Коростелева Анна Александровна

Повседневная жизнь Лиувилля аль-Джаззара

Повседневная жизнь Лиувилля аль-Джаззара

- Если есть такое желание, я помогу его осуществлению, - сказал Лиувилль аль-Джаззар, с живостью перекидывая ноги через скамью, на которой сидел, и комкая газету. В газетенке говорилось, что сегодня ночью в столицу прибывает авантюристка первой величины, воистину богиня по вытряхиванию денег - Доминик Берто. Эта новость сопровождалась штриховым изображением молодого человека изящного вида.

- Быстро, Греви, запишите там: Этьен... Эжен Д'Артуа. И выбросьте эту газету.

Его секретарь записал это грифелем на кафельной плитке, откуда легко было стереть все что угодно, за что Лиувилль аль-Джаззар и пользовался охотно этим способом. Этой плиткой была выложена часть стены над конторкой.

Лиувилль аль-Джаззар мельком взглянул на окно под стрехой соседнего дома, но оно было плотно закрыто ставнями.

- Я продолжаю, - предупредил Лиувилль, снимая с огня джезву с кофе. Греви отложил грифель и обмакнул перо. - Рассматривая знаменитую задачу аль-Фахри, известную как задача о разделе наследства, мы нашли последовательность, описывающуюся следующей реккурентной формулой: аn fit uno in radicem quadratam numeri quinque divisо...

Габриэль ибн Халид Лиувилль де Ланселье аль-Джаззар был человеком далеко не молодым и очень занятым. Его имя не должно никого смущать, оно имеет свою историю. За полвека до его мать, урожденная Лиувилль, выскочила без памяти за потрясшего ее слабую душу араба из Дамаска Абу Джебраила Халида ибн Фархада ибн Джауфа ибн Абу Саида аль-Джаззара, не успев ничего понять, да так и не имела времени опомниться за тридцать пять лет их брака, ибо характер ее мужа и его манера держаться больше всего напоминали песчаную бурю - самум. Халид аль-Джаззар повел себя как настоящий мужчина: во-первых, ради Изабель Лиувилль он принял христианство, во-вторых, никогда не напоминал ей об этом. В те времена нравы были строже, поэтому каждое воскресенье он, с лицом неподвижным, безмятежным и загадочным, не шелохнувшись отстаивал трехчасовую мессу.

Замок Ланселье, четыре другие поместья, мельницы и виноградники давали возможность Лиувиллю аль-Джаззару не оставлять научных изысканий, не теряя в то же время уважения общества; гены более древней нации побеждали, и его глаза и оттенок кожи напоминали о солнце пустыни, где Лиувилль никогда не бывал; однажды, когда король спросил, как вознаградить его за какую-то услугу, он не задумываясь и без улыбки ответил: "Пожалуйте мне титул Шейх-ар-Раис - Царь ученых"; в ответ на просьбу маркизы де Клюни чувствовать себя у нее в салоне как дома Лиувилль, целуя ей руку, заметил: "Дом кочевника - его верблюд"; за исключением этих мелких шуток, это был самый просвещенный и цивилизованный из подданных Франции. Лиувилль занимался вариационным исчислением, свойствами экстремальных кривых. Кроме того, он поддерживал и искусство - тем, что мог подняться даже по пятистам - по шестистам при необходимости - ступенькам в мастерскую художника в душной мансарде, пропахшей всякой дрянью, отводил липшую к рамам паутину той же рукой, которой чертил экстремали, и если видел там что-то приличное, покупал, почти не торгуясь.

...Тем временем в мусорной корзине сама собой слегка шуршала, не соглашаясь с тем, как именно ее смяли, газета. Из нее следовало, что: Доминик Берто поражает предприимчивостью, в некотором роде это гордость страны, большинство ее поступков неблаговидно, почти каждый второй ее поступок является браком, каждый брак приносит ей золотые горы со смертью очередного немолодого вдовца, с которым она связала свою судьбу, она хороша, как Артемида на охоте, изобретательна, как восточный визирь, безжалостна к кому ей в голову взбредет и может переодеваться в мужское платье. В мужском обличье ее зовут Эжен Д'Артуа. Ей очень идет. Эжен Д'Артуа, в свою очередь, повытряс немало денег из спесивых англичан, показывая им их прошлое в Кристалле Судеб, изъясняя символы коптских рукописей и прельщая дам негромкими беседами об алхимии в глубине будуаров. Описания ее приключений могут затмить большой фейерверк в Версале. Талантливого человека не надо измерять повседневными мерками, это дар Небес. Наше Отечество ценит своих героев.

- Во сколько же? - спросил Лиувилль аль-Джаззар.

- Около девяти вечера на мосту Сент-Женевьев, - сказал Греви, который не однажды выбегал на лестницу черного хода и справлялся о чем-то у слуг.

- В темноте, - сказал Лиувилль. - Хорошо, - он улыбнулся. - Сделаем ход совой. Минервы.

Выражение "сделать ход кем-то или чем-то" было в ходу между Лиувиллем и Греви, причем дальше, как правило, шло не название шахматной фигуры. Лиувилль мог сказать: Сделаем-ка мы ход Сенекой, или министерским мандатом, или даже архиепископом, - в зависимости от того, что он задумал.

В половине девятого Лиувилль устало провел рукой по лбу, отложил свои комментарии к Декарту и оделся. Через полчаса он уже останавливал на мосту карету.

- Будь вы немного постарше, я не задумываясь похитил бы вас, мадемуазель, связываться же с таким ребенком мне не позволяет совесть, - сказал он, отчего Доминик разулыбалась еще прежде, чем успела выяснить причину задержки. - Габриэль Лиувилль де Луси, граф де Ланселье. Счастлив оказаться первым, кто приветствовал вас в Париже. Быть может, вы выйдете из экипажа, и мы пройдемся пешком? Очень тепло, - в это мгновение он заметил в глубине кареты Кристалл Судеб, который Доминик в дороге приобнимала одной рукой - видимо, чтобы не разбить. - О, это нужно, возможно, для других. Я не сомневаюсь в ваших колдовских способностях.

Иногда Лиувиллю аль-Джаззару надоедало помнить о необычности его внешности для этих широт. Когда он опустил веки с тем, чтобы мимика лица соответствовала полупоклону, в лице его проявилось десять поколений астрологов Басры и Магриба. Когда он поднял глаза, стало еще хуже.

- Предупреждаю, вас будут рвать на части, приглашать во все дома, но прошу вас: смотрите, вот я снимаю с мизинца этот перстень с бриллиантом, конечно, он будет спадать у вас с пальца, и все же носите его; если камень потускнеет при очередном приглашении, значит, я против того, чтобы вы шли туда и вижу в этом опасность. Для себя, разумеется.

- Вы оригинальны.

- В моем возрасте я не могу себе позволить заурядность: вы же на меня не взглянете.

С этой минуты бурный роман между приезжей и эксцентричным ученым, роман, о котором очень говорили в обществе, был предрешен.

- Думаю, мой экипаж там давно уже превратился в тыкву, - сказала Доминик, увлекаемая Лиувиллем прочь от моста Сент-Женевьев.

...Доминик забавляла полная покорность Лиувилля. С ее точки зрения, он все свое время проводил у ее ног. В действительности все эти дни Лиувилль занимался целесообразностью применения мнимых чисел при анализе задач с рациональными величинами.

- Мой дорогой Габриэль, если что и может подтвердить вашу любовь, это что-то... более долговечное. Цветы прекрасны, но к ним не хватает... бриллиантового колье. Да, почему бы и нет? Хочу колье из тех же цветов, повторенных в бриллиантах. И к нему, к нему, к нему... диадему. Точно такую же.

Слова эти не принадлежали Доминик. По крайней мере изначально. Эти слова говорил с утра Лиувилль аль-Джаззар, допивая кофе, в качестве рекомендации для Греви. Он уже купил с вечера подвернувшееся колье с диадемой вместе, цветы же, о которых шла речь, еще не были куплены, однако продавались на углу и были видны Лиувиллю в окно. Подобрать цветы к колье было проще, чем наоборот, тогда как при перестановке мест слагаемых впечатление достигалось более сильное, а сумма не менялась; это была алгебра, аль-джебр, - перенесение отрицательного члена в другую часть уравнения с противоположным знаком.

- Я занят сегодня до вечера. Объясните этой прекраснейшей из роз в саду Аллаха, что я поехал заказывать ее изображение, чтобы... чтобы молиться на него.

- Гм, - деликатно говорил Греви.

- Хорошо, на ваше усмотрение, - говорил Лиувилль.

Отдав распоряжения, Лиувилль садился писать письма коллегам, а Греви спускался на испещренную пребольшими солнечными зайцами улицу Белльрю к Доминик. Поскольку Доминик подкупила Греви, - или ей так казалось, - она узнавала от него по утрам, до какой степени рассудок Лиувилля помутился от страсти и каких жертв можно от него требовать. Нужно отдать должное Греви: когда Лиувилль диктовал ему искомые слова, он хотя бы не повторял их, шевеля губами, как это делала Доминик. Простодушия за этим повторением слово в слово было, впрочем, не больше, чем у росомахи, продвигающейся за путником след в след в размышлении, как на него напрыгнуть - просто сзади или сзади и сверху. Доминик некоторым образом отдыхала после Англии, где всякую кашу приходилось заваривать и помешивать самостоятельно; прежнему своему помощнику из всей мыслительной работы она доверяла только взнуздать лошадь. Теперь она грелась в лучах исполнительности и цинизма Греви. С почтительно-заговорщическим видом он медленно говорил:

- Мой... дорогой... Габриэль... Если что и может... подтвердить... вашу любовь...

- Он точно на это клюнет? - хохотала Доминик, выучив наконец свою роль наизусть.

- Я знаю, что говорю. Он взывает к вам во сне.

- О!.. И диадему? Где же он ее достанет?

- Сделает на заказ.

- И во сколько же ему это встанет?

- А хоть бы и в три тысячи ливров.

Доминик устраивало состояние Лиувилля - в смысле, его замок, поместья и деньги. Собственно, его душевное состояние было ей безразлично.

Лиувилль аль-Джаззар приезжал к ней поздно вечером, и Доминик тщательно воспроизводила затверженный с утра сценарий, не сомневаясь, что ставит Лиувилля своими капризами в тупик. Лиувилль, абсолютно готовый к новому повороту своего романа, так как сам строго обозначил его рамки, делал вид, что ставит на уши весь Париж, только бы угодить ей. Все занимало от силы три часа, и Доминик еще долго с улыбкой прикидывала, сколько же он должен был заплатить ювелирам, чтобы поднять их по тревоге среди ночи. Через три часа он подносил ей бриллианты.

Доминик была приглашена во все дома, всех восхищала ее затейливость, находчивость и беспринципность, ее способность выступать в мужском амплуа и постоянная близость к провалу. Рассказ о великолепных мужчинах, которых буквально сожгла ее страсть, так что от них осталась лишь горстка золотых в ее кармане, делался коронным блюдом любого обеда, и если ее спрашивали, не нашлось ли для нее на родине какой-нибудь невозделанной нивы, она легко намекала на связь с Лиувиллем.

...Лиувилль аль-Джаззар был слишком занят, чтобы вести флирт по всем правилам флирта. Это был головокружительный роман, ради которого он не поступился ни минутой светового дня, когда у него продуктивно работала голова и он мог набрасывать формулы. Однажды Доминик взбрыкнула и отказала ему от дома на несколько дней, придумав какую-то ничтожную провинность, уверенная, что это подогреет его страсть, - это устроил, разумеется, сам Лиувилль, когда понял, что всю неделю ему предстоит ежедневная работа в архивах с бумагами Франсуа Виета, автора "Введения в аналитическое искусство".

Доминик несомненно увлеклась Лиувиллем. С одной стороны, это была хорошая добыча, с другой - когда она слышала его речь, мысли ее не всегда могли оставаться в рамках толстых кожаных приходно-расходных книг, которые она видела когда-то в детстве в конторе своего деда: там была ниша, и книги прочно сидели в этой нише навроде божка; так же засели они в мыслях Доминик и, подобно божку, требовали подношений. Смуглая рука Лиувилля аль-Джаззара иногда ненароком сдвигала эти книги так, что ниша оказывалась окном, за ним открывался вид на горы, леса и замки, на корабли, уходившие к любым берегам. Позже книги, неодобрительно поерзав, опять водворялись в нише, доказывая, что они вечны, и никакого окна здесь быть не должно.

Но аль-Джаззар не ставил себе цели ни подвинуть приходно-расходные книги в головке Доминик, ни устроить так, чтобы она согревала в постели его старые косточки. Его план был прост, ироничен и вообще не касался Доминик как таковой, скорее общества, в котором он жил достаточно давно для того, чтобы выработать тактику в отношениях с ним.

Когда Лиувиллю аль-Джаззару сообщили, что через два дня он должен явиться на прием в Версаль при полном параде, с любой спутницей по своему выбору, Доминик получила через Греви совет топнуть ножкой и сказать, что Лиувилль обязан явиться с нею в свет, что ей надоело прятаться по углам, что она желает видеть его во всем блеске, как Семела Зевса, пусть его представят со всей возможной помпезностью, со всеми титулами, и в конце концов, она хочет услышать свое имя рядом с его именем, хочет видеть его при всех регалиях, может быть, это глупо, но таков ее каприз.

- Зевс испепелил Семелу, как ты помнишь, - с улыбкой заметил Лиувилль. - Я не хотел бы идти по его стопам.

- Перестань шутить, я хочу быть представлена королю. Устраивай это как знаешь или убирайся, - заявила Доминик.

- Милая Доминик, король приглашает того, кого он приглашает. Нельзя представиться ему по своей прихоти... впрочем, я посмотрю, что тут можно сделать, - сдался Лиувилль.

Доминик ужасно забавлял контраст между отношением к ней Лиувилля на деле и той долей арабской крови в его жилах, которая должна была бы требовать совершенно иного отношения к женщине. Она строила на этом некоторые невинные забавы: относясь к Лиувиллю аль-Джаззару как к собственности, она иногда просила его объяснить, как смотрят на женщину на арабском Востоке, и от души хохотала, когда он это делал.

Назавтра вечером на прогулке они зашли в старую гулкую церковь, где уже не было никого из прихожан и горело всего два или три светильника. Лиувилль подвел Доминик к алтарю и какое-то время стоял молча. Вслед за ними в некотором отдалении остановился сопровождавший их Греви.

- Как вы считаете, клятвы перед алтарем обязывают нас к чему-либо? - спросил Лиувилль.

- Ну-у... я легко отношусь к таким вещам, - зевнула Доминик.

- Боюсь, что вовсе без церковного обряда мы не обойдемся, - улыбнулся Лиувилль. - Но я, с вашего позволения, минимизирую эти мучения. Завтра, Доминик, вы представляетесь королю, - он поддержал Доминик, которая охнула и сделала вид, что у нее ноги подкосились от неожиданности. На самом деле она уже знала об этом от Греви. Подавая ей руку, чтобы ей было на что опереться, Лиувилль продолжал: - Да, если вам нужно для этой аудиенции что-то особенное, все мои средства в вашем распоряжении. Послезавтра я начинаю оформлять все подготовительные документы к брачному контракту - знаете, замок, земля, много бумажной волокиты.

Вскоре Доминик запорошило вихрем бумаг и утянуло в водоворот векселей, описей, протоколов оценщиков, перечней мельниц, садов, конюшен, виноделен, сыроварен, винных погребов, лугов, пастбищ и прудов с карпами.

- К сожалению, у нас здесь не Англия, - пожимал плечами Лиувилль. - Здесь можно упростить процедуру брака, сведя ее к брачному контракту, но обойти оформление имущественных документов, в особенности на землю, невозможно.

Всю следующую неделю дом Лиувилля аль-Джаззара был наводнен нотариусами и духовенством; по длинному столу, который он временно уступил клеркам, сквозняк перекатывал свернувшиеся в трубку бумаги - планы поместий, расписки и перечни самого разного свойства... В доме хлопали двери, стучали печати, Греви наполнял чернильницы, Доминик постоянно получала что-нибудь на подпись и подписывала, уже не глядя.

- Мы подпишем брачный контракт, а потом завершим обряд в нашей фамильной часовне, у меня в доме, - предложил Лиувилль.

- Таким образом все, кто сгорает от любопытства, останутся за бортом этого корабля, - хихикнула Доминик.

Очень скоро Доминик, несколько обескураженная тем, что она, кажется, увлечена Лиувиллем, благополучно довела его до алтаря, - или ей так казалось.

- В этой церкви такая прохлада... как в медресе, - извинился Лиувилль аль-Джаззар, сводя Доминик по трем ступенькам в старую полуподземную каменную часовню, видевшую много поколений и разнонаправленных страстей. - Если вам покажется слишком холодно, то... имейте в виду, что запись в церковных книгах уже сделана. Мне нечего накинуть вам на плечи, казню себя за непредусмотрительность, но зато, если вы замерзнете, мы можем редуцировать обряд до нуля.

Вперед вышел незаметного вида человек, один из лучших парижских юристов - Мерсье. У задней стены тихо переговаривались кюре, двое служек, Греви и несколько клерков. Лиувилль предложил Доминик послушать, что скажет нотариус, и сам присел на одну из скамей. Мерсье, заглядывая в свои документы, торжественно сообщил Доминик, что с сегодняшнего дня она самым официальным образом вступила в освященный Церковью брак с Эженом Д'Артуа.

- Как с Эженом Д'Артуа? Но ведь это значит - с самой собой! - Доминик в ярости обернулась к Лиувиллю аль-Джаззару, но тот смотрел на происходящее с непроницаемым лицом. - Этот брак нужно немедленно расторгнуть! - взвизгнула она.

- Спросите у кюре, боюсь, это не так-то просто, - заметил юрист. - Исключительный юридический казус. Чтобы папа римский согласился аннулировать этот брак, нужно сперва каким-то образом доказать, что Эжена Д'Артуа не существует. То есть доказать, что это вы. Но как только вы станете им, он появится, и потребуются, наоборот, доказательства того, что существуете вы.

- Но я же не могу быть замужем за самой собой! - взвилась Доминик.

- О, история хранит случаи и более неординарных замужеств, - успокоил ее Лиувилль и встал.

Доминик хотела было закатить Лиувиллю грандиозный, оглушающий скандал, но посмотрела ему в лицо, передумала и спросила:

- Зачем вы это сделали?

- Еще когда я только услышал о вас, я сразу же понял, что не могу этого не сделать, - серьезно сказал Лиувилль. - В первую минуту, когда это только пришло мне в голову, я попытался сдержаться, но не смог. А после этого все уже было предопределено.

Да, Лиувиллю аль-Джаззару довелось жить в том обществе, в котором довелось, но он не опускал рук и, хотя ему было очень некогда, старался урвать минуту-другую, чтобы что-нибудь для этого общества сделать. Его сильной стороной была математическая логика, и он, в частности, в совершенстве владел методом приведения к абсурду.

- Эта история имеет изумительную мораль, то есть именно то, чего недостает нашему обществу, - заметил Греви в тот же день вечером.

...В душе Лиувилля аль-Джаззара оставалось еще немало нерастраченной страсти.

* * *

Лиувилль встал рано утром и, накинув на рубаху халат, посмотрел на приоткрытое окно напротив. Затем звякнул в колокольчик, вызывавший Греви.

- Хорошо, что я в кои-то веки спустился в эту часовню, там идеальный климат. Мне предложили купить коллекцию картин одного покойного художника из Тулузы; если картины чего-то стоят, встанет вопрос о том, где их хранить. Я давно ищу место, подобное этому. Греви, спуститесь туда с термометром и гигрометром, замерьте температуру и влажность, но думаю, что я прав. Да, еще. На той неделе мне предложили пост главы Академии.

- Кто? - спросил Греви.

- Глава Академии, разумеется. Сам великий де Перье. Он уже в таком статусе, что больше не в состоянии бодрствовать на заседаниях. И считает меня наиболее достойным кандидатом. Однако, став главой Академии, я должен был бы возглавить сразу все отделы, между тем я известен только как автор математических работ об экстремалях и чистый теоретик. Для того, чтобы можно было предложить мою кандидатуру, я должен наглядно продемонстрировать свои знания в области оптики, гидравлики и механики, точнее, способность применять их на практике. Проще говоря, сконструировать ряд практически полезных приборов. Да, кстати о приборах, Греви. Если вдруг придет посылка из Лейдена, не позволяйте никому швырнуть ее на пол, - там линзы.

...У Лиувилля аль-Джаззара было за душой несколько обезоруживающих приемов, с помощью которых он пробирался через толпу, когда по-настоящему спешил. В данном случае он всеми силами стремился успеть из литературного салона в Академию, на доклад по математике своего коллеги из Базеля. "Как ваша душевная болезнь, маркиз? Я имел в виду, ваше душевное здоровье?..", - быстро и участливо спросил он, склоняясь к маркизу де Брюо, который, подобно сиренам, при приближении к нему завораживал рассказами о своих экзотических болячках весь Париж и умел и любил приблизить собеседнику подробности своей тяжелой симптоматики. Лиувилль ободряюще коснулся рукава маркиза и скользнул в щелку между незнакомым ему провинциалом и блестящим - в дословном, а не переносном смысле - Гийомом д'Эклером. "О, Лиувилль, скажите мне как ученый ученому: как вам мой эксперимент? - повернулся к нему д'Эклер. - Я оставил жену на пару дней одну в нашем поместье на Луаре и, вернувшись, застал ее в объятьях садовника. Что и требовалось доказать. Причем, заметьте, Лиувилль: результат этого хорошо спланированного опыта был предсказан мной заранее!" "Как говорят немцы, ein Versuch ist kein Versuch[1], - проговорил Лиувилль. - Советую вам повторять эксперимент до тех пор, пока статистика не подтвердит стабильность результата". О, не так-то легко было задержать Лиувилля аль-Джаззара в его стремлении пройти мимо! Однако в дверях литературного салона маркизы де Клюни шел жаркий спор между непримиримыми антагонистами: епископом Турнье, каноником Бижу и философами, отрицающими веру. Отчего они начали его, неизвестно, но сейчас они вошли в раж.

- Христианство устарело, - презрительно бросал писатель Кордо, - мы вернемся к первоначалу, в лоно Природы, к естественному и должному состоянию.

- Вы правы в одном: Церковь сейчас действительно переживает не лучшие времена, и мы хотим вернуть ее к нашим истокам, к священной простоте первых христиан, к аскетизму и отречению от мира, - сказал епископ.

- Смотрите, как бы ваши истоки не оказались несколько замутнены, - саркастически отвечал ему Мари-Франсуа Талье, знаменитый философ и вольнодумец, - и как бы в этой мутной водице не плавал какой-нибудь крокодил!

- Природа, к которой вы хотите вернуться, изначально осквернена первородным грехом, - перебил его каноник.

- Выйдя из лона Церкви, вы придете к язычеству! - рубанул воздух епископ, случайно съездив локтем каноника по скуле.

- А я не вижу ничего страшного и в слове "атеист", - поддел епископа Кордо.

- Ни одна философская школа еще не предлагала ничего такого, что люди могли бы принять не только умом, но и сердцем, - встрял каноник, потирая скулу.

- Ваши безобразные рассуждения о скоплениях вселенского разума есть не что иное, как суеверие, порожденное вашим невежеством! - продолжал епископ.

- Зато Священное Писание - это, вероятно, обобщенное изложение всех передовых достижений в области науки!.. - подхватил Талье.

- Лучше бы вы познавали не природу вещей, а свою собственную природу. Тогда у вас не будет повода для гордыни. Вы занимаетесь расчленением истины вместо того, чтобы познать ее целиком. Я советовал и буду советовать своим духовным чадам избегать светской науки как ядовитой змеи, - бесстрашно закончил епископ.

- В таком случае между нами нет ничего общего, мсье. У нас просто нет точек соприкосновения, - издевательски поклонился Талье и хотел идти, однако взгляд его упал на Лиувилля. Тот намеревался пройти сквозь эту толпу и выйти с другой ее стороны, но Талье во всеуслышанье воскликнул, цепко хватая его за отворот рукава:

- Дорогой Лиувилль, скажите, что бы вы предпочли: прогуляться вместе со мной в бордель или с его преосвященством - на праздник Тела Господня?

Лиувилль сбился с шага.

- С вами - на праздник Тела Господня, Талье, - ответил он, касаясь в задумчивости кончика носа, - ибо ваше присутствие способно превратить его в еще больший бордель, чем сам бордель.

И Талье, и епископ взглянули на него с благодарностью.

Епископ Турнье относился к Лиувиллю аль-Джаззару, как отец к сыну, хотя был едва ли намного старше него. Он имел привычку щедро осыпать его мелкими поручениями.

- Мы должны возродить ежегодный обряд поклонения Деве Марии, по примеру наших ранних христиан, - сказал он, отводя Лиувилля в сторону. - Дорогой Лиувилль, я знаю, вы постоянно сидите в архивах, не будете ли вы так добры узнать для меня одну подробность? Где-то к северу от Парижа есть камень, возле которого в первые века христианства пастухам явилась Дева Мария. Это священное место было забыто, хотя его следовало бы чтить, и я намерен возвратиться в некотором роде к истокам и возобновить с этого года почитание святыни. Это поднимет дух моей паствы. Записи об этом, конечно, найдутся в архивах, ведь в каком-нибудь, боюсь сказать точнее, седьмом-восьмом веке этот культ еще теплился.

Епископ явно проводил больше времени за игрой в буриме в салоне маркизы де Клюни, чем в стенах архива: в его представлении рукописи седьмого-восьмого веков, аккуратно разобранные, в изящных переплетах, теснились там в алфавитном порядке на полке как раз на уровне глаз.

- Я сделаю все возможное, - пообещал Лиувилль.

Стены Академии в то время облюбовали для себя новые скептики, как называл их Лиувилль, - гуманисты круга Талье и Кордо. Именно поэтому, когда внезапно отменился доклад о теории элементарных функций комплексного переменного, Лиувилль аль-Джаззар, не имея возможности покинуть зал, был вынужден выслушать лекцию об истинной природе человека. На кафедру всполз бледный гуманист как раз в том восторженном возрасте, когда человеку нет нужды щекотать пятки Фортуне, чтобы рассмешить ее, - она сама охотно улыбается ему навстречу. В этом возрасте аль-Джаззар заводил рискованные интриги, просиживал за игрой, учился разбираться в винах, а его руки - как правая, так и левая - побывали в таких местах, что он предпочел бы не распространяться об этом, чтобы не скомпрометировать очень многих теперешних уважаемых и почтенных матрон.

- Рассвет - это важнейшее время суток, ибо злое начало - Солнце встречается с благим началом - Луной, и они производят росу - символ высшего очищения, - тусклым голосом сообщил гуманист. - Поэтому так важно омовение росой. Рассветная роса полезна для подлинного здоровья души, которое гораздо важнее телесного здоровья... Ива же - это символ одновременно и скорби, и добродетели. Добродетель - это то состояние, в котором должен пребывать человек, а скорбь - это скорбь по утраченному горнему миру. Познание материального мира предполагает овладение им, победу над ним и в конечном итоге - его отрицание и разрушение, потому что материальная природа - это темница для истинного духа. Истинное воскресение духа, к которому мы стремимся, - это облечение его в эфирную оболочку, которую он некогда покинул. Это и есть возвращение человека к его истинной первозданной природе.

После этой лекции Лиувилль аль-Джаззар вышел с необъяснимым ощущением, что ценит свое время даже еще дороже, чем он раньше предполагал. "О, как бы я хотел найти геометрическое решение этой алгебраической задачи!" - простонал он, врываясь к себе домой и ни к кому в особенности не обращаясь. Но из Лейдена доставили наконец посылку с заказанными линзами, и Лиувилль весь вечер провозился, собирая прибор.

- Во избежание сложностей назовем это диаскоп, - объяснил он на другое утро Греви. - Он использует солнечный свет и отбрасывает узконаправленное изображение в ограниченном диапазоне. Я попытаюсь сейчас сфокусировать картинку и определю оптимальный радиус действия.

Диаскоп работал. Едва убедившись, что он сумел собрать прибор так, как велит ему Бог, сердце и совесть, Лиувилль достал тонкую бумагу, подвернул манжеты, разложил перед собой все необходимое для рисования и склонился над работой. Закончив серию рисунков, он равномерно набрызгал на длинную полосу кальки с цветными картинками оливковое масло. Масло быстро расползлось, захватывая городские стены, ворота, башни, людей в цветных одеждах, небо и землю. Скоро все стало прозрачным, и Лиувилль повесил ленту сохнуть, подцепив ее к клюву ловчего беркута, красовавшегося под потолком со времен последней охоты Халида аль-Джаззара. Он на пробу навел овальное пятно света на ставень окна соседнего дома и сказал Греви:

- Если прокручивать ленту в диаскопе, предварительно поймав в него солнечный луч, мы получаем проекцию изображения на любую поверхность. Лучше ровную.

* * *

По пути домой с приема в Версале подвыпивший Талье, слегка навалившись на Лиувилля, который вследствие своей природной вежливости оказался с ним в одном экипаже, толковал ему о древней галльской богине Луны и о местах ее культа.

- Ошибкой было бы считать все это грубыми народными суевериями, Лиувилль, - говорил он. - В действительности древние галлы, бесспорно, умели обнаруживать места, являющиеся средоточием Мирового Духа, скопления вселенского разума, если хотите.

Излишне пояснять, что Лиувилль не хотел. Чем долее Талье посвящал своего собеседника в основы научного скептицизма, тем светлее и загадочнее становилось выражение лица Лиувилля.

- Вы сами увидите, - бормотал Талье. - Главное - приходите.

Лиувилль смотрел на него с вежливой улыбкой. В этот самый миг он нашел изящное геометрическое решение задачи, которая занимала его ум вот уже несколько дней. Ответ сводился к абсциссе точки пересечения трех кривых второго порядка.

Дома в тот вечер Лиувилль принялся за исполнение нового проекта: вода, пущенная по желобам, поднималась, сверкала, переливалась и в конце концов падала каскадами и вертела нечто вроде колеса водяной мельницы, наполненного осколками цветного стекла, которое давало на стене меняющуюся картинку наподобие калейдоскопа.

* * *

- Вы чрезвычайно точно сформулировали свой запрос, ваше преосвященство, - почтительно склонился Лиувилль, - так что мне не составило никакого труда уточнить несколько деталей. Место это скорее к западу от Парижа, нежели к северу. Это огромный валун. Я выписал точно день и час, когда трем пастухам явилась Богородица. Это случилось на рассвете, когда они сидели у небольшого костерка возле камня. Камень действительно существует до сих пор, я побывал там и убедился. Вот, я набросал для вас карту.

- Ах, Лиувилль, отчего вы всегда делаете вдвое больше того, о чем вас просишь! - с мягким упреком проговорил епископ.

- Я получил несказанное удовольствие от сознания того, что делаю это для вас, - сказал Лиувилль.

- Да, нужно восстановить древний ритуал. Это прекрасно. Я приду туда босой и в рубище и исполню весь обряд сам, своими руками.

Лиувиллю показалось, что в голосе епископа Турнье прозвучала нотка сомнения.

- Нет никакой необходимости являться туда в настоящем рубище, ваше преосвященство, - заметил он. - Зачем истязать себя? Вы претерпеваете ради своей паствы достаточно душевных страданий, стоит ли прибавлять к ним телесные? Возьмите штуку тонкого голландского полотна и закажите из него одеяние для всех участников обряда: тонкое полотно гораздо приятнее, когда прилегает к телу, чем подлинное рубище. Я укажу вам почтенную мастерскую возле дворца Сен-Поль, где достигли высот подлинной изысканности в изготовлении рубищ, вретищ и власяниц.

Привычка епископа снабжать Лиувилля поручением всякий раз, когда он его видел, и тут не дала сбоя. К концу беседы Лиувилль вынужден был пообещать, что возьмет переговоры с мастерской на себя. Впрочем, в действительности он отправил туда Греви.

- Пятнадцать рубищ самого скромного вида, а-ля святой Бернар, из тонкого утрехтского полотна, цвет белый шатойе, тут задаток вперед, - проговорил он скороговоркой и засобирался по более серьезному делу - на встречу с перекупщиками картин из Тулузы. Прежде чем спуститься по лестнице, он привычно и бездумно задержался на мгновенье на верхней ступени, чтобы погладить шар, украшавший деревянный столбик в начале перил. Именно за этот столбик полвека назад удачно ухватилась его мать, Изабель Лиувилль, почувствовав внезапные схватки. Между верхней и средней площадками этой лестницы и родился какое-то время спустя Лиувилль аль-Джаззар, и благодарность его за это не выветривалась. Он провел рукой по шару и, исполнив этот маленький незаметный ритуал, натянул перчатки и сбежал по ступенькам.

...Отношения между Лиувиллем и Греви складывались постепенно. В самом начале их знакомства Лиувиллю пришлось как-то дважды повторять одну свою просьбу, которую Греви все забывал выполнить. Нужно было разобрать рукописи переводов из аль-Хорезми, пронумеровать страницы, внести мелкие исправления и отправить в переплет, до чего у Греви никак не доходили руки. В одно прекрасное утро за завтраком Лиувилль сказал: "Я послал вам письмо, Греви, и теперь жду ответа". Через три дня Греви, живший с Лиувиллем под одной крышей, получил от него по почте письмо, в котором Лиувилль еще раз излагал свою просьбу в письменном виде. С тех пор всякое поручение Лиувилля выполнялось Греви безотлагательно и безупречно.

...Несмотря на то, что он порядком утомился, помогая епископу Турнье, окончательно избравшему его точкой опоры, достраивать и восстанавливать детали древнего обряда, вечером Лиувилль наточил бритву и принялся вырезать из плотной черной бумаги фигурки со множеством сложных деталей. Эта пена мелких прорезей, несомненно, была бы хорошей работой для молчаливого непостижимого китайца, всю жизнь мастерящего шар в шаре. Лиувилль порезался, отдернул руку и резко отпрянул от стола, чтобы не закапать кровью свою работу.

- Да, я занимаюсь тем же, чем ярмарочный продавец силуэтов за пять су, - кивнул он, перехватив изумленный взгляд Греви, - но, в отличие от него, для меня эта деятельность подготовительная. Я намерен изготовить механический театр теней... ин ша'лла[2]. По сложности - как настоящий, по принципу - сочетающий шарманку с тремя другими идеями механики, ин ша'лла, - пояснил он.

С намотанным на голову полотенцем после мытья у Лиувилля аль-Джаззара был очень восточный вид.

* * *

- После всего, что вы сделали для меня в последние дни..., - начал епископ Турнье. Будь епископ более догадливым человеком, он добавил бы: "я не смею больше отнимать у вас время". - Я надеюсь, - с большим нажимом продолжал епископ, - что вы примете деятельное участие в обряде, - тут он замешкался, так как сказанное им сильно не вязалось со сформировавшимся в его же сознании образом Лиувилля. - Э-э... м-м... или хотя бы будете его свидетелем.

- Дело в том, - откровенно сказал Лиувилль аль-Джаззар, - что меня, к сожалению, совершенно погубила косуля.

- Какая косуля?

- Пятнистая. Я имел неосторожность два дня назад рассказать при Его Величестве, как во время далекой прогулки из травы передо мной выскочила косуля, и затем почти сразу же взлетел жирный перепел. Не знаю, кто меня тянул за язык. Король сразу загорелся, и теперь я должен сопровождать его на охоту в эти места. Таким образом, завтра для меня - это... Я могу сказать это только вам, ваше преосвященство, ибо вы единственный не осудите меня, - понизил голос Лиувилль, - это потерянный день.

...Королевская охота передвигалась то быстро, то медленно, она появлялась внезапно в разных местах и так же внезапно исчезала. Король Луи был страстным охотником, тонко понимающим все нюансы стрельбы на засидках, подсидках, подкрадках и засечках, отчего он не всегда мог удержаться от дельного рассуждения о теории охоты во время охоты. Лиувилль аль-Джаззар великолепно держался в седле, и, хотя взгляд его во время охоты бывал обращен то на облака, то в случайном направлении, поскольку он был совершенно равнодушен к охоте, он твердо помнил о том, что густой туман обладает свойством внезапно приближать и усиливать голоса.

- Ваше величество, я поражен вашей осведомленностью в области облавной охоты по чернотропу, но боюсь, что вся дичь с неменьшим интересом, чем я, следит за ходом нашей беседы, удаляясь по возможности от ее эпицентра, - деликатно сказал наконец Лиувилль, неприметно поправляя плюмаж, сползший королевскому коню на глаза, и в этот миг вся кавалькада охотников вынырнула из тумана на опушке леса, в виду громадного валуна. Из полупроницаемой дымки в двухстах шагах перед ними появился епископ Турнье с сопровождающими его священниками и лучшими людьми из числа его паствы, поминутно порывающимися поддержать епископа под руки, и на то была причина: епископ шел босиком, очень тщательно выбирая место, куда ступить. Так они и вышли из карет - все в простых полотняных одеждах, с распущенными волосами и босиком. На шее у епископа была гирлянда роз - символ Пресвятой Девы. Он медленно приблизился к камню и опустился на корточки. Медленно из-за собственной неумелости, равно как и из-за чрезмерной услужливости каноника Бижу, он разжег святой огонь в память о том костре, возле которого пастухам явилась Богородица, и с ужасом отпрянул, когда язык пламени взметнулся чуть выше его колена. Затем с помощью своих духовных чад он срезал ивовую ветвь, дамы с молитвой связали вместе ее концы и увили этот обруч полевыми цветами. Епископ возложил на камень венец, затем зачерпнул холодной воды, скопившейся в углублениях валуна и бестрепетно омыл ею лицо. Вслед за ним кинулись промывать водой глаза все, кто был с ним.

По ту сторону камня тем временем происходило то же самое. С первым лучом рассвета из леса как по команде показалась процессия новых скептиков, пришедшая освятить Храм Высшего Разума. В хитонах, с распущенными волосами и босые, - Талье еще и с розовой гирляндой на шее в память о мистической розе, - они торжественно столпились у валуна и стали разжигать огонь, призванный символизировать светильник разума во тьме веков. Лица их были прекрасны: высокий дух словно разом покинул все живое, чтобы одухотворить их черты. Божественным шагом Талье приблизился к иве, склонив чело, испросил у нее благословения, и не дождавшись ответа, сделал знак своим спутникам срезать ветвь. Затем ветвь была связана в обруч, увита цветами и возложена на камень в знак скорби и добродетели. Потом поклонники Высшего Разума стали по очереди опускаться на колени и совершать омовение росой, имея в виду высшее очищение, причем каждый стремился очиститься лучше других. Затем обе процессии пошли друг другу навстречу, и обходя камень с разных сторон, епископ и Талье, оба в белых хламидах, босые и с розовыми гирляндами на шее, столкнулись носом к носу. Участники обоих обрядов молча уставились друг на друга. Вся картина целиком удачно описывалась математическим термином зеркальное отражение.

- Вы прокрались за нами следом, чтобы поглумиться над нашим обрядом? - холодно спросил епископ.

- Я ни над чем не глумлюсь, - в свою очередь напал на него Талье, - я вообще не понимаю, что вы здесь делаете! Вы спятили, милостивый государь!

- Явиться сюда в таком виде!.. Для вас действительно нет ничего святого! - воскликнул епископ.

- Вы готовы опошлить все что угодно! - сверкая глазами, заявил Талье.

- Что это они делают? - обеспокоенно спросил король, указывая раструбом зажатой в руке перчатки на выплывшее из тумана странное зрелище.

- Не обращайте внимания, сир. Они возвращаются к истокам, - мягко сказал Лиувилль.

- Но... почему они совершенно одинаково выглядят?

- Потому что они заказывают костюмы в одной и той же мастерской, Ваше величество. Поедемте отсюда.

- А-а... а что, это заразно?.. - опасливо спросил король, оглядываясь через плечо и подгоняя коня.

* * *

...С утра Лиувилль аль-Джаззар собрался куда-то. Он надел коричневый с серебром кафтан, коснулся было трости, стоявшей в углу, затем отказался от этой мысли, перебрал флаконы возле зеркала, оставил их в покое, поправил ворот и вышел. Он обогнул угол собственного дома, прошел десяток шагов вниз по улице и завернул в коричную лавку, которую держал Хаим-Аншел.

Хаим-Аншел подумывал, как бы ему выдать замуж четырех дочерей, и он начал подумывать об этом не вчера. Старшая дочь, Рохл-Эльке, была настоящей красавицей, ефэфия, и Хаим-Аншел уже отказал в ее руке такому количеству женихов, что его язык устал говорить "нет". Он чувствовал, что здесь может быть сделана незаурядная партия, и не спешил. В последнее время дела в лавке пошли лучше, торговля процветала, и они перебрались с улицы Лезуа на улицу Рояль.

Лиувилль аль-Джаззар вошел в коричную лавку. Хаим-Аншел поднял на него глаза и поспешно вышел ему навстречу из-за кассы.

- Габриэль Лиувилль де Луси, граф де Ланселье. Мы соседи, мне принадлежит тот дом, - плавный жест руки Лиувилля пояснил, что нужно выйти, свернуть налево и еще раз завернуть за угол.

- О, я много раз думал: кому принадлежит тот прекрасный дом? - поддержал разговор Хаим-Аншел, вытирая руки о передник.

- У меня несколько домов в Париже, но дело не в этом, - сказал Лиувилль. - Я пришел к вам поговорить о важном деле, мсье Шнайдер.

- Сию минуту, - воскликнул Хаим-Аншел. Он протер кружку, нырнул под прилавок и подал Лиувиллю аль-Джаззару пенящийся напиток, который был очень хорош в жару и названия которого обычно не знал, да и не мог знать никакой парижский аристократ: из дальних стран прибыл этот рецепт. Прежде чем поднести кружку к губам, Лиувилль привычным движением всыпал в напиток перец и корицу из стоявших на прилавке глиняных чашек: он пил напиток именно так, как его пьют в жарком Иерусалиме, в Медине и Дамаске. Хаим-Аншел восхищенно зацокал языком.

- Таам тов, хороший вкус, - сказал он в знак одобрения и приготовился слушать.

Лиувилль несколькими стремительными штрихами обрисовал свое материальное положение. Каждая из французских фамилий, входящих в его полное имя, содержала указание на наличие поместья - цветущего и приносящего постоянный доход, а вовсе не лежащего в руинах, пережив свои лучшие времена при короле Филиппе I, как то по большей части бывает у парижской знати. Затем - виноградники, мельницы, рыбные пруды.

Хаим-Аншел потрогал свой нос.

- Я четырнадцать лет как вдовец. У меня не было детей в этом браке, к несчастью, - сказал Лиувилль, - или к счастью, ибо все, что я имею, перейдет теперь к моему наследнику, если он у меня появится.

- Я не вижу, чем я, бедный торговец, могу помочь такому состоятельному и уважаемому человеку? - осторожно проговорил Хаим-Аншел, поворачиваясь к Лиувиллю правым ухом, которое лучше слышало.

- У вас есть небывалое сокровище, и в вашей власти уступить его мне или отказать. Это ваша дочь. Дом моих предков стоит на этой улице с 1577 года, и только теперь я понял, для чего он был здесь построен, почему за все годы никто из Лиувиллей не продал его и не переехал в другое место: чтобы вы открыли рядом лавку, и я и ваша дочь смогли увидеть друг друга. Глядя на себя, я вижу множество недостатков, мсье Шнайдер. Я ясно сознаю, что недостоин руки вашей дочери и все же осмеливаюсь просить ее.

- Моей дочери? Азохн вэй, как это можно?

- Подумайте, она будет близко к вам, она сможет навещать вас в любое время, когда захочет!

Хаим-Аншел суетливо поглаживал бороду: он был в не совсем ловком положении. Он готов был согласиться, - думая об этой партии, он мысленно целовал кончики пальцев, - и он не медлил бы ни минуты, - но совершенно не понимал, о которой из его дочерей идет речь. В конце концов решил, что о красавице Рохл-Эльке, хотя не исключал, что графу де Ланселье могла попасться на глаза и Эсфирь, часто помогавшая в лавке. Наконец, поскольку Лиувилль по-прежнему не давал никакого намека, он почесал у себя под бородой и решился спросить напрямую:

- Так вы о Рохл-Эльке?

- Что?.. - удивился Лиувилль. - Боже мой, нет. Я о Ребекке!

...Ребекка обожала Габриэля. Точнее, сначала она его не знала и немножко побаивалась.

Когда они только переехали в этот дом и открыли коричную лавку, и Ребекка заняла свою комнатку на чердаке, и в первое же утро высунулась из окна и стала потягиваться, ее заметил господин из дома напротив. До его окон было рукой подать - расстояние как раз протянуть бельевую веревку, - только окно Ребекки было чуть повыше. Это был смуглый, не такой уж молодой человек с живыми глазами и такой складочкой у губ, как будто он иногда хочет что-то сказать, но удерживается и молчит. Он ходил по кабинету или мастерской с каким-то инструментом в руках, но увидев Ребекку, заплетавшую волосы в две косы, подошел к окну, облокотился о подоконник и улыбнулся. Это у Ребекки был чердак с наклонным потолком под самой крышей, а у него было еще второе окно позади, на восточную сторону, и стена, занятая книгами до потолка, и загадочное устройство рядом - с качающимся маятником, но притом со шкалой с делениями, как у барометра. "Неприлично торчать из окна в одной сорочке и рассматривать чужие вещи", - подумала было Ребекка без уверенности. Но когда человек в окне напротив улыбнулся, сразу стало ясно, что он позволит разглядывать прибор сколько угодно за право спокойно рассматривать мандолину с бантом и фарфоровую, в одежде из цветных лоскутков куклу Коломбину в комнате позади Ребекки.

Как-то утром Ребекка, умывшись и наплескав воды себе за шиворот, чтобы вернее проснуться, вернулась в свою комнату и увидела, что кусок беленого потолка между двумя изъеденными жучком деревянными балками занимает немножко пляшущая цветная картинка.

В окне напротив стоял тот самый человек, положив руку на окованную медными кольцами черную трубу нового прибора, который и наводил на ее потолок луч.

- Вы ученый? - спросила Ребекка.

Человек из окна напротив молча указал ей пальцем на потолок, - смотри. Рассмотреть картинку на потолке можно было только улегшись навзничь. Ребекка, не теряя времени, кинулась на постель и прочитала погромче вслух подпись внизу картинки, чтобы дать понять тому удивительному человеку, что она может разглядеть буквы. На потолке мелькнула тень руки экспериментатора, изображение быстро перестало плясать, и установилась оптимальная резкость. Тогда Ребекка принялась рассматривать все, что показывают, и читать подписи к рисункам, как можно громче, чтобы господин из дома напротив слышал, что она дочитала, и знал, когда пора менять картинку. Это была сказка о девушке, которая жила на самом верху башни, высоко над городом, и один чародей, который умел оборачиваться ястребом, прилетал к ней и приносил утреннюю газету. Чем дальше Ребекка смотрела, тем больше она понимала, что только очень хороший человек мог сочинить такую добрую историю. Когда история кончилась, Ребекка слезла с постели и высунулась из окна. Человек с потрясающей черноты глазами из дома напротив тоже подошел к окну, одетый по-домашнему, в рубахе с раскрытым воротом.

- Как тебя зовут?

- Ребекка, - сказала Ребекка.

- А меня - Габриэль.

Через три дня Ребекка забыла закрыть на ночь ставни, и когда она проснулась утром, ей показалось, что она в каком-то волшебном дворце. Долгое время она не могла оторвать взгляда от стены. Во всю стену она видела невероятный орнамент, который все время менялся, каждый новый был красивее предыдущего, - как будто стена ее комнаты была выложена огромными отшлифованными драгоценными камнями, которые сияли, переливались и все время меняли цвет и форму. "Я не сплю, - уверенно сказала себе Ребекка, посмотрев на свои обкусанные ногти. - Тогда что же это такое?" Ее стена показалась ей на миг бассейном со снующими в нем золотыми рыбками и сразу вслед за тем расцвела лилиями, как сад.

- Это придумал Габриэль, он не ученый, он рав маг, волшебник, - сказала себе Ребекка, быстро спуская ноги с постели и шаря ими в поисках домашних туфель.

Габриэль стоял у окна, прислонившись к открытой створке. За ним струились каскады воды - вода падала с высоты и вновь поднималась, - на столе в его рабочем кабинете была собрана стеклянная конструкция, не уступающая фонтанам Версаля. Превращение комнаты Ребекки в волшебный дворец, оказывается, было результатом работы большого стеклянного колеса, приводимого в движение водой.

Ребекка хлопнула ладонью по губам. Еще два часа, пока солнце не перевалило через гребень крыши, комната Ребекки оставалась Дворцом Ветров, садами Семирамиды. Габриэль улыбался.

С тех пор Ребекке странно было даже подумать, что когда-то она жила на улице Лезуа. Ее робость в обращении с Габриэлем давно исчезла, потому что теперь она точно знала, когда можно его беспокоить, а когда нет, когда он садится за работу и когда он заканчивает ее.

...Были совсем уже сумерки, когда Ребекке послышалась закольцованная восточная мелодия, возвращающаяся к началу все той же музыкальной фразы и такая тихая, что успей Ребекка заснуть, музыка не разбудила бы ее. Она толкнула полуприкрытые ставни и высунулась наружу, под ветерок. В окне напротив пристроился большой ящик полированного дерева, в нем же - театр теней. Сцена театра светилась ровным желтоватым светом. Из полумрака комнаты появился аль-Джаззар. Под глазами у него залегли глубокие тени. Его одежда белела в темноте. Он положил руку на крышку ящика, и движущиеся силуэты начали разыгрывать библейскую историю. Раб Авраама Элеазар прибывает в Харран в поисках невесты для Исаака. Вот его десять верблюдов, плавно покачиваясь, подходят к колодцу. Он оглядывается. Из городских ворот выходят девушки, неся кувшины на головах. Элеазар приближается к ним и просит воды. Ребекка снимает с головы кувшин и подает ему напиться. "Пей, я и верблюдов твоих напою", - бормочет слова из книги живая и подлинная Ребекка, приникшая к подоконнику. Ребекка из Харрана наполняет ведро, и верблюды начинают пить. Тогда Элеазар, загадавший, что изберет в жены своему господину ту, которая даст ему напиться, подносит Ребекке украшения и драгоценную утварь. Ребекка очень смущена. И когда Элеазар вошел в город Харран, чтобы увидеть родителей Ребекки и сообщить им о случившемся, Ребекка в окне перевела взгляд на Габриэля. Он все время смотрел на ее лицо и, поймав ее взгляд, в тот же миг вскинул руки, показывая, что они свободны и пусты. Никто не управлял театром! История встречи Элеазара с Ребеккой разыгрывалась сама по себе. Все же это было делом его рук - и кокетливая Ребекка, и покачивающие головой верблюды, и сопровождающий появление бус и ожерелий хрустальный звон.

Чтобы не разбудить свернувшегося и спящего внизу, во дворе, громадного пса Тиля, которому свойственно было оглушительно гавкать, Ребекка беззвучно показала Габриэлю, что аплодирует, и долго еще лежала молча, не засыпая и глядя в щель между ставнями на полоску светлого летнего неба.

...Проснувшись рано утром, Ребекка на пробу выглянула из окна и, набравшись смелости, окликнула Габриэля. Он подошел к окну с расстегнутыми запонками, с черной атласной лентой, которой он завязывал волосы.

- Все дары Иерусалима, Мекки, Каира, Самарканда - для тебя, Ребекка, - приветствовал он ее в своей обычной шутливой манере.

- Над чем ты сейчас думаешь? - спросила Ребекка.

- Над условиями трансверсальности в задачах со свободным концом, - отвечал он, смягчая улыбкой ужасность ответа. Он зажал зубами один конец ленты и завел руки за голову, подвязывая волосы повыше.

- Габриэль, ты - сам Шломо ха-мэлех[3]!

* * *

- Что?.. Боже мой, нет! Я о Ребекке.

Хаим представил себе, как он будет уговаривать Ребекку - упрямую Ребекку, которая умней Хаи, своей матери, - а видит Бог, как трудно было спорить с Хаей, - и которая не умеет ценить как должно богатого человека с положением, а видит в нем только то, что он есть.

- Ай-вай, вай ме, зачем вам эта лихлухит, замарашка? - начал он привычно.

- Она счастье моей жизни и свет очей моих, - сказал Лиувилль аль-Джаззар.

- Ребекка! Ребекка, выйди, - закричал Хаим-Аншел. - Тут к тебе сватается один уважаемый человек!

Ребекка медленно спустилась по лесенке с тремя поворотами, низко опустив голову, закусив губу и стараясь закрыть лицо накинутым на голову платком, но с предпоследней ступеньки увидела Лиувилля аль-Джаззара, отбросила платок и с криком "Габриэль!" вспорхнула, вихрем пронеслась через лавку и повисла у него на шее, обвив ее руками и на всякий случай ухватившись за него покрепче.

- Каким образом можно было это успеть? - только и сказал в изумлении Хаим-Аншел.

...С тех пор, как Ребекка перебралась в дом к мужу, двери лавки ее отца всегда были широко открыты для Лиувилля аль-Джаззара, а двери дома Лиувилля тоже закрывались не плотно, поскольку в них то и дело прошмыгивали сестры Ребекки, так что он привык и не очень удивлялся, если с порога родового гнезда Лиувиллей на него иной раз пахнет фаршированной рыбой и тейглахом. Ребекка садилась с сестрами вышивать, и, вернувшись домой, Лиувилль часто заставал у себя всех четырех красавиц сразу. В Париже поговаривали, что Лиувилль спит со всем этим гаремом. Это была неправда, но епископ при встречах посматривал на него неодобрительно и больше не давал ему никаких поручений.

...В конце месяца Лиувилль столкнулся на парадной лестнице с секретарем Академии Мопертюи.

- Мсье Лиувилль, когда вы подадите на рассмотрение комиссии ваши приборы? Остается только два дня.

- Я вовсе не собирался подавать никаких приборов на рассмотрение, - удивился Лиувилль. - Мне и в голову это не приходило.

- Господи, сколько раз им повторять, - говорил он вечером Ребекке и Греви, - я нуждаюсь в звании главы Академии не больше, чем в официальном титуле Шейх-ар-Раис. Кстати, - он взглянул на Ребекку, - похвали меня, я нашел способ заставить Академию потратиться на создание научной библиотеки, подобной берлинской.

- Можно я буду хвалить тебя словами из Песни Песней? - спросила Ребекка.

- Как тебе будет угодно.

Сказав это, Лиувилль отослал Греви до завтра и опустил шторы, чтобы в доме воцарилось освещение ночи, при котором уместнее всего было немного поколдовать над будущим рода Лиувиллей.

Примечания

1

Единичный эксперимент не есть эксперимент (нем.)

2

если на то будет воля Аллаха (араб.)

3

Царь Соломон (ивр.)

Content

Коростелева Анна Александровна Повседневная жизнь Лиувилля аль-Джаззара

Повседневная жизнь Лиувилля аль-Джаззара

Примечания