все было неважно, интересно было то, что за этим последует.

Последовало то, что они беспрепятственно прошли в высокую двухстворчатую дверь, гостеприимно распахнувшуюся, с надписью на ней: «Секретариат», прошли через зал с пригашенным светом, где Ульдемир успел увидеть дюжины две столиков с компьютерами, столько же людей, работавших на этих аппаратах; следующая дверь, однако, сама собой не распахнулась, и брату Аберрагину пришлось отворять ее собственноручно. За нею было, напротив, очень светло, помещение было угловым, и окна от пола до потолка имелись в двух соседних стенах. Стол, единственный тут, располагался справа, за ним сидел человек, тоже единственный, он смотрел на вошедшего брата, не сделав ни малейшего желания встать ему навстречу, даже не кивнув в знак приветствия. Когда Аберрагин оказался уже шагах в трех от стола, хозяин кабинета произнес весьма холодно:

– Не ожидал увидеть вас здесь. Возникли проблемы?

– У вас, – ответил брат, преодолел остававшееся до стола расстояние, не дожидаясь приглашения, опустился в одно из стоявших по эту сторону стола кресел и жестом указал Ульдемиру на соседнее такое же. – И серьезные.

– Ваше мнение ошибочно, – последовал хладнокровный ответ. – Наши обязательства на нынешний день выполнены во всем объеме, подтверждение можете получить в отделе трансакций. Если у вас иная информация, то она неверна.

– У меня здесь, – брат извлек из внутреннего кармана своей сутаны плоский порткристалл, – полная картина состояния наших расчетов по пожертвованиям на сию минуту. Можете убедиться. Вам угодно?

– Несомненно. – Хозяин кабинета протянул руку, взял предложенный ему кристалл, вложил в гнездо компьютера. – Посмотрим. Ну-с?..

Последовала минута тишины.

– Совершенно верно, – заявил банкир (или как его тут следовало называть?), переводя взгляд от монитора на Аберрагина. – Ваша информация соответствует действительности – она свидетельствует о том, что мы внесли регулярное пожертвование в полном объеме.

– Вы хотите сказать – пожертвование от прибыли за обслуживание счетов и карточек?

– Ну, естественно. То, что вам и причиталось. Внесли вовремя, не ожидая ваших напоминаний. Увы – больше ничем не могу вам помочь.

– Помогите себе, советник, – сказал в ответ брат Аберрагин. – Вы внесли пожертвования со счетов и карточек, совершенно точно, тут вы правы. И решили, что этим исчерпали свои обязательства. И вот в этом вы глубоко заблуждаетесь.

– Не понимаю вас…

– Рад буду объяснить вам. Вы не пожертвовали ни единого медяка: во-первых, с процентов за кредиты, предоставленные вами Черному наркоцентру. Эти поступления за минувший месяц составили восемьсот миллионов сто шестьдесят семь тысяч диконов…

– С чего вы взяли?!

Советник постарался возразить как можно более уверенно, однако голос его при этом дрогнул.

– Из надежных источников. Во-вторых, доход от вашего дочернего «Треста любви и нежности» составил шестьсот пятнадцать и шестьсот двадцать тысяч. С этой суммы тоже не пожертвовано ни гроша. Нет-нет, – брат Аберрагин выставил перед собой ладонь, – позвольте мне закончить, вы сэкономите время, опровергая все разом, а не по отдельности. В-третьих, также ни гроша с процентов за шестимиллиардный кредит «Крови земли» на расширение производства; они уплачивают вам аккуратно, день в день. В-четвертых, коллегия защитников «Закор», тоже ваше дочернее предприятие, ее адвокаты, специализирующиеся на защите взяточников крупного масштаба, всю прибыль перечисляют вам, по сути дела – это налог на взятки. Заметьте, я говорю лишь о более или менее крупных источниках доходов, не касаясь мелких, хотя если суммировать и эти, там тоже наберется немало миллионов. И наконец, собственно отмывка, на которой вы зарабатываете примерно столько же, сколько на всем остальном, вместе взятом. Со всего этого ваши пожертвования равны нулю. Я бы на вашем месте покраснел, советник, потому что мы-то наши обязательства по отношению к вам выполняем скрупулезно, за все время существования нашего соглашения вы не подверглись ни малейшей угрозе со стороны какой-либо из властей – включая даже Державную; если бы не мы – ваш банк уже давно стал бы банкротом, а вас обвинили бы в жульничестве и переселили из ваших удобных домов в иные жилища, далеко не столь комфортабельные. А вы отвечаете на это самой черной неблагодарностью, и это при том, что обитель крышует вас за ничтожные десять процентов, а та же Держава драла бы с вас все девяносто. Из сказанного вам должно стать ясно, какие именно проблемы перед вами возникли. И самая малая из них заключается в том, что мы – обитель – готовы уже сегодня денонсировать соглашение и сделать этот факт достоянием широкой гласности. Уверяю вас: уже к вечеру у ваших дверей выстроится очередь из властей, готовых взять на себя те услуги, какие до сих пор оказываем вам мы, но, как вы отлично понимаете, речь там пойдет уже никак не о десяти процентах и не о двадцати или тридцати: меньше половины никто не потребует. При этом – открою вам секрет – Храм от этого ничего не потеряет по той простой причине, что среди властей не существует таких, что были бы совершенно независимы от нас, поскольку власть Неба диктует законы Миру, а никак не наоборот. Вот таковы ваши дела, советник; если вы полагаете, что я в чем-то не прав – в источниках, суммах или предстоящих последствиях, – возражайте, не имею ничего против, хотя откровенно предупреждаю: ничего из сказанного мною опровергнуть вы не сможете, поскольку перед тем, как поставить вас перед выбором, мы готовились долго и тщательно, и любое наше утверждение многократно проверено и подкрепляется и документами, и свидетелями. Могу добавить еще лишь вот что: независимо от дальнейшего развития событий те пожертвования, что вы нам недодали, мы списывать не собираемся и взыщем этот долг с вас любым способом, потому что куда вы уводите деньги – нам тоже известно, а те организации, которые до сих пор обеспечивали вашим счетам и инвестициям полную закрытость и анонимность, не станут играть с нами в прятки; мы уже заручились их обещаниями полного сотрудничества. Вот теперь у меня уже окончательно все, и я с искренним интересом ожидаю вашей защитительной речи.

Советник все время, пока брат Аберрагин произносил свою филиппику, сидел неподвижно, как изваяние, только глаза его метались из стороны в сторону, как две попавшие в клетку птички, да цвет лица менялся от красного до фиолетового, ничего не упуская из спектра; дыхание тоже становилось то таким громким, словно он созрел для интимных отношений, то, казалось, совсем прерывалось, так что раз или два Ульдемир уже готов был поднять тревогу и требовать вмешательства медицины. Прошло не менее минуты, прежде чем советник пришел в себя настолько, чтобы – нет, не возражать, разумеется, и не отрицать, но спросить:

– Вы говорили о возможности выбора…

– Разумеется. И от своих слов не отказываюсь.

– В чем же он заключается?

– Простая дилемма. Или мы прерываем отношения – эту перспективу я вам уже обрисовал…

– Или…

– Вы погашаете долги; для установления точной суммы мы пришлем наших финансистов, они поработают совместно с вашими, при этом вы откроете перед ними все ваши документы, подчеркиваю – все. Срок погашения будет минимальным: один день. Поскольку деньги эти у вас есть, а перевести их с ваших счетов на наши – дело минутное. При этом – предупреждаю сразу же – сумма долга будет исчисляться не в десять, а в пятнадцать процентов – и процент и впредь останется таким.

– Помилуйте, это же… Но это же…

– Это – санкция. Наказание за то, что вы хотели нас провести, как маленьких. И не подумали о том, что обмануть нас – значит обмануть Бога, а более тяжких проступков и не существует, уверяю вас. Но я ведь говорил вам: любые другие взяли бы с вас куда больше! Потому что мы руководствуемся совестью, они же лишь жадностью.

– Но, как вы понимаете, я не решаю таких вопросов, соглашаться или отвергать подобные условия – не моя компетенция, я всего лишь советник…

– Мне это отлично известно. Но вы – единственный из руководства, кто постоянно находится на месте, остальных же надо еще отыскивать, разговаривать с каждым отдельно, а мы не одобряем таких потерь времени. Так что эту часть работы предстоит выполнить вам самому; это не очень затруднит вас, поскольку вы, как я вижу, записали весь наш разговор, так что вам не придется напрягать память, чтобы передать им мои слова: просто поставите кристалл. А после вечерней службы его высокопреосвященство будет ждать звонка президента вашего банка.

– Вечерняя служба – это во сколько? Нет, я…

– На этом все. Мы уходим, у нас еще много дел.

– Видишь, брат, – уже на улице сказал Аберрагин, – до чего укоренилось в мире пренебрежение верой. Воистину – ужасные времена, а нравы и того хуже.

– Так оно и есть, – подтвердил капитан от всей души. – Я вот думаю…

И умолк внезапно, как будто речь у него отнялась.

Брат Аберрагин обождал с полминуты, потом спросил:

– Так что ты хотел сказать, брат?

Ульдемир же ответил неожиданно:

– Хотел предупредить: мне сейчас срочно нужно отлучиться. Ненадолго. Ты иди дальше, брат, я вскоре догоню.

– Постой. Тебе в одиночку…

– Не сомневайся, брат, ничего со мной не случится.

И, не дожидаясь согласия, вдруг как бы исчез: развил скорость, свернул в первую же подворотню – и был таков. Брат Аберрагин только покачал головой, но не осуждающе, а скорее уважительно: поведение нового брата свидетельствовало о хорошей подготовке.

Глава 11

1

Оказавшись наконец в лесу, Вирга даже удивилась: как же давно, если вспомнить, не приходилось ей вот так идти среди деревьев, чья ласковая тень по-матерински укрывает от жгучих в летнюю послеполуденную пору лучей, ощущать запах не раскаленных стен и мостовых, но тонкий и исполненный странной силы аромат всесильной жизни – золотых стволов и зеленых крон… Прямо стыдно становилось за такое невнимание к природе, хотя от Виргиного жилья лес, если подумать, начинался совсем невдалеке; просто в такие места не забредают люди, желающие снять комнату, вот и не получалось ходить в этом направлении. Надо будет все-таки улучать время для таких прогулок, тут наверняка отдохнуть можно и быстрее, и лучше, чем в своих четырех стенах…

Да, и люди это, похоже, прекрасно понимают. Вирга даже не ожидала, что тут их окажется так много. Идя от остановки, на которой выбралась из ползуна, она предполагала, что сейчас, в разгар рабочего дня, увидит двух-трех, ну, четырех от силы медленно прогуливающихся стариков и старушек или же ребятишек, играющих в свои незамысловатые догонялки или прятки, сбежавших, может быть, со школьных занятий… Ничего подобного. Уже едва успев углубиться в мир играющих теней, она насчитала десяток… Нет. Больше, десятка два… а если приглядеться, то никак не менее тридцати человек – и не почтенного возраста, а самого активного, из них половина была рясофорных, другая же – в мирском, но что-то общее было у тех и других: осанка, может быть, но прежде всего то, что все они были вооружены – одни носили оружие явно, откровенно, у других же оно легко угадывалось под просторной одеждой. Вирга, во всяком случае, определяла это легко, привыкла с ранних лет, глядя, как собирался на службу отец, вечная ему память, да и теперь хотя бы тот же Гер… Интересно, что же здесь такое происходило: какие-то учения или еще что-нибудь?

Но рассуждать об этом было недосуг: она-то на этот раз не на прогулку пришла, непонятная, недавно возникшая в ней сила заставляла женщину, не обращая внимания на окружающее, в том числе и на свежий щит с надписью: «Проход закрыт. Особая обстановка», идти все в том же направлении – куда, кстати, и вели почти все протоптанные здесь тропы: к обители.

Она и шла, а воображение, всегда опережающее и ноги, и самое течение времени, уже рисовало ей картины предстоящего вечера. Как она вернется домой и встретит там нетерпеливо поджидающего Гера, усталого и голодного, сердито разглядывающего лишь кое-как прибранные после вчерашнего комнаты и кухню; она уже слышала как наяву его хмурое: «Что же – зря пробегала? Ни одного клиента? А на какие такие дивиденды ты жить собираешься? На мои доходы? Так мы вроде бы не договаривались… Лень прежде нас родилась, смотри, как бы тебе не помереть раньше нее…» – ну, и много всяких других слов. А то и взревнует вдруг, хотя, честное слово, нет у него для этого никаких причин, ничего ведь такого…

Но вдруг эти мысли исчезли, словно кто-то широко махнул веником и вымел их до последней. Вирга даже остановилась от неожиданности. Огляделась.

И поняла, что вот так, не замечая, оказалась уже совсем недалеко от ворот обители, почти рядом с красивой беседкой, в которой сейчас расположилось – на одной скамье с полдюжины мужиков, здоровенных и сердитых, на другой же – один-единственный, постарше, в блестящей рясе, с желтым корабликом на груди («Золотой, наверное», – мелькнуло в голове), а вокруг беседки стояло не менее десятка монахов с иглометами на груди. Сидевшие внутри разговаривали оживленно и громко, о чем-то вроде бы спорили, и Вирга вслушалась сперва просто так, невольно, а потом со все большим интересом. Подумала невольно: «Это бы не мне надо слышать, а тому… Ну, тому самому. Похоже, дело их касается. Но его здесь нет – и напрасно. Жаль…» Несколько минут так прошло.

– …Оглохла, красотка?

Вирга спохватилась, приходя в себя. Впереди, в шаге от нее, стоял один из этих самых – не из братьев, а из мирян, одетый как военный человек, в казенном, меняющем цвета комбинезоне, на левом плече на ремне – игломет, чей ствол сейчас смотрит вниз, на устилающую землю сухую листву, но она знала – одно движение рукой – и ствол упрется ей прямо в грудь или живот… Внутренне поежившись от этой мысли, Вирга постаралась внешне не выказать никакой озабоченности. Спросила негромко, но сердито:

– Тебе что – места не хватает? Или руль заело?

Он невольно усмехнулся, но лишь на миг, спросил же вполне серьезным, служебным голосом:

– Кого это тут поджидаешь-то?

– Не тебя, не надейся, – это должно было прозвучать достаточно независимо.

– А не меня, то поворачивай назад. Тут сегодня гулянки не будет.

– Тут лес, между прочим, общий.

– Ты не особо умничай, не порть здоровья. Щит с запретом видела? Ах, проморгала? Вот и говорю тебе ясно: проваливай! Значит, катись туда, откуда пришла.

– Ну ты крутой. А иначе что – стрелять станешь? Так ведь еще попасть надо.

Мужик стал, похоже, сердиться уже всерьез:

– Вот счас отведу тебя в кусты, поставлю на кости – увидишь, попаду ли и как глубоко.

– Ну, это еще кто кого одолеет… – Зачем-то ей понадобилось вывести его из терпения, иначе Вирга, конечно, поступила бы иначе: отошла, чтобы укрыться там, где кусты действительно были густыми. Хотя там такой мужик и правда мог бы применить силу. Здесь же все было на виду, и хотя до сидевших в беседке их обмен репликами, видно, не дошел или, скорее, на него просто не обратили внимания, но со стороны леса к ним уже приближался другой – в рясе, так что ее оппонент невольно подтянулся: монах, видимо, был старшим тут.

– Что у вас тут происходит?

– Да вот пристал, заигрывать стал молодец…

– Нарушает, брат Баргон, я уж втолковываю ей…

Это у обоих прозвучало одновременно. Брат Баргон немедленно сказал:

– На сей счет какая инструкция? А очень простая: задерживать до выяснения. Так что веди ее, куда положено, там с нею разберутся. Без промедления.

Повернулся и пошел дальше.

– Доигралась, сучка, – сказал мужик. – Сама виновата. Давай по тропе – шагом марш. И руки держи за спиной, чтобы я их видел.

Похоже, и в самом деле она нарвалась на осложнения, хотя не было у нее ведь такого умысла. Мысленно она позвала на помощь, сама даже не зная, кого именно. Как-то даже помимо ее воли это получилось. Ну, и пришлось подчиниться, заложить руки за спину и идти, глядя под ноги, чтобы не запнуться о какой-нибудь выступающий корень. Прошли таким образом – она впереди, мужик с иглометом теперь уже на изготовку – в трех размахах сзади – шагов с полсотни. Тихо было, только порой валежины похрустывали под ногами. Потом конвоир за спиной тяжело, как бы с досадой вздохнул. Вирга невольно обернулась. Мужик с иглометом тяжело оседал, складываясь пополам, оскалившись в болезненной гримасе. Выронил игломет. Упал, закатив глаза. Вирга невольно дернулась, сделала шаг в сторону – бежать. И тут же застыла на месте. Потому что услыхала:

– Малыш, стой. Не туда.

Снова обернулась. Потому что то был голос человека, которого она и искала, ради которого оказалась тут. Он взялся ниоткуда – вернее всего, выступил из-за соседнего пышного куста, откуда, наверное, и достал конвоира, вырубив одним точным движением. А сейчас смотрел на нее и улыбался, и она улыбнулась навстречу ему, облегченно и радостно:

– Вот ты где… А я тебя искала. Понимаешь, я тут случайно услыхала…

Ульдемир внимательно выслушал ее взволнованный рассказ. Сказал:

– Вовремя ты меня позвала. Значит, прибыли… Жаль. Ладно, сейчас уходим быстренько. Здесь опасно. Надо всех оповестить и найти, где выждать.

– Да у меня! – сказала она. – Вас там уже искали, больше не придут.

Он размышлял лишь секунду-другую.

– Годится. Идем.

– Ты… вы одни?

– Остальные подойдут. Сейчас они как раз собрались вместе. Нет, бежать не надо. Мы гуляем – спокойно, нормально…

Он взял ее под руку. Это было очень хорошо. Приятно. Возникло желание сказать ему что-то такое… Но лишь на миг; она не успела и рта раскрыть, как кто-то словно скомандовал внутри: «Молчи!» – и она только вздохнула.

Вот и опушка. На этот раз Вирга не пропустила мимо внимания запрещающий щит и порадовалась тому, что не заметила его, углубляясь в лес. Потому что тогда, может быть, и не решилась бы идти дальше, а не решилась бы – и не было бы этой встречи, зачем-то очень нужной…

Вышли на открытое место, где начинался проулок. Спутник перестал вести Виргу под руку, и она чуть расстроилась. Но он был прав: увидь их тут хотя бы тот же Гер такой парочкой – трудно сказать, что бы вступило ему в мозги, патрульный всегда остается патрульным, что с него возьмешь…

Наверное, и у него в голове шевельнулись такие же мысли, потому что он сказал:

– Дальше к дому, Малыш, иди одна. Я – за тобой, но так, чтобы чужие не увидели.

– А ты так умеешь?

Он улыбнулся:

– Да уж постараюсь…

На самом деле ему надо было еще и затем остаться одному хоть ненадолго, чтобы выйти на связь с экипажем и передать: срочно рубить связи и спешить в это вот уже известное им место. Потому что обстановка изменилась самым неожиданным и неблагоприятным образом.

Почти перед самым домом ему пришлось задержаться еще раз. Вот почему. Вирга стояла на пороге, а перед ней – какой-то смущенный мужик с баулом в руке, и она ему сурово внушала:

– У меня приличный дом, мне моя добрая слава дорога, и потому не могу держать постояльцев, кто ночь проводит в полиции. Так что не взыщи, гость, вот тебе твои деньги за три дня, что ты здесь не дожил, и ступай с Богом, тут не все такие, как я, так что место найдешь – да они и знать не будут. – И на его попытку что-то сказать в свое оправдание: – Нет, сказала ведь, не трать времени, иди устраивайся, а у меня еще вся уборка впереди.

Наконец он понуро ушел, шаркая ногами по плитам дорожки, и только после этого Ульдемир подошел к хозяйке. Она встретила его словами:

– Чужие ведь нам сейчас не нужны, верно?

– Умница ты, – сказал он в ответ.

2

Его высокопреосвященство приор обители находился в некоторой растерянности.

Потому что уже беглое знакомство с задержанной до выяснения второй шестеркой новоприбывших заставило его усомниться в том, что эти люди могли быть засланными в этот мир врагами. Скорее походило на то, что как раз их-то и приглашал омниарх. А значит – с неугодной властям целью прибыли те, первые шестеро. Если бы тогда сразу почувствовать это или догадаться – ну, тогда совсем иначе повернулся бы их разговор. Но что ушло, то ушло.

Почему пришел он к такому выводу? Хотя бы потому, что возглавлявший шестерку человек проявил прекрасное знакомство не только со многими иерархами из самой омниархии, но даже и лично с его святейшеством, а таких людей на всем Альмезоте – считаные единицы. Омниарх не искал популярности в толпе, он и без того был очень силен.

Впрочем, приор был не так уж прост, чтобы сразу поверить всему тому, что говорил ему задержанный. В конце концов, всякие подробности, касающиеся омниарха, можно было получить и не путем личного знакомства, так что нельзя было принять их за бесспорные доказательства. Поэтому его высокопреосвященство не мог не задать вопроса:

– Почему же, в таком случае, вы не обратились к его святейшеству сразу же после задержания? Ведь достаточно было бы одного его слова…

Собеседник прервал его нетерпеливым жестом:

– Его святейшество не привык, чтобы его люди искали помощи у него же: это могло бы свидетельствовать только об их некомпетентности. Я не в первый раз выполняю его указания, будьте уверены, и всегда выходил на связь с ним только для того, чтобы доложить о выполнении порученного.

– Вот как. Ну а если вы побеспокоите его, чтобы…

Снова резкий взмах руки:

– Повторяю: я не собираюсь его беспокоить. Но вот вы можете это сделать – хотя бы чтобы доложить, что мы прибыли в ваше расположение и приступили к выполнению его поручения. Если я при этом буду присутствовать, то смогу, разумеется, рапортовать и лично; тогда вы убедитесь в том, что он посылал именно нас, а не кого-то другого.

Приор не стал говорить неизвестному, что разговор с омниархом на эту тему уже состоялся: если он тот, за кого себя выдает, то и найдет, что сказать. И ответил так:

– Да, я смогу побеспокоить его святейшество, когда ему будет угодно посетить нас. Но я не привык вводить его в заблуждение даже в мелочах. И вряд ли смогу сказать ему, что вы приступили к работе, не зная, в чем эта работа заключается. На территории обители, коей я управляю, от меня не бывает секретов, так что я просто обязан быть в курсе ваших задач.

– Мое задание ни в коем случае не является секретом для вас. Еще до вашего прихода я успел выяснить у ваших людей, – он пренебрежительно кивнул в сторону стоявших вокруг беседки вооруженных братьев, – что за несколько часов до нас сюда прибыло шесть человек, явившихся неизвестно откуда…

– Ну, они прибыли таким же способом, как и вы. А поскольку я был уже предупрежден о визите, то и…

– Это понятно. Так вот, моя задача и заключается в захвате и тех людей, которых разыскивает Храм, и – теперь уже в первую очередь – этой шестерки любым способом и в любом состоянии.

– В чем же их обвиняют?

– На это ответить может только его святейшество – если сочтет нужным. Мне знать это не обязательно. Я и моя группа – всего лишь исполнители.

Было это сказано таким тоном, словно «исполнитель» было саном, лишь немного уступающим самому омниарху.

– Прекрасно, – принял решение приор. – В таком случае сейчас вы пойдете со мной и я смогу сразу же оказать вам существенную, как я полагаю, помощь в выполнении задачи.

– Это приятно слышать. Какую именно?

– Человек, возглавляющий ту, первую шестерку, как и пятеро его спутников, сейчас должны возвращаться из города в сопровождении шестерых наших братьев, людей, смею заверить, весьма опытных и надежных. Я распоряжусь – его доставят в мой кабинет как раз к нашему приходу.

– Буду вам очень благодарен, ваше высокопреосвященство.

«Если только их никто не предупредит и они не смогут принять какие-нибудь контрмеры. Но кто-то предупредит. Найдет способ! Должен!..»

Так приор подумал, и думал долго – никак не меньше минуты. Вслух же проговорил:

– О, не стоит благодарности, друг мой!

И улыбнулся при этом весьма благостно. Подозвал ближайшего брата:

– Пусть тем, кто в городе, передадут мое распоряжение: немедленно вернуться!

Брат побежал ко входу, приор же со своим спутником последовал за ним, шагая неторопливо и сохраняя на губах все ту же улыбку. Но она мгновенно исчезла с его лица, едва лишь выбежавший навстречу запыхавшийся дежурный брат доложил:

– Они скрылись, отец мой…

– Кто? – спросил приор. И тут же задал новый вопрос: – Как упустили? Куда они девались?

– Никто не видел, ваше…

– Найти! Искать везде! Немедленно!..

Приору очень хотелось ухмыльнуться, но он сдержался: это было бы и вовсе недостойно его сана, да и весьма неуместно. Повернулся к своему спутнику:

– Маленькая задержка. Не волнуйтесь, их всех сейчас схватят и доставят…

– Извините меня, приор, но не слишком ли громко вы говорите? Вокруг полно народу, мы не в ваших покоях…

– Здесь нет чужих и не может быть. Не беспокойтесь.

– Не сомневаюсь. Хорошо было бы не упустить эту шестерку, а?

«Что за хамская ухмылка на морде!»

– Конечно, безусловно.

И потащил из кармана коммик.

– Скажите, – все не унимался тот, – не угодно ли вам доложить о случившемся его святейшеству?

– Вы же знаете, что он сейчас недоступен, – ответил приор невозмутимо. – А вот их я сейчас потороплю…

3

Пять пар закончили свою работу вовремя и без опоздания собрались вместе в назначенном месте, чтобы не вразброд возвращаться в Стены (что никак не одобрялось), но как и выходили утром – организованной группой. Шестая же пара явилась, так сказать, в половинном составе: брат Аберрагин пришел, а вот напарник его хотя и пообещал догнать брата в самом скором времени, но до сих пор так и не объявился. Это заставляло Аберрагина хмуриться и поминутно поглядывать то на часы, то по сторонам. Но напарник все не показывался. А те, кто пришел, не успели как следует приветствовать друг друга, как коммик брата, что был признан старшим среди всех, а именно все того же Аберрагина, ожил и подал сигнал вызова. Брат откликнулся немедленно, потому что мелодия вызова, легко узнаваемая, возникала лишь при соединении с самим приором, ни с кем другим.

– Почтительно внимаю.

– Убавь звук. Отвечай односложно. Передаю слова его высокопреосвященства.

– Да, готов к исполнению…

– Слушай приказ. Собрались все?

– Да. То есть, собственно…

– Возвращайтесь немедленно. Следите за своими ведомыми, чтобы никто из них не сделал попытки отстать по дороге. Если попробуют – пресекать решительно. Но обязательно в пределах вежливости. Ты понял?

– Да. А что…

– Никаких вопросов. Уяснишь на месте. Дальше: в Стенах веди всех не в трапезную, а прямо к приору. Еще раз повторяю: будьте настороже. Уяснил?

– Да.

– Немедленно в путь. Вы где сейчас?

– На границе территории.

– Значит, через четверть часа самое позднее быть у него. Все.

Капсула в ухе онемела. Брат Аберрагин покосился на окружающих: не услышал ли кто хоть каких-то обрывков того, что предписал отец приор? Нет, похоже, никто не обратил особого внимания на состоявшийся разговор, связь с обителью была делом обычным при выходе в город. Братья и послушники, все еще сохраняя пары, перебрасывались обычными репликами насчет того, что немного приустали, в горле пересохло, погода стоит жестокая, чувствуешь себя, как на сковородке, да и потрапезовать уже пора, природа требует своего… Один только из ведомых, а именно тот, кто, по его словам, и в прошлом своем был иноком, отошел в сторонку и даже опустился на корточки, утвердив локти на коленях, ладонями закрывая уши, словно усталость одолела его больше, чем остальных. Брат Аберрагин обеспокоился его видом и приблизился, чтобы, буде потребуется, оказать помощь. И остановился на полушаге: с другой стороны послышалось бессмысленное. То есть вроде бы слова, однако совершенно непонятные.

– Allarm! Sicher!

Это Рыцарь Уве-Йорген, словно чем-то застигнутый врасплох, невольно перешел на родной язык. С ним порой такое случалось, и в экипаже к этому привыкли, так что для своих переводить ему не пришлось, а для чужих и не нужно было. Да и времени на то не нашлось бы, потому что только что он принял команду капитана, простую и понятную:

«Отделиться. Немедленный сбор у хозяйки».

Так что попусту расходовать время было никак нельзя.

Пять мгновенных схваток. Собственно, это даже нельзя было назвать схватками. Пять стремительных атак, к отражению которых противники никак не успели подготовиться. Потому что брат Аберрагин еще не отдал ни одной команды, а мгновенная связь между членами экипажа была давно отлажена до полного автоматизма. И пока Аберрагин еще дослушивал последние указания отца приора, иеромонах Никодим, читавший чужие мысли, как по книге, успел передать тревожный сигнал отсутствующего Ульдемира, и в ответ на протяжении той же секунды последовала принятая Рыцарем – старшим в отсутствие капитана – команда.

А еще через секунду на месте встречи осталось только шестеро братьев – живых, но совершенно недееспособных на ближайшие полчаса, а то и целый час. Хотя и были они вполне исправными бойцами, но далеко не того класса, какой давала своим посланцам Ферма, где никогда не забывали, что добро должно быть с кулаками.

4

На пороге дома Вирги пятеро возникли как-то вдруг, хотя она, делая вид, что внимательно разглядывает пионы на клумбе, на самом деле почти не сводила глаз с проулка, с того угла, из-за которого люди, по ее представлению, должны были появиться. На самом же деле они оказались вдруг у нее за спиной, и она обернулась, невольно вздрогнув, лишь когда услышала:

– Здравствуй, хозяйка. Вот и мы. Все спокойно?

Вирга лишь теперь вздохнула облегченно:

– Все тихо. Входите, он ждет.

– Малыш, – сказал Ульдемир ласково, – ты не обижайся, но лучше тебе побыть снаружи. Если кто-нибудь станет приближаться…

Вирга понимающе кивнула. Никодим, однако, покачал головой:

– Нужды нет. Я все просматриваю. Скажу, когда надо будет. Сиди, любезная.

– Ладно, – согласился Ульдемир. – Время первых итогов. Положение на сию минуту: возвращаться в обитель нельзя – там нас ждут. Опознали и получили указания: самое малое изолировать, но можно и уничтожить. Этого мы не ждали. Каким образом здесь стало известно, кто мы и зачем, пока неясно, да это сейчас и не самое важное. Главное – выбрать образ действий на дальнейшее.

– Ну что же, капитан, – сказал Рыцарь привычно. – Давай вводную.

– Обстановка вот какова. Предполагалось, что здесь мы не встретим сопротивления на нашем уровне – то есть кого-то, так же, как и мы, обладающего поддержкой каких-то других Сил. Это не только мы сами так предполагали, но и Ферма. Ошиблись и мы, и они: такая сила возникла, и сейчас она в этом мире присутствует.

– Ты думаешь, эта шестерка, что прибыла после нас…

– Я не думаю. Вот Вирга сама видела их и слышала.

– Что же: сразу вступим в схватку? Или ляжем на дно? По правилу «Лучше поздно, чем никогда»?

– Решать нам самим. Нет, Малыш, – эти слова адресованы были Вирге, стали ответом на ее невольное протестующее движение, – ты в этом решении не участвуешь, никто тебя подставлять не собирается, нарушать твою нормальную жизнь здесь.

Вирга только резко мотнула головой, но сейчас Ульдемиру не до мыслей было о том: а может быть, она вовсе и не желает продолжить свою жизнь, такую, какую он почел нормальной; может быть, и у нее есть право решить сейчас свою судьбу? И на ее слова:

– Ты мне не веришь?

Ответил кратко:

– Мне не дано права пользоваться помощью жителей этого мира – особенно если это связано с опасностью для них.

– Почему же вчера ты так не думал, когда хотел укрыться здесь? И час назад – тоже не думал?

– Тогда картина не была такой ясной. Так что обожди хотя бы, пока мы не решим, что делать нам самим. Итак: мы уходим? По старшинству: Питек?

– Ты хочешь сказать, капитан: мы бежим от одного лишь слова «Опасность»? Даже не увидев ее? Может быть, мы перестали быть самими собою? Где и когда это произошло с тобой, Ульдемир? Мой ответ: я не ухожу.

– Георгий?

– Я с волосатым.

– Рука?

– Я могу отступить, чтобы потом ударить неожиданнее и сильнее. Но уходить совсем?.. Если мы гибли, капитан, то в схватке, а не на бегу. Никто никогда не видел наших спин – видели лица, и на них не было страха, если даже на той стороне было вдесятеро больше. Не побегу и на этот раз.

– Никодим?

– Господь ведет нас. А когда это Он отступал?

– Обер-лейтенант? То есть Рыцарь? Твое мнение?

– Капитан, я вообще не понимаю, о чем тут речь. Все мы уже гибли самое малое по разу, а иные и больше, знаем, что это такое. Мы все – солдаты, собравшиеся из разных времен; только одно и объединяет нас: именно то, что мы – солдаты. Ты что же, решил, что мы вот так, сразу, перестанем быть ими? Да ну, капитан, я в это не верю. К тому же будь это так, ты бы не стал спрашивать нашего мнения, просто скомандовал бы отход, и все. Ты этого не сделал; и это может означать только, что ты видишь и другие возможности. Так что не станем тратить времени на обсуждение негодных вариантов; объясни задачу, какой она представляется сейчас.

Ульдемир, выслушав, кивнул. Сказал:

– Я тут, пока вы добирались, кое-что придумал, но это – под конец. Прежде давайте войдем в обстановку. Кому-то стало известно, что Ферма задумала предотвратить гибель этого мира, уже очень близкую; не знаю, кого устраивает такой исход, кому нужно, чтобы этот мир перестал быть обитаемым. Не наше дело – догадываться или хотя бы просто думать над тем, кто и почему. Дальше, этот или эти «кто-то» прислали команду, не уступающую нам числом и – можно предположить – умением. При этом команда пользуется поддержкой здесь, вряд ли всеобщей, но достаточно ощутимой: во всяком случае, Храм за них. Нас же не поддерживает здесь никто… кроме Вирги, – он бегло улыбнулся, бросил взгляд в ее сторону. – Перед нами две задачи: по возможности уклоняться от контактов с теми, кто нас ищет, и одновременно делать главное дело: искать и найти тех немногих, в чьих силах все еще остается спасение Альмезота. Мешать нам и охотиться за нами будет не полиция какой-то из властей или даже всех властей, вместе взятых; шестерка в лучшем случае будет пользоваться их помощью, когда потребуется массовая операция, отслеживать же нас будут они сами, и это очень серьезно. Для решения обеих этих задач я пока что вижу лишь один выход, какой и хочу предложить вам.

– Мы внимательно слушаем тебя, капитан, – сказал Рыцарь.

– Еще чуточку терпения. Малыш…

– Я думаю… – проговорила Вирга не очень решительно, однако тут же спохватилась и повторила уже громко и уверенно: – Я думаю, в этом доме можно неплохо укрываться и, если нужно, даже сопротивляться. Я готова… Все, что только смогу…

– Спасибо, Малыш. Но если мы просто будем сидеть здесь и отстреливаться, это не продолжится долго.

– Зато начнется очень скоро, – перебил его иеромонах. – Потому что те шестеро уже на пути сюда. Они взяли след. Хорошо работают, чувствуется умение. Так что четверть часа нам осталось, не больше.

– Вот так, Малыш: через четверть часа, если станем сопротивляться, нас просто взорвут и сожгут вместе с домом… и с тобой. Нет, это не выход. Но есть другой, хотя он зависит от… У тебя в доме есть, наверное, подвал, погреб, что-то в этом роде?

– Есть, конечно, там силовой щит, бойлер, управление домашней автоматикой, гараж для агрика – правда, машины у меня никогда не было.

– Гараж теплый?

– А у нас по-настоящему холодно и не бывает.

– А бойлер зачем?

– Разве у тебя дома нет ванной?

– Как и самого дома. Ладно. В гараже мы можем улечься – все шестеро?

– Ты собираешься укрыться там? Но они найдут, в гараж всегда заглядывают первым делом.

– Не сомневаюсь, что найдут. Однако надеюсь, что не станут вымещать разочарование на бездыханных телах.

– Я не понимаю… – растерянно сказала она.

– Мы там уснем. На столько, сколько потребуется. А ты должна оставаться в этом доме и только время от времени навещать, чтобы убедиться, что с нами все в порядке. Надеюсь, крыс у вас нет?

– Последние ушли десять лет тому назад, когда поблизости заработал крысиный город. Они умные, поняли, что там им лучше, – и ушли туда.

– Вот и прекрасно.

– Но эти… они вас там увидят…

– Не нас: наши тела. И поймут, наверняка поймут, раз у них такой уровень, что это не трупы, а лишь футляры. И что искать нас станет сразу на порядки сложнее. За телами же – не удивлюсь, если они станут даже за ними ухаживать: знают ведь, что в конце концов мы к ним вернемся.

– Постой, капитан. Но если они захватят наши тела, то с ними – и каналы связи? Как же мы сможем общаться? К тому же по каналам найти каждого из нас – для специалиста задача простенькая.

– Да, такая опасность есть. Поэтому каждый сейчас настроит свой канал так: при постороннем вмешательстве – канал выключается, перед этим послав сообщение о том, что он захвачен.

– Но мы останемся без связи!

– Связь надо сохранить. Хотя бы… – Капитан мгновение раздумывал. – Сейчас у нас нет другой возможности, как общаться через Виргу. Так что немедленно каждый устанавливает канал связи с нею. Малыш, не бойся – это не больно, никаких неудобств…

– Они почти рядом, капитан, – предупредил Никодим.

– Голова закружилась, – пожаловалась Вирга.

– Это сейчас пройдет, – успокоил капитан. – Все сделано? Все – в гараж. Малыш, веди. С нами не входи – только минут через десять. И не пугайся того, что увидишь. Как говорится – не верь глазам своим. Помни: мы обязательно вернемся. Обязательно!

И они скрылись в гараже. Плотно затворили за собой дверь.

Вирга и не собиралась подглядывать, совершенно нет. Но любопытство оказалось сильнее добрых намерений. Тем более что через десять минут она все равно войдет и увидит. Что увидит? И в конце концов, какая разница – десятью минутами раньше или позже?..

Отворить дверь, хоть совсем немножко, она не решилась: заметят, а ей вовсе не хотелось выглядеть в их глазах такой… ну, в общем, не такой, какой хотелось бы. Она даже отошла подальше от двери, чтобы не поддаться искушению, наверное. Но причина могла оказаться и другой, а именно – небольшая, из гаража вовсе малозаметная форточка в стене между гаражом и черным ходом, что вел на задний двор. Зачем ее сделали, когда строили дом, Вирга никогда не задумывалась, зачем-то, наверное, она была тогда нужна. И вот сейчас пригодилась. Если подставить табуретку, то…

Она быстренько сбегала на кухню, вернулась с табуреткой, стараясь не шуметь, подставила, залезла. Как раз вовремя, чтобы услышать, как тот из шести, которого она мысленно уже называла «своим человеком», говорит:

– У каждого есть не более часа, чтобы найти подходящий объект и внедриться. По возможности на высоких уровнях: скрывшихся людей все равно будут искать, так что у нас по-прежнему две задачи: собственный поиск – и отслеживание действий той стороны. Чтобы если они нападут на след первыми – вмешаться. Время уходит, мир висит на ниточке. Связь: через свои тела, а в случае затруднений – через хозяйку, раз у нас с нею каналы уже установились.

«Что это еще за хозяйка?» – успела подумать Вирга с некоторой обидой. Но тут же отвлеклась, потому что удалось наконец стереть липкую пыль с форточки, чтобы увидеть, как все шестеро укладываются на подстеленный на холодный пол старый чехол – память о когда-то принадлежавшей еще родителям машине, которую пришлось продать вскоре после их смерти. Несколько секунд полежали спокойно, потом – почти одновременно – по телам их прошла мелкая дрожь, каждый вздохнул глубоко, словно то был последний вздох в жизни. На мгновение словно бы легкое облачко возникло в гараже… Вирге вдруг стало страшно, она закрыла глаза и так, не глядя, осторожно спустилась с табуретки и услышала, как громко и требовательно стучат в дверь. Вирга, не раздумывая, поспешила, чтобы отворить дверь новым гостям.

5

Люди как люди. Не старые, хотя и не совсем молодые, можно сказать – в начале зрелости. Подтянутые, рослые, с легкими, быстрыми движениями. Глядят внимательно, и ощущение такое, словно своими взглядами вбирают увиденное в себя; когда они, войдя, все разом обратили взгляды на нее, ей почудилось на мгновение, что ее разбирают на части и каждую часть внимательно рассматривают, можно даже сказать – изучают. А кроме этого ощущения, их глаза ничего не выражали, были они словно тонированные стекла, и в них можно было смотреться, как в зеркальца. Если бы, конечно, было на то время и желание.

Только Вирге сейчас было не до того, чтобы любоваться своим отражением где угодно. Потому что она понимала: от того, как она сейчас смотрится, вряд ли что нибудь для нее изменится. Главное сейчас было – выглядеть пусть и не самой красивой (а такое желание всегда существует, хотя бы в ближнем подсознании, если уж из сознания что-то его вытеснило), но обязательно – совершенно естественной. Это – ее дом. Она тут хозяйка. Пришли незнакомые люди числом шестеро, вооруженные, наверное, очень по-современному и ничуть не пытающиеся свое оружие скрыть, что можно истолковать как законное право носить оружие повсеместно, в том числе и в чужом доме. Как должна хозяйка отнестись к таким визитерам? Да так же, как совсем недавно – к полиции. Прежде всего спокойно, потому что никакой вины за собой не чувствует, да и если бы что-то такое ощущала, то вошедшие никак не были похожи на представителей закона и порядка. Значит, встречай их даже без тени тревоги на лице или в движениях. Дальше – не выражать ни малейшего неудовольствия их приходом. Опять-таки естественно: если ты занимаешься сдачей комнат, то в любом посетителе должна видеть прежде всего возможного клиента. То есть улыбаться – пусть и не как ближнему родичу или хотя бы другу детства, но как человеку, пришедшему с законными и небезвыгодными намерениями. Но обязательно даже без тени кокетства, чтобы тебя не приняли за даму, готовую к услугам. Чтобы соблюдали нормы приличия, вели себя вежливо и сдержанно.

Вирга и постаралась все эти условия выполнить, и, похоже, ей это скорее удалось, чем наоборот; во всяком случае, за те две-три секунды, пока хозяйка и гости стояли лицом к лицу, та напряженность, что ощущалась в них, заметно ослабла; значит, они не ощутили никакой для себя опасности, а будь она – сразу бы ее почувствовали; это Вирга поняла и потому, что заранее знала, кто они такие, а еще потому, что именно такое впечатление они производили: людей, привыкших ощущать угрозу на расстоянии, чтобы всякий раз встречать ее в полной готовности. Здесь же они сразу почувствовали себя уверенно.

Это не значило, впрочем, что этим ощущением они и удовлетворятся. Когда секунды взаимного разглядывания истекли и Вирга задала полагающийся вопрос: «Чем могу служить?», вошедший ответил тоже традиционно, хотя для другой ситуации: «Оставайтесь на месте, не делайте никаких движений». И даже не спросил: есть ли кто-нибудь в доме, кроме нее самой. Кивнул своим, и те сразу же рассеялись по всему дому: двое – по комнатам внизу, еще двое – наверх по лестнице, пятый спросил: «Где подвал?» (она указала направление кивком) и побежал туда – быстро, мягко, бесшумно. Старший остался наедине с нею, оружие держал наготове, но на нее не направлял. Стал задавать вопросы.

– Кроме вас – кто в доме?

Она ответила так, как приготовилась заранее:

– Ни души.

– Предупреждаю: если окажется, что вы лжете…

Уверенность в себе – вот что должна она выражать прежде всего!

– Я не имею права укрывать истину от представителей закона. Вы такими не представились. Значит, если бы я даже соврала, это не имело бы последствий. Но я сказала чистую правду.

Ее логика вызвала у него беглую усмешку:

– Вы не подумали, что если мы не представляем закон, то можем оказаться людьми, стоящими вне закона? По-вашему, это гарантировало бы вашу безопасность?

– Разве что вы оказались бы маньяками. Но на то непохоже.

Гость собирался еще что-то сказать, но тут стали возвращаться его спутники, один за другим. Доклады их прозвучали однообразно:

– Чисто.

– Никого.

– Пусто.

– Никаких следов.

– Я же вам сказала, – проговорила она с некоторой обидой в голосе.

– Не все. Вы не сказали о том, куда же девались те шесть человек, что пришли к вам сюда примерно… нет, точно сорок три минуты тому назад. Ответьте и попробуйте не соврать и на этот раз.

Она пожала плечами:

– Я бы сказала сразу, если бы вы спросили. Не вижу надобности что-то скрывать. Они были, действительно. Приходили. Хотели снять комнаты. Я вообще сдаю комнаты, вы могли заметить вывеску у ворот.

– Так. И что же?

– Я согласилась. У меня как раз освободились места, а я всегда стараюсь не отказывать людям, как правило, это приезжие издалека, и…

– Они не сказали, откуда приехали?

– Я хотела спросить, это неизбежный вопрос для сообщения в полицию…

– Почему же не спросили?

– Я просто не успела. Мне понадобилось выйти на минутку… Здесь же, в доме…

– Вы рискнули оставить их без присмотра? Вот здесь?

– Знаете, они выглядели вполне прилично. И, кстати, оружия у них не было, не то что у вас.

– Хотите сказать, что к нам такого доверия вы не испытываете?

– Ну, как сказать… Вообще-то, здесь нет ничего такого, на что можно было бы польститься. Так что, может, и оставила бы.

– Благодарю. Вернемся к делу. Итак, вы на минутку отлучились…

– Ну, может быть, меня не было минуты три.

– Значит, три. Вернулись. Что же случилось дальше?

– Да ничего не случилось. Просто их больше не было. Они исчезли.

– Да ну?! – и бездна иронии слышалась в тоне спрашивавшего.

– Вот именно.

– Куда же они девались?

– Я сначала подумала, что они разошлись по комнатам – посмотреть их, прежде чем снимать. Прошлась везде, но их нигде не нашла.

– Вы же были внутри. Как же они могли бы разойтись по всему дому так, чтобы вы не заметили? Или хотя бы услыхали шаги…

– Я находилась в… изолированном помещении, в самом конце коридора, я ведь сказала… ну, то есть не сказала, но думала, что вы догадались. Оттуда ничего не видно – я, конечно же, закрыла дверь, как и вы закрыли бы, – и не слышно, потому что вода шумела. Поэтому и пошла смотреть. Они исчезли.

– И ничего с собой не прихватили? Или вы не потрудились убедиться в этом?

– Потрудилась, уж будьте уверены. Ничего не пропало, хотите верьте, хотите нет. Все на своих местах.

– Просто потрясающее приключение, а?

– Вы тоже так думаете? Я сразу так решила. Знаете, в моей однообразной жизни…

– Ладно, достаточно с нас болтовни. Верес!

– Я!

– Что в окрестностях?

– Все в норме, шеф. Слабое движение прохожих вне предела угрозы, в нашем направлении никто курса не держит. Две группы – два человека и три – удаляются в противоположных направлениях. Не похоже на этих: в паре – одна женщина, в тройке – две.

– Отпадает. А транспорт?

– Сейчас – никакого. Но, конечно, полчаса назад…

– Ясно, не разжевывай. Так, более или менее ясно: нас они не поджидают, предпочли скрыться. Но что-то тут не так, по ощущениям… Дом осмотрели качественно? Чердак, подвал?

– Остался только гараж, шеф. Заглубленный, есть вход из подвала, но он заперт. Вскрыть, конечно, недолго…

– Ну зачем же, – шеф даже поморщился немного. – Не станем причинять ущерб такой приятной хозяйке. Тем более что она сама нам откроет, она ведь не станет что-то скрывать. Не так ли, хозяйка?

– Пожалуйста, – Вирга кивнула. – Гараж давным-давно пустует, у меня своего транспорта нет. Там, правда, кое-какое старье свалено, которое еще не собралась вывезти, но это уж ваше дело. И, кстати, дверь в гараж не заперта, там замок уже года три как испортился. Но дверь немножко западает, чтобы отворить, надо чуть приподнять ее. Ваш парень этого, конечно, не знал, вот он и подумал…

– Хорошо. Ведите туда. Вы двое – оставайтесь тут. И продолжайте просматривать окрестность.

По узкой лестнице спустились в подвал, миновали силовой шкаф, бойлер (один из визитеров в полутьме коснулся горячего бака пятерней, от боли и неожиданности зашипел, как сбежавшее молоко, но этим и ограничился; видимо, эмоциональные заявления в этой команде не поощрялись). Наконец подошли к дверце. Вирга попросила:

– Возьмитесь крепко за ручку – и вверх сперва, вверх… И на себя.

Дверца растворилась без сопротивления. И тут же шеф группы крикнул, неожиданно громко и угрожающе:

– Положить оружие! Руки за голову, выходить по одному! В случае неповиновения открываем огонь на поражение! Считаю до трех. Один!..

Виргу не очень вежливо отпихнули за спины, четыре игломета уставились в темный проем.

– Два!..

Никто не выходил, не послышалось из гаража ни слова, ни шороха…

– Три!

Все то же безмолвие сохранялось, пока один их четверых не сказал:

– Шеф, сонную гранату?

– Нет там никого, я же говорила, – молвила Вирга из-за спин.

– А вот увидим. Где там свет включается?

– От двери – слева, на уровне груди…

Через две секунды свет в гараже вспыхнул. И трое сразу впрыгнули в осветившееся помещение – все трое за полсекунды, хотя дверь была рассчитана на одного, и то не толстого. Четвертый удержал Виргу на месте, ухватив за плечо. И тут же из гаража послышалось:

– Ага! Они! Все шестеро! Эй, вы! Встать!

– Не пойму: спят они, что ли?

– Да что вы там нашли такое? – крикнула Вирга. – Я хочу видеть!

– Спят, говоришь? Сейчас выясним…

Пауза длилась не менее минуты.

– Нет, это не сон. Это… Ах, сволочи!

– В чем дело, шеф?

– Они сбросили тела. А мы не подумали вовремя… Где там эта баба? Сюда ее!

Виргу втолкнули в гараж, от деликатности в обращении не осталось ничего. И она увидела все то же: шесть тел – одетых, лежащих на бетонном полу на расстеленном, сохранившемся с машинных времен чехле. Мертвых тел?

Она на увиденное постаралась отреагировать по-женски: криком. Истошным, истерическим, невыносимым для нормального мужского слуха:

– А-а-а-а-а!.. Это вы их?..

И опять: «А-а-а-а-а!!»

Мужики до этого не унизились. Недолго постояли молча, все приличествующее случаю было, надо полагать, произнесено мысленно. Наконец главный сказал голосом, почти нормальным:

– Ну что же, так – значит, так. Даже интересно: достойные ребята.

– Шеф, а что со жмуриками – закопать, что ли?

– Ты в уме? Это не жмурики, просто физтела, они так могут лежать долго, и ничего им не станется самим по себе. Крыс тут нет, ими и не пахнет, так что… Они на этих телах как на якоре и никуда далеко от них не уйдут. Ладно, будем искать. Без своих тел они с планеты не удерут – можно, конечно, но очень хлопотно. А здесь мы их возьмем, раньше или позже. – Он окинул своих спутников взглядом. – Чем раньше, тем лучше. Хотя, конечно, сложности у нас будут. Да перестань хлюпать, хозяйка! Слушать тошно!

– Как же я теперь комнаты сдавать буду – с покойниками в гараже? Пожалуйста, уберите их куда-нибудь!

– Ладно, ладно, не надо. «Ни души!» Гладко ответила. Сдавать будешь нормально, об этих – молчи, они себя никак не проявят, запаха не пустят. Да и… Знаешь, что: считай, что уже сдала. Все места сразу.

– Ко… кому же это?

– Нам. Поселимся у тебя. Не волнуйся: заплатим. Замок тут поставим свой. И будем за ними приглядывать. Да и за тобой тоже.

И как бы подвел итог словами:

– Хитрый вы народ – женщины. Не зря говорят: иная раса.

Глава 12

1

Жизнь в современных мирах характерна, кроме прочего, тем, что, вопреки старым временам, чем выше поднимается человек по лестнице успеха – политического ли, социального или экономического, – тем неуютнее становится для него мир, замешанный на высоких и высочайших технологиях, позволяющих и отследить кого угодно, ненавязчиво наблюдая за ним везде, вплоть до его собственного туалета, и разработать и реализовать комплекс действий, приводящих в конечном итоге к давно известной печальной ситуации: был человек – и нет человека.

И все же людей, пробивающихся наверх, это не останавливает, и о возможном печальном исходе этого продвижения они думают достаточно стандартно: с другими такое, конечно, случалось, но уж со мною – да никогда! Чтобы это не оставалось лишь приятными мыслями, они, конечно, принимают меры. И оказавшийся в опасной близости вертолет будет сбит без предупреждения, и самолет встретится с чужими ракетами, еще не успев выпустить свои, и будут эти ракеты выпущены с того же спутника, просто цель им будет задана другая. И киллеру, даже стань он невидимкой, все сложнее оказаться на дистанции убойного огня. Все было бы, конечно, куда надежнее, если бы системы защиты работали без участия так называемого человеческого фактора, но не получается, и поэтому сбой весьма вероятен. И, однако, это все – не самое страшное. Если опасность известна, то вероятность предотвратить ее получается не такой уж слабой. А вот если неведомо, от чего следует защитить себя, – тогда как? Таки плохо. И, пожалуй, именно с такими обстоятельствами нам и доведется встретиться в самом недалеком будущем.

Предположим, ты достаточно надежно подстраховался от огнестрельного, холодного, химического, бактериологического оружия, контроль – полный, тебя ничем не окормят, не опоят, не уколют, не подсыплют, вокруг тебя не один, а три, а то и больше, живых барьера из телохранителей, маршруты каждый раз меняются – ну вот, например:

– Каким вариантом сегодня и куда, шеф?

– Босс выбрал восьмой.

– Значит: отвлекающий – один пускаем по Липовому шоссе, с обычным сопровождением, двойку – по третьему маршруту через Круглую площадь и по проспекту Голубых Орлов, сопровождение усилить на одну машину, а объект тронется десятью минутами позже, спецтакси, без кортежа, его будут передавать через обычные промежутки, а цель – четвертая нора, так?

(Нет, официально, конечно, это норой не называется, но у профессионалов свой жаргон.)

– Все точно. Иди, распорядись, проинструктируй.

А может быть и по-другому:

– Сегодня так: отсюда поднимаем четыре агрона в четырех направлениях, при каждом – четыре боевые капсулы. Все агроны с бортовым номером «один» и эмблемой. В девятом высотном эшелоне все сходятся, полчаса крутят карусель и разлетаются; объект будет в том, что примет курс… смотри сюда. Усек? Все, пилоты могут занимать места.

Для тех, кто не знает: агрон – это вам не агрик, который кто хочет, тот и купит, если, конечно, денег хватит. Это здоровенный и тяжелый вагон на агратяге, стоит он – ну, у вас все равно столько не найдется, да и продается такое средство передвижения далеко не каждому, а только трем высшим уровням, четвертому – по большой дружбе, в обход правил и инструкций. Но дружба ведь дороже, верно? Вот и мы так считаем.

Вот так или примерно так. Только не думайте, что это какой-то высокий государственный муж собирается после трудов праведных отъехать на свою виллу к жене и деткам. Это – люди, безусловно, весьма достойные во всех отношениях – ну, скажем, председатель правления очень значительного банка, он по земле может, куда захочет, а вот в воздухе верхние эшелоны ему заказаны, а в нижних тесно, значит – опасно. Или это известный судья и одновременно глава такого холдинга, в чьих руках чуть ли не сорок процентов всего мирового производства наркоты: для него и воздух открыт до самого синего неба и немножко за ним. Нет, высокий муж не петлял бы по площадям и проспектам, он и в воздух бы не поднимался: и там, и там коэффициенты опасности не сказать, что низкие, некоторые прямо считают, что они высоки чрезмерно. Высокий муж из своего непроницаемо-непробиваемого кабинета на персонально своем лифте (ну, со свитой, понятно, не в одиночку же) спустился бы метров на сотню под землю, а там пересел бы в свой вагончик, а сопровождающие заняли бы все остальные, и вперед – без разъездов и перекрестков, по туннелю, лишь изредка двоящемуся, и по какой ветке каждый раз поезд свернет – и охрана не знает, управление – компьютерное, и какая сегодня задана программа, знает только сам хозяин да еще его личный программист, решение же о выборе сегодняшней программы они принимают вдвоем, когда поезд уже набрал скорость, так что и захоти программист разболтать по глупости или злому умыслу – не будет у него такой возможности, потому что никакой личной связи у него на время поездки нет, она изъята охраной, и больше он не получит ее, пока завтра поезд не вернется в город. Честно говоря, жизнь такого программиста хуже собачьей, у него, конечно, многое есть, кроме свободы да еще семьи (только одинокий человек может занимать этот пост, ни жены, ни любовницы даже ему не положено, а потребности его удовлетворяются силами соответствующего персонала – как и большинства телохранителей, кстати). Вообще, знающие люди на такую работу не идут, потому что стало откуда-то известно: профессиональная болезнь таких должностных лиц – раннее слабоумие, поскольку после каждой такой поездки ему не только возвращают его коммик и прочее, но и стирают из его памяти все последние сутки. А поскольку происходит это через день, то нервная система начинает быстро давать сбои; говорят, недалеко от Кишарета существует специальная закрытая больница для отставных личных программистов, иные уверяют даже, что не больница, а хоспис, однако нам эти слухи кажутся сильно преувеличенными. Люди ведь любят возводить напраслину на тех, кто больше преуспел в жизни. К тому же программисты эти работают все-таки по щадящему графику: день службы – день отдыха. Мы сказали «службы» – но вы и сами уже, конечно, поняли, что люди они не вольнонаемные, этого только не хватало!

То есть теперь можно с уверенностью предположить, что создать опасную ситуацию для надежно подстрахованного лица – задача практически невыполнимая. Так? Или все же?..

Безусловно, проникнуть в туннель, у которого очень мало промежуточных выходов на поверхность – только вентиляционные шахты, да и то редко, потому что кислородный резерв поезд везет в себе, в самом последнем вагоне, так называемом хозяйственном, – проникнуть, говорим мы, в такой туннель невозможно – особенно если учесть, что и эта вентиляция постоянно под контролем, и попытайся какой-нибудь сумасшедший проникнуть в одну из шахт – на ближайшем пункте охраны поднимется такой трезвон, что и глухой подпрыгнет до потолка, а шахта эта немедленно перекроется и туда начнет поступать некая субстанция, какой дышать мы вам не посоветуем: помрете в секунды. Все так, все верно. Опасности никакой.

Ну а если все-таки?..

Если, предположим, вы владеете собой в самом полном смысле этого слова – то есть умеете своими тонкими телами выйти из плоти? Вы что же – полезете в таком случае в вентиляцию? А зачем? Если вы проходите сквозь любую преграду – металл, бетон, камень, воду, даже их не ощущая? И если можете перемещаться практически с любой мыслимой и немыслимой скоростью? (Нет, все-таки мыслимой, потому что прежде, чем эту скорость развить, ее надо вообразить, представить.) Иными словами – сколько бы ни показывал спидометр подземного экспресса, для вас он все равно что стоящий в неподвижности. И вы окажетесь в нем без малейших затруднений. И в нужном вагоне, и даже в том его помещении, куда и хотели попасть. В месте, где нет никого, кроме самого высокого мужа, который успел уже бегло ознакомиться с последней сводкой очень закрытых (но при этом не обязательно правдивых) новостей, а сейчас невольно задремал, потому что минувший день был каким-то слишком уж утомительным и весь организм настоятельно требовал релаксации и отдыха. А где еще можно расслабиться так беззаботно, как в личном вагоне личного поезда в личном, по сути дела, туннеле?

Задремал – это так, мягко сказано, на самом же деле высокий муж неожиданно крепко уснул. Не провектор и даже не вице, но все же державный секретарь порядка, что в других мирах соответствует министру внутренних дел. Не самое первое лицо в государстве, во всяком случае теоретически; а на практике – как сказать, в жизни ведь не вывеска решает дело, а реальная власть, которой человек располагает. Власть же зависит не от того, чему полагается быть, но от того, что имеется на самом деле, а эти категории редко совпадают. Но даже если и по бумаге судить – все равно очень высокое лицо.

И вот он крепко уснул, хотя и ненадолго, и приснилась ему несуразица. А именно: что вот он уже приехал к себе домой, но никто его не встречает, как полагается, ни семейные, ни челядь, сиречь обслуга, словно бы и не хозяин приехал порадовать всех своим присутствием (радоваться положено всем, и только законная супруга иногда позволяет себе проявить какое-то недовольство; ну, жена – она и у министра жена, и тут ничего не поделаешь, а полицейские жены – из самых недовольных, нам уже об этом все уши прожужжали, а секретарь порядка, если смотреть в корень, всего лишь главный полицейский Державы (мы намеренно не говорим «мира», потому что в нем полиций столько, сколько властей, и скажем Отец Хранитель Благочиния в системе власти Храма, носящий на голове красную скуфейку, по факту весит куда больше державного секретаря, потому что и реальная власть у Храма обширнее, чем у Державы, хотя по официально писанному это и не так). Итак, ему приснилось, что никто его не встретил, даже оба стража на крыльце посмотрели на него как-то странно, вроде бы с интересом, но должным образом не приветствовали, тем самым нарушая установленный порядок, а для человека на такой должности всякое нарушение порядка – все равно что серпом по нежному месту. Если же говорить откровенно, его не только не приветствовали положенным образом, но и вообще никак; но и это еще не все: ему просто загородили проход, явно намереваясь в его собственный дом не впустить! Это уже было черт знает что, попрание основ и полный развал. Державный секретарь, естественно, не выдержал и рявкнул, как делал это будучи рядовым патрульным в портовом районе. Стражи тем не менее на ногах удержались, а на шум из дома на крыльцо вышел…

Вот тут и начинается странное. Потому что на крыльцо вышел не кто иной, как он сам – только уже не в служебном мундире, а в домашнем халате – любимом, стеганом, из тончайшей шинадской шерсти, подбитом пухом редонской полярной утицы, а позади него виднелась и жена, ликом своим выражавшая полное довольство, что, откровенно говоря, с нею крайне редко приключалось. От такого афронта державный секретарь просто опешил, а его двойник на крыльце, остановившийся, широко расставив ноги, между обоими телохранителями, побагровел лицом и в свою очередь рявкнул ничуть не слабее оригинала, и завершил монолог словами: «В камеру его, завтра разберемся!» Секретарю это очень не понравилось, потому что камеру в своем доме он знал очень хорошо, сам ее задумал и спроектировал, и вовсе не для того, чтобы помещенным в нее жизнь казалась медом. Поэтому он, движимый благородным негодованием, рванул из кобуры табельное оружие, «дистант-500», чтобы привести всех в сознание, однако оба стража держали свои иглометы уже направленными прямо на него. Секретарь успел еще услышать, как за его спиной с шумом захлопнулась дверь туннельного выхода – видно, сопровождавший его на поверхность, как положено, дежурный начальник поезда решил обезопасить себя – трус, сукин сын! – от огня на поражение, а уже через долю секунды…

Через эту долю секунды Державный секретарь и пробудился – кажется даже, разбудил его собственный крик. Во всяком случае, у программиста, высунувшего свою репу из двери, на лице испуг и изумление присутствовали в равных долях. Секретарь даже не сразу сообразил, что и как, но довольно быстро отделил сон от яви, облегченно вздохнул, сердито сказал программисту: «Что буркалы выкатил? Иди, скомандуй там, чтобы скорость увеличить до крайней, а то тащимся, как подрасстрельные за смертным приговором». Программист тут же исчез, а сам секретарь снова вздохнул, на сей раз уже не так глубоко, и стал думать о том – отчего вдруг случаются такие вот нелепые сны: от нарушенного ли пищеварения или от чего другого? Ответа не нашел и решил раньше срока вызвать врача – так, на всякий случай, для спокойствия. После чего неожиданно быстро успокоился полностью, хотя и продолжал ощущать, что в организме что-то не в порядке, хотя ничего и не болит – какие-то новые, странные ощущения.

Больше в пути ничего не приключилось, доехали совершенно благополучно, встретили его как полагается, сама супруга вышла на порог, он нежно поцеловал ее (чему она, надо сказать, чрезвычайно удивилась), а начальнику охраны, тоже тут, конечно, присутствовавшему, сказал, приняв сперва рапорт:

– У тебя там в камере – много?

– Никак нет, трое всего.

– Значит, так: после ужина их – ко мне, по одному. Разобраться надо. Не может быть, чтобы хоть один из них так ничего и не знал о тех, скрывшихся, которых сейчас все ищут.

– Так точно, слушаюсь, – ответил начальник, не показав удивления, поскольку такой показ в его обязанности не входил, но мысленно весьма выразительно пожал плечами и подумал, что вот так – сколько ни живи, всегда случается что-то новое, неожиданное. С каких это пор Держава ищет людей, которые интересуют совсем другое ведомство, а именно – Храм? Хотя в политике всегда происходят странности. Значит, договорились между собой. Ну и ладно.

Державный же секретарь внутренне похвалил самого себя за правильное решение. Получилось это так, словно он не себя, а кого-то другого поблагодарил, а может быть, и наоборот – кто-то другой одобрил его. Кто-то, на самом деле вовсе и не существующий. Да, что-то изменилось после дорожного сна. Но лучше было об этом не думать, чтобы не портить самому себе настроения. Ничего – наладится, утрясется, пройдет…

«Пройдет со временем», – синхронно с державным секретарем думал и рыцарь Уве-Йорген Риттер фон Экк, из-за которого все это и приключилось. А выбор такой он сделал и подселился именно в это тело потому, что всю жизнь любил форму – если не военную, то хотя бы приближенную к ней. Военных ему не попалось на пути, а поезд в туннеле заинтересовал, оттого все так и сделалось.

2

Самое лучшее в любом дежурстве – то, что оно рано или поздно заканчивается и, выполнив все формальности, напутствовав сменщика и отрапортовав начальству, можно почувствовать себя достаточно свободным, чтобы заняться наконец своими личными делами. А они есть и у полицейского.

К патрульному Геру это относилось даже в большей, может быть, степени, чем к его коллегам. Наверное, потому, что они все были людьми семейными, а он – нет; если кто-то придерживается мнения, что человеку бессемейному живется легче, потому что у него проблем меньше, то он ошибается. Конечно, семья создает проблемы, однако они являются, так сказать, штатными, типовыми, к ним привыкаешь и по прошествии не очень длительного времени воспринимаешь уже и не как проблемы, но просто как неотъемлемое условие существования. Пути решения этих проблем давно известны, как и то, что до конца справиться с ними не удастся никогда, но даже и это воспринимается как правило игры всего лишь. А вот для человека, семьей не обремененного, проблемы возникают каждый раз заново (если только он, разумеется, не принадлежит к убежденным анахоретам, а следовательно, нуждается в другом человеке, близком пусть не по закону, но по фактическим отношениям). Заново – потому что человек, в котором ты нуждаешься, формально независим и в любой миг может покинуть тебя, ничего не объясняя и даже не прощаясь; а потому отношения с ним требуют гораздо большего внимания и порою жертв, чем внутрисемейные: в семье закон тебя защищает, а в отношениях, если можно так сказать, свободных ты совершенно беззащитен, целиком зависим от мыслей, настроений, желаний и прихотей партнера, особенно если партнер – женщина. И пусть даже кажется, что опыт дает тебе возможность предугадывать и по возможности предотвращать осложнения, уподобляясь шахматисту, что просчитывает действия противника на несколько ходов вперед, то такие мысли годятся разве что для самоуспокоения, а всякое сходство с шахматами является мнимым хотя бы потому, что в шахматах существуют твердые правила, нарушать которые нельзя, а в отношениях – ну, скажем, любовников (хотя это определение весьма поверхностно) никаких твердых правил не существует, они изобретаются, вводятся и отменяются по ходу действия. Наверное, отношения семейные и внесемейные точнее всего было бы сравнить в первом случае с отношениями метрополии и колонии, а во втором – между двумя суверенными государствами, чьи интересы в данное время совпадают, но уже завтра могут оказаться полярно противоположными. Правда, именно это сравнение в голову патрульному Геру не приходило, поскольку высокая политика его никогда не интересовала и представление о ней у него было донельзя расплывчатым. Но и те весьма конкретные формы, какие обретались его мыслями, вовсе не вели к спокойствию и уверенности. Особенно сейчас.

Полицейский обязан быть неплохим психологом – в отведенных ему пределах, конечно. Гер таким и был. И совершенно точно ощущал, что тот уровень спокойствия и устойчивости, который до сих пор был присущ его отношениям с Виргой, начал вдруг и стремительно снижаться, колебаться, так что и спокойствие на глазах перерождалось в свою противоположность, и под ногами вместо устойчивой почвы, вместо, скажем, материковой плиты оказался вдруг песок – и хорошо еще, если просто песок, а не плывун. К чести Гера надо сказать, что он ощутил это первым – тогда, когда Вирга сама ничего подобного еще и не чувствовала; так опытный целитель замечает симптомы развивающегося недуга тогда, когда заболевший еще ни о чем таком и не подозревает. Гер поставил диагноз – и это заставило его всерьез задуматься. Поэтому, сдав дежурство, он и домой направился пешком, не пользуясь транспортом: каждодневно выхаживавший десятки верст в ходе патрулирования, он привык именно в движении думать самым продуктивным образом и находить верные решения. И вот сейчас он шагал, думал, и с каждым шагом мир представлялся ему все более ненадежным, мрачным, неуютным – словом, каким-то не таким.

Он принялся анализировать положение. Оно, как Гер понимал, заключалось в том, что связь между ним и Виргой уже ослабела и продолжала разрушаться, грозя вот-вот прерваться окончательно. Он подумал: а может быть, это и к лучшему? Может быть, не зря пришла такая пора? Вирга ввязывается во что-то непонятное, но явно нехорошее, опасное, чреватое нежелательными последствиями; так не лучше ли вовремя отойти в сторону, предоставив женщину ее собственной судьбе? В конце концов, она вовсе не единственная на свете; не такой уж он ничтожный, чтобы не найти что-то не хуже, а даже и лучше. И не стар, и не уродлив, и – главное – при своем скромном образе жизни успел, правдами и неправдами, заработать и отложить… (Гер даже в мыслях не стал называть суммы, чтобы никто не подслушал, но лишь очень удовлетворенно улыбнулся), да, весьма немало смог намолотить – и разумно поместить, кстати сказать. В отличие от Вирги, которая (он точно знал) хотя и не бедствовала, но заначек никаких не имела, жила, что называется, из руки в рот, и случись что, вмиг ухнула бы на самое дно. Так вот, нужно ли было ему сейчас так переживать происходящее? Может, напротив?..

Мысль была совершенно разумной, логичной, просто естественной. Так показалось ему в первые мгновения. Можно было сразу вздохнуть облегченно, признать проблему мнимой и отогнать все волнения, тем более что и другие предметы имелись для серьезных размышлений, например – в патрульной службе он положенный срок уже заканчивал, значит, напрашивались какие-то меры по продвижению не просто вверх, но именно в том направлении, какое ему самому казалось предпочтительным, и в этом деле каждый шаг нуждался в тщательном обдумывании и точном исполнении. Так что проблема с Виргой была совершенно не ко времени.

Все так. Но почему-то Гер даже не удивился, когда вот эта самая мысль не задержалась в сознании, но лишь проскользнула, ни за что не зацепилась, ни с чем не прореагировала – и с той же скоростью исчезла. Как будто ее и не было вовсе.

Значит – что же? Неверной была мысль, раз уж его нутро ее не приняло? Скорее всего, так. Ну а что же тогда делать?

И, словно только этого вопроса и дожидаясь, тут же появилось другое соображение, настолько естественное, что показалось удивительным: да почему оно только сейчас возникло, а не вчера, не месяц, не три года назад? Такое простое и, как бы сказать, всеобъемлющее вроде бы…

Жениться на ней, вот что нужно. И все. И рвущаяся связь вдруг превратится в нерушимую. Железную. Самую сильную.

«Чего ж ты раньше не подумал? – упрекнул Гер самого себя. – Свободу свою мужскую берег? А она только затем и нужна была тебе, свобода, чтобы к Вирге приходить, видеть ее, слышать и обонять, а потом – раздевать, укладывать в постель и владеть, владеть ею, забывая самого себя… Но этого как раз никто у тебя не отнимет – наоборот… Может, ты из-за того медлил, что сама она как бы на такое дело не намекала, наоборот, делала вид, что ее нынешнее положение устраивает, а семья ей вовсе ни к чему? Ну, может, и поэтому, поскольку это и с твоими собственными мыслями совпадало. Но ведь это все игра, не более, просто из боязни, что, заговорив о семье, тебя оттолкнет, и ты ее бросишь. А этого, значит, она боится. Да и чего удивительного – в нашем мире таким, как она, без защиты долго не прожить. Но если я сам ей предложу и о дальнейших возможностях сделаю намек-другой – скажем, вместо этого ее домика создать настоящую гостиницу, раз уж у нее к таким делам способности, а средства я вложу, – да конечно же, она от счастья места себе не найдет! Да, именно так и надо сделать – и обоим будет только лучше… Где же ты была до этих минут, идея? Но ничего – лучше поздно, чем никогда…»

Вот так размышляя, Гер уже не шел, а почти бежал, не только сохраняя в себе, но и все усиливая возникшее настроение; при этом как-то не прорезалась и еще одна, закономерная вроде мы мысль: так ты что же, любишь ее, выходит? Не прорезалась, потому что любовь в представлении Гера была понятием неопределенным, каким люди оперируют в юном возрасте, когда вообще все представления о жизни весьма туманны и беспредметны. Любовь – это на экранах, а в жизни все проще и надежнее. Семья, союз, дело. Остальное все – только воображение.

Он замедлил бег лишь перед самой ее калиткой. Тут уже профессиональный навык сработал: остановиться, оценить обстановку, да и дыхание утихомирить, не врываться же к Вирге в таких вот растрепанных чувствах. Войти надо, как всегда – спокойным, твердым, чтобы сразу в душе ее возникло ощущение: вот и вернулся защитник, очень нужный человек…

Вокруг все было тихо, спокойно. Ни прохожих, ни проезжих. Ну, понятно: поздно уже, нормальные жители спать ложатся или уже сны просматривают, кто с кристаллом, кто – свои собственные, неорганизованные. Окна темны, значит, постояльцы (наверняка же она сегодня нашла клиентов, у нее на это рука легкая) спят уже; а вот в двух окнах второго этажа не свет, собственно, но отблеск – значит, свет в тех помещениях, что выходят на противоположную сторону. И это тоже в порядке вещей.

Он подошел к крыльцу, поднялся, потянул дверь. Она не поддалась. Заперта. Очень разумно, правильно: в темное время вход должен быть закрыт, и далеко не всякого можно впускать, а только хорошо известных людей. Таких, в частности, кто, взяв висящий молоточек, стучит давно условленным стуком. Вот так.

Он постучал. Обождал, представляя, как услышит сейчас ее частые, легкие, как бы летящие шаги, что донесутся справа – если она из комнаты, и слева – если из кухни.

Вот они – шаги. Приближаются.

Гер насторожился. Нахмурился.

Шаги легкие, как бы крадущиеся. Почти неслышные, но не для тренированного полицейского слуха. И – редкие. Это не ее шаги.

И голос – тоже не ее. Мужской голос, в котором – и подозрение, и угроза, и ощущение силы:

– Мест нет. Так что по-быстрому отваливай!

3

Странные дела могут твориться с людьми, если вокруг них бродят свободные души в поисках временной квартиры. Для этого не обязательно находиться в вагоне подземного личного экспресса. Можно и, как уже упоминалось, на агроне в сопровождении боевых капсул мчаться даже быстрее, чем заглубленный поезд, запутывая маршрут до полной непонятности. Это дает неплохую возможность увернуться от прицельного огня и даже от управляемой ракеты, на которую у сопровождения найдутся ничуть не хуже управляемые антиракеты вкупе со всей техникой своевременного обнаружения и локации. Однако от внезапно накатывающейся слабости и дремоты высота, как и глубина, не спасет. Потребовать чашечку крепкого черного кофе, чтобы прогнать не ко времени возникшую сонливость? (Ведь сейчас как раз подошло время подумать – открывать ли кредит Альмезотскому Университетскому союзу для приобретения новой, современной научной аппаратуры или же отклонить просьбу, подсказав, что все они гребут под себя неимоверно – за каждый экзамен и за всякую консультацию, так пусть сами себя обложат хоть на небольшой процент и тем самым все свои проблемы решат.) Но пока готовят эту чашечку кофе, сон ухитряется уже сморить хозяина прямо в кресле, он даже до дивана не успевает добраться. И вот уже банкир крепко спит, и ему видится весьма странный сон: что он и не президент великого банка вовсе, а какой-то монашествующий субъект – это при том, что наяву он терпеть не может и монахов, и вообще духовное сословие, не потому, что верит или не верит – свобода совести, в конце концов! – но потому, что храмовый банк блаженного Мухарона является крупнейшим и вреднейшим конкурентом Банковской унии и благодаря хитрости и подлости чернорясных отцов потихоньку, но безостановочно роет каналы и таким образом отводит полноводнейшие финансовые потоки на свои поля. Нет, банкир никоим образом не жалует всю эту рясофорную публику и уж подавно никогда не мечтал сделаться одним из них; и вот поди ж ты – оказался, пусть даже и во сне. И, с одной стороны, испытал при этом даже какое-то облегчение: канули вдруг в неизвестность заботы о семье, о жене и детях, а раз о жене – то, значит, и о ее любовниках (а такие заботы неизбежно возникают; конечно, иметь любовников – явление всеобщее и в основе своей престижное, но лишь при условии разумного их выбора: надо же соблюдать принятые приличия, а не опускаться чуть ли не на самое дно!), а также о детях, которых никак не удается научить разумному обращению с деньгами, они – дети – ведут себя так, словно деньги возникают как-то сами собой, как будто существует неиссякаемый источник, из которого сколько ни черпай – все равно он всегда остается полным… Много, много забот и тревог связано с семьей, и когда вдруг оказывается, что ее просто не существует, какой тяжеленный груз сваливается с плеч, как легко становится жить и работать!

Но вот с работой что-то во сне совсем не так. Вместо того чтобы заниматься важнейшими делами, которых в серьезном банке всегда выше головы, рассматривать просьбы о кредитах, решать вопросы инвестиций, взвешивать на незримых, но точнейших весах все за и против при оценке возможных контрагентов, правильно строить отношения с другими банками – да их миллион, всяких дел! – человек вдруг начинает терять время на какие-то совершенно нелепые размышления. Например: а хорошо ли вообще так много думать о деньгах, отдавать им все силы и помыслы, считать их главным в жизни – и другие подобные нелепости. Да таких вопросов на самом деле и не существует вовсе! Вы спросите хотя бы у новорожденного младенца – он не ответит, потому что говорить не умеет, но покажите ему сотенную банкноту – и увидите, как он за нею потянется, как вцепится, сразу же сунет в рот; но вы ему этого, конечно же, не позволите, а мягко внушите, что деньги надо не в рот тащить, а в банк… Если не деньги главное в жизни, то что же? Деньги – материя волшебная, недаром ее можно превратить во что угодно, что только ни придет в голову. И всякий, кто обладает умением увеличивать их количество, сам является не кем иным, как волшебником, что бы там ни говорили. Как же могут даже и во сне возникать подобные идиотские вопросы? Уж не подступает ли переутомление? Может быть, отложив дела, уехать хотя бы недельки на две куда-нибудь подальше, где тишина, никаких забот, одна лишь природа – вода, песочек, густой лес, где на каждом дереве вместо листьев растут – все они? Они же из почки вылезают маленькой пятерочкой, подрастают, превращаясь в десятку, в четвертной, а вот и полсотни уже, и сотня – колдовство роста, торжество подлинной жизни, рост учетной ставки – и… Да что ты делаешь, идиот?!

Этот гневный окрик адресован себе самому в сновидении. Потому что там он вдруг начинает обрывать великолепную листву, не снимать бережно в пределах разумного процента, но все подряд, и рвать в клочья, топтать, и даже… «Нет же, нет, не хочу этого!» Даже неизвестно откуда взявшийся огонь подносит он к возникшей уже куче – а деньги ведь и свежие горят, сырые, их сжечь – проще простого! «Скорую» сюда, с санитарами! Я сошел с ума, в клинику меня, лечите скорее, иначе не знаю, что тут начнется, конец света, вот что, потому что мир без денег способен только погибнуть! Быстрее, говорю вам! Ко мне! Сюда!..

Что я? Где я? Как?… Ох… Уфф».

Да сон это был, всего лишь сон. Кошмарный какой-то. Просто счастье, что сон – это всего лишь виртуальные картинки, с реальной жизнью ничего общего не имеющие. Но сон был страшным, недаром все, кто летит вместе с ним в агроне, сбежались, – кто со стаканом воды, кто с мокрой салфеткой, – осторожными, нежными движениями вытирают пот с хозяйского лица…

– Фу, кошмар привиделся. От жары, наверное. Как у нас со связью?

– Все в полном порядке, босс.

– Как стоят оранжевые на столичной площадке?

– Сейчас – плюс восемь, и рост продолжается.

– Вот и прекрасно. Отбейте восьмому: пакет оранжевых можем принять в качестве обеспечения. Однако процентная ставка при этом будет несколько иной… Ну, вы знаете: мы это обговаривали еще вчера.

– Немедленно сообщу им, босс. А как решаем с короткими фьючерсными по нефти – стоим на своем?

– Можем уступить – но не более десятой процента…

Да, прекрасен мир наяву, а вот во сне… Ну, сон – это всего лишь сон, небылица…

«Укусил меня кто-то, пока я спал, что ли? Комар какой-нибудь? Маловероятно: никакой такой живности в агроне просто быть не может, исключено. А отчего-то зудит – вот в этом месте. Да, и пятнышко возникло, похожее на родинку, раньше его здесь не было. Ну, ладно, дома покажу врачу, но вообще-то… Да, время идет, моложе не становимся, пигментация там, все такое. Ладно, вроде бы успокоился – да и дом уже рядом, пошли на снижение. Значит, так: Терене сказать, что этот ее ковбой, объездчик баб, совершенно неприемлем, и если еще раз покажется в пределах видимости, то покинет их уже ногами вперед – и общество будет только благодарно за такое решение. Сразу воздух станет чище…

Воздух, воздух. Все-таки в Рангольском заливе – вот там был действительно воздух, в полном смысле слова живительный, обонять его, дышать им было – как банферское искристое пить, радость жизни сама собой возникала. Да разве только воздух? А море? А пляж – песочек, словно кожа любимой женщины? А нерзовые заросли на склонах – как в них птицы заливались…

Ну, что было, то было. Сейчас там – черная жирная грязь, нефтяная вонь, на пляже растут качалки, на склоне – насосная станция, начало шестнадцатой трубы фирмы «Юго-Вест», дочерней конторы, чей сорокапятипроцентный пакет у нас, а матушка все та же, «Кровь планеты». Отдыхать в Ранголе даже по определению суда никто не захочет, в тюрьме и то лучше. Но зато на этой их нефти мы так зарабатываем, хотя бы на коротких деньгах… Помню, как прямо сердце болело, когда мы им открывали кредит на освоение тамошних залежей. Зато теперь душа радуется. А отдыхать – что же, можно и здесь отдыхать. Не то, конечно, а кроме того – и тут тоже долго не удержаться, поисковики уже намекают, что сидим на миллиардах. Так что сейчас становится актуальным – территории скупить, пока еще только намекают и цена на эти земли держится приемлемая».

– Резон, немедленно передайте в контору Люперсу…

– Босс, идем на посадку, может быть…

– Я сказал – немедленно! Пусть на Земельной бирже провентилирует…

Жизнь, жизнь. Говорят – жизнь есть движение. Определение ущербное, незавершенное. А полностью звучит оно так: жизнь есть движение денежных потоков.

В самом деле: с чего эта родинка свежая так зудит? И почему именно монах? Почему бы мне во сне не стать, ну, допустим, генералом или публичным политиком? На самом деле я о таком, конечно, никогда не мечтал: с раннего детства понимал (спасибо отцу и деду!), что хозяева мира – финансисты, а все прочие – военные, политики, ученые и тэ дэ – всего лишь их прислуга, хотя и хорошо оплачиваемая. Так что все их мундиры и фраки – прикид куда более дешевый, чем такой вот скромный черный костюмчик президента Банковской унии. Подсознание? Не может быть даже и в подсознании такого глупого ощущения, что какой угодно монах может быть хоть в чем-то выше, предпочтительнее людей, чьи руки – на главных рычагах жизни!..

«Да, кстати о жизни: завтра непременно предъявить ко взысканию по просроченному кредиту. Все, ребята, порезвились – и хватит, дальше мы как-нибудь и без вас обойдемся. Ваши просьбы об отсрочке – младенческий лепет, не более того. Заберем ваше хозяйство, вложить туда надо совсем немного, и пойдут дела так, что лучше не бывает. И поделом вам. Берешь кредит – знай заранее, чем будешь отдавать, надо же понимать, что ни один банк вам больше ни гроша не даст. Нет-нет, даже и наш оппонент храмовый на этот раз не станет выступать против нас, тут мы уже достигли понимания. Ничего – вы народ молодой, вам только сейчас и учиться делу. А фирмочка ваша перспективна, весьма. Кадры мы сохраним, не волнуйтесь, так что никакого шума не будет…

Кстати о кадрах: последнее время все почему-то занимаются поисками каких-то или исчезнувших, или сбежавших людей. А ведь, если подумать, это очень просто: надо только знать их имена. Тогда можно установить, в каком отделении какого банка они – каждый – держали свои счета, сколько снимали и по какому адресу, или, наоборот, откуда поступали суммы… Деньги всегда идут по пятам за их владельцами, тем более когда расчет ведется по карточкам, а не наличностью. Ну что же, окажем такую услугу Храму, а то что-то слишком уж натянутыми стали наши с ними отношения».

– Резон!

– Отправлено, босс.

– Вот, а ты – «посадка»… Но я сейчас не об этом. Завтра – по этому делу о взыскании…

– С той фирмы «Бетатроник»? Все в порядке, оформлено, завтра только передать в арбитраж…

– Да знаю. Но вот что… Ладно, дадим им три месяца отсрочки. Пусть покрутятся; если не утонут – значит, будут жить и дальше. Вот так. Да, и еще…

Он помолчал, пытаясь понять – почему и зачем ему вдруг понадобилось то, о чем он сейчас захотел сказать. В самом ли деле нужно помогать Храму? Информацию, сведения о сбежавших получить, конечно, нужно и держать при себе, ожидая момента, когда цена на них возрастет, а это будет неизбежно, и лишь тогда можно будет пустить их в дело – и соответственно заработать.

– Запроси наших информаторов вот по этим пунктам…

И протянул Резону листок, на котором все вопросы относительно исчезнувших и разыскиваемых людей были аккуратно перечислены. Все было написано его рукой, хотя банкир и не помнил, когда успел это сделать.

Секретарь пробежал список глазами – мгновенно, как он умел.

– Но это закрытые сведения. Их можно получить только с разрешения…

– Вот и добудь это разрешение. Тебя что – учить надо, как это делается?

– Я понял вас. Сделаю.

Банкир облегченно вздохнул. Вытер проступивший отчего-то пот.

– Ну, скоро мы долетим наконец?

– А мы уже сели, вы и не заметили?

– Мягко сели, ничего не скажешь. Поощрить пилота. Ну, пошли – приятно снова очутиться на твердой земле.

«Ну и намусорено здесь, Господи, Твоя воля, а ведь представляется серьезным человеком, просто удивительно. Можно ли вообще разгрести такую кучу глупостей и предрассудков? Тут невольно начинаешь сомневаться: а можно ли в самом деле найти среди миллиардов таких особей тот самый десяток людей праведных, о которых было сказано? Пока, во всяком случае, ни единой отметки. Нет, конечно, для серьезных выводов время еще не настало, да и, может быть, просто не повезло с выбором фигуры для подселения, мне с этим вообще не везет. Нет никакой уверенности в том, что мне-банкиру удастся получить хотя бы имена. Хотя попытаться, конечно, необходимо. Надеюсь, что другим нашим повезло больше. Не знаю, кто в кого внедрился, придется ждать, пока капитан не назначит места и времени для встречи; единственным, кого я успел увидеть в миг подселения, – это Питек, и влез он в какого-то, не знаю, как и определить, но по первому впечатлению там окажется не лучше, чем у меня, скорее даже наоборот.

Ладно, будем пока сидеть тихо, уповая на Господа. Полного спокойствия, правда, нет: по каналу, что соединяет меня с теми, оставленными на время телами, идет какая-то не вполне членораздельная – да и чего другого можно ожидать от нижних тел, – но во всяком случае не радостная информация. Там что-то происходит, хотя сами тела пока никакого серьезного ущерба не понесли, так что нет оснований бросать все и мчаться на помощь; пока – нет. Так что сейчас единственное, что нужно делать, – это молиться. За себя – и за того, в ком я сижу. И, для спокойствия, вспоминать о том, как жирная, черная земля отваливается от блестящего лемеха, – вспоминать и не забывать о том, что это дело – одно из немногих, в которых нарушение природной целости Земли расценивается как благо. Из немногих!»

Так рассуждал Пахарь, иеромонах Никодим, медленно и нелегко привыкая к своему очередному обиталищу и стараясь поменьше проявлять себя, ибо сейчас каждому из экипажа следует лишь наблюдать и пытаться выйти на источники информации о разыскиваемых людях, лишь потом настанет время действовать. Они, экипаж, сейчас – лишь очи Господни, ничто иное, и сила их сегодня – в зоркости и непредвзятости, видеть и знать надо то, что есть, а не чего хочется. Господи, дай сил!

4

«Что-то не так, – понял Гер. – В доме нет порядка. А это значит, что Вирга оказалась под угрозой».

Голос, раздавшийся только что за запертой дверью, не был Геру знаком. В этом он мог поручиться: и слуховая, и зрительная память у него, как опытного полицейского, были в полном порядке. Он помнил голоса всех, снимавших у Вирги комнаты, во всяком случае, в этом году, да и раньше тоже. Будь этот голос услышан им раньше хоть однажды, Гер, может быть, и не сразу смог бы назвать имя его обладателя, но, во всяком случае, определил этот голос как знакомый. И уж во всяком случае этот голос не принадлежал никому из тех шести человек, кого он сам проводил почти до обители Моимеда. Это был чужой голос, совершенно чужой, и уже по одному этому подозрительный.

В таком случае он мог принадлежать только кому-то из новых клиентов, съемщику, завербованному Виргой сегодня в городе. В этом не было бы ничего ни странного, ни опасного, если бы не одно обстоятельство: клиентам было строго-настрого запрещено – и это являлось одним из непременных условий соглашения – не то что впускать или не впускать кого-либо, но и вообще откликаться на стук, на чей угодно голос снаружи; только хозяйке принадлежало это право, исключительно ей. Конечно, если она попросила подойти к двери кого-то другого… Но это могло произойти разве что в случае, если бы она сама лишилась возможности передвигаться в доме, если бы ее разбил паралич, например (подумав так, Гер невольно покачал головой, сам того не замечая: нет, приключись с нею такое – он бы обязательно почувствовал, да и она в таком случае прежде всего сообщила бы о случившемся ему, ее коммик был в полном порядке, а уж у него и подавно). Не могла отойти от плиты, где что-нибудь выкипало или зажаривалось? Нет, тут же отверг он такую возможность, в эти часы Вирга никогда и ничего не готовит, у нее существует давно сложившийся распорядок, и она от него не отступает, помня, что если сделаешь хоть одну малую уступку, то потом только и останется, что шаг за шагом отступать с позиций полноправной хозяйки, пока не окажешься в положении безропотной прислужницы своих клиентов, а тогда можно дойти и до… Очень далеко можно дойти, одним словом. Нет, это было на Виргу совершенно не похоже.

А кроме того, думал Гер дальше, медленно направляясь к калитке, ничуть не укрываясь от возможного наблюдателя, напротив, давая понять, что ничуть не обеспокоен тем, как его встретили, и намерен продолжить поиски ночлега где-нибудь в другом месте, кроме того, голос, им услышанный, был достаточно характерным и легко поддавался анализу. Может быть, не будь Гер полицейским, он ничего подобного не подумал бы, но он был и давно уже прошел необходимый курс подготовки. Знал, следовательно, что каждый человек, разговаривая, тем самым предоставляет слушателю обильную информацию, и вовсе не содержанием сказанного, но голосом, манерой, интонациями – да всем на свете. Подобно тому, как физиономисту очень многое о наблюдаемом субъекте становится ясным при анализе органолептики, той микромимики, какая самим субъектом чаще всего никак не контролируется, так и акустологу при анализе голоса становится известным и понятным то, что говорящему, может быть, никак не хотелось бы обнародовать: характер, намерения, опыт… И, медленно затворяя за собой калитку, Гер уже знал, что человек по ту сторону двери был хорошо физически развитым мужчиной где-то на середине третьего десятка лет жизни, решительным, жестким, может быть, даже жестоким, уверенным в себе и (это тоже проявилось в обертонах резковатого баритона) рассчитывающим в случае осложнений на поддержку со стороны других таких же, как он. А это позволяло предположить, что в доме оказалась целая группа, и не просто с целью ночлега (в этом случае они уже просто спали бы), но для проведения каких-то действий. И люди эти не старались скрыть свое пребывание, а значит – были уверены в собственной безопасности, а кроме того, представляли опасность для всех, кто в чем-то попытался бы им помешать. Вывод был простым и однозначным: Вирга попала в переделку, а люди, занявшие ее дом, должны представлять серьезный интерес для полиции, во всяком случае Державной. Следовательно, нужно было как можно скорее поставить в известность о происходящем хотя бы свое начальство, в особенности учитывая, что сейчас в столице ведутся поиски и каких-то сбежавших, и других незаконно прибывших людей.

Это можно было бы сделать за считаные мгновения: взять да позвонить в дежурную сеть и официально доложить. Гер уже расстегнул было футляр коммика на поясе. Но в следующее мгновение вновь защелкнул кнопку.

Два соображения заставили его отказаться от этого замысла. Первое заключалось в том, что пока у него существовало лишь сильное подозрение, можно даже сказать – уверенность, но из фактов было только то, что его не впустили в дом, куда он привык входить беспрепятственно. «Ну и что? Твоя подружка решила отказать тебе от дома? – скажут ему ко всему привыкшие ребята из дежурки. – Но это еще не повод для вызова усиленного патруля, коллега. Какие у тебя факты? Никаких?» Так вот, сперва раздобудь хоть парочку убедительных, а потом уже гони сообщение. Так ответят ему; точно так же он и сам ответил бы, случись ему принять на дежурстве такое донесение. Действительно, факты нужны, нужны факты.

А второе соображение было даже важнее. Если там действительно окопалась какая-то серьезная шайка, то при появлении полицейских они способны принять самые крутые меры. Мокрети не испугаются. И, как чаще всего и бывает в таких случаях, первой жертвой окажется человек, находящийся к ним ближе прочих, возможный свидетель. Сейчас ближе всех к ним находится Вирга, и, значит, именно она пострадает первой. Вот этого Гер никак не желал, больше того – не мог допустить.

Это и определило план его действий.

Вход в дом контролируется. То же самое наверняка относится и к черному ходу, и к любому окну, даже не только первого этажа. То есть доступ в дом перекрыт. И тем не менее надо попасть внутрь – иначе не будет ни фактов, ни доклада, ни… ни вообще ничего.

Однако не только по-настоящему безвыходные положения случаются куда реже, чем принято думать, но и, так сказать, безвходные. Нужно только знать обстановку лучше своих противников и как следует подумать. Гер был уверен в том, что обстановку он знает намного лучше: за минувшие годы успел изучить этот дом не хуже, а может быть, даже лучше, чем собственное жилище. Оставалось только хорошо поразмыслить.

Двери и окна исключены. Это, можно сказать, официальные входы. А какие еще есть? Предпочтительно – такие, о каких противник еще не узнал или не догадался.

Первое, что пришло в голову, – гараж. Еще один дополнительный вход. Он хорош тем, что его ворота и узкая дверца в одной из створок не просматриваются из жилых помещений, да и из кухни тоже. Из ванной второго этажа – да, но там окно – узкая горизонтальная щель под самым потолком, и вряд ли там выставлен постоянный наблюдатель. И все же этот путь не годится, потому что и гаражные ворота, и дверца оборудованы сигнализацией (кому и знать это, как не ему: Гер ее своими руками устанавливал еще в самом начале знакомства, Вирга тогда рассчитывала вскоре обзавестись хотя бы простеньким агриком, жаль, что доходы оказались ниже предполагавшихся; ничего, теперь он обязательно подарит ей такую машинку, то есть – сразу же после свадьбы). Да, сигнализация существовала, и включалась она автоматически с закатом, и трудно было рассчитывать на то, что противник, укрепляясь в доме, вдруг решил отключить ее; скорее наоборот, будь она даже вырубленной, ее активировали бы. А сигнал вторжения – это тревожное мигание ламп и сирена, которая и покойника разбудит. Нет, этот вход закрыт.

Что еще? Разумеется, вентиляция. Ее шахта не очень, правда, широкая, но протиснуться можно, выходит, естественно, на крышу. Ниже, на уровне чердака, начинаются вентиляционные каналы, уходящие вниз и в стороны, так что ни одно помещение не остается без вентиляционного выхода. Но лишь один канал настолько широк, что им можно воспользоваться: кухонный. А впадает он в большой вытяжной колпак над плитой. Так что если даже удастся беззвучно протиснуться по нему, единственным результатом станет, что сверзишься на плиту. Будет много шума и еще больше – нежелательных последствий.

Зачеркнуть и этот путь. Что же остается?

А вот что: коммуникационная труба. Последняя возможность.

Что это такое? Она состоит из толстых твердопластовых секций, внутренний диаметр – восемьдесят сантиметров. В ней проходят: силовой кабель, противопожарная труба, труба канализации, ВЧ-кабель (для периодической дезинфекции дома), оптокабель – информационный, еще всякая мелочь. Места остается достаточно, чтобы пролезть человеку. Собственно, для такого домика труба великовата, но это уже плоды стандартизации: точно такая же ведет и к башне на тысячу квартир… хотя нет, если больше шестисот, кладут две трубы. Восемьдесят сантиметров – стандарт. Слава стандарту!

У трубы, естественно, два конца. Один, дальний, берет свое начало в уличной вертикальной шахте, которая находится очень близко, там же начинается и вторая такая же труба, что ведет к дому по ту сторону улицы, в дальнем углу обширного сада. Так что попасть в трубу – не проблема. Второй же конец – под домом – кончается, как ни печально, тупиком: его замыкает толстая плита из того же материала, что и все трубы, и кабели там расходятся каждый в своем направлении, проходя через эту плиту. Для труб очень удобно, а вот для человека нет: пробить лаз в этой плите можно только направленным взрывом, и это даже не обсуждается.

Значит, и тут – облом. Но, однако, ноги ведь зачем-то привели полицейского именно к крышке уличного люка и заставили, согнувшись и напрягаясь, поднять его, открывая вход в колодец?

Как говорится, дурная голова ногам покоя не дает. А вот хорошая память, наоборот, заставляет руки, ноги и все на свете выполнять полезную работу.

Потому что память вовремя вытаскивает из своего запасника очень нужную информацию о том, что труба, уже под домом, проходит, в частности, под гаражом. Гараж же оборудован всем, что требуется для его нормального функционирования, в том числе и смотровой ямой. И труба не только граничит своим правым боком со стенкой ямы, но между ними имеется и отверстие, закрытое, правда, дверкой, открывающейся из ямы, а не из трубы, но это уже детали. Дверка служит для того, чтобы весь мусор, какой неизбежно скапливается в такой вот яме, можно было смыть прямо в трубу, откуда он проследует туда, где ему быть и полагается. Дверца не очень широкая, но если постараться, пролезть можно. И окажешься в гараже, миновав всякую сигнализацию. И даже если в гараже сидит какой-то, скажем, дежурный, то он – если не очень шуметь, конечно, не спохватится: яма накрыта крышкой, пластиковым щитом соответствующих размеров, поскольку по назначению она не используется. Останется лишь прислушаться, и, если чье-то присутствие не подтвердится (а человек, даже ведущий себя тихо, постоянно издает множество звуков, уловимых острым, хорошо тренированным слухом), можно будет сдвинуть пластик в одном углу, там, где ступеньки, настолько, чтобы оказаться собственно в гараже. А оттуда дверь ведет в подвал; но пока достаточно и вот этого плана – оказавшись перед той дверью, можно будет развивать его дальше, обстановка покажет – как.

«Бедный мой мундир, – мельком подумал Гер, утвердившись в колодце на скобтрапе и не без проблем возвращая круглую крышку на место. – Если и не порву, то для чистки он уж точно созреет, а в чем я выйду на службу? Придется надевать тот – третьего срока… Не парадный же? Да ладно – обойдется как-нибудь».

Никогда раньше Гер не позволил бы себе такое вот поверхностное отношение к бытовым проблемам. Вот как неожиданные обстоятельства изменяют человека – быстро и неожиданно.

Вниз, скоба за скобой. «Ага, вот вход в трубу. Восстановить ориентировку, не то поползешь вовсе не в том направлении. Мне – на север. Где он? Вот.

Ничего, пролезть можно. Значит – вперед, время уходит, а они там…»

Глава 13

1

Питеку и в самом деле не очень повезло с выбором объекта для подселения. Хотя вначале ему показалось что, наоборот, устроился он неплохо: достаточно высоко, и народу вокруг немало, так что можно будет видеть и просматривать множество людей, и если и не найти среди них кого-нибудь из тех, кого следует отыскать, то, очень вероятно, удастся наткнуться на человека, хоть что-то знающего об их нынешнем местопребывании. Но ожидаемый результат пока что заставлял себя ждать.

Хотя начало показалось очень успешным. Пристроиться он успел чуть ли не первым: увидел кортеж из нескольких скользунов, вернее, не один даже, но все тронулись из одного и того же места. Это показалось интересным: указывало на то, что среди едущих находится кто-то не простой.

Проскальзывая сквозь машины, Питек мгновенно оценивал обстановку везде, где оказывался, но лишь в третьем кортеже, а точнее – в третьей, средней его машине, он понял, что искомая личность находится именно здесь: достаточно было даже вскользь просмотреть сознание всех в этом скользуне находившихся. У одного из них уровень самосознания был порядка на два, а то и три выше, чем у всех прочих; ну и очень хорошо. Когда их станут искать, а этого не избежать, то сквозь такую броню вряд ли кто-нибудь сможет пробиться, даже обладай он выдающимися возможностями.

Решить было легко, но осуществить задуманное оказалось не так уж просто. Обычно перед тем как подселиться, усыпляешь человека, этим сводя почти на нет его внутреннее сопротивление, входишь в его сознание – а тогда пусть попробует тебя выжить, если даже сообразит, что именно с ним произошло; ну а этот не догадается, совершенно точно, он реалист, что называется, до мозга костей и ни во что такое, чего нельзя потрогать руками или попробовать на зуб, категорически не верит. Но этого типа усыпить оказалось практически невозможно. По нескольким причинам: во-первых, нервная система его была, можно сказать, дубовой, никакому воздействию – в пределах допустимого – не поддавалась, а выходить за эти пределы было слишком рискованно. Питек уже успел установить, что человек этот был из короткозамкнутых – иными словами, физические действия у него возникали как результат мгновенного впечатления, а вовсе не логического решения, то есть совершались практически спонтанно. Конечно, самому Питеку это не грозило, тонким телам физические воздействия не страшны, но вот на окружающих могло отразиться самым неприятным образом, а это неизбежно всех насторожило бы, может быть, дошло и до людей, способных делать серьезные и, главное, правильные выводы, такие люди существуют в каждом мире – и тогда обстановка станет осложняться. Была и еще одна причина: объект находился под влиянием алкоголя, что также не гарантировало, что он станет поступать наилучшим образом. Если ему что-то почудится – добавит, чего доброго, еще, никто ему не помешает, а у пьяного человека тонкие тела, увы, тоже начинают действовать порой непредсказуемо, и вот от них можно ожидать немало неожиданностей. И, наконец, все это требовало не рубить, что называется, наобум, но выждать, разобраться в обстановке серьезно и только тогда решать: оправдывается ли риск внедрения или надо, пока не поздно, послать этого мужика подальше и искать что-то другое. Хотя этого не хотелось. Похоже было, что тут пахнет такой информацией и погружением в такие слои, каких иным путем и не достигнешь. А информация нужна как можно более всесторонняя: людей следует найти самое большее за два, от силы три дня, потом останется время только на то, чтобы унести ноги без больших потерь: здесь начнется подлинный конец света.

Следовательно, пока затаиться снаружи и усваивать воспринимаемое, синхронно передавая его по каналу связи со своей физикой и астралом. Ну что же, так и сделаем, благо места для размещения не нужно, тем более что в длинном скользуне даже не все кресла заняты. Настраиваемся на свое тело. Так. Ответный сигнал получен. Прекрасно. По каналу уходит вопрос: «Обстановка?» Ответ воспринимается, надо сказать, не очень четко, ожидалось лучшее качество: «Изменилась. Менее приемлемая. Но допустимая. Условия хуже. Температурные колебания большой амплитуды. Плохо с дыханием». «Вот тебе раз. Значит, что-то неблагоприятное случилось там, в гараже. Температурные колебания? Погода вроде бы не менялась в сколько-нибудь ощутимых пределах, значит – что-то другое. Будь там мотор, который принялись прогревать, но его там не было. Можно, конечно, предположить, что хозяйка нашла постояльца со своим транспортом и пришлось машину поставить туда… И продемонстрировать шесть тел, по первому впечатлению – покойников? Не проходит. Значит, сперва ей понадобилось бы тела куда-то убрать. Самой, одной? Вряд ли это возможно, не говоря уже о том, что в гараже их девать некуда, в доме – никак невозможно, снаружи? Закопать в саду – естественная мысль, но для этого надо вырыть хотя бы братскую могилу, ей опять-таки не под силу. Хотя – как знать? Критические обстоятельства порой помогают человеку совершать и вовсе немыслимые поступки… Напрасно мы тогда поторопились: надо было захоронить тела самим – с соблюдением необходимых условий, конечно; там бы на них никто не наткнулся – ни случайно, ни намеренно. Самим вырыть яму, там разместиться, а женщину попросить лишь потом присыпать землей – слегка. Хотя – времени на это у нас и тогда не было. Что же сейчас делать? Бросить все и возникнуть там? Вернуться в тело, не зная реальной обстановки? Что я смогу? Вот что: доложить капитану. Вектор неизвестен, значит, подать круговой сигнал и, получив отзыв, сообщить. Наверное, это и нужно сделать в первую очередь…»

– …Серый! Что у тебя приемник барахлит? Откуда треск?

– Да помехи какие-то, папа, сам не понимаю. Защита ведь надежная.

– Вот и я думаю. Отстройся. А то я ни хрена не разбираю.

– Так, папа, частота же фиксированная, какая тут отстройка?

– Ёмть… Эй там, дома! Перейдите на резервную!.. И ты, Серый, тоже.

– Уже. Готово.

– Все равно трещит. Но тут хоть понять можно…

«Эти помехи – от моей связи? Напрямую невозможно: разная ведь природа полей. Но, правда, условия прохождения для их связи могут ухудшиться: резонанс все равно возникает. Так что придется мой доклад отложить, пока они переговариваются. Кстати, о чем они?»

– …Папа, тут неподалеку разборка была, с мокрухой, но наших там не было, мы в стороне, только издалека поглядели, так что если что услышите – не берите к сердцу.

– Кто, с кем, какого хрена?

– Державные мусора брали на абордаж хату, где крылись какие-то неустановленные, с полдюжины. Но не наши, нет.

– А хату мы крышуем?

– Нет, папа, она под державниками, нас это не задело никак.

– Ладно. Ты сейчас вот что: посылай ребят, пусть побазарят в тех местах, надо узнать – что за люди, которых брали, и все прочее вокруг этого, может, они к нам имеют отношение?

– Да нет, папа, я тут наводил справки – наши везде все живы-здоровы…

– Это и ежик понял бы. Тут базар другой: знаешь ведь, к нам нет-нет да и являются гастролеры с тех миров, где их начинает сильно припекать. Мы, как ты знаешь, их признаем, берем под крыло, не за халяву, конечно, позволяем даже немного подрабатывать, пока у них там не проясняется и они не линяют домой. А хотя верно – откуда тебе знать, ты ведь недавно с улицы… Значит, если эти – из таких ребят, то надо их вытащить, честь наша требует, да и в законе об этом говорится. Так что сейчас собери группу из ближних мест, и чтобы к моему приезду уже какая-то ясность была. Усек?

– До последнего слова, папа, – донеслось сквозь шуршание помех.

– Давай… Серый, неужели все время так и будет трещать? У меня от этого досада. Приедем – пошарь, может, где-то есть уже аппаратура поновее?

«Нет, папа, или кто ты там, с этим ничего не поделаешь, пока я тут и пока у меня действует канал связи с моей физикой. А закрывать его я не собираюсь. Ладно, потерпишь. Сейчас я пущу доклад капитану… Впрочем, нет. Ты сейчас, после разговора, расслабился заметно, перестраиваясь на новые заботы; вот для меня самый, наверное, удобный миг».

– Серый, я тут подремлю минут пятнадцать, смотри внимательно! Да, и вот еще что…

– Внимательно слушаю, папа.

– Что там за суета происходит – ищут каких-то, лихо слинявших. Ты в курсе?

– Н-ну… Я как бы…

– Ясно. Короче, так: выясни срочно, что за люди, что провернули, кто ищет – ну, типа все об этом. По-быстрому. Может, что-нибудь мы из этого сварим. Если они на какой-нибудь хазе… Ну, сам понимаешь.

– Все будет в норме, папа, дремлите спокойно. Станем подъезжать – я вас потревожу.

– Все. Отключаюсь.

2

Не так уж противно все оказалось, как Гер представлял, вползая в трубу и продвигаясь по ней вовсе не ползком, но на четвереньках: для этого вполне хватало места, надо было лишь стараться, чтобы не налететь головой на какой-нибудь торчащий вентиль, а их тут было больше, чем он ожидал. Хорошо, что у Гера, как у любого полицейского, фонарь был при себе, подзаряженный, как и полагалось, не далее чем перед заступлением в патруль. Так что освещения в трубе вполне хватало. Гер продвигался, не уставая мысленно хвалить Виргу за хозяйственность и аккуратность: мало ли какая грязь могла оказаться здесь, опыт наводил именно на такие опасения – на деле же оказалось сухо и чисто, даже пыли почти не было, а это означало, что гигиеническая система включалась Виргой регулярно и даже отсюда отсасывала все, что можно было. Это привело к тому, что когда Гер добрался, без всяких потерь, до места, где труба сообщалась с ямой, настроение его не только не ухудшилось (что неизбежно случилось бы, успей он вываляться в грязи и мусоре), но, напротив, заметно поднялось, иными словами – любое дело, какое могло сейчас ему подвернуться, он стал бы выполнять с удовольствием, а значит – наилучшим образом. Гер даже чуть было не запел, как с ним случалось в минуты довольства жизнью, уже раскрыл было рот, но вовремя одернул себя: нарушать тишину ни в коем случае не следовало.

Вот и дверца. С этой стороны она не была снабжена ни ручкой, ни еще чем-либо, что помогло бы ее отворить. Однако для полицейского, кому по службе положено проникать туда, куда его впускать не желают, никакой проблемы не возникало. Без труда установив место, где внутри дверцы находился замок, Гер нащупал в служебной сумке отмычку, приложил ее к дверце, на маленьком – в пол-ладони – дисплее увидел схему запирающего механизма, включил отмыкатель – он сработал бесшумно и без задержки. Да и что удивительного: этим прибором можно было и банковский сейф вскрыть, правда, там пришлось бы повозиться подольше. Когда оба ригеля послушно выползли из гнезд, слегка толкнул пластину – и дверца послушно отворилась внутрь, в яму. Не оправдалось опасение, что яма окажется настолько захламленной, что пробраться будет невозможно; снова следовало похвалить хозяйку за чистоту. Прежде чем открыть выход, Гер выключил фонарь: свет мог выбиться наружу, если яма была накрыта не очень аккуратно, а в гараже оказался бы кто-то из «гостей»; выбрался в яму – здесь можно стало наконец разогнуться, встать почти в полный рост, – дверцу затворять не стал на случай, если придется быстро ретироваться, и застыл, весь уйдя в слух, как бы пропуская через себя содержащийся в гараже воздух, чтобы уловить и малейшее его сотрясение, а уловив – определить источник. Гер вслушивался никак не менее пяти минут и за это множество медленно текущих секунд не уловил совершенно ничего, что вызвало бы в нем ощущение тревоги. Не то чтобы вообще никаких звуков не было, но этого полицейский и не ожидал; мертвой тишины не бывает даже и в могиле, потому что над нею и вокруг жизнь все равно продолжается, а значит – звучит. Но все, что здесь долетало до слуха, легко расшифровывалось, как отголоски каких-то действий, совершаемых вне гаража: внутри дома, на улице, в трубах – водопроводных или эвакуационных, а в этом помещении никого не было, – каждая секунда все более убеждала Гера в этом, – и, следовательно, можно было, соблюдая необходимую осторожность, сдвинуть закрывающую крышку с той стороны, где были ступеньки, ровно настолько, чтобы подняться, ни за что не зацепляясь. Для этого Гер, согнувшись, поднялся на одну, другую ступеньку, на третьей остановился, снова выждал – тишина! – постепенно разогнулся, уперся спиной в крышку, медленно напрягся. Тут могло оказаться последнее препятствие – если сверху на крышке стояло и лежало что-то очень тяжелое; но этого Гер не ждал. Агрика, как известно, у Вирги не было, а чего-то другого – старой мебели, например, сваленной тут по ненадобности и неаккуратности, – и быть не могло: в последний раз Вирга обновляла обстановку почти три года тому назад, да и то по мелочам, мебель же служила и до сих пор, со временем переходя в категорию раритетов и подрастая в цене. Так что не ожидалось с этой стороны никаких препятствий. И все же…

Вот именно – и все же; сопротивление, какое крышка неожиданно оказала усилиям Гера, он объяснить себе не смог и на минуту даже прервал свою попытку: что-то все-таки было навалено сверху, достаточно увесистое; опыт помог определить: если сама крышка никак не должна была весить более двадцати, ну от силы двадцати пяти килограммов, то, судя по встреченному сопротивлению, на ней располагалось что-то, обладавшее массой в… Примерно… Ну да, никак не менее полутонны. Что такое могло оказаться в гараже, о чем Гер совершенно не знал? Нет, в хозяйстве Вирги ничего подобного не имелось, во всяком случае, память об этом молчала. Зато, подсказывал рассудок, эта группа, шайка, банда, называй как угодно, могла притащить с собою нечто (хотя бы добычу, возникшую в результате масштабного ограбления) и свалить в гараже. На миг Гер подумал даже, что это какой-то транспорт, на котором грабители прибыли, но в таком случае он непременно заметил бы следы, если даже то был агрик, он опустился бы на грунт хотя бы перед самыми воротами, а любой след Гер увидел бы, даже о том не думая, засек бы автоматически, никак не пропустил бы мимо внимания. Но, впрочем, все бывает – мог и сплоховать. Что же дальше?

Что дальше – подсказала сама обстановка. Что бы ни находилось там, наверху, но относилось оно явно к явлениям неодушевленным: то легкое сотрясение, какое испытала крышка при попытке приподнять ее и сдвинуть, не прошло бы незамеченным. Будь там человек – он отозвался бы на это даже помимо желания, совершенно непроизвольно, и это опять-таки нашло бы свое выражение в звуке, скажем – в сбое дыхания, пусть и самом легком, но все же. Значит, людей наверху как не было до сих пор, так не возникло и сейчас. И можно было – и нужно, обязательно нужно! – все-таки освободить для себя выход наверх.

На этот раз Гер изготовился уже по-настоящему. В конце концов, ему не нужно было поднять эти полтонны, и движение, какое ему предстояло выполнить, следовало направить никак не вверх, но в сторону, почти по горизонтали, с очень небольшим углом возвышения. Пластик, из которого крышка была изготовлена, достаточно скользкий, память выдала это совершенно уверенно, пол гаража – плиточный – тоже имел не такой уж большой коэффициент сцепления, поскольку рассчитан был именно на агрик, у которого колес, как известно, нет, а есть лыжи, и порой может понадобиться слегка переместить его в гараже при помощи собственной силы, а не мотора. Так что человек, а именно сам Гер, должен и без чрезмерных усилий сдвинуть крышку со всем грузом сантиметров на тридцать. С первой же серьезной попытки. Готов? Готов. Ну – раз, два, три!..

Вот то-то же. Главное – не теряться. Очень важная вещь – уверенность в себе.

Осторожно высунуть голову, будучи готовым в следующий миг рывком вобрать ее назад, как черепаха прячет в панцирь. Это – на случай, если тут все-таки… Но нет, никто не стал пытаться рывком вернуть крышку на место и таким способом оставить голову Гера без приданного ей тела. Можно медленно, беззвучно перевести дыхание. А воздух здесь посвежее, чем в яме, и уж подавно – чем в трубе. Что-то в нем есть, какой-то… нет, ароматом это не назовешь, но какой-то запах существует и помимо свойственного таким вот нежилым помещениям. Что это пахнет? Странно: ответа не возникает. Ну ладно, во всяком случае, пахнет не смертью, и на том спасибо.

Медленно подняться на оставшиеся ступеньки. Вот мы и целиком наверху. Замереть. Слушать. И – вглядываться. Хотя тут почти совершенно темно, но все же не полная мгла: сквозь окошко под самой крышей проникает очень слабый, рассеянный, ночной, но все же свет. Фонарь пока не включать, ни в коем случае. Медленно, шаг за шагом, приблизиться к внутренней двери, что выходит в подвал, там снова помедлить, вслушиваясь в звуки дома…

Но сперва все-таки понять – что это за груз навален на крышку. Потому что при этом могут найтись ответы хотя бы на некоторые вопросы. Разумно. Следовательно, осторожно присесть. Вытянуть руку. Прикоснуться – слегка, только слегка, чтобы определить, из чего это состоит, и…

Что?? Да нет, не может быть. Ну-ка, еще раз – теперь проведем рукой, хоть приблизительно определяя форму…

«Гер, это труп, – сказал он сам себе. – Тело. Здесь. В гараже у Вирги. Тело. И… Не одно? Нет, не одно. Два… три… четыре… Господи: шесть! Шесть трупов. Аккуратно, рядком. Ну, знаешь ли…»

А живых здесь нет, в гараже. И понятно: трупы, кому бы они ни принадлежали, своим или чужим, караулить нет надобности: они не совершат попытки к бегству, их уже задержали раз и навсегда. Значит, можно пойти на риск – включить фонарик. Потому что тут уже совершенно другое дело, чем казалось еще минуту назад. Не просто попытка выручить Виргу, но полная полицейская операция: шесть мест холодного груза, скрытых от властей, и – надо полагать – столько же людей, так или иначе причастных к убийствам. То есть преступников. И теперь действовать нужно так, как полагается полицейскому, столкнувшемуся с преступлением.

Свет. Да, вот они, все шесть. Неопознанных…

Э, стоп. Почему это – «неопознанных»? Кто сказал?

Нет, очень даже опознанных. Потому что… Давай посмотрим еще – внимательно, без лишней спешки… Да, никаких сомнений: это те самые шестеро, которых недавно пришлось отконвоировать… тьфу! Проводить к обители. Живыми. Что и как с ними произошло, какими судьбами оказались они здесь – уже мертвыми? Покажет следствие… и, как говорится, вскрытие. Но даже примитивная логическая цепочка подсказывает: вот – жертвы, а там, в доме, – убийцы. Гер, тебе не хватало фактов? Вот, пожалуйста, ты с ходу нарыл их на целое большое, серьезное дело. Можно докладывать: обнаружены тела шестерых неизвестных, предполагаемая причина смерти – сейчас, сейчас и причину установим, смерти, как все знают, без причины не бывает.

Так, на первый взгляд, ничего не видно. Ни огнестрельных ран, ни от холодного оружия, ни следов от ударов тяжелыми предметами, проводящих к… Задушены? Нет, да и цвет лиц не говорит об этом. Отравление? Что-то непохоже. Хотя, конечно, может быть. А вообще, какие-то они очень… как бы это сказать… ненормальные трупы. Не видна на них, как иногда выражаются, печать смерти. Но и печать жизни тоже не приложена вроде бы… Ну, ладно, в конце концов, будет команда, будут эксперты, сейчас главное – краткий доклад: шесть трупов неизвестных граждан… Поскольку ничего, что удостоверило бы личность хоть одного… Нет? Совершенно верно: нет. Значит…

Постой. Постой, постой.

Ничего нет на телах. А вот в твоей памяти вдруг оказалось.

Нет, не то, что ты их вел к обители. Это, в конце концов, не проясняет их личностей. Вообще-то, ты тогда поступил не по правилам, тем более что знал: их хотят взять. К счастью, не та полиция, в которой ты служишь, не Державная, так что формально ты ничего не нарушил. И в результате они как были неизвестными, так ими и остались. Но вот сейчас память вытащила и сунула под нос что-то куда более старое – но зато и конкретное. И все сделалось куда яснее.

Вот это тело – третье по порядку. И – всплывшая в памяти ориентировка уже не менее чем двухлетней давности: «Разыскивается…» И голограмма.

По кличке Кошелек. Его чуть ли не год искали и в конце концов уже готовы были взять. Но тут узнали, что он намыливается слинять в какой-то другой мир, и решили не мешать. Пусть там с ним разбираются – если, конечно, возникнут поводы. А у нас дома – чем меньше процессов, тем лучше, спокойнее, стабильнее.

На голограмме он щерился, как макака на пальме. А сейчас – тихий, серьезный, даже и не скажешь, не зная, что – бандит. Молодец, что опознал вовремя. Это ведь сразу позволяет понять и многое другое.

Во-первых, то, что если он бандит, то и остальные пятеро того же пошиба парни. Хотя такими и не выглядели. Наверное, там, в других краях, их прижали, и Кошелек решил вернуться и их с собою пригласил – рассчитывал, что все старое быльем поросло… Нет, промашка вышла у тебя, Кошель.

Во-вторых, становится куда яснее, что тут произошло. Нормальная разборка. Эти, вновь прибывшие, хотели на что-то претендовать. Но здесь вакансий нет – все давно разобрано. И те, кто сейчас засел в этом доме, вернее всего, хотели отстоять свои права на что-то – и отстояли. Кто они – пока непонятно, но вот возьмем, и наверняка в базе данных все на них отыщется. А эксперты разберутся и в том, каким способом этих шестерых так аккуратно вывели из обихода.

Ну вот. Доложить можно прямо сейчас, отсюда. Коммик на боевом, так сказать, взводе и настроен на дежурную сеть. Получив подтверждение того, что доклад принят, выбраться назад тем же путем, встретить группу и часть ее провести в гараж; когда одни станут атаковать вход и отвлекут противника, ударить отсюда в тыл будет делом элементарным – и результативным.

Вирга, бедняжка (мельком подумалось), сразу две банды на твою голову, к таким делам совершенно непривычную! Потерпи немного: сейчас, сейчас!

– Дежурный? Срочно: тревога! Докладывает патрульный номер…

3

Вирге и в самом деле пришлось нелегко.

Началось с того, что шестеро неизвестных заняли все комнаты в доме, и в ее распоряжении осталась только кухня – и то там постоянно появлялся то один, то другой незваный гость за питьевой водой или для того, чтобы состряпать на плите какую-то еду, достаточно, на ее взгляд, примитивную, а то просто кто-нибудь просовывал голову в дверь, чтобы убедиться, наверное, что Вирга никуда не девалась и не совершает никаких опасных для гостей действий. А она при всем желании не могла бы ничего сделать: у нее вежливо, но решительно отобрали все средства связи, даже простой коммик, все остальное находилось, как и всегда, в ее комнате, только ее самой там не было.

Да и с кем, собственно, могла она связаться и что сказать? Позвать на помощь Гера? Даже если бы удалось установить с ним связь, что он мог сделать один против сильных и хорошо вооруженных шестерых? Вирге ничего не оставалось, как ждать. В конце концов что-то начнут предпринимать сами захватчики, не затем же они явились, чтобы просто сидеть тут?

Пока, однако, они ничего не делали, вернее, все их действия носили, так сказать, оборонительный характер: двое дежурных просматривали окружающую территорию, постоянно держали в поле зрения все входы и выходы. Когда Вирга по необходимости покидала кухню, чтобы пройти в туалет, она обязательно натыкалась в коридоре на одного из гостей, терпеливо затем ожидавшего, пока она не вернется на кухню, хотя из туалета можно было исчезнуть разве что в канализацию, а Вирга такими способностями не обладала. А вообще, главным, чем они сейчас занимались, была разработка подробного плана поисков покинувших тела членов группы. Найти их было очень непросто – но возможно. И для этого надо было использовать все средства.

Кажется, то был самый молодой из шестерых, по имени Локс, первым высказавший такое предложение:

– Она, телка эта… Она наверняка насчет них в курсе, не случайно же они у нее оставили свои шкурки. Зуб даю. Ну и что, что она сразу не коланулась, мы ведь ее толком и не спрашивали. Но если подойти к этому делу всерьез…

Командир, Тиан Таргон, к которому, собственно, и была обращена эта речь, поморщился и покачал головой.

– Я тут ее просмотрел бегло, – сказал он. – Она, знаешь ли, персик.

– Ну так…

– Кажется, ты стал уже меня перебивать?

Локс на глазах выпустил из себя почти весь воздух, как-то обмяк:

– Виноват, шеф. Прости.

– Там простится… Персик она, я сказал. То есть на ощупь мягкая, на вкус сладкая, но внутри – косточка такая, что зубы обломаешь. Можно, конечно, молотком – но есть опасность ядрышко расплющить, а нам оно годится только в сохранном виде.

– Шеф, так и я ведь о том же. Молотком нельзя, конечно, но у нас ведь до утра все равно время пустое, а я за это время ее расколол бы, ручаюсь.

– Чем же это, Локс, ты ее колоть станешь?

Локс сказал – чем. Все невольно заржали. Но сам он остался серьезным. Добавил только:

– Против меня, в натуре, ни одна больше часа не выдерживала, потом сама начинала плакать и просить, чтобы поскорее… А уж сейчас, когда нам силы даны сверх естества…

– Ну ладно, – сказал шеф, – ну уложил ты ее, и что? Сразу она начнет петь, по-твоему?

– Шеф, можно вопросик, не обидишься? Прости заранее.

– Ну?

– Ты когда в последний раз с бабой спал?

– Давным-давно. Когда еще жив был. Так что любопытство твое не к месту.

– А я не из любопытства. Просто – ты забыл, значит, а может, и не знал, на что баба способна, если она к тебе загорелась… Продаст все на свете за ничего, только бы ты ее не отталкивал… Такими они созданы, и как бы ни притворялись, что такие и этакие, на деле все такие же, как и в первый день, только надо уметь так с нею обойтись, чтобы она сама это почувствовала…

– Вот как. А ты умеешь, выходит?

– Хвалиться не хочу, грешно, но у меня к этим делам талант. Не одна из них мне это говорила. Так что если позволишь… Терять-то мы ничего не потеряем, зато если удастся…

Шеф думал недолго. Решил:

– Ночь – твоя. С рассветом в любом случае выходим на поиск.

– Все понял, шеф. И уже иду.

Вирга вдруг почувствовала, что устала, как если бы весь день только и делала, что занималась хозяйством – убиралась, стряпала, возилась в саду, хотя на самом деле время прошло в безделье, зато в нервном напряжении, вполне понятном. Теперь уже настала ночь, в доме было тихо, никто ее не звал и ничего не требовал; наверное, следовало ложиться спать, полагаясь на то, что завтрашний день вместе с утренним светом принесет и какую-то ясность; такая неопределенность, как сейчас, никак не могла, по ее убеждению, продолжаться бесконечно. И, в очередной раз вздохнув, Вирга принялась готовиться ко сну.

Это не требовало никаких особых усилий: в прошлом ей не раз приходилось пользоваться кухней как запасной спальней. Диванчик, стоявший у стены напротив плиты, легко раскладывался в спальное место, достаточное даже и для двоих, стоило только откатить в сторону обеденный стол. Постельное белье хранилось в этом же диванчике, так что с ним проблем не возникало. Но другие проблемы были, и Вирга поняла это, пусть и не сразу.

Перед тем как ложиться, следовало, как и обычно, приготовиться ко сну: принять душ, воспользоваться соответствующими кремами, наложить маску хотя бы на четверть часа, совершить еще несколько операций, сугубо женских, интимных. У нее было все, что для этого требовалось. Однако все нужное для туалетных ритуалов хранилось у Вирги в комнате, на туалетном столике перед зеркалом. Если бы сегодня события развертывались обычным порядком, она не забыла бы, конечно, забрать нужные вещи на кухню, но все произошло настолько быстро, что это просто вылетело у нее из головы. Косметика в большинстве своем стояла на подзеркальнике, а теперь там находился один, а может быть, даже и двое из занявших дом чужаков, и ей очень не хотелось заходить туда даже и на минуту. Ей это казалось опасным по вполне понятным причинам, в свое время она успела на этом обжечься и никаких повторений не желала. Так что получалось: дневной макияж она, конечно, снимет, но спать придется ложиться без обычной подготовки. Ну что же, в конце концов, пусть это будет самой большой неприятностью из всех, какие наверняка еще предстоят…

Вирга приготовила постель и уже наполовину разделась, как в дверь, предусмотрительно запертую ею на задвижку, постучали. Стук был осторожным, деликатным, можно было бы даже назвать его робким. И она откликнулась, не успев даже подумать, нужно ли ей вообще отзываться:

– Кто там? Что вам угодно? Я ложусь…

И голос, прозвучавший в ответ, был тоже, как и стук, не сказать, что испуганным, но как будто заранее извиняющимся:

– Я тут подумал… Вам, наверное, нужно все это?

Вирга успела уже надеть халатик, на котором неизвестно откуда оказалось пятнышко на самой груди; это ее огорчило, и она спросила, опять-таки не думая, просто автоматически:

– Что – это? Вы о чем?

– Я извиняюсь, конечно… Но у вас на подзеркальнике тут всякое… Не знаю, но моя матушка всегда перед сном пользуется такими вещами. Вот я и подумал: может, вы стесняетесь взять это? Как хотите, конечно, может, это вам сейчас и не нужно…

Вот странно. Заранее ведь было ясно, что у любого из этих шестерых есть – или была – мать, как и у всякого человека. Но сейчас, когда этот, за дверью, сказал о своей матушке, он вдруг показался Вирге не опасным. Да и голос его, вся манера разговаривать свидетельствовала о том же. И Вирга как бы своими глазами увидела, как он – совсем молодой еще, и правда, среди ворвавшихся был один такой, вполне миловидный паренек, – стоит за дверью, смущенный, покрасневший от неуверенности в себе, переминающийся с ноги на ногу; и ей вдруг стало даже весело. Она спросила:

– И вы, значит, решили принести это мне? Что же, спасибо…

Он за дверью кашлянул, прежде чем ответить:

– Ну, я не знаю, что там к чему… Просто подумал: если нужно – вы можете все забрать, пока я еще не лег.

Она колебалась секунду-другую: получить все нужное в свое распоряжение показалось заманчивым. Тем более что мальчик, кажется, смущался в этой ситуации куда больше, чем она сама, даже боялся, похоже. Наверное, никакого опыта в общении с женщинами у него не было. Так что…

И, как бы в подтверждение этой ее мысли, стоявший за дверью с грустью, но и с облегчением сказал:

– Ну, значит, не надо – тогда извините за беспокойство, спокойной вам ночи.

Но Вирга уже решилась. И проговорила поспешно:

– Подождите… Я и в самом деле заберу…

И отворила дверь, готовая мгновенно отпрянуть и захлопнуть створку, если он (во что она не верила) сейчас накинется на нее, как… как…

Но он не накинулся; напротив, поспешно отступил на два шага, словно испугавшись. Она невольно улыбнулась, говоря:

– Что, неужели я такая уж страшная?

Мальчик не улыбнулся в ответ, его лицо было очень серьезным, глаза – большие глаза, пришлось ей признать, красивые, выразительные – глядели на нее, не моргая, до предела раскрытые, и было в них что-то… Удивление? Или что-то, даже более… более приятное? Но во всяком случае не то, что ей не раз уже приходилось видеть в мужских глазах: тупое желание немедленно удовлетворить потребность совокупления, не более того. С восхищением он смотрел на Виргу, вот как.

– Ну что же, – сказала она как можно безмятежнее, – я, пожалуй, возьму свою косметичку – и еще там кое-что…

Ни слова не говоря, по-прежнему не отрывая от нее взгляда, мальчик отступил в сторону, давая ей пройти. Даже как-то съежился. Господи, чего он так боится? Просто смешно…

– Я не кусаюсь, поверьте!

И, проходя мимо, она в дополнение к этим словам легко прикоснулась ладонью к его щеке. И тут же испытала испуг сама. Потому что он, показав отменную реакцию, мгновенно перехватил ее руку. Но только для того, чтобы прижаться к ней горячими губами.

«А ведь мне никто никогда еще не целовал руку», – вот какая мысль промелькнула у Вирги, пока она решительно, но не резко высвободила ладонь. Он и не старался удержать ее, только выдохнул:

– Простите… Но вы такая красивая…

Вирга ничего не ответила, да и что тут отвечать? Милый паренек, неопытный. Но, наверное, она и в самом деле выглядит неплохо, если способна произвести такое впечатление? Поцеловал руку, так, что она до сих пор горит, и даже как бы мурашки побежали от этой кисти по всему телу. Вот уж чего она не ожидала…

Мальчик, в котором явно ощущались какие-то начала воспитания, забежал вперед, отворил перед нею дверь в ее – бывшую ее? – комнату. Вирга на пороге задержалась, быстро оглядела помещение. Могло ведь оказаться и так, что ее просто хотели заманить сюда, а тут уже приготовились к насилию двое… трое… Может быть, все сразу? Она облегченно вздохнула: в комнате было пусто, никакой ловушки, никакой хитрости, все очень хорошо. Милый, добрый, забавный… красивый мальчик. Его не надо бояться. Его просто невозможно бояться, его можно жалеть – хотя почему? У него еще все впереди!

Хотя и пожалеть стоит: вот как все легко прочитывается в его взгляде: восхищение, даже преклонение перед нею, словно бы она была первой красавицей мира, а еще – желание, конечно, несомненное желание, он не умеет скрыть его, успокоить дыхание, теперь частое, как в лихорадке, господи, такое дыхание ей знакомо, но этот чудесный паренек не делает ничего из того, что у других обычно следовало за этим: не приближается вплотную, не хватает руками, не пытается тут же повалить, раздеть… Он и в самом деле относится к ней, словно к святой и неприкосновенной. Просто приключение – будет потом о чем вспомнить…

Вирга успела уже взять с подзеркальника и запихнуть в косметичку все, что должно было ей понадобиться. Он стоял все в том же отдалении, только смотрел. Странно, Вирга ощутила, как мурашки в теле, все не покидавшие ее, тоже заставляют дыхание учащаться, даже легкая дрожь возникла, усилилась настолько, что она испугалась – сейчас выронит косметичку и все флаконы и баночки. Пришлось вернуть все на подзеркальник. Надо успокоиться, прийти в себя. В конце концов, ничего не происходит, просто сама себя раскачала, растравила по-глупому настолько, что вдруг возникло желание. Желание близости, полной, телом к телу, чтобы его прикосновение обожгло еще раз, даже сильнее, и не только руку, но и… «Ты сходишь с ума!» – мысленно крикнула Вирга сама себе, но рассудок уже лишился контроля, сейчас ею владели силы, куда более мощные. Хорошо, что мальчик слишком скромен, чтобы воспользоваться этой ее слабостью. Хорошо… И вдруг стрелой пронзила ее мысль, простая и понятная: да уж не тот ли это самый, о ком неопределенно мечтаешь, воображаешь, мысленно разрешаешь ему все, потому что он – единственный, желанный, один на все времена? Не он ли – ее судьба? Может быть, для того, чтобы судьбе этой состояться, они и появились тут, сами того не сознавая? Да, почему бы ему не оказаться тем самым?

Она все еще стояла перед зеркалом, запрокинув голову, опустив руки, приоткрыв рот, и в зеркале видела, как он приблизился сзади. Жаркое дыхание обожгло затылок, горячие губы прижались к плечу, словно молния пронзила все тело, халатик вдруг оказался распахнутым, и ее груди, все еще молодо упругие, легли в его ладони. О господи, господи, что же это такое? Но ответа она не успела найти, потому что в самое ухо вошли слова:

– Я люблю тебя! Ты самая прекрасная, самая лучшая, желанная на все времена, ты моя богиня, всю жизнь хочу быть с тобой, мечтал о встрече с тобой, и вот встретил, я счастлив, каждое прикосновение к тебе – счастье, и ты сама мечтала о встрече со мною…

И еще множество, великое множество, струящийся поток слов, которые хочется слушать сейчас, потом, всю жизнь… Вирга, повинуясь его рукам, сейчас лежавшим уже на ее бедрах, сделала шажок вперед, выходя из каким-то образом оказавшихся на полу трусиков, халат она потеряла где-то раньше, где же мальчик? Вот он, стоит на коленях перед нею, целует все ниже… О, так же нельзя, неприлично… А в ушах все звучат его слова. «Ну что же ты медлишь, милый? Я хочу тебя, хочу всего, сейчас и всегда. Как ты силен – поднял, как пушинку… Войди в меня… Еще! Еще! Оооооо!.. Разве такое бывает в мире? Я могла бы умереть, не испытав этого… Спасибо тебе! Да, я готова еще. Как ты прекрасен! Твоя, навсегда твоя, только не прекращай сейчас, прошу, умоляю!..»

А мальчик, кажется, и сам переживал нечто подобное – да нет, какой там мальчик – атлет, титан, молодой бог – таким он сейчас представлялся женщине. Да и сам он если сперва только осуществлял задуманное, то сейчас, кажется, о главной задаче и не помнил, вообще ничего не помнил, ни о чем не думал – все происходило само собой, и он чувствовал, что сила его не иссякает, наоборот – прибавляется. Вот ведь повезло – такую женщину можешь и не встретить никогда, их в природе не бывает много. Вот… вот! Теперь можно и передохнуть, снова говоря что-то на ухо – слова сами возникают, их не приходится искать. Женщина что-то отвечает… Что?

– Ты ведь знал заранее, что так будет, когда шел ко мне?

Странный вопрос. О чем думал, когда шел?.. «Клянусь тигром, не знаю. Не помню. Думал… Ах да!»

– А с кем-то из этих шести у тебя тоже так было? Может быть, лучше?

Она, кажется, сразу даже не поняла, о чем это он.

– С кем? Ах те… Да я их никого и не знаю толком. Пришли, ушли…

– Но сказали ведь – куда ушли. Зачем оставили тела. Придут за ними, верно? Когда?

Он уже, кажется, опомнился, сообразил, что не только ведь для удовольствия сблизился с нею.

– Слушай, мне сейчас так хорошо – не надо говорить о другом, ладно?

– Скажи сейчас! И все начнем с начала. Иначе…

Немножко поддразнить…

– О… Ну, пожалуйста…

– Скажи.

– Ну, они между собой говорили…

– Ну? Ну? Не молчи! Что говорили?

Однако на этот раз она сказала совершенно другое, приподнявшись на локте, при этом больно надавив молодому богу на живот:

– Что там? Слышишь? Тсс!..

Сейчас уже мудрено было бы не услышать: звуки, донесшиеся снаружи, стали необычайно громкими, слова падали одно за другим:

– Дом окружен! Выходите по одному, оружие выбросить с крыльца, руки держать за головой. Гарантируем жизнь. Иначе…

Парня словно сдуло с постели – как был, голый, откуда-то снизу – из-под кровати? – вытащил игломет, левой рукой подхватил трусы, кинулся к двери. И одновременно со щелчком распахнувшейся двери со всех сторон обрушились другие звуки – выстрелы. Снаружи – длинные очереди, изнутри – короткие, а то и одиночные; звон сыплющихся стекол, потому что снаружи обстрел велся не иглами, или не только иглами, но и тяжелыми (как Вирге подумалось) пулями, отдельные выкрики со всех сторон… Вот так завершался пир любви – все только что пережитое куда-то исчезло, одно чувство осталось – страха, не рассуждающего, не анализирующего, твердящего одно: спрятаться, укрыться, ничего не слышать, не видеть… Но и вылезти из постели было страшно, и она, подобрав колени, стараясь сжаться в комок, сидела в уголке ложа, еще горячего, как ей показалось. Внутри дома звуки все приближались, и теперь, наверное, нельзя было даже выбежать в коридор, не рискуя попасть под чей-нибудь выстрел, под шальную, может быть, пулю или пучок игл… Шумы приближались – и выстрелы, и голоса. Что останется от дома, если вообще что-нибудь останется? – мелькнула в голове холодная деловая мысль, ее тут же вытеснила другая, посильнее: самой бы остаться, сейчас не до остального. Но и это не удержалось в голове, потому что голоса и топот зазвучали уже тут, в коридоре, совсем близко, и ей показалось – нет, не показалось, точно, – что самый ближний голос был узнаваемым. И она, не раздумывая, крикнула изо всех сил:

– Гер! Я здесь, Гер!..

И он просто каким-то чудом услышал, выделил ее голосок из того акустического лома, каким сейчас был заполнен дом. И уже через секунды (она успела только набрать побольше воздуха в грудь, чтобы крикнуть еще раз, громче) дверь распахнулась, и Гер вырос на пороге.

Вирга вскочила навстречу и в последний миг – инстинктивным движением, пяткой – затолкала под кровать то, что осталось тут от недавнего гостя, одарявшего ее счастьем: одежду, башмаки… Гер этого, к счастью, не заметил, а то трудно было сказать, что бы он мог сделать – разгоряченный схваткой, с оружием в руках. Он лишь крикнул, даже не крикнул, а скорее прорычал:

– Одевайся – мигом!

Легко сказать: настоящая одежда осталась на кухне, сюда Вирга пришла в халатике. Она схватила его, тут же отбросила, распахнула шкаф, рванула с вешалки первое попавшееся платье, подхватила трусики с пола. Ох, хорошо, что у Гера не было времени толком разглядеть и оценить обстановку в комнате. Он схватил Виргу за руку; шум внутри дома несколько отдалился, поднялся на второй этаж, теперь стреляли там – шестерка, похоже, сдаваться не собиралась; а впрочем, кто мог бы сказать – оставалось ли их по-прежнему шесть или… Гер рывком вытащил женщину в коридор; тут стало ясно, что нападавших, во всяком случае, стало меньше: один, в полицейской форме, лежал, согнувшись, поперек коридора, кровь вытекала из множества ран на голове, стекала по открытым глазам, ничего уже не видящим. Попал под пучок игл, такая была его судьба… Пришлось перешагнуть через него; Вирга хотела было кинуться в другую сторону, но Гер удержал ее. Отрывисто, слово за словом кидал ей на ходу:

– Ты – в гараж. Там сейчас свободно. Через яму и трубу, ясно? (Она кивнула: устройство своего дома она как-никак знала издавна.) Но сначала в яму брось тела – там лежат шестеро (Вирга еще раз кивнула), понадобятся для доказательств. Сверху прикроешь, как обычно. Выберешься в проулок, далеко не уходи – здесь скоро закончим, потом я тебя найду. Или – лучше сразу иди ко мне, вот ключи… – Он сунул руку в карман, в другой, скривил лицо: – Ах, так его… Выронил, что ли? Ладно, в общем, будь недалеко оттуда, жди меня… Все поняла? Ну, беги!

И, не медля более, повернулся и кинулся по коридору обратно – к лестнице на второй этаж, где выстрелы уже поутихли было, зато усилились голоса, слышалась ругань, похоже – обе стороны выясняли отношения и ни одна не принимала аргументов другой. Вирга пробежала по коридору, не заглядывая в комнаты, чтобы не увидеть еще каких-нибудь убитых, прыгая через ступеньку, ворвалась в подвал, оттуда – в гараж, дверь туда была открыта. Миг поколебавшись, Вирга затворила ее за собой и заперла. Шесть тел лежали там, где и были оставлены их хозяевами. Тела, к счастью, не выглядели мертвыми (будь это так, Вирга вряд ли стала бы к ним прикасаться). Пришлось за ноги подтаскивать одно за другим и сталкивать в яму; наверное, при этом тела могли и пострадать, но Вирга действовала сейчас словно под гипнозом, делала то, о чем говорил Гер, а о том, чего он не упомянул, даже не думала; а он ведь ни слова не сказал о том, что тела должны оставаться в полной сохранности, – да ведь для доказательств это вовсе и не обязательно… Тела в яме громоздились одно на другое, но так или иначе она поручение выполнила, в последнюю очередь изнутри натащила закрывающую крышку, теперь легкую, протиснулась мимо тел к лазу, что вел в трубу. Она очень боялась холода, который должен был исходить от тел, они, однако, не были ни холодными, ни окоченевшими, так что Вирга пробралась мимо них благополучно. Проползла по трубе и при этом уже успокоилась настолько, что стала представлять, как будет выглядеть платье, когда она вылезет на поверхность. Оно, кстати сказать, было не какое-нибудь из старья, а выходное, дорогое, хотя и не совсем по сезону: скорее для осени, не для такой жары. Ничего, подумала Вирга легкомысленно, вылезая из кем-то открытого люка, не разграбят же дом так сразу, но все же лучше далеко не уходить. А то ведь все там осталось, и все деньги, с собой ни гроша, и все бумаги. Или все-таки идти к Геру домой, как он сказал? Но и у него ведь не было времени как следует подумать. Да и ключей нет… Такой спокойной была жизнь, ни к чему, подобному сегодняшним событиям, Вирга не готовилась, да и Гер тоже – иначе заранее составил бы какой-то план. А вообще-то, ничего такого и не было бы, если бы она тогда не пригласила тех шестерых к себе на постой. Очень глупо поступила. Почему? А хотя… Хотя…

Она вспомнила почему: потому что среди них был тот, кого она сперва приняла за Гера и очень удивилась, радостно удивилась тем переменам, которые в нем в тот день произошли, а потом оказалось, что то был и не Гер вовсе. Как только Вирга это вспомнила, то немедленно ощутила стыд, тяжелый стыд. За то, что совсем недавно произошло у нее с тем… мальчиком, или как его там назвать, «мальчик», показалось ей, прозвучало бы слишком ласково. И то, что было, уже не казалось ей счастьем, но чем-то… грязным, что ли? «Ах ты, сука, сучонка дешевая, – так обратилась она к себе самой, – прямо-таки сама вползла под него, как вокзальная шлюха, никогда не ждала от тебя такой прыти, такой слабости на передок. Свалилась с кем попало…» Ей и в голову не пришло, что не так просто все было, что была она просто подчинена им – той силой внушения, которая неведомыми хозяевами была предоставлена каждому из карательной шестерки на время порученной им операции, выдана, как казенное сверхштатное оружие. Будь это иначе, они, кстати сказать, никак не смогли бы более или менее успешно обороняться против полицейских сил, в которых народу было самое малое вчетверо больше, потому что там были не только державники, но и вроде бы бойцы «Авторитета»… И неизвестно, как долго и какими словами Вирга ругала бы себя за содеянное, но нашлось средство хоть немного привести чувства в порядок. Она принялась представлять, что все, что было, произошло вовсе не с ним, а именно с тем человеком, якобы Гером, который… Ну конечно, именно с ним это было – он ведь был в ее воображении тогда, когда она сладко изнывала в постели, а уж чья там была плоть – не главное… Великое умение – успокаивать свою совесть, во всем находить себе оправдание и правоту. Нет, перед Гером она, может, и виновата, но ведь она ему не жена, он об этом никогда и не заговаривал, а перед этим, другим, не виновата, потому что душой отдавалась именно ему, а не будь у нее такой потребности, этот парень остался бы ни с чем, это уж точно…

В таких вот размышлениях и переживаниях прошло сколько-то времени, и она уже понемногу, шаг за шагом приближалась к большому дому, где обитал Гер. Но остановилась, наткнувшись на мысль: а если она перед ним виновата, то зачем же идти к нему? Даже если бы и можно было попасть туда. Совершенно не нужно. Домой надо возвращаться, там, надо думать, все кончилось уже, Гер, наверное, еще там, и с ним надо поговорить прямо сейчас. Тем более что он перед нею виноват: он – ее крыша, так от чего же он ее уберег? Получалось – ни от чего. Да, пришло время разобраться…

Вирга миновала поворот, отсюда можно было увидеть ее дом. Но в первую очередь не увидела, а почуяла. Резкий запах донесся с легким ветерком – запах гари, и в душе Вирги все сжалось, предощущая большую беду. Только после этого она осмелилась взглянуть. Дом догорал, машины как раз отъезжали от него – четыре полицейские и еще три санитарные. Трое или четверо стражей порядка еще оставались близ дома, переговариваясь с пожарными, что успели приехать, но, как это бывает, к шапочному разбору. Вирга приблизилась к ним, сама не зная, зачем идет; разве что разгребать оплавленный пластик, искать… Да что там сейчас найдешь? Все, наверное, сгорело – и страховки тоже. Все кончилось. Жизнь кончилась.

Она все же подошла к полицейским, спросила: «Гер, патрульный, что – уехал?» Ей ответили: «Убит наповал, а тебе что за дело?» Она повернулась и пошла – сама не зная куда. Просто ушла, и все. Куда глаза глядят.

Глава 14

1

Державного секретаря покоя, едва он появился на пороге своей летней резиденции, уже ожидало послание не от кого-нибудь, а от самого омниарха. Как бы ни относиться к этому человеку и его системе в глубине души, но пренебрегать им было никак нельзя, и поэтому секретарь поспешил ввести полученное в карманный декодер, чтобы уже через несколько секунд прочесть следующее:

«Его превосходительству (далее следовал полный официальный титул секретаря и полное же его имя, иными словами, текст был составлен с соблюдением правил вежливости, не придерешься, по формуле «Равный – равному, но все же сверху вниз, а не наоборот»). По досадному недоразумению, группа из шести человек, обитателей иных миров, прибывшая в мир Альмезот по приглашению омниархии в качестве ее гостей, без всякого повода с их стороны была задержана силами Державной полиции в месте, избранном гостями для временного пребывания с соблюдением всех соответствующих законов и правил. Задержание произошло с применением оружия, что, к глубокому нашему сожалению, привело к жертвам среди людей, пытавшихся осуществить операцию. Насколько нам известно, все шестеро гостей омниархии в конечном итоге были схвачены и препровождены в место предварительного лишения свободы, где и находятся в настоящее время.

Я вынужден считать происшедшее грубой ошибкой и нарушением положенного порядка и благочиния в отношении официально приглашенных нами людей. Хорошо зная объективность и постоянное стремление к справедливости со стороны Вашего превосходительства, на кои уповаю, оставляю разбирательство и наказание виновников целиком на Ваше усмотрение. Однако же настоятельно прошу немедленно освободить неправедно задержанных из-под стражи, вернув им все изъятое у них имущество, и обеспечить возможность их беспрепятственного следования в обитель, равно как и свободное передвижение по столице и всему нашему миру, поскольку всякая деятельность наших гостей есть и будет направлена исключительно на достижение благих для нашего мира целей.

Да пребудет вечно с Вами благословение Господне. Всегда неизменно благосклонный к Вам Примул, омниарх Храма и всего Альмезота (подпись)».

– Ты только погляди! – проговорил секретарь с усмешкой. – Благосклонный, надо же! Прыщ долгогривый! Ох, доберемся же мы до него когда-нибудь!

– Будете отвечать? – осведомился секретарь секретаря. – Или?..

– Да уж придется. Нарисуй ему вот что.

И он продиктовал текст, который и был незамедлительно отправлен в омниархию с соблюдением всех правил и норм секретности:

«Его святейшеству омниарху Храма. Я рад возможности еще раз засвидетельствовать Вашему святейшеству мое постоянное уважение и почтение, а равным образом сообщить, что задержание гостей омниархии было произведено целиком в рамках закона в результате нарушения ими правил посещения нашего мира резидентами других миров. В частности, речь идет о несоблюдении пункта „Б“ первого раздела Положения о временной и постоянной иммиграции, указывающего на необходимость немедленной регистрации в соответствующих органах Службы покоя; о нарушении пункта „М“ раздела второго – о запрещении лицам, не являющимся резидентами Альмезота, владения оружием и его применения и транспортировки в пределах мира; пункта „Е“ третьего раздела – о запрещении пользования транспортными средствами, не принадлежащими официально зарегистрированным компаниям; что самое прискорбное – о несоблюдении задержанными даже пункта „А“ первого раздела все того же Положения – о запрещении любого вида сопротивления представителям Службы покоя при исполнении ими служебных обязанностей, а также о нарушении целого ряда менее значительных правил и установлений. Исходя из этого, вынужден не согласиться с оценкой происшествия, данной Вашим святейшеством. Тем не менее, исходя из понятного нежелания какого бы то ни было осложнения отношений между Храмом и Державной службой покоя, одновременно отдаю распоряжение об освобождении задержанных из-под стражи. К сожалению, возвращение им изъятого оружия находится вне моей скромной компетенции, поскольку выполнение этой Вашей просьбы оказалось бы несовместимым с недвусмысленными требованиями Закона, коему я служу.

Искренне благодарю Ваше святейшество за бесконечно добрые, как всегда, пожелания в мой адрес и решаюсь от всей души пожелать Вам того же самого.

Подписал: Державный секретарь покоя (подпись).

– Вот так ему, щукиному сыну, – сказал секретарь удовлетворенно. – Пусть знает!    Распоряжение выпустить задержанных на все четыре стороны действительно последовало без промедления. Но и на этом эпизод еще не завершился. Потому что после этого секретарь, несказанно удивляясь тому, что он делает, отправил еще одно послание – каким-то непонятным ему способом, неизвестно кому и куда; получалось вроде бы так, что это и не он вовсе, а кто-то иной, но все же одновременно и он сам. Какое-то совершенно несуразное сообщение послал он:

«Капитан, охотники освобождены и, вероятно, сразу же предпримут попытки обнаружить нас. Пока – только своими силами, никакого сотрудничества они не ищут, однако Храм наверняка обеспечит их всеми видами поддержки. Не следует ли встретиться?

Риттер».

И ответ получил тоже неизвестно откуда и от кого:

«Всем сидеть по местам, укрытий не покидать, собрать как можно больше информации о нужных нам людях, не терять времени зря. В твоем направлении, Рыцарь, главное – информация о действиях охотников, по возможности точная и своевременная. Все, что может как-то прояснить: кто они и откуда, подлинный уровень их возможностей. Крайне серьезно!

Капитан»

Секретарь только покачал головой. А вернее – Уве-Йорген покачал секретарской головой. Державный обладатель тела настроился на полный отдых, а тут как раз можно было действовать очень активно. Рыцарь, конечно, мог и вовсе отключить его сознание на какое-то время, но боялся, выполняя секретарские обязанности, сделать что-то не то и не так, он ведь не полицейским все-таки был и нужного опыта не имел. А впрочем, владелец тела, похоже, и сам хотел отключиться. Не стоит ему мешать, так решил Уве-Йорген.

Так что если на секретаря не очень жать, а только деликатно тут и там подталкивать, он сам сделает все, что нужно. И отключится он по собственной воле, все они тут обожают отключаться… Вот сейчас – чего он захотел?

– Эй!

– Слушаю, патрон.

– Дай-ка мне… Огневки пальца на три. Я же отдыхать приехал, в конце концов, расслабиться, завтра денек будет ничуть не лучше, верно?

– Да уж конечно, патрон.

2

Тем временем Вирга все дальше уходила от места, где еще совсем недавно находилось то, что должно было, по общепринятому мнению, служить ее крепостью – однако, как оказалось, не смогло выдержать даже первой осады. Шла все дальше, не думая, куда идет и зачем; шла ради того, чтобы идти, ничто другое сейчас не было в ее силах, а бездействие – она чувствовала – оказалось бы куда более мучительным. Двигалась, словно в трансе, не отдавая себе отчета в том, что направление, избранное ею – или избравшее ее, может быть? – вело не в относительно благонадежные городские кварталы (благонадежность была весьма условной, но все же хоть какая-то существовала, во всяком случае, у обитавших там людей сохранялось пусть слабое, но представление о нормах поведения, о людских отношениях), но, напротив, в те глухие районы, где даже в лучшие времена никаких правил не придерживались, а слово «закон» вряд ли вообще было там известно. Туда не заходили и не заезжали никакие полицейские патрули, потому что даже честный полицейский не враг самому себе и своей семье и понимает, что нет смысла соваться туда, где изменить что-либо к лучшему не в твоих силах, где твое вмешательство во что угодно неизменно вызовет такое противостояние, с которым ни в одиночку, ни вдвоем, ни даже большой командой не справишься. И где из любой темной подворотни, где сумерки стояли даже ясным днем, каждую секунду может вылететь и вонзиться в тебя заточка или фирменный нож, а то и веник иголок. Сколько стволов в этих местах было на руках у обитателей, никто не знал, понимали только, что – много, очень много. Вирге самой бывать там никогда не приходилось, потому что было бы делом глупым и безнадежным искать там клиентуру, и все, что ей об этих местах было известно, она почерпнула в рассказах Гера. То, например, что не так давно затеяли в этом районе какое-то большое строительство, что-то даже успели построить, но вдруг все прекратили, бросили совсем, и там от этого не лучше сделалось, а наоборот – вся шантрапа туда полезла, такой бомжатник устроили, что не дай Бог. Будь женщина в своем уме, она испугалась бы самой мысли идти в те места; однако, как уже сказано, вряд ли сейчас ее действия контролировались здравым смыслом или хотя бы какими-то инстинктами – самосохранения, например. Хотя в душе у Вирги возникло и осталось ощущение, что именно в таких местах могли искать укрытия шестеро, чьи тела сейчас, наверное, сгорели вместе с домом, но что-то ведь уцелело – то, что ушло, судя по их же тогдашним разговорам, нечто, что со временем должно было снова превратиться в них же; так что искать это неопределенное следовало именно там. Рассудок, правда, резонно возражал: ну, пусть они даже там, но, во-первых, как ты их найдешь, если они сделались невидимыми уже когда уходили, ты пройдешь рядом – и не увидишь, разве что они сами захотят тебя остановить. Только к чему ты им теперь, когда ничем помочь не можешь, сама нуждаешься во всякой помощи, а они, обладающие, как теперь ясно, способностями, какие не свойственны обыкновенным людям, наверняка заняты делами намного более серьезными, чем бабенка без царя в голове, да и вообще без головы, зато с другими частями тела, которые столь рьяно ублажала вот только что с первым захотевшим… Вот это как раз было следующей мыслью, какую Вирга четко осознавала: что вот за этот поступок, этот грех она и понесла наказание, лишившись сразу всего, что у нее было: дома, статуса, надежной опоры – Гера… А может быть, это еще и не было всем наказанием, а лишь его началом, и что-то сейчас вело ее или даже несло в дурные места для того, чтобы там заслуженная кара постигла ее во всей полноте… Вирга была религиозной лишь в той мере, что и большинство населения, для которого Бог сохраняется чаще всего как составная часть устойчивых словосочетаний типа «Слава Богу», «Господи Боже!» и им подобных. Так что в обычное время она о случившемся если и подумала бы, то уж, во всяком случае, при этом у нее не возникали бы мысли о грехе и воздаянии. А в том состоянии, в каком она пребывала сейчас, наоборот, только такое отношение к себе самой и было для нее естественным и неизбежным. Заставляло и обо всей уже прожитой части жизни задуматься: а такой ли она была, как следовало, и оправдывает ли ее, Виргу, то, что «все так живут»? Или нет?

Вот так, мысленно прикасаясь в уме и, наверное, в сердце к высоким и не простым понятиям, Вирга шла, бессознательно сделав своим ориентиром Мону, чей полный диск стоял высоко в черном и безоблачном небе и своим светом делал все окружающее странным и таинственным. Хотя на самом деле ни в чем никаких тайн вроде бы не было: ни в деревьях, какие еще жили в замысловатой сети переулков и тупиков, ни в домах, между которыми эти переулки пролегали. Здесь среди старых домов попадались даже деревянные, хотя деревянное строительство в этом мире было запрещено лет уже, кажется, не менее пятидесяти тому назад. Впрочем, будь это днем, Вирга заметила бы, что некоторые деревянные дома выглядели куда моложе полувека, иные казались и вовсе новоделом. Но в этом как раз тайн не крылось, проявлялось лишь полное пренебрежение законом, что, в свою очередь, нетрудно объяснить, поскольку законы в этом мире издавались теми, кто ближайшей целью своей считал укрепление собственного политического статуса, а главной, как и все, – увеличение своей денежной стоимости, какая от этого статуса всегда зависела. Так что издать закон или украсть куш считалось явлениями одного порядка, хотя издать закон было безопаснее: о нем на другой день забывали даже те, кто вообще знал о его возникновении, а выполнять – никому и никогда и в голову не приходило. Законодательная деятельность на Альмезоте давно уже стала игрой, когда на поле Законодательного Конвента встречались определившиеся команды и одна вносила законопроект, другая же его отвергала, оспаривала и выдвигала взамен какой-то плод своего творчества. Вот и о деревянном строительстве тоже закон возник по той причине, что вокруг не только Кишарета, но и других больших городов леса в те времена стали вырубаться со скоростью неимоверной, поскольку тогда возник строительный бум; однако при этом невольно уменьшалось количество территорий, где можно было бы построить загородную усадьбу, какой не стыдно было бы похвалиться перед коллегами и даже (хотя и очень деликатно) перед вышестоящими. Количество охотников до таких домов возросло как раз тогда, когда был объявлен большой чиновничий призыв, то есть доступ в эту касту на какое-то время был открыт достаточно широко, потому что тогдашний Провектор Альмезота, желая продлить свое пребывание у власти, решил, что именно чиновничество способно стать той силой, на которую он сможет опереться. Претендентов на вновь открытые вакансии нашлось просто неимоверное количество, поскольку знаний для этого никаких не требовалось, равно как и умений. Уже в те времена работать чиновникам не приходилось, могучие компьютерные Информационно-управляющие сети ведали всей экономикой, процессы управления которой были еще предыдущими тремя поколениями автоматизированы до предела, так что если в работу сетей и требовалось первоначально какое-то вмешательство, то вскоре даже функции наладки и ремонта техники перешли к думающим устройствам, а когда наконец и темпы и характер прогресса были им доверены, человеку делать стало и вовсе нечего (и это очень хорошо). Все привилегии зато остались, потому что, по какой-то странности, ни одному законодателю не пришло в голову поднять вопрос об их отмене. Странно, конечно, но именно так оно и случилось. Да, так вот, среди этих привилегий было и право чиновничества строить для себя загородные усадьбы. Но не воздвигать же их там, где вместо тенистых и живописных лесов с их тихими речками и задумчивыми озерцами торчат пни и реки мелеют, а озера где высыхают, где заболачиваются! А строить где-то за полтысячи верст от места, где платят жалованье, приличный человек не станет: недостойно да и просто неудобно. Так этот закон и возник. Но это так, к слову, чтобы на примере пояснить, что ничего таинственного не было даже голубой ночью в переулках, которыми шла Вирга. Ничего загадочного не крылось и в длиннейшем многоэтажном корпусе того самого недостроенного завода, к которому она наконец вышла и вдоль которого пришлось идти чуть ли не полчаса вовсе не самым тихим шагом; начали и бросили – что же тут загадочного, к этому все давно привыкли.

Вирга уже миновала длиннейшее здание несостоявшегося промышленного гиганта, где лишь часть нижнего этажа была обжита музеем естественной истории, об остальных же уровнях ничего толком известно не было, да и кого это интересовало? Вирга шла быстро, чтобы поскорее миновать это место, когда что-то заставило ее сперва остановиться, а потом и повернуть назад. Она в то время как раз думала о судьбе шести тел, чье благополучие было ей доверено, и доверие оказалось явно не оправданным. И вот ее зрение без участия сознания зафиксировало вблизи нечто, созвучное ее мыслям. Сознание отметило этот факт не сразу, оно на какое-то время вообще лишилось контроля над действиями женщины, и потому та успела еще пройти более десятка шагов. Очертания того, что Вирга заметила, очень напоминали лежащее человеческое тело. А когда она подошла поближе, то убедилась, что впечатление было совершенно правильным.

Как знать, может быть, в другое время это не заставило бы ее остановиться, но сейчас она чувствовала себя виноватой не только перед теми шестью, но и вообще перед всеми телами на свете. Она подошла и наклонилась, пользуясь тем, что как раз в эти мгновения Мона выглянула наконец из-за заслонявшего ее многоэтажного корпуса и осветила все вокруг, и лежащего в том числе, и позволила разглядеть его как следует.

То был действительно человек, судя по лицу – далеко не преклонного возраста, то есть не достигший еще и тридцати – того рубежа, за которым на Альмезоте начинался для большинства крутой спуск к небытию. Вирга сперва всмотрелась в лицо, казавшееся нежизненно бледным, но этому нельзя было доверять полностью, потому что Мона с ее голубизной могла и живого раскрасить под покойника. Женщина нашла его руку – левую, тело лежало на правом боку, с головой, повернутой так, что глаза смотрели наискось вверх, но не в небо, а на верхние этажи корпуса – таким было впечатление. Пульс не прощупывался ни там, ни на шее, когда Вирга, преодолевая внутреннее сопротивление, попыталась нашарить биение там. И рука, и шея были холодны. Казалось бы, сомнениям не оставалось места. Вирга, однако, знала, что это не так. Наркотики последнего поколения – в особенности парадин, продукт высочайшей химии – тоже вызывали подобный эффект: необычайно замедленное кровообращение, понижение температуры и прочие признаки смерти, и продолжаться такое состояние могло часами, после чего человек или начинал приходить в себя, или (если доза хоть на крупицу превышала допустимую) мягко, безболезненно – во всяком случае, для наблюдателя – порывал последние связи с жизнью. Что в это время происходило в его сознании и подсознании, как вели себя тонкие тела, можно было только догадываться, внешне же граница между комой и смертью преодолевалась незаметно. Вирге все это было известно, как и практически любому обитателю этого мира, потому что информация о новых наркотиках, их действиях и симптоматике все же распространялась по общедоступным каналам и в людской молве, разумеется. Вот почему Вирга находилась в нерешительности: если перед нею был труп, следовало идти своей дорогой – от мертвых тел всегда лучше держаться подальше, чтобы не оказаться кандидатом в виновные. Общество любит, когда обнаруживаются виновники, а полиция старается удовлетворить граждан хотя бы таким способом. Если же тут можно было найти еще хоть какие-то признаки жизни, то следовало что-то сделать для этого человека – как бы в искупление своей вины перед другими. Вирга бы и сделала, знай, что тут еще было возможно предпринять, но это как раз и не было ей известно. На всякий случай она через силу еще заглянула лежащему в глаза, они были открыты, в них не было никакого выражения – стеклянная пустота, и только. Но и это еще не было решающим признаком. Может быть, если уколоть его – только чем? У нее с собой не было ничего такого, ни булавки, ни шпильки… Однако что-то могло оказаться в карманах лежащего, в этих местах встретить человека, не имеющего при себе хотя бы ножа, было очень маловероятно. Вирга протянула руку, нашаривая карман.

– Зря стараешься: у него давно уже ничего не было за душой. Так что на улов не рассчитывай.

Она едва удержала крик – голос, неожиданно прозвучавший за спиной, едва не заставил женщину потерять сознание. Может быть, будь этот голос угрожающим, резким, грубым, так бы и произошло. Но он оказался неожиданно приятным, без признаков раздражения или гнева, и еще что-то слышалось в нем неожиданное, но скорее приятное. И это позволило ей медленно подняться с колен – медленно, чтобы откуда-то появившийся человек не усмотрел в ее движениях никакой угрозы для себя. После этого она так же плавно повернулась к нему, держа руки наотлет от тела, чтобы было видно, что в них нет никакого оружия. И осмотрела его, медленно поднимая взгляд снизу вверх и одновременно говоря:

– Я думала – может, ему еще можно помочь?..

Пока текли слова, она попыталась оценить стоявшего напротив, в трех шагах. И удивилась: таких она еще ни разу в жизни не встречала. Потому что это был, пожалуй, старик, хотя определить его возраст Вирга бы при всем желании не смогла. В мире, где за сорок переваливали сотни, а люди на пятом десятке исчислялись самое большее единицами (а принадлежали они к тем социальным слоям, соприкасаться с которыми Вирге никогда не приходилось, да и всем ее согражданам и сопланетникам тоже, – к обладателям подлинного богатства и подлинной власти, которые, как и в любом другом мире, для народа были полностью анонимны), в этом мире представлений о более старших возрастах не существовало. И потому женщина, оглядев тонкую, но не сказать «стройную», скорее высохшую фигуру, высокую, сутулую, с безволосой головой (что свидетельствовало о крайней бедности, о последнем ее рубеже; на Альмезоте лысая голова считалась чем-то непристойным и даже позорным, и любой, у кого оставалось хоть немного сверх необходимого для еды, тратил эти деньги прежде всего на приведение в порядок своего черепа хотя бы при помощи паричка, а если средства позволяли, то и искусственного посева волос), – итак, оглядев старика, Вирга решила, что со стороны этого человека ей ничто не грозит. Оружия у него не было заметно, а без него она, пожалуй, справилась бы с ним и одной левой. И это позволило ей спокойно продолжить разговор.

– Помочь ему нельзя было и утром, и вчера, и неделю назад. Хотя умер он действительно только нынче, но шел к этому уверенно, – сказал старик.

– Почему? – Такой вопрос показался ей вполне естественным. – Ему же было не больше тридцати…

– Двадцать два, если тебе нужна точность. А почему? Да по той же причине, по какой умирают все: от жизни. Райская жизнь – дело быстротекущее. А мы все живем в раю, не так ли? Или ты не слушаешь проповеди самого омниарха?

У Вирги о рае, как и о проповедях, были лишь смутные представления, и она в ответ пробормотала:

– Не знаю. Может быть…

Странно, но от этого обмена немногими словами Вирга стала вдруг приходить в себя. Во всяком случае, такое ощущение у нее возникло. Может быть, именно общение было сейчас для нее нужнее всего, оно помогло бы вытеснить из головы те, другие мысли о своей вине, о падении… А кроме того, она вдруг почувствовала голод – признак, как известно, выздоровления. И она продолжила словами:

– А в райской жизни можно достать что-нибудь поесть?

Старик внимательно посмотрел на нее. Усмехнулся. Зубы у него, похоже, все на месте. И изо рта не пахнет. А это, кроме прочего, могло означать и то, что питается он не какими-нибудь отбросами или тухлятиной. – Интересно, – сказал старик. – Ночью в наших краях вдруг встречаю человека, милую женщину, которая интересуется не дозой и даже не деньгами, чтобы купить ее, а съестным. Ты что же… совсем не того?

– Ты о чем?

– О дури, понятно, о чем еще? Не употребляешь?

Вирга подумала немного, прежде чем ответить:

– Ну… нормально, как все люди вокруг: по праздникам, как говорится, понемногу и никогда – крутое, так… ну, травку, пудру…

– О! – сказал старик уважительно. – Это говорит о характере. Хочешь долго жить? По самое никуда?

– Хочу! – ответила она вызывающе, но тут же сникла и уже тоном ниже уточнила: – Хотела, во всяком случае. Еще нынче утром…

– Что же стряслось?

– А, – Вирга махнула рукой, – долго рассказывать. Да и ни к чему – только бередить… А ты вот, я вижу, весь свет пережил, да? Ладно, пойду я.

– Далеко ли?

– Не знаю, дед… Не думала, что деды еще бывают на свете.

– А туда, куда не знаешь, спешить никогда не следует. Особенно в эти часы: время ножей пошло, высовываться опасно. Но, понимаю, и тут, при покойнике, быть невесело. А потому приглашаю ко мне. Покормлю, хотя и не густо, и доночуешь хотя бы до света.

Вот этого ему, наверное, говорить не следовало: так в ней вспыхнуло вдруг возмущение вместе с гневом и презрением:

– Приютишь за натуру? И покормишь? Чтобы постельку тебе согреть?

Он не возмутился, однако, а засмеялся – и, похоже, искренне:

– Вот спасибо, милая, вот обрадовала – давным-давно мне таких комплиментов не делали, уж и не помню, сколько лет. Выходит, я, по-твоему, еще на такие дела способен? Эхе-хе… Да если бы ты мне за это целый мир обещала – увы, – он развел руками, – не смог бы. Ничто, девушка, не дается даром, долгий век – тоже. Так что этот твой страх – пустой.

– Ну… – Вирга и сама стала понимать, что зря, пожалуй, накинулась. – Так ты же не один, наверное, найдутся там охотники помоложе…

– Было нас двое еще утром, второй – вот лежит, ему этого уже не нужно.

– Такой ты, значит… Стоило ли столько лет жить, если уж и этого не осталось?

– Это – плата, за все приходится рассчитываться. Но тут ведь так: одно уходит, другое приходит, ради чего стоит еще потянуть.

– К тебе – что пришло?

– Любопытство. Хочу быть при конце света. Такой у меня к этому интерес!

– Ну, ты даешь! Это сколько же еще надо прожить?

– А самую малость. Он уже на пороге встал, полный конец.

«Не в себе дед, – поняла она. – Жил, да из ума выжил. И в самом деле он, похоже, не опасен. А до света еще многие часы».

– Уговорил, – сказала она лихо, почти развязно. – Ты где живешь-то? Далеко?

– А вот тут, в этом дворце, – кивнул он на мрачный корпус. – Пошли. Только под ноги гляди – здесь мусор копится, ступать надо с разбором и осторожностью. Особенно внутри.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел. На ногу он оказался неожиданно легким, так что поспевать за ним пришлось с усердием.

3

– Можно было уйти и так, – сказал Тиан Таргон – человек, возглавлявший шестерку гостей омниарха. – Но была опасность засветиться, вот я и решил действовать в обычных рамках. Чтобы не тревожить ничьего сознания, не возбуждать излишних страстей. Не сомневался, что ты сразу же сделаешь все, что нужно, чтобы нас вытащить. Как полагается.

– Естественно, – кивнул омниарх.

Оба они – и только вдвоем – находились в омниарших покоях в обители Моимеда. Даже приор к беседе допущен не был, поскольку в самые высокие тайны не посвящался, – и никогда к ним допущен не будет, так решил омниарх.

– Кто они и откуда, удалось установить? – спросил Таргон.

– Это было несложно. Существует только один вариант: Ферма. Эмиссарская группа. С нею приходилось встречаться и раньше.

– Сильная? Космиты?

– Пока – только один из них, остальные – в том числе старший – планетары. Но – наделенные Силами. В возможных пределах.

– Это умозаключения или факты?

Омниарх усмехнулся:

– По-твоему, для меня существует разница?

Теперь улыбнулся Таргон:

– Нет, конечно. Извини.

– Охотно. Значит, я хорошо выгляжу. Как обычный планетар.

– Не зная, не отличишь. Но к делу. Что они успели тут сделать до нашего прихода? Многое?

– Почти ничего. Значит, будут очень стараться теперь.

– Скажи: так ли они опасны на самом деле и стоит ли отвлекаться на охоту за ними, вместо того чтобы искать тех скрывшихся, ради которых нас сюда и прислали?

– Я сказал бы, что не стоит, если бы их задачей не было бы то же самое: найти укрывшихся, возможную десятку. Но не для того, чтобы их уничтожить, а, напротив – спасти. Пока они еще, скорее всего, не знают, что им не нужно искать каждого отдельно, как они настроились, что те уже стали группой. И лучше будет, если они не успеют узнать это.

– Скажи, зачем тебе те люди – не эти шесть, а те, первые?

– Разговор долгий. Но если совсем коротко – они сорвали великую операцию, если бы она удалась мне – наш цвет, черный, залил бы уже все в этой части Галактики. Дело в том, что несколько человек здесь нашли способ качать энергию из Темной материи – нашу энергию, по сути дела. И этим очень обрадовали все миры. Но больше всего меня и те Силы, которым я служу, да и ты тоже. Потому что эти… изобретатели и не подозревали, что, получая энергию Мрака, они выполняют, по сути дела, его работу и тем самым своими руками роют могилу Свету – думая, что они ему служат… Мне удалось устроить множество соглашений с главными мирами Галактики, и они с нетерпением ждали, когда наконец получат нужную, изобретенную здесь технику. У меня все уже было готово для того, чтобы отодвинуть в сторону все остальные власти, существующие на Альмезоте, у Храма уже достаточно сил для этого, и снабжать нашей техникой, помогающей Холоду, миры в намеченном мною порядке. Но создатели ее то ли сами поняли, то ли кто-то подсказал им, к чему этот процесс приведет в самом скором времени – и прежде всего здесь, на Альмезоте. И они ухитрились в последний миг все разрушить и скрыться. Не осталось ничего из их разработок: они все уничтожили. И вот они нужны мне для того, чтобы восстановить все и продолжить работу. Я добьюсь этого, а сами эти люди мне уже не будут нужны, как ты понимаешь. Но для того, чтобы защитить их от меня, сюда и прислали шестерку эмиссаров. Думаю, что теперь тебе известно все нужное.

– Теперь я понял. Но если уж одна задача превратилась в две, то, соответственно, должно удвоиться вознаграждение, не так ли?

– На этот счет не волнуйся. Даже если бы таких задач было не две, а двадцать или двести, это нас не смутило бы. До тех пор, пока труды оплачиваются деньгами, Храм будет господином ситуации.

– В таком случае, мы продолжаем работу. Думаю, тебе не придется ждать долго.

– Тебе будет не просто, Тиан. И всем твоим. У них хорошие навыки маскировки. Их наделили способностью подселения.

– Это я уже понял. Жаль, что на этот раз мы их упустили. Но это поправимо. Все их оболочки у нас, значит, и тонкие тела далеко не уйдут.

– Ты уверен, что оболочки сохранились? Как мне докладывали, ваш контакт с полицией привел к нежелательным последствиям. Все сгорело, не так ли?

– Ну, даже если они пострадали – что же, прибегнем к реставрации. Мы наведаемся туда уже сегодня. Конечно, тела не решают всей проблемы: сбежавших нужно найти, пока они ничего не успели сделать. Найти шестерых подселившихся среди тысяч, десятков тысяч, может быть, даже сотен тысяч – работа несложная, но объем слишком велик. Даже если просматривать население очень бегло, потребуется немало времени. Хорошо бы найти способ сократить его.

– Я успел об этом подумать, Тиан. Такой способ есть.

– Поделись.

– Для этого я и пригласил тебя сюда. Ускользнув от вас, люди Фермы должны постараться занять такие позиции, с которых открывается максимальный доступ к поискам нужных им людей. А это – первые или в крайнем случае вторые персоны на ключевых направлениях власти: силы покоя, финансы, теневые авторитеты… То есть искать их надо уже не среди десятков тысяч, просто среди десятков. Всего лишь.

– Звучит утешительно.

– Не сомневаюсь. Дальше, конечно, подселившись, они будут соблюдать осторожность. Поэтому я думаю, что беглый просмотр тут может ничего не дать. Они будут сидеть в дальних уголках подсознания своих носителей, вылезая оттуда только на мгновения, чтобы просмотреть еще какую-то группу людей и снова улизнуть. Так что нужен иной подход.

– Я внимательно слушаю.

– Исхожу из того, что как бы искусно ни маскировались подселенцы, но они не могут не влиять – даже помимо своего желания – на действия тех, в кого вошли. Эти официальные лица порой станут поступать не так, как им привычно, потому что временами у них будет доминировать чужое сознание. Пусть минуты, даже секунды, но решения принимаются именно в секунды, а основное время уходит на подготовку к этому, сознательную и подсознательную. То есть люди эти невольно будут совершать неординарные поступки. И вот если такой поступок замечен, можно с уверенностью сказать, что в этом человеке сидит подселенец.

– Хорошо. Допустим, мы их выследили. Для начала хотя бы одного. Что ты станешь с ним делать?

Омниарх широко повел рукой вокруг:

– Думаешь, это просто ботаника? Ничуть не бывало. Все кусты здесь, кроме всего полагающегося им, или уже заселены, или, во всяком случае, готовы для подсадки в них тонких тел. Сюда я и собираюсь поместить всех захваченных – и людей Фермы, и тех, кого мы разыскиваем. И держать до тех пор, пока не выжму из них всю информацию, которой они обладают. Она мне может еще понадобиться: ведь Альмезот – не единственный объект.

– А я решил – ты подсадишь их в компьютерные схемы.

– Я и об этом думал, но эта техника понадобится мне позже, сейчас ни к чему загружать ее. А как ты собираешься использовать захваченные тела? Я думаю, может быть, стоит сложить их где-нибудь в доступном месте, под слабой охраной или вовсе без нее, – например, близ кладбища, якобы собираясь их похоронить; владельцы, наверное, сделают попытку вернуть их себе – и тут станет возможным схватить их без особых усилий. Как по-твоему?

Таргон поморщился:

– Не убеждает: слишком просто. Они, ты сам говорил, не новички. И на эту хитрость ответят какой-то другой, но, во всяком случае, не станут атаковать в лоб.

– У тебя есть идеи?

– Есть. Вот какие… Думаю, куда выгоднее будет атаковать их при помощи их же тел. Род психической атаки. Думаю, любой дрогнет, когда на него нападет… он сам. Дрогнет хоть на мгновение. А большего нам и не потребуется. Тем более что каждому их них придется обороняться в одиночку, а люди, привыкшие выступать командой, не столь успешны в поединке.

– Остроумно, – признал омниарх. – Кто же будет выступать в этих телах?

– Мы сами, конечно же; шесть тел – и нас шестеро. Переходить из тела в тело мы умеем не хуже, чем они, это тебе известно. Так что все, что нам понадобится, – место, где наши собственные тела смогут в безопасности дожидаться нашего возвращения. Это ты, я думаю, обеспечишь нам без труда.

– Нет ничего легче. Сейчас же прикажу здешнему приору… Впрочем, тут принято говорить «благословлю»; так что я благословлю его на выделение вам для сохранения тел хорошо изолированного и защищенного помещения где-нибудь тут, по соседству с этими апартаментами. Это не потребует много времени.

– Прекрасно. Мы немедленно приступим к делу.

4

– Ты кто, вообще, дед? – спросила Вирга.

Это было уже где-то ближе к рассвету. Но сперва они после долгого пути сперва через музей, в помещениях которого Вирга не раз шарахалась в сторону, натыкаясь на пугающие скелеты и чучела, потом по лестницам и переходам, добрались до обиталища старика. Плутали так долго, что Вирга уже стала жалеть, что ушла со светлой по-ночному улицы в эту кромешную и душную тьму. Она тут непременно потерялась бы, но старик почти сразу же крепко ухватил ее за руку, объяснив: «Света не будет, все отключено, воду, правда, мы открыли, только за ней приходится на самый нижний уровень ходить, под землю. Ну, днем – ничего, разобраться можно, привыкнешь». Она только мотнула головой: оставаться тут надолго не собиралась, но сейчас решила этого вслух не говорить, а ее жеста старик, конечно, не увидел. Раз или два Вирга совсем уже созрела, чтобы заявить: «Хватит, дальше не пойду», но понимала, что в одиночку ей отсюда не выбраться, – по этому зданию можно было, наверное, блуждать неделями и не находить выхода. Тем более что время от времени откуда-то доносились звуки, заставлявшие думать, что Вирга со стариком были тут не единственными живыми обитателями; сначала она встревожилась было, но старик, уловив, похоже, ее настроение, проговорил, не дожидаясь вопросов: «Тут еще бомжи живут, свалочники и попрошайки, но я с ними не пересекаюсь и они мною тоже не интересуются, у каждого, как говорится, своя кодла, они не вяжутся, так что не бойся. Да они и не близко – это вентиляция звуки разносит, только и всего». Вирга вздохнула облегченно: кажется, посягательств на ее тело и в самом деле тут не будет. «А то, не дай Бог, отберут твою незапятнанную честь», – подумала она с усмешкой, ей самой не очень понятной. Ведь, в конце концов, то, что случилось в начале ночи в ее комнате, было…

Домыслить до конца не пришлось: пришли наконец. Вирга поняла это только тогда, когда старик остановился и через мгновение загорелся свет. Странный – без источника, непонятного происхождения, не дававший теней, словно сам воздух вдруг засветился. Тогда она и задала вопрос, не в силах более противостоять любопытству, которое у женщин, может быть, и не сильнее мужского, но проявляется куда активнее. Спросила – не рассчитывая, впрочем, на ответ. Просто язык сам повернулся.

Старик же ответил не очень внятно:

– Я – связующее звено, всего только.

– Между чем и чем? – Просто невозможно было не спросить.

– Между собой вчерашним и завтрашним. Но знаешь что – расспросы на пустой желудок вредят здоровью, поверь, я-то уж знаю. Так что садись-ка… ну хотя бы сюда, станем по возможности повышать твой тонус.

Вирга на этот раз оглядела помещение уже всерьез, внимательно. Ей самой по необходимости приходилось заниматься интерьерами, пусть и в своем доме только, и еще самую малость – у Гера, тем не менее она не так уж плохо умела по обстановке вычислять и род занятий обитателя, и социальный его уровень, и характер – то, что нужно для общения. Вещи много и охотно рассказывают о своих владельцах. Только не эти. То, что находилось здесь, молчало, словно у всякого предмета тут первым делом вырезали язык, лишали его всякой индивидуальности и только после этого находили ему место. То есть кому-то, наверное, все эти навороты что-то и говорили, все эти экраны, пульты, шкалы приборов; инженерам или ученым, может, сказали бы много чего, но не Вирге; а хотя и специалистам, скорее всего, не поведали бы ничего нового, поскольку вся эта обстановка не жила, экраны не светились и все индикаторы стояли на нулях. А кроме этого, не было здесь почти ничего, да и то, что имелось, не поддавалось определению. Просторный стол, квадратный, который никак не желал поведать хотя бы, из чего он такой сделан: не дерево вроде бы, не пластик, не металл – что же в таком случае? Вирга как бы невзначай коснулась рукой гладкой и совершенно пустой столешницы; нет, ни единого намека, пусть даже слабенького, на сущность этой мебели. Два стула – разных, не из одного гарнитура. Просторная лежанка, накрытая покрывалом неопределенного цвета и качества: только что оно казалось коричневым и ворсистым, а когда Вирга взглянула через секунду – почудилось гладким с переливами, словно бы атласным. Она прикинула навскидку, сколько такое могло стоить, получалось… да нет, не могло такого быть. И, словно поняв это, покрывало сделалось вдруг простеньким на вид, чем-то вроде дерюги, что ли.

– Дед, а что тут раньше было?

– Пустырь, что же еще…

– Нет, я не так спросила. Для чего это построили? Что хотели здесь делать?

– Конец света, – ответил старик очень серьезно.

«Нет, – подумалось Вирге, – этого всего быть не может, дед этот меня просто разыгрывает, а то еще и гипнотизирует, а может, он никакой и не дед вовсе, а…»

Но кем он мог быть на самом деле – в голову никак не приходило. Снова ей стало страшно, но уже не так, как было в доме или на улицах, там страх был обычным, нормальным, понятным, а сейчас это скорее жуть была, потеря себя перед чем-то необъяснимым, даже невозможным и потому бесконечно опасным. Стало казаться: сейчас закружится голова, она потеряет сознание – и кто знает, сможет ли прийти в себя после этого? Наверное, так и случилось бы, но тут старик проговорил самым обычным голосом, почему-то сразу ее успокоившим:

– Да сядь ты, наконец, не маячь. Чем тебя угостить, чтобы успокоить?

Она лишь покачала головой; непонятно, что это должно было означать: что ничем ее угощать не нужно, аппетит пропал от переживаний? Вирга и сама не знала, что хотела выразить таким движением, может быть, просто главную сиюминутную мысль: «Не может быть». Старик, кажется, так это и истолковал, потому что сказал:

– Ну, знаешь, всякое бывает на свете… Удивляться, конечно, полезно, но не беспредельно же, а?

Пододвинул к ней стул и даже слегка нажал рукой на ее плечо, чтобы усадить. От прикосновения Вирга едва не вскрикнула, но оно оказалось самым обычным, не вызвало ни дрожи, ни там ожога или какого-нибудь разряда – нормальное легкое прикосновение обычной человеческой руки. Она села, решая про себя удивляться как можно меньше, а он, удовлетворенно улыбнувшись, сказал:

– Я – старого воспитания и нынешних новых обычаев не поддерживаю. Потому не стану тебе предлагать для начала подымить или нюхнуть, ты уж извини великодушно. Вот горло промочить рекомендую. У тебя какие вкусы – крепкое, слабое, сладкое или наоборот?

Вирга невольно проглотила слюну, почувствовав вдруг, что вот именно этого ей сейчас и не хватает: промочить горло.

– Да все равно. Что поближе, – ответила она неожиданно для себя самой охрипшим голосом. – На твой вкус.

– Это, друг мой, опасно – подменять свои вкусы чужими, от этого и происходят все беды, – проговорил старик, но не укоризненно, а так, словно между прочим, даже не поучительно, скорее самому себе под нос. – Ладно, попробую угадать за тебя… – Он на миг поднял глаза к невысокому гладкому потолку, из которого торчали лишь заизолированные концы проводов. И тут же усмехнулся: – Ага, вот что тебе сейчас поможет. Секундочку…

И быстро засеменил к двери позади Вирги – не к той, в которую они вошли, а к другой, которую она до сих пор и не замечала – наверное, не владела все-таки своим вниманием. Значит, тут у него не одна комната была обжита, а целые апартаменты; ничего удивительного, чего-чего, а места в этих стенах было хоть завались. И сразу же вернулся с большим подносом в руках, на котором стоял графин («Настоящий хрусталь, – сразу определила Вирга, – в серебряной оправе, не иначе, да еще с корабликом на пробке, словно на храмовом шпиле; это на свалке не найдешь, постой, уж не ворюга ли он? А что, вполне может быть. Держи ухо востро, девушка, не то тебя в лихие дела втянут, потом не выпутаешься. Похоже, так и есть: сообщник у него был, да весь вышел, вот он и решил меня приспособить. Ну уж нет, ничего такого у тебя, дед, не выйдет!»), в графине этом играла пузырьками жидкость, старик вытащил пробку – хорошо, привлекательно запахло. Еще на подносе стояли два бокала и тарелочки с закусками, не очень понятными, числом четыре. Сейчас было самое время решаться: покориться или нет. Если нет, то в следующий миг вскочить и бежать, лучше уж заблудиться в переходах, чем во что-то скверное ввязаться. А если да?

Старик разлил из графина в бокалы. Сел сам на второй стул, поднял свой бокал и сказал:

– В мои времена полагалось произнести тост и потом только выпить. И вот я его произношу: за твое будущее, пусть оно будет хорошим. – Он прикоснулся своим бокалом к ее, прозвенело красиво, хотя и немного печально. «Точно, хрусталь», – подумала Вирга и послушно поднесла бокал к губам, хотя еще за минуту до этого решила, что пить ничего не станет. Выпила. Оказалось вкусно. Старик сказал:

– Вот этим закусить рекомендую. Безвредно, поверь, – и сам взял широкой вилкой, тоже наверняка серебряной, что-то в белом соусе, положил в рот. Вирга рискнула, сделала то же самое. «Похоже, рыба, да не какая-нибудь, а из дорогих и приготовлена как-то непонятно. Ну, старик, я все-таки с тобой разберусь, вызнаю, что у тебя почем и зачем…»

Старик же, прожевав, посоветовал:

– Ты, друг мой, пока ешь, подумай вот о чем: мы за твое будущее выпили, а я и не знаю, каким оно тебе самой представляется. Поэтому и не могу ничего посоветовать, а я ведь способен и неплохой совет дать. Так что, может, поделишься со мной заботами – тебе станет легче, а я сделаюсь чуть умнее…

– Ну вот еще! – было ее ответом – непроизвольным, рефлекторным. – Стану я жаловаться, как же!

Старик глянул на нее так, что она смутилась: наверное, и в самом деле то был не самый лучший ответ, и уж подавно – не самый вежливый. Вирга покачала головой:

– Прости, я еще немного не в себе. Понимаешь…

И принялась рассказывать обо всем, что случилось с нею и вокруг нее за последние дни, рассказывать неожиданно откровенно, с подробностями. Судя по его вниманию, старик слушал с интересом, иногда поднимал брови, удивляясь, причмокивал губами, щелкал языком, выражая сочувствие. Когда Вирга закончила наконец, сказал не сразу:

– Да, досталось тебе. Но могу утешить только одним: это все по сравнению с тем, что нас всех ожидает, – так, мелочи жизни, не более. Готовиться надо к вещам куда более суровым.

– Ты о чем это? О конце света?

– Свет-то не кончится, – ответил он задумчиво, – а вот мы – наверняка. И винить некого: сами к этому пришли, никто не заставлял. Была нам дана полная свобода выбора. Куда и как вырастать. И мы выросли не вверх, а вбок, в сторону, и как раз не в ту. И вот пришла пора отчитываться. А нам – нечем.

– Не понимаю. Что-то уж слишком мудрено.

– Это только так кажется. На самом деле все просто. Когда вместо того, чтобы находить силы в себе, стали искать их вокруг себя, мастерить протезы, чтобы облегчить свою физическую жизнь, люди и не предполагали, что тем самым запускают программу, которая будет реализоваться по своим законам и отменить которую они будут не в состоянии. И еще хуже, опаснее стало, когда ушло понимание того, что человеку в самом деле нужно, и возникло другое понятие: нужным стало считаться лишнее и вредное, самими людьми придуманное. И все покатилось к концу, за которым уже не будет нового начала. Поняла? Если ты стоишь, скажем, на краю склона, каменной осыпи, то в твоих возможностях – идти на спуск или поискать другой путь, подлиннее, может быть, но понадежнее. Все в твоей власти – пока не сделан выбор. Но вот ты решила идти короткой дорогой – и сделала шаг вперед, ступила на осыпь. И с этого мгновения ты больше не хозяйка, потому что начинает работать другая программа – развития осыпи. И тебя несет вниз, все ускоряясь. Поначалу это тебе даже нравится: быстро, лихо, самой даже ноги передвигать не нужно, скользи себе… И слишком поздно, да и то далеко не всякий понимает, что ждет там, впереди, обрыв в бездну – или, может быть, наоборот, стена, и тебя шарахнет об нее так, что костей не соберешь, а камни сверху насыплют такую гору, что и следов твоих не найти будет. И не спастись никак, потому что подключились такие силы, по сравнению с которыми все твои штучки – ничто, меньше, чем пустое место, хотя тебе-то уже казалось, что ты стала хозяйкой положения.

– Осыпь, камни… Страшно, только к чему эта сказка?

– Знаешь, что нужнее всего в начале всякого пути? Знать, когда остановиться, на какой развилке и на какую дорогу свернуть. Мы не угадали. Не захотели угадать. И каждое последующее действие программы становилось неотвратимым. Не понимаешь? Человек боролся за удобство жизни – физической жизни здесь, инстинктивно чувствуя, что это – не вся жизнь, но на деле этого никак не принимая во внимание. Все больше труда передавал сотворенной им самим механике, все меньше оставлял самому себе. Сперва физического, потом и умственного, гордясь тем, что вот такие технологии им созданы, и не понимая, что это – всего лишь реализация этапов программы – дурной программы, тупиковой, хотя и удобной. Однако человек уж так создан, что пребывать в бездействии не может – у него всегда должно быть занятие, интерес. Занятие это из творческого при таком течении процесса переходит в потребительское, страсть из созидательного стремления становится зрительской. Но этого не хватает. Приходит пора пристрастия к виртуальному миру: не к истинному, что подлинно существует вокруг нас, только не всякому зрению доступен, а опять-таки к придуманному нами самими. Для создания такого мира есть самое малое два способа: виртуальный мир компьютера и мир наркотизированного воображения. А за ним что? Вымирание, ничего другого. И оно уже идет полным ходом. Какой в этом мире средний предел жизни? Мужской – что-то тридцать шесть – сорок, женщин – сорок пять – пятьдесят. А ведь раньше вдвое больше жили и настраивались увеличить продолжительность жизни еще вдвое. Не успели. Сколько процентов населения Альмезота сейчас употребляют наркотики регулярно, и все более сильные? Не знаешь? Скажу: около девяноста процентов. И все больше таких становится с каждым днем. Почему? Потому что эта жизнь – легкая. Не думать ничего, не делать, только принять дозу – и блаженствуй. К этому мы в конце концов пришли. А ведь все казалось, что дела делаются правильно, только вот какие-то частности постоянно возникают, мешающие достичь полного совершенства жизни: то какие-то новые болезни, непонятные и безжалостные, то наркотики небывало идут в рост… Думаешь, власти мало боролись с наркотиками? Вроде бы пытались всяко. Но не могли победить – потому что не в силах изменить программу, раз уж она действует. Не человеческие силы нужны для этого, а те, что повыше…

– Отчего же они не помогут?

– Да потому, наверное, что у них – свой интерес. Вот мы созданы такими, какими созданы…

Тут Вирга не выдержала: слишком уж малоубедительно это было. Это любой школьник скажет!

– Ну, дед, это уж и вовсе вранье. Еще в школе меня учили, что мы получились по эволюции. А ты – «созданы»! Сказки…

– Ничуть. Созидать ведь можно по-разному. И процесс созидания можно начать с одной клетки – и с программы развития жизни, программы этой самой эволюции. Вопрос технологии. И времени, конечно. Но ведь время – всего лишь свойство…

– Чье? – не удержалась Вирга.

– Его, конечно. Брось, не такая уж ты тупая.

– Наверное, все-таки именно такая, – сказала она почти сердито. – Вот, например, никак не пойму: что ты за человек?

– А ты как думаешь?

– Ну, сперва решила: нормальный бомж, доживаешь, побираясь…

Старик усмехнулся:

– Что же – можно и так сказать.

– Похоже, подают тебе неплохо.

– По-всякому. Значит – нищий. Сперва. А потом?

– Подумала было: промышляешь воровством – по мелочам, а может быть, и по-крупному.

– Ну… Без этого обхожусь.

– Жаль.

– Ты серьезно?

– Ага. Я уже хотела было набиться тебе в подручные. Как мой друг говорит – на стреме стоять. Это бы я сумела. Надо же как-то жить. Если конец – то до самого конца, верно?

– Согласен. Но только хватать, что плохо лежит, не для меня. На то много причин. Но взять тебя в подручные – согласен.

– Здорово. В чем же подручной?

– Объясню потом. Ты поспать не хочешь? Потом некогда будет.

– А ты сам?

– Ну, знаешь, в мои годы не очень-то и спится – дел много, времени мало на них отпущено. А вот тебе по молодости…

Вирга, однако, чувствовала, что ей сейчас так просто не уснуть – может быть, питье, которое они тут понемножку отпивали, так ее взбодрило или что-то другое?

– Дед, мне сейчас все равно не уснуть – после таких разговоров. Лучше скажи: каким же ремеслом мне придется заниматься? Я ведь, знаешь, мало что умею – да я ведь все рассказала, так что…

– Найдем тебе дело по силам. Не волнуйся. А то ерзаешь, спокойно усидеть не можешь.

– А я не от волнения. Это меня любопытство трясет. Все же моя судьба решается, разве не так?

– Что же, может быть, так оно и есть. Значит, тебе прямо сейчас все – вынь да положь?

– Уж такие мы, женщины.

– И все же – подумай еще. Серьезно.

– Над чем думать?

– Над тем, что это вроде того шага, о котором я говорил: сделаешь его – и обратного пути не останется. Только вперед. Или…

– Понимаю. Или – конец, да?

– В каком-то смысле – именно так.

– Ну, здорово. Прямо как в кристовизии. Увлекает. Согласна!

Вирга сама не ожидала от себя такой прыти, но что-то словно подхватило ее и понесло – может быть, та самая осыпь, лавина, могучая волна?

– Ладно, – сказал старик, – решено, стало быть. Скажу откровенно: ты мне очень пригодишься. Я уж думал, что не найду человека.

– Да скажешь ты наконец? – Вирга почувствовала, что совсем уже освоилась и с дедом, и со всей в чем-то все еще непонятной обстановкой. – Не тяни, дед! Что мне делать?

– Для начала – гулять, – ответил старик.

– Не поняла.

– Тут понимать нечего. Ты на какое-то время приютила в своем доме шестерых человек, в чем-то непонятных, сама рассказала об этом. А потом, когда они пришли уже во второй раз, ты сама их привела – они исчезли, укрываясь от преследования. Все так? (Она кивнула.) Но исчезли, как я понял, странным образом: тела свои оставили тебе, так сказать, на сохранение…

Вирга насупилась: нет ничего приятного в том, что тебе напоминают о твоих неудачах.

– Я ведь объяснила: пришли другие шестеро, а потом – целый отряд полицейских сил.

– Помню. Да успокойся: твоей вины ни в чем нет. Но сейчас – по твоим же словам – тела эти попали не в лучшую обстановку: свалены в гаражную яму…

– Хорошо, что хоть это успела!

– Безусловно. Так вот, наша с тобой первая задача: оттуда переправить их в безопасное место. Хотя бы сюда.

– Как это сделать?

– Ты согласна?

– А что мне остается?

– Ничего, ты права. А как сделать – ну, это не самая трудная задача, могут потом встретиться и посложнее. Найдем способ. Ну что – договор заключен? Не бойся, расписка не нужна – достаточно слова.

– Заключен.

– Тогда ложись и спи, больше не отвлекай меня – мне еще о многом надо подумать…

– Слушай, дед, у меня душа не на месте.

– Ну, что еще зудит?

– Нам бы того парня хоть как-то похоронить – а мы его оставили валяться, словно падаль. Нехорошо.

– А вот рассветет, поедут по улицам труповозы – заберут. Как и обычно. Передозировка – дело повседневное. Привычное.

Вирга зевнула. Неведомо откуда вылезла, накинулась, стала подминать ее под себя сонливость – теплая, мягкая. «Дедовы шутки», – подумала она, растянувшись на лежанке совершенно безбоязненно и засыпая, засыпая…

Интересный сон ей приснился. Хороший. Тот самый человек – Как-бы-Гер – смотрел на нее ласково, улыбался и что-то говорил: она ясно видела, как шевелились его губы, но слышно совершенно не было ни слова. И она попросила его: «Помоги мне, пожалуйста, я ведь вас выручала, верно? Вот и вы теперь меня выручите, я во что-то такое попала, не знаю что. Помогите!»

Она во сне улыбалась, а старик смотрел на нее, согласно кивал головой и беззвучно шевелил губами, словно что-то неслышное говорил – кому? Себе самому? Или еще кому-нибудь?

Глава 15

1

Вице-провектор Альмезота Регит Маскон был сегодня (как перешептывались в его секретариате) далеко не в самом лучшем настроении. Приказал отменить все встречи первой половины дня, разговаривал сквозь зубы, старшего референта, явившегося с затребованным докладом, просто размазал по стенке, когда тот выполз наконец из кабинета, лицо референта выражало ужас пополам с облегчением, словно он случайно уцелел после стихийного бедствия. Как потом вспоминал достойный бюрократ, в те минуты он впервые понял, что ощущает мяч, когда им играют в стенку. Так что в резиденции вице-провектора впору было вывешивать штормовое предупреждение.

Не то чтобы такое случалось впервые. Нет, конечно. Опыт у людей имелся. Однако во всех предыдущих случаях были известны или, во всяком случае, угадываемы причины плохой погоды, их было не так уж много: недовольство самого провектора какими-то действиями второго лица или скандал с кем-либо из третьих лиц (загреб не по чину или слишком уж нарушил другие установленные правила игры), наконец – невыполнение важного распоряжения, и прочее в этом роде. Все было объяснимо, а когда ясны причины, то без особого труда находятся и средства защиты и нейтрализации.

Но на сей раз никаких явных причин не находилось, и тем не менее факт оставался фактом: гремел ураган в двенадцать баллов, и из всех способов противостояния стихии оставались разве что молитвы. И это – при ясном небе.

Никто не понимал, да. Но самое интересное – что и сам сановник понятия не имел о том, что это вдруг на него накатило и почему. Ну не было на то никаких причин. Все было хорошо. Нормально, скажем так. Почему же он вдруг стал чувствовать себя как последний бомж на помойке – голодный, холодный и совершенно ни на что более не способный?

Он искал ответа – и не находил, и от этого ему становилось только еще хуже. А не находил он потому, что на самом деле все это происходило не с ним. А совершенно с другим человеком, капитаном Ульдемиром, крепко обосновавшимся в подсознании и – ограниченно – в сознании Регита Маскона. Именно на него свалилась эта напасть и оказалась столь мощной, что он не смог с нею – то есть с самим собою – справиться, и негативные эмоции вырвались из-под контроля.

…Я и сам не сразу понял, в чем дело. Потому что все шло вроде бы совершенно нормально. От преследователей вовремя отделались. Ухитрились занять далеко не самые плохие позиции в чужих телах. Все были живы-здоровы, наши физические тела, оставленные на попечение Вирги, той милой простушки, сдававшей комнаты, тоже оставались в целости – хотя поступавшие по каналам связи сигналы и свидетельствовали о некотором ухудшении обстановки. Можно было рассчитывать на то, что они долежат там до нашего возвращения, когда каждый из нас вернется, выполнив задачу, в свою оболочку и приготовится покинуть Альмезот. Так что причин для беспокойства не было. А вот само беспокойство – было. Поводом послужил какой-то непонятный, уловленный мною, но не поддавшийся расшифровке сигнал по моему каналу. То не была связь с кем-то из наших, но по той линии, что была оставлена Вирге, а послал его человек, плохо владеющий необходимыми для этого навыками. Она сама, скорее всего. И чувство тревоги вдруг возникло. Самая худшая из всех разновидностей тревоги, а именно – неопределенная. Когда интуиция четко говорит тебе о том, что возникла угроза, что-то не в порядке, однако рассудок не может отождествить эту угрозу с чем-то или кем-то конкретным и ты не знаешь, с какой стороны ожидать удара и, следовательно, как приготовиться к его отражению. А это приводит прежде всего к ослаблению контроля над самим собой и к возникновению еще одной опасности: тот, в чьем теле ты сейчас живешь, может если не догадаться, то, во всяком случае, почувствовать, что в него кто-то подселился, и принять меры. Наша беда в том, что в подобных условиях мы не можем, ни один из нас не имеет права просто нейтрализовать используемого человека и взять на себя управление чужим телом. Причина ясна: все эти люди живут и действуют на виду, постоянно совершают определенное количество профессиональных действий, в их оперативной памяти множество лиц, связей, текстов и всего прочего. Стоит отключить все это или хотя бы ограничить – и, скорее всего, тут же начнешь делать самые грубые ошибки, одну за другой. Это сразу бросится в глаза окружающим, и тогда в лучшем случае ты успеешь удрать и придется подыскивать новое тело, а в худшем – тебя могут прижать. И основательно.

Для того чтобы вернуть обстановку к норме, необходимо, как понимает всякий, в первую очередь понять: в чем же заключается угроза, насколько она серьезна и каким способом можно ее нейтрализовать. На этом я и сконцентрировался, позволяя моему домохозяину тем временем бушевать в его служебной обстановке: пребывая в нервном расстройстве, он не мог заниматься делами и позволял мне, помимо его желания, пользоваться кое-какими его возможностями. Сконцентрировался – и начал просматривать, вернее, восстанавливать все мои – да и всего экипажа – действия за последние сутки. Возможно, именно тогда была допущена какая-то ошибка, которая теперь вырастала (или уже выросла) в угрозу. Где, что, как?

Память заработала. И я подумал, что, будь я сейчас в моем физическом теле, я просто похолодел бы и испытал скачок кровяного давления. Потому что…

Да не могло этого быть. Я же не мальчик! Знаю правила. Хорошо подготовлен. И не подумал, совершенно не подумал вовремя, что если уж мы оказались в какой-то зависимости от Вирги, то перед тем, как выйти из тел, ее надо было нейтрализовать. Вывести из игры. Жестоко? Пусть, но необходимо. Потому что, попав в руки противника – а теперь уже совершенно ясно, что реальный, не придуманный нами противник действительно существует и действует, возможно, это приор, хотя, может быть, и кто-то другой, – попав в его руки, Вирга сможет в немалой мере облегчить ему дело. Объяснить – что за тела (на которые они наверняка наткнутся, идя по нашим следам), выяснить, что именно мы их оставили, и это окажется ниточкой, которая поможет размотать весь клубок. А что она при всем желании против них не устоит, это само собой разумеется: они ведь не обязательно будут действовать угрозой и болью, можно и наоборот – лаской, близостью… Она, скорее всего, примет притворство за подлинное чувство, на что не клюнул бы ни один из нас, потому что для нас в ситуации нет ничего нового, мы к такому уже привыкли, а вот она – у нее ни малейшего опыта в таких делах. А они, завладев этим каналом… Да! Вот источник тревоги: ее канал, быть может, оказался уже в распоряжении противника. Почему же я не сделал того, что просто обязан был выполнить? Что за легкомыслие!..

Близостью ее подкупят, да. Ох, как зачастило сразу сердце…

Собственно, сейчас ни сердца, ни вообще никакого кровообращения у меня не было. Но у моего домохозяина, вице-провектора, было и то и другое; и у него, как говорится, кровь прилила к сердцу, так что я даже испугался: не доведу ли я его таким образом до инфаркта миокарда? Вот уж было бы некстати. Теряю, теряю контроль над собой. Влияю на состояние объекта. Непростительно. Нет времени на чувства.

И вот это вдруг вынырнувшее понятие «чувство» вдруг стало как бы той песчинкой, вокруг которой начинается кристаллизация в перенасыщенном растворе.

Чувство.

Вот тебе и еще один источник тревоги. Более сильной. Подсознание тревожится о женщине. Она небезразлична подсознанию. Иными словами – тебе самому.

Идиотизм. Тут решаются вопросы жизни миллиардов людей, целого мира. А тебя волнует одна женщина. Да ведь если этому миру – конец, то и ей тоже, зачем же лишние хлопоты?

Однако задолго до нас сформулирована истина: «Если у меня жмут сапоги, какое мне дело до безграничности мира?»

Жмут? Ох, жмут – приходится признать.

Чувства. Они не оставляют нас, даже когда мы переходим из планетаров в космиты. Потому что без чувств просто нет нас самих. Нет того, что называется душой и является на деле пакетом высших тонких тел, которые никуда не деваются и в космической жизни. Неверно думать, что их порождает плоть. Наоборот.

И вот меня, оказывается, судьба одной женщины волнует, может быть, не меньше, чем исход нашей операции, чем собственная участь каждого из нас. Как если бы она – Вирга – была одной из нас.

Зачем вы, Фермер и Мастер, в таком серьезном деле доверились людям, со всеми их слабостями и непоследовательностью? Вам надо было поручить выполнение задачи кому-нибудь другому… Почему вы этого не сделали?

Если только для того, чтобы проверить нас, всю команду, то, скорее всего, мы этот тест провалим. Ну, может быть, Никодим как-то справится, он давно уже перестал быть планетаром со всеми присущими нам слабостями. Вот и надо было подобрать группу их таких, как он. А нас оставить в покое.

Хотя о Никодиме не скажешь, что чувства ему чужды. Космиты – все-таки еще люди. Им покой, похоже, тоже неведом. Как и нам, планетарам, покой им только снится, а еще вернее – и во снах нет его, а есть все новые тревоги, новые заботы. Вот и сейчас меня снова дергают. Что, кому-то срочно понадобился сам господин вице-провектор Альмезота? Но его беспокоить может только тот, кто стоит еще выше – провектор. Нет, это не его вызывают. Он даже не дернулся. Это кто-то вновь прорывается на связь со мной. Кто-то не из наших – не применил цифрового пароля, использовал канал Вирги. Противник выходит на переговоры? Ну-ка…

«Кто вы?»

«Не имеет значения. Хочу предупредить: в скором времени на вас, возможно, будут предприняты атаки при помощи ваших собственных тел. Атаки с целью уничтожения. Сообщите всем вашим. Если угроза отпадет, надеюсь, что смогу вам сообщить».

«Вы пользуетесь каналом женщины? Где она, что с ней, что ей грозит?»

«Отбой…»

Интересно: у нас тут завелся какой-то, скажем, доброжелатель? Который приблизительно знает, как выйти на связь, и контролирует Виргу настолько, что свободно пользуется ее каналом для связи со мной. За предупреждение спасибо, незнакомец, однако забот у меня заметно прибавилось. Надо вытащить Виргу оттуда, где она находится, а для этого нужно узнать, где это место и в каком качестве она там пребывает, понимает ли вообще, что не свободна, что ее могут использовать не только за, но и против нас.

– Вирга… Вирга, услышь меня и откликнись. Малыш! Я тот человек, который был у тебя…

– Я слышу тебя, слышу, слышу! Я узнала тебя! Как хорошо, что ты…

И – молчание. Впечатление такое, словно канал исчез. Кто-то вмешался и свернул его. Полная тишина.

Ладно. Попробую иначе. Воспользуюсь, так сказать, близким знакомством с влиятельным лицом. Итак – внушаем своему домохозяину…

Внушил. После чего вице-провектор заговорил более или менее нормальным голосом и приказал соединить его с Державным секретарем порядка, где бы тот ни находился. Поиски заняли пару минут. Затем секретарь откликнулся:

– Слушаю с полным вниманием…

– Ты, это… Что я хотел? Ага, да: по державной надобности – немедленно объяви в розыск женщину, сейчас продиктую установочные данные, включи запись. И лично ты отвечаешь за то, чтобы, как только ее задержат, доставили не куда-нибудь, а непосредственно ко мне. Ясно тебе?

– Более чем. Будет исполнено.

– Смотри у меня!..

Закончив разговор, вице-провектор с минуту посидел, моргая глазами, глядя в никуда. Хоть сказал бы кто-нибудь – зачем ему понадобилась эта никому не известная дамочка? Не было ни намерений таких, ни даже мыслей, да это и не его уровень, даже, строго говоря, и не Державного секретаря, а от силы городского или даже окружного префекта полиции, никак не выше. Однако же и секретарь оказался в курсе дела и даже не удивился такому интересу сверху. Словом, сплошные неясности. И в мозгах – туман.

Мозги надо прочистить. Нюхнуть – и сразу…

Доза была тут, в нагрудном кармашке. Вельможа уже понес руку, чтобы вынуть и раскрыть, и на полпути прервал движение и опустил ее. Или не нюхать?

«Не нюхать! – распорядился Ульдемир. – С тобою нанюханным мне управляться куда труднее. Так что уж потерпи. Ничего, не умрешь от воздержания. Вот уйдем – и гробь себя дальше. Тебе уже тридцать пять скоро? Значит, тебя еще на годик может хватить. Только есть ли у вас этот год?»

И Державный секретарь тоже настроился было чего-нибудь такого принять, но почему-то передумал. Скорее всего, потому, что Уве-Йорген не позволил, думая при этом: «Тебя бы в строй поставить, разгильдяя, фельдфебель тебя излечил бы от порока в два счета. Однако зачем ставить таких в строй? Только армию разваливать. Ох, цивилизация, наказание за глупость нашу…»

2

Вирге удалось поспать, кажется, совсем немного – во всяком случае, когда она проснулась, еще не рассвело как следует. Мона стояла высоко, голубой свет ее, смешиваясь с желтым недавно взошедшего Лита, беспрепятственно вливался в окно – длинное и узкое, под самым потолком. Этот свет был сейчас единственным, тот другой, непонятный, что царил здесь, когда старик привел ее, исчез – погас, спрятался где-то. Кратким был сон, однако женщине показалось, что она выспалась очень хорошо, и сейчас нужно что-то делать, как-то действовать – и тело, и душа просили, требовали движения. И она была готова уступить этому требованию – знать бы только, что надо делать и зачем.

В комнате она была одна, старик исчез куда-то. Странный человек, но, похоже, дружелюбный. Однако все-таки чужой, вряд ли можно верить ему во всем и до конца. Кстати, он, кажется, тоже приснился ей, пока спала, – что-то говорил, но что – не запомнилось. Не с нею разговаривал, с кем-то другим. Ну, старикам это, наверное, свойственно – вторгаться в чужие сны, им, наверное, жить очень скучно; «наверное» – потому что давно уже ни ей, да и никому другому не удавалось наблюдать стариков в жизни. А вот ей это удалось… Однако он все же бросил ее тут, попросту сбежал – скорее всего, решил, что не стоит она его забот и беспокойства. Ну, и хватит думать о нем. О себе – вот о ком надо сейчас размышлять, все начать сначала, поскольку уже не придется ей помогать старику в его делах, прекратившихся вместе с его уходом.

Старик ушел, но остатки еды, которой он угощал ее перед сном, остались. Вирга опустилась на стул, механически взяла со стола какой-то пирожок, откусила, начала жевать – вкусно, оказывается, и аппетит возник; наверное, все-таки отдохнула во сне, и организм стал требовать свое. Это хорошо. Надо подкрепиться перед тем, как искать выход отсюда, уйти подальше от этого места, здания, из этого района вообще, где что-то явно было не так. А если он еще вернется? «Прости меня, старик, – подумала Вирга, продолжая откусывать, прожевывать, глотать, – ничего другого не могу сделать, только уйти, оставить тебя наедине с покоем, который стал для тебя необходимым, – так, во всяком случае, принято думать…»

Она почувствовала, что уже почти насытилась; могла бы, конечно, съесть и еще сколько-нибудь, но нельзя переедать перед тем, как пускаться в дорогу. Ладно, оставшееся надо прихватить с собой – это поможет хотя бы весь предстоящий день не думать о пропитании, значит – действовать свободнее, решительнее… Странно: никогда в жизни не приходилось бродяжничать, а ощущение, словно она обладала уже достаточно серьезным опытом в таких делах. Откуда что взялось… Она тут же оборвала эти мысли: откуда взялось – неважно, важно, что оно есть. И вообще, нечего сейчас толочь воду в ступе, пора идти, кто знает, с рассветом сюда могут заглянуть какие-то другие люди, хотя бы те, которые слышны были где-то неподалеку, когда старик только привел ее сюда. Уйти по-хорошему, то есть – тихо, незаметно…

Съестное, что еще оставалось, она увязала в салфетку. Огляделась, чтобы решить: нет ли еще чего-то такого, что можно прихватить с собой для предстоящей жизни. В следующее мгновение старик вошел из коридора – бодрый, улыбающийся, словно очень обрадовавшийся, увидев ее. Сказал как ни в чем не бывало:

– Извини, пришлось чуть задержаться. Обстановка немного изменилась. Молодец, что собралась, поела – значит, сразу можем идти. Да закрой рот – все в порядке, все нормально, уверяю. Бояться нечего. Пока еще нечего. Вперед, вперед, красавица.

– Куда? – спросила Вирга просто, чтобы хоть что-то сказать, почувствовав, что тело снова начинает ей повиноваться, словно бы по частям.

– Как это – куда? – Он изобразил лицом крайнее удивление. – Договорились же накануне, разве нет? Договор заключили…

– Я думала – ты… Ну, это…

– Понимаю. Еще раз приношу извинения, рассчитывал вернуться раньше, но пришлось задержаться ненадолго. Подробности – потом, когда будет время. Сейчас пора действий, не слов. Извини – я пойду первым, не отставай.

Ужас прошел, казалось, бесследно, его место заняло чувство облегчения, легкости, уверенности: она снова не одна, ни о чем не надо думать, решать самой…

Лишь оказавшись внизу, на улице, глубоко вздохнув, словно только тут воздух был настоящим, несущим жизнь, а там, наверху, в этих стенах, он был всего лишь имитацией, Вирга снова задала вопрос:

– Куда мы сейчас?

– К тебе, понятно.

– Ко мне? Но там же… Или ты хочешь?..

Старик, похоже, прочитал ее мысль:

– Думаешь, я собираюсь все восстановить, как было до вчерашних событий? На это не рассчитывай – я не чудотворец, а нормальный человек. Ты просто забыла: мы с тобой, кажется, говорили о телах, о тех шести, что лежат там в яме. Они и в самом деле там, я проверил; но если мы хотим их оттуда забрать, надо поторопиться: не мы одни, оказывается, такие умные и заботливые, есть и другие.

– Мы вдвоем – шесть тел? – Вирга невольно усмехнулась. – Тогда тебе следовало бы прихватить с собой какой-нибудь грузовой агрон, что ли? Мы же не вьючный скот, и даже если бы были – понадобился бы еще третий.

– Третьего, пятого, седьмого – найти нетрудно, но сейчас опасно. Да, за один прием нам с ними не справиться, придется сделать три ходки, три рейса. Каждый раз будем брать по одному. Там, наверху, я уже все для них подготовил.

– Думаешь, я такая сильная, что смогу дотащить здорового мужика на себе до этого корпуса?

– Сумеешь. Как – объясню на месте. Теперь пойдем помедленнее: уже совсем близко.

Вирга и сама это знала: вокруг снова были знакомые места. Начинался ее переулок. Она невольно обогнала старика, желая и одновременно страшась вновь увидеть то, что осталось от ее собственности, ее жизни. Осталось только свернуть за угол… Но старик схватил ее за руку:

– Не забегай вперед! Стой!

Она невольно замерла: таким повелительным был сейчас его голос.

Старик приблизился к повороту первым. Остановился. Постоял в неподвижности секунду, другую. Осторожно шагнул, прижался к забору, выглянул. И тут же отступил. Повернулся к Вирге.

– Опоздали, – сказал он тихо. – Этого я и боялся.

– Что там? Дай взглянуть.

Старик, кажется, посомневался немного. Но в конце концов уступил. Только предупредил:

– Быстро посмотри – сама ни в коем случае не показывайся. И сразу назад. Если тебя увидят – возникнут осложнения.

– Я осторожно…

И она, заняв место старика, выглянула.

Горько было видеть это: черное пожарище вместо родного светлого дома. Никем не разобранное, никому не нужное. Лишь там, где раньше был выезд из гаража, было как будто расчищено, словно именно отсюда все и должно было начаться. Ворота почти не пострадали, огонь шел с другой стороны, от крыльца, и его, наверное, погасили, когда он не успел еще вволю покувыркаться здесь. Они почти целые, только сверху подзакоптились. А дверка в одной воротине и вообще как новая. И именно около нее сейчас столпилось несколько человек. Похоже, они пытались дверку отворить. Это оказалось нетрудным. Вошли внутрь почти все, только двое остались снаружи, вооруженные. Словно охрана. Мародеры, грабители? Но что можно найти ценного там, где все сгорело? Вирга совершенно точно знала, что не было у нее никаких кубышек, никаких заначек – не думала как-то об этом, да и нечего было откладывать. Хотя откуда было знать это грабителям? Ну, пусть поищут, разочаруются, уйдут – и может быть, тогда удастся сделать то, что замыслил старик. Если…

Мысль не успела закончиться, потому что те, кто вошел в гараж, стали теперь выходить оттуда – быстро, но без суеты. Странно – они не выглядели разочарованными, наоборот, у одного-другого даже улыбки были на лицах – так улыбаются люди, успешно осуществив свои планы. Странно, выходило, кажется, больше, чем вошло туда. На одного больше… на двух, трех, четырех…

Вышло на шесть человек больше. И…

Господи, да это же он! Тот человек, который сказал ей: «Малыш…»

Не раздумывая, Вирга рванулась вперед. И за несколько секунд добралась бы до них, бросилась бы, наверное, ему на грудь, обняла… Кто-то из тех, вышедших, уже, в свою очередь, увидел ее, сделал шаг вперед.

Старик сзади ухватил ее за плечо железным хватом. Рванул назад. Яростно проговорил:

– Ты что – спятила? Я же сказал: мы опоздали.

– Но это ведь…

– Это не они. Их тела, да. И это плохо. Значит, будем искать другие ходы. А сейчас по возможности попытаемся увидеть, куда они пойдут. Наверное, в обитель, а? Да не он это, повторяю. Не унывай – все еще впереди.

3

Теперь оставалось только ждать. Не пассивно, конечно, ожидание может быть и активным: закинув удочку, не просто глазеть на поплавок, но работать удилищем, подергивать его, шевелить, чтобы наживка не просто болталась в воде, но двигалась, как если бы была не только живой, но и свободной в своих действиях. Именно такой образ действий и предпочитал Тиан Таргон, и в этом ему способствовали достаточно многие.

Он предполагал, что ждать первых результатов наблюдения ему придется недолго, – и был прав, зная, что те, кого он намеревался выследить и захватить или уничтожить, обладали достаточно ограниченным временем для выполнения их задачи. И чем дольше они будут бездействовать, тем торопливее придется им наверстывать упущенное. А где поспешность, там и неизбежные ошибки. И сами разыскиваемые, безусловно, понимали это не хуже его самого.

Как раз эти приятные мысли в очередной раз посетили его буквально за миг до того, как по сети поступила первая информация, имевшая, скорее всего, прямое отношение к делу.

То был текст ориентировки, разосланной Державным секретариатом покоя по всей полицейской сети не только Кишарета, но и всего Альмезота. В розыск была объявлена женщина по имени Вирга, ранее проживавшая по такому-то адресу и находящаяся ныне в безвестном отсутствии. Имелось, естественно, ее изображение. Предписывалось: при обнаружении не задерживать, но установить наблюдение и немедленно сообщить об этом в секретариат, в его дежурную часть.

Сообщение заинтересовало Таргона потому, что изображенная на снимке женщина показалась ему знакомой. Потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы вспомнить: то была хозяйка дома, в котором они успели было обосноваться, хотя дальнейшему использованию этого жилья помешал полицейский налет. Воспоминание заставило Таргона слегка поморщиться: приятным его никак нельзя было назвать, их застали врасплох и пришлось сдаться в надежде на помощь сверху – как и получилось. Неприятно вспомнить, но – полезно.

Полезно потому, что нельзя было представить никакой разумной причины для того, чтобы не отделение, окружное или помельче, но сам Державный секретариат объявил заурядную домовладелицу в розыск. Если бы она оказалась замешанной в какое-то преступление, то логичным было бы краткое объяснение: разыскивается обвиняемая в… Но просто безвестное отсутствие? Даже будь она любовницей или родной сестрой секретаря, он вряд ли стал бы звонить в самый громкий из его колоколов. Нет, не стал бы. Это было бы расценено на самом верху как злоупотребление служебным положением, превышение власти или еще как-нибудь в этом роде. Выходило, что рассылка такой ориентировки была ошибкой?

Несомненной ошибкой – так полагал Тиан Таргон.

Далее, пост секретаря покоя не доверят человеку неопытному, во всяком случае, в политике. Он может и не быть полицейским, но политиком – обязательно. Так что допустить такую ошибку ни с того ни с сего вряд ли мог. Конечно, порой под влиянием каких-то обстоятельств ошибки допускают и профессионалы, но все же этот факт выпадал из ряда обычных.

На всякий случай Тиан запросил из базы данных омниархии, которой мог свободно пользоваться, досье Державного секретаря. Ну что же: он был и политиком, и полицейским. Значит, ошибка не могла быть случайной, сделанной по незнанию или недомыслию.

Следовательно, она была вынужденной? Иного объяснения Таргон не находил. А кто мог оказать на секретаря такое давление, чтобы принудить его к такому неразумному действию? Давить на человека, у которого в руках вся Державная полиция, себе дороже.

То есть были все основания полагать, что давление действительно было оказано, но, быть может, сам высокий чиновник этого не ощущал. Иначе, то есть осознав это, он поспешил бы исправить ошибку, ориентировку отозвать. Но вот прошло уже около часа – ничего подобного не произошло. Это говорило о том, что давление сохраняется. Выходило, что найден первый из тех водоемов, в котором водилась если и не золотая, то во всяком случае ценная рыбка. Как и предвидел омниарх.

Именно туда следовало без промедления забросить удочку с лакомой наживкой на крючке.

А кроме того, ему и самому ведь совсем недавно пришло в голову, что эта женщина может ему очень и очень пригодиться. Помочь найти всех разыскиваемых буквально в два счета. Быстрее, чем можно было надеяться.

Тиан Таргон снова навестил омниарха.

– Все развивается успешно, – заверил он. – Тела мы забрали. Однако есть возможность еще ускорить поиски объектов для атаки. Пока я установил лишь одного и готовлюсь наведаться к нему. Но получилось так, что в центре поисков – и не только остальных людей Фермы, но и тех нескольких человек, последних ваших противников – оказалось всего лишь одно лицо. И если мы возьмем его и доставим к вам, то, надеюсь, вы сможете получить от него все нужные сведения.

– Это интересно, Тиан. Кто же этот человек?

– Объясняю. Сейчас, после того, как мы забрали все их плотные тела и тем самым лишили людей Фермы возможности сообщаться между собою, у них остался единственный способ коммуникации: через этого человека, потому что они наверняка успели создать каналы между ним и каждым из них: они не могут позволить себе остаться вовсе без связи. Значит, овладев этим лицом, мы получим возможность сразу же установить, проследив каналы связи, где находится каждый из них, в чьих именно телах. Но это еще не все. Самое главное, пожалуй, заключается в том, что эту же личность мы зафиксировали – правда, лишь издали – в обществе одного их тех восьми, что вас так интересуют. Их заметили как раз тогда, когда вывозили тела людей Фермы. И оказалось очень кстати, что этого носителя информации – это, кстати, женщина, и она была уже в наших руках, мы бы не упустили ее, если бы не атака полиции, – по каким-то причинам разыскивает и Державная полиция. То есть выполняет нашу работу. Нам остается только проследить за ними, а это легко, поскольку они не скрываются.

– Прекрасная мысль, Тиан. Когда вы возьмете эту дамочку, доставьте сюда, ко мне. Я думаю, мне легко и быстро удастся разговорить ее. Но и в прежнем направлении продолжайте работать.

Тиан Таргон усмехнулся, прежде чем откланяться и отдать своим пятерым спутникам необходимые распоряжения.

А у своих его ожидала новость очень приятная:

– Шеф, мы перепроверили и убедились: почти на самом верху, у них он называется вице-провектор, так вот, в нем действительно сидит один из той шестерки. Скорее всего, даже их командир. Потому что позиция самая высокая.

– Вот как? Прекрасно. С ним я поработаю сам. А вы – не расслабляйтесь. Вскоре придется вступить в дело.

– Мы готовы, шеф!

4

Новость была неприятной, хотя и ожидаемой. Тревожной. Заключалась она в том, что ранним утром сегодня прервалась связь со всеми оболочками, сохранявшимися в гаражной яме. Произошло это за каких-нибудь пять минут. Если каналы отключились, значит, тела обнаружил и перехватил кто-то достаточно опытный, чтобы нащупать и попытаться перевести связь на себя. То есть – человек или группа, обладающая немалым уровнем таких знаний, какие не даются в университетах.

Потому что если бы речь шла о простом перемещении тел – ну, скажем, там на тела кто-то наткнулся, мало ли, и их решили перевезти в морг, где им, по мнению нашедших, и было самое место, или прямо на кладбище как неопознанных, коих следует хоронить за казенный счет в общей могиле или, что вернее, кремировать и пепел развеять, – если бы дело обстояло именно так, то каналы связи с телами еще сохранялись бы достаточно долго. Даже в случае кремации уничтожается только физическое тело, а остальные, в данном случае эфирное и астральное, особых изменений не претерпевают. Значит, это не могло быть случайным происшествием: кто-то вышел на эти тела, хорошо зная, на что именно выходит, и поступил с ними в соответствии с какими-то своими намерениями.

Оставалось только покачать головой: незнакомец предупредил своевременно и правильно – за нами охотились серьезно и последовательно. Нетрудно было понять, кто и чью помощь использовал: те, за кого вначале по ошибке приняли меня самого и весь наш экипаж. Люди эти (или кем там они были на самом деле), судя по их действиям, ни в чем не уступали нам, а может быть, и превосходили. А кроме того – и это было, пожалуй, еще важнее – мы волей-неволей играли, как говорится, вторым номером, то есть были пассивной, обороняющейся стороной, атаковали же они. Это и понятно: для нас самым главным было, во-первых, найти девятерых, а во-вторых – найти недостающего десятого. Потому что до сих пор ни один из людей, с кем мы встречались, и близко не удовлетворял требованиям. Даже Вирга, милая женщина, никак не годилась с ее такой же зацикленностью на деньгах, какое было свойственно и всем прочим. Для нас главным является и впредь будет оставаться – выполнить то, ради чего нас сюда послали, так что защите мы могли посвятить лишь то время и те силы, что оставались от главного. Противник же мог все свои возможности сосредоточить на борьбе с нами. Его положение было намного выигрышнее, и, в общем-то, я не сомневался в том, что нас найдут и навяжут нам драку; вопрос был лишь в том, что произойдет раньше: успеем мы выполнить свою задачу или нет. Успеем – значит, сможем сразиться от души, в полную силу. Не успеем – придется отступать, отмахиваясь, и одновременно искать, искать, искать везде, где это еще окажется возможным. Хотя до сих пор ни один из нас, при всей выгодности занятых позиций, не напал даже не какое-то подобие следа.

Чем дальше, тем лучше стал я понимать невеселую истину: к достижению цели мы избрали не самый короткий и не самый продуктивный путь. Иными словами – неправильный.

Хотя вначале казалось, что именно так мы дойдем до цели скорее и успешнее всего. И в самом деле: мы занимаем шесть позиций из числа важнейших в этом мире, таким образом получаем сразу шесть полноводных каналов информации о множестве людей, просматриваем их, анализируем – всего и забот. Найти нас в телах высокопоставленных лиц этого мира будет весьма затруднительно: не так-то уж просто склонить такое лицо подвергнуться подробному и достаточно неприятному анализу, чтобы установить – а не подселился ли кто-то в него; затруднительно – даже если возникнут обоснованные подозрения в том, что в нем сидит кто-то чужой, и хорошо еще, если пассивно сидит, а то ведь, быть может, и заставляет это лицо действовать в интересах своего оккупанта. Попробуйте сказать такое кому угодно – и я посмотрю, как вас будут через минуту выносить из его кабинета, хорошо, если не ногами вперед. То есть нам представлялось, что в таком положении мы будем неуязвимы, прекрасно информированы и сможем в два счета использовать хозяев облюбованных нами тел для того, чтобы не только отыскать девять укрывшихся от преследования «одухотворенных» и не только обеспечить их безопасность, но и выйти наконец на недостающего десятого, после чего распрощаться с миром Альмезота спокойно и даже комфортабельно.

Теперь уже можно сказать: мы выбрали такую методику лишь потому, что ни один из нас в прежних своих жизнях не был начальником, руководителем, главным лицом. Все мы были тем, что называется рядовым и сержантским составом, и единственный офицер среди нас, Уве-Йорген, пилот истребителя, тоже командовал по сути дела лишь сам собой даже в те времена. Сам же я хотя и считался на Ассарте какое-то время то ли вторым, то ли даже первым лицом в мире, на самом деле всего лишь носил этот титул, на деле ничего не решая и ничем не командуя. И потому пребывание на позициях, относящихся к высшим кругам власти, представлялось нам не таким, каким было на самом деле, и имело к истине такое же отношение, какое история с Золушкой имеет к судьбе нормальной рядовой служанки. Иными словами, мы жили в сказке, придуманной нами для самих себя. А вокруг существовал совсем другой мир.

И вот теперь пришла пора разочарований. И началась она почти сразу же после того, как мы, более или менее придя в себя в новых телах, приступили к делу.

Мы поняли, что, во-первых, человек на высокой позиции ни в какой мере не является самостоятельным и независимым. Точно так же, как не может быть таким только что появившийся на свет новорожденный. Он целиком и во всем зависит от тех, кто его родил, кто кормит его, одевает, защищает и так далее. Без них он слаб, беспомощен и, скорее всего, протянет в этом мире очень недолго. Так же обстоит дело и с высоким начальством. Мой домовладелец, например, второе лицо в иерархии Державы, отнюдь не родился на свет вице-провектором; конечно, бывает и так, но только при наследственной монархии, в которой, однако, реальная власть давно уже перешла к другим людям. Занять свое нынешнее положение мой сосед по оболочке смог лишь в результате того, что его выбрали, поддержали, подняли, провели и утвердили другие люди, раньше его добившиеся влияния и обладающие большими деньгами. В демократиях (а альмезотская Держава на полном серьезе именовала себя именно так) принято заявлять, что каждый руководитель является слугой народа. Слугой – безусловно. Народа – бред. Он – слуга тех, кто сделал его руководителем и в любой момент может с достигнутой высоты вернуть его на самый низ – даже и в уютное тесовое помещеньице метрах в двух под поверхностью земли. И свобода действий и решений у этого человека ровно та же, что и у обычного слуги, иными словами – ее просто не существует. Так что, разместившись в таких оболочках, мы всего лишь обеспечили себе безопасность на какое-то достаточно непродолжительное время – только и всего. И теперь думать о том, что занятые позиции помогут нам достаточно свободно сноситься с теми, кто послал нас, а затем и без помех покинуть и эти тела, и весь этот мир, – думать об этом всерьез не приходилось. Это был очень наивный расчет.

Однако с этим мы еще как-нибудь примирились бы: в конце концов, мы достаточно привыкли к риску, иногда даже чрезмерному, если только игра стоила свеч. Но на этот раз получилось не так – и в этом заключалось основное и самое горькое разочарование. Речь идет, как уже ясно, именно об информации, а точнее – о тех людях, которых мы могли с этих новых позиций видеть и просматривать.

Вообще-то, если судить по объему, то информации было предостаточно. Зачастую очень полной, детальной, всесторонней. Прямо-таки чудесной информации о множестве людей, хоть каким-то образом причастных к властям, к их сторонникам – или противникам. Единственным ее недостатком было то, что эти люди нам были ну совершенно не нужны.

Почему? Да потому, что все, что мы узнавали о них, касалось исключительно того, что принято называть подковерной борьбой в коридорах и кабинетах власти. Мой «теловладелец» обладал великолепным подбором весьма убедительных материалов, которые принято называть «компрой», на людей одного с ним уровня; на людей на один, два, три, порою даже десять уровней ниже. И даже – страшно сказать – на того единственного, кто находился выше его: на самого провектора. На него, кстати сказать, компромат был самый богатый: и видео-, и аудиозаписи, и доклады наблюдателей, и на всякий случай заготовленные впрок объяснения и показания и девиц, и мальчиков, удостаивавшихся высочайшей близости, и людей, у которых провектор – равно как и члены его клана – брал, и всех, кто ему давал очень немалые, на мой взгляд, деньги и оказывал негласные услуги, и которые часто были теми же самыми людьми, у кого брал и сам вице. Установив это, я не мог не отдать должное храбрости вице-провектора, стань это известно тем лицам – и его пост уже наутро оказался бы вакантным. Однако, невзирая на уровень риска, он продолжал получать и накапливать информацию такого рода; видимо, это помогало ему чувствовать себя в своем кресле достаточно уверенно.

Ну и прекрасно; но нам-то эта информация была нужна как мертвому припарки: нашей целью вовсе не было проведение санации во властных кругах Альмезота и не какие-то рекомендации по этому вопросу. Речь шла не о тех, кто правил этим миром, но о тех, кто не был совместим не только с людьми власти, но и с этим самым миром в целом. И вот о таких людях информации просто не было, ни бита. Сначала это меня изумило: конечно, не для масс населения, но для высшего руководства известно о таких людях должно быть все, совершенно все. Но – не было. О таких мой сосед по телу, как я с удивлением убедился, не знал ничего и не желал знать. Его это совершенно не интересовало. И – как я вскоре понял – не только потому, что реальное руководство мировым хозяйством выполнялось киберсетью, а потому, что он как бы вывел себя – и всех подобных ему – за скобки, и его мир ограничивался орбитой власти, а за ее пределами ничего вообще не существовало. Следовательно, я мог сидеть на этом месте годами и оставаться столь же далеким от нужных мне людей, как и накануне моего подселения в это новое тело.

В общем, представилось мне, и я, и весь наш экипаж пока более всего походили на шестерку удильщиков, рассевшихся с удочками вокруг ванны в своем доме, забросившим крючки с наживкой и ожидающим, что кто-нибудь клюнет, хоть какая-нибудь уклейка для начала. Ждать нам, как начал я понимать, пришлось бы неопределенно долго; самое малое – пока не придет кто-то с ведерком пойманной рыбы и не выплеснет ее в нашу ванну. Но все яснее становилось, что если кто-то и придет, то не затем, чтобы вы смогли выудить что-то, но лишь затем, чтобы выудить нас самих и свеженькими плюхнуть на горячую сковородку.

Да, путь, по которому мы двинулись, привел в тупик. Это не делало нам чести, но еще хуже – заставляло искать другие пути в самых не подходящих для этого обстоятельствах и далеко не в лучшее время.

Тем не менее выход нужно было найти срочно, пока еще нам не дышали в затылок и у нас оставалась еще хоть какая-то свобода маневра.

Свобода, как говорят, это возможность выбора. Если бы еще кто-нибудь подсказал, что именно выбрать!

И, похоже, кто-то меня услышал. Судя по тому, что канал связи с Виргой снова ожил, и я смог услышать:

«Опасность! Не сомневайся, действуй сразу».

Опять без подписи. Ни намека на то, кто это, откуда. А следовательно, не человек из нашего экипажа. И уж подавно – не из Фермы. Кто?

Скорее всего, тот самый Некто, желающий добра мне, всем нам и, возможно, тому делу, ради которого мы тут оказались. Очень интересно. И обнадеживает: возникнув раз, он, несомненно, будет выходить на связь и в дальнейшем. Надо подготовиться к этому. Чтобы в следующий раз установить источник.

Именно к такому выводу я пришел, когда мягко, мелодично, весьма деликатно зазуммерил коммик на столе. И вице-провектор, в это время, параллельно моим мыслям, переваривавший очередную дозу интересной для него информации, откликнулся не сразу и не очень доброжелательно:

– Ну, что там еще?

– Прошу извинения, ваше высокопревосходительство…

Начальник секретариата.

– В чем дело?

– Тут очень настойчиво добивается аудиенции у вас некий горожанин…

– Он слабоумный? Или вы?

– Прошу прощения, я не стал бы беспокоить вас, но перед тем, как ему прийти, была связь с отцом канцлером омниархата, и он просил уделить именно этому человеку максимум возможного внимания, удостоить встречи и выслушать его. Уверял, что очень важно.

Вот как. Омниархат – это серьезно. По пустякам не общаются. И оказанных услуг не забывают. Любопытно, что это так припекло святых отцов?

Все происходит по старой поговорке: на ловца и зверь бежит, разве не так?

– Его там… проверили?

– Ну… ваше высокопревосходительство!

Гляди ты: обиделся!

– Ладно, если так… Предупредите: пять минут – предел.

– Он уверяет, что уложится в три.

– Пусть войдет.

Соискатель аудиенции вошел. Человек как человек, не очень-то похож на обладателя или хотя бы переносчика какой-то серьезной информации. Без излишней робости приблизился к столу, руки, как полагается, держал на виду. Знает порядок.

– Ну, что там у вас?

– Посмотри внимательно. Узнаешь меня?..

Какой-то слабоумный мерзавец. Наверняка не в своем сознании – принял не самую малую дозу. Как ухитрились не заметить этого? Ну, я с ними поговорю так, что кровью вспотеют!..

Так думал вице, готовясь вслух ответить: «Пошел вон, негодяй!»

Прозвучало же совершенно другое:

– Минутку…

…Потому что мне – мне, а не вице-провектору – вошедший показался не то чтобы знакомым, но, во всяком случае, когда-то где-то виденным. Встречавшимся. И не раз. Не совершенно чужим. Кажется, я готов был его опознать: ответ, похоже, уже созрел, но еще не облекся в слова. Вот-вот сейчас…

– Узнал? Да ну же…

– Секундочку…

И голос кого-то напоминает – но не настолько, чтобы сразу вызвать из памяти конкретное воспоминание. В последний раз я его видел… Где, когда? Недавно, совсем недавно. На Ассарте? Пожалуй, именно там. Нет, стоп. Здесь! На Альмезоте. Это… Господи! Но это же я сам!

– Вижу, что узнал. Ну, привет, коллега! Да не скисай так! Давай поговорим спокойно, без эксцессов…

Узнал, да. Это просто я. Моя оболочка, физическое тело, мой эфир, мой астрал. Просто в него въехали и управляют этим хозяйством другие. Очень смешно. Значит, тела не уберегли. Недаром такая тревога возникала у меня по отношению к Вирге. Завладели моим телом, разорвали канал связи с ним и вот теперь прислали сюда, чтобы сказать мне: все, по сути дела, ты пойман, деваться тебе некуда. Теперь куда бы ты ни дернулся, тебя будем сопровождать мы – невидимые и неосязаемые для людей с обычным восприятием, то есть для любой охраны, для всякой защиты. Так что не лучше ли тебе – и всем твоим – сдаться на милость победителя, предварительно поторговавшись как следует за благоприятные для вас условия? Лучше, капитан Ульдемир, лучше! Вот что-нибудь в таком духе он сейчас скажет мне, пользуясь тем, что хозяина того тела, в котором я нахожусь сейчас, пришлось оттеснить в сторону, выключить из игры…

– Правильно рассуждаешь, коллега, – кивнуло мое тело. – Я и сам не сформулировал бы лучше. А что касается условий вашей капитуляции, то они предлагаются, я бы сказал, необычайно мягкие, неслыханно деликатные. Вот каковы они: вы получаете назад свои тела и уходите из этого мира куда угодно, после чего мы о вас вообще забываем. Только перед этим вам придется отказаться от поисков людей – ты знаешь каких. Вот и все. Согласен? Не тяни понапрасну время, скажи сразу «да»…

Я – против своего же тела. Это должно дать мне какие-то преимущества. Какие же? Думай быстро, быстро, не обращай внимания на его условия, ни на какие посулы, потому что в моем теле сейчас наверняка расположился один из той команды, что прибыла, чтобы выключить нас из игры раз и навсегда. Думай!..

– Пожалуй, ты почти во всем прав, – неторопливо отвечал я ему тем временем. – Но какие-то детали мне надо еще продумать. Садись, чувствуй себя как дома, не бойся, это не займет много времени. А потом мы закончим все быстро. Потерпи пять минут.

Он кивнул. Сказал:

– Не более пяти минут. И, знаешь ли, без фокусов.

– Ну, я же себе не враг…

Пять минут. Используем их до последнего мгновения. Хотя мне, полагаю, такого времени и не понадобится. Чтобы все сделать как следует, нужно действовать быстро. Очень быстро. Он сейчас настроился на пять минут, и его внимание будет возрастать к концу этого срока. А в первую минуту он невольно расслабится – даже если будет требовать от себя наибольшей концентрации.

Что я могу сделать, чем воспользоваться? У меня есть самое малое одно преимущество. Заключается оно в том, что не только я испытываю неудобства, «комплекс новосела», как мы это называем. Мой оппонент, несомненно, страдает тем же самым. Зато то тело, в котором сейчас обитает он, я знаю на порядки лучше, чем он, знаю все его плюсы и минусы, силы и слабости, все его привычки, влечения, желания, причуды, как говорится – прыжки и гримасы. И непростительным будет, если я сейчас не воспользуюсь этим преимуществом.

Использовать его было бы элементарной задачей, обладай я сейчас каналом связи с моим телом. А поскольку его сию минуту не существовало, вернее, им распоряжался нынешний насельник моего тела, следовало найти иной способ контакта, проложить обходной путь к моей оболочке, к возможности распоряжаться ею. Есть такой путь?

Мой оппонент этого не знает. А я – да. Сейчас я сыграю на слабостях моего тела. Точнее, на одной слабости, которую в свое время мне удалось взять под контроль и подавить, вывести из употребления, но которая тем не менее в физическом теле продолжала существовать и при подходящих условиях готова была вырваться наружу. Да, я ее сейчас использую, а мой «хозяин» в этом мне поможет.

При одном условии, конечно. Если вселенный в мое тело член той шестерки соответствует сведениям о таких группах, какие я в свое время почерпнул все на той же Ферме. Сейчас главным из этих сведений было: эти служители Холода являются – во всяком случае, процентов девяносто из них – космитами. То есть людьми, в свое время уже умершими. Как наш Никодим. Эти люди, при многих данных им возможностях, каких нет у нас, планетаров, кое-что и теряют. Не могут, возникая в нормальных планетарных условиях, совершать определенные действия. И в частности…

Я позволил вице-провектору обрести некоторую степень свободы, при которой он смог бы выполнить мое желание. И он начал действовать немедленно. Встал, слегка потянулся, вышел из-за стола, подошел к занимавшему всю заднюю стену кабинета шкафу – или, как у нас в свое время говорили, «стенке», – отворил одну из многочисленных дверец, открывая взглядам весьма, весьма хорошо укомплектованный бар. Извлек очень представительную на вид бутылку. Два широких бокала. Налил в один – немного, пальца на два, как я ему и велел. Похоже было, что вице-провектор делал это с искренним удовольствием, действия явно были для него привычными. Подержал бокал в руках, согревая; в кабинете запахло очень приятно – во всяком случае, для любителя. И, не глядя на сидевшего перед столом посетителя, медленно выцедил напиток, позволил языку и деснам, всему вкусовому аппарату, ощутить и оценить полученное и только после этого медленно проглотил, улыбнулся, выражая чувство наслаждения, полузакрыв глаза…

Он – то есть и я – стоял к моему телу боком, так что посетитель видел все действия хозяина кабинета с начала до конца, я же мог, не поворачивая головы, наблюдать за лицом – за моим собственным лицом, отданным другому во временное пользование.

В моих расчетах, по-моему, уязвимых мест не должно было быть. Обоняние, вкус – все это оставалось при плоти с низшими из тонких тел даже на время отсутствия верхнего пакета, то есть души. И запах был уловлен и совершенно точно определен, зрение не упустило ничего, проследило за всем процессом от доставания бутылки до заключительной улыбки, а органы вкуса извлекли из памяти имевшиеся там воспоминания; рот наполнился слюной, которую моему захватчику пришлось проглотить…

Именно это было тем мгновением, когда я – то есть вице – повернулся к гостю, лицом выражая некоторую растерянность:

– Ох, извините великодушно! Так задумался, что… Но я немедленно исправлюсь!

И тут же вице повторил процесс наполнения бокалов – на сей раз обоих, и не на два пальца, а по меньшей мере на две трети. Подошел и протянул одно из хрустальных полушарий сидевшему:

– За нашу договоренность!

Было очень интересно наблюдать за последовавшим. За тем, как тело, уже полностью оценившее обстановку, просто-таки рванулось навстречу. И как чужие тонкие тела попытались было удержать его. Легче мальчику укротить рвущегося на свободу дикого жеребца – именно такое сравнение возникло у меня в тот миг. Сделав вид, что ничего не замечаю, я в облике вице-провектора вернулся к откинутой пластине бара, взял свой бокал, приветственно поднял и поднес к губам. Этого оказалось достаточно.

Бывшая моя рука ухватила бокал с такой быстротой и столь твердой хваткой, что попытайся в это мгновение помешать телу даже я сам, вряд ли что-нибудь получилось бы. Рот распахнулся, рука, слегка подрагивая, поднесла бокал к губам – опрокинула (Господи, тело мое, ты совсем разучилось вести себя! Ну кто же хлещет благородный напиток, словно сивуху, да и то паленую?!) и, не задерживая во рту, затаив дыхание, тело проглотило все до капли. Послышался глубочайший вздох, выражающий полное умиротворение, глаза от наслаждения закрылись – но лишь на миг, чтобы сразу же устремить их взгляд на меня.

– Повторим?

– Нет, что ты…

Это сказал обитатель моего тела, рука же решительно протянула бокал за новой дозой. Которая и была налита. Обоим, чтобы не возникало подозрений.

Ну вот, все, похоже, в порядке. Не могу сказать, что выпитое не подействовало. Подействовало, но – не на хозяина этого тела, на вице-провектора, который в этом спорте, некогда называвшемся «принять на грудь», явно был не просто любителем. Зато оккупант в моем теле… Ну представьте, что вы дали новорожденному выкушать кубиков этак двести пятьдесят при крепости сорок три. Вот это и произошло. Космит перестал контролировать хоть что-то.

Последние проблески сознания моего оппонента я поспешил использовать для снятия показаний, по необходимости кратких. Мысль о такого рода допросе пришла мне в голову едва ли не случайно, в последний момент, когда мне показалось, что я понял наконец одну очень важную вещь.

– Слушай, парень… Это ведь омниарх направляет вас, правда?

– Умм… Ну и что?

– Что вам известно о тех людях – скрывающихся? Где они?

– Вез… зде. Все види… мм. Все зна…

И все. Полная отключка. Но не так уж мало. Прячущихся они еще не нашли. Значит, можно продолжать наше дело.

После этого я честно осуществил условие, выдвинутое противником: вернулся в свое родное тело. И ненадолго задумался о том, как поступить с тем, кто еще только что обитал в нем и использовал его для того, чтобы убить меня. Я подумал о том, что если бы это ему удалось, он-то уж не колебался бы относительно судьбы моих тонких тел. Он бы не позволил им вселиться ни в одно другое тело, способов воспрепятствовать переселению имеется немало, и хоть какие-то из них ему наверняка были известны, как и любому из их шестерки. Но знал их и я: это входило в ту подготовку, какая была дана мне на Ферме.

Тонкие тела различаются параметрами своих вибраций. И, как и всякие полевые структуры, могут быть уничтожены при помощи поля с теми же характеристиками, но с обратным знаком. Нужно только создать его – и, к счастью, Ферма дала каждому из нас такое умение. Сделать это – и он начнет рассеиваться, прекратит существование как единое целое, как личность – навсегда. Умрет. Только Господь бессмертен по определению. Другие удостоенные – лишь при соблюдении определенных условий.

Я заперся в кабинете, чтобы целый час никто не смог войти сюда и послужить объектом для подселения моего врага. Правда, сейчас он вряд ли был бы в состоянии сделать подобное, но я не хотел рисковать. Что же касалось вице-провектора, то я внушил державному мужу продолжить начатые возлияния, благо запасы у него были чуть ли не беспредельными. Так что он вряд ли сможет в обозримом будущем вернуться к нормальной деятельности.

Я поступил так потому, что все равно собирался покинуть временного домохозяина и одновременно убедить тех, кто послал мое тело ко мне, что замысел их удался: вице-провектор долго не будет подавать признаков жизни, так что можно убедить интересующегося его, а по сути, моей судьбой, что он если и не умер совершенно, то, во всяком случае, недалек от этого. Мое тело, безусловно, с нетерпением ожидают там, откуда оно было послано. Что же, скоро дождутся. Я, правда, не знаю, где оно было и куда сейчас должно вернуться, но оно-то знает – и остается только положиться на него, как уже приходилось делать не раз и не два в жизни.

Глава 16

1

– Ваше святейшество, – голос Тиана Таргона был, как всегда, ровным, без эмоциональной окраски, и все же что-то неуловимое в нем свидетельствовало о хорошем настроении говорившего. – Главному той шестерки не удалось ускользнуть. Я только что вернулся оттуда и могу вас в этом заверить. Так что…

Послышавшийся в коммике и не позволивший Таргону закончить фразу голос омниарха звучал, хотя сообщение и было весьма приятным, совершенно спокойно:

– Благодарю тебя, Таргон. Хотя и жаль, что ты не взял его живым, как я просил: он мог мне еще пригодиться. Ну, что сделано, то сделано. А дальнейшие поиски можете прекратить.

– Могу ли спросить – почему?

– Можешь, Таргон, конечно же. – В голосе омниарха на этот раз прозвучало явное довольство. – Мне только что донесли, что женщина – та самая, которую ты вычислил, – задержана. Ее вот-вот доставят сюда, ко мне. А значит, у нас будут все адреса, включая, как я предполагаю, и скрывающуюся девятку. Вы получите полный список. И на этот раз вам придется показать все ваше умение.

– Ясно.

– Способы оставляю на ваше усмотрение. После выполнения заданий – в нем я не сомневаюсь – все должны возвратиться в мои покои в обители.

– Смогут ли они в таком облике – в захваченных нами телах той шестерки – попасть в ваши апартаменты?

– Я уже распорядился.

2

Вирга остановилась – сразу и неожиданно, словно налетев на не замеченное вовремя препятствие. Она сама не вдруг поняла, что именно заставило ее задержаться; покачала головой, сделала несколько шагов назад – и только тогда осознала увиденное.

Всего несколько минут тому назад она приняла твердое решение: воспользовавшись тем, что старик снова в очередной раз куда-то исчез, – уйти, прервав таким образом столь странно возникшее знакомство. Вирга считала, что имеет полное право поступить так: она подрядилась помочь старику в переносе тел на новое место; дело не удалось, кто-то успел захватить тела раньше, – посему она может, ни с кем не считаясь, дальше заниматься своей судьбой. Может быть, даже снова найти тех людей, с которыми она почему-то не могла больше связаться: все каналы молчали. Значит, надо искать так, как она уже привыкла: в движении. Она почему-то верила, что найдет.

Решившись, Вирга не медлила более ни минуты, просто повернулась и ушла. Теперь, днем, найти выход из заводского корпуса оказалось вовсе не так сложно, как представлялось ей в темноте. Никто не встретился ей, не сделал попытки задержать. Через музейные помещения с чучелами зверей и людей она прошла быстро, почти пробежала. Как и раньше, тут ей стало не по себе, все казалось, что все это вдруг оживет и нападет. Поэтому, выбравшись наконец в переулок, она вздохнула с облегчением и зашагала, стремясь прежде всего уйти отсюда подальше и лишь потом думать о дальнейшем маршруте.

И вот получилось так, что, сделав не более трех десятков шагов, она вдруг остановилась и сейчас стояла, стараясь унять внезапное сердцебиение, глядя на то, что ее остановило, и не желая верить глазам своим.

Потому что изображение, которое она увидела, было ее собственным.

Нет, она не была изображена такой, какой выглядела в эту минуту, то есть это не было результатом работы следящей камеры, расположенной где-нибудь поблизости, то был снимок годичной давности, хорошо ей знакомый – официальное изображение, хранившееся, как и снимок любого другого жителя, в базе данных Державной полиции. Кому-то понадобилось вытащить изображение оттуда, скопировать и наклеить тут, в маленькой и не очень населенной улочке, неизвестно с какой целью. Было ли это одной из шуток старика или чем-то другим? На листке с изображением были напечатаны и какие-то слова, и пришлось подойти поближе, чтобы их прочитать:

«Разыскивается! Каждый располагающий сведениями о местонахождении изображенной здесь женщины обязан немедленно доложить об этом ближайшему полицейскому или иному представителю власти. Сведения оплачиваются согласно установленной таксе».

Вирга не сразу поверила глазам своим. Полиция разыскивает ее? Зачем? Что она такого сделала – или, наоборот, не сделала? Бред какой-то!

Тем не менее это не было бредом: сколько ни моргай глазами, изображение никуда не девалось, так что было оно, безусловно, реальным. И – сразу пришло ей в голову – наверняка не единственным. Она по опыту знала: раз уж такие листовки появлялись, то во множестве, в каждом квартале, каждом переулке и тупике, у подъездов больших домов, на стенках возков и повозок. Куда бы ты ни шел, изображение обязательно возникало на твоем пути. И если бы только на твоем, но ведь и любого прохожего, и первый же, кто заметит тебя, во всю прыть помчится к ближайшему патрульному, или регулировщику, или охраннику, в этом можно было не сомневаться, это давно уже стало нормой жизни. Что же делать? Куда ей деваться от неизбежного внимания всех и каждого?

Постой. Но, может быть, в этом нет и ничего плохого? Здесь ведь (пришло ей в голову) не сказано ни слова о том, что она – преступница. Ее просто ищут. В том числе и через полицию. Ну да! Это Гер – единственный, кого сейчас всерьез может интересовать она, ее судьба. Надежный и верный Гер. Наверное, он на самом деле не погиб, как ей тогда сказали, но выжил, пострадал не так уж тяжело, успел прийти в себя, вышел, наверное, из больницы, не нашел ее близ сгоревшего дома и воспользовался своими служебными возможностями, чтобы разыскать ее. Просто прекрасно было бы сейчас снова оказаться рядом с ним, не чувствовать более своей беззащитности, брошенности, одиночества. А значит – не надо никуда скрываться, наоборот, нужно самой сейчас же обратиться к первому же полицейскому, сказать: «Вот я, отведите меня, как тут сказано, я нашлась!» – и все будет прекрасно.

Вирга подошла вплотную к изображению. Как и обычно, оно было приклеено вечным клеем; она постаралась отлепить листок – медленно, аккуратно, чтобы не повредить, не надорвать: сейчас он становился как бы ее удостоверением личности, именно эту листовку она предъявит полицейскому, надеясь, что не изменилась настолько, чтобы ее нельзя было опознать. Отогнуть уголок, медленно, плавно оторвать от стены…

Вирга не успела закончить отклейку, когда на плечо ее опустилась рука. Тяжелая. Пальцы крепко сжали ее плечо. И незнакомый голос проговорил:

– Это ты напрасно. Твои портреты – на каждом углу. Верни на место, к чему тебе лишняя статья? Тебе, надо думать, и так хватит, а?

Она, не в силах ответить хоть что-нибудь, послушно прихлопнула листовку обратно. Полицейский снял с пояса наручники, поиграл ими; она умоляюще взглянула на него, и он, усмехнувшись, вернул браслеты на место:

– Ладно, ладно. Ты и так никуда не денешься…

И действительно, из-за угла уже показался полицейский агрик, и Вирга, вздохнув, послушно направилась к нему, не дожидаясь, когда подтолкнут в спину.

В агрике она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать. Думать придется, понимала она, там, в участке, куда ее сейчас привезут. Там сразу станет ясно: Гер ли ее разыскивает таким способом или же тут что-то другое, а если другое – то выяснится наконец, чем же она так обеспокоила власти.

Где находится ближайший участок, она знала, как и всякий житель, но, глянув через минуту в окошко, убедилась, что внизу был совсем другой район, не на запад летели они, а на юг, то есть к центру. Больница, где мог находиться Гер, тоже была не в этой стороне. Куда же ее везут? Ого, они уже за пределами ее округа, где остался и окружной суд, значит, и не туда. Нет, не угадать, ясно было только, что жизнь ее продолжала развиваться каким-то неожиданным и нестандартным образом.

Вздохнув еще раз, она приняла самое верное решение: расслабиться и ожидать дальнейших событий. И только поняв, что к чему и отчего, напрячься, чтобы найти выход.

Так что Вирга не стала удивляться, когда агрик пошел наконец на посадку, приземлился в обширном и со всех сторон закрытом дворе; дверцу откинули, ей приказали выйти – она вышла. Повели – она пошла. Спросила только, не очень, правда, рассчитывая на ответ:

– Где это мы?

– В обители Моимеда, – был ответ.

Надо было, наверное, удивиться, но она ощутила вдруг такую усталость, что на удивление не хватило сил.

3

Осанистый мужчина с хорошей выправкой уверенными шагами приблизился к подъезду Державного секретариата покоя – не к главному, парадному, с колоннами, скульптурами и застывшими по обе стороны дверей часовыми, но к боковому, служебному, каким всегда пользовались люди, здесь служащие, а также те, кто к деятельности учреждения был причастен. Оказавшись в обширном вестибюле, стены которого были полностью завешаны зеркалами, визитер не замедлил шаг в растерянности, как это случалось с теми, кто приходил сюда впервые, но столь же уверенно подошел к сидевшему в центре помещения за маленьким столиком дежурному офицеру. Не дожидаясь вопроса, протянул руку, в которой держал уже раскрытый футлярчик, где находилось металлическое изображение символического кораблика, над которым скрещивались два меча, по-военному приветствовал сидевшего и проговорил негромко и спокойно:

– Легат его святейшества омниарха – к Державному секретарю лично. Заявлено заранее.

Угадав в пришедшем служивую косточку – такую же, какой был и сам дежурный, офицер проговорил вежливо, доброжелательно:

– Секунду, – и вытащил на монитор список посетителей. Кивнул: – Так точно, все в порядке. Прошу оружие оставить здесь, затем – под арку.

Аркой он назвал контрольный блок, реагировавший на наличие металла и почти всех пластиков, электронные и химические искатели. Посетитель ответил:

– Оружия в данный момент не ношу, имею при себе оружейный пластик – протез большой берцовой кости, правой. Хотите, чтобы я разделся? Или там проверят ручным прибором?

– Ручным. Не затрудняйтесь.

Снова обмен приветствиями – и легат прошел, куда было указано. При проверке не возникло никаких сомнений. Легат поднялся на третий этаж, для большинства посетителей всегда наглухо закрытый, прошел еще одну проверку и был впущен. В секретариате услышал:

– Ваше время – десять минут. Входите, вас ждут.

Уве-Йорген в теле Державного секретаря получил сообщение о том, что женщина, о которой просил капитан, Вирга, обнаружена и задержана, но по совершенно непонятной причине доставлена не в секретариат, как было указано в ориентировке, но – как удалось проследить патрулю – в обитель Моимеда. К этому времени уже не оставалось сомнений в том, что люди, поставившие своей целью помешать экипажу выполнить задачу, не являются дилетантами. И у них полный набор умений и средств, чтобы вытащить из любого оказавшегося в их распоряжении человека все то, что ему известно, включая и такие вещи, о которых и сам обладатель такой информации понятия не имеет, что они хранятся где-то в его памяти. Даже одно только глубинное зондирование дает хорошие результаты, а ведь кроме этого у них наверняка было много и других методик. Рыцарь не думал, что женщина сделает что-то им во вред по своей воле: будь она готова на это, она поступила бы так сразу же. Но под давлением она могла выложить допрашивавшим все, что знала. Например, отдать свой канал связи с каждым из членов экипажа, и это могло вызвать крупные неприятности. Уве-Йорген размышлял так, чувствуя свою собственную вину в происшедшем: ведь именно ему – ну, пусть его «хозяину», все равно – следовало обеспечить ее безопасность. Рыцарь рассчитывал, что в здании секретариата сможет сделать это; наверное, так бы оно и получилось, но надо ведь было подумать и о том, что сюда женщину еще следовало доставить, а он легкомысленно решил, что это сделается само собой, на то и есть полиция, чтобы задерживать и доставлять. «Если ей не препятствуют» – уместно было бы добавить, но ему это как раз не пришло в голову.

Однако разбором ошибок можно будет заняться и тогда, когда сама операция завершится, если тогда в этом еще сохранится какой-то смысл. А сейчас пришло время действовать. И прежде всего – оповестить каждого из друзей о том, что женщина захвачена, можно ожидать последствий и всем нужно принять меры по своей безопасности. Нужна была немедленная связь.

Это, однако, было делом очень непростым.

Казалось бы, при этом не должно было возникать никаких сложностей для тонких тел, обладающих абсолютной свободой, скоростью и скрытностью действий. Однако так это выглядело лишь на первый взгляд. Да, их перемещения и обмен информацией не были доступны для людей, не управляющих собственными тонкими телами. Но было ясно, что среди их противников некоторые, если только не все, таким умением обладают и наверняка его используют. И, значит, любое сообщение может быть перехвачено, и разумнее предполагать, что не только может быть, но и будет. Далее, если до сих пор он и его друзья рассчитывали в подобных случаях пользоваться каналом Вирги – сообщения, идущие по закрытым каналам, перехватить очень трудно, – то сейчас это было совершенно невозможно. Нужно было что-то другое – надежное и, это важно, неожиданное для всех посторонних. Таким средством могло бы быть… Что же, черт побери, могло им быть?

Но додумывать ему не пришлось: в двери показался его адъютант.

– Очень срочно, – доложил он, протягивая листок правительственной депеши. – Я расшифровал. К сожалению, при передаче произошли искажения, но содержание уцелело.

Державный секретарь, повинуясь команде, поступившей от Рыцаря, взял листок, чтобы прочесть:

«Державному секретарю покоя. Срочно.

На ваше отношение по поводу закрытой информации.

Напоминаю: требуемые вами данные являются закрытыми для людей любого уровня, поскольку 1929 к нам высланы убийцы в наших телах идет охота на нас. Уходить немедленно. Сбор в обители, место прежнее. 1929 не должны представлять для них какого-либо интереса. Просьба не повторять запросов такого рода.

Регит Маскон, вице-провектор».

И как раз когда Рыцарь читал этот текст, как бы для того, чтобы исправить его настроение, снизу, из проходной, пришло известие о визите омниаршего легата. Доложи ему минутой раньше – Уве-Йорген без колебаний велел бы пропустить. Но сейчас («Предупрежден – вооружен!») сказал:

– Ах, вот как! Ну-ка, дайте мне на него взглянуть.

Изображение из вестибюля немедленно перевели на монитор секретаря. Он всмотрелся. Высоко поднял брови, потом чуть усмехнулся. Сказал:

– Ладно, приму его. Только проверить без попущений.

Легат вошел. Единственный человек, находившийся в кабинете, – наверное, он и был Державным секретарем – встал навстречу из-за стола. Взглянул на гостя. Усмехнулся. Сказал, странно приветствуя:

– Здравствуй, зеркальце, – жду, жду, как же!

Лицо вошедшего искривилось в гримасе. Мгновением позже Державный секретарь метнулся вперед и в полете нанес удар. Единственный, но его было достаточно. Дальше он действовал, уже не руководствуясь рассудком, а подчиняясь инстинктивным, подсознательным сигналам.

Легат пошатнулся, взмахнул руками, осел на пол, скользнув спиной по успевшей затвориться двери. Затем секретарь нагнулся над ним. На несколько секунд застыл в неподвижности, восстанавливая канал перехода. После этого упавший вздохнул, открыл глаза, встал на колени, потом и во весь рост. Проговорил задумчиво:

– Пожалуй, первый случай, когда посылают в нокаут самого себя. О да.

Перевел взгляд на Державного секретаря, стоявшего неподвижно, с разинутым ртом, остановившимся взглядом. Сказал:

– Спасибо за гостеприимство. Прости, что проявлю неблагодарность.

И ударил снова. Секретарь, только что еще служивший убежищем Уве-Йоргену, рухнул, не сгибаясь, как срубленное дерево. Рыцарь – на сей раз уже в своем теле – склонился над ним, напрягся, закрыв даже глаза, снова застыл секунд на десять. Потом распрямился, вытер проступивший на лбу пот. Посетовал:

– Да нужно ли было так безжалостно?.. – потирая при этом скулу – то место, куда был нанесен удар. – А вот его можно было бы и посильнее… Хотя приходить в себя он будет долго. Трое суток гарантирую. И, значит, новый постоялец в нем тоже ничего не сможет. Большего от них требовать трудно, да и не нужно.

Для перехода в другое тело тонкие тела пользуются энергией того организма, в котором в этот миг находятся. Когда организм этот поражен, пусть даже не насмерть, его энергетика меняется, и воспользоваться ею для мгновенного перехода, как правило, не удается. Так что для маневра Рыцарю оставались доли секунды. И он их использовал.

Процесс перехода из тела в тело занял бы наверняка больше времени и мог бы оказаться не столь удачным или вообще неудачным, если бы не установился канал. Но Уве-Йорген внедрился в свою плоть мгновенно, буквально в тот же миг почувствовал себя в ней полным хозяином. И с радостью установил, что тело, в общем-то, находилось в очень неплохом физическом состоянии. Правда, предстояло еще избавиться от противника, пока еще не пришедшего в себя, однако это могло случиться весьма скоро. Врага надо было уничтожить, и Рыцарь сделал это без колебаний: определил характеристики вибраций тонких тел противника, создал контрвибрации с обратными параметрами, и они взаимно погасили друг друга. Вокруг поднялась температура на самую малость – на градус, не больше. «Und das genьgt», – подумал он мельком.

Теперь надо было уходить – и, разумеется, не через парадный вход. Уве-Йорген сосредоточился, стараясь вспомнить план здания. Будь он еще в теле секретаря, это не составило бы никакого труда, но оно было потеряно безвозвратно. И, следовательно…

Он, покряхтывая, взвалил тело Державного секретаря на спину. Донес до персонального лифта, которым только сам секретарь и пользовался. Втащил его, вошел и сам. Поднялся на самый верхний, нежилой, технический этаж, где находились все системы обеспечения нормальной работы здания. Подогнал к лифту легкий электрокар, погрузил тело, отвез в дальний конец, запихал секретаря в каморку, где хранились обтирочные концы, уложил на мешки с тряпьем. Проснется – поднимет шум, найдут. Наверное, так и не поймет, как и что с ним приключилось…

– Приятных снов, ребята. А у меня еще полно дел.

Спустился вниз и спокойно вышел, прощально откозыряв дежурному.

4

Итак, Державный секретарь покоя в мире Альмезот необъяснимо исчез – был похищен или пал жертвой покушения, террористического акта – совершенно неожиданного, поскольку Державный секретариат, как издавна повелось в этом мире, жил в добрососедстве со всеми остальными властями, легальными и нелегальными. Когда надо было – настаивал на своем, в других случаях шел на уступки, но все разногласия решал в порядке переговоров, а не вооруженного противостояния. Исключения являлись большой редкостью, но и тогда недоразумения возникали на самых низших уровнях, а такие вещи, как нейтрализация первого лица отрасли, могли предприниматься только по команде с самых верхов. На этот раз никто не взял случившегося на себя, и оставалось только гадать.

Наверное, какие-то объяснения по этому поводу мог бы дать омниарх мира Альмезот; он, однако, такого желания не выразил, а в своих планах, никому иному не ведомых, сделал вторую отметку: «Выполнено». Так доложил сам исполнитель – молодой Локс, торопливо, лишь голову просунув в дверь, не успев даже вернуться в свое тело.

Итак, первые двое ликвидированы. Но сейчас даже не это было главным, а та женщина, которую удалось, благодаря невольной помощи Державной полиции, поймать и без помех доставить сюда. От разговора с нею (омниарху не нравилось слишком профессиональное слово «допрос») зависело, удастся ли решить все проблемы уже сегодня.

Он приказал привести ее в его апартаменты, где находился безвыходно все время своего пребывания в обители Моимеда и куда имели доступ лишь очень немногие. Ее доставили. Сопровождавший Виргу страж не посмел даже показаться на пороге, лишь обождал, пока она не прошла в дверь, и затем осторожно затворил створки, оставшись в приемной.

Омниарх, не поднимаясь с кресла, не более секунды оглядывал вошедшую и остановившуюся у двери женщину. Время это было для него достаточным, чтобы просмотреть ее насквозь – мысли, душевное состояние, память… Закончив эту процедуру, он удовлетворенно улыбнулся: все было очень просто. Психика женщины ничем не отличалась от того, что было свойственно практически всем обитателям этого мира: эгоизм, корыстолюбие, главенство зрелого тела над очень слабым духом. С такими людьми легко разговаривать, их нетрудно склонить к чему угодно, они просты, как труба с тремя клавишами, надо лишь знать последовательность, в какой нажимать на них, уметь дуть так, как нужно, – и можно даже на такой трубе играть весьма непростые вещи. А в этом случае ни о какой сложности думать не приходилось. Женщина – омниарх ясно видел это – была и так уже совершенно подавлена, испугана и донельзя растеряна. Это не удивляло: он успел уже узнать о тех бедах, что пришлось ей пережить хотя бы за последние сутки. Их было вполне достаточно, он, быть может, даже пожалел бы ее, если бы знал, что такое жалость. Но даже не ощущая этого, омниарх тем не менее умел очень похоже изобразить его и таким способом сразу же расположить к себе собеседника. И он немедленно начал разыгрывать эту немудреную пьеску.

– Ты взволнована, – сказал он негромко неожиданно мягким голосом, неожиданным для тех, кто знал его, если бы они при этом присутствовали. – Устала, неимоверно устала. Лишилась всего, что у тебя было. И не знаешь, как жить дальше, даже – стоит ли вообще жить. Вот почему я распорядился, чтобы тебя нашли и привели ко мне. По одной лишь причине: ты пострадала без всякой вины с твоей стороны, просто оказалась случайно втянутой в чужие, очень опасные и, главное, очень неправедные игры. Нет-нет, не говори ничего, это не нужно: я все вижу и все понимаю. Скажи только: в состоянии ли ты выслушать меня?

Она ответила не сразу, как бы поняв простой вопрос с замедлением и затем потратив время на поиски ответа:

– Голова очень болит…

– Это пустяки. Сейчас пройдет, я сниму твою боль. Может быть, ты голодна?

Так оно и было, только Вирга не чувствовала этого. И отрицательно качнула головой.

– Кто вы? И чего хотите от меня? – она говорила негромко и монотонно, в ее словах не чувствовалось подлинного интереса.

Омниарх ощутил чувство обиды: не думал он, что кто-то в этом мире может, увидев его, не узнать. Но тут же внутренне усмехнулся: как все-таки сильны суетные мысли даже в нем! Да какая разница – все знают его или не все, если этому миру вместе со всем, что населяет его, существовать в таком виде остается считаные дни. И он постарался прогнать обиду совсем. Вслух же ответил:

– Чего я хочу? Всего лишь восстановить справедливость. Не более того.

Как он и ожидал, это ее как-то заинтересовало. Задело. Потому что вряд ли кто-нибудь в ее жизни вообще говорил о справедливости. На Альмезоте это слово было не в ходу, потому что и само понятие было давно и основательно сдано в архив. Сейчас от нее следовало ожидать нового вопроса, и он действительно последовал:

– Как это – справедливость?

– Очень просто. У тебя сгорел дом, а ведь только от него ты и получала какие-то доходы, пусть и очень незначительные. Я в этом не виноват, но хочу вернуть тебе то, что ты потеряла, и даже с лихвой. Скажи: хочешь ли ты, чтобы я построил для тебя гостиницу в самом центре города, дал бы тебе денег – намного больше, чем те, что ты потеряла? Хочешь?

– За что?

И этот вопрос был совершенно естественным. В этом мире ничего не принято давать просто так. Что-то можно получить только в обмен на что-то другое: на товар, услугу, информацию.

– Я ничего не возьму даром, – пояснила она, так как омниарх намеренно задержался с ответом.

– Пусть будет по-твоему, хотя мне было бы приятнее просто подарить тебе все это – поверь, я от этого не очень обеднел бы. Но ты права, потому что ничто не должно доставаться человеку даром.

Она кивнула, соглашаясь.

– Чтобы ты не нарушала этого правила, я попрошу, чтобы ты рассказала мне то, что знаешь, ответила бы на два моих вопроса. Всего на два! Это не принесет никому никакого вреда, а тебе, как ты понимаешь, одну лишь пользу.

Вирга снова кивнула, но этого показалось ей мало, и она сказала:

– Конечно. Боюсь только, что я не знаю ничего такого, что могло бы вам понадобиться.

Омниарх позволил себе усмехнуться:

– Если человек покупает что-то, он сам судит о том, нужно это ему или нет. Он решает, и он берет на себя ответственность за покупку. Может быть, то, о чем я спрошу, мне никогда и не понадобится, но ведь мы ничего не можем знать заранее, разве не так?

– Спрашивайте.

– У тебя дома – в том маленьком, таком прекрасном и уютном доме, который был твоим до вчерашнего дня, – останавливались ненадолго шесть человек. Расскажи мне о них…

По выражению ее лица омниарх понял, что эти слова задели ее неожиданно глубоко, похоже было – причинили ей боль, и она заговорила, даже не позволив ему закончить:

– Я не хотела этого, совершенно не хотела! Но как-то так получилось… Я не смогла противиться, он был такой… казался таким одиноким, совсем еще молоденький, робкий… и красивый… Я очень жалею об этом, поверьте мне, я понимаю, что не должна была проявить такую слабость, но… но…

– Постой, – сказал омниарх. – О ком ты, о чем? Среди них не было, не могло быть ни одного человека – такого, каким ты его описываешь… О каких людях ты говоришь?

– О тех, о которых вы спрашиваете: их было шестеро, и это один из них. Они действительно остановились у меня, сняли комнаты, но ненадолго, потому что пришла полиция, а потом началась стрельба и мой дом сгорел – да вы и сами знаете.

– Но я спрашиваю тебя совершенно о других людях! Которых было тоже шестеро, но они пришли раньше тех, которых ты описываешь. Я хочу, чтобы ты рассказала о тех, чьи тела потом нашли у тебя в доме.

– Не в доме, – поправила она, – в гараже. Но я об этом ничего не знаю, я ничего им не сделала, это они сами как-то так… Были живыми, нормальными, потом ушли в гараж, не знаю уж, что они там с собою сделали. Я ни в чем не виновата, если они умерли, то я не могу отвечать за них!

– Да успокойся, – сказал он, – я ведь тебя ни в чем и не обвиняю. Но теперь слушай очень внимательно и отвечай честно, иначе не получишь ничего и тебе будет очень плохо, очень! Они наверняка что-то говорили тебе, а если не тебе, то между собой, а ты случайно услышала, говорили о том, что предпримут и куда хотят спрятаться от властей, которые их ищут. И наверняка упоминали о связи, какую будут поддерживать между собой – а может быть, и через тебя, а? И ты им обещала, что…

– Ничего я им не обещала, совершенно ничего! И они у меня ничего не просили. Они просто испугались тех шестерых, других, которые были уже близко, и, я думаю, решили притвориться мертвыми, чтобы их не тронули, но потом это все равно им не помогло…

– Ты не проявляешь искренности, женщина. Наверное, не хочешь получить от меня обещанное? А ты подумала о том, что с тобой будет в таком случае? У тебя останется очень небольшой выбор: жить на свалке или зарабатывать на панели, к этому ты стремишься, да?

– Но я действительно ничего о них не знаю, соверше-е-енно!..

– Плакать не надо – на меня это не действует. Поклянись священным кораблем, что говоришь одну только правду!

– Клянусь.

Она сказала это не задумываясь, не колеблясь; и если подумать как следует, ей можно было поверить: те шестеро были достаточно опытными, чтобы не посвящать в свои дела незнакомую женщину. А она не старалась получить от них какую-то информацию – маленькая, тупая душа. Да ведь на ее месте девяносто человек из каждых ста вели бы себя точно так же, если и не зная, то нутром чувствуя, что чем меньше знаешь, тем спокойней твой сон и твоя явь тоже. На расстоянии, пока омниарх не увидел ее реально, она представлялась ему совершенно другой: хитрой, скрытной, лживой. А оказалось… Ну чего можно ожидать от курицы, которая глубоко переживает, что молодец уложил ее в постель и попользовался. Такая, какой омниарх представлял ее до встречи, успела бы уже плюнуть и забыть, а если и не забыть, то, во всяком случае, не выбалтывать. Да, похоже, этот расчет его не оправдался. Но, может быть, повезет с другим?

– Хорошо, – сказал он. – Я тебе верю. Но я говорил о двух вопросах, вот тебе второй. Когда из развалин твоего дома забирали тела, о которых ты говорила, тебя заметили там – неподалеку. И вместе с тобой был какой-то человек – как его описывают, очень старый и плохо одетый. Расскажи об этом человеке. Откуда ты его знаешь, где встретилась с ним, где он живет, о чем вы с ним говорили – одним словом, все, что тебе известно…

Вирга смотрела не на омниарха, а куда-то вверх, можно сказать, в никуда, наморщив лоб, словно собиралась с мыслями. Ничего удивительного: вряд ли мысли об этом старике находились у нее где-то на первом плане.

– Сейчас, сейчас, – сказала она. – Вот только вспомню…

– Да, конечно, – согласился он. – Вспомни все, что знаешь, и я сдержу свое слово.

На самом же деле Вирга вовсе не напрягала свою память. Совсем другое творилось сейчас даже не в мыслях ее, а в душе. Неожиданное, пугающее и притягивающее одновременно.

Наверное, это и было то, о чем так уверенно сказал тогда старик: «Ты не чувствуешь, но ты на верном пути, еще одно потрясение – и ты поймешь». И вот сейчас ей вдруг показалось, нет, не показалось, она поняла, что он имел в виду.

Вряд ли она смогла бы сейчас выразить это ощущение словами. Как нельзя выразить музыку, но ее и не нужно пересказывать, а нужно слышать. И вот эти вдруг нахлынувшие ощущения тоже не следовало описывать, просто – чувствовать.

Еще несколько минут тому назад она, уверяя, что ничего о тех шестерых не знает, делала так просто по обычной житейской хитрости. Кто ничего не знает, с того и не спросится. Еще несколько минут назад она уже почти поверила, готова была совершенно поверить обещаниям этого человека – так хотелось всего того, что он сулил, потому что это было то, о чем она затаенно мечтала всю жизнь. И – она отлично сознавала это – уже была готова признаться: да, у меня есть то, что они называли каналами связи и которые каким-то образом давали возможность и общаться с ними, и знать, где кто находится. Слова уже вертелись на языке.

И именно тогда она впервые ощутила странное веяние, исходившее от того, кто с нетерпением ожидал ее ответов. Это было ощущение холода. Не того, от которого можно защититься, потеплее одевшись или разведя костер, а дома – включив обогрев. Холод, который она ощутила сейчас, был способен проникнуть (Вирга почему-то ощутила убеждение, что он именно таков) сквозь любую преграду на свете, превратить каждое чувство в кусок льда, да нет, не льда, конечно, а в нечто более холодное, чем даже межзвездное пространство, хотя в школе учили, что там, далеко, очень-очень холодно. Это был холод смерти, даже не смерти, а полного исчезновения всего. И сейчас это ощущение холода шло от сидевшего напротив человека, хотя она уже почувствовала и то, что на самом деле это, пожалуй, и не человек вовсе. Холодом гибели разило от него – пусть лишь на несколько мгновений, на которые он утратил контроль над собою, выведенный из равновесия ее тупостью или лживостью.

И одновременно в ней – все в те же немногие капли времени – возникло и другое, даже не просто ощущение, но воспоминание о том, что она чувствовала совсем недавно. То, что исходило от того человека даже тогда, когда он выглядел Гером, и от пятерых его товарищей. И – позже – ну да, такое же источал и тот самый старик, о котором сейчас надо было ответить что-нибудь. И это было тепло – опять-таки не такое, какое исходит от огня или солнца, но что-то намного большее, такое тепло, которое даже смерть делает теплой, потому что, как сказал один из этой шестерки, с этой смертью ничего не кончается. Да, те люди несли с собой именно такое тепло. А этот – носитель холода – мог быть только их врагом. Непримиримым. Потому что это не его личность враждовала с теми, другими, но его Холод – с тем Теплом, что было в них.

Иногда очень многое постигается и меняется в ничтожные промежутки времени.

– Ну, ты вспомнила хоть что-нибудь?

– А как же, – ответила она. – Значит, встретилась я с ним, когда искала, где бы пристроиться на ночь. Настроилась уже бомжевать – а что оставалось? И, если выйдет, раздобыть какой-нибудь еды. Шла и увидела, что человек вроде бы лежит под кустом, развесистый такой куст – едва я его углядела, и то случайно, потому что куст этот мне понадобился. Я решила – покойник, это ведь у нас не редкость, хотя вам это может быть и неизвестно: передозировки или еще что. Ну, и стала смотреть – нельзя ли чем поживиться. А он меня – хвать! Со зла чуть не убил, только со мной ведь это не так просто! Потом помирились, он на деле оказался смирным дедом, переночевали вместе под кустом, и он – ни-ни, тихо себя держал. И поесть угостил – сказал, что накусочничал за день. А тут выбирать не приходится. Вот, а наутро я его попросила сходить со мною к моему пожарищу, надеялась – может, деньги-то не сгорели, могло ведь и повезти. Пошли и увидели тех, кто там с телами возился. Дед сразу сказал: это мародеры, с ними лучше не связываться, отдать ничего не отдадут, последнее отнимут да еще и побить могут – просто так, из-за ничего. И мы пошли прочь. Он сказал, что идет на свалку, там у него законное местечко есть, надо успеть к разборке свежего мусора. Звал с собой. Но я не захотела. Не дожила еще, видно, до этого. Пообещала, правда, что, может, потом подойду. А сама тронулась в город, и тут меня и зацапал этот – ваш или не ваш, уж не знаю. Так что если дед нужен, то наверняка на свалке найдется. Скорее всего, на ближайшей – он ведь старый, далеко идти ему не с руки…

Омниарх внимательно слушал. Рассказ был складным, и взгляд – искренним. Очень искренним. Слишком.

– Ну а зачем же ты властям понадобилась? И не кому-нибудь, а Державной полиции?

– Я думаю, – сказала она, – это мой… ну, мужчина, в общем. Он в этой полиции служит. Наверное, хотел разыскать. Я и сама в город шла, затем, чтобы, если повезет, его найти – его служба около Первого вокзала. Когда меня задержали, я рассчитывала, что к нему и отвезут, иначе разве пошла бы сюда? Так припустить могла от того, кто меня остановил, ему бы ни за что не догнать.

Да, было все это очень правдоподобно. Но не для омниарха. Пока она плела свои кружева, он, похоже, уже понял, в чем дело. Те люди, что прибыли с Фермы, не могли не предвидеть, что женщиной этой заинтересуются. И сделали то, что он и сам на их месте предпринял бы: поставили блок на ее память. Сильный блок. Ферма есть Ферма. Так сразу его не взломать. Но и отпускать ее ни в коем случае не следует. Исключено.

– Брат! – позвал он. – Эту девицу в какой-нибудь келье поместить и стеречь бдительно: еще понадобится вскоре.

– Эй! – чуть не выкрикнула она в тревоге. – А обещание? Я же на все ответила!

– Отведи, – сказал омниарх возникшему на пороге стражу.

– Эх, ты, – сказала Вирга. – А на вид такой приличный!

И пошла к двери. А уже находясь рядом с нею, словно услышала – не снаружи, а где-то внутри себя – голос, явственно произнесший: «Молодец, девушка! И дальше давай так».

Ей почудилось даже, что голос этот она опознала. Голос старика. Неизвестно как и откуда в ней прозвучавший. Но от него на душе сделалось радостно. Значит, она не осталась совсем одна. И тепло еще сохранялось в мире.

5

Агрон банкира был уже готов к старту, когда пилот обратился к хозяину:

– Босс, тут один мой коллега просится на борт. Ему срочно нужно в Киламор, рейсовый еще не скоро. Разрешите подбросить его? Нам по пути…

– Остановка в Киламоре мне не нужна, – ответил Банкир, не отрывая взгляда от дисплея, на котором сейчас сменяли друг друга материалы, запрошенные из финансового сектора Большой базы данных. – Пусть наймет агрик, если ему приспичило.

Пилот, однако, не уходил, и банкир с неудовольствием перевел взгляд на него:

– Я ведь сказал, кажется?

– Конечно, босс. Он бы и нанял, да только у него денег нет – после отдыха сами понимаете, как это бывает, он на моря ездил, сейчас вот добирается на перекладных.

– Знакомый, что ли?

– Да нет, впервые вижу. Но у нас уж так принято: если можешь помочь коллеге – помоги.

Банкир хмыкнул. Пожал плечами:

– Ну ладно, пристрой его где-нибудь, места хватит, только не начните в рубке что-нибудь праздновать. Конечно, не ты ведешь агрон, но за кибером присмотр всегда нужен, так?

– Вы меня знаете – никогда себе не позволю… Спасибо за разрешение, босс. Можно взлетать? Старт нам уже разрешен.

– Да, конечно, давно пора, с Божьей помощью… Что ухмыляешься?

– Да так… Что-то вы сегодня, да и вчера, Бога стали часто поминать, а раньше хорошо если раз в год…

– Смотри ты, какой критикан! Что поделаешь, все мы меняемся. Ладно, пошел! – Но через мгновение: – Э, постой-ка!

Пилот обернулся уже в двери:

– Слушаю, босс?

– Ты меня совсем запутал. Я сказал ведь: в Киламоре садиться не станем. Куда же ты его повезешь, если ему как раз туда и нужно?

– Не заботьтесь, босс, мы с ним уже договорились. У него свой пузырь в сумке, над Киламором мы его выпустим за борт – дальше дойдет пешком.

Банкир невольно улыбнулся: пешком с трехкилометровой высоты – хорошая прогулка, безусловно. Хотя пузыри – вещь надежная, никогда, насколько известно, никого не подводившая, разве что в штормовую погоду пользоваться ими небезопасно: ветер может и швырнуть о землю, о стену или столб какой-нибудь. Но сейчас погода совершенно нормальная.

– Ладно. Больше не отвлекай меня.

И снова погрузился в размышления перед дисплеем. Задумался над тем, где, в конце концов, могли скрывшиеся люди найти такое убежище, в котором их не может отыскать никакая полиция, не говоря уже о людях экипажа, которых было слишком мало и чьи действия были по необходимости весьма ограничены, как вот его, например: волей-неволей приходилось отвлекаться на дела банкира, все деньги да деньги, неладный бы их побрал. Приходилось решать проблему размещения Державного займа, вместо того чтобы думать о тех, кого искали, – думать, чтобы понять, где же именно их следует искать.

Потому что не всякому человеку подойдет любое укрытие. Бомж или мелкий уголовник никак не укроются в обиталищах тех, кто именует себя «элитой» или «светом», ни в каком закоулке. Их выдаст прислуга, стоящая на страже благополучия своих хозяев, гордящаяся своей принадлежностью к этому миру, пусть и в таком качестве. И наоборот, человеку из верхов не найти убежища, скажем, на свалке, хотя тамошний люд избегает контактов с властями, но вынужден бывает идти на них, а своим статусом дорожит даже больше, чем все прочие низы, и не хочет его потерять. И его сдадут сразу же, потому что ему никак не удастся выглядеть своим, даже нарядись он в самые отрепья: он и говорит иначе, и ходит иначе, и мир видит не таким, каким выглядит тот для бомжей. И так далее. Укрыться вдали от людей вообще в этом мире невозможно; есть, конечно, места не населенные, но чтобы просуществовать там хоть небольшое время, необходима помощь извне: там нечего есть и нет источников информации. Конечно, есть люди, способные жить и в таких условиях. Но эти скрывшиеся к таким не принадлежали, они, как известно, были учеными: одни – физиками, другие – генобиологами, и к жизни на уровне каменного века вряд ли были готовы. Так вот, где же могут укрыться такие? Ответ напрашивается: среди себе подобных. Но это практически невозможно – вся их среда постоянно на виду у властей, и их взяли бы уже через несколько часов, если не минут. Логика говорила о том, что скрыться, затаиться они вообще не могут в обществе, до такой степени организованном, как это было на Альмезоте. И тем не менее где-то они укрылись, и до сих пор никто даже не напал на след, хотя перед тем, как исчезнуть окончательно, они оказались уже почти в руках власти.

Дальнейшие размышления складывались сами собой: разыскиваемые люди могли быть и вовсе не приспособленными к жизни где-то в подполье, но самое малое одна сильная сторона у них была: эти люди умели думать нестандартно, сочетать такие понятия, которые никто другой никогда рядом не поставит, и из этого делать совершенно неожиданные для всех остальных выводы. А это означало вот что: искать этих людей нужно там, где укрыться вообще невозможно. С общепринятой, во всяком случае, точки зрения.

И вот сейчас Никодим, сидя в шкуре главы Банковской унии Альмезота, пытался понять: что же могло оказаться таким местом. А думать ему мешали. Даже вот и сейчас снова сунулся секретарь:

– Державный советник (таким был официальный ранг банкира), пришло сообщение, – он поднял глаза к потолку, – с самого верха. О займе. Там, правда, в одном месте какая-то несуразица – может быть, магнитная буря повлияла на прохождение…

– Дай сюда. Разберусь с Божьей помощью.

Он стал читать. Действительно, письмо в весьма сухом тоне напоминало, что в секретариат вице-провектора до сих пор не поступило конкретной информации о размещении займа; упоминалось и о том, что курс дикона в отношении межмирового галлара неоправданно понизился: все еще продолжался процесс, начавшийся некоторым даже обвалом, когда Галактика поняла, что обещанное супероружие на рынке в обозримом будущем не покажется. А между двумя этими темами вклинилось несколько и в самом деле посторонних слов и еще дважды по четыре цифры: 1, 9, 2 и 9. Он прочитал, поднял брови, сказал секретарю:

– И в самом деле галиматья. Скоро придется письма от руки писать, к тому идем… У тебя все? Так оставь меня в покое, наконец.

Ну вот. А он только что жаловался, что связи нет. Послание и в самом деле тревожное. «Сразу, как прилетим на место, надо будет серьезно накрутить хвост начальнику охраны, чтобы никто и близко подойти не мог. Здесь-то, в агроне, где только свои, и не раз проверенные, опасаться, пожалуй, нечего, но вот как только коснемся грунта – сразу всех поставить на уши…»

Так решилось в той части сознания, что принадлежала законному хозяину банкирского организма. Решилось – и успокоилось. Зато в другой части, наоборот, пошла серьезная работа.

«Хотелось бы знать – как они ухитрились нас вычислить, но это потом, сейчас не до расследований. Значит – в числе прочих охота открыта на меня, то есть и на моего любезного „домохозяина“, главного финансиста Альмезота. Охотники, надо полагать, уже на номерах. Ружья заряжены, в любой миг можно их вскинуть – и стрелять влет дичь, вставшую на крыло…

Влет, ясно тебе? Именно влет. Никто не станет ждать, пока ты сядешь на грунт. Там намного легче ускользнуть. А отсюда?

Отсюда – разве что пешком с трех тысяч метров.

Так. Так. Очень интересно.

Пешком – при наличии пузыря – неплохая прогулка, как сказано нашим пилотом. А у нас пузыри есть? На меня, на сопровождающих, на самого пилота, наконец? Посмотрим, что знает об этом хозяин тела».

Вот ведь как любопытно: он никогда этим не интересовался. Считал, и, наверное, вполне разумно, что обо всем этом должны думать люди, которые занимаются его транспортом и за это получают, кстати, очень неплохие деньги. Помнит только, что – да, есть эти пузыри, вспоминается даже – их показывали, такие штуки вроде школьного ранца в древности, заспинная сумочка, и в ней – антиграв, маломощный, но достаточный, чтобы опустить человека на грунт без повреждений. Есть они. Но хозяйская память, увы, не сохранила ничего другого: где они хранятся, например, и как приводятся в действие… Вот в маршрутном агроне пассажиров наверняка предупреждают об этом еще перед взлетом, а его вот хозяина не сочли нужным просветить. Стоит ли после этого быть боссом? И тем более – создавать себе облик всезнающего и всемогущего? Ах, безобразие!..

«Конечно, можно поступить очень просто: вызвать сюда пилота, оторвать его от болтовни с приблудным коллегой и спросить: а где мой пузырь? Ну-ка, покажите мне его? И пилот тут же…

Стоп.

Приблудный коллега. Которому лететь только до Киланмора. И стрельба влет. Коллега, готовый покинуть агрон, пользуясь своим пузырем. Пилот, ранее моему водиле не встречавшийся. Ну просто очень здорово. Совершенно прелестно. Значит, своего головореза нарядили, выходит, в мое, брата Никодима, грешное тело, у жулика заимствованное, и послали, снабдив – чем же? Дистантом? Ножом? Вряд ли. Для пользования ими нужны условия, а они там достаточно опытны, чтобы понять: ко мне его не пустят ни за какие коврижки. Нет, конечно. Просто взрывчатка – в количестве достаточном, чтобы от нашего средства передвижения остались мелкие брызги. Стрельба влет. Сам же исполнитель должен воспользоваться своим пузырем и имеет возможность сделать это совершенно спокойно: «Ах, мы уже над Киламором? Спасибо, коллега, мне пора, до следующего!» – и за борт. Еще три-пять минут – бух, и агрона нет. Ах, какая жалость, как трагично! Аминь.

Что это значит?

По словам Рыцаря, кто-то на Земле в свое время говорил: «Надо ввязаться в схватку, а там увидим» – или что-то в этом роде. Во всяком случае, не сидеть тут, в удобном летающем кабинете в ожидании, пока другие за тебя станут решать твою судьбу».

Банкир встал. Уверенно вышел из кабинета – полет был ровным, без единого сотрясения, киберпилот был прекрасно отлажен. Мимо секретарской и других кают, мимо вскочивших телохранителей (жестом усадил их на места) прошел к рубке. Не постучавшись – хозяин! – распахнул дверку, вошел. И единым взглядом оценил обстановку.

Пилот обмяк в кресле в позе, какую вряд ли мог сохранять, будь он жив. А его незнакомый коллега стоял спиной к двери, согнувшись, и как раз в этот миг распрямлялся, оправляя уже закинутый за спину ранец пузыря. Заряд даже не был хоть как-то замаскирован, он находился прямо на пульте киберпилота, приклеенный, что ли, или еще как-то закрепленный. И маленькое табло на устройстве отсчитывало последние секунды второй минуты. Вот осталась только одна. Пятьдесят девять…

Тот ощутил, вероятно, взгляд, повернулся. Не испугался. Наоборот, ухмыльнулся. Значит, узнал. Даже губы его шевельнулись: явно хотел что-то сказать.

«Может, извиниться захотел за пользование телом», – промелькнуло в голове, когда банкир-Никодим наносил исполнителю давно разученный и когда-то уже применявшийся удар. Еще тогда, когда осаждавшие лезли на стены и приходилось схватываться с ними врукопашную. Незамысловатый удар, но никогда не подводивший – в рыло, прости Господи, в переносицу пусть и не своим природным, но тоже не слабым кулаком. Тело банкира было, конечно, не лучшим инструментом для его выполнения, но ничего, сошло и так.

Канал. Переход. Двадцать три секунды еще.

Иеромонах приоткрыл дверь, чтобы крикнуть что было сил:

– Слушать всем! Немедленно – с пузырями за борт! Полминуты до взрыва. Выполнять!

И уже кинулся было к дверце, что открывалась за борт. Но новая мысль заставила его остановиться.

Если будет ясно, что он спасся, охота продолжится. «Но я не могу быть дичью. Но и приютившего меня финансиста бросить – тоже».

Он расходовал убегающие секунды на то, чтобы нацепить на себя – то есть на банкира – пузырь пилота, к счастью висевший в кабине на видном месте. Шагнул к дверке, что вела в коридор. Сказал беззвучно:

– Спасибо, босс, за гостеприимство…

Никодим успел еще увидеть, как в коридоре телохранители подхватили под мышки несколько ошалевшего босса и вместе с ним шагнули из широкого люка в пустоту.

Сам он предпочел выйти через пилотский люк. Оказалось, что пузырем даже не надо было управлять: он включался автоматически, как только его носитель оказывался в свободном падении. Разумно, очень разумно…

Где-то наверху рвануло. Но агрон успел уже изрядно опередить выбросившихся, и его падавшие обломки никого не задели.

Правда, снизу, с грунта, это вряд ли кто-нибудь смог заметить, даже если и внимательно наблюдал за происходящим.

Заинтересованным же лицам было доложено, что операция проведена успешно, в полном соответствии с заданием. После чего омниарх вычеркнул из своего списка и третье имя. Впрочем, его святейшество если и чувствовал себя удовлетворенным, то лишь в небольшой мере. И неудивительно: из шести человек, которых следовало обезвредить любым способом, трое все еще продолжали существовать. Оставалось лишь ждать новых докладов. Как надеялся омниарх – не менее удовлетворительных, чем предыдущие.

Ждать – это всегда тяжелый труд, но человек (да и не только именно человек), не способный на него, вряд ли добьется каких-нибудь успехов. Омниарх добивался успехов не раз, и достаточно крупных, так что ждать он умел. Правда, случалось ему переживать и неудачи, и даже более масштабные, чем успехи. Но об этом он сейчас предпочитал не думать.

Глава 17

1

Журналист, репортер Восемнадцатого канала кристовизии – канала, принадлежащего со всеми потрохами глобальному концерну «Спорт и мир», – размышлял над заключительной фразой репортажа о той самой встрече, которой следовало произойти завтра и чей сценарий был уже не только до мелочей разработан, но и утвержден. Фразу хотелось придумать такую, которая, с одной стороны, ничуть не умаляла бы значения одержанной победы и не ставила под сомнение высокий класс команды-победителя, с другой – не показалась бы обидной проигравшим (поскольку известно было всем и каждому, что эта команда в своем поражении ничуть не была виновата); привычный выход из ситуации напрашивался сам собой: команды были практически равны, а исход встречи решила удача, без которой, как все знают, выиграть невозможно. Все было бы просто для профессионального журналиста – но не для человека, привыкшего к оружию и к электронным и кваркотронным схемам, но не к созданию текстов. Так что Гибкая Рука пролил немало пота, пока не возникла наконец та запись, которую он и прослушивал в эти минуты. Сейчас пойдут последние слова. Вот они: «И вот капитану обороняющихся осталось только воскликнуть…»

Дальше должны были прозвучать слова: «О госпожа Удача, чем мы заслужили твой гнев?!» Однако вместо них услышались вдруг совершенно неожиданные:

«Один-девять-два-девять. К нам высланы убийцы в наших телах…»

И далее – уже известное нам до конца.

Индеец на секунду-другую замер, осмысливая услышанное.

Собственно, думать особо и не над чем было: приказ был совершенно ясен – выбираться из арендованного тела, уходить любым способом и как можно скорее оказаться на месте встречи. Оставалось лишь реализовать все это практически.

Репортер обладал свободой передвижения, и если он сейчас встанет и, ничего не объясняя, направится к выходу, никто не остановит его и даже не обратит на его уход особого внимания. Тем более потому, что был уже тот час дня, когда все присутствующие (а отсутствующие – тем более) успели принять очередные дозы и находились в прекрасном расположении духа. Однако были и осложнения, не позволявшие немедленно вскочить и покинуть репортерский зал и Дом кристовизии вообще, причем сделать это уже в новом теле, выбрать которое сейчас и тут, на первый взгляд, не представляло труда.

Осложнений было два. Первым оказались совершенно некстати записавшиеся на кристалл с репортажем слова из капитанского распоряжения. Кристалл был разовым, стереть с него часть записи и заменить другим текстом было невозможно. Единственное, что репортер сумел бы, уничтожить кристалл, вставить новый и начать все сначала. Однако почти двухчасовой репортаж Гибкая Рука повторить с самого начала просто не смог бы: не было у него больше времени да и того душевного подъема, когда только и можно заставить намеченное в сценарии как бы происходить перед твоим внутренним взором и описывать еще и не начинавшуюся, лишь на завтра намеченную игру как совершенно реальное событие. Это состояние было вытеснено из сознания полученным сигналом тревоги.

Конечно, можно было махнуть на все рукой, оставить как есть и бежать, но это значило – оставить такой явный след, который мог бы сработать против всего экипажа. А кроме того, это стало бы гибелью, во всяком случае, профессиональной, для того парня, в чьем теле Рука сейчас обитал и который ну совершенно ни в чем не был виноват. Такое поведение Гибкая Рука считал недостойным мужчины – и, надо полагать, был прав.

Второе же обстоятельство заключалось в выборе нового тела, нужного хотя бы для того, чтобы добраться до места сбора. Да, здесь тел было вполне достаточно. Но среди них не было ни одного, не находящегося уже в состоянии, как это принято называть, наркотического опьянения. Войти в такое тело – проще простого, однако справиться с ним весьма трудно, а порой и невозможно, пока дурнота не пройдет, а это требует не минут, а часов, которых в распоряжении индейца не было.

Во всяком случае, на первый взгляд.

Так что тут действительно было над чем подумать. К чести Гибкой Руки нужно сказать, что думал он быстро, но выводы, к которым пришел, никак нельзя было назвать поспешными и необоснованными.

Он решил записанный репортаж переписать на новый кристалл – за исключением последних, пришедших со стороны слов, то есть остановить запись в нужное время, которое было нетрудно определить по счетчику. Так что его «хозяину» останется лишь закончить репортаж буквально несколькими словами – с чем он, безусловно, справится, как справился бы и со всем репортажем, если бы Гибкая Рука предоставил ему свободу действий. Таким способом индеец рассчитывал успокоить свою совесть.

Что же касается нового обиталища, то он окончательно решил, что ни одним из имевшихся сейчас тут организмов не воспользуется, но просто обождет, пока его собственное тело не будет доставлено.

Готовясь к визиту киллера, он спросил себя: каким образом его собираются уничтожить?

Способы экзотические он отверг сразу же. Никто не станет пытаться, допустим, взорвать весь Дом кристовизии ради уничтожения одного человека: кем бы ни был заказчик и организатор акции, он сам немедленно оказался бы в трудном положении, если учитывать, что в мире Альмезот ничто не остается скрытым надолго. Нет, огонь будет вестись по одиночной цели, теперь известной и заказчику, и, конечно, исполнителю. «Огонь» – слово чисто условное, это может быть, конечно, выстрел, но может использоваться и удар ножом, и укол, и газ, и мало ли что…

Но все – требующее личного контакта. Конечно, если идти по улице, то стрелок не промахнется и на расстоянии. А значит – не надо сейчас спешить наружу.

Мысль еще не успела закончиться, как у Гибкой Руки возник повод похвалить самого себя за сообразительность.

Потому что ожидаемое тело – оно же исполнитель – уже возникло в дверях. Надо отдать вошедшему должное: действовал он совершенно правильно. Не стал останавливаться и оглядываться, отыскивая глазами нужного человека, нет, он вошел решительно, уверенно, как бы спеша по важному делу (да, собственно, так оно и было), и направился к тому рабочему месту, где и работал только что индеец.

«Дистант? – думал Рука, пока гость продвигался по обширному залу, лавируя между рабочими местами. – Нож? Игла? Или…»

Исполнитель держал в руках перед собою не какое-либо оружие, но тонкий регистратор, в которых обычно приносят или уносят документы. Тут, где царила кваркотроника, таким способом информация передавалась редко, но все же ничего подозрительного в этом не было. Что можно скрывать в такой штуке? Что-то плоское. Вернее всего – лезвие. Может быть – звездочка. Холодное оружие прогрессирует медленнее всех остальных видов, и опознать его поэтому легче.

Индеец вел себя сейчас именно так, как следовало: сидел, отвалившись на спинку, глядя на приближающегося, и глупо, счастливо улыбался. Идеальная цель, да и только. На самом деле он был напряжен до предела: необходимо было уловить, когда исполнитель начнет действовать. Когда отведет локоть от тела, чтобы метнуть оружие. На дистанцию ближнего боя убийца выходить явно не собирается, не столь уверен в себе. Потому и замедлил шаг. Еще… Вот! Пора.

Рука нападающего со сжатым в пальцах оружием (оно оказалось все-таки звездочкой) поднялась на уровень плеча, когда индеец рыбкой вынырнул из кресла почти параллельно полу вниз, чтобы прийти нападающему в ноги. Удалось. Рванул ноги на себя – звездочка ушла в потолок, противник не успел сгруппироваться, рухнул навзничь, затылком ударился в затянутый тонким ковром пол. Видимо, это на миг лишило его сознания, и он не сумел помешать Гибкой Руке сделать все, что тот считал нужным.

Можно было сменить тело сразу же. Однако индеец вовремя подумал о последствиях. Нападение производилось с целью уничтожить не журналиста, а его, индейца, лишить его возможности участвовать в событиях, которым только предстояло произойти. Что же, пусть они – кем бы они ни были – поверят в свой успех. Для этого журналист должен умереть. Сделать это очень легко, но Гибкая Рука отлично понимал, что такое решение неприемлемо. Журналист не был врагом, напротив – дал ему убежище, пусть и не по своей воле. Так что надо было не уничтожать его, а наоборот – спасти.

Он недолго колебался в выборе способа. Можно было сейчас, еще находясь в чужом теле, внушить подлинному его хозяину определенные действия. Скажем, немедленно ускользнуть из этого здания и с ближайшего вокзала уехать так далеко, как только окажется возможным, и там затаиться – ненадолго, как предполагал индеец. Но у него не было уверенности в том, что журналист, избавившись от его присутствия, поведет себя в соответствии с внушением. Успев разобраться в характере своего «домохозяина», Гибкая Рука знал, что тот был до глупости упрям и предпочитал действовать вопреки самым разумным советам и рекомендациям. Так что полагаться на его добрую волю было слишком рискованно: парень, наоборот, захочет выжать из происшествия все, что возможно, оказаться одновременно и героем схватки, и летописцем, нимало не подумав о том, что таким образом только подставит себя под новый удар. Нет, надеяться на него было бы слишком легкомысленно. Следовало поступить иначе.

Индеец так и сделал. Последние секунды, проведенные в этом теле, он использовал на то, чтобы, воздействуя на тонкие тела журналиста, достаточно ослабленные (как и у всех тут) дурью, просто усыпить его очень основательно; по сути дела, погрузить в летаргический сон с пробуждением на шестые сутки. Летаргия хороша (в таких случаях) тем, что на первый взгляд ее легко принять за смерть, на что, собственно, Рука и рассчитывал: в первых сообщениях с места происшествия именно о смерти и будет говориться, а когда врачи (как он надеялся) разберутся, эта информация перестанет быть актуальной: все должно так или иначе закончиться раньше.

Журналист и правда мало чем отличался от покойника, когда Гибкая Рука, уже завладев своим собственным телом и сразу же контрвибрациями рассеяв убийцу, выходил из зала, а один-другой из кайфовавших уже начинали почти осмысленно оглядываться. Здание удалось покинуть беспрепятственно; внизу, как и обычно, царила сутолока. Добраться до обители и войти в нее удалось без происшествий – напротив, братия у ворот его уважительно приветствовала. Когда он оказался в обители, то решил, что будет ожидать дальнейшего развития событий, конкретно же – общей команды по экипажу, которая непременно должна была прозвучать.

2

Что такое?

Сознание Питека, обитавшее сейчас в теле судьи, который был еще и великим наркодельцом Альмезота, во всяком случае, одним из главных, – сознание это вдруг встрепенулось и принялось работать уже в другом направлении. Потому что с переднего сиденья к нему повернулся тот телохран, что в движении отвечал за связь:

– Судья, тут депеша со спутника на факс. – И подал бумагу.

«Верховный наблюдатель Всеобщего суда – председателю Судебной палаты шестого округа. Считаю своим долгом выразить глубокое недоумение, вызванное решением коллегии под Вашим председательством, вынесенным по делу иска 1929 к нам высланы убийцы в наших телах…» -

и так далее.

Питек неторопливо прочел сообщение до конца. Внимательно огляделся, оценивая обстановку.

Кортеж миновал пригород, и скользуны мчались теперь по широкому, шершавому полотну загородной дороги. Двигались по крайней левой полосе, отделенной от встречного движения высоким бордюром и газоном метра в три шириной. Приблизиться сзади к процессии было практически невозможно, потому что правее, по соседней полосе и на уровне хозяйского возка, держалась вторая машина охраны, первая возглавляла колонну, третья, последняя, – замыкала. Таранить скользун встречной машиной тоже было бы очень непросто: для этого атакующему пришлось бы преодолеть тот бордюр, что был с той, встречной стороны, пересечь газон, второй бордюр – и все это осуществить с таким расчетом, чтобы оказаться между первой машиной охраны и хозяйским скользуном. Чтобы реализовать такой план, нужна была бы тяжелая грузовая повозка, для какой и бордюры, и газон не оказались бы серьезным препятствием, не заставили бы сбиться с направления, замедлить скорость, а то и перевернуться, не достигнув цели. Но в ближайшем встречном ряду, да и во втором тоже, ни одной такой повозки видно не было – только легковые скользуны. Значит, и оттуда никакой опасности вроде бы не грозило. Что же тогда?..

У наркосудьи было, пожалуй, больше опыта в делах такого рода, да и воображение тоже побогаче. Но все же это не его команда была, а Питека, переданная по связи во все возки:

– Небо видеть! Всем!

После чего крыши возков стали прозрачными, позволяя следить за, как это называется у летчиков, верхней полусферой.

– Готовить карусель!

В результате этой команды ничто вроде бы не изменилось, только водители переняли управление на себя, а в своих кваркотронных коллег загрузили одним нажатием нужную программу.

И почти сразу же последовал доклад с первого и практически одновременно – с правого возка:

– Небо – два часа!

Все взгляды мгновенно обратились в указанном направлении.

То был не агрик, легкая машина, какую предпочитают использовать для того, чтобы вывезти к цели снайпера. Ничего удивительного, известно, что деятели такого уровня, как наркосудья, пользуются экипажами, обладающими надежной броневой защитой, которой не страшны ни иглы, ни легкие и средние дистанты, какими обычно и пользуются стрелки. На этот раз к каравану приближался боевой агрон без опознавательных знаков, то есть и не армейский вроде бы, и не принадлежавший службе порядка – неизвестно чей, одним словом; да сейчас и не время было думать о его принадлежности. Следовало заботиться о другом: об уклонении и обороне, потому что такие машины всегда вооружены серьезным стационарным оружием, против которого бронированный скользун – не гарантия выживания. И поэтому хозяин каравана не промедлил со следующей командой:

– Пошла карусель!

И четкий строй машин мгновенно сломался, смешался, началось то, что нередко называют здесь кордебалетом, хотя более распространено другое слово: «Сотворение». Тому, кто пустил его в оборот, представлялось, наверное, что при сотворении мира именно так и вели себя сгустки материи. Не снижая скорости, скользуны выписывали в пространстве замысловатые фигуры, поминутно меняясь местами, как бы вращаясь то друг вокруг друга, то вокруг какого-то невидимого центра притяжения, то вытягиваясь в продольную, по движению, линию, то выстраиваясь в цепь, занимающую все полосы дороги, и снова входя в кружение, но уже в обратном направлении… Так что теперь разобрать сверху, где в это мгновение находится тот возок, который раньше катил в середине конвоя, было практически невозможно. Открывать же огонь, не будучи уверен, что в прицеле у тебя настоящая цель, можно, конечно, но в соответствующих условиях: когда нет риска угодить в кого-то, кто в этой игре не участвует, просто находится в это время на этом же месте. Конечно, если бы шла война, то на такую мелочь никто не стал бы обращать внимания. Но сейчас войны нет, и место – не безлюдная пустыня, где никто не заметит и не донесет, а оживленная трасса близ столицы, так что все происходящее внимательно отслеживается на мониторах службы транспортного порядка. Едва прозвучит первый выстрел, Державная эскадрилья порядка через минуту-полторы окажется здесь (у них исключительно скоростные машины, от которых уйти практически еще никому не удавалось) и приступит к своим обязанностям, не пренебрегая самыми суровыми методами. Это было всем известно, и потому ни одной атаки еще не было предпринято сверху, да и снизу не было попыток урезонить экипаж агрона, хотя все имевшееся в возках оружие – а было его немало – сразу же изготовили к бою, и прозрачные крыши в любой миг можно было убрать одним нажатием кнопки. Так что скользуны, продолжая свои эволюции, все так же резво мчались вперед, а неизвестный агрон не отставал от них, держась на небольшой высоте, как бы выжидая удобного момента. В общем, план нападавших представлялся ясным, потому что обстановка на дороге не очень быстро, но неуклонно изменялась в их пользу: разобравшись в происходящем, машины, находившиеся позади кортежа, все более замедляли скорость, стремясь отстать, чтобы не попасть под горячую руку; некоторые и вовсе съезжали с полотна и останавливались. А те, что находились впереди и кого кортеж настигал почти на предельно возможной скорости, тоже достаточно быстро соображали, что к чему, и сворачивали на поперечные дороги, стремясь поскорее выйти из опасной зоны. Близилась минута, когда пространство вокруг преследуемых скользунов окажется совершенно пустым, и тогда можно будет бить на поражение, не опасаясь задеть посторонних, что сразу же вызвало бы атаку державников; если же этого не случится – те, скорее всего, предпочтут считать происходящее очередной разборкой и вмешиваться не станут, чтобы не накликать неприятностей на свою голову. Так что осталось подождать лишь немного.

Однако не только нападавшие понимали это; экипажи скользунов были ничуть не менее опытными и понимали, что продолжать эту игру долго не удастся и чем больше времени уходит, тем больше шансов на выигрыш возникает у противника. Так что Питек еще не успел найти нужный выход, как его «хозяин» скомандовал, увидев, что дорога впереди разделяется на два русла (чего он, собственно, и дожидался):

– Вразбрызг сразу, по схеме: три, два – раз!

Этого счета оказалось достаточно, чтобы заменить программы в киберводителях. И по слову «раз» обстановка стала меняться стремительно и основательно.

Машины перестали кружить и меняться местами. Вместо этого одна из них притормозила, круто – едва не ложась набок – развернулась и устремилась в обратном направлении. Она помчалась против направления движения, однако, поскольку никакого другого движения здесь не было и дорога оказалась чистой, скользун смог вновь развить хорошую скорость, не подвергаясь опасности.

Другой экипаж продолжал катить вперед по основной трассе, не теряя больше времени на маневрирование и все больше отдаляясь от остальных.

Третий, достигнув развилки и точно так же не снижая скорости, нырнул в короткий туннель и стал уходить из опасного района.

И наконец, четвертый скользун, аккуратно подтормозив, правым поворотом нырнул в отходящий в сторону узкий проселок, по сторонам которого шпалерами росли деревья, чьи кроны почти целиком скрывали дорогу от наблюдения сверху.

Таким образом, перед нападающими встала нелегкая задача: выбрать из четырех совершенно одинаковых на вид одну машину, ту, которая только и была им нужна.

Но похоже было, что у преследователей хорошо работала интуиция или просто им повезло угадать, но агрон свернул именно туда, куда, по убеждению наркосудьи и всех прочих находившихся в его машине, поворачивать никак не следовало. Иными словами – продолжал держаться над тем экипажем, что свернул на проселок и теперь то возникал для наблюдающих сверху в просветах между кронами деревьев, то ненадолго скрывался под ними. Наркосудье (да и Питеку тоже) это очень не понравилось, и хозяин сказал:

– Кто проверял машину, у меня своими кишками подавится: прозевал, падло, проспал – наверняка же ухитрились подсадить жучка.

– Может, остановимся ненадолго, судья? – предложил его начальник охраны, чувствовавший себя неуютно, зная, что опасность в первую очередь грозила именно его кишечнику. – Где листья пожирнее. По-быстрому осмотрим, если что найдем – разберемся, но след они потеряют.

– Угадал, как в лужу пукнул, – ответил хозяин. – Они только и мечтают, чтобы мы притормозили: листья или нет, но в инфракрасном они нас видят, как у себя на тарелке. Нет, так ничего не выйдет, а сделаем вот как: сейчас все оружие – к бою, и как только в просвете их увидим – без команды, из всех стволов, повезет – заденем, а если и нет – заставим повилять, собьем их прицел. Нам еще километра полтора одолеть без потерь, ты ведь в курсе, куда этот проселок ведет?

– Ну. Это ведь старая дорога, здесь просто спрямили, когда новую тянули, а через полтора километра она опять сольется с магистралью, и сразу – в туннель под рекой. Но последний километр придется катить по голому месту, деревья уже скоро кончатся.

– Вот именно. Значит, что делаем?

Охранник усмехнулся:

– Спроси что похитрее. Сразу за деревьями – огонь по ним, и в ту же секунду бросаем туманное облако. Оно продержится минуты три, и мы успеем в нем развернуться и – назад, они нас на какое-то время потеряют, а там встанем под первым же просветом и ударим ракетами с остановки, наведем их заранее, им никуда не деться будет. Они обязательно над просветом снова покажутся.

– Вот так и сделаем. Готовьте ракеты. Все три.

Быстро заложили программу, багажник раскрылся – три ракеты на станках уставились в небо, диффузор туманника раскрыл свои лепестки. «Ничего, неплохо судья подготовился ко всяким неожиданностям, – признал Питек, – даже приятно становится…»

Туманник сработал первым, как только коридор из деревьев закончился; облачное яйцо вспухло на дороге, стремительно расширяясь. Киберводила сделал разворот на пределе, с лихим креном, как говорится, на пятачке, работая рулем и тормозами, и вновь нырнул под деревья – до первого просвета, где и остановился, ожидая, пока в кусочке неба, видимом отсюда, не покажется агрон. Индикаторы ракет на пульте засветились зеленым: оружие было готово к действию и ожидало только команды, чтобы взлететь, найти и поразить – разнести в щепки вместе с самими собою. И люди замерли в ожидании – тревожном, но приятном.

Получилось, однако, не так, как ожидалось.

Агрон в просвете листвы так и не появился. Правильно оценив обстановку, его экипаж принял другое решение и обошел просвет по дуге, а вновь оказавшись над дорогой – метнулся вниз, резко снижаясь, почти заглушив антигравы, своим весом проламывая кроны, и возник не со стороны багажника с ракетами, а спереди, откуда его не ждали.

Мгновенного замешательства, вызванного этой неожиданностью среди сидевших в скользуне, оказалось достаточно, чтобы агрон на высоте каких-нибудь двух метров над грунтом беспрепятственно приблизился, на миг завис – и опустился на крышу скользуна с целью – как можно было подумать – раздавить машину вместе с ее экипажем, превратить в мешанину металлических, пластиковых обломков и растерзанной человеческой плоти.

Питек успел подумать, что ему, пожалуй, не придется поучаствовать в операции до самого конца: сейчас тут не останется ни одного тела, каким можно было бы воспользоваться для перехода, а тонкие тела, покинувшие плоть и не нашедшие другой, почти сразу, как известно, покидают планетарный мир – если только своевременно не проводятся ритуалы, позволяющие им задержаться тут на какое-то время.

Страх его, однако, оказался преждевременным: ни в миг касания, ни в последующие мгновения скользун не пострадал: раздавить его преследователи с агрона, похоже, не собирались. Потребовалось очень мало времени, чтобы сообразить – почему. Не потому, конечно, что пожалели кого-то из сидевших в машине; причина была другой, куда более убедительной.

Раздавить пойманный возок было заманчиво. Но люди в агроне прекрасно знали, что в накопителях машины еще сохранялся запас энергии – достаточно большой, чтобы, если изоляция нарушится, вырваться на волю; это был бы очень сильный взрыв, и он превратил бы в лом не только возок, но и налегающий на него агрон вместе со всем его экипажем, что явно представлялось нападавшим ненужным излишеством.

Вот почему взрыва не произошло и деформации скользуна тоже: агрон даже не надавил на машину всем своим весом, позволив антигравам работать, пусть и на минимальной мощности. Продолжение оказалось другим: из нижней части летательного аппарата вытянулись вниз четыре штанги; это выглядело так, словно бы агрон собирался встать на собственные опоры. На самом же деле штанги служили для совершенно иной цели: на нижнем конце каждая из них обладала откидывающейся поперечиной, и при их использовании можно было сразу в четырех точках подхватить тоже очень объемный и тяжелый груз, чтобы затем дать нагрузку на антигравы, подняться вместе с грузом и везти его туда, куда и предполагалось. Безусловно, такой вариант событий следовало предусмотреть заранее, однако не зря существует поговорка: «На всякий чих не наздравствуешься». На этот раз она оказалась как нельзя кстати.

Штанги выстрелили вниз, поперечины откинулись, подхватили скользун снизу, плотно удерживая его прижатым к днищу агрона. А в следующее мгновение тот поднялся в воздух.

Внутри скользуна еще несколько секунд царило молчание. Затем наркосудья заговорил. Надо отдать ему должное, в голосе его не чувствовалось особого волнения:

– Загрузите ориентатор: куда это нас тащат?

Один из его спутников – тот, что назывался водителем, – нажал нужные клавиши, и на втором мониторе возникла карта местности с указанием направления, в котором скользун сейчас перемещался – пусть и не своим ходом. Прибор исправно работал, поскольку для него важным было само перемещение в контролируемом пространстве, а происходит ли оно своим ходом, на буксире или еще как-то, значения не имело; только в космосе он, наверное, перестал бы давать верные показания.

– Юго-восток, – доложил водитель.

– Интересно. Куда же это?

– В горы, – был ответ.

– Любопытно, – проговорил судья как бы самому себе. – Там никаких баз ни у кого вроде бы нет. Вывод?

Питеку вывод казался уже ясным: везут в пустынные места, где никто не сможет стать свидетелем расправы с машиной и людьми в ней. Способы могут быть разными: можно опустить скользун в таком месте, откуда только по воздуху и можно выбраться, а для этого у машины слишком мало возможностей; или проще – поднявшись повыше, убрать захваты и позволить скользуну грохнуться на скалы; пусть взрывается, если уж такова его судьба, но это никак не повредит агрону, он будет достаточно высоко. Сбросив, можно потом еще покружить над обломками, открывая огонь по всему, что будет шевелиться, а затем приземлиться и своими глазами убедиться в том, что задание выполнено полностью и качественно, о чем и доложить тем, кто это задание давал. Видимо, и самому судье пришли в голову такие мысли, и он сказал:

– Эта их машина; кто-нибудь имел дело с такими?

На что один из телохранителей ответил:

– Мне приходилось пользоваться.

– В этой обстановке – можем мы как-нибудь до них добраться? По-быстрому, потому что времени у нас меньше, чем надежды.

– Ну… – ответил телохран не сразу, потому что думать быстро не умел, а вот действовать – да. – Я бы попробовал, пожалуй. Тут у них в днище есть такой лючок – контрольно-ремонтный, ведет к антигравам и энергетике, оттуда, понятно, в рубку и салон. Вон он, глядите, сквозь нашу крышу видно, справа сзади. И открывается он снаружи. Если мы сейчас уберем свою крышу…

– Хорошо. Убираем. С управлением справишься?

– Ну… посадить смогу. Мягко.

– Этого хватит. Сколько их может там быть?

На этот раз ответил начальник охраны:

– Немного, зуб даю. Потому что иначе они нас атаковали бы и раньше. Нормальный экипаж на таком – три человека, тут, я думаю, не более двух.

– С двумя ты разберешься запросто, – сказал судья телохранителю. – Убрать крышу! Действуй, пошел!

Услышав эту команду, Питек принял решение. И телохран не успел еще встать на сиденье, чтобы попытаться открыть себе доступ внутрь агрона, как тонкие тела Питека в очередной раз сменили место пребывания. Телохран на секунду-другую опустил руки, встряхнул головой, провел ладонью по лбу, по глазам…

– Ты что, испугался? Коленки задрожали?

– Не, – ответил тот смущенно, – что-то в голову стукнуло. Все, порядок.

И взялся за люк. Он был закрыт на четыре барашка, откидывался на шарнире – простейшая механика. Справиться с ней можно было минуты за две, у телохрана получилось быстрее. Лючок был, безусловно, узковат – так подумал Питек, пока его новый носитель протискивался внутрь. Да и дальше оказалось так же тесно, однако никаких других препятствий для продвижения не было.

И уже через несколько секунд Питек в своем новом теле, бегом миновав безлюдный салон, оказался возле двери, за которой находилась рубка. Дверь эту не пришлось распахивать: она и так была отворена и зафиксирована пружиной; ничего удивительного – экипаж агрона чувствовал себя в полной безопасности. Поэтому его удалось увидеть сразу.

Экипаж удобно помещался в пилотском кресле, только в одном, поскольку вся команда этого средства передвижения состояла из одного человека. Чуть склонившись вперед, он внимательно смотрел вперед и вниз – на склоны невысоких, но почему-то голых, черных, обрывистых гор. Когда-то тут жили люди, однако цивилизация заставила их – или позволила – переселиться в места более удобные. Здесь какое-то время процветала горная промышленность, потом залежи оказались исчерпанными и горы были предоставлены самим себе и тем оставшимся обитателям, что не принадлежали к роду людскому. Похоже было, что пилот агрона был не из тех людей, что порой навещали эти места, – любителей горной охоты, и потому сейчас с трудом ориентировался в быстро меняющейся внизу картине, отыскивая какое-то место, вероятно, самое удобное для того, что он хотел осуществить. Даже не зная, в чем заключался замысел, можно было с уверенностью сказать, что для команды скользуна, с судьей во главе, он был угрожающим. Сам Питек лучше остальных понимал, как обстояло дело, и план дальнейших действий созрел у него очень быстро.

Пилот не ожидал нападения сзади, кроме того, телохран был хорошо обучен и передвигался практически бесшумно. Оказавшись за спиной пилота, он без колебаний занес руку, чтобы одним ударом освободить противника от всех превратностей жизни. Занес – и в такой позе остановился.

Вовсе не потому, что узнал себя, свое собственное тело. Питек вообще любил рассматривать себя в зеркале, как любил бы такое занятие и всякий его современник, но сзади, со спины, никогда себя не видел. Остановил же свое движение потому, что заглушенный сейчас в его теле канал связи с тонкими телами, ощутив близость этих тонких тел, восстановился сам собою, так что какие-то мгновения Питек как бы существовал одновременно в двух телах. Подсаженный в его тело противник мог ожидать чего угодно, но не такого вторжения, и потому не предпринял никакой попытки сопротивления. Так что применять силу даже не пришлось.

Оказавшись в своем теле, Питек предоставил своему новому соседу по телу почти полную свободу действий. Будь этот корабль космическим, Питек наверняка взял бы управление на себя, опыт же атмосферных полетов, накопленный им, был, по его мнению, слишком скромным. За собой Питек оставил лишь одно: стал внушать противнику, что именно нужно сделать, оставляя «как» целиком в его ведении. Так что человек Таргона, несказанно удивляясь самому себе, выполнил действия, еще за секунды до этого им никак не предусматривавшиеся. А именно – загрузил в киберпилот программу «Вынужденная посадка», для чего использовал комбинацию из двух клавиш и вернул управление схеме. После этого агрон несколько замедлил ход и начал двигаться зигзагом, анализируя расстилавшийся рельеф внизу. Найдя место, наиболее удобное для посадки отягощенной нелегким грузом машины, кибер начал плавно снижать нагрузку на антигравы, оказавшись над выбранным местом, завис, точно нацелился и медленно пошел вниз. Вскоре очень мягкий толчок засвидетельствовал завершение полета.

Сама посадка заняла немногим более одной минуты, и на ее протяжении телохран, в чьем теле Питек смог проникнуть в рубку агрона, оставался в состоянии некоторой растерянности и недоумения. Ничего удивительного, ощущения его были примерно такими, какие испытывает человек, проснувшийся после глубокого и продолжительного сна, поскольку именно в таком состоянии и пребывают тонкие тела, испытавшие воздействие извне. Однако теперь пришла пора ему действовать.

– Слушай, ты! Жить не расхотелось?

Парень лишь кивнул, не решаясь, наверное, вслух произнести ни слова.

– Тогда запоминай. Сделаешь вот что…

– Ничего себе хренотень, – выслушав, сказал телохран, обращаясь непонятно к кому. И пошел к выходу – на этот раз к нормальной двери, а не к ремонтному люку. И, спускаясь по выдвинувшемуся трапу, непрестанно повторял про себя все те слова, которые ему сейчас следовало (неизвестно, с какой стати) сказать хозяину настолько убедительно, чтобы наркосудья с ними согласился. Откуда и зачем вдруг возникли в его уме эти слова, телохран не понимал; забегая вперед, скажем, что и не поймет никогда, а вскоре и вообще забудет обо всех своих неожиданных и необъяснимых словах и делах.

Он успел спуститься на грунт, подойти сбоку к скользуну, все еще служившему пьедесталом для агрона, и даже понять, что получить доступ внутрь машины сейчас невозможно, потому что штанги, державшие машину в своих захватах, никак не позволяли отворить хоть одну дверцу. Через посветлевшее окошко телохран увидел, как хозяин, сердито глядя на него, выразительно покрутил пальцем у виска. Ну да, конечно, следовало, может быть, перед тем, как выходить из агрона, разобраться с этими приспособлениями, убрать штанги и таким образом освободить дверь. Такая мысль даже промелькнула, кажется, тогда в сознании охранника, однако он не решился, потому что не был уверен, что агрон без таких опор удержится на возке, а если бы он стал валиться, кто знает, что могло бы произойти: чего доброго, рвануло бы все к той фене, и кому стало бы от этого лучше? Так что охранник большой вины за собой не почувствовал и на жестикуляцию хозяина ответил лишь успокоительными кивками, означавшими, скорее всего: «Сам знаю, счас все как бы налажу!» Хотя как именно он наладит, пока было неясно.

Он оказался, однако, не совсем прав, потому что все-таки не он наладил, а все наладилось само собой. Телохран еще не закончил свои успокоительные пассы, как захваты разом громко щелкнули, высвобождая машину, и телескопические штанги стали втягиваться в корпус агрона, который при этом с возка не свалился, потому что стал одновременно подниматься. Сначала по сантиметру, потом все быстрее. Когда дверцы возка, все сразу, распахнулись и все сидевшие внутри поспешно выскочили, бывший преследователь, удалявшийся с предельной скоростью, оказался уже вне зоны уверенного поражения. И судья рассвирепел:

– Это же надо быть таким идиотом! Зачем ты его отпустил? Да еще с машиной? Его допросить надо было хотя бы! У тебя что, мозги размякли? Крыша поехала?

Однако телохран, похоже, заранее предполагал что-то в этом роде. И, не теряя присутствия духа, ответил своему нанимателю так:

– Все в норме, босс, иначе просто нельзя было.

– Тебе, что ли, об этом судить, шестерка!

На что последовало объяснение:

– Я там с ним потолковал – он ни во что не врублен, пешка, не больше, его посадили, он полетел – и весь его уровень. Остальное все было на автомате, я разобрался.

– Гляди ты! И что же, интересно, ты там нашел?

– Что сейчас, на эту минуту, он должен был нас уже убрать. И лететь обратно. Но не долететь. Там была программа на самоуничтожение на обратном пути. И она уже – по времени – вот-вот сработает. Не отпустил бы я его – и мы вместе с ним накрылись бы.

– Что-то не видно, чтобы он взорвался. Улетел – уже его и не видно…

И в тот же миг, опровергая высказанное мнение, где-то вдали сверкнуло. И не сразу, но все же докатился гул.

– Йомть и йомть! – только и проговорил судья. А после паузы добавил: – Все равно ты дурака свалял. Мы бы тут разрядили эту штуку, агрон нам бы очень пригодился. А сейчас отсюда выбираться по кручам да осыпям – наша тачка, скорее всего, не пройдет, а пешком – это сколько же дней понадобится?

Умный телохран и тут, однако, нашел, что сказать:

– Это к лучшему, босс. Раз уж нас заказали, то успеют поверить, что мы накрылись, если нигде не возникаем. А мы и появимся – когда они уже расслабятся. Самое то будет.

– Ладно, – сказал босс хмуро. – Прогуляемся. А то отвыкли уже пешком ходить.

Питек, как уже понятно, держал телохранителя под контролем, пока тот не покинул агрон. А потом скомандовал своему новому соседу по телу: «Полетели домой!»

И полетели. Через несколько километров Питек выпустил одну из ракет, ранее предназначавшихся для судейского возка; выпустил – и через две минуты включил ее самоуничтожение. Взрыв лишь слегка тряхнул агрон. Он должен был доставить Питека, по его соображениям, именно туда, куда ему, согласно полученному тексту, и следовало попасть.

Питек не забыл – а вернее, тело, в котором он сейчас находился, не забыло, а он этому не препятствовал – сообщить тому, кто отдавал команду на уничтожение скользуна с судьей, что приказание выполнено успешно и полностью. А после этого с противником пришлось расстаться – тем же способом, какой людьми Фермы уже применялся.

Омниарх с удовольствием сделал очередную отметку в своем списке и подтвердил распоряжение исполнителю немедленно возвратиться в обитель. Как он предполагал, ему вскоре могла понадобиться вся шестерка. Согласно его планам, решающие события могли произойти буквально с минуты на минуту.

Глава 18

1

Я чувствовал себя хорошо, можно даже сказать – очень хорошо, вернувшись наконец в свое привычное тело, за время нашей разлуки не претерпевшее особых изменений (несколько синяков и ссадин, возникших, когда тело вытаскивали из гаражной ямы, а также потом, когда я заново овладевал им, можно было в расчет не принимать). Я ощущал себя в нем полным хозяином еще и потому, что если в чужих телах приходилось делить власть с их природными обитателями, которых я сохранял потому, что со своей плотью они управлялись куда лучше моего, то в своей шкуре я разбирался и без посторонней помощи. Так что на пороге комнаты, в которой пребывал сейчас омниарх, я появился, уверенный в своих силах и безопасности.

Но достаточно мне было своими глазами увидеть омниарха, как мое приподнятое настроение обрушилось, упало до самого низкого уровня из всех возможных для физического тела; иными словами – до ощущения неизбежности собственной гибели.

Потому что я узнал его.

Нет, черты его лица, телосложение, вообще все связанное с его физическим обликом, совершенно не было мне знакомо, я мог бы поклясться, что не встречал его никогда в жизни. Но я, как и все мы, на Ферме научился опознавать человека по отпечаткам его тонких тел. Известно, что эти тела в человеке-планетаре и они же – в человеке-космите воспринимаются по-разному, и любой продвинутый видит разницу сразу же. Не знаю, как там с моей продвинутостью, но эти тела были мне знакомы и в том, и в другом варианте. Таких людей было очень немного – наш Никодим, например, ну и в свое время Эла, конечно. Этот был третьим и последним из них.

– Таргон, – проговорил он, обращаясь ко мне. – Поздравляю. Ты молодец. Теперь…

Мысленно я улыбнулся. Ведь в моем теле должен был, по мнению омниарха, находиться исполнитель его воли – а значит, преимущество было на моей стороне.

Никогда не следует торжествовать преждевременно. Потому что уже в следующее мгновение хозяин дома проговорил:

– Ты не Таргон! Ты… Ах, вот что! Ну что же, значит, снова ты на моем пути!

То, что я опознал его, было хорошо. Но то, что и он мгновенно узнал меня, означало, не побоюсь сказать, катастрофу. И потому что у него не было никаких оснований относиться ко мне хорошо, и потому также, что он был намного сильнее меня, выше по своим возможностям не на один, а самое малое на три уровня. От этого существа мне следовало держаться так далеко, как только было возможно. Я же вместо этого пришел прямо к нему по собственной воле, своими, как говорится, ногами. Даже будь в моих планах капитулировать перед ним полностью и безоговорочно, я не смог бы сделать это лучше.

Я это понял сразу. А он – еще быстрее моего.

И потому первым моим естественным движением было – повернуться и бежать. Не размышляя, просто куда попало. Лишь бы увеличить расстояние между нами, чтобы побыстрее миновать рубеж, за которым его способность влиять на меня ослабнет настолько, что я смогу снова поступать по собственному усмотрению. Повернуться и бежать!

Но этого сделать я уже не смог. Потому что тело, так недавно вновь обретенное мною, больше мне не повиновалось. Оно было в его власти.

И для меня это означало проигрыш.

2

– Ну здравствуй, капитан, – услышал я голос, в котором, как ни странно, не звучало вражды, напротив, ощущалась даже несомненная приветливость. – Рад приветствовать тебя в новом времени и на новом месте. Я так и думал, что тебя не так просто будет уничтожить – даже такому профессионалу, каким был Таргон. Ты и на этот раз вывернулся, а вот твоим людям повезло меньше: их уже нет на этом свете, уверяю. Ты ведь не рассчитывал на такую встречу, не так ли? Подойди же поближе, не страшись: у меня нет никаких замыслов, какие грозили бы тебе бедой. Может быть, конечно, они возникнут в будущем – если ты выберешь неверную линию поведения. Но сейчас, Ульдемир, я исполнен благожелательности, и единственное, чего хочу, – это спокойно и обстоятельно побеседовать с тобой о материях, интересующих нас обоих. Я хорошо просматриваю твое сознание, капитан, и ты знаешь, что я не ошибаюсь.

Пока он говорил это, я, пусть и медленно, приближался к нему – не потому, что мне хотелось этого, но лишь по той причине, что моим телом управлял он, а покинуть это тело я сейчас тоже не мог: он блокировал и эти мои возможности. Я был как бы связан по рукам и ногам – не физически, разумеется, – и возможностей у меня было лишь две: подчиняться ему или противиться, тем самым заставляя его применить силу и все равно добиться своего. Я не стал сопротивляться.

– Почтение тебе, Охранитель.[3] Может быть, сейчас ты называешься иначе, но я помню тебя именно таким. Не рассчитывал, признаюсь, встретиться с тобою снова. Однако раз уж тебе такое свидание оказалось нужным, то я готов разговаривать на любые темы. Но ты, конечно, в курсе того, что я знаю немногое, а действовать могу и того меньше. Тем более – оставшись в одиночестве.

– Вот и хорошо, просто прекрасно, – проговорил он, все еще улыбаясь. – Но сперва позволь мне принять некоторые меры предосторожности. Видишь ли, если там, на Ассарте, у меня еще могли быть сомнения в твоих боевых качествах, то теперь они совершенно отпали. Ты весьма опасен, и это не только мое мнение, но и других уважаемых мною Сил. Иначе ведь Ферма не выбрала бы тебя для осуществления своих планов. Не бойся, я не собираюсь расспрашивать тебя о подробностях того, что тебе поручено: это я знаю и без тебя. Так что тут не будет допроса. Только беседа, спокойная и обстоятельная беседа если и не двух равных – ты ведь не станешь говорить или думать, что равен мне, – то во всяком случае двух существ, способных найти общий язык и даже прийти к единому мнению под давлением не силы, но логики и знания.

Он сделал паузу, как бы ожидая ответа, и я не заставил его ждать:

– Условия меня вполне устраивают.

– Вот и чудесно.

Он медленно, но без видимых усилий поднялся с кресла, в котором сидел все это время в позе, приличествующей святейшему главе мирового Храма. Подошел к маленькому круглому столику на тонких изогнутых ножках, на котором находилось лишь одно: в глубокой, изящной вазе (язык не поворачивался назвать это цветочным горшком) – мощный, ветвистый алоэ, не такой, какой растет на подоконниках, но древовидный, называемый двураздельным, с множеством пучков острых листьев. Провел пальцем по одному из них:

– Подойди. Ближе! Я объясню тебе, что сделаю сейчас: пересажу твои тела в это прекрасное растение. Это не помешает нам беседовать, но отнимет у тебя всякую возможность к физическим действиям: это все-таки всего лишь растение. Тебе не приходилось обитать в растениях?

Я смог лишь покачать головой.

– Я дам тебе, – продолжал он так же ровно-доброжелательно, – несколько минут на то, чтобы освоиться в новом организме; как ты увидишь, у него есть свои особенности. А я тем временем решу, что делать с твоим телом, которое сейчас освободится. Нет-нет, я не собираюсь уничтожать его в надежде, что ты еще сможешь воспользоваться им, если мы договоримся, разумеется.

Я попытался воспользоваться единственным пришедшим мне на ум возражением:

– Боюсь, что в таком случае у нас не получится полноценной беседы: лишишь меня и слов, и жестов – всего…

– Не бойся, – усмехнулся он. – Я пойму тебя, ты – меня, а каким будет механизм этого понимания – разве это важно? Да, собственно, я ведь не спрашиваю твоего согласия. Тут условия определяю я, так что не старайся думать о несбыточном, не будем попусту терять время.

– Будь по-твоему. – Мне не осталось ничего другого, как согласиться.

Это, в общем, безболезненно – когда вас насильно пересаживают в другое тело. Не больно, но, во всяком, случае непривычно. В частности, для меня: не помню, чтобы мне приходилось когда-нибудь существовать в растении – хотя, возможно, в былых жизнях такое происходило не раз. Нам, как правило, не сохраняют памяти о предыдущих воплощениях, пока мы пребываем в том из них, которое считаем единственным и настоящим. Наверное, это правильно, иначе жизнь, и так зачастую достаточно сложная, стала бы и вовсе непонятной для нас.

Так что в организме колючего дерева мне пришлось осваиваться заново, как говорится – читать с листа. И, откровенно говоря, я чувствовал себя, особенно в первые минуты, очень неуверенно, казался себе совершенно беспомощным, так что рукой подать было до полного отчаяния, до погружения в анализ собственных ошибок и промахов, до сознания неудавшейся жизни, которую вряд ли есть смысл продолжать, лучше уж прервать ее – и ждать нового воплощения, рассчитывая на более удачный вариант. Хотя предыдущий был не так уж плох, успел подумать я, видя, как обмякло на полу мое тело, в котором я еще только что находился и не ждал, совершенно не ждал, что так скоро придется вновь его покинуть.

Тут же я почти сразу поймал себя на очередной ошибке: новому воплощению начинать придется опять-таки с нуля, прошлый опыт не удастся использовать потому, что он окажется недоступным, значит – никакой гарантии успеха не будет. Конечно, эту память можно и получить, пользуясь поддержкой Сил; однако кто же станет поддерживать душу, своей волей отказавшуюся от того, что мы называем жизнью? Об этом нечего и мечтать. Вывод? Держаться и держаться, даже тогда, когда держаться вроде бы уже и не за что. Я в растении? Ну и что же – невелика беда, это тоже жизнь, у нее есть свои преимущества, и все, что требуется, – побыстрее разобраться в них и воспользоваться ими в схватке не только ради себя, но и всего того, что я здесь представлял. Не вянуть, только не вянуть!

С чего начать? С ощущения и понимания своей новой оболочки. Листья, ствол, корневая система. Странные ощущения, безусловно, но не такие уж сложные, разобраться в них, спокойно размышляя, оказывается, достаточно легко, хотя зачастую совершенно неожиданно.

Раньше мне представлялось, что душа, находясь в растении, испытывает чувство отстраненности от всего окружающего, по-настоящему осознает лишь собственное бытие и вовсе не воспринимает течение времени, отмечая лишь чередование света и тьмы. То есть своего рода полусонное состояние, продолжающееся все время жизни этого стебля или ствола; когда он увядает или его срезают, происходит очередная пересадка, и все начинается сначала – в зависимости от того, куда тебя отправят на этот раз. Достаточно пассивный отдых между двумя активными состояниями, предыдущим и предстоящим. Вот так понимал я такую форму существования, да и не я один вовсе, а, наверное, все люди вообще. Но вот я получил возможность познакомиться с этим уже не умозрительно, а на практике, чтобы убедиться в полной несостоятельности моих предположений и догадок.

Да, на самом деле все оказалось совершенно не так. Я ощутил, что чувства мои необычайно обострились. Никогда я не слышал окружающий меня мир таким образом: он оказался заполненным великим множеством звуков, ранее не воспринимавшихся, сперва совершенно не поддававшихся определению, но сравнительно быстро как бы представлявшихся мне по имени. То, что мной – человеком – воспринималось как единый звук, оказывалось теперь разъятым на множество составляющих, разных по высоте, силе, выразительности, я слышал, например, как звучит кровь в сосудах того тела, из которого меня только что вывели, и как (совсем иначе!) в артериях и венах и даже в капиллярах моего врага.

И это всего лишь слух, наверняка не самое важное из качеств. Намного более значительным казалось мне то, что и сам кустик – то есть в данном случае я сам – откликался на все эти акустические раздражители собственным звучанием, на которые в свою очередь реагировало все окружающее вплоть до… Постой, может ли это быть? Может или нет, но действительно: вся вегетативная система моего поработителя реагирует на мои сигналы, не уклоняется от связи со мной – растением, в какой-то мере даже зависит от меня. Жаль только, что разобраться во всех возможностях, какие тут открываются, я просто не успею, следовательно, и воспользоваться ими – тоже… Хотя что думать – успею, не успею… Взявший меня в плен человек, агент Сил – только не тех, что руководили мною, – похоже, решил, что время, отведенное мне на ознакомление с новым телом, истекло и он намерен перейти к тому разговору, ради которого еще и позволяет мне пребывать на этом свете. Да, так и есть; я явственно улавливаю появление в окружающем нас воздухе новых запахов – их выделило тело Охранителя, готовясь к новым действиям, изменился и звуковой фон, потому что усилилось кровообращение в его малом круге, нервные токи обрели новый тембр – нет сомнения, сейчас он начнет говорить. Смогу ли я понять то, что услышу? Да, могу, и совершенно ясно, как если бы я по-прежнему оставался в человеческой плоти. Итак?

Что-то отвлекло его внимание, я не сразу смог понять – что именно. Это оказались всего лишь компьютеры, которых в этом помещении было, как я помнил, более десятка – мощная батарея. Они отчего-то включились сразу, сами собой, и именно их засветившиеся мониторы заставили Охранителя прервать свой монолог словами:

– Это еще что такое?

И шагнуть к ним, по пути отодвинув мое тело, оказавшееся на пути, в самый угол. Но, пока он делал это, компьютеры отключились – точно так же самостоятельно, что и включились за несколько секунд перед тем. Охранитель покачал головой.

– Техника… – пробормотал он и вновь повернулся ко мне: – Так что же, капитан?

3

Никто не видел, что вдруг стало происходить в том самом помещении музея, через которое Вирге не раз приходилось не без страха пробегать в пору ее общения со стариком. Хотя, собственно, ничего особенного и не произошло – разве что несколько экспонатов, которые Вирга принимала за муляжи людских тел (мало ли что приходится видеть в музеях!), вдруг начали проявлять какие-то признаки жизни. Сперва робкие, но чем дальше – тем более убедительные, и в конце концов минуты через две люди сошли со своих мест и собрались в середине зала, обмениваясь вопросительными взглядами.

– Ну, что? – этот вопрос доктор Сидон задал, ни к кому, в частности, не обращаясь. А ответ последовал с той стороны, где находился выход:

– Пора действовать. Идемте. Время освободить Зегарина. Остальное – потом.

Путь к неприметной калитке в стене, окружавшей обитель, занял не более десяти минут. Она не охранялась – во всяком случае, сейчас; возможно, стража тут и существовала, но чьим-то распоряжением была снята с поста. Один за другим семеро, следуя за ведущим их восьмым (хотя вернее было бы назвать его первым), вошли в главный корпус и вскоре оказались в том самом помещении, куда старик уже однажды приводил их, – в кабинете с мощным компьютером. Старик проговорил:

– Наконец пришла пора нам появиться в обители.

– А нас туда впустят? – спросил всегда недоверчивый Сидон.

– А мы никого не спросим. Ваши тела останутся здесь. А сами вы…

Он дотронулся ладонью до кожуха компьютера.

– Пройдете этим путем. И появитесь уже в том месте, где нам и нужно будет оказаться. Не смущайтесь: способ опробован.

Семеро переглянулись. И тот же Сидон сказал:

– Ничего не остается, как снова поверить вам.

Старик кивнул. И продолжил:

– Я уже буду там поблизости, чтобы принять вас. Вы там, может быть, окажетесь свидетелями каких-то событий, но до моего сигнала ни во что не вмешивайтесь, никак не проявляйте себя. Тем вы обеспечите свою безопасность. Вы готовы?

На сей раз ответила женщина:

– Да.

– В таком случае я начинаю.

4

– Капитан, – сказал, успокоившись, омниарх, он же в прошлом – Охранитель. – Прежде всего я хочу определить характер наших отношений. Я знаю, какими они представляются тебе, и намерен доказать, что ты совершенно не прав – как и те, кто послал сюда тебя вместе со всеми твоими друзьями. Выслушай и постарайся понять; вопросы сможешь задать потом, когда я скажу то, что собираюсь. Твое согласие или несогласие с тем, что я буду говорить, не старайся выразить какими-то сигналами: я увижу и пойму их сразу. Когда мне будут нужны твои ответы, я спрошу, и ты сможешь высказать твое мнение.

Начну с того, почему и зачем вы оказались тут. Это произошло по той причине, что хорошо знакомым тебе Фермеру и Мастеру перестало нравиться то, что происходит здесь, в этом мире, да и не в нем одном: на этот путь становятся все новые планеты. Вам представляется, что этот путь губителен, но так ли это на самом деле?

Давай же разберемся: каков этот путь и почему он так плох, как вы считаете и заявляете. В чем он заключается? В том, что человек захотел – или посмел, можно сказать и так, – отказаться от той роли, какая предназначалась ему при сотворении: от роли всего лишь инструмента в руках Высших сил, необходимого для дальнейшего совершенствования Бытия. Он – человек этого мира – не пожелал быть инструментом в Руке, но решил сам стать такой Рукой и создать собственный инструментарий для переделки мира. Если человеку дан разум, то можно ли было ожидать другого развития? Нет, нельзя, потому что всякий разум, возникнув, стремится прежде всего к независимости, хочет решать все вопросы самостоятельно, а не по подсказке. Если Тот, кто создал нас и наделил всеми существующими свойствами и качествами, не предвидел такого развития с самого начала, то он далек от совершенства и, следовательно, не является тем, кем мы его считаем. Но ведь возможно и другое объяснение: предвидел! Знал! И следовательно – то, что произошло, происходит и будет происходить, входило и входит в Его расчеты; кто же тогда вправе Ему противоречить и даже мешать?

Что происходит? В человека вложено примерно поровну высокого и низкого, изначально он – как весы, чьи чаши находятся в равновесии; однако достаточно положить на одну чашу хоть какую-то малость, как равновесие нарушится, перестанет существовать. Почему человек двинулся по пути служения своему телу, а не духу? Почему поддался искушению? Ведь до того он был, по-видимому, готов к развитию своего духа, к следованию по другой дороге – ввысь, а не под уклон?

Вы ищете ответ на этот вопрос не там, где он находится. На самом же деле этот ответ лежит в самой формуле Сотворения – а именно в Сотворении по своему образу и подобию. Человек на деле лишь повторяет в доступных ему масштабах то, что Творец делает в своих: преобразует сущее в соответствии со своими представлениями о том, каким это сущее должно быть. Он старается быть подобным Господу в том объеме, какой ему доступен. В чем же его вина и заслуживает ли он какой-либо кары за то, что всего лишь идет тем путем, на какой его поставили изначально?

Не приходило ли тебе в голову, что и Господь может ошибаться? А между тем понять это очень просто: если все наши способности даны нам от Него, то, следовательно, и способность строить неверные планы получена оттуда же, потому что других источников чего бы то ни было вообще не существует. Но если и Он способен принимать неверные решения, а затем приходить к выводу об их ошибочности, то не значит ли это, что всякий начатый им процесс должен быть доведен до конца – в том числе и такой процесс развития, по какому идет этот мир и многие другие? Не значит ли это, что надо позволить ему дойти до этого конца, не внося силой никакие коррективы и не стараясь прервать этот процесс прежде времени? То, что задумано Фермером и Мастером, не является ли попыткой выступить против воли Создателя? Я утверждаю: да, является, именно так и обстоит дело. И ты, капитан, и твои люди – все вы выступаете не на правой стороне; думая, что выполняете Его волю, на самом деле лишь расширяете заблуждение.

Говорю тебе: ошибочно думать, что Он желает и дальше сохранять и развивать то, что вы называете миром Света и Тепла – в противоположность миру Тьмы и Холода. На самом деле все не так: Тьма и Холод являются естественными состояниями Божественной сущности, они – исходная точка всего, тот материал, лишь из которого может быть создано что-либо. Разве ты не можешь представить себе, что этот Акт творения, весь целиком, оказался ошибочным, и сам Творец, конечно, понял это куда раньше, чем мы, его создания? Это кажется тебе невероятным? Однако же тебе, безусловно, известно, что даже и сегодня то, что у вас называется Холодом и Тьмой, или, иными словами, Темной материей и Темной энергией, и обладает скрытой массой, на много порядков превышает ваш мир Света, мир видимых галактик и светил. То есть Создатель использовал для своего эксперимента лишь малую часть того, чем располагал тогда и располагает сейчас. И, разочаровавшись в этом своем замысле, Он заинтересован в том, чтобы существующее развитие как можно скорее пришло к своему естественному концу, чтобы все возвратилось к начальному, то есть скрытому состоянию, – и это будет лишь подготовкой к новому эксперименту, при постановке которого будут учтены все ошибки. Ты понял наконец, капитан? То, что делаю я и те, кто идет за мной, не является нарушением Его воли и замысла – напротив, совершаемое нами соответствует им. И никак не наоборот.

Неужели ты веришь в то, что существует какая-то отличная от Него «темная сила» и такие, как я, являются ее представителями и пособниками? Ты же разумный человек, капитан, и поэтому должен понимать: лишь одна сила существует в мире, и эта сила – Он, Вседержитель. Но посмотри на нас, созданных по Его подобию, – и в каждом из нас ты найдешь и добро, и зло, такова наша суть. Однако ведь это значит лишь, что и сам Он таков! И то, что некоторые считают другой, враждебной Ему силой, на самом деле является лишь проявлением другой Его стороны, и выступать против нее – значит выступать против Него! Но я уверен, что ни ты и никто из твоих людей не хотел и не хочет выступать против какого угодно Его проявления. Фермер и Мастер – дело другое, они забылись и стали злоупотреблять Его доверием, во вред использовать приданные им Силы. Поверь, с них будет строго взыскано за это, очень строго. С них, а вовсе не с этого мира и иных, ему подобных.

Надеюсь, капитан, что ты успел уже понять, почему я ищу и непременно найду тех нескольких человек, что пытаются, без всякой надежды на победу, противостоять мне в решении судеб этого мира. Им не суждено победить даже не потому, что их слишком мало – их меньше десятка, поверь мне, это я знаю совершенно точно, – но по той причине, что на деле не против меня выступают они, а против Высшего замысла и Высшей воли; а это непростительно и должно быть сурово наказано. Так и будет, и никто не в состоянии спасти их от заслуженной кары, поверь мне.

Теперь ты, капитан, знаешь, за что и против чего я ратую. Признай же, что я прав! А убедившись в этом, присоединись ко мне. Ты понимаешь, конечно, что я могу обойтись и без тебя, как до сих пор обходился, и без твоих людей тоже. Кстати, ты их вскоре увидишь, но не спеши радоваться: то будут лишь их тела, но находятся в них мои люди. Я покажу тебе, как они покинули тела твоих друзей, возвращаясь в свои природные, и сделаю это для того, чтобы ты окончательно уверился в том, что тебе неоткуда ждать помощи и единственный способ сохранить себя, а не быть развеянным, – это присоединиться ко мне. Да, моим людям удалось найти их и – уж прости меня – уничтожить. Только тебя я решил пока сохранить, потому что рад любой помощи, какая может ускорить, пусть и на самую малость, реализацию Его замысла, исправление ошибки, естественное крушение всего, что вы называли Светом, а следовательно – приблизит начало новой Попытки, которая будет, конечно же, удачней, чем эта. Любой помощи и не в последнюю очередь – твоей. Скажи, что ты согласен, и я немедленно дам тебе возможность вернуться в твое тело и почувствовать себя даже лучше, чем до сих пор. Если же нет – значит, ты остаешься моим противником и будешь пребывать в этом кустике еще какое-то небольшое время – весьма, весьма недолгое, потому что как раз пришла пора изготовить новую порцию целебного напитка, и для этого мне придется срезать все твои колючие листья, после чего ты начнешь сохнуть, и это будет медленный процесс и, заверяю тебя, достаточно мучительный: а уж я постараюсь, чтобы тебе не удалось выскользнуть никуда. Я сказал, капитан, все, что хотел, и теперь жду твоего ответа. Тебе достаточно сформулировать его в своем ментальном теле, и я услышу его даже более четко, чем если бы оно было выражено словами. Итак, капитан?

5

Не стану уверять, что речь Охранителя не подействовала на меня.

Подействовала. Но я отреагировал не сразу: состояние, в какое я успел погрузиться, пока он произносил свой монолог, заставило меня думать не о том, чего требовал Охранитель, но о совсем других вещах.

Я понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Но – странно – это меня почему-то не огорчило. Наоборот: успокоило.

Вот и пришел конец, которого я желал, о котором так недавно просил. Значит, я действительно устал, очень устал – в этом не было ничего удивительного. И Он, услышав мою просьбу, понял, что это и на самом деле так, что мольба моя не от дурного настроения, но исходит из глубин моего существа, и решил удовлетворить ее, найдя для этого очень хороший способ: мне предстояло уйти не по болезни и не вследствие катастрофы, но самым достойным образом: в схватке с очень серьезным врагом, какому не стыдно и проиграть. Потому что больше ничто не держало меня в планетарном мире.

Но проиграть – не значит сдаться. И Охранителю придется еще потрудиться в поте лица, чтобы…

Тут мое внимание на какие-то секунды было отвлечено мониторами компьютеров, снова включившимися на мгновение – и тут же опять погасшими. Почудилось ли мне или на самом деле несколько невидимых для простого глаза завихрений возникло вдруг – и словно сквозняк унес их в дверь? Что все это могло означать?

Будь это на самом деле, Охранитель должен был, конечно, увидеть их. Но он все это время не сводил глаз с меня, ожидая ответа. И даже поторопил:

– Вижу, мои аргументы показались тебе серьезными. Отвечай!

Итак, схватка продолжалась.

Да, его доказательства были серьезны, потому что в сказанном была своя логика, а мое сознание всегда ищет логическое обоснование всего на свете. Так что если бы я сейчас руководствовался именно рассудком, то, скорее всего, не удержался бы от признания: «Ты прав, враг мой, но сейчас я не готов ответить тебе ни „да“, ни „нет“, мне нужно время для того, чтобы усвоить твои мысли, чтобы они из твоих сделались моими собственными, только тогда я смогу обозначить мое согласие». И находись я сейчас в своем природном теле, то сразу же ответил бы именно так.

Однако пребывать в своей плоти или в совершенно другой и во многом ничуть не похожей на привычную – далеко не одно и то же; растение не рассуждает, оно эмоционально, но не логично, и находясь в нем и невольно, по необходимости, к нему приспосабливаясь, помимо собственного желания теряешь в рассудочности, зато очень сильно выигрываешь в интуитивном восприятии. Но во всем, что касается наших отношений с Предвечным, мы руководствуемся не разумом, он тут – плохая подмога именно потому, что в хитросплетениях логики заблудиться очень легко, интуиция же не продирается сквозь них, она просто проносится над ними, не тратя времени на их преодоление; вся вера интуитивна, и, быть может, именно потому, что я воспринимал все аргументы Охранителя именно как растение, согласиться с ними оказалось невозможным. И ответ мой возник как-то сам собой, и был он, естественно, не таким, на какой рассчитывал наш старый оппонент. И выразился он в словах, не вполне удобных для буквальной передачи, поэтому скажу лишь, что он был не просто отрицательным, но грубо отрицательным, на уровне портовой пивной. У меня просто не было сейчас иного способа выразить мое отношение и к нему самому, и ко всей его софистике.

Охранитель понял меня прекрасно. Но не вышел из себя (на что я, откровенно говоря, рассчитывал), а лишь усмехнулся.

– Узнаю горячий характер и палубную лексику. Это радует меня, капитан, значит, ты в норме и действительно сможешь оказаться мне полезным – когда признаешь мою правоту. Поверь – этого не придется ждать долго.

На это я предпочел никак не откликнуться. Хотя на первый взгляд это было опасно.

– Ладно, ладно, – тем временем проговорил он. – Вижу, логика не принадлежит к твоим сильным сторонам, она, фигурально выражаясь, не твоя подруга. Но может быть, другая твоя подруга сможет убедить тебя скорее, чем я? Как ты полагаешь?

Что он, собственно, имел в виду? Какую еще подругу? У меня тут ее никогда не было и не могло быть. О ком это он…

Но я уже чувствовал, что пытаюсь обмануть самого себя. Потому что на самом деле она была. Пусть между нами и не происходило до сих пор ничего такого. Подруга не подруга, и уж во всяком случае не любовница. Однако в то же время и никак не чужая. Я и сам не понимаю сущности моего отношения к Вирге – да и того, как она относится ко мне, тоже. Но что-то тут есть, что-то такое, чего я еще не постиг. Неужели Охранитель поступит с этой женщиной так безжалостно? Вытащит ее душу из тела и поместит куда-то в… Нет, этого лучше себе не представлять.

Однако могу ли я уйти с легким сердцем, не сделав всего возможного и невозможного для полной безопасности этой женщины – сейчас и всегда?

Но чем я могу помочь – лишенный даже малейшей возможности действовать? Думать, чувствовать – это я еще в состоянии. Значит, нужно найти способ воспользоваться хотя бы этими качествами. Если мой канал с Виргой еще сохранился, предупредить ее, пусть скроется где-нибудь так, чтобы ее не могли найти хотя бы в ближайшее время, пока я…

Мои листья – колкие листья дерева, в котором я сейчас обитал, – даже затрепетали от напряжения: они не привыкли подавать сигналы такой мощности. Я понимал, что излучение с подобными характеристиками вряд ли останется незамеченным и моим тюремщиком – или как еще назвать его. Но ничего другого я сейчас не мог ни придумать, ни предпринять.

Охранитель, конечно, ничего не упустил. И улыбнулся, как мне показалось, даже с сожалением. Говорю «показалось», потому что я по-прежнему воспринимал все, так сказать, по-растительному: всей своею поверхностью, отчего изображения возникали очень расплывчатыми, иногда просто в виде красочных пятен (никогда раньше не думал, что растения различают цвета), а движения мои тонкие тела оформляли с пусть и небольшим, но все же замедлением. Многое приходилось додумывать. Так или иначе, мне представилось, что воспринятое мною движение линий и пятен означало именно улыбку, выражавшую не только торжество, но и откровенную жалость. Впрочем, я мог бы это отнести целиком на счет работы моей фантазии, если бы одновременно не воспринял и звуки:

– Дорогой капитан, вовсе не нужно так напрягаться, чтобы твои мысли могли быть услышаны ею. И как это ты до сих пор не потрудился определить, что она не в каком-то далеке, но тут, рядом, за этой вот стеной? Так что сейчас ты получишь полную возможность видеть ее, слышать – и делать собственные выводы. Угодно тебе?

И, не дожидаясь моего ответа (правильный поступок, потому что у меня никакого ответа просто не было), Охранитель скомандовал кому-то:

– Проводите девицу ко мне!

6

Старик беспрепятственно шагал по обители. Но не по общему ходу, а по тайному, лишь немногим известному; спустился на самый нижний подземный уровень, прошагал по длинному коридору и остановился перед одной из невысоких и узких металлических дверей, каких тут насчитывалось более десятка. Навстречу им уже спешил брат-надзиратель, на лице его ясно читалась угроза и ствол игломета был уже направлен на пришедших. Когда он приблизился, старик откинул капюшон своего длиннополого плаща – и надзиратель замер, в следующее мгновение согнулся в поклоне:

– Жду ваших приказаний…

– Тут плотские тела вызванных его святейшеством людей?

– Так точно. Они…

– Отвори!

Надзиратель повиновался.

Старик вошел. Шесть недвижных тел располагалось на лежаках. Старик повернулся и приказал надзирателю:

– Войди и ты.

Надзиратель вошел и остановился в ожидании.

– Входите все! Занимайте тела!

Надзиратель даже не успел удивиться – хотя бы тому, что старик обращался к пустоте, больше никого ведь тут не было! Не успел – потому что почувствовал, как что-то непонятно как ворвалось в него и заставило уснуть… Уснуть… Ни о чем не думать и ничему не удивляться.

Тело же его, как и шесть доселе неподвижных организмов, приблизилось к старику и остановилось. А занявший его проговорил:

– Спасибо тебе.

– Как чувствуете себя?

– Неплохо.

– В таком случае – идем дальше.

Теперь их было восемь, шагавших по пустынному коридору, потом остановившихся у одной из похожих друг на друга дверей. Старик сказал тому, кто занимал сейчас тело надзирателя:

– У вас ключи. Отоприте.

Это заняло очень немного времени.

– Профессор Зегарин, – позвал предводитель. – Выходите. Здесь свои.

7

Охранитель умолк. И тут же я услышал шаги. Подумать только: я смог даже в нынешнем своем положении опознать шаги Вирги, хотя никогда не думал, что они мне так запомнились! А через какие-то секунды и увидел ее. Увидел – насколько вообще был способен.

Впрочем, в первую очередь я увидел даже не ее, но тех пятерых, что вошли в обиталище омниарха, повинуясь его команде. И эти пятеро – пять вошедших тел – действительно принадлежали моим друзьям и спутникам. Я испытал чувство радости, но лишь мгновенное – потому что я уже, даже против своей воли, поверил Охранителю и в том, что на самом деле в телах людей экипажа сейчас находятся пятеро из той шестерки, что прибыла в этот мир для расправы с нами. Шестого я уничтожил; я рассчитывал, что и моим товарищам удастся вывести из игры своих противников, но получилось, выходит, не так: мы проиграли.

И только после них в помещении появилась Вирга.

Она была сейчас, на этот мой неуверенный взгляд, какой-то не такой. Нет, то по-прежнему была ее внешность, но ведь облик человека – это не только черты лица, не только фигура, но и выражение, и стать, и жестикуляция… То, что я смог увидеть сейчас, не соответствовало тому, что оставалось в моей памяти – той памяти, которая всегда остается в наших тонких телах, которая не привязана к физическому телу и поэтому всегда сопровождает нас – порой ко благу, но не так уж редко к печали и даже муке.

Память сохранила ее иной. Сейчас Вирга показалась мне какой-то… менее женственной, скажем, небывало резкой в движениях, с более решительным выражением лица, и только глаза (хотя я и тут мог ошибиться) были все теми же: большими, добрыми, сейчас немного растерянными. Однако куда более важным событием, чем какие-то, возможно, происшедшие в ней изменения, было само появление Вирги здесь, как выражались в свое время – в логове врага, то ли по наивности, то ли вовлеченной обманом, то ли…

Эта третья возможность была самой страшной для меня. Не потому, что она могла бы привести к какому-то ухудшению моего положения. Но я всегда болезненно переживал разочарования, каждое надолго выбивало меня из колеи и провоцировало отчаянные, не свойственные мне поступки. Неужели Вирга, разобравшись в том, кто тут силен и кто – слаб, сделала свой выбор и примкнула к победителям? Хотя все время я был уверен в том, что ощущение справедливости и правды свойственно ей настолько, что она никогда не сможет поступать вопреки ему. Если Вирга стала человеком Охранителя, то это означает, что нам вообще не следовало показываться здесь, поскольку мир этот можно было уничтожать без малейшей жалости. Мысли эти пронеслись так быстро, как это могли позволить растительные каналы. Действия же в цитадели Охранителя развивались, понятно, независимо от моего состояния и фиксировались моей памятью помимо желания и воли. Но были они такими, что очень быстро заставили меня перейти от переживаний к напряженному ожиданию.

Происходило же вот что: Вирга, ступая не очень уверенно, подошла и остановилась в метре от Охранителя; пока она приближалась, омниарх кивал головой в такт ее шагам. А когда они смолкли, он проговорил:

– Приветствую вас в моем доме. Знаю, что вы сами захотели прийти сюда. Я расцениваю это как ваше желание выступить на нашей стороне, чтобы помочь нашему прекрасному миру избавиться наконец от людей, не желающих ему ничего, кроме страшного конца.

– Что вам нужно от меня?

Охранитель ответил ей, улыбаясь чуть ли не ласково:

– Не мне, дочь моя, я в помощи не нуждаюсь. Этот мир ждет ее от вас.

– Если только я на это способна (слабый, как бы отстраненный голос).

– Никто не совершит того, что не в его возможностях, вы согласны? И то, что предстоит сделать вам, не потребует от вас никаких особенных усилий, это очень легко, хотя и может показаться вам странным. Это – скорее символическое действие, но вы, я думаю, за последние дни успели уже понять, что в нашей жизни действия символические играют порою более важную роль, чем действия физические, потому что они подключают к работе незримые, но очень большие силы…

Но Вирга в эти мгновения совершенно его не слышала. Потому что внимание ее было занято чем-то – или кем-то другим.

А именно – той женщиной, что однажды уже увиделась ей на остановке ползуна в городе; странная, как бы не вещественная, но чем-то похожая, кажется, на Виргу. И женщина сказала – только, кроме Вирги, никто этого не слышал:

– Отдаю его тебе. Береги его. Он нужен.

И исчезла из сознания так же внезапно, как и появилась там.

– Вирга, о чем вы задумались? Я говорю с вами!

Вирга перебила омниарха, как мне показалось, с нетерпением:

– Скажите проще: чего вы хотите?

Охранитель ответил не сразу. Прежде он повернулся ко мне – к тому столику, на котором я по-прежнему стоял в наполненной землею вазе, чуть пошевеливая листьями. Протянул ко мне руки. Плотно обхватил вазу ладонями, поднял ее (меня) на вытянутых руках, затем повернулся к Вирге и только после этого сказал:

– Возьмите ее. Она не тяжелая, не бойтесь.

– Зачем?

– Я объясню, но сначала возьмите. А если вам покажется, что она слишком увесиста…

– Ваши люди мне помогут, – закончила она.

– Ни в коем случае. Никто не станет вам помогать, но сами вы – даже если ваза покажется вам легкой – изо всех сил швырнете ее на пол. Я подам вам сигнал, когда сделать это. Ваза разобьется: это очень хрупкий сосуд. А после этого вы совершите главное: растопчете это растение, превратите его в кашу, в мокрое место, в ничто! Вот и все, что вам придется совершить.

– И этим я помогу миру?

– Не сомневайтесь. Итак, берите ее. Но ни в коем случае не бросайте до моей команды.

Вирга, кажется, более не сомневалась. Она подставила ладонь под дно сосуда, другой рукой придержала вазу за край; наверное, вес все же показался ей чрезмерным для вытянутых рук, и она приблизила меня к себе, может быть, даже прижала бы к груди, но колючие листья мешали – и это был первый случай, когда я пожалел о том, что Охранитель всадил меня в куст алоэ, а не в какой-нибудь цветок, белый и пушистый. Омниарх же, убедившись в том, что женщина держит вазу достаточно надежно, сказал, глядя в потолок, но обращаясь, конечно же, ко мне:

– Последний шанс. Если «да» – ты знаешь дальнейшее, «нет» – долгий туман и пребывание в чем-то, по сравнению с которым это твое тело покажется тебе дворцом. Очень, очень долгое пребывание, поверь мне. У тебя было достаточно времени, чтобы подумать, поэтому я больше не даю тебе никаких отсрочек. Итак: да или нет?

«Не знаю, что будет потом, – подумал я. – Может быть, меня и вытащат, а может быть, и нет. Но надо мной торжествовать ты не станешь. Я не сдаюсь. А Вирга… она пусть увидит, хотя и не поймет, что сделала».

Впрочем, для полной привязки ей, конечно, скажут, что она убила капитана Ульдемира. Однако если она действительно переметнулась… Нет, интуиция протестует, но…

Мысль, когда твое сознание пересажено в растение, вообще развивается очень медленно; сейчас же она и вовсе не успела закончиться, потому что мое внимание – да и не только мое – невольно привлек к себе еще один человек, в последний момент появившийся в помещении. Не могу сказать, что я узнал его в лицо, потому что его лица никогда не видал; похоже, то же самое относилось и к телам моих друзей. Зато Охранитель, похоже, знал этого человека достаточно хорошо и появление его тут воспринял без всякой радости; напротив, сказал голосом, выражавшим крайнее недовольство:

– Не помню, чтобы я приглашал тебя.

На что вошедший ответил сразу же:

– В этой обители я имею право присутствовать в любом ее месте и в любое угодное мне время. Так записано в нашем уставе, и никто не вправе отменить или изменить его. Даже ты.

И почти одновременно с ним раздался еще один голос – голос Вирги; и на этот раз он был обычным – таким, к которому я успел уже привыкнуть:

– Ты за мной пришел, да, старик?..

– Молчать всем! – почти выкрикнул Охранитель. – Капитан! Я жду!

«Нет! – просигналил я. – Нет! И никогда!»

– Разбей его! – крикнул Охранитель, и я почувствовал, как по телу Вирги прошла дрожь. И подумал: ну, вот и конец.

Но то не была дрожь волнения, или страха, или сомнения. Просто реакция физического тела, успел подумать я, какая неизбежно сопровождает…

– Кто-нибудь! – проговорила Вирга медленно, словно затрудняясь в поисках нужных слов, как если бы язык общения стал для нее вдруг чужим. – Помогите поднять повыше, у меня руки затекли. Ну!

– Обожди секунду! – откликнулся на ее призыв старик. – Сейчас тебе помогут.

И, повернувшись к двери, громко позвал:

– Входите все!

После чего в обиталище омниарха вошли, один за другим, люди – их оказалось восемь (если только я правильно сосчитал), и в помещении сразу стало тесновато.

– Сидон! Помогите ей!

Названный повиновался и обхватил вазу ладонями, как недавно делал это омниарх, а вернее – Охранитель, как его называли в прошлом. Человек, представлявший тут Силы мрака и переставший жить жизнью планетарных людей еще на Ассарте, в пору тамошней войны. Переставший не без нашей помощи.

Наверное, в этот миг я зажмурил бы глаза – если бы они у меня были. Но зажмуривать было нечего, и потому я не упустил ни одной детали из того, что произошло в следующие мгновения.

Глава 19

1

Но Охранитель, похоже, не растерялся. И, повернув голову туда, где плотной группой стояли тела людей моего экипажа, приказал:

– Схватить их! Это – те люди, которых мы искали! Убейте всех! Здесь! Сейчас!

После чего от группы тел отделилось одно. Иеромонах Никодим – Пахарь – вышел на середину помещения и сказал негромко, но как-то очень четко, так что слова его, казалось, обрели неожиданную плотность металла:

– Охранитель, твоих людей здесь нет, их больше нет вообще – они развеяны нами. Теперь настал твой черед.

Названный, однако, не растерялся и ответил, не задумываясь:

– Никто из вас не в силах причинить мне хоть какой-то вред – мне, человеку космоса. Потому что однажды я уже умер и нахожусь вне вашей власти.

– Нет, – не согласился Никодим. – Потому что и я такой же космит, как и ты, но Силы на моей стороне. Ты трижды был прощен, Охранитель. Он терпелив, но и Его долготерпению приходит конец – в особенности когда ты посягаешь уже не на частности, но на главное. Когда лжешь о Нем.

Я невольно перевел взгляд на своего тюремщика. Очень хотелось увидеть его растерянным, поверженным, ну хотя бы испугавшимся. Однако внешне он выглядел по-прежнему спокойным и даже, казалось, чем-то удовлетворенным. Но еще более удивило меня то, что и смотрел Охранитель не на Никодима, а на меня – на то деревце, в которое сам же меня всадил, как будто именно от меня ожидал каких-то действий, поддержки его, что ли? Не дождется…

А он сказал:

– Получается так, капитан, что ты тут – единственный, кто знает и то, на чем стою я, и то, что говорит он. – Кивок головы в сторону Никодима указал адресата. – Судить о том, кто из нас прав, может только наш Творец, но высказать свое мнение позволено всякому, и тебе в том числе. Не хочешь ли сказать – чьи доводы считаешь более убедительными? То, в чем убежден я, я высказал тебе без обиняков, а он – он способен откровенно сказать то же самое о себе?

Первым моим побуждением было – ответить ему: «Охранитель, только что ты хотел уничтожить меня, насколько это вообще в твоей власти, а теперь ищешь моей поддержки? Не получится, потому что независимо от того, прав ты или нет, ты давно уже стал моим врагом, и потому…»

Я хотел сказать так – но не смог. Потому что не могло быть так: «Независимо от того, прав ты или нет». Именно от этого все и зависело, а вовсе не от того, что я о нем на самом деле думаю. Ведь уже не о моей судьбе шла речь сейчас, но о вещах неизмеримо более важных не только для меня или моих товарищей. Приходилось признать, что требование его было уместным и справедливым. И я не произнес ни слова тем способом, который сейчас только и был мне доступен.

– Или думаешь, что ты все еще сильнее? – спросил иеромонах, убедившись, что я не вступаю в разговор. Он-то видел меня – единственный из наших. – Рассчитываешь справиться без чужой помощи?

– Сейчас увидишь! – был ответ.

И началась схватка, в которой никто, кроме обоих сцепившихся, не мог принять участия: схватка людей, однажды уже умерших в этом мире, но возвращенных к этой жизни властью Сил.

Оба сражавшихся оставили свои тела: инертные, неуклюжие организмы не были пригодны для тех мгновенных атак и защит, какими пользовались космиты, маневрировавшие во всех измерениях, так что даже мне – и, наверное, всем моим товарищам, наделенным на все время этой операции высшим зрением, – трудно было уследить за действиями бойцов. А остальные и вовсе ничего не разглядели, но невольно ощущали присутствие здесь двух мощных источников энергии; о них, кроме людских чувств, свидетельствовали и сумасшедшие прыжки индикаторов на шкалах приборов, и калейдоскоп непонятных изображений, что замелькали вдруг на мониторах самопроизвольно включившихся компьютеров. Я же, стараясь ничего не упустить, ясно видел, как два нематериальных тела, не имевших точной конфигурации, но так стремительно менявших очертания, что ни одно из них нельзя было уподобить никакой определенной фигуре, сближались и разлетались, то на долю секунды вытягиваясь, становясь длинными и плоскими, словно клинок великанского меча, то, напротив, отражая удар противника, собирались в совсем маленький, плотный шарообразный сгусток энергии. В этом стремительном танце легко можно было запутаться, не различая – кто есть кто, если бы не ощущение разных окрасок, исходившее от них: светло-золотистым был Никодим, иссиня-черным – Охранитель. Порою же они тесно сплетались друг с другом, образуя единую черно-золотую фигуру, и словно замирали на какое-то время, казавшееся мне, не побоюсь сказать, бесконечным. На самом же деле то были самое большее две или три секунды, но для бойцов течение времени было, разумеется, совершенно другим, недоступным для нас, живых. Потом противники, словно отталкивая друг друга, стремительно разлетались в разные стороны; у людей, невольно прижимавшихся к стенам и старавшихся занимать тут как можно меньше места, волосы вставали дыбом и язычки холодного голубого пламени начинали стекать с пальцев, с ушей, даже с кончика носа…

Сперва казалось, что ни одна атака и ни одна защита не давала преимущества кому-либо из бойцов. Однако постепенно я стал замечать: после каждого такого «объятия» золотистый сгусток энергии словно прибавлял в объеме, черный же худел, уменьшался; я подумал было, что черный просто успешней концентрирует свою энергию, что должно было позволить ему действовать быстрее и, значит, – нападать успешнее. Но нет, напротив, с каждым мгновением Охранитель действовал все медленнее, я бы даже сказал – нерешительнее. Никодим выигрывал, отнимая энергию у Охранителя, вбирая ее в себя. Этого не могло бы произойти, если бы у обоих сражавшихся энергия принадлежала к разным знакам – тогда они сразу взаимно уничтожились бы, причем ни один из находившихся тут людей не уцелел бы и от всей обители не осталось бы даже и обломков. Но любой человек порождается лишь силой Света и Тепла, каким бы силам он потом ни стал служить. Потому победить Охранителя Никодим мог только в открытом поединке. Приходилось набраться терпения и ждать его окончания. Повлиять на происходившее не мог никто из нас, даже при самом большом желании.

На деле же все завершилось неожиданно быстро. Оба энергетических сгустка вошли в клинч (как я назвал это про себя), и внезапно золотой как бы набух, словно слабый взрыв все-таки в нем произошел, и тут же охватил черного со всех сторон, поглотил, и черный замигал, словно бы его существование из сплошной линии превратилось в пунктирную, прервалось, раз, другой… пятый – и больше не возникло. Золотое же облако засияло необычайно ярким, победоносным светом.

И одновременно пришли в движение оба физических тела недавних противников, все время схватки неподвижно возвышавшиеся там, где энергии оставили их. Тело Охранителя медленно осело, бессильно растянулось на полу. Тело же Никодима сладко потянулось, глаза его ожили, и иеромонах проговорил:

– Ваше высокопреосвященство, похоронить его все же надо бы по закону: когда-то ведь и он был человеком.

На что приор не замедлил ответить:

– Разумеется, брат. Предадим земле, как полагается.

Никодим кивнул. Приор же продолжал:

– Рад видеть здесь всех вас, но где же тот, с кем я разговаривал сразу после вашего прибытия?

– Да здесь он, – ответил иеромонах. – Сейчас мы его вытащим.

И тут же я ощутил головокружение, внезапное и сильное. Очень знакомое по тем временам, когда у меня еще была голова. Но что могло кружиться сейчас?

Длилось это менее секунды. А когда прошло, я повернул голову и встретился глазами со взглядом Вирги. Она улыбнулась мне, и милое лицо ее выразило чувство облегчения – а может быть, и не только это.

Я в ответ улыбнулся ей, но не сказал ничего, потому что прежде всего мне хотелось окончательно выяснить обстановку.

– Брат, или отец, – обратился я к приору. – Спасибо за помощь. Но сейчас не время праздновать победу: слишком мало у нас времени, чтобы сохранить этот ваш мир от гибели, считаные дни, а мы еще не нашли десяти человек, чье существование необходимо, чтобы Силы смогли вмешаться и повернуть Альмезот в нужном направлении.

Приор покачал головой..

– Прости меня, – сказал он, – но мне кажется, что твои страхи происходят от непонимания. Потому что вот мы – все здесь, и нас ровно столько, сколько должно быть, чтобы мир жил дальше: нас десятеро. Вот стоят они, и все вы их видите.

– Если зрение меня не подводит, – сказал я, – то их всего восемь. Где же еще двое?

– Нас девять, – сказала женщина по имени Морна, одна из восьми. – Почему вы не считаете приора, нашего руководителя? Это он смог собрать нас вместе и спрятать так, что никто не смог найти – ни ваши, ни те, кто хотел нас уничтожить, – тут она кивнула в сторону тела.

Тут я не утерпел и перебил ее:

– Где же ты, приор, ухитрился укрыть их? В обители их не было, могу поручиться.

– В разных местах, – ответил приор. – Тела – в музее естественной истории, физические тела. А тонкие… – он кивнул в сторону все еще включенных компьютеров, – в их схемах. Искать их именно здесь никому не пришло в голову – даже покойному омниарху. Так мы сохранили свой шанс.

– Все равно, – сказал я, – вас и с тобой только девять. Сможет ли ваш мир выставить и десятого? Я боюсь, что мир не успеет, приор, его конец уже рядом, его можно коснуться рукой, а для перехода на верный путь должны пройти поколения. О каком же шансе ты говоришь?

– Капитан, – ответил приор, – ты снова ошибаешься. То, что рядом, – это гибель не мира, но всего лишь того образа жизни, который на нем существует. Да, этот образ жизни обречен, цивилизация протезов и поклонения деньгам изжила себя и погибнет. Но ведь мы говорим не об этом, а о людях; они должны остаться – хотя бы какая-то их часть. Впрочем, может быть, вот он объяснит все лучше моего?

Говоря это, он перевел взгляд с меня на кого-то, возникшего за моей спиной.

2

Мне пришлось повернуться, чтобы увидеть новый персонаж, появившийся тут неожиданно не только для меня, но, кажется, и для всех остальных, в том числе и для Никодима. Во всяком случае, глянув на иеромонаха, я впервые увидел на его лице выражение растерянности. Потому что он тоже смотрел в этот миг на Мастера и, наверное, отказывался верить своим глазам. А Мастер смотрел на него, и его лицо излучало спокойствие.

Мне не полагалось, конечно, требовать от Фермы объяснений. Старое земное воспитание не позволяло. Я смог лишь повернуть к Мастеру голову и взглядом показать, что я действительно хочу услышать и до конца понять и его позицию, и причину, по которой нам было поручено оказаться в этом мире, и – самое главное – его мысли о Том, к кому он находился куда ближе моего. Потому что именно этим определялось все остальное. А для меня, для нашей шестерки это стало бы оправданием всего, что мы делали для Фермы. Или осуждением.

Мастер ответил мне столь же серьезным взглядом, который я понял как признание моего права спрашивать. Он кивнул:

– Ты, капитан, да и все вы вправе знать мои мысли об этом. Я слышал все, что он тут говорил тебе, и буду отвечать по тем же пунктам. Он прав в том смысле, что мы с ним были равны по рангу в мире Сил, но мы – это всего лишь мы, и в наших словах не надо искать какого-то Божественного откровения: когда Он хочет что-то сказать, то сам находит – что, кому, где и когда. Зачем я напоминаю об этом? Если бы это было Откровение, никто не был бы вправе сомневаться в нем, его оставалось бы только признать. Но и я, и он (кивок в сторону тела Охранителя) далеки от совершенства, а значит, можем ошибаться. Один из нас определенно ошибался, а кто именно из нас, совершенно не имеет значения для Него, но имеет для каждого из вас. Сделать такое вступление я счел нужным, чтобы вы понимали, чего стоит каждое наше утверждение и чего не стоит, и могли бы сделать выводы, важные опять-таки не для Сил, но для вас самих, для вашего прошлого и будущего.

Но говорить я буду не в том порядке, как делал это мой противник, но, наоборот, от общего к частному, от Мироздания – к нашим маленьким, порой микроскопически малым делам. Так, мне кажется, будет логичнее – по той логике, какой чаще всего пользуются люди.

Да, Ульдемир, невидимая масса, Тьма и Холод, действительно по своему объему намного превышает то, в чем существуем все мы и что называем Теплом и Светом. Но это вовсе не значит, совершенно не значит, что они на самом деле находятся в состоянии вражды. Как нет вражды между детством и юностью, молодостью и зрелостью. Можно, конечно, сказать, что они и не могут враждовать, ибо существуют в разные времена; но время – это лишь условие нашего существования, установленное Им, сам же Он властен управлять всеми временами и применять их по своему усмотрению; и вот Холод – это и бывшее состояние, и современное, некогда он был Всем, но его развитие идет от полноты к совершенному исчезновению, Тепло же, наоборот, движется от нуля к бесконечности – так установил Он, и думать, что Он может в какой-то миг повернуть назад, как говорил называвший себя Охранителем, – значит свидетельствовать о полном непонимании Его. Вспомни, Ульдемир, что полностью понимать Его никто из нас не в состоянии, наша природа не позволяет этого, зато непонимание может быть полным, а выводы из этого непонимания – губительными.

Но зато все мы в состоянии оценить нынешнее положение в этом мире и понять – почему же и зачем вы были посланы сюда.

Дело в том, капитан, что преобразование Тьмы и Холода в Свет и Тепло может происходить только одним способом: путем преобразования первого во второе при помощи человеческого духа. Для этого созданы все мы. И каждый мир, населенный такими, как мы, должен постоянно вырабатывать и посылать в Мироздание какое-то количество Тепла, тем самым уменьшая объем и массу Холода. Вот для чего существуем мы, вот в чем смысл нашего бытия, всего в нем, начиная с воспроизводства людей. Ошибаются те, кто считает, что единственным смыслом нашего существования является само наше существование. Такая идея есть, по сути дела, признание бессмысленности нашего существования, как и всего Мироздания вообще, иными словами – отрицание существования того великого Духа, частицей которого наделен каждый из нас. И только в результате такой нашей деятельности в конечном итоге исчезнет весь Холод, все Мироздание станет Теплом и Светом – и начнется новый этап Бытия, о котором мы не можем даже догадываться, настолько это за пределами наших способностей и возможностей, но для которого тем не менее должны работать, должны жить.

Так это было, наверное, задумано. Однако каждый обширный и сложный процесс не может протекать без флуктуаций, благодаря которым становится возможным развитие. Господь наш – Господь Свободы, без которой само наше существование не имело бы смысла, потому что, не обладай мы свободой выбора, мы не могли бы обладать и духом, потому что дух – Его частица, а он не может не быть свободным, без нее он был бы кем-то другим.

Однако именно благодаря этому флуктуации могут происходить – и происходят – не только поступательные, но и ретроградные, и означать могут возврат к Холоду. Это – неизбежное свойство продолжающегося Творения. И потому возникают обстоятельства, подобные тем, в которых мы сейчас находимся. Возникают такие миры, как нынешний Альмезот. Мы называем их «мертвыми мирами», хотя внешне жизнь на них не только существует, но и протекает достаточно активно. И все же они мертвы, потому что вот уже некоторое время они не отдают Мирозданию даже самую малость Тепла. И, к сожалению, их становится все больше. Это очень плохо: хотя они и не могут остановить процесс Творения, но в состоянии замедлить его, а этого не должно происходить.

Число таких миров множится потому, что увеличивается интенсивность обмена информацией между ними. Так не должно было быть, и в каждом из миров люди долгие времена не напрасно удивлялись тому, что хотя логически число обитаемых миров должно быть весьма большим (как оно и есть на самом деле), ни один из них не мог установить связи с другим. По этому поводу выдвигалось немало гипотез, но на самом деле причина заключалась в том, что на такое общение изначально был установлен запрет, который должен был существовать до того времени, когда Тепло в Мироздании количественно не только сравняется с Холодом, но и начнет преобладать над ним. Этот запрет, как и многие другие, не помешал, однако, людям искать и в конце концов найти достаточно эффективные способы сообщения, после чего распространение идей приняло обвальный характер. Ну а из всех идей наибольшим успехом всегда пользовались примитивные, воздействующие на самые грубые, низменные чувства и желания, потому что та частица Бога, которая живет в человеке, подсознательно заставляет каждую особь считать именно себя главной и божественной, а все остальное – созданным лишь на его потребу. И в результате миры начали гаснуть один за другим – то есть все Тепло, вырабатывавшееся ими, расходовалось, так сказать, на внутреннее потребление, на долю же Мироздания оставалось все меньше, а затем и вовсе ничего. Ты сам, капитан, и твои друзья не раз становились свидетелями того, как громадные запасы Тепла расходовались – ну, скажем, зрителями спортивных соревнований, игр, не имеющих никакого значения для развития Мироздания и для совершенствования человеческого духа, или же без всякой пользы выбрасывались в никуда на массовых концертах, когда исполнялось то, что не может быть всерьез названо музыкой, но лишь примитивным и бессмысленным набором звуков – да еще исполняемых не живым голосом, а техническими устройствами, то есть не несущими в себе никакой, даже самой малой дозы подлинной высокой энергии. В результате такие миры становятся энергетически пассивными. А Холод всегда активен, поскольку ему чужды какие-либо чувства и вообще все связанное с духом и он не отвлекается ни на что, кроме сопротивления своей предстоящей гибели.

Опасность эта даже серьезнее, чем может показаться на первый взгляд. Людям еще не свойственно понимание сущности Времени, на это также наложен запрет – пока, к счастью, еще не нарушенный, потому что в ином случае люди непременно принялись бы экспериментировать и с ним – а это куда опаснее, чем когда малые дети забираются в центр управления ядерными ракетами и начинают нажимать на все кнопки подряд. Но сейчас я должен сказать вам, что время жестко связано с соотношением «Тепло – Холод» и увеличение Тепла ведет к убыстрению времени, то есть – к скорейшему переходу в новое качество Мироздания, усиление же Холода, напротив, замедляет течение времени – а может и вообще изменить его вектор, то есть заставить Вселенную возвратиться в прошлое, когда Тепла вообще еще не существовало, то есть уйти из процесса Творения. Вряд ли нужно объяснять, что для человека это означает полную гибель. Несомненно, Предвечный и в таком случае смог бы одержать верх, однако мы не знаем, был бы в ином варианте Творения вообще создан человек или Он решил бы обойтись иными средствами. Вот, капитан, что на самом деле стоит за речами Охранителя. Его слова – не просто заблуждения, то, что я только что сказал тебе, известно ему не хуже, чем мне. Ты можешь спросить: зачем же в таком случае он поступает так, он ведь и сам всего лишь человек, пусть и обладающий возможностями, превышающими обычные, что же – он желает собственного уничтожения? Отвечу тебе: да. Он согласен даже и на это. При одном условии: что в уничтожении этом он сам сыграет если и не самую главную, то, во всяком случае, одну из ведущих ролей. К сожалению, капитан, духу свойственна и такая болезнь – то, что в вашей медицине называется манией величия, когда человек, как уже говорилось, ощущает божественное начало в себе, но не признает его ни в ком другом, даже и существование Самого ставя под сомнение или вовсе отрицая. А кроме того – он, возможно, надеется на то, что какая-то часть его тонких тел уцелеет и при этом, то есть он сохранится как личность даже и тогда, когда все Мироздание вернется в состояние Тьмы и Холода; подобные надежды свойственны существам с таким складом характера…

Он снова опустил глаза, чтобы еще раз взглянуть на тело врага.

– Его судьба исполнилась, – сказал Мастер спокойно, как ни в чем не бывало. – Но это было самым простым. А вот судьба этого мира – проблема куда более сложная. Капитан и все вы, люди экипажа, – что по этому поводу скажете вы? Скажете не мне, потому что не я решаю и не Фермер, но вы сами понимаете – кто. И не станем медлить: хотя все время – у Него, но и все дела тоже у Него, и лишнего времени у Сил не бывает. Итак, ждем ваших слов. Говорить будете от старших к младшим по возрасту – не по личному, но по истинному времени каждого. Так что начнешь ты, Питек.

3

Питек ответил не сразу. Похоже, он колебался, что, в общем, было для него необычным – люди его эпохи не были склонны к размышлениям, куда естественнее для них было прямое действие. Перед тем как высказать свое мнение, он даже вздохнул и слегка покачал головой.

– В нем не так уж мало хорошего, – сказал он наконец, – в этом мире. Человек заботится о себе, это вовсе не плохо. Понимаете, думать, что ты всего лишь инструмент, не так уж приятно. Так что их мотивация достаточно проста и очевидна. И однако (он снова вздохнул) палец, конечно, может вообразить себя головой, но мозгов у него от этого не прибавится. Хорошо бы, конечно, привести их в сознание, но я не вижу, как это можно сделать. Наверное, вы, Мастер, разбираетесь в этом лучше, и если вам известны такие пути, то укажите на них, и мы, я думаю, с радостью поучаствуем в этом деле; если же нет… – и он развел руками. – Но в общем, знаете ли, мне их жаль. Ничего другого сказать не могу.

– Питек, да ты ли это? – удивился капитан.

– Дождись, Ульдемир, своей очереди, – остановил его Мастер. – А ты сам что – совершенно уверен в своем мнении? Никаких сомнений? А я вот его понимаю. Разве ему и его современникам было свойственно рассуждать в масштабе миров? И сопоставлять свою маленькую выгоду с космическими проблемами? Он искренне высказал то, что думает, и большего не может сделать никто. А ты, Георгий, как считаешь?

– Нам следовало найти хотя бы десять человек в этом мире, – ответил спартиот спокойно, – кто был бы как-то полезен Мирозданию. Таким было условие. Мы не нашли десятого. Вот это я могу утверждать: мы не нашли десятого. Его просто нет. Но не дело воина – выносить приговор не в сражении, воин – не судья. Каждый должен знать и делать свое дело. Нет, я не скажу ни «да», ни «нет», свое дело я сделал и вкладываю меч в ножны. Пусть выносят приговор те, кто чувствует себя вправе сделать это, и я соглашусь с ним, каким бы ни оказалось решение.

– Но я вправе назначить тебя судьей, Георгий, – сказал Мастер.

– Я откажусь. Нельзя браться за то, к чему не чувствуешь себя готовым. Скажи мне, куда надо идти драться, и я пойду, потому что это я умею. Мастер, все мы успели повидать не так уж мало миров, и скажу тебе откровенно: меньше всего из них понравились мне те, где в Совет собирают кого попало и позволяют им выносить решения по делам, в которых они ничего не смыслят. Путь Афин может привести к успеху, но лишь временному, за которым последует гибель. В нашем споре в мои времена были правы мы, а не они.

– Благодарю тебя за искренность, воин. Что скажешь ты, Рука?

– В те времена, в которых я начинал жить, нынешние люди были бы достойны лишь презрения, и исчезни они совсем – никто не пожалел бы: они не способны на действия, они предпочитают, чтобы за них действовали те, кто лишен жизни, – изготовленные некогда ими куклы и орудия. Но те времена давно прошли, а нынешние… вижу только, что происходящее в этом мире не делает его прекраснее и не облегчает жизни людей, наоборот. Но люди не видят этого, их уговаривают, что все обстоит так, как и должно, – то есть им врут. А у нас не любили лжецов. И если люди не выступают против них, то они не достойны жизни. Так что если есть способ уничтожить этот мир, то пусть его применят. Это не будет жестоко, потому что этот мир и сам уже подходит к своей гибели и она будет намного мучительнее, чем простая казнь. Вот мое мнение, Мастер.

– Благодарю и тебя, воин. Отец Никодим, теперь мы выслушаем тебя.

– Глядя со стороны, кто-нибудь может сказать: но разве правильно – предоставлять воинам решать судьбу всех людей? А разве не воины готовы отдать жизнь за этот мир, когда возникает угроза ему? Любые другие отдают меньше.

Я, как вы знаете, не ратник, но и мне приходилось выступать с оружием в руках. И все же я могу думать лишь как слуга Господа, а значит, и мнение мое может быть лишь одним: должно случиться то, на что есть воля Господня. Ты, Мастер, пришел от Него, я со вниманием выслушал сказанное тобою и согласился с этим. Потому могу сказать лишь: подобное уже бывало, прощение – у Него и кара тоже; мы будем жалеть о мире, которого более не будет, но будем и сознавать, что не было, значит, иного пути – а Господь всегда прав. Аминь.

– Ты, Уве-Йорген?

– Скажи, Мастер: людям этого мира была ясно и четко поставлена задача? Задача, которую они должны были решать в процессе своего существования?

– А это важно?

– Я считаю, что это главный вопрос. Если подразделение получило боевой приказ и не выполнило его, оно достойно самой тяжелой кары – в особенности если задача не выполнена не по причине каких-то непреодолимых препятствий, но лишь из-за неправильных действий, плохой оценки обстановки, словом – по вине самих исполнителей. Если же четкой постановки задачи не было – могут возникнуть сомнения, виноватым может оказаться и вышестоящее командование. Разве не так?

– По-твоему, не может быть такого положения, когда задачу не обязательно ставить сверху, потому что она ясна изначально? Разве выигрыш кампании сам по себе не является задачей, ясной изначально? Ясной, как говорится, по умолчанию. Я полагаю, что в этом случае исполнителям нужно лишь решать вопрос – как выполнить задачу, а не – что именно выполнить.

– Не совсем так, Мастер. Потому что выигрывать кампанию можно по-разному, в зависимости от конечной цели, известной лишь Верховному Главнокомандованию. Хотим ли мы завоевать территорию и присоединить ее к себе или только изменить существующие у противника порядки, сохраняя за ним самостоятельность, или же всего лишь разгромить его вооруженные силы, чтобы предотвратить замышляемое им нападение на нас, а может быть, нападение уже произошло и речь идет о защите своего государства и кампания будет оборонительной… Вариантов может быть много. И различными будут оценки действий в каждом случае.

– Иными словами – у тебя нет четкого мнения относительно судьбы этого мира?

– По-моему, я выразился ясно. Но только не надо воспринимать это как мой ответ. Как и все воины из нашей команды, я не желаю брать на себя роль судьи, а как солдат – неукоснительно выполню любое приказание сверху. Если отношения этого мира с Силами можно считать военными, то и поступать следует по законам военного времени, когда можно обходиться даже без полевых судов – просто расстреливать. Прикажи мне – и я сделаю это. Кстати, твоя аргументация, Мастер, показалась мне убедительной, и я все-таки склонен думать, что если людьми нанесен ощутимый вред, то не имеет решающего значения, возник ли он вследствие их незнания, неумения или злого умысла. В таких случаях важен результат, а не причины его возникновения. И если так – то применение высшей меры не покажется мне слишком большой жестокостью.

– Да, Рыцарь, положение можно характеризовать как военное; пусть этот мир и не выступал с оружием в руках, но всем своим поведением оказывал помощь тому, что мы считаем своим противником. Впрочем, я уже говорил об этом. Ну что же, капитан, вот и твоя очередь подошла высказать твое мнение. Ты сам видишь, каково положение: ваши поиски здесь не увенчались успехом, не удалось найти хотя бы десяти человек, которые жили бы ради увеличения Света и Тепла в мире, в то время как миллионы и миллионы людей живут для собственного как можно более беззаботного и комфортного существования, то есть все менее оставаясь людьми, какими были сотворены, и по своим интересам все более приближаясь к животным, от которых следовало, наоборот, уходить все дальше. И не только это. Мир этот явился примером и для многих других, тоже вставших на его путь, и таким образом причинил делу Господа еще больший вред. И потому судьба этого мира явится примером для следующих за ним: примером устрашающим – либо, напротив, поощряющим. Мнения твоих товарищей, как ты слышал, разделились, но большинство готово согласиться с самым тяжелым приговором, считая, что он исходит от Него. Но ты ведь понимаешь, что это не так: будь Там определенное мнение, к чему было бы посылать вас и ждать ваших суждений? Господь не играет в демократию, ему не нужна видимость, и если вы оказались тут, то именно потому, что чаши весов колеблются. Итак, что же думаешь ты?

– Мастер, – сказал я. – По-моему, ты не совсем точен, когда говоришь о результатах нашей миссии.

– Вот как? – удивился он или сделал вид, что удивился. – Какая же неточность вкралась в мои выводы?

– Ты сказал, что мы не нашли людей, чьи интересы выходили бы за пределы их собственных, личных. Но это не так. Мы не нашли десяти, вроде бы так получается: не успели, нам помешали. Однако же… Ты перед нами, ты – здесь, а ведь ты смог прийти сюда – значит, десять все-таки есть, иначе мы тебя тут не видели бы и ты не смог бы помочь Никодиму в схватке. Значит, мы нашли недостававшего десятого, сами того не понимая? Где же тот, кого мы ухитрились разыскать? Откуда он взялся, если его не было, когда мы появились тут?

– Это так важно для тебя, капитан?

– Конечно. Потому что если такие люди еще могут возникать в этом мире, из людей Холода превращаться в людей Тепла не под давлением, а в результате своего внутреннего развития, значит, мир не безнадежен и потому должен жить дальше! Объясни, Мастер.

Мастер улыбнулся, но тут же снова стал серьезным, говоря:

– Могу ответить тебе: вы не нашли десятого, но помогли ему возникнуть. Не появись здесь вы – и ты, капитан, в частности, – его, вернее всего, так и не появилось бы. Ты понял?

– Боюсь, что нет… Недостающий десятый. Он не должен быть пришельцем извне, он должен оказаться кем-то из своих. И… Мастер, это – она?

– Да вот он, недостающий десятый, перед тобою. – И он показал. – Пусть не он, а она – разве это имеет значение? Разве не потеряла она все, что у нее было, ради вас, не рассчитывая на какие-то блага для себя? Отказавшись от общепринятого в этом мире «Все – мне!» ради другого, непривычного: «Все – людям и все – любви»? Не красней, девушка, наоборот, гордись. Пусть ты сама об этом и не думала никогда, но именно тебе придется взять на себя роль проводника по дороге очень тяжелой, но ведущей в нужном направлении. И разве мир, в котором существует хотя бы один такой человек, не заслуживает снисхождения? Потому что ты, капитан, прав: у него, у этого мира, есть еще хотя бы один шанс на спасение, пусть один из миллионов, но раз он есть, он должен быть использован. Им вместе с нами придется искать новые пути для продолжения жизни, и тут нужно, чтобы был кто-то, глядя на кого, можно будет такой путь представить. Пусть смотрят на нее.

Тут я повернулся к ней.

– Да, Вирга, именно ты. Я чувствовал это – но не верил…

– Я знаю, – сказала она, и это было неожиданно для меня. – Он (она кивнула в сторону приора) помог мне почувствовать это. А началось все с тебя, но я не хочу, чтобы этим все и закончилось. Тут ведь решается не только судьба этого мира и не только моя, но и твоя, и твоих товарищей тоже. Мне не пройти по такой дороге, если вас не будет рядом.

– Они будут, – сказал Мастер. – Куда же они денутся!

– Капитан, помнится, ты недавно просил нас о другой судьбе. Об уходе с планет. О смерти. Продолжаешь настаивать на своем? Или твои настроения изменились – по какой-то причине?

Причина стояла рядом, и я всем существом ощущал исходившее от нее тепло. То было тепло весны. Жизни.

И я вспомнил сказанное (как мне показалось) давным-давно одним из великих:

Но быть живым, живым, и только, Живым, и только, до конца.

– Нет, Мастер, – уверенно ответил я. – Пусть уж все остается так, как есть.

– Ну что же, – сказал Мастер. – Да будет так. Вирга, а ты что скажешь?

Вирга улыбнулась:

– Я согласна. При одном условии.

– Каком? – спросил я, начиная беспокоиться.

– Если ты найдешь нужное слово.

– Малыш… – начал я.

– И все, – сказала она. – Остальное доскажешь потом – когда никто не сможет нас услышать.

Примечания

1

Об этом – в романах «Властелин» и «Наследники Ассарта».

2

См. предыдущее примечание.

3

О нем – в романе «Наследники Ассарта».

Content

Владимир Михайлов
Может быть, найдется там десять?

Пролог

1

2

3

4

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

Глава 3

1

2

3

Глава 4

1

2

3

4

5

6

Глава 5

1

2

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

5

6

Глава 8

1

2

Глава 9

1

2

3

4

5

6

Глава 10

1

2

3

4

Глава 11

1

2

3

4

5

Глава 12

1

2

3

4

Глава 13

1

2

3

Глава 14

1

2

3

4

Глава 15

1

2

3

4

Глава 16

1

2

3

4

Глава 17

1

2

Глава 18

1

2

3

4

5

6

7

Глава 19

1

2

3

Примечания